Папство и империю[14] можно сравнить с большими кулисами, за которыми разворачивалась европейская история в Средние века. Зритель, который начинает участвовать в представлении, рискует быстро затеряться среди главных и второстепенных персонажей, двигающихся по сцене, и нередко упускает из виду это обстоятельство, тогда как наблюдатель, пристально следящий за сценарием издалека, сразу же обнаружит, что малейшее движение на подмостках обусловлено незримым присутствием этих кулис. Поэтому описание событий в любой стране христианского Запада того времени, а Италии и подавно немыслимо без обращения к истории папства и империи.

Население Апеннинского полуострова было не просто частью сообщества христианских народов Запада наравне с другими народами, но более того — его сердцем. Без Рима, без Италии Respublica Christiana не могла бы существовать.

Папа Григорий I Великий (годы понтификата: 590–604), положивший начало христианизации варварского Запада и литургической организации средневековой Церкви, был римским патрицием, принесшим в курию дух колонизаторства и экспансии, свойственный его городу и классу. Его преемниками были по большей части римляне. В Риме же в канун праздника Рождества Христова 800 г. Карл Великий (742–814) получил из рук папы Льва III императорскую корону, и с тех пор образ христианского Рима, города Св. Петра, сольется в представлении людей с образом имперского Рима, города Цезаря, он ляжет в основу мифа о Священной Римской республике. Правда, Каролингская империя не долго сохраняла свою унитарную структуру, а папству не удалось закрепить за собой то положение, которого оно добилось в результате союзничества с непобедимым Карлом Великим. На протяжении более чем ста лет, прошедших со времени Верденского раздела (843)[15] до вторжения Оттона I в Италию (951), христианская Европа беспрерывно подвергалась то нашествиям арабов и норманнов, то набегам венгров. Это был период смуты как в истории империи, так и в истории папства. Императорская корона была игрушкой в руках временщиков, а аристократические кланы Рима не жалея сил оспаривали друг у друга права на папский престол. Именно к этому периоду относится печально знаменитый эпизод с телом папы Формозо[16].

Вместе с тем осознание своей принадлежности к единой христианской республике, центром которой был Рим, а светским главой — коронованный папой император, неизменно присутствовало в умах образованных и могущественных людей той эпохи. В мире, где не существовало водораздела между привязанностью бедняков к родному городу и космополитизмом представителей духовного сословия и интеллектуалов, миф о Риме — городе двойного универсализма — имел давние и вполне объяснимые корни. По прошествии эпохи венгерских вторжений, мусульманских набегов и разгула феодальной вольницы этот миф вновь обретает силу при дворе императора из Саксонской династии Оттона III (годы правления: 996—1002), поселившегося и умершего в Риме в окружении мудрых и праведных людей. В течение всего периода своего непродолжительного правления он стремился к обновлению империи.

В центре же реформаторской деятельности пап в XI в. была идея расширения универсализма Церкви, и они внесли заметный вклад в увеличение и укрепление международного престижа папства. Именно с благословения Рима и под знаком новой религиозной экспансии Церкви происходили норманнское завоевание Англии, Южной Италии и испанская Реконкиста, не говоря уже о событиях такого масштаба, какими были крестовые походы. Однако по мере расширения универсализма Католическая церковь все же не теряла связи с Римом. И хотя папский престол и перестал быть исключительным достоянием знатных римских семей и на протяжении XI–XII вв. его занимали немцы, бургундцы, уроженцы других областей Апеннинского полуострова и даже один англичанин, не стоит забывать, что по закону, принятому Латеранским собором 1059 г., избрание папы закреплялось за коллегией кардиналов без вмешательства духовенства и римской знати, ранее испытывавших на себе сильное давление со стороны представителей светской и имперской власти. А поскольку кардиналами были, как правило, епископы ряда главных церквей Рима и окрестных епархий, они были по большей части итальянского и римского происхождения.

При этом необходимо иметь в виду, что новое, реформированное папство было в высшей степени унитарным и централизованным организмом, подлинно теократической монархией, державшей под контролем всю церковную организацию. В последующие века она шла по пути дальнейшего расширения и укрепления своего могущества. Неудивительно поэтому, что все вселенские Латеранские соборы, от Первого (1123) до Четвертого (1215), созванного великим Иннокентием III после битвы при Бувине[17], проходили в Риме и узаконили триумф Церкви как арбитра при разрешении международных противоречий.

Римской по своей сути оставалась и империя, несмотря на то, что во главе ее стояли германские феодалы. В XI в. императоры Франконской династии вели ожесточенную борьбу с папством за инвеституру[18], исходя из непоколебимой убежденности германских монархов и их преемников в универсальном характере имперской власти и полномочий. Так, Фридрих I Гогенштауфен (Барбаросса) (ок. 1125–1190) был настолько уверен в том, что он является наследником Цезаря и Траяна, что шесть раз предпринимал завоевательные походы на Апеннинский полуостров, отодвигая на второй план решение дел в самой Германии. Весьма шатким было положение императора, не имевшего владений в Италии и не коронованного в Риме.

Однако если в политическом и духовном отношении Рим, а вместе с ним и Италия являлись сердцем Respublica Christiana, то географически они были и долгое время оставались ее периферией, а в ряде случаев и пограничной областью. Ведь именно через итальянские земли веками проходила линия раздела между континентальной Европой Карла Великого, с одной стороны, и морской империей арабов и Византией — с другой.

Сам же Рим — или, вернее, то, что оставалось от императорского Рима, — вплоть до начала VIII в. находился под властью византийского дука (герцога) (Римский дукат), способствовавшего широкому распространению в городе греческого языка. Влияние Византии ярко выражено и легко прослеживается как в римских памятниках этой эпохи, так и в обрядовой организации самой Церкви в период раннего Средневековья. Об этом свидетельствуют, во-первых, характерный золотой фон мозаик в церквах Сант-Аньезе, Санта-Мария Антикуа и Санта-Прасседе и, во-вторых, тот факт, что во время коронации Карла Великого папа Лев III совершил обязательный при миропомазании византийских императоров обряд adoratio[19]. И это вполне объяснимо, ведь не стоит забывать, что окончательное разделение на западное и восточное христианство произошло лишь в 1054 г. в период наивысшего расцвета движения за реформирование Церкви.

Помимо Рима под властью Византии находились также Амальфи, Неаполь, Гаэта и города Пентаполиса на побережье Адриатического моря. Что же касается Равенны, то она была столицей экзархата, а мозаики ее церквей, рассказывающие о жизни константинопольского двора, не уступали мозаикам собора Св. Софии. Венецианскими дожами были византийские дуки, постепенно терявшие связь с Константинополем, епископами — патриархи. Более того, сам покровитель Венеции св. Марк родился на Востоке, и весьма вероятно, что храм, где покоились его останки, первоначально имел форму греческой базилики.

Однако особенно долго византийское господство сохранялось в Апулии и Калабрии. Эти области были зависимы от Константинополя вплоть до середины XI в., и, следовательно, они испытали на себе влияние политического и культурного возрождения империи периода Македонской династии. Об этом свидетельствуют многочисленные церкви Калабрии, построенные по греческому образцу. Сицилия же на протяжении всего IX в. подвергалась набегам арабов, господствовавших на острове два века — вплоть до норманнского завоевания. За это время, судя по описаниям арабских географов и путешественников, Палермо приобрел присущие ему и сегодня черты восточного средиземноморского города с его шумными базарами и нагромождением лавок. В наиболее плодородных областях острова были проведены ирригационные работы, что способствовало разведению здесь новых сельскохозяйственных культур — цитрусовых, шелковицы, хлопка и сахарного тростника. Даже норманнские завоеватели, имевшие богатый опыт походов, не могли скрыть своего восхищения перед всем этим великолепием экзотической растительности.

К середине XI в. политическая карта Апеннинского полуострова заметно отличалась от той, какой она была в период раннего Средневековья. Захват лангобардами Равеннского экзархата в 751 г., в сущности, положил конец византийскому господству на побережье Северной Италии. В то же время шло полным ходом норманнское завоевание Юга. Подвластный Византии Римский дукат уступил место патримонию Св. Петра (Папской области)[20], тогда как Венеция добилась автономии, и ее отношения с Константинополем строились на основе полного равноправия. Таким образом, Италия уже не была границей Европы в узкополитическом значении этого слова. Однако в более широком смысле она сохранила свои позиции, поскольку из всех государств христианского Запада Италия была наиболее открыта и восприимчива к культуре Востока. Так, добившиеся независимости Венеция, Амальфи и Бари не только не перестали поддерживать с Византией и арабами регулярные торговые связи, но и заметно активизировали их. Отныне рубежом становится море.

Это обстоятельство сказалось на всей последующей истории Апеннинского полуострова не меньше, чем тот факт, что он занимал центральное место в Respublica Christiana. Пренебрежение каким-либо из этих феноменов, чрезмерное акцентирование внимания на одном из них в ущерб другому затруднит осмысление итальянской истории во всем ее многообразии и противоречивости. Уже начиная с эпохи Крестовых походов, оказавших решающее влияние на развитие христианского Запада, становится очевидно, что пламенные призывы римских пап и набожность верующих способствовали успеху предприятия не меньше, чем дух авантюризма и откровенная беспринципность владельцев судов и купцов приморских городов Италии. О них и пойдет речь в первую очередь: наша история начинается с моря.

Возвышение приморских городов Италии началось, как уже отмечалось, задолго до Первого крестового похода (1096–1099), а в ряде случаев и до 1000 г. Невиданного расцвета достиг на побережье Тирренского моря в начале XI в. город Амальфи. Местные купцы вели активную торговлю с Византией и Сирией, основали колонии в Константинополе и Антиохии, их суда заходили в гавани Египта, Туниса и Испании. Эти торговцы побывали в Пизе, Генуе, Равенне, Павии — древнейшей столице королевства на территории Италии[21], в Дураццо и, по всей вероятности, в Провансе. В Рим амальфитанские купцы привозили знаменитые восточные сладости, и один из них — Мауро Панталеони прославился как советник папы Григория VII по вопросам международной политики. Завоевание норманнами Юга препятствовало развитию торговли Амальфи с внутренними областями Италии, и город стал медленно приходить в упадок. Окончательный же удар по его могуществу был нанесен в 1137 г. Пизой — восходящей звездой на морском небосклоне Италии.

В отличие от Амальфи, преуспевавшего благодаря политике умиротворения в отношениях с арабским миром, Пиза с самого начала избрала путь войны и крестовых походов. Подчинив себе Корсику и северную часть Сардинии и заручившись поддержкой норманнов, она в 1062 г. разбила мусульманский флот в водах Палермо, а в 1087 г. предприняла победоносный набег на Махдию (Медью) в Северной Африке, а затем и на Балеарские острова. В результате этих походов, возглавляемых консулами и епископами, Пиза добилась господства в Западном Средиземноморье. Прославляя военные доблести пизанцев, хронисты всерьез сравнивали эту кампанию с войной Древнего Рима против Карфагена. Между тем в городе были в полном разгаре работы по сооружению кафедрального собора, заложенного в 1063 г. и освященного в 1118 г.

Как следует из императорского диплома начала X в.[22], Генуя была преимущественно сельской общиной, и ее путь к славе оказался не столь стремительным. В связи с этим необходимо иметь в виду географическое положение города, отрезанного от знаменитой «дороги франков», служившей основным сухопутным трактом Италии в эпоху раннего Средневековья. Кроме того, на протяжении долгого времени Генуя не могла оправиться от лангобардского завоевания 642 г. Поэтому поначалу она действовала в тени Пизы, но уже довольно скоро начала проводить автономную политику и вступила в полосу расцвета: к 1151 г. относится первое расширение крепостных стен города.

С тех пор как в VIII в. Равенна перестала быть столицей зависимого от Византии Равеннского экзархата, Венеция не знала соперников на Адриатике. С ней не могли сравниться ни города Пентаполиса, ни Бари, ни портовые центры Апулии. А между тем происхождение Венеции было весьма скромным: ее основали лодочники, солевары и рыбаки, а городская аристократия состояла из землевладельцев, укрывшихся на островах лагуны во время нашествий варваров. Однако, несмотря на такое происхождение, город достиг головокружительных высот и невиданного подъема.

Уже в середине IX в. Венеция контролировала устья рек Паданской равнины, служивших основными торговыми артериями региона. К концу X в. она уже диктовала свои законы на Адриатике, а в числе титулов венецианского дожа появился титул Dux dal-maticorum[23]. К XI в. относится освящение нового здания собора Сан-Марко (1094) и рождение обряда венчания с морем. В этот период Венеция окончательно стала морской державой, и с каждым разом на Восток отплывало все больше венецианских кораблей, перевозивших захваченных на побережье Далмации рабов, древесину и металлы. На них же переправлялись и многочисленные паломники. Обратно в трюмах кораблей везли шелка, масло, специи, благовония, красящие вещества, предметы роскоши, находившие спрос у феодальной элиты Европы. Довольно скоро присутствие венецианцев на территории Византийской империи стало весьма значительным: к середине XII в. они исчисляются тысячами; в частности, как сообщают хроники, во время восстания 1171 г. в Византии было схвачено 10 тыс. венецианцев. Ранее, в 1082 г., Венеция добилась от императора Алексея I Комнина, правившего в 1081–1118 гг., полной свободы торговли на территории империи, освобождения от уплаты таможенных пошлин и разрешения иметь собственные «фондако» (подворья) на византийской земле.

Таким образом, к началу Первого крестового похода приморские города Италии захватили львиную долю торговли с арабами и Византией и были готовы использовать крестовые походы для дальнейшего расширения своего влияния. Первыми воспользовались такой уникальной возможностью Генуя и Пиза. В осаде Иерусалима участвовали 120 кораблей пизанского флота под предводительством архиепископа[24], тогда как Генуя оказала серьезную поддержку норманнскому князю Южной Италии и Сицилии Боэмунду Тарентскому при взятии Антиохии. Отпраздновав победу, и пизанцы, и генуэзцы потребовали компенсации за оказанную услугу: первые основали колонию в Яффе, вторые укрепились в Антиохии. Позднее к этим колониям были присоединены другие, и уже в середине XII в. практически не было такого города или порта на всем побережье Средиземного моря от Алжира до Сирии, где бы не присутствовали генуэзские или пизанские консулы, не имелись бы храмы и торговые ряды.

Венеция не участвовала в Первом крестовом походе, поскольку, учитывая характер ее отношений с Византийской империей, не была заинтересована в изменении статус-кво в Восточном Средиземноморье. Поэтому она наблюдала с крайней настороженностью за действиями своих норманнских соперников. Однако после победоносного завершения похода Венеция сразу же поняла, какие новые возможности могут для нее открыться, и уже в 1100 г. венецианский флот в составе 200 кораблей бросил якорь у Яффы, в результате чего Венеция добилась от одного из руководителей Первого крестового похода — герцога Нижней Лотарингии Годфрида Бульонского предоставления значительных торговых привилегий. Народные и антивенецианские восстания в Константинополе в 1171 и 1182 г. послужили поводом к пересмотру политики умиротворения в отношении Византийской империи. Этот новый политический курс был закреплен в 1202 г., когда венецианской дипломатии удалось сыграть решающую роль в изменении направления Четвертого крестового похода (1202–1204)[25] и склонить его участников к захвату Константинополя, который пал 12 апреля 1204 г., и дож Венеции стал титуловаться «господином четверти и полчетверти Византийской империи», созданной латинянами Латинской империи (1204–1264) на развалинах Византии. Это государство оказалось, как известно, крайне непрочным политическим образованием и просуществовало недолго. Однако в это время Венеция добилась важных торговых привилегий и захватила порты на побережье и островах Греческого архипелага и в Константинополе, что создало предпосылки для ее дальнейшего процветания.

Между тем историческое значение приморских городов Италии не исчерпывается их военными победами и тем вкладом, какой они внесли в утверждение политического и торгового преобладания христианского Запада в Средиземноморье. Амальфи, Пиза, Генуя и Венеция познакомили еще в значительной степени изолированный и внутренне замкнутый западный мир с Востоком и достижениями его цивилизации. Они являлись в определенной степени проводниками восточной культуры. Упростившие купцам счет арабские цифры были введены на Западе уроженцем Пизы Леонардо Фибоначчи, автором «Книги абака» («Книги счета»), жившим в конце XII — начале XIII в. О компасе амальфитанцы узнали от арабов, а паруса на галерах крестоносцев были византийского или сирийского происхождения.

Кроме того, в слаборазвитом и технически плохо оснащенном средневековом мире приморские города Италии являлись островками технического прогресса, если не целыми «экспериментальными лабораториями». Не следует забывать, что в технически отсталом обществе профессии моряка и кораблестроителя принадлежали к числу наиболее квалифицированных, требующих огромного мастерства и больших познаний в области техники. С таким багажом не страшна никакая работа. Кто умеет обрабатывать дерево, научится обтачивать камень. В самом деле, кто может сравниться с зодчими кафедрального собора Пизы и авторами мозаик собора Сан-Марко в Венеции в искусстве обработки камня?

В более развитых в интеллектуальном и техническом отношениях приморских городах Италии раньше, чем в других районах, зародились формы коммунального и городского самоуправления. В Венеции уже в VIII в. начался процесс превращения дожа из чиновника Византийской империи в независимого магистрата, а в XII в. уже были строго определены порядок его избрания и рамки властных полномочий. В этот период верховным органом в городе стал Большой совет, состоявший из представителей торговой аристократии. Первое упоминание о магистратуре консулов в Пизе относится к 1080 г., а ее приход к власти ограничил влияние епископов и феодальной знати. Процесс создания органов городского самоуправления тормозился в Генуе популярностью отдельных личностей и кланов местной знати. Стремление генуэзцев объединиться в сообщества — консортерии[26] — нашло свое отражение в организации частных «компаний», состоящих из отдельных групп граждан. Позднее и Генуя пришла к более прогрессивным формам коллективного политического устройства, однако, как мы увидим, еще долго в жизни города будут преобладать дух индивидуализма и пристрастие к консортерии.

Таким образом, в Европе конца XI в. приморские города Италии являлись во многих аспектах скорее исключением из правил, и вполне объяснимо изумление побывавшего в Венеции павийского хрониста, который не мог прийти в себя от мысли, что на свете есть город, где жители не сеют, не пашут и не выращивают виноград. Стоит ли в таком случае говорить, какое впечатление произвели церкви и каналы Венеции на неотесанных норманнских и бургундских рыцарей, отправлявшихся в Четвертый крестовый поход? Между тем портовые города не долго являли собой исключение из правил: вскоре и внутренние области Италии оказались в русле перемен 1000 г.

В Италии, как и в других странах Европы, 1000 год положил начало эпохе бурного развития экономики и глубоких социальных перемен. В первую очередь это коснулось деревни — фундамента средневекового общества. В Италии, или, по крайней мере, в обширной ее части — осваивались целинные земли, о чем свидетельствует тот факт, что в топонимике Апеннинского полуострова встречается немало деревень, одно название которых красноречиво говорит о проводившихся в этих местах распашке и мелиорации земель (Ронки[27], Фратта[28], Фрассинето[29], Карпинето[30], Сельва[31], Палу[32]). Из названий таких городков, как Кастельфранко, Виллафранка, Франкавилла[33], следует, что они были построены совместными усилиями горожан в эпоху коммун. В результате проведения ирригационных и мелиоративных работ, и в частности строительства оросительных каналов и изменения русла рек, под пашню были отведены обширные площади целинных земель Паданской равнины. Кроме того, новые поселения возникали в холмистых и горных областях страны — в Гарфаньяно, Ка-зентино, в долинах Альп и Апеннин. Неудивительно поэтому, что уже rationes decimarum[34], составлявшиеся с первых десятилетий XIII в., представляют картину плотной заселенности полуострова. По мере уменьшения запаса плодородных земель шло освоение «окраинных» территорий. Затем будут исчерпаны и эти возможности. Однако это произойдет значительно позже.

Радикальные перемены в ведении сельского хозяйства и изменение самого сельскохозяйственного пейзажа, безусловно, не могли не отразиться на системе общественных отношений и феодальных институтов той эпохи. В середине XI в. в районах Северной и Центральной Италии, испытывавших в этот период заметный экономический подъем, начался кризис феодальных структур общества. Крепкие, процветающие поместья сохранились только на периферии, в отдельных областях Пьемонта, Фриуля, в предгорьях Альп и Апеннин. Вместе с тем в документах все реже встречаются упоминания о барщине и наиболее жестких формах крепостной зависимости.

Помимо деревни 1000 год стал переломным и для другого действующего субъекта итальянской истории — города. Однако необходимо отметить, что в эпоху раннего Средневековья под защитой крепостных стен многих итальянских городов развивались ремесла и промыслы. Так было, например, в Лукке и Пьяченце, расположенных на «дороге франков», а также в центре ежегодных ярмарок, столице Лангобардского королевства — Павии, основанной при слиянии рек Тичино и По. На развитие городов наложили отпечаток различные факторы: римская колонизация, близость византийских и приморских городов и, наконец, присущая Италии на всем протяжении раннего Средневековья роль границы христианского Запада. Однако определяющим в этой связи является тот факт, что именно города, а не замки стали резиденцией лангобардских герцогов и гастальдов[35], имперских графов и, наконец, епископов и их свиты. В определенной, хотя и меньшей степени раннесредневековый город, ставший центром епархии (диоцеза) и резиденцией административных и судебных органов, сопоставим с римским муниципием. А потому подъем городов после 1000 г. был, собственно говоря, не их возрождением, а лишь возвратом к старому, но на новой, более широкой основе.

В обществе, веками испытывавшем хроническую нехватку продовольствия и предметов первой необходимости, город вновь становится центром товарообмена, потребителем сельскохозяйственной продукции и поставщиком ремесленных изделий. По мере развития ремесел, хозяйственной деятельности и расширения торговых связей опустевшие раннесредневековые города (стоит ли напоминать о том, что на развалинах Рима паслись стада овец?) постепенно застраивались домами и наполнялись людьми. О том, насколько интенсивными были темпы строительства, свидетельствует стремительный рост цен на землю в пределах и вблизи крепостных стен.

Отныне в новом городском пейзаже доминирует церковь: строительство кафедральных соборов итальянских городов относится как раз к периоду зарождения коммун. Величественная церковь Сант-Амброджо в Милане была возведена около 1100 г.; базилика V в. Сан-Дзено Маджоре в Вероне перестраивалась в IX в. и в 1120–1138 гг.; строительство кафедрального собора Модены началось в 1099 г. и завершилось в 1184 г. С высоты колоколен было видно, как в городах оставалось все меньше свободного пространства, и они разрастались настолько, что вскоре потребовалось возведение новых крепостных стен. Между 1050 и 1100 г. во всех крупных итальянских городах, ив частности во Флоренции, в Генуе и Милане, было расширено кольцо оборонительных укреплений. Во Флоренции общая городская площадь увеличилась с 24 до 75 га, в Парме — с 23 до 76 га, а в Милане она достигла 200 га. По прошествии столетия уже и этого окажется недостаточно, и во второй половине XIII в. практически во всех крупных итальянских центрах будет возведено третье кольцо городских стен.

Такой город уже не мог управляться традиционными институтами власти епископа или графа, а лишь органами, где были бы представлены различные социальные группы населения и их интересы. Подобно деревне, экономическое и гражданское развитие города подрывало основы существующей социальной организации общества и неминуемо влекло за собой установление городского самоуправления. Как уже отмечалось, первое упоминание о консулате встречается в документах уже во второй половине XI в.

Разумеется, в Италии, как и в других странах Европы, развитие города и деревни связано между собой самым тесным образом будучи проявлением одного и того же процесса социальной «экспансии». Между тем особенность истории эволюции итальянского общества заключается в том, что такая экономическая взаимозависимость привела на большей части Апеннинского полуострова к территориальному, политическому и культурному взаимопроникновению города и деревни. В этом и заключается специфика того исторического образования, каким была итальянская коммуна — одно из ключевых явлений в истории Италии.

В процесс возникновения и укрепления коммуны внесли свой вклад различные факторы, и прежде всего завоевание городом деревни, осуществляемое либо путем приобретения горожанами окрестных земель, либо в результате насильственного подчинения городу сельской округи — контадо. Именно с этой целью Флоренция завоевала Фьезоле и обратила оружие против феодальных кланов Альберти и Гвиди, Милан вел борьбу за обладание контадо с Лоди, Комо и другими соседними городами, а Асти вынудила надменного Томмазо Савойского признать себя ее вассалом. Так, экономическое проникновение горожан в контадо постепенно привело к установлению политического господства города над деревней.

Подчинив сельскую округу, город стал диктовать ей свои законы: были разрушены крепости и замки, а наиболее строптивые феодалы давали обещание проживать определенную часть времени в городе. Более того, в завоеванных контадо коммуна нередко проводила политику территориальной реструктуризации, поощряя строительство небольших укрепленных поселений (ville franche и castelifranchi). Она была также основным организатором работ по мелиорации и ирригации земель. Достаточно сказать, что в Милане коммуна построила канал Навильо-Гранде, в Падуе — финансировала проведение дренажных каналов по направлению к Венецианской лагуне, в Мантуе и Вероне — сыграла важную роль в мелиорации земель, а на территории Паданской равнины провела ирригационные работы, о которых следует сказать особо.

Кроме того, коммуна сыграла определяющую роль в процессе освобождения сервов от жесткой феодальной зависимости. Одним из самых известных, хотя и далеко не единственным актом раскрепощения, стало обнародование в 1257 г. «Райской книги», согласно которой коммуна Болоньи выкупила у сеньоров около 6 тыс. сервов на условиях предоставления последним «полной и вечной свободы». В результате земледельцы переставали делиться на колонов, министериалов, массариев, сервов и другие категории лично зависимых людей, а становились просто вилланами, или крестьянами, т. е. жителями контадо. Отныне проживающие в городе земельные собственники устанавливали с ними новые отношения, основанные не на принципе личной зависимости, а на договорной основе — медзадрии[36], распространение и утверждение которой относятся к XII–XIII вв.

Однако не следует забывать, что процесс подчинения деревни городу развивался и в обратном направлении. На протяжении первых веков II тысячелетия возник феномен сельской миграции в город. Переселенческий поток состоял не только из беглых сервов или же déracinés[37], отправившихся на поиски фортуны, но и из земельных собственников и феодалов контадо. А потому правомерно говорить о синьориальном происхождении некоторых итальянских коммун. Став горожанами, землевладельцы, однако, не отказывались от того образа жизни, к которому привыкли. Они передвигались по узким улочкам города в сопровождении вооруженной свиты, а при строительстве дома нередко воздвигали поблизости башню — символ своего могущества и положения «магнатов». А потому весьма вероятно, что в период становления коммун многие итальянские города, в частности Флоренция, напоминали по своему облику тосканский городок Сан-Джиминьяно[38].

Между тем насильственно переселенные в город феодалы по большей части сохраняли связь с родным контадо. Несмотря на полную или частичную утрату сеньориальных привилегий, они оставались рантье, участвующими в распределении доходов деревни примерно в тех же формах и том же объеме, что и новые владельцы-горожане.

Формирование нового общества в эпоху коммун представляло собой сложный и длительный процесс. Это подтверждает, в частности, история зарождения коммуны Милана — история враждующих клик и борьбы между крупными феодалами, возглавляемыми архиепископом, мелкими феодалами (вальвассорами) и представителями торговых и ремесленнических слоев города. Подобные противоречия возникали и в других итальянских коммунах, ставших ареной борьбы между кланами и консортериями, с одной стороны, и поколениями коренных горожан и «новых людей» — с другой. Однако, несмотря на изматывающую вражду группировок, границы между ними постепенно стирались. Отпрыски магнатских семей не брезговали заключением браков с горожанками и занимались торговлей и ремеслами. В то же время приобретение земельной собственности в контадо способствовало увеличению веса и влияния горожан в обществе той эпохи.

Во многих городах-коммунах, активно способствовавших развитию коммерции и ремесел, наличие земельной собственности считалось необходимым для настоящего гражданина, и некоторые коммунальные статуты ставили владение землей условием для предоставления гражданства. Однако и без этого предписания многие коммуны являлись фактически ассоциацией городских и сельских земельных собственников. Так, в 1253 г. в Кьери, Монкальери, Перудже, Мачерате и Орвието владели землей две трети горожан, тогда как в 1314 г. на территории Сан-Джиминьяно им принадлежало 84 % коммунальных земель. Мы не располагаем конкретными данными в отношении более крупных коммун, однако несомненно в них происходили те же процессы. Стоит ли сомневаться в таком случае, что подобная солидарность землевладельцев явилась новым фактором социальной сплоченности?

В отличие от заальпийских городов, привилегии и свободы которых были ограничены крепостными стенами и узкой полосой огородов и хижин, составлявших banlieue[39], итальянская коммуна слилась с контадо и приобрела черты территориального образования. Это существенное различие не укрылось от внимания германского епископа Оттона Фрейзингенского, прибывшего в Италию в свите Фридриха I Барбароссы. Предоставим ему слово.

Жители Италии до сих пор подражают древним римлянам в устройстве города и управлении государством. Они настолько любят свободу, что во избежание всесилия властей управляются консулами, а не господами. А поскольку делятся они на три сословия — капитанов, вальвассоров и плебс, то, желая обуздать высокомерие одних, они выбирают консулов не из одного, но из всех трех сословий. А чтобы [консулов] не увлекла жажда власти, они меняют их почти каждый год. Из этого следует, что, поскольку вся земля поделена между городами, они вынудили жителей епархии поддерживать их, и едва ли можно найти знатного и могущественного человека, который не подчинился бы своему городу… Чтобы иметь силы усмирять соседей, они [города] не брезгуют поднимать до положения рыцарей юношей низкого происхождения и оказывать почести им, а также и тем, кто занимается презренным и ручным трудом, какой другие народы держат вдали от достойных и свободных занятий. Потому они и превосходят другие города мира богатством и могуществом.

Несмотря на известные упрощения и преувеличения, германский епископ подметил главное: могущество и богатство итальянских городов основывались на подчинении контадо («поскольку вся земля поделена между городами»), а это подчинение явилось, в свою очередь, следствием взаимопроникновения и слияния сословий сельских феодалов и жителей деревни с торгово-ремесленными слоями города.

Уже в период становления в сложнейшем и двойственном организме, каким была итальянская коммуна, отчетливо проявилось наличие двух «душ»: бюргера-предпринимателя и землевладельца-рантье. Пока, в эпоху расцвета и экспансии коммун, преобладала первая. Города, давшие миру великих путешественников и знаменитых банкиров, проводили в деревнях контадо масштабные работы по мелиорации, освобождали сервов, разрушали замки. Но придет время, когда одержит верх другая «душа» итальянского города — «душа» землевладельца-рантье, и это положит начало длительному, хотя и менее яркому периоду его истории.

Однако если было две «души», то тело — одно. Неслучайно поэтому история Италии в эпоху коммун развивалась под знаком привязанности к городу, к «малой родине». В мире, где статус гражданина был важнее его социального происхождения, как нигде развивалось муниципальное сознание, согласно которому нет ничего страшнее участи «бандита» или «человека, стоящего вне закона», потерявшего связь с родиной и доведенного до положения déraciné.

Микрокосм коммуны уже объясняет и продолжает преемственность всей итальянской истории и в период экономического и культурного подъема, и в эпоху упадка история Италии была включена в микросферу коммуны.

Накануне 1000 г. Южная Италия отличалась от северных и центральных областей Апеннинского полуострова большей территориальной раздробленностью. В то время как Север и Центр были формально объединены в составе Итальянского королевства, Сицилия находилась под властью арабов, Апулией и Калабрией обладала Византия, внутренними и горными областями владели лангобарды, а приморские города добились той или иной степени автономии. Более того, Север и Юг отличали различные формы социальной организации. Тогда как в Итальянском королевстве происходило окончательное утверждение феодальных институтов, на Юге в неизменном виде сохранялись существовавшие прежде формы общественных отношений. Однако в конце XI в. ситуация кардинально меняется. По мере того как в северных и центральных областях полуострова возрастала роль отдельных коммун и феодализм медленно клонился к упадку, Южная Италия и Сицилия, напротив, подчинялись одному королю. Примерно к этому же периоду относится и утверждение на Юге феодальных институтов и сословного строя.

Самым необычным в этом процессе являлось то, что его вдохновителями были не арабы, византийцы и лангобарды, а немногочисленные отряды прибывших издалека авантюристов и завоевателей — норманнов. Первые искатели приключений родом из Нормандии появились на Юге в начале XI в. Имея большой опыт ведения войны, они вскоре стали наемниками на службе либо улан-гобардов, либо у византийцев. Однако норманны начали просить в награду не деньги, а земли. Так, Райнульф Дренго получил в 1027 г. графство Аверса, а Вильгельм I (Железная Рука) из династии Отвилей (Готвилей, Альтавилла) овладел в 1046 г. графством Мельфи у границ Апулии. Отныне, по мере того как вслед за удачливыми первопроходцами на Юг устремлялись все новые волны авантюристов, успех норманнских завоевателей был огромен. И этому способствовали не только их воинское мастерство и звероподобная жестокость, о чем неоднократно сообщают хроники той эпохи, но и дипломатическая прозорливость, вылившаяся в заключение союза с папством. Постепенно римские папы начали понимать, какую пользу может принести им поддержка норманнов, и вскоре эти завоеватели стали основной опорой Григория VII в борьбе с императорами Франконской (Салической) династии. Заручившись поддержкой папства, норманны превратили войну против мусульман Сицилии и византийских схизматиков Южной Италии в подлинный крестовый поход. К концу XI в. война закончилась их победой, в результате чего пришельцы овладели всей южной частью Апеннинского полуострова. Это совпало с тем временем, когда христианский мир Запада готовился к крестовым походам и захвату Средиземноморья. Норманнские завоеватели не преминули воспользоваться такой возможностью для участия в средиземноморской и восточной политике. Однако еще до этого Роберт Гвискар[40] всерьез подумывал о захвате императорского трона в Константинополе: высадившись в Дураццо, он собирался отплыть в направлении Салоник. Однако известие о вступлении в Рим германского императора Генриха IV заставило его повернуть назад. Во многом поэтому к концу XI в. норманны обратили свои взоры в сторону арабского мира, захватив Мальту, а на какое-то время — Тунис и Триполи. Однако не следует забывать, что помимо того вклада, который внесли норманнские бароны в организацию походов в Святую землю, огромную роль в их осуществлении сыграл норманнский флот и обеспечение норманнами безопасной навигации по важнейшему водному пути — Мессинскому проливу.

В связи с этим возникает вопрос: как же удалось немногочисленному отряду завоевателей создать всего лишь за столетие одно из самых мощных королевств христианской Европы и удерживать над ним свою власть? Не следует забывать, что в те же годы, когда подходило к концу норманнское завоевание Южной Италии, из Нормандии к берегам Англии отплыла и вскоре установила там свое господство другая экспедиция. Высадившиеся на Юге Италии авантюристы принадлежали к одному роду и, более того, к одним и тем же семьям сторонников Вильгельма I Завоевателя (1027 или 1028–1087). К примеру, Вильгельм, сын сражавшегося в битве при Гастингсе (14 октября 1066 г.) и ставшего впоследствии герцогом Вестминстерским Уго Грандмеснила, женился на дочери Роберта Гвискара, вместе с которым он воевал в Дураццо. Другой его сын, Роберт, стал аббатом монастыря Санта-Эуфемия в Калабрии. Как и победители в битве при Гастингсе, норманны Южной Италии были прежде всего воинами и, следовательно, не только обладали мужеством и жестокостью на полях сражений, но и осознавали свою принадлежность к определенной иерархической ступени общества. Феодальная структура государства копировала, таким образом, деление рыцарства внутри войска, а король обладал властью по преимуществу подобной власти кондотьера.

В норманнскую эпоху в Англии, Южной Италии и на Сицилии воцарилась феодальная монархия. Захваченные земли были поделены и превращены в феоды воинов-завоевателей. Став баронами, норманны присягали на верность королю и платили ежегодную дань в знак своего вассалитета. Выполнение этих обязательств обеспечивало им положение партнеров, приближенных монарха, что давало прежде всего право утверждения наследника престола. Как и в Англии, в Сицилийском королевстве норманнов существовал свой парламент и баронство, которое не раз, особенно при преемниках Рожера II[41] во второй половине XII в., устраивало мятежи и приводило к феодальной анархии. С этой точки зрения Сицилийское королевство не многим отличалась от других феодальных государств той эпохи, таких, как Франция при первых Капетингах[42] или Англия времен Генриха I, правившего в 1100–1135 гг.

Вместе с тем сохранившиеся на Юге Италии политические традиции арабов и византийцев, характерные для восточного мира, позволили норманнским королям утвердить здесь свое могущество. В частности, благодаря этому влиянию личность короля отождествлялась с dominus[43], наделенным высшей политической и религиозной властью, кому присягали на верность и подчинялись не только вассалы, но и подданные. Обладая свойственной народу путешественников и déracinés способностью к ассимиляции чужой культуры, норманны охотно использовали в своих целях как арабское и византийское население, так и уже существовавшие институты власти. Так, знаменитый командующий норманнским флотом Георгий Антиохийский был византийцем, а само название его титула — «адмирал» — арабского происхождения. Немало арабских и византийских чиновников служили в налоговом и финансовом аппарате государства — мощной опоре центральной власти. Это ведомство было разделено на две ветви: dohana baronum[44] и dohana de secretis[45] (между прочим, сам термин dohana происходит от арабского слова diwan). Первая следила за поступлением ренты в пользу отдельных феодалов, вторая — в пользу домена и короны.

О проводимой норманнской монархией политике ассимиляции элементов и традиций восточной культуры красноречиво свидетельствует и тот факт, что завоеватель Сицилии Рожер II превратил блистательную столицу арабского эмирата Палермо в резиденцию своего двора и центр Сицилийского королевства. При нем город по-прежнему оставался крупным портом. Арабский хронист Ибн Джубайр[46], побывавший на острове эпохи норманнского господства, описывал Палермо как цветущий и многолюдный город, где колокольни церквей мирно соседствуют с куполами мечетей. И тот, кто остановится сегодня перед созданными на протяжении XII в. церквами Марторана и Эремитани, дворцами Ла Циза и Ла Куба или перед великолепием росписей «Тысячи и одной ночи» в капелле Палатина королевского дворца (Палаццо Реале), навряд ли усомнится в справедливости рассказа арабского хрониста. В 1139–1154 гг. при дворе короля Рожера великий арабский путешественник Идриси[47] продиктовал свой знаменитый трактат по географии, оказавший огромное влияние на историю средневековой картографии. Ко времени правления Вильгельма II [48] относится и возведение монументального собора в Монреале (1174–1189)[49]. Его строгий фасад, романские очертания, внутренний дворик, выполненный в арабском стиле, и византийские мозаики являются ярчайшим свидетельством интеллектуального синкретизма, расцветшего под сенью норманнской монархии. Кроме того, не следует забывать, что именно в этот промежуток времени прославилась медицинская школа в Салерно. А между тем есть доля истины в легенде, согласно которой ее основали четыре мудреца: грек, араб, еврей и латинянин. Известно, что расцвету школы во многом способствовали переводы арабских и греческих трактатов по медицине учеными, жившими во второй половине XI в. Один из них, Константин Африканский, был секретарем Роберта Гвискара.

Однако на политическом и обыденном уровнях ассимиляция новых культур проходила значительно труднее, чем при дворе короля или в беседах ученых. Как уже отмечалось, во второй половине XII в. проявились, а нередко и одерживали верх сепаратистские и центробежные тенденции феодального баронства: известны случаи нетерпимости и настоящих погромов в отношении арабского населения. Вместе с тем Сицилийское королевство норманнов, избравших центром феодальной монархии восточную столицу, резко выделялось среди других государств Европы. Это стало особенно заметно, когда Фридрих II Гогенштауфен[50] завладел сицилийской короной.

В 1152 г. Фридрих I Барбаросса был коронован императором Священной Римской империи. Высоко оценивая собственные возможности, он считал основной задачей восстановление в полном объеме власти и величия империи. А потому не мог не устремить взоры на Италию, ставшую объектом его завоевательной политики: на протяжении своего правления Фридрих I Барбаросса шесть раз вторгался на Апеннинский полуостров. Во время одного из первых вторжений он приказал Ронкальскому сейму[51], на котором выступили знатоки римского права из Университета Болоньи, провозгласить следующее: все порты, реки, налоги, назначение магистратов должны перейти исключительно в ведение императора. Это был открытый вызов автономии городов-коммун, и они немедленно его приняли.

Борьба Барбароссы с Ломбардской лигой[52] продолжалась с переменным успехом более 20 лет. В ней приняли участие все крупные государи Апеннинского полуострова и в первую очередь папа, ставший на определенном этапе во главе антиимперского движения. Во многом благодаря посредничеству папы было принято компромиссное решение, согласно которому коммуны, признавая верховную власть империи, сохраняли все свои права и привилегии (мир в Констанце 1183 г.). Через несколько лет Фридрих I Барбаросса отправился в крестовый поход. Больше ему не суждено было вернуться в Италию.

Однако перед отъездом он женил своего сына Генриха на уже немолодой наследнице сицилийского престола Констанции Отвиль. Таким образом после смерти отца Генрих возродил величие империи, став обладателем сицилийской короны. Преждевременная смерть в 1197 г. помешала ему осуществить план реставрации имперской политики на полуострове, и следующие 20 лет прошли под знаком гвельфской[53] политики выдающегося папы Иннокентия III: это период Четвертого крестового похода и экуменического собора 1215 г. После смерти папы в 1216 г. достиг совершеннолетия и вступил в законные права сын Генриха VI — Фридрих II. После победы французов в битве при Бувине в 1214 г. ему удалось получить императорскую корону из рук папы Гонория III (1220). Отныне обладателем титула императора Священной Римской империи и короля Сицилии становится один человек.

Новое наступление империи и гибеллинов на папство и коммуны Северной и Центральной Италии оставалось теперь лишь вопросом времени. Его исход не мог предсказать никто, учитывая тот факт, что силы и возможности обеих группировок были, в сущности, равны.

Блок Фридриха II и гибеллинов характеризовался большей политической сплоченностью. В отличие от Фридриха I Барбароссы, чьи походы в Италию целиком зависели от согласия феодалов следовать за ним и предоставить ему войско, Фридрих II опирался в Сицилийском королевстве на прочную и работоспособную политическую организацию. Его деятельность была направлена главным образом на укрепление унаследованных от норманнской монархии политических и государственных институтов, возрождение величия короны и пресечение беспрерывных мятежей и смуты баронов. Многие из построенных за последние 30 лет феодальных крепостей были разрушены, а их место заняли многочисленные замки короны, стоящие, словно часовые, на страже мира и порядка в королевстве. Самый знаменитый и величественный из них — Кастель дель Монте неподалеку от Андрии. В этом строгом здании восьмиугольной формы затейливо переплелись элементы готики и арабской архитектуры. Севернее возвышается замок Лучеры. Фридрих II разместил в нем 10 тыс. высланных с Сицилии арабов, ставших впоследствии самыми преданными солдатами короля.

Вместе с тем карающий меч императора был направлен как против мятежных баронов, так и против автономии городов. С этой целью он назначал специальных наместников, и восставшим по примеру Мессины или Гаэты городам пришлось в полной мере испытать на себе жестокость королевской расправы. Таким образом, в отличие от североитальянских коммун города Южной Италии являлись ville du roi[54]. К числу последних принадлежала Аквила[55], основанная в 1254 г. по приказу Фридриха II; название этого города было символом гибеллинской партии.

Однако подобное государство оказалось бы нежизнеспособным и неуправляемым без специальной группы талантливых советников и опытных чиновников. Император сумел подобрать таких людей, и, как мы увидим, его двор и канцелярия займут видное место в истории итальянской культуры XIII в. Кроме того, будучи широкообразованным человеком, Фридрих II прекрасно понимал, какую роль играют знания и культура в управлении государством. А потому по его приказу в 1224 г. был основан Университет Неаполя, первоначально готовивший чиновников государственного аппарата.

В укреплении централизованной монархии огромное значение имело принятие Мельфийских конституций 1231 г. — свода законов Сицилийского королевства. В его основе лежала римско-византийская трактовка imperium[56], согласно которой император обладал всей полнотой власти, считался исполнителем воли Бога на земле, а также живым воплощением закона и справедливости — lex animata in terris. А потому неудивительно, что государь такого высокого ранга не имел недостатка в союзниках. Будучи ловким дипломатом, Фридрих II заручился поддержкой единомышленников и друзей на Апеннинском полуострове. В Северной Италии на стороне гибеллинов выступали крупные феодалы, бывшие заклятыми врагами коммун, в Пьемонте — маркизы Монферрато, в прошлом сторонники Фридриха I Барбароссы, в Венецианской области — Эццелино Да Романо, державший под своим контролем важнейший стратегический путь и обеспечивавший связь с германскими землями. В числе союзников Фридриха II были также отдельные коммуны и города, обеспокоенные наступлением соседей-гвельфов. В Тоскане на его сторону перешли Сиена и Пиза, а на Паданской равнине — Кремона, Парма и Модена.

Огромная заслуга в сплочении этих разнородных сил принадлежит тому, кто сумел их организовать и возглавить. Воин и писатель, законодатель и покровитель магии и философии, крестоносец и искренний поклонник арабской культуры, преследователь еретиков и враг римских пап — Фридрих II стал еще при жизни загадкой, легендой, stupor mundi[57]. Одни считали его Цезарем, другие — антихристом, однако все — и сторонники и противники — ощущали его интеллектуальное превосходство и воздавали должное могуществу и славе этого человека.

По сравнению с партией гибеллинов гвельфский лагерь оказался менее сплоченным и более уязвимым. Как и во времена Фридриха I Барбароссы, его главной политической организацией была Ломбардская лига. Однако, несмотря на то что ее члены объединились в борьбе с общим врагом, их разделяли частные интересы и противоречия местного характера. Кроме того, многие из участников вынашивали планы обособления, и нередко борьба гвельфов и гибеллинов превращалась в войну сословий и консортерий. А тем, кто потерпел в этой войне поражение и был вынужден спасаться бегством, не оставалось иного выхода, как радикально изменить свои убеждения и выступить на стороне врага против правителей своего же города. Следует отметить также, что у гвельфов не было лидера, равного Фридриху II: из всех пап, сменившихся с 1220–1250 гг., лишь Григорий IX был достоин своего великого антагониста.

Политически слабее организованное и сплоченное объединение городов Севера и Центра Италии обладало значительно меньшими экономическими и финансовыми ресурсами, чем его противники. Особенно явным это стало после того, как в него вступили Генуя и Венеция, располагавшие сильным флотом и солидными капиталами. В Сицилийском королевстве не было ни одного города, который хотя бы отдаленно мог соперничать с процветающими центрами гвельфской Италии. К тому же политика ограничения местного самоуправления, сначала практиковавшаяся норманнами, а затем и Фридрихом II, безусловно, не способствовала развитию торговли. В XIII в. от былого величия Амальфи не осталось и следа, а львиная доля грузооборота южных портов находилась в руках пизанцев, генуэзцев и венецианцев. Основным же хозяйственным ресурсом Сицилийского королевства оставалось сельское хозяйство, продукция которого экспортировалась на Север. Это, в свою очередь, было не столько следствием процветания и развития южных областей, сколько результатом меньшей плотности их населения и более низкого уровня урбанизации. Было подсчитано, что по численности подданные Сицилийского королевства вдвое уступали областям Северной Италии, а из 26 итальянских городов, чье население превышало в XIII в. 20 тыс. человек, лишь три находились на Юге. В конечном счете сам факт преобладания сельского хозяйства был проявлением отсталости Сицилийского королевства.

Фридрих II пытался воспрепятствовать дальнейшему экономическому отставанию южных областей несколькими путями. Он либо монополизировал экспорт, либо направлял торговые потоки в подвластные ему города, устраивая там ярмарки и предоставляя привилегии, либо, наконец, подобно всем монархам той эпохи, манипулировал денежной сферой. Однако все это имело и свою оборотную сторону. Нередко королевство оказывалось в весьма затруднительном экономическом и финансовом положении. Так, выпущенная при Фридрихе золотая монета — агостар — не только не вошла в обращение, но и не сравнялась по своей значимости с флорентийским флорином.

Изнурительная борьба против папства и коммун изобиловала драматическими, а нередко и курьезными эпизодами. Так, в 1241 г. сицилийский и пизанский флоты рассеяли генуэзские корабли с испанскими и французскими прелатами, направлявшимися в Рим для участия в соборе, призванном подвергнуть анафеме Фридриха II. Однако самым неожиданным поворотом событий стала внезапная смерть в 1250 г. потерпевшего тяжелое поражение в борьбе с коммунами еще полного сил императора. После неизбежного периода смятения и беспорядков сыну умершего — Манфреду Швабскому[58] удалось взять ситуацию под контроль, организовать силы гибеллинов и отвоевать многие из утерянных позиций. Окончательное же поражение гибеллины потерпели лишь в 1266 г., когда папа Климент IV при поддержке крупных банков Флоренции и Сиены призвал в итальянские земли брата французского короля Людовика IX Святого — Карла, графа Анжу и Прованса[59]. Карл Анжуйский разбил армию Манфреда, нанес поражение внуку Фридриха II — молодому Конрадину Швабскому и завладел Сицилийским королевством в 1268 г.

Отныне взлелеянные Фридрихом I Барбароссой и Фридрихом II планы реставрации империи были преданы забвению, и итальянские коммуны могли больше не опасаться за свою независимость. Это, однако, не означало, что на протяжении первой половины XIV в. в Италии сохранялось спокойствие. Достаточно вспомнить вторжения императоров Генриха VII Люксембургского в 1312 г. или же Людвига VI Баварского (1281 или 1282–1347) в 1327–1328 гг. Первое вылилось в бессмысленное и унизительное паломничество Генриха VII по городам Италии. Второе — в событие, ознаменовавшее конец мифа об империи, начало которому было положено в рождественскую ночь 800 г.: впервые коронация Людвига Баварского в 1328 г. проходила не в священном месте, а на Капитолии и не во имя папы, а во имя римского народа. И хотя этот факт и пришелся по душе интеллектуалам и ученым из свиты Баварца, он не имел никаких политических последствий.

Захватив трон великого Фридриха II, победитель Манфреда — Карл I Анжуйский имел все основания претендовать на роль посредника в противоборстве политических сил Италии. Брат самого известного и праведного из королей христианского Запада, прославленный крестоносец и искусный дипломат, претендент на императорский престол на Западе, мечтающий о византийской короне, и, наконец, признанный глава гвельфов, он пользовался духовной поддержкой понтифика и финансовой помощью флорентийских банкиров. Приход Карла Анжуйского к власти положил начало периоду политического равновесия под знаком господства гвельфов. Действительно, на протяжении нескольких лет он успешно играл взятую на себя роль посредника и миротворца. Однако в сущности это равновесие оказалось непрочным: коммуны и города Италии не для того сражались с Фридрихом II и Манфредом Швабским, чтобы попасть под опеку и покровительство Карла. Они стремились вести самостоятельную политику и отстаивать свои интересы. А потому pax guelfa[60] устраивала их не больше, чем pax ghibellina[61]. Это объясняется тем, что тенденции к полицентризму имели в итальянской истории настолько глубокие корни, что лишь ждали удобного повода, чтобы победить. И этот повод не замедлил представиться.

Тридцать первого марта 1282 г., в день Пасхи, жители Палермо, оскорбленные тем, что Карл Анжуйский перенес столицу в Неаполь и тем самым лишил их город былого величия, выступили против анжуйского господства. Вскоре восстание, получившее название «Сицилийская вечерня», охватило весь остров, и 4 сентября местная знать предложила корону Сицилии женатому на одной из дочерей Манфреда Педро III Арагонскому, укрывавшему при своем дворе представителей низложенной Швабской династии. Педро принял это предложение. Так началась длительная война с французами («Война Сицилийской вечерни»), завершившаяся через 20 лет в 1302 г. окончательным отделением Сицилии от Южной Италии и утверждением в ней Арагонской династии. В эту борьбу были прямо или косвенно вовлечены все итальянские государства; для многих из них она явилась удобным предлогом избавиться наконец от опеки анжуйцев и проводить самостоятельную политику. И кроме всего прочего, мог ли король, не способный подавить восстание своих подданных, диктовать законы гражданам других государств?

«Война Сицилийской вечерни» вызвала среди сторонников гвельфизма и гибеллинизма в Италии серию цепных реакций. Будучи союзницей Арагонской династии, Генуя воспользовалась этим предлогом, чтобы раз и навсегда свести счеты с Пизой, нанеся ей сокрушительное поражение в водах Мелории (1284), и разгромить Венецию в битве при Курцоле (1298). Однако ранее, в 1261 г., генуэзцы при поддержке короля Манфреда Швабского помогли восстановить Византийскую империю и тем самым ограничили венецианское влияние в Константинополе. Подчинив Ареццо, Прато и Пистойю, Флоренция всерьез угрожала Пизе и Лукке. В то время как в Пьемонте бушевала война между феодальными кланами Монферрато и Савойи, в восточной части Паданской равнины д’Эсте в Ферраре, Скалигеры в Вероне и синьории других городов стремились овладеть территориями, входившими в синьорию Да Романо.

Представители Арагонской династии воевали с анжуйцами Неаполя, Генуя выступала против Пизы и Венеции, Флоренция — против Пизы, кланы делла Торре и Висконти боролись за власть Милане, а в Риме шла извечная дуэль между родами Орсини и Колонна. Таким образом, в последней четверти XIII в. на Апеннинском полуострове происходила поистине bellum omnium contra omnes[62]. В хрониках той героической эпохи можно найти немало примеров, когда вражда группировок доходила до лютой жестокости: наибольшую известность снискала история уроженца Пизы, графа Уголино. Воспетый Данте, он был заточен в башню и умер от голода вместе с детьми только потому, что его заподозрили в намерении передать город флорентийцам.

В этой, по словам Данте, «великой буре», охватившей полуостров, оказался и город Св. Петра. Во времена Климента IV (1265–1268) папство проводило проанжуйскую политику, в правление пап Григория X (1271–1276) и Николая III (1277–1280), напротив, стремилось ограничить власть и могущество Карла I Анжуйского, и, наконец, при Мартине IV (1281–1285) и Николае IV (1288–1292) оно опять заняло проанжуйские и профранцузские позиции. А поэтому в глазах современников папство далеко не всегда оказывалось на высоте и исполняло роль посредника в международных распрях, напротив, оно нередко являлось их главным участником. Это, в свою очередь, порождало в среде верующих и в лоне самой Церкви замешательство, которое способствовало появлению в конце истекавшего века пророчеств «тысячелетнего царства»[63] и предсказаний великих событий, а также нагнетанию ожиданий, страхов и надежд. В этих условиях избрание на папский престол добродетельного и бедного монаха из Абруцц Целестина V (1294) было воспринято многими как приход того «папы-ангела», о котором упоминал в своих пророчествах Иоахим Флорский. Его внезапное и, вероятно, насильственное отречение от престола (что уже само по себе является беспрецедентным случаем в истории Церкви), а также смерть в уединении, куда Целестина V сослал его преемник Бонифаций VIII (1294–1305), — все это бросало тень на нового понтифика. Некоторые даже видели в нем антихриста, что, безусловно, не способствовало восстановлению пошатнувшегося авторитета Римской церкви. Амбициозная теократическая политика Бонифация VIII вступила в противоречие с абсолютизмом французского короля Филиппа IV Красивого, который развернул широкую антипапскую кампанию, увенчавшуюся знаменитой пощечиной в городке Ананьи. Не выдержав нанесенного оскорбления, Бонифаций VIII умер (1305), а его преемник Климент V, как известно, перенес резиденцию пап в Авиньон, где она оставалась более 70 лет[64].

Таким образом, вслед за империей, еще прежде утратившей свои позиции на Апеннинском полуострове, Италию покинуло папство. В результате страна внезапно лишилась своего положения центра и сердца Respublica Christiana. Поэтому вполне понятны растерянность и смятение современников, издавна привыкших видеть в двух высших политических институтах Средневековья основу любого общественного порядка. Без императора и без папы политическая жизнь Италии казалась бессмысленной и пустой. Достаточно напомнить слова Данте об императорах, бросивших Рим на произвол судьбы, как «одинокую вдову»; о папах, превратившихся из пастырей христианского стада в «свирепых волков»; наконец, о цинизме и беспринципности раздирающих Италию группировок. Отныне гвельфизм и гибеллинизм, по выражению Данте, лишь ветхие «знамена», под прикрытием которых каждый заботится исключительно о собственной выгоде. Однако не следует торопиться с признанием исторической достоверности этих настроений (к чему склонялась историография эпохи Рисорджименто) и считать ностальгию по потере единства времен империи предвестницей роста национального самосознания.

Однако, если рассматривать историю Италии этого периода с точки зрения нарождающихся, а не угасающих сил, учитывая присущее ее развитию многообразие, а не надуманное стремление к единству, она не представляется нам ни беспорядочной, ни пустой. Напротив, ни одна из эпох не раскрылась так полно и ярко, как эпоха Джотто, Данте и Марко Поло. В конце XIII в. коммунальное движение вступило в полосу бурного расцвета. Возвращаясь к уже использованной аллегории, можно сказать, что с падением двух больших кулис, определявших малейшее передвижение людей по подмосткам, города и коммуны Италии выступили на авансцену истории, заняли ее и пришли к осознанию своей силы и свободы. И свидетельств этого немало. Как мы уже видели, именно в этот период в большинстве итальянских городов расширялись крепостные стены, создавались первые городские хроники, воздвигались знаменитые коммунальные дворцы во Флоренции, в Сиене, Перудже, Тоди. А между тем их строительство относится как раз к последнему десятилетию XIII в. Что же касается теоретических обоснований происходящего, то они не заставили себя долго ждать: в начале XIV в. Марсилий Падуанский писал в трактате «Защитник мира», что власть исходит не от Бога или императора, а является выражением и следствием заключенного людьми общественного договора.

Италия эпохи коммун представляла собой полицентричный организм и, следовательно, была охвачена глубокими внутренними противоречиями. И это неудивительно: Венеция, Генуя и Флоренция являлись великими державами, а во все времена отношения между такими государствами складывались непросто. Вместе с тем ненавистные Данте войны были далеко не единственным следствием коммунального полицентризма. Под его знаком развивались все стороны городской культуры Италии. Его печать лежит и на великом итальянском искусстве. Даже не слишком искушенный наблюдатель с легкостью отличит роспись флорентийской школы от сиенской, а строгую падуанскую скульптуру работы Бенедетто Антелами от вычурных гибеллинских образов Никколо Пизано. Не пройдя в прошлом через опыт создания коммун, Италия не стала бы страной, которую все мы так любим. Возможно, раньше и лучше других это понял гуманист Леонардо Бруни (1370 или 1374–1444), и, как нам представляется, его словами можно завершить настоящую главу.

Теперь же, обрисовав в самых общих чертах историю Италии вплоть до начала XIV в., перейдем к более подробному освещению событий в отдельных городах: Венеции, Генуе, Флоренции, Милане, Риме, — иными словами, к истории «городов Италии».

Пожалуй, ни в один другой период Средневековья роль Средиземноморья не была столь велика, как в XIII в., начало которого прошло под знаком победоносного Четвертого крестового похода. Этот регион притягивал к себе великие империи и крупные цивилизации христианского Запада, ислама и Византии. Кроме того, учитывая связь Черного и Средиземного морей, сюда стекались как ценные и изысканные товары из Африки — слоновая кость и сенегальское золото, — так и экзотические и редкие товары с Востока. Последние поступали более регулярно, после того как на бескрайних просторах от Багдада до Пекина раскинулась pax mongolica[65], что заметно обезопасило караванные пути, по которым прошли венецианец Марко Поло и флорентиец Франческо Пеголотти[66]. Кроме того, именно в Средиземноморье определялась дальнейшая судьба товаров и товарных потоков. Отсюда они поступали на ярмарки Шампани и рынки Северной Европы и Прибалтики либо через перевалы Итальянских Альп, либо через арагонские и южнофранцузские порты. Позднее, после того как в 1277 г. генуэзские мореплаватели открыли сообщение с Северной Европой через Атлантику, наиболее посещаемым итальянскими купцами портом стал Брюгге. Итальянские города были крайне заинтересованы в процветании Средиземноморья. В первую очередь это относилось к Венеции. Светлейшая[67] подчинила своему влиянию о. Крит, острова и крупнейшие порты в Эгейском море, а также прочно утвердилась в Константинополе, где венецианцы основали богатую колонию. Таким образом, несмотря на конкуренцию со стороны Генуи и потерю полученных в результате Четвертого крестового похода привилегий, которыми Венеция пользовалась вплоть до середины XIII в., она по-прежнему оставалась самой процветающей морской державой на Апеннинском полуострове. Государство организовывало ежегодные экспедиции в Константинополь, Бейрут и Александрию, а нередко брало на себя заботы о хранении и дальнейшем перераспределении иноземных товаров. Наконец, в его ведении находились огромные оружейные арсеналы. А поскольку вооружение и навигация республики отвечали самым высоким требованиям эпохи, венецианские купцы никогда не чувствовали себя в изоляции. Напротив, они ощущали свою сопричастность к свершению великого общего дела. Это способствовало превращению торгового патрициата Венеции в сплоченное и наделенное сильным духом корпоративизма сословие. Что же касается венецианских политических институтов, то они являли собой образец надежности и стабильности. Во главе государства стоял дож, избиравшийся Большим советом. Он управлял при помощи Малого совета, за деятельностью которого наблюдал целый ряд административных органов: Совет приглашенных, получивший в 1250 г. название Сената приглашенных, Трибунал сорока, а позднее, после провала заговора Байамонте Тьеполо в 1310 г., и знаменитый Совет десяти. Существование такого количества административных органов создавало систему противовесов и взаимного контроля. Очень высокая степень однородности и спаянности правящего класса была окончательно закреплена так называемым «Закрытием Большого совета» 1297 г.: согласно этому закону, доступ в Большой совет был открыт только тем, чьи предки входили в его состав прежде. Таким образом, уже в конце XIII в. основой политического строя Венецианской республики стало господство в ней торговой аристократии, сохранявшееся на протяжении многих веков. Он представлял собой строгую, но вместе с тем достаточно эластичную систему сословных ограничений, допускающую, однако, как проникновение в органы власти способных людей, так и смену политической ориентации.

Для Генуи XIII век был также периодом успехов и побед. Распад Латинской империи (1261) и разгром 8 сентября 1298 г. венецианцев в битве при Курцоле укрепили ее позиции в Восточном Средиземноморье (Леванте) и на Черном море, где она приобрела колонии Каффа и Тана[68], а также захватила в свои руки торговлю с Южной Русью. После победы над пизанцами при Мелории 6 августа 1284 г. в орбите генуэзского влияния оказалось практически все Западное Средиземноморье, тогда как растущее могущество Арагонской династии было еще недостаточно велико, чтобы противостоять напору Республики. В результате политических и военных побед, в свою очередь, возросли экономическая значимость города и объем генуэзской торговли. По некоторым подсчетам, стоимость поступавших в Геную и отправлявшихся из ее порта товаров составляла в 1274 г. 936 тыс. генуэзских лир, а в 1296 г. она поднялась до 3 млн 822 тыс. лир. Из-за обилия в городе многоэтажных зданий Генуя получила эпитет «надменной». В начале XIV в. она, по всей вероятности, превосходила по плотности населения все города Западной Европы. После строительства новой крепостной стены в 1320 г., город стал меньше и лишь в XVIII в. достиг прежней величины.

Между тем развитие Генуи шло иным путем, чем развитие Венеции. Вооружение республики находилось главным образом в руках индивидов. В ведении частных владельцев оказались также торговля, содержание многочисленных фондако и даже организация военно-морских походов. Наконец, сами генуэзские путешественники являлись и авантюристами, готовыми служить кому угодно ради звонкой монеты. Так, Марко Поло чувствовал себя в гостях у татарского хана прежде всего гражданином Венеции, за нее он сражался, в Венеции он женился и умер. Однако уже в начале XIV в. ситуация изменилась. Известно, что родом из Генуи были адмирал короля Португалии Мануэле Пессаньо и кораблестроитель французского короля Филиппа IV Красивого Энрико Маркезе. Они стали родоначальниками замечательной плеяды великих генуэзцев, впоследствии давших миру Христофора Колумба, открывшего Америку в ходе экспедиции, организованной испанской короной.

О генуэзском «индивидуализме» сказано немало. А между тем о нем нельзя не упомянуть: он отразился на самой структуре города, оказавшегося во власти могущественных кланов, консортерий знати, религиозных и народных братств. Кроме того, он оказал заметное влияние на формирование городского пейзажа, не составлявшего единого композиционного целого, а разделенного на отдельные кварталы — богачей и бедняков, знати и плебеев. Генуя — один из немногих итальянских городов римского происхождения, где не осталось и следа первоначального quadrillage[69] и где, в отличие от других средневековых центров, мы не найдем улицы, название которой было бы связано с ремеслами или родом занятий ее жителей. Впоследствии мы еще не раз вернемся к тому, какое влияние это оказало на ставшую легендарной политическую нестабильность города и на весь ход его истории.

В конце XIII в. наиболее влиятельным и процветающим из всех городов-коммун Паданской равнины был Милан, которому в прошлом принадлежала пальма первенства в борьбе с Фридрихом I Барбароссой. Находясь на пересечении торговых путей из Генуи и Венеции, город заметно выиграл от открытия приблизительно в 1270 г. нового Сен-Готардского перевала, что позволило ему наладить активные торговые связи с германским миром. Кроме того, окрестности Милана уже тогда славились плодородностью своих земель. Судя по описанию, составленному в 1288 г. хронистом Бонвезином де ла Ривой в трактате «О великих делах города Медиолана» (De Magnalibus urbis Mediolani)[70], Милан мог по праву называться столицей. В нем проживало 200 тыс. человек и насчитывалось несметное число купцов и ремесленников; в городе было 11 500 домов, 200 церквей, 150 «вилл с замками в контадо», 10 больниц, 300 пекарен и более тысячи лавок. Безусловно, эти цифры сильно преувеличены и не вызывают большого доверия. Тогда как данные о развитии и дифференциации городской экономики являются более достоверными. В отличие от Флоренции (речь о которой пойдет впереди) производство и мануфактуры Милана отличались большим разнообразием и охватывали обширную сферу ремесел. Так, наряду с ведущим производством шерсти и сукноделием, относившимся в то время, как мы неоднократно подчеркивали, к отраслям тяжелой промышленности, в ломбардской столице развивались и другие отрасли. Речь идет прежде всего об оружейном деле, железо для которого поставлялось с Валь-Тромпии и из Бреши (Брешии). Очень скоро продукция миланских оружейников приобрела большую известность.

Между тем размеры ремесленных предприятий не выходили за пределы мастерских, а процветающая торговля города оставалась по большей части розничной. Источники умалчивают о существовании в Милане в тот период купеческих компаний или династий, сравнимых по своему размаху и обороту с торговыми домами Флоренции и некоторых других городов. По всей вероятности, объяснение происходящего (хотя это всего лишь гипотеза) кроется в следующем. Купеческому и ремесленному сословиям Милана и их корпоративным организациям — «Креденца консулов» и «Креденца Св. Амвросия» — не удалось выдвинуть на передний план собственных политиков, и в результате власть в городе и право арбитража оказались в руках выходцев из семей старой рыцарской знати. Так, заручившись поддержкой «Креденцы Св. Амвросия», гвельфский клан делла Торре находился у власти в 1247–1277 гг. Позднее, одержав победу над партией делла Торре, представители династии Висконти добились в 1294 г. права инвеституры в качестве имперских викариев и управляли городом как «синьоры» вплоть до середины XV в.

Таким образом, уже в начале XIV в. Милан превратился из коммуны в синьорию, под которой следует понимать такой тип государственного управления, когда власть синьора и его семьи насильственно или же с согласия горожан приходит на смену власти коллегиальных органов управления.

Однако подобный путь прошел не один Милан. Примерно в тот же период большая часть городов-коммун Паданской равнины была преобразована в синьории тех или иных знаменитых родов. Правителями Вероны были Скалигеры, Феррары — маркизы д’Эсте, Тревизо — Да Камино, Падуи — Каррара, Урбино — графы Монтефельтро. Все они принадлежали к знаменитым рыцарским фамилиям с древнейшими традициями. Перебравшись в города, они передали им и часть своих феодальных прав. А иначе и не могло быть в таком мире недостаточно развитого феодализма, каким являлась Италия в эпоху коммун.

Тем временем на фоне широкого процесса преобразования, охватившего в конце XIII — начале XIV в. большинство итальянских коммун, выделялась и заняла совершенно особое место Флоренция. Она оказалась единственным из всех крупных городов, за исключением Венеции, которому удалось создать политические институты, полностью соответствующие своей экономической организации и социальной структуре общества. По сравнению с другими коммунами Северной Италии Флоренция была в XIII в. новичком. В то время как Милан успешно сражался с Фридрихом I Барбароссой, она все еще усмиряла феодалов собственного конта-до. Что же касается ее вклада в борьбу с Фридрихом II Гогенштауфеном, то, в отличие от других североитальянских коммун, он был весьма невелик. Однако, как это нередко случается в истории, отсталые города догоняют и даже опережают своих более развитых соседей, воспринимая их опыт. Так, Флоренция одной из первых начала чеканить в 1252 г. золотую монету — флорин, в результате чего флорентийские купцы и банкиры, действовавшие во всей Европе, заняли ведущие позиции на международном рынке товаров и капиталов. Как отмечалось, уже во второй половине XIII в. банкиры Флоренции смогли участвовать в финансировании Карла Анжуйского, который был далеко не единственным их должником. Основным конкурентом этого города в осуществлении крупных финансовых операций была соседняя Сиена. Кроме того, сиенские банкиры получали огромные прибыли от предоставленного им римской курией права сбора налогов в ее пользу. Однако поражение, которое Флоренция нанесла Сиене в 1269 г. при городе Колле-Валь-д’Эльза, и крах в 1298 г. крупнейшей банковской компании Сиены (La Tavola dei Bonsignori) обеспечили ей абсолютное превосходство в кредитно-ростовщической сфере.

Между тем Флоренция преуспела не только в торговле и банковском деле. Большое внимание уделялось также развитию текстильной и, в частности, шерстяной промышленности. Как и в Милане, размеры сукнодельческих предприятий во Флоренции не выходили за пределы ремесленных мастерских, однако снабжение их сырьем и сбыт готовой продукции нередко находились в руках одного купца-шерстяника, задачей которого было определение и удовлетворение потребностей рынка. Уже довольно скоро, в результате использования на определенных этапах труда надомников, жителей контадо или же наемных рабочих больших мастерских, удалось добиться дальнейшей концентрации и рационализации производства.

Путешествия, встречи с великими мира сего и ведение сложнейших торгово-финансовых операций имели огромное значение для флорентийских бюргеров и купцов. Они не только накапливали огромные богатства и капиталы, но и открывали для себя мир и людей, расширяли кругозор, осознавали всю полноту своих прав и возможностей. Именно поэтому, в отличие от торгово-промышленных слоев большинства итальянских городов, они не ограничились созданием корпоративных и ремесленнических организаций, а добились права участия в управлении городом. В результате реформы 1282 г. высшая исполнительная власть во Флоренции передавалась приорам «старших» и «средних» цехов. После принятия в 1293 г. «Установлений справедливости» не состоящие в цехах магнаты лишались государственных должностей, а в приорате создавалась новая магистратура гонфалоньера справедливости[71]. Это, в свою очередь, ознаменовало победу нового порядка. Однако тот факт, что в городские магистратуры нередко проникали выходцы из семей рыцарского или феодального происхождения, не имеет большого значения. Важнее другое: они правили во имя, за счет и в интересах цехов. Ни в одном другом городе в конце XIII в. городское самоуправление не получило такого развития, как во Флоренции.

Каждая из четырех великих держав — Венеция, Генуя, Милан и Флоренция — была наделена особой, ни с чем не сравнимой индивидуальностью эпохи коммун. Однако не следует забывать, что помимо «больших столиц» в Италии был и целый ряд по-своему неповторимых «малых столиц». Сиена славилась банкирами, Лукка — шелками, Масса Мариттима — шахтами, Сан-Джиминьяно — башнями и шафраном, Кремона — бумазеей, Пьяченца — ярмарками, Асти — «ломбардами». В каждом из них был свой коммунальный дворец, и каждый горожанин считал себя жителем свободного города.

Однако, несмотря на экономическое и политическое соперничество, а также различие форм правления, «города Италии» не были совершенно разнородными организмами. Ведь, несмотря на их полицентризм и разобщенность, они располагались в наиболее урбанизированной (судя по размерам) части Европы. А это, независимо от распрей и обособленности городов, не могло не привести к формированию общеитальянского койне[72], постепенное складывание которого начинается уже с XIII в. А для того чтобы проследить развитие этого процесса, необходимо обратиться к истории религии и общественной мысли этого столетия.

История религии в Италии в XI–XII вв. не многим отличается от истории религии других стран христианской Европы в этот период. Подъем еретического движения на Апеннинском полуострове был также связан с ростом и развитием городов. В частности, уже в XI в. в Милане, впоследствии называвшемся «ямой еретиков», приобрела известность ересь патаренов[73]. Как и в других европейских странах, движение за реформу Церкви в Италии временно вобрало в себя требования религиозного и социального обновления, нашедшие отражение в средневековых ересях. На протяжении XII в. происходит значительный подъем еретического движения. Так, в 1145–1154 гг. сам Рим, откуда во время восстания горожан был временно изгнан папа, стал ареной проповеди верного ученика неутомимого Абеляра[74] — Арнольда Брешианского[75]. Как и идеологи других еретических движений Средневековья, «арнольдисты» обличали разврат и корыстолюбие церковников и выступали за возврат Церкви к ее первоначальной чистоте. Схваченный Фридрихом I Барбароссой и выданный папе, Арнольд Брешианский мужественно встретил смерть на костре. Однако его казнь не повлияла на размах еретического движения и требования церковного обновления. В конце XII — начале XIII в. они охватили весь Апеннинский полуостров. В Северной Италии получили широкое распространение отдельные направления ереси вальденсов[76] и более непримиримое манихейское движение катаров[77]. В Калабрии зародилось «милленаристское» учение аббата Иоахима Флорского, цистерцианского монаха, отошедшего от ордена, чтобы основать собственный монастырь. Он был автором ряда пророческих сочинений, оказавших огромное влияние на целые поколения его последователей. Конечно, доктрины еретических движений существенно отличались друг от друга, и зачастую непросто найти грань, отделяющую ересь от правоверия. Между тем все они были свидетельством всеобщего беспокойства и растерянности общества, заметившего, что вера и литургия теряют связь с современностью.

Однако и на этот раз Церковь не осталась в стороне. Деятельность курии в годы правления Иннокентия III была направлена, с одной стороны, на подавление ересей, а с другой — на возврат в русло правоверия еретических волнений и требований. Это вылилось как в крестовый поход против альбигойцев (1209) и учреждение инквизиции, так и в поощрение новых нищенствующих орденов с их новыми проявлениями.

Однако методы и результаты осуществления этой политики реформ и реакция на них были в разных странах различными, и именно в этот период история религии в Италии начинает отличаться от истории религии в Западной Европе. И если за пределами итальянских государств папству не удалось ни подавить народные ереси, ни направить их в нужное ему русло и они продолжали существовать подпольно, время от времени выходя наружу, чтобы впоследствии вылиться в великое движение Реформации, то в Италии, напротив, дело увенчалось успехом. Причин этого расхождения немало, и они уходят далеко за пределы XIII в. В частности, не следует забывать, что на протяжении всей своей истории, за исключением эпохи «Авиньонского пленения», Италия оставалась резиденцией папства. А кроме того, она была колыбелью францисканской революции, значение и последствия которой трудно переоценить. Однако, не останавливаясь на ее развитии и формах, невозможно понять своеобразие истории религии, и не только Италии, начиная с XIII в.

История Франциска Ассизского, родившегося в 1182 г., во многом напоминает путь Пьера Вальдо и Доминика де Гусмана[78]. Как и Вальдо, Франциск появился на свет в семье богатого купца, прожил юность в роскоши, а затем отказался от богатства и предался идеалу «святой бедности». Так же как и Доминик де Гусман, он был прежде всего странствующим проповедником, обладавшим исключительным даром убеждения и умением говорить с людьми на понятном им языке. Однако, в отличие от сторонников Вальдо, Франциск не обличал разврат духовенства и, в отличие от доминиканцев, не призывал к «святой» борьбе против еретиков. В его словах не было и тени религиозной учености. Его идеалом являлись простота и естественность, добрые дела, а не религиозная созерцательность. Христианство было для Франциска главным образом религией Христа. А Христос в его понимании — это в первую очередь человек, который жил, страдал и умер среди людей, объяснял им вечные истины в форме простых и доходчивых притч, любил детей и восхищался красотой полевых лилий. Судя по легенде и францисканской иконографии, жизненный путь св. Франциска настолько напоминал жизнь самого Христа, что он был награжден стигматами мученичества. Он любил всех людей, поскольку считал их частью божественной природы: не только святых, но и грешников, не только «агнцев», но и «волков». Он любил и жизнь и смерть.

Это привело к возникновению совершенно новой, более простой и мягкой формы религиозности, понятной обыкновенным труженикам. Она позволяла бюргерам и ремесленникам итальянского города оставаться христианами, не превращаясь при этом ни в еретиков, ни в клерикалов. Кроме того, как это ни парадоксально, в религиозном реализме францисканства нашли определенное отражение черты древних языческих верований италийских народов, и в частности интуитивное представление о божестве как о воображаемом спутнике человека в горе, радости и труде на протяжении всей его жизни. По крайней мере, такое впечатление можно вынести, читая знаменитое сочинение св. Франциска «Кантика брата Солнца, или Похвала творению» (1224). В нем хор «творений» — вода, огонь и звезды — объединяются для воздаяния хвалы Господу, что во многом напоминает образ Вселенной, каждый элемент которой — проявление и знак божественного начала. Возможно, отчасти и благодаря проникновению в глубины народной души проповедь Франциска Ассизского возымела такой успех. Ауспех был поистине огромен, что выразилось прежде всего в многочисленных эпизодах религиозного «возрождения» XIII в.

Первый такой эпизод относится к 1233 г., когда под влиянием проповедей доминиканца Иоанна Винченского и францисканца Антонио Падуанского в городах и деревнях Северной Италии распространилось так называемое движение «Аллилуйя» и в состоянии всеобщего смятения во многих городах начался период массового «примирения». И это далеко не единственный пример такого рода. Были нередки случаи, когда «всеобщие моления», сопровождавшиеся отказом работать и воевать, затягивались в различных итальянских городах на несколько дней, а иногда и на целые недели. Религиозные волнения достигли апогея в 1260 г., предрекаемом иоахимитами году великих перемен: тогда через всю Центральную Италию из Перуджи тянулись процессии флагеллантов[79].

Между тем для определения значимости францисканского феномена в жизни итальянского общества XIII в. необходимо обратиться в первую очередь к истории искусства и литературы. Одним из поздних и самых стилизованных образцов францисканской литературы является, как известно, знаменитый анонимный сборник рассказов и легенд «Цветочки св. Франциска Ассизского». Но не следует забывать, что этому произведению предшествовала страстная поэзия Якопоне да Тоди, а еще раньше «лауды» (род поэтического сочинения, происшедший от любовной лирики) и духовные песнопения анонимных авторов из Умбрии, Марке и Тосканы. Однако, если сам факт существования францисканской литературы не вызывает сомнений, того же нельзя сказать о живописи. Великое искусство итальянских мастеров XIII в. является настолько крупным феноменом, что его невозможно заключить в рамки определенной схемы. В частности, не следует забывать, что, прежде чем отправиться в Ассизи, живописец Джотто (Джотто ди Бондоне, 1266 или 1267–1337) работал в Риме, и уже тогда в его творчестве наметился постепенный возврат к классическому натурализму, достигшему наиболее яркого выражения в работах Мазаччо. Вместе с тем неоспорим и тот факт, что Джотто сыграл огромную роль в формировании францисканской легенды и иконографии. Кроме того, основными заказчиками его работ были францисканцы. Как базилика в Ассизи, так и церковь Санта-Кроче во Флоренции, где находятся главные циклы фресок Джотто, являются францисканскими храмами. Помимо чисто эстетического воздействия шедевры живописи XIII в. несли огромную иллюстративную и назидательную нагрузку. Они ошеломляли неграмотных людей, для которых изображение чуда нередко служило доказательством его достоверности.

Перед лицом такого внушительного «возрождения» Церковь довольно скоро осознала, какие уникальные возможности могут открыться для укрепления ее позиций в новом, быстро меняющемся мире. Для этого, однако, следовало поддержать францисканское движение в русле ортодоксальности и, уважая его традиции, придать ему официальный характер. При жизни Франциска Ассизского эта политика не увенчалась особым успехом, и лишь под сильным давлением кардинала Уголино да Остия (будущего папы Григория IX) Франциск согласился на преобразование общества его «братьев» в орден францисканцев. Однако вскоре после его смерти (1226) последователи Франциска, и в частности первый генерал ордена Элия да Кортона, пошли на значительные уступки. В своем завещании Франциск отмечал, что монахи не могут владеть церквами и домами «за исключением тех, которые допускает святая бедность». А между тем сразу же после его канонизации в 1228 г. в Ассизи начались работы по сооружению базилики — предшественницы целого ряда францисканских церквей, возведенных на Апеннинском полуострове на протяжении XIII в. Некоторые из них (например, церковь Санта-Кроче во Флоренции) являются знаменитыми образцами нового готического стиля. Другим «открытием» века были, как мы увидим, университеты, и уже очень скоро присутствие в них францисканцев стало весьма заметным: достаточно привести пример Бонавентуры[80], являвшегося на протяжении многих лет генералом ордена, и Уильяма Оккама[81]. Конечно, процесс включения францисканцев в систему католической иерархии оказался крайне болезненным, и многие усматривали в нем отход от первоначальных заповедей Франциска Ассизского и от его проповеди «святой бедности». На протяжении всего XIII в. в рамках самого ордена шла напряженная борьба между приверженцами более свободной трактовки орденского устава и представителями радикального направления «спиритуалов». К последним принадлежал, в частности, Якопоне да Тоди. Апогей этой полемики совпал с избранием на папский престол Целестина V (5 июля — 13 декабря 1294 г.). Однако отголоски борьбы еще долго давали о себе знать.

Между тем внутренние разногласия францисканцев оказывали весьма незначительное влияние на многочисленные толпы верующих. Слишком глубокий след оставило в их душах слово Франциска Ассизского. Кроме того, он первым разрушил барьер, отделявший религию духовенства от религии толпы, уловил древнюю и затаенную потребность в более простой, понятной и в то же время отвечавшей требованиям эпохи вере. Именно такая вера — христианская и языческая одновременно — оказалась доступна и бюргеру, и простолюдину. Под влиянием проповедей Франциска Ассизского католицизм стал религией Мадонны и Младенца, страдающего на кресте Христа и, наконец, религией самого св. Франциска, его смирения и явленных им чудес. Отображенные на полотнах великих мастеров XIII в. образы и основные вехи земного существования — любовь, смерть, сострадание — ежедневно утешали человека на всем протяжении его жизни. Отныне эта удивительная жизненная сила и кротость стали отличительной чертой итальянского религиозного койне.

Достигнув высокого уровня развития, богатые итальянские коммуны начали испытывать настоятельную потребность в целом штате образованных и прекрасно подготовленных служащих. Государству были необходимы опытные юристы и чиновники, представители дипломатических миссий, нотариусы для составления различных видов договоров между горожанами, учителя, способные научить читать и считать детей купцов и бюргеров, врачи. Кузницей этого персонала стали университеты, история которых развивается параллельно с историей коммунальной цивилизации. Самым старым и знаменитым из них был основанный еще в начале XI в. Университет Болоньи, прославившийся в области изучения и преподавания права. В период наивысшего расцвета коммун, в конце XII — начале XIII в., число высших школ заметно возросло: в 1222 г. открылся Университет Падуи, ставший цитаделью аристотелизма и аверроизма[82], положивших начало натуралистической традиции, видными представителями которой были Марсилий Падуанский, Пьетро Помпонацци и Галилео Галилей. Как мы уже отмечали, в 1224 г. Фридрих II Гогенштауфен основал Университет Неаполя. В 1244 г. при папском дворе в Риме была учреждена школа Studium curiae. В ту же эпоху открылись университеты в Верчелли, Модене, Сиене и во многих других городах.

Университет был во всех отношениях новой организацией. Во-первых, это проявлялось в том, что он находился в черте города и, следовательно, порывал с традициями изоляции и замкнутости монастырских школ, благодаря чему преподаватели и учащиеся оказывались в самом центре событий городской жизни. Во-вторых, организация университета была скопирована с модели ремесленного цеха, делавшей его свободным сообществом магистров и школяров, объединенных чувством локтя. Это, в свою очередь, способствовало значительной демократизации отношений преподавателей и студентов. Наконец, в-третьих (и это является особенностью итальянских университетов), принципиально новым было содержание учебных дисциплин. В отличие от Сорбонны и других знаменитых альма-матер Европы университетам Италии, и в частности Болоньи, на протяжении долгого времени удавалось сохранять автономию и сдерживать давление церковных властей. Кроме того, изучение в университетах наук и старших «искусств» — права и медицины — если и не превалировало над изучением богословия, то, по крайней мере, развивалось независимо от него. Под правом понималось тогда прежде всего римское право, признанным центром преподавания которого (после того как в Париже оно было запрещено Церковью), стал Университет Болоньи. Стоит ли говорить о том, насколько важным было изучение права для закрепления завоеваний городов-коммун?

Во многом благодаря освоению медицины и практическим занятиям итальянские ученые XIII в. (примерно в этот же период в студиях Толедо и Палермо появились переводы арабских комментариев Аристотеля) познакомились с известным еще медикам школы Салерно греческим и арабским натурализмом. Вплоть до эпохи Возрождения и даже позднее врачи придерживались, пожалуй, самых передовых взглядов и из всех образованных людей в наибольшей степени были преданы своему делу, не считаясь с мнением властей. Не следует забывать также, что искусство врачевания было тесно связано с философией. Так, одни из первых переводов трудов Аристотеля принадлежат выдающемуся врачу XIII в. и профессору Болонского университета Таддео Альдеротти.

Из этого университета вышли крупнейшие представители культуры и общественной мысли XIII в. В частности, в Болонье получил образование непревзойденный мастер риторики и ars dictandi[83], нотариус императора Фридриха II Гогенштауфена Пьер делла Винья[84]. Именно здесь он научился, помимо всего прочего, составлять официальные документы в стиле классической прозы. В болонском университете получили образование и известные итальянские поэты XIII в. Гвидо Гвиницелли и Чино да Пистойя. Более того, сам Данте Алигьери (1265–1321) был некоторое время школяром этой выдающейся альма-матер. Помимо знаменитостей из стен итальянских университетов вышло множество никому не известных людей, чьи знания заложили основы строительства коммунального общества. Таким образом в Италии сформировалась целая плеяда опытных и прекрасно подготовленных интеллектуалов, более восприимчивых к новым реалиям социально-политической жизни города, к его нуждам и болезням роста.

Будучи тесно связанными с обществом своего времени, новые интеллектуалы не стали, однако, опорой местного сепаратизма. В силу полученного образования они не переставали быть частью элиты с присущими только ей взглядами и суждениями о происходящем. В большинстве своем эти люди не любили долго задерживаться на одном месте. Таким образом, в Италии эпохи коммун XIII в. сформировался своего рода рынок знаний и талантов, а крупные города и влиятельные дворы того времени стали притягивать интеллектуалов богатством и возможностью сделать блестящую карьеру. Достаточно вспомнить о том влиянии, какое оказало распространение в XIII в. института иностранных подеста[85] на оживление внешнеполитических связей и обмен опытом между людьми.

Следует отметить, что природа итальянского интеллектуала эпохи коммун была крайне двойственной. Будучи «органичной» частью городской цивилизации, он в то же время являлся членом формирующейся касты новой аристократии, сумевшей преодолеть в себе узость муниципального сознания. Он находился, если так можно сказать, на пересечении двух систем: одна объединяла образованные умы Италии и ученых, другая — членов конкретной коммуны. А потому задача итальянского интеллектуала заключалась в создании такой литературы, которая бы соединила эти обе системы и была доступна как ученым, так и самому широкому кругу жителей коммуны. Эти произведения должны были заинтересовать не только духовенство и ученых, но и бюргеров, купцов и пополанов[86]; не только мужчин, но и женщин, которые, как дантовская Франческа, также научились читать и увлекались французскими любовными романами. Но к новому массовому читателю можно было обратиться только на языке его повседневного общения — вольгаре. А поскольку в каждом итальянском городе существовал свой народный язык с издавна сложившимися идиомами, произведения на вольгаре могли превратиться в своего рода второразрядную литературу по сравнению с латынью — литературным языком образованной элиты. Поэтому необходимо было создать благородный вольгаре — своеобразное связующее звено между эсперанто и диалектом, которое вобрало бы в себя как простоту и живость разговорной речи, так и блеск научного диспута, как простонародный язык комедии, так и возвышенный стиль трагедии. Конечно, процесс формирования итальянского литературного языка был постепенным и длительным. К истории языка и литературы вполне применимы те же слова, что были сказаны о политической истории Италии: «Не стоит спешить с выводами о том, будто ее объединение произошло спонтанно, а не явилось следствием длительных и напряженных процессов»[87].

И все же истоки итальянского литературного языка следует искать именно в XIII в. Как известно, пальма первенства принадлежала группе поэтов, собравшихся в первой половине столетия при блистательном дворе Фридриха II Гогенштауфена в Палермо. Среди них были канцлер Пьер делла Винья, «Нотариус» Якопо да Лентини[88], сам Фридрих II с сыном Энцо[89] и др. Практически во всех их сочинениях воспевалась куртуазная любовь, занимавшая центральное место в поэзии Прованса и в творчестве трубадуров. Языком же их произведений был облагороженный сицилийский диалект с известной долей провансальского и латинского влияния.

Во второй половине XIII в. после смерти Фридриха II и поражения его сына Манфреда Швабского признанными литературными центрами стали крупные коммуны Северной Италии — Болонья и в еще большей степени Флоренция. Именно в этих городах благодаря творчеству Гвидо Гвиницелли, Гвидо Кавальканти, Чино да Пистойи и, наконец, Данте Алигьери расцвела поэтическая школа «сладостного нового стиля» (dolce stil nuovo). Ее новизна по сравнению с сицилийской школой заключалась как в рафинировании лингвистического инструмента, так и в обогащении поэтического содержания, в котором помимо темы любви и воспевания женщины появились и серьезные философские мотивы. Все это способствовало созданию более богатого, гибкого и выдержанного вольгаре.

Возникновение манифеста нового языка и новой литературы связано с именем Данте. В трактатах «Пир» и «О народном красноречии», написанных в 1304–1307 гг., он пришел к выводу, что «славный вольгаре» (народная речь), в формирование которого внесли вклад поэты сицилийской школы и «сладостного нового стиля», может быть использовано для воспевания «трех предметов»: спасения, любовного наслаждения и добродетели — и ближайшим образом к ним относящихся, таких, как воинская доблесть, любовный пыл и справедливость.

Призванное утолить жажду знаний неграмотных и не имевших возможности посещать школу людей, народная речь Данте было очищена от диалектальных налетов, наделена строгой грамматической и синтаксической структурой и стала в высшей степени литературным языком. Именно в его формировании итальянские мыслители, и прежде всего Данте Алигьери, видели свою задачу. Если бы в Италии возник curia regis[90] наподобие того, который существовал в Германии, писал он, народная речь стала бы языком ученых и придворных. Далее, предупреждая возражения о том, что в Италии такого двора или aula[91] нет, Данте выдвигал следующий аргумент: хотя Апеннинский полуостров и не объединен под властью единого государя, curia все равно существует, «ибо у нас есть двор, пусть и не находящийся в одном месте». В самом деле, кто же, как не интеллигенция, мыслители и писатели, рассеянные по всему полуострову, были сановниками этого идеального дантовского двора? Итак, процесс формирования если не национального, то общеитальянского сознания начался на литературной почве, и его вдохновителями были интеллектуалы. По мере того как эти люди осознавали свое предназначение и принадлежность к кругу избранных, они открывали, что область их творчества ограничена определенным типом сообщества, и это — итальянское языковое сообщество, койне, с присущими ему развитием социально-экономических связей, враждой гвельфов и гибеллинов, с его городами, римским правом и культурой. Эта идея получила наиболее яркое выражение у Франческо Петрарки (1304–1374). Италия для него — страна, окруженная морем и Альпами, а итальянцы — законные наследники римлян: sumus non graeci, non barbari, sed itali et latini[92].

Суммируя сказанное, следует отметить, что в разнородном и полицентричном обществе Италии в эпоху коммун интеллектуалы были тем единственным сословием, которое обладало, пусть и в зародышевой форме, национальным самосознанием. Другими словами, зарождение общеитальянского самосознания связано с возникновением этого нового сословия и с определением им своего предназначения. Достаточно вспомнить, какое место занимает язык Данте не только в истории литературы, но и в целом в истории итальянского общества.

Данте Алигьери родился во Флоренции в 1256 г. Он жил там до 35 лет, принимал активное участие в политической жизни города и даже занимал общественные должности. К годам юности и флорентийского периода зрелости относится его первое произведение «Новая жизнь» — рассказ в прозе и стихах о любви к Беатриче Портинари, одновременно реальной и вымышленной. В 1301 г. партия «черных» гвельфов победила «белых» при активной поддержке папы Бонифация VIII и его представителя во Флоренции. Данте принадлежал к «белым» гвельфам; его изгнали из города, и он был вынужден покинуть родину. Двадцать лет, до самой смерти в 1321 г., он скитался по дворам правителей и городам Италии. Жил в Вероне у Скалигеров, в Луниджане у семьи Маласпина и, наконец, в Равенне у Да Полента, где и закончил свои дни. «Комедия», названная потомками «Божественной», была задумана и написана во время этих странствий и благодаря им.

Практически в каждой стране есть свой национальный поэт, но ни один из них, по нашему мнению, не может сравниться по своему месту в истории страны с ролью Данте в истории литературы и общества Италии. Целые поколения, особенно в прошлом веке, считали его отцом и пророком той Италии, что еще не существовала. Его поэзия и его личность стали объектом настоящего культа. В Италии практически не осталось городов, где одна из главных улиц или площадей не названа в честь Данте или где не воздвигнут ему памятник. Даже первому итальянскому броненосцу было дано имя «Данте Алигьери». Впрочем, миф о Данте, по крайней мере столь красноречивый и напыщенный, относится к недавнему времени и по сути своей является беспочвенным.

Уже при беглом прочтении «Божественной комедии» становится понятно, что, призывая города Апеннинского полуострова к примирению, Данте не оставляет мысли о реставрации имперской власти. Обличая вражду группировок, он обрушивает свой гнев как на итальянское общество в целом, так и на новых людей, ставших вдохновителями перемен. В самом деле, разве не нападает он на «новых людей и жажду наживы», разве не превозносит «скромную и смиренную»[93] Флоренцию эпохи коммун и «башен» в противовес цветущей и величественной Флоренции конца XIII в.?

Однако, несмотря на изложенные соображения, огромный вклад Данте в литературу и историю полуострова несомненен. И хотя созданный традицией XIX в. миф далек от действительности, Данте по-прежнему остается «отцом» еще не родившейся Италии, как его называл Никколо Макиавелли. Но в каком смысле? Суммируя сказанное, можно с полной уверенностью утверждать, что именно на примере Данте видно, какой исключительный педагогический и гражданский вклад внесли интеллектуалы в формирование итальянского койне. Читая «Божественную комедию», образованные люди Италии впервые осознали свою принадлежность к единой, пусть даже разнородной и разделенной множеством границ цивилизации.

«Божественная комедия» — одно из редких произведений мировой литературы, таких, как «Война и мир» Льва Толстого или «Улисс» Джеймса Джойса, где есть все: весь смысл, все противоречия и сомнения определенной эпохи.

В ней рассказывается о путешествии, которое поэт совершает в сопровождении Виргилия, а затем Беатриче через три царства загробного мира: бездну Ада, которая простирается до самого центра земли, гору Чистилища и семь небес Рая, чтобы в конце созерцать величие Бога в Эмпирее. В ходе этого путешествия Данте встречается с множеством духов, проклятых, блаженных или душ в Чистилище, от знаменитостей античности (Улисс, Катон, Юстиниан) или современного мира (Пьер делла Винья, Манфред, св. Франциск) до героев хроник и происшествий, которые произвели впечатление на общество, таких, как Паоло и Франческа, предательски убитые несчастные влюбленные, Пия деи Толомеи, убитая в одном из замков Мареммы ревнивым мужем. Он встречает там и своих сограждан, Фаринату дельи Уберти, «героического» вождя гибеллинов, своего друга Форезе Донати или Филиппо Ардженти, «флорентийский дух». Каждый из усопших говорит, что ему предоставлена единственная возможность побеседовать с живым, который, вернувшись на землю, передаст послание любимым: абсолютно искренние и важные рассказы о жизни, об образе, созданном ими самими, объяснение того, что они делают, будучи проклятыми или блаженными. Выдающийся немецкий критик Эрих Ауэрбах писал: «Страсть, которую легко спрятать во время земного существования, выражена здесь во всей своей целостности, ибо только один-единственный раз предоставляется возможность ее высказать». Общий план поэмы, ее структура не стесняют, а, наоборот, акцентируют силу поэтического повествования. И в результате получается описание жизни людей в эпоху Данте, впечатляющее разнообразием и искренностью, несравненное по изображению наклонностей и ненависти партий, противоречий и сомнений.

И затем, это язык, несравненный язык «Божественной комедии». Данте продемонстрировал, что народная речь, применявшаяся флорентийскими купцами при составлении деловых бумаг и написании воспоминаний, летописцами при создании повествований и монахами-францисканцами, возносившими хвалу Господу, может стать и чем-то большим в одном из самых сложных литературных жанров. Поэт писал языком комедии, откуда происходит и название произведения, он использовал самые простонародные из существовавших стихотворных размеров — терцины (строфы) такого жанра средневековой поэзии, как сирвента (сирвентес), и, тем не менее, ему удалось поведать об ужасах Ада и редких звездах Рая. Для описания жутких зрелищ и невыразимых видений он выбрал знакомые обывателям образы повседневной жизни. Так, кипящая смола, в которую погружены мздоимцы, напоминает бурную деятельность кишащего людьми венецианского арсенала[94]. Призрачные тени блаженных, появляющиеся на Небе, уподоблены человеческим лицам, отраженным в «ясных вод спокойном теченье»[95]. Впрочем, поэт вспоминает стоны проклятого, обращенного в терновник, сравнив их с тем, «как с конца палимое бревно / от тока ветра и его накала / в другом конце трещит и слез полно…»[96]; «так к молоку не рвется сосунок/ лицом…»[97], как стремятся блаженные к Эмпирею.

Таким языком, не знающим трудностей в выражении и понятии, Данте создает для культуры и просвещенных итальянцев модель, которую уже нельзя обойти стороной. Одного этого достаточно, чтобы объяснить, как поэт и ученый, а не законодатель и воин смог стать для потомков отцом родной Италии.

Динамика всеобщего кризиса, охватившего европейское общество в XIV в., известна нам лишь в самых общих чертах. Как и другие явления подобного рода, сотрясавшие экономику и общество Средневековья, этот кризис зародился в деревне. На рубеже XIII–XIV вв. внутренняя колонизация, начало которой было положено еще в XI в., постепенно достигла своего расцвета, а затем упадка. До этого давление, вызванное постоянным приростом населения, снижалось в результате расчистки под пашню пустошей и освоения необработанных земель, что приводило к расширению границ поселений. Однако с течением времени данные возможности сокращались, и уже в начале XIV в. во многих частях Европы запас так называемых окраинных земель был практически полностью исчерпан. И это не считая того, что проводимая зачастую нерационально обработка земли в сочетании с отсталой техникой земледелия мало чем отличались от обыкновенного расхищения аграрных ресурсов. В результате произошло смещение, а затем и нарушение продовольственного баланса; как бы то ни было, именно это стало важнейшей проблемой эпохи. Угроза голода всегда довлела над средневековым обществом, но начиная с первых десятилетий XIV в. она приобретает совершенно особые формы, если принять во внимание частые неурожайные годы и площадь пораженной территории. Наиболее страшным в этом отношении был голод, разразившийся в 1315–1317 гг.

Таким образом, европейский мир начала XIV в. отличался относительным переизбытком населения, а люди, которые имели несчастье жить в тот период, страдали от хронического недоедания и, следовательно, были более уязвимы перед лицом бедствий, время от времени обрушивавшихся на человечество. Этим объясняются масштабы, с которыми по всей Европе — от Италии до Скандинавии — распространилась «Черная смерть» — великая эпидемия чумы 1348 г.[98] По некоторым подсчетам (если полагаться на их достоверность), она унесла примерно треть населения Италии, Франции и Англии. Однако резкое сокращение народонаселения не решило, по крайней мере поначалу, продовольственной проблемы оставшихся в живых людей, поскольку оно сопровождалось запустением, царившим на обширных площадях обрабатываемой земли. В результате «Черной смерти» как сельскохозяйственный пейзаж, так и плотность населения в ряде регионов Европы кардинально изменились, а во многих ее частях на пашню вновь наступали леса и болота. Десятилетиями люди XIV в. продолжали жить, опасаясь голода и эпидемий; чума же не заставляла себя долго ждать, навещая попеременно каждый из регионов Европы.

Новое продовольственное, социальное и политическое равновесие, добиться которого удалось с таким трудом, было достигнуто ценой тяжелейших потрясений и кризисов. Ни в какой другой период европейской истории проявления социальной нестабильности, городские бунты, жакерии[99], крестьянские выступления, бандитизм знати, вынужденной жить сегодняшним днем, грабеж и мародерство в армии, промышлявшей на большой дороге, не имели такого всеохватывающего характера. Ни в какой другой период войны не становились характерной чертой эпохи, своего рода ширмой, за которой скрывалась вся несуразность и противоречивость разлагающегося общества, отчаянно стремящегося к новому порядку. Чем же еще можно объяснить Столетнюю войну (1337–1453), если не феноменологией противоречий и кризисов, которые целый век истощали английское и французское общество?

Такова общая картина кризиса XIV–XV вв. Какое же место занимает в ней Италия? Что было у нее общего и что отличного по сравнению с другими странами? Учитывая характер исследования и источники, имеющиеся в нашем распоряжении, будет нелегко дать ответ на все эти вопросы. Однако мы попытаемся выявить, опираясь на изложенную выше схему, хотя бы наиболее общие черты развития Апеннинского полуострова в указанный период.

В конце XIII в. Италия вновь стала густонаселенной страной с высокой плотностью населения: именно такую картину демонстрирует rationes decimarum. По самым приблизительным подсчетам, численность жителей полуострова составляла тогда от 7 до 9 млн человек. В северных и центральных областях заметная, а в ряде случаев и значительная, часть населения проживала в городах. В Болонье, например, на 17 тыс. человек, обитавших в сельской округе — контадо, приходилось 12 тыс. горожан, или, иными словами, на 7 горожан приходилось 10 крестьян. В Падуе эта пропорция составляла, соответственно, 2:5, в Перудже — 5:8, в Пистойе — 1:3. В некоторых областях это соотношение менялось в обратную сторону: в Сан-Джиминьяно, например, на 3 горожан приходилось 2 крестьянина, а в Прато на 13 горожан — 10 селян.

Подобная плотность населения, особенно городского (при том что запасов продовольствия во Флоренции, например, едва хватало на 5 месяцев в году, а в Венецию и Геную продукты питания поступали в основном извне морскими путями), оказывала заметное влияние на сельское хозяйство и отношение к земле, от которой зачастую требовали больше, чем она была в состоянии дать. Конечно, в эпоху коммун имели место и отдельные случаи рационализации сельского хозяйства. И тот факт, что, как мы увидим дальше, именно Ломбардия, где работы по мелиорации и ирригации носили более глубокий и широкий характер, вышла из кризиса XIV–XV вв. не только невредимой, но и процветающей, безусловно, не является случайностью. Однако в целом сельское хозяйство Италии в эпоху коммун носило подсобный характер и отличалось широким распространением смешанных форм земледелия, низким уровнем развития скотоводства и, следовательно, удобрения почв, а также отсталой (за исключением некоторых областей Паданской равнины) техникой земледелия, описанной еще римскими агрономами. Не следует забывать и специфику климата: сухое лето, из-за которого на большей части Апеннинского полуострова падала урожайность яровых культур, что определяло систему севооборота; весенние и осенние паводки, наносившие заметный ущерб хозяйству. В последних, однако, были виноваты и сами люди, которые нередко варварски вырубали леса. В действительности итальянские города являлись крупнейшими потребителями как зерновых, так и древесины. Так, в конце XIII в. в Милане ежегодно сжигалось до 150 тыс. вязанок дров, а Пиза и Генуя, истощив близлежащие лесные ресурсы, долгое время были вынуждены ввозить необходимую для кораблестроительства древесину.

Постепенно на истощенной до предела земле сказался переизбыток населения. Таким образом, в Италии — и, возможно, здесь, как нигде больше, — сложились все предпосылки для распространения эпидемии чумы и последовавших за ней глубоких потрясений. И они не заставили себя долго ждать.

Сегодня трудно оценить истинные масштабы бедствия. Единственным достоверным источником по этой теме могут служить материалы налоговой описи. Из них, например, следует, что после эпидемии чумы число податных единиц («очагов») в Сан-Джиминьяно сократилось на две трети; и если в 1300–1310 гг. в Пистойе насчитывалось 36 тыс. жителей города и сельской округи, то в последнем десятилетии XIV в. население города и кон-тадо составило всего 19 тыс. человек. Если в 1292 г. число податных «очагов» в Орвието доходило до 2816, то в 1402 г. оно составляло лишь 1381. И наконец, во Флоренции, одном из крупнейших городов того времени, чума, согласно хроникам, унесла примерно три четверти населения. В связи с этим правомерна гипотеза о том, что в таком урбанистическом обществе, каким было итальянское общество, воздействие эпидемии было ощутимее, чем где бы то ни было.

Однако эти процессы не обошли и деревню. По свидетельству хрониста Маттео Виллани (его подтвердили современные исследователи флорентийского контадо), крестьяне предпочитали обрабатывать более плодородные почвы и покидали земли, которые, по их мнению, уже исчерпали свои возможности. Последствия этого процесса проявились на всем Апеннинском полуострове, но с особенной остротой они дали о себе знать на Юге и на островах. Таким образом, в Италии тоже были свои villages désertés[100] и Wüstungen[101]. Действительно, именно в XIV в. начался процесс запустения и упадка, в результате которого целые регионы с высокой плотностью населения и обрабатываемыми землями превратились в последующие века в царство болот и малярии. Эта участь постигла римскую Кампанию и сиенскую Маремму, которые в последние десятилетия XIV в. лишились 80 % населения. Впоследствии в интересах развития сукноделия и получения шерсти-сырца многие из заброшенных земель отводились под пастбища для перегонного скота. Заметим, что знаменитый пункт по перегону овец, основанный в Фодже в середине XV в., был далеко не первым: подобные пункты уже существовали в Сиене около 1402 г., а в Риме — примерно в 1419 г. К концу XIII — началу XIV в. и большая часть пизанских земель была отведена под пастбища для овец, в результате чего постепенно пришла в упадок применявшаяся техника дренажа и орошения полей. В начале XV в. Пизу со всех сторон осаждали болота и малярия. Кроме того, над городом постоянно довлела угроза наводнения: его гавань разрушали обломки горных пород, скапливавшиеся в порту во время обильных разливов р. Арно. И это далеко не единственный пример того, до какого упадка смог довести некогда процветающий регион кризис общественных отношений. Данное явление затронуло в той или иной мере практически все города и области Апеннинского полуострова, и должны были пройти годы, если не десятилетия, прежде чем эти раны затянулись.

После страшной эпидемии чумы 1348 г. на Италию обрушилась еще не одна волна эпидемий, попеременно бушевавших в каждом из ее регионов. Долгое время чума наводила ужас на города, страдавшие отныне от хронической нехватки съестных припасов.

Глубокие потрясения, обрушившиеся в XIV в. на итальянское общество, повлекли за собой кардинальные изменения не только в его продовольственном и экономическом положении, но и в общественно-политической структуре. С этой точки зрения история полуострова в тот период имеет много общего с историей других регионов Европы. Подобно фламандским городам и Парижу времен Этьена Марселя[102], итальянские города стали в эти десятилетия ареной многочисленных народных бунтов и выступлений. Наибольшую известность получило восстание чомпи 1378 г., о чем пойдет речь далее. Вместе с тем семью годами раньше, в 1371 г., подобные волнения произошли в Перудже и Сиене. В ряде регионов вспыхивали мятежи и крестьянские войны, не уступавшие по своему размаху французской Жакерии и восстанию Джона Болла[103] в Англии. К их числу следует отнести народное движение в Калабрии против Арагонской династии, к истории которого мы еще вернемся. Кроме того, около 1385 г. крупные восстания вспыхнули в Пармской области, а приблизительно в 1455 г. — в окрестностях Пистойи.

Постепенно кризис охватил и верхи общества, и к недовольству, зревшему в его низших слоях, прибавлялись тяготы и лишения, с которыми были вынуждены столкнуться привилегированные сословия, также ощутившие на себе бремя кризиса. На Юге и в ряде других областей, где существовала феодальная знать, она не замедлила дать выход своей ярости в анархию и авантюризм по поводу обнищания и люмпенизации, на которые ее обрекало резкое снижение ренты. В целом же в Италии кризис господствующих сословий, хотя и имел более мягкие формы, повлек за собой серьезные последствия. Формулируя их в нескольких словах, скажем, опираясь на изложенные выше соображения, что эпоха кризиса XIV–XV вв. разбудила и укрепила в итальянских торговцах и бюргерах так называемую «душу» рантье, присутствовавшую в них с незапамятных времен. Вложения в ценные бумаги и недвижимость, будь то земля или жилые дома, все чаще представляются им единственным способом защитить себя и богатства, нажитые путем контрабанды и спекуляций, от ударов судьбы и случайностей. Так в городах возникают первые фамильные дворцы, а в деревнях — первые виллы. Для нас эти виллы и дворцы свидетельствуют главным образом о высоком уровне цивилизации и художественном вкусе человека той эпохи, тогда как для строителей этих зданий они были прежде всего «капиталовложением», или, как было сказано выше, conspicuous investment[104]. Далеко не всегда и вовсе не обязательно капиталовложения в недвижимость сопровождались параллельным сокращением инвестиций в торговую и производственную сферы. Иногда случалось как раз обратное: чем опаснее и рискованнее оказывались сделки и спекуляции, тем популярнее становились доходные и казавшиеся надежными вложения в недвижимость. Ни у одной семьи не было такого пристрастия к строительству и такого опыта возведения зданий, как у семьи Медичи — самых предприимчивых банкиров за всю историю Италии. Спекуляция и строительство каменных домов — эти два явления неразлучны на протяжении всей итальянской истории от эпохи коммун до наших дней.

На этом этапе, т. е. в момент, когда богатство бюргера либо торговца того или иного итальянского города порождает излишки, его владелец становится «патрицием» и приходит к осознанию своего привилегированного положения и места в обществе. В то же самое время он, по вполне понятным причинам, стремится превратить нажитое богатство в инструмент власти и пользоваться этой властью, опираясь на свои сокровища. В той или иной мере подобная схема образования олигархических режимов встречается, как мы увидим, во всех крупных итальянских городах.

Таким образом, сфера общественных отношений также была охвачена глубочайшим кризисом: между классами преобладало взаимное недовольство и состояние всеобщей нестабильности. В годы Столетней войны и великой схизмы война стала характерной чертой эпохи, своего рода ширмой, за которой скрывалась вся несуразность и противоречивость разлагающегося общества, отчаянно стремившегося к новому порядку. Война, как и температура в человеческом организме, выявляла болезнь и пыталась с ней бороться. В войне нашли отражение обида и жажда возмещения убытков со стороны мелкого дворянства, единственными источниками дохода которого стали отныне ремесло воина, дух авантюризма déracinés, амбиции нуворишей и — last but not least[105] — традиционная обособленность городов.

С этой точки зрения история Апеннинского полуострова в 1350–1450 гг. мало чем отличалась от истории других регионов Европы, характерной чертой которой были почти беспрерывные военные действия. Перечислить их все представляется практически невозможным. Войны носили по большей части «локальный» характер, и только после прихода к власти Джан Галеаццо Висконти[106] и позднее, в первой половине XV в., «локальные» войны выльются во всеобщие, в которые будут вовлечены все государства полуострова. В обществе, где война становится характерной чертой эпохи, воинское искусство превращается в профессию. Именно в тот период возник и утвердил свои позиции институт «кондотьеров». Первые наемники набирались из остатков войск, разбитых на полях сражений Столетней войны и войны за Фландрию. Среди них были наемники англичанина Джона Хоквуда, который сражался на стороне Флоренции в войне «восьми святых»[107] и кому в знак благодарности город еще при жизни воздвиг памятник в Санта-Мария дель Фьоре; наемники бретонца Жана де Монреаля (Фра Мориале), сопровождавшего Кола ди Риенцо[108] на обратном пути в Рим и по его же приказу казненного; и, наконец, наемники немца Вальтера фон Уршлингена, «врага Бога, жалости и милосердия». Вскоре, однако, благодаря примеру трансальпийских авантюристов на Апеннинском полуострове стали создаваться целые школы «кондотьеров», настоящих «рыцарей войны», происходивших главным образом из областей Центральных Апеннин и Романьи. Сколотив «банды» из обитателей окрестных гор и пополнив их déracinés, которых они встречали на своем пути, кондотьеры составляли так называемый «наемный договор» и давали его на откуп богатым, но беззащитным городам равнины. Появление наемников и возникновение профессионализма в ведении войны привели к тому, что в Италии утвердились новые формы воинского искусства. Оно было основано не на генеральных сражениях, как раньше, а на тактике изматывания противника, стычках и осадах, в результате чего появилось первое огнестрельное оружие и первые полевые укрепления. То была «тотальная», изнурительная и крайне дорогостоящая война. Приведем такой пример: одна только война «восьми святых» обошлась Флоренции в 2 млн золотых флоринов — цифра немалая даже для устойчивой финансовой системы этого города лилии.

Принимая во внимание дороговизну войны, ее новые формы, продолжительность и в особенности тот факт, что она явилась наиболее ярким проявлением всеобщего кризиса, становится понятным, какую важную роль сыграли войны в изменении политической карты полуострова. Независимость обходилась с каждым днем все дороже, и даже такие знаменитые города, как Пиза, Падуя и Болонья, были вынуждены отказаться от нее. Даже надменная Генуя неоднократно, о чем будет сказано, обращалась с просьбой о временном покровительстве то ко двору Висконти, то к Франции. Вместе с тем во время войн второй половины XIV— первой половины XV в. многие итальянские города и государства заметно расширили свои территории и стали более зрелыми в политическом отношении. На момент заключения Лодийского мирного договора (1454) карта Апеннинского полуострова значительно упростилась по сравнению с той, какой она была в первые десятилетия XIV в. Отныне в политической жизни доминировала система городов-государств регионального значения. Лишь теперь, по прошествии целого века потрясений и войн, Италия вновь обрела временное политическое равновесие.

В 1421 г. венецианский дож Томмазо Мочениго обратился к согражданам с письмом-завещанием, в котором нарисовал впечатляющую картину богатства и могущества своего города. В Венеции, согласно утверждению Мочениго, проживало 195 тыс. человек, потреблявших ежегодно 355 тыс. стайо[109] зерна. Стоимость каменных домов оценивалась в 7 млн 50 тыс. дукатов. Капиталы, вложенные в торговлю, составляли 10 млн дукатов, прибыли достигали 4 млн дукатов в год. Флот Светлейшей насчитывал более 3 тыс. кораблей различного типа и почти 20 тыс. матросов. Безусловно, приводя эти данные, Мочениго прибег к известным преувеличениям. Что касается численности населения, то, судя по недавним и более точным подсчетам, в начале XIV в. в Венеции проживало 110 тыс. человек; после великой эпидемии чумы в живых осталось всего лишь 70 тысяч. Впоследствии число жителей увеличилось, но оно уже никогда не превышало достигнутой ранее цифры. И все же, принимая в расчет естественную для Мочениго склонность к преувеличению, нельзя не признать, каких впечатляющих успехов добилась Светлейшая за предыдущие века своей истории.

На протяжении XIV в. темпы развития Венецианской республики не прерывались, несмотря на тяжелейшие испытания, которым, как мы далее увидим, она подверглась. Увеличение водоизмещения крупных торговых кораблей (достигавшее в среднем 700 т), установление в начале века регулярного морского сообщения с Фландрией и Англией (сухопутные транспортные магистрали в разгар Столетней войны были крайне ненадежными) и в особенности рост на европейских рынках спроса на широкий ассортимент восточных товаров способствовали укреплению Венеции как крупнейшего международного торгового центра. Эти позиции Республика Св. Марка удерживала еще со времен Четвертого крестового похода. Помимо специй и традиционных изделий из стран Востока Венеция поставляла на рынки Европы рабов, чей труд широко использовался в домах венецианского патрициата, медь для изготовления нового огнестрельного оружия, хлопок, все чаще используемый в ткачестве, сахар, перекочевавший из аптек на кухонные столы, и, наконец, южно-итальянское и греческое оливковое масло. Венеция стала одним из важнейших производителей шелка, спрос на который в высшем обществе XIV в. был по-прежнему высоким, и очень скоро добилась заметных успехов в развитии этой отрасли. Особенно активные торговые связи она поддерживала с германскими землями: Светлейшая была тем звеном, которое связывало их с Востоком. Как уже отмечалось, еще в 1228 г. немцы основали здесь небольшое торговое подворье, где размещались склад и жилые комнаты для купцов. В XIV в. германское присутствие в городе стало еще более заметным. Безуспешными оказались в начале XV в. попытки императора Сигизмунда, правившего в 1410–1437 гг., и двора Висконти направить по маршруту Милан — Генуя немецкие торговые караваны, неизменно державшие курс через Бреннер на Венецию, которая вплоть до Нового времени, когда Триест занял лидирующее положение на Адриатике, связывала германские земли со странами Востока. Однако не только немецкие купеческие суда стояли у причалов и в гаванях Венеции: ни один город христианской Европы, а, возможно, и всего мира той эпохи не славился столь ярко выраженным космополитизмом. Об этом свидетельствует, помимо всего прочего, венецианская архитектура, в равной степени восприимчивая как к северной и центральноевропейской готике, так и к ее восточным образцам. К примеру, наиболее известный образец венецианской готики — дворец Ка д’Оро — был построен в 1422–1440 гг.

Совершенно особое место в торговом обороте Венеции занимали ее связи с крупными итальянскими государствами. По свидетельству Мочениго, ежегодно из городов Ломбардии в Венецию доставлялось около 48 тыс. кусков сукна и 40 тыс. кусков бумазеи. Одновременно Флоренция ввозила 16 тыс. кусков различного типа сукна. Важнейшую статью дохода от венецианской торговли с другими городами Италии составляли соль и зерно. Но если на производство первой Светлейшая издавна установила своеобразную монополию, то в отношении второго она добилась лишь права участия в перераспределении доходов от импорта апулийского и сицилийского зерна.

Итак, принимая в расчет определенные неточности в письме Мочениго, трудно, однако, не согласиться с тем, что Венеция достигла впечатляющего благополучия. Причем на протяжении всей второй половины XIV в. Светлейшая не прекращала войн со своей основной соперницей — Генуей и нередко проигрывала сражения. И если в 1353 г. первая фаза конфликта завершилась, не принеся победы ни одной из сторон (на этом этапе Венецию поддерживали каталонцы), то в результате возобновившихся в 1378 г. военных действий генуэзцам удалось взять под контроль ключевые позиции на островах Кипр и Тенедос. Одержав победу у Полы 5 мая 1378 г., генуэзский флот заблокировал Венецию. Однако в момент опасности Республика Св. Марка сумела собраться с силами и ценой невероятных усилий и территориальных уступок все же добилась заключения мира. Так называемая Кьоджанская война (1378–1381), которая, как казалось, должна была окончательно сломить сопротивление Венеции, в действительности положила начало упадку Генуи. Одержав победу, последняя тем не менее вышла из этого конфликта обессиленной, чему способствовало также обострение традиционных распрей среди ее патрициата. Но бремя войны оказалось не под силу и Венеции: оно было столь тяжелым, что пришлось прибегнуть к принудительным формам займа у населения, и лишь сплоченность правящего класса позволила Светлейшей преодолеть это испытание.

Как только отношения с Генуей были налажены, дала о себе знать угроза со стороны Турции. Однако и на этот раз Венеция оказалась на высоте: умело используя возможности дипломатического и военного давления на противника, она вновь подчинила своему влиянию острова в Адриатическом море и на побережье Далмации, завоевала новые рубежи в Греции и о. Эвбея и, наконец, отразила контрнаступление турок, разбив их флот в сражении при Галлиполи (1416). Именно благодаря этому по прошествии пяти лет дож Мочениго, ссылаясь на конкретные цифры и факты, имел все основания воздать хвалу своему городу.

Мочениго сменил новый правитель Франческо Фоскари, находившийся у власти с 1423 по 1457 г. Избрание дожа оказалось, пожалуй, наиболее трудным за всю историю города: его кандидатура отклонялась десять раз. И это вполне объяснимо: устранив угрозу со стороны Генуи и отбросив первую волну турецких завоевателей, Венеция вновь оказалась перед трудным и ответственным выбором. После смерти Джан Галеаццо Висконти в 1402 г. некоторые из городов, расположенных на материковой части владений Светлейшей, которые были ему подчинены и уже входили в синьорию Скалигеров, а именно — Верона, Виченца и Падуя, с разной степенью добровольности приняли покровительство Венеции, и Республика Св. Марка, с начала XIV в. добивавшаяся присоединения области Тревизо, стала ее полноправной хозяйкой. В результате удачной военной кампании против Священной Римской империи Венеция овладела также частью Фриули и северными территориями нынешней административной области Венето. Как утверждал Франческо Фоскари, предстояло либо продолжить континентальное завоевание, бросая тем самым вызов своему могущественному соседу — Миланскому герцогству — и неминуемо ввязываясь в вооруженные конфликты и войны, бушевавшие на континенте, либо отказаться от этой идеи. Поэтому избрание дожем Фоскари в 1423 г. означало настоящий поворот в истории Венеции: отныне Республика Св. Марка, по-прежнему оставаясь великой морской державой, начала развиваться и как сухопутное государство. В первой половине XV в. Светлейшая с успехом участвовала практически во всех войнах, полыхавших на Апеннинском полуострове, и в целом добилась заметных территориальных приобретений — Бергамо и Бреши в 1433 г., Равенны в 1441 и 1454 гг.; по Лодийскому миру от 9 апреля 1454 г.[110] к ней отошли земли в долине р. Адда вместе с городом Крема.

Несомненно, поворот в политике Венеции не следует рассматривать как коренную перемену всего проводившегося до сих пор курса. И это вполне объяснимо. С расширением своего влияния на суше Светлейшая положила конец распрям коммун по поводу поворота рек, впадавших в Адриатическое море, и избавилась таким образом, от угрозы засухи и изменения природных условий. В свою очередь обладание отрогами Альп обеспечивало Республике Св. Марка регулярные поставки древесины, необходимой для строительства кораблей и продолжения морской экспансии. Кроме того, в голодные годы Венеция была в большей степени обеспечена продовольствием, тогда как раньше ей приходилось полагаться исключительно на заморские поставки. Расширение владений на континенте означало также следующее: венецианский патрициат впервые получил возможность вкладывать капиталы в недвижимость, что составило альтернативу традиционной торговой деятельности. Та самая суша, в которой дож Франческо Фоскари видел трамплин для продолжения великих морских завоеваний Венеции, стала для его последователей укрытием во время бури. После захвата турками Константинополя (1453) в Венецианской области одна за другой начинают возводиться виллы. Самую известную из них, настоящий придворный салон, где нередко бывали патриции и выдающиеся люди того времени, построила в тиши холмов Азоло во второй половине XV в. Катерина (Катарина) Корнаро. До переезда на виллу ее хозяйка была королевой Кипра (1474–1489).

Генуэзские владения в Восточном Средиземноморье (Леванте) в первой половине XIV в. были столь же обширны, как и венецианские. После победы над Венецией в 1261 и 1298 гг. генуэзцы укрепились в районе Босфора и на Черном море. Основанные ими в Северном Причерноморье колонии Каффа (приобретена в 1266 г.) и Тана позволили Генуе захватить в свои руки торговлю с Южной Русью. Не менее важной с этой точки зрения было и ее овладение колонией Фоча (Фокея), и в частности квасцовыми рудниками, что, в сущности, делало Геную монополистом в добыче этого незаменимого красящего вещества. Кроме того, генуэзцы укрепились в Эгейском море на островах Хиос и Лесбос (последний принадлежал семье Гаттилузио (Гаттилузи), после 1247 г. захватившей также острова Лемнос и Тасос).

Несмотря на конкуренцию сначала со стороны каталонцев, а затем флорентийцев, генуэзцы неизменно сохраняли лидирующие позиции в Западном Средиземноморье. И если Венеция первой установила морские торговые связи с Фландрией и Англией, то Генуя укрепила свои позиции на испанском рынке (в Севилье генуэзцам принадлежал целый квартал), а из Испании они добрались до рынков и ярмарок Северной Африки. Кстати, первым европейцем, появившимся на Канарских островах, был генуэзец Ландзаротто Малочелло. Что же касается северного направления, то Генуя и здесь не отставала от Венеции, с тем различием, что если венецианцы установили торговые связи с германскими землями через Бреннер, то генуэзцы использовали для этих целей соседний Милан. Барселона и Марсель были не только соперниками Генуи, но и ее партнерами. В частности, через Марсель генуэзцы переправляли по р. Рона в глубь Франции восточные товары. Это позволяло им избегать перехода через Альпы, таившего в себе немало опасностей. Возвращаясь из Марселя или Эгморта, генуэзские корабли везли домой прованское зерно и йерскую соль, предназначенные как для населения самой Генуи, так и для реэкспорта.

Таким образом, генуэзская торговая система мало в чем уступала венецианской. Что же касается ее флота, то, как уже отмечалось, он нередко превосходил флот Светлейшей.

Однако если Венеции удалось с достоинством выйти из кризиса XIV в., того же нельзя сказать о Генуе. Причины этого, как говорилось выше, следует искать в особенностях структуры генуэзского общества. Действительно, на протяжении всей своей истории патрициат этого лигурийского порта имел в основном феодально-магнатское происхождение, что в значительной мере препятствовало его консолидации в отличие от венецианской аристократии, корпоративность которой была закреплена деятельностью Большого совета.

В генуэзскую олигархию входили как верхушка патрициата, складывавшегося в XIV в. и состоявшего из наиболее известных семей Генуи, так и соперничавшие с ним представители старой родовой знати. И те и другие стремились оказывать решающее влияние на положение дел в городе. Это, в свою очередь, лишило правящий класс поддержки со стороны низших слоев населения и способствовало тому, что в среде новой знати и простолюдинов появилась надежда на насильственное изменение установленного порядка. Как только возникала угроза победы враждебной группировки или народного бунта, генуэзские временщики с готовностью отдавали город на попечение могущественных соседей. Неудивительно, что история Генуи XIV в. — это история беспрерывных смут, войн между представителями старой и новой знати и иноземных вторжений. Когда в 1339 г. генуэзские пополаны одержали верх и выдвинули на должность дожа Симоне Бокканегру[111], старая знать, не задумываясь, передала город под покровительство синьора Милана, архиепископа Джованни Висконти[112]. После его смерти истощенная в ходе внутренних переворотов Генуя с 1396 по 1409 г. находилась под властью Франции. Затем в 1421 г. она вернулась под владычество синьории Висконти, оставаясь в таком статусе вплоть до 1436 г. В 1459–1461 гг. Генуя снова испытала на себе французское господство. Политическая нестабильность являлась следствием консервативности социальной структуры генуэзского общества. Несмотря на предпринимавшиеся новой знатью попытки обновления политической жизни Генуи, власть по-прежнему оставалась в руках узкого круга олигархии.

Подобные процессы происходили и в экономике. Значительная часть денежных средств была сконцентрирована не в казне Республики, а в руках частных лиц. Поэтому в целях продолжения активной морской политики власти, обобрав население введением дополнительных сборов, пошлин и различного рода прямых и косвенных налогов, были вынуждены прибегнуть к крупным займам у частных лиц, и особенно у состоятельных граждан. Сходную картину можно было наблюдать и в других итальянских городах, в частности в Венеции. Эта система имела успех до тех пор, пока, вследствие доходной торговли и благоприятной экономической конъюнктуры, государство было в состоянии выплачивать проценты по кредитам. Когда же финансовое положение Венецианской республики ухудшилось и кредиторы стали рисковать не только потерей процентов, но и частью капитала, от граждан, вложивших свои средства в государственные ценные бумаги, требовались немалый патриотизм и преданность делу республики, чтобы и в дальнейшем доверять государству свои капиталы. Этого удалось добиться в Венеции, но только не в Генуе.

Когда после Кьоджанской войны, полностью истощившей финансы обеих морских держав, в городе возникла опасность финансового кризиса (в 1408 г. государственный долг Генуи достиг огромной суммы — 2 млн 938 тыс. генуэзских лир), кредиторы потребовали дополнительных гарантий. Обеспокоенные неплатежеспособностью государства, они создали Банко ди Сан-Джорджо[113], взявший в свои руки управление государственными займами. Однако каким образом новые администраторы могли гарантировать более регулярную выплату процентов? Только путем активного вмешательства упомянутой компании в экономическую жизнь города и передачи ему части фискальных функций государства. Таким образом, распоряжаясь поступлениями в казну и став своего рода конкурсными управляющими финансами несостоятельного должника — республики, кредиторы банка получили солидные гарантии. Когда же престиж Генуи на Востоке начал заметно снижаться, а ее торговля с восточными странами больше не приносила былые доходы, имевшихся гарантий стало уже недостаточно. Это произошло в первой половине XV в.: падение Константинополя в 1453 г. не только лишило Геную цветущих колоний на Черном море, но и нанесло последний, и сокрушительный, удар по ее и так серьезно пошатнувшемуся политическому престижу.

В этих условиях управляющие Банко ди Сан-Джорджо потребовали большего, в частности, полного контроля над целыми территориями Генуэзской республики — ее восточными колониями, Корсикой, замками и землями на побережье — с правом распоряжаться ими по своему усмотрению вплоть до их продажи. Именно так за звонкую монету в 1421 г. они уступили флорентийцам Ливорно. Никколо Макиавелли писал, что «большая часть земель и городов, состоящих под управлением Генуи, перешла в ведение банка: он хозяйничает в них, защищает их… и посылает туда своих открыто избранных правителей, в деятельность которых государство не вмешивается. А отсюда произошло и то, что граждане… утратили к нему [правительству] всякую привязанность, перенеся ее на банк Святого Георгия»[114]. Трудно привести более удачный пример консолидации корпоративных и сословных интересов городского патрициата в ее традиционном понимании. В Генуе мы видим город-республику, передающий свои финансы и территориальные владения в руки богатой верхушки; мы видим, как государство превращается в предприятие, акционерами которого становятся влиятельные семейные кланы.

Последние, кстати, имели от этого немалую выгоду. По мере того как на Востоке падал спрос на генуэзские товары и республика начала испытывать серьезные экономические трудности, мелкие вкладчики Банко ди Сан-Джорджо не выдерживали конкуренции со стороны более крупных вкладчиков-кредиторов, и их капиталы стекались в карманы немногочисленной могущественной олигархии. Из нее впоследствии вышли знаменитые династии генуэзских банкиров, финансировавших Карла V и Филиппа II[115].

В начале XIV в. Флоренция достигла пика благополучия. Судя по описанию, оставленному нам хронистом Джованни Виллани[116], в городе проживало 100 тыс. человек, было построено 110 церквей и 30 больниц. Во Флоренции производилось ежегодно 70–80 тыс. кусков сукна, а сфера влияния ее 40 банков распространялась на весь христианский мир и Левант. Лишь один из них, могущественная компания Барди, насчитывал в первых десятилетиях XIV в. 346 факторий в 25 филиалах, рассеянных повсюду. Флоренции ежегодно требовалось 55–66 тыс. фьясок[117] с вином, 4 тыс. телят, 30 тыс. свиней. Иными словами, в мире, постоянно находившемся на грани голода, Флоренция являлась одним из немногих исключений. Кроме того, это был «образованный» город. По свидетельству Виллани, 8—10 тыс. флорентийских детей умели читать и писать, от 1 до 1,5 тыс. учеников были знакомы с алгоритмами, а 350–600 юношей посещали высшую школу. Неудивительно, что по уровню грамотности и общей культуры населения Флоренция намного превосходила другие города христианского Запада той эпохи. Именно этим объясняется феномен возникновения во Флоренции XIV в. богатейшей и неповторимой литературы. Среди маленьких горожан, постигавших на школьных скамьях азы грамматики, риторики и алгебры, были историки Дино Компаньи и Джованни Виллани, новеллист Франко Саккетти и великий Джованни Боккаччо (1313–1375). По окончании школы во Флоренции последний — незаконнорожденный сын торговца, представлявшего знаменитый клан Барди в Париже, — отправился в Неаполь для применения приобретенных знаний на практике. Как знать, может быть полученный там жизненный опыт и Wanderjahre[118] сыграли решающую роль в утверждении знаменитого реализма «Декамерона»?

Что касается внутреннего устройства Флорентийской республики, то оно по-прежнему регулировалось положениями, закрепленными реформой 1282 г. и «Установлениями справедливости» 1293 г., основанными на принципе коллегиального участия представителей старших и средних цехов в управлении государством и строгой выборности в органы власти. Однако и у флорентийцев была своя ахиллесова пята: город оказался слабо защищенным в военном отношении. Его жители были слишком богаты и слишком увлечены внутренней жизнью коммуны, чтобы быть хорошими солдатами. Времена сражений при Монтаперти и Кампальдино[119], когда флорентийские пополаны не задумываясь бросались в бой, ушли в прошлое: ратное дело не привлекало ремесленный и торговый люд, и Флоренция стала одним из первых городов, вынужденных заключать договоры с наемниками. К тому же, учитывая скромные размеры флорентийского контадо, представлялось невозможным собрать необходимое число солдат. Последствия военной неразвитости Флоренции сказались в 1315 г., когда уроженец Пизы Угуччьоне делла Фаджола разбил флорентийские войска при Монтекатини, ив 1325 г., когда они потерпели поражение под Альтопашио от self-made man[120] XIV в. Каструччо Кастракани дельи Антельминелли[121], ставшего пожизненным синьором Лукки. В обоих случаях Флоренция обращалась за покровительством к более сильному союзнику — Анжуйской династии Неаполитанского королевства, а после поражения под Альтопашио — к Карлу Калабрийскому, сыну короля Роберта. Однако после внезапной смерти Каструччо в 1327 г.[122], во Флоренции сразу же было восстановлено коммунальное управление. Город вернулся к прежнему укладу жизни. Были возобновлены прерванные в 1323 г. работы по сооружению кафедрального собора, и уже через несколько лет над процветающим, свободолюбивым городом взметнулась воздушная колокольня Джотто.

Однако уже начиная с 1340-х гг. положение Флоренции ухудшилось. Первые симптомы кризиса дали о себе знать еще раньше: в 1327 г. заявил о банкротстве банковский дом Скали, который, как и многие другие, был вынужден поддерживать амбициозную и крайне недальновидную политику Анжуйской династии Неаполитанского королевства. Но тогда на волне всеобщей эйфории это событие прошло незамеченным, и флорентийские банкиры продолжали ссужать огромные суммы королевским дворам Неаполя и Англии. Когда же в 1339 г. банк издал распоряжение о приостановке платежей, ситуация приняла катастрофический оборот, и банкирские дома Флоренции один за другим оказались в крайне тяжелом положении. Бремя финансового и экономического кризиса, совпавшего с крупным поражением в области внешней политики — потерей Лукки, приобретенной в 1341 г. за 150 тыс. золотых флоринов[123], а теперь попавшей под власть Пизы, — вызвало резкое возмущение городской коммуны. Чуть больше года Флоренция находилась в руках графа Готье IV де Бриенна, герцога Афинского. Однако всеобщее недовольство, вызванное его попытками установить синьорию, социальные противоречия, финансово-экономический кризис не замедлили сказаться в самом ближайшем будущем. В 1343 г. представители младших цехов, которые до сих пор не допускались в высший исполнительный орган города — приорат, добились права участвовать в управлении республикой наравне со старшими цехами. Однако в последующие годы их победа повлекла за собой волну протеста и негодования со стороны «жирного народа» и его политической организации — партии гвельфов. Эпидемия чумы 1348 г., унесшая жизни значительной части горожан, обострила и без того накалившую ситуацию. Вслед за ремесленниками и мелкими лавочниками из младших цехов проявлять недовольство властями начали представители беднейших сословий, состоявших главным образом из уроженцев контадо, наемных рабочих и чомпи (так называли чесальщиков шерсти).

Между тем война постоянно стучалась в ворота города, и неоднократно в период тяжелейшего кризиса и внутригородских волнений Флоренция была вынуждена браться за оружие: в первый раз в 1351 г., чтобы отразить наступление миланской династии Висконти, во второй раз — в 1362–1364 гг., против Пизы, и, наконец, в 1375–1378 гг. — против папы, стремившегося распространить свое господство на области Центральной Италии. В ходе последней войны, известной как война «восьми святых», пошатнувшей и без того расстроенные финансы города, Флоренция была отдана под опеку.

В условиях глубокого социального кризиса, экономической депрессии, психологической и религиозной напряженности накопившееся в ходе этого трагического тридцатилетия недовольство вылилось в восстание чомпи — один из немногих эпизодов итальянской истории, сопоставимый по своему размаху с великими городскими мятежами во Фландрии и в Англии. Девятнадцатого июля[124] 1378 г. вооруженные отряды восставших стали поджигать дома зажиточных граждан, повесили «капитана справедливости» (барджелло)[125], изгнали из Палаццо Веккьо укрывшееся там правительство магнатов и создали новый приорат с участием представителей младших цехов и чомпи. Однако их триумф был недолгим: избранный на пост гонфалоньера справедливости чесальщик шерсти Микеле ди Ландо на деле стал проводить политику «жирных пополанов». Но и новое правительство, состоящее преимущественно из представителей младших цехов, оказалось недолговечным. Как это нередко бывает в истории, на смену периоду революционных волнений пришло время крайней реакции. В 1382 г. последствия восстания чомпи были ликвидированы, и власть перешла в руки партии гвельфов и торговой олигархии. Таким образом, длительный политический и социальный кризис, продолжавшийся около 40 лет со времени банкротства крупнейших флорентийских банков, разрешился в пользу патрициата и привилегированных сословий. Это положило начало новому этапу в истории Флоренции — укреплению олигархического правления и установлению синьории.

В этот период вся власть была сконцентрирована в руках узкого круга богатейших фамилий: Риччи, Альбицци, Альберти, Медичи и некоторых других. Ведя непрерывную борьбу за лидерство, они поочередно в зависимости от конкретных обстоятельств становились негласными правителями города. Тем не менее, невзирая на политические потрясения и тяжбы враждующих семейных кланов, власть во Флоренции начиная с 1382 г. оставалась монополией немногих патрициев и банкиров. После нескольких десятилетий мятежей и волнений здесь было создано относительно устойчивое и социально однородное правительство, а как известно, именно такие правительства наиболее эффективны. Результаты политической стабильности немедленно сказались как на внутренней, так и на внешней политике. В ходе войн, бушевавших на Апеннинском полуострове с конца XIV в. до Лодийского мира, Флоренция, несмотря на слабость в военном отношении, довольно быстро добилась важных территориальных приобретений, используя заинтересованность Венеции в борьбе с общим противником — Миланом. Самым крупным «завоеванием» Флоренции было присоединение в 1406 г. Пизы, позволившее республике получить долгожданный выход к морю и освободиться от одной из наиболее опасных соперниц. Кроме того, она приобрела Ареццо (1384), Кортону (1411) и Ливорно (1421). Это положило начало складыванию территориального образования, известного впоследствии как Великое герцогство Тосканское; в начале XV в. оно напоминало не столько государство, сколько федерацию городов, объединенных под началом города-«доминанты».

Во внутренней политике огромным достижением стало издание между 1427 и 1429 гг. нового кадастра, заложившего основу более справедливого, прогрессивного налогообложения и оздоровления финансов. По словам Макиавелли, «налог с каждого гражданина рассчитывался не людьми, а диктовался законом…»[126]. Изменение фискальной системы создало все предпосылки для дальнейшего процветания Флоренции, а следовательно, и богатства ее олигархии. Доходы влиятельных семей, учтенные в новом кадастре, заметно превосходили средние показатели. К примеру, в одном только квартале Сан-Джованни кадастровому обложению подвергались знатные семейства Панчатики и Борромеи, доход которых составлял свыше 50 тыс. флоринов, и семья Медичи — с доходом в размере 79 472 флоринов.

Между тем основой процветания и богатства Флоренции по-прежнему оставались традиционные занятия ее граждан торговлей и банковским делом. И хотя старые банкирские дома Барди и Перуцци так и не смогли оправиться после кризиса 1342 г., им на смену пришли новые, и прежде всего знаменитая компания Медичи. В то время как старинное и знаменитое сукноделие пребывало в глубоком упадке (производство шерсти с 90 тыс. кусков в начале XIV в. сократилось до 30 тыс.), во Флоренции первой половины XV в. получила широкое развитие шелковая промышленность, продукция которой находит спрос на европейском рынке. Приобретение Пизы и выход к морю позволили Флоренции, по крайней мере в первые десятилетия XV в., соперничать на восточных рынках с Генуей и Венецией.

Кроме того, первая половина Треченто[127] вошла в историю города как время великого строительства. В 1401 г. был объявлен конкурс на изготовление дверей Баптистерия, победителем которого стал Лоренцо Гиберти. В 1421 г. Филиппо Брунеллески начал работы по сооружению купола кафедрального собора; в этот же период он возвел Капеллу Пацци и замечательную церковь СанЛоренцо. Параллельно развивалось частное строительство: к 1446–1451 гг. относится сооружение Палаццо Ручеллаи — выдающееся творение Леона Баттисты Альберти. В 1434–1451 гг. Микелоццо восстановил виллы Медичи в Кареджи и Кафаджоле. И этот список можно продолжить. Строительство богатейших дворцов знати на улицах и площадях города внушало горожанам уважение к правящей олигархии и страх перед ней.

Приход к власти Медичи (начиная с торжественного въезда во Флоренцию Козимо Старшего Медичи в 1434 г. представители этого рода стали фактическими и полноправными синьорами) не только открыл новый этап в истории города, но и завершил процесс образования и утверждения во Флоренции олигархического режима. Отныне флорентийским историкам и гуманистам стало значительно труднее, чем во времена войны с «тираном» Джан Галеаццо Висконти, превозносить fiorentina libertas[128].

В отличие от многих других государств Апеннинского полуострова Миланское герцогство заметно укрепилось и расширилось в ходе войн второй половины XIV — первой половины XV в. В XIV в. оно проводило политику экспансионизма по всем основным направлениям: на север, в сторону швейцарских кантонов (что обеспечивало Милану контроль над горными перевалами, через которые проходили торговые пути в Северную Европу); на юг — к морю, с целью захвата Генуи; на запад — к Пьемонту; на восток — к области Венето; на юго-восток — в направлении Болоньи и Центральной Италии. Политику экспансионизма начал архиепископ Джованни (1349–1354), захвативший помимо других земель Беллинцону, анжуйские владения в Пьемонте, Болонью и даже на несколько лет Геную. В ходе династического кризиса, разразившегося после его смерти, многие из этих земель были потеряны. И лишь при внуке архиепископа Джан Галеаццо Висконти экспансия Милана достигла невиданных прежде масштабов. В 1378–1402 гг. он провел целую серию войн, в результате которых влияние города распространилось помимо Ломбардии на большую часть Эмилии и Болонью, на захваченные у Скалигеров Верону и Виченцу, а также на Новару, Верчелли, Пизу, Сиену и Перуджу. Таким образом, наиболее могущественное из всех итальянских государств — Миланское герцогство (знаки герцогского достоинства вручил Джан Галеаццо в 1395 г. император Венцеслав[129]) стремилось установить свое господство на Апеннинском полуострове. В этих условиях первейшей задачей других итальянских держав, в частности Флоренции и Венеции, стало укрощение амбиций Милана. Внезапная смерть Джан Галеаццо Висконти и последовавший за ней новый династический кризис явились для этих государств настоящим подарком судьбы: как мы уже видели, Венеция начала завоевание земель на континенте, Флоренция захватила Пизу, папа вернул себе Болонью и некоторые другие города Центральной Италии, а Сиена добилась прежней независимости. В ходе войн первой половины XV в. Филиппо-Мариа Висконти, пришедший к власти в 1412 г., не сумел добиться существенного расширения территории. Напротив, в 1433 г. он был вынужден уступить Венеции Бергамо и Брешу. Наименьшее сопротивление Милану оказала Генуя: в 1421 г. лигурийский город вновь попал под покровительство Висконти. Однако на этот раз оно было недолгим и продлилось лишь до 1435 г.

Таким образом, по прошествии целого века войн границы Миланского герцогства сузились и проходили на востоке и на западе, соответственно, по рекам Адда и Тичино, на юге — по городам Парма и Пьяченца, а на севере — по Валтелине и Беллинцоне. Вместе с тем, несмотря на территориальные потери, Милан по-прежнему оставался одним из наиболее сильных и сплоченных итальянских государств. Это стало особенно заметно, когда после смерти герцога Филиппо-Мариа Висконти, не оставившего после себя наследников мужского пола, власть перешла в руки его зятя, талантливого, но незнатного кондотьера Франческо Сфорцы[130]. Казалось, пророческим предсказаниям Филиппо-Мариа было суждено сбыться. Одновременно с восстанием столичного патрициата, требовавшего восстановления старых коммунальных свобод и провозглашения республики, волна недовольства прокатилась и по другим городам герцогства. Однако Франческо Сфорце потребовалось всего два года, чтобы в условиях тяжелейшего династического кризиса сломить сопротивление Венеции и вернуть утерянные земли. Этот факт свидетельствует прежде всего о целостности политического организма, созданного Висконти.

В чем же причины успеха Франческо Сфорцы? Современники — будь то противники или апологеты Висконти — пришли к общему выводу, согласно которому своими победами династия была обязана в первую очередь политической структуре государства — ярчайшего в Италии примера «синьории». Первые считали всех Висконти, и особенно Джан Галеаццо, лишь «жестокими тиранами», доведшими своих подданных до положения рабов. Милан, по их мнению, можно было сравнить со Спартой, или Македонией не в пример Флоренции — итальянским Афинам. Вторые усматривали в Миланском герцогстве ту небольшую часть Италии, где царили «мир» и справедливость, а старые распри и традиционная разобщенность городов были ликвидированы благодаря энергичному и просвещенному правлению миланских синьоров.

Между тем, в какие бы крайности ни впадали противники и апологеты Висконти, и те и другие затронули очень важный вопрос. В действительности, проводя политику экспансии, Висконти стремились в то же время создать действенные и централизованные структуры управления и налогообложения. На этом пути они сталкивались с необходимостью ограничить, а зачастую и уничтожить автономию и привилегии коммун, в том числе и в самой столице. Последняя, как уже говорилось, попыталась вернуть старые привилегии, используя династический кризис, связанный со смертью Филиппо-Мариа. Однако краткая бесславная жизнь и крах «золотой Амброзианской республики»[131] стали доказательством анахронизма сепаратистских тенденций городской знати.

Следует отметить, что, хотя синьория Висконти и отличалась от других итальянских государств относительно высоким уровнем централизации и качественно новыми связями между столицей и подчиненными Милану городами, не следует забывать, что власть в государстве переходила по наследству. А это, как показывают многочисленные династические кризисы, начиная со смерти архиепископа Джованни вплоть до прихода к власти Франческо Сфорцы, лишь подогревало сепаратистские настроения городской знати. Причины же могущества Миланского герцогства, его территориальной целостности и вообще успех синьориального правления следует искать глубже.

Они кроются в богатых людских и денежных ресурсах, позволивших герцогам Милана вербовать лучших кондотьеров и опытных наемников. Не отказываясь от амбициозных и крайне дорогостоящих военных походов, Джан Галеаццо вкладывал часть этих средств в колоссальное строительство. Среди памятников той эпохи достаточно упомянуть кафедральный собор в Милане (1389) и картезианский монастырь в Павии (1396), призванный стать усыпальницей герцогской семьи. Однако причины могущества Миланского герцогства кроются главным образом в процветании и богатстве его общества и экономики. Причем, как это нередко случалось в итальянской истории, речь идет в первую очередь о богатстве городов.

Милан XIV–XV вв. был по тем временам развитым, процветающим центром с высокой плотностью населения. Чудом избежав эпидемии «Черной смерти» 1348 г., город с достоинством перенес и не менее страшную эпидемию 1361 г. Помимо традиционного изготовления оружия основным занятием его населения после кризиса в области бумазейного производства стало сукноделие, формы организации которого были перестроены по флорентийскому образцу: дальнейшая концентрация производства и укрепление связей с рынками сбыта. С этого времени синьория начинает оказывать особое покровительство крупным торговцам-предпринимателям, «хозяевам мастерских цеха шерсти» (faciens laborare lanam), мануфактуристам и банкирам. Именно они финансировали экспансионистскую политику династии Висконти. Стремясь заручиться поддержкой толстосумов, Висконти не брезговали устанавливать с ними родственные связи.

Однако процветание Ломбардии не ограничивалось рамками Милана или других крупных центров герцогства; оно было в значительной степени результатом развития деревни, заметных успехов в области мелиорации и тех преобразований, которым она подверглась на протяжении XIV–XV вв., несмотря на острейший кризис, сотрясавший все европейское общество.

Как уже отмечалось, предпосылки прогресса в сельском хозяйстве, оказавшего огромное влияние на развитие ломбардской деревни вплоть до XIX в., были заложены еще в эпоху коммун. К XII в. относятся первые работы по мелиорации и ирригации (каналы Муцца и Навильо Гранде), а в 1138 г. встречается первое упоминание о так называемых «заболоченных лугах», искусственно создаваемых в низменностях Ломбардии. Таким образом, развитие коллективного предпринимательства в деревне и более высокий технический уровень уже тогда отличали сельское хозяйство плодородных областей Ломбардии от других итальянских регионов.

Однако только со второй половины XIV в. под давлением кризиса и изменчивой экономической и продовольственной конъюнктуры в ломбардской деревне начался процесс глубокого внутреннего обновления и интенсификации. В этом смысле Ломбардия намного опередила другие государства Апеннинского полуострова: из отсталой и убыточной отрасли экономики сельское хозяйство превратилось в объект выгодного капиталовложения.

В XIV–XV вв. ломбардская деревня стала возделывать рис и индиго (район Вогеры), семена которого использовались для изготовления красящего вещества. К тому же периоду относится акклиматизация тутового дерева в сухих и равнинных областях Ломбардии. Кроме того, синьория активно поддерживала работы по мелиорации и ирригации: в 1365 г. был открыт канал между Миланом и Павией; при Филиппо-Мариа построен канал Берегуардо, а при Франческо Сфорце — каналы Бинаско и Мартезана; тогда же начались работы по сооружению Навильо Сфорческо. Позднее в проектировании гидравлических сооружений участвовал и Леонардо да Винчи. Постепенно Нижняя Ломбардия превратилась в страну дамб, каналов и запруд: именно такой она предстала в конце XV в. взору Филиппа де Коммина, написавшего, что она, «как Фландрия, покрыта рвами». Строительство оросительных каналов и создание искусственных лугов позволили ломбардским и паданским сельским жителям заметно увеличить поголовье крупного рогатого скота, не говоря уже об улучшении условий его содержания. Результаты не замедлили сказаться в самом ближайшем будущем: в XV в. пармезан, произведенный в областях Пармы, Реджо и Лоди, вошел в число наиболее изысканных сортов итальянского сыра, а ломбардское сливочное масло экспортировалось в Рим.

Во главе процесса внутреннего обновления и интенсификации сельского хозяйства стояли по большей части homines novi[132] — выходцы из семей богатых горожан и крупных сельских арендаторов. Этим объясняется перераспределение земельной собственности и ухудшение позиций старых феодальных собственников вплоть до их полного разорения. В результате введения арендных контрактов, согласно которым по окончании срока аренды земельный собственник был обязан возместить арендатору расходы, затраченные на улучшение его участка, многие владельцы лишились своих земель. Это особенно затронуло владения Церкви и религиозных орденов: в 1434 г. Энеа Сильвио Пикколомини, будущий папа Пий II, негодовал по поводу разорения церковных земель.

Итак, уже в середине XV в. славившаяся своими лугами, конюшнями и предприимчивыми арендаторами Ломбардия (включая области Паданской равнины) была самым развитым в аграрном отношении регионом Апеннинского полуострова. А о том, в какой мере это предопределило весь ход ее дальнейшей истории и, в частности, ее экономическое первенство, будет сказано ниже.

По мирному договору, подписанному в Кальтабелотте[133], Сицилийское королевство утратило политическое единство, достигнутое в период норманнского и швабского господства: в то время как Неаполь и Южная Италия продолжали оставаться во власти анжуйских королей, в Сицилии утвердилась Арагонская династия, захватившая в 1323 г. и Сардинию. Однако, хотя Южная и островная Италия перестали быть единым политическим организмом, они, в отличие от других государств Апеннинского полуострова, образовывали относительно однородное экономическое и социальное пространство, что позволяет нам объединить их в этой главе.

Как уже отмечалось, сельское хозяйство являлось основной отраслью экономики Южной Италии. Большая часть зерна, поступавшего в многонаселенные и испытывавшие хроническую нехватку продовольствия города Северной и Центральной Италии, вывозилась из Апулии и с Сицилии, которые на протяжении долгого времени продолжали оставаться житницей всего полуострова. Особенным спросом у населения пользовались так называемые «греческие» и «латинские» вина, произведенные в Кампании и соседних с ней областях. Кроме того, Сицилия была крупнейшим на Апеннинах поставщиком хлопка и сахара, а Абруццы славились своей шерстью, сыром и шафраном из Аквилы.

Южная и островная Италия были однородны и в социально-политическом плане. Поскольку основной отраслью экономики Юга продолжало оставаться сельское хозяйство, феодальные институты власти, феодальные отношения и их политическая организация — феодальная монархия — сохранились здесь в полном объеме. Как уже отмечалось, Южная Италия отличалась от других областей Апеннинского полуострова значительно меньшей плотностью населения и более низким уровнем урбанизации. В частности, Палермо, сохранив положение крупного торгового центра Средиземноморья, пришел в упадок по сравнению с эпохой арабского и норманнского господства. Что же касается Неаполя, то хотя он и был столицей крупного государства и резиденцией огромного двора, в нем проживало всего 30 тыс. человек, и сравнение с многонаселенными городами итальянского Центра и Севера было не в его пользу. Кроме того, система кварталов, в каждом из которых проживал свой «народ», сближала Неаполь с восточными городами. Торговые операции королевства находились главным образом в ведении иноземных купцов, евреев, каталонцев, генуэзцев и даже немцев, установивших монополию на экспорт шафрана из Аквилы. Подобные процессы происходили и в финансовой сфере, где безраздельно хозяйничали крупные банкирские дома Флоренции. Не следует забывать, что еще со времен высадки Карла I Анжуйского на Сицилии они прочно обосновались в городах Юга Италии, став кредиторами анжуйских правителей. Не имея возможности расплатиться с долгами, анжуйцы предоставляли банкирам право сбора налогов, а зачастую и важные административные должности. Так, вплоть до 1365 г. наиболее влиятельной и авторитетной фигурой в королевстве после смерти короля Роберта был выходец из семьи флорентийских банкиров Никколо Аччаюоли.

Будучи всецело аграрным регионом, итальянский Юг особенно тяжело перенес последствия всеобщего кризиса XIV в. Ни в какой другой части Италии запустение пахотных земель не приняло таких форм, как в этом регионе. По некоторым подсчетам, в Неаполитанском королевстве была заброшена треть всех деревень, и во второй половине XVI в. численность населения Калабрии так и не достигла уровня XIV в. Особенно пострадали от кризиса Сардиния и Сицилия: здесь обезлюдела примерно половина всех селений. Данный феномен и деградация аграрных областей Юга объясняются не только эпидемиями, но и прямым следствием этого — падением цен на продукты питания, что на протяжении многих десятилетий подрывало основы южноитальянской экономики. Кроме того, сельскохозяйственная продукция Юга — сицилийский сахар, шафран из Абруцц — все чаще встречала конкуренцию со стороны других итальянских государств. Этим, в частности, объясняется процесс глубокой переориентации экономики, в результате которой целые области, специализировавшиеся на выращивании зерновых культур, были превращены в пастбища. Наиболее ярким примером такого преобразования была, как уже отмечалось, Апулийская низменность — своеобразная испанская месета[134], перенесенная на итальянскую почву.

О том, какое влияние оказал разразившийся в XIV в. кризис на южноитальянское общество и каковы были его последствия, можно судить уже по тому, какой след он оставил в политической истории Южной Италии.

Вплоть до смерти Роберта Анжуйского (1343) Неаполитанское королевство, невзирая на поражение в «Войне Сицилийской вечерни», занимало одно из центральных мест в политической жизни Италии. Король Роберт не упускал возможности лишний раз выступить в роли поборника гвельфизма. Он не пропустил ни одного гибеллинского мятежа, и не было такого случая, чтобы Роберт не бросался с оружием в руках против войск германских императоров от Генриха VII до Людвига IV Баварского. Авторитет короля был настолько велик, что, почувствовав серьезную угрозу в лице Каструччо Кастракани, Флоренция, не раздумывая, обратилась к нему за покровительством. Богатство придворных и великолепие столицы Неаполитанского королевства свидетельствовали о могуществе и неувядающем престиже анжуйской монархии. Конечно, Неаполь начала Треченто, в котором побывал молодой Боккаччо, оставивший нам описание города в своей новелле «Андреуччо из Перуджи», заметно отличался от других итальянских столиц. Но это не означало, что он уступал им в красоте или великолепии. Благодаря связям анжуйского двора с флорентийскими банкирами и существованию в городе зажиточной флорентийской колонии Неаполь был притягателен для многих тосканских художников. Здесь работал Джотто, расписавший около 1330 г. Кастель дель Ово (фрески, к сожалению, не сохранились), и Тино да Камаино — автор надгробного памятника Карлу Калабрийскому в церкви Св. Кьяры (XIV в.).

После смерти Роберта I положение в государстве резко изменилось: вплоть до конца XIV в. история Неаполитанского королевства представляла собой череду кровавых династических распрей между различными ветвями Анжуйской династии — венгерского происхождения, выходцев из Дураццо и Таранто. Правление развратной королевы Джованны I Анжуйской (1343–1381), похоронившей за сорок лет своего царствования троих мужей, каждый из которых погиб при невыясненных и трагических обстоятельствах, было лишь одним из проявлений глубокого внутреннего кризиса. Династические междоусобицы являлись отражением разгула феодальной вольницы и размежевания баронов, что, в свою очередь, стало следствием разразившегося в стране экономического и социального кризиса. Лишенный средств к существованию, неаполитанский феодал превращался в искателя приключений, а нередко и в настоящего бандита: он воевал и грабил, надеясь вернуть утерянное богатство, забывал о присяге, данной королю, и даже требовал от него щедрых пожалований. Добившись важных военных успехов в ходе походов 1400–1414 гг., король Владислав, правивший в 1386–1414 гг., сумел на некоторое время укротить пыл баронов и обратить их взоры на земли Центральной Италии. Это стало возможным благодаря тому, что на протяжении 10 лет он был синьором покинутого папой Рима. Однако уже вскоре после его смерти, в царствование Джованны II (1414–1435), феодальная анархия в Неаполитанском королевстве достигла апогея. Аналогичные процессы проходили в тот же период ив Арагонской Сицилии: после смерти Фридриха III в 1377 г. остров стал ареной бесконечных распрей между сторонниками Арагонской и Анжуйской династий.

Анжуйцы оспаривали трон у герцогов Дураццо, представители Арагонской династии — у «сицилийцев». Такова была общая картина размежевания, варварства и кровопролития. И в этом смысле итальянский Юг мало чем отличался от крупных феодальных монархий, будь то Франция эпохи Карла VI Безумного и «войны бургундцев и арманьяков» (1410–1435) или Англия времен войны Алой и Белой розы (1455–1485). Единственное различие состояло в том, что по завершении кровавых раздоров власть на Юге Италии перешла в руки правителя, далекого по своим убеждениям от Карла VII и Генриха VII Тюдора. Альфонс Арагонский[135], сломивший сопротивление анжуйцев и объединивший короны Неаполя и Сицилии, вошел в историю как Альфонс V Великодушный.

За годы его правления (1416–1458) и при его последователе — Ферранте I — Сицилийское королевство вновь оказалось в одном ряду с крупнейшими итальянскими государствами, а его двор стал, как мы увидим, одним из центров итальянского гуманизма, где творили Джованни Понтано и Якопо Саннадзаро. Неаполь украсили новые памятники: в 1452–1460 гг. архитектор герцогского дворца в Урбино Лучано Лаурана воздвиг в честь новой династии триумфальную арку Кастельнуово. Позднее, в 1485 г., Джулиано да Майано построил надменные Капуанские ворота. Однако «великодушие» короля Альфонса было обращено преимущественно к баронам, с которыми он еще в начале своего правления заключил договор, закреплявший за ними все земли, приобретенные за сто лет феодальной анархии. К этому времени из 1550 крестьянских общин, существующих в королевстве, лишь 102 подчинялись непосредственно короне; остальные подпадали под юрисдикцию баронов и считались «вотчинными» землями.

В результате передачи ранее принадлежавших государству феодальных прав и судопроизводства отдельным баронам (кроме того, король Альфонс V Великодушный отказался и от сбора adoa (подушной подати, освобождавшей от военной службы), поступления в королевскую казну резко сократились. Пытаясь решить задачу ее пополнения, монархия увеличила и без того непомерные налоги и подати, взимавшиеся с крестьян. Это переполнило чашу терпения последних, и весь период с 1469 по 1475 г. прошел под знаком неслыханных по своему размаху крестьянских восстаний в деревнях Калабрии, которые были подавлены огнем и мечом. Так, по прошествии целого века бесконечных распрей и смут, королевство постепенно обретало внутренний мир. Но, как будет показано, затишье продолжалось недолго. На этот раз возмутителями спокойствия стали не низы, а верхи, организовавшие так называемый заговор баронов 1484 г. Переворот был подавлен, но могущество, дух корпоративизма и фронда баронов представляли отныне постоянную угрозу стабильности и территориальной целостности королевства.

Удивительный город средневековый Рим! Вобравший в себя черты одновременно и города, и деревни, он был сравнительно небольшим и заметно отставал по плотности населения от крупных городов Северной и Центральной Италии. Лишь руины напоминали о героическом прошлом столицы великой империи. Как и в других итальянских городах, в Риме существовали свои органы муниципального самоуправления, во главе которых стояли известные и уважаемые граждане. Однако реальная власть была сосредоточена в руках могущественных семейных кланов и феодальных партий, прежде всего рода Колонна и Орсини: в сопровождении вооруженной шайки своих приспешников они хозяйничали на улицах города и неоднократно вынуждали папу покидать Рим. Вечный город! Здесь предавали анафеме, сюда приезжали императоры в надежде получить корону. И подчас у римлян были все основания утверждать, что их город вновь стал центром мира. В дни объявленного Бонифацием VIII юбилея 1300 г.[136] улицы Рима едва вмещали в себя многотысячные толпы паломников. Людей было так много, что под их тяжестью рухнул мост. Впоследствии жители города стали свидетелями вторжения германского императора Людвига IV Баварского (1328) в сопровождении впечатляющей свиты и необыкновенной церемонии на Капитолии, о которой говорилось выше. Похоже, средневековый Рим жил, в сущности, двойной жизнью — обыденной, плебейской, и нарочито торжественной по особо важным случаям.

Эта двойственность нашла отражение в политике Кола ди Риенцо, одного из наиболее ярких персонажей итальянской истории. Сын прачки и трактирщика, выросший среди крестьян Чочарии, он был простолюдином и остался таковым вплоть до конца своей неординарной жизни. Когда же удача оставила Кола ди Риенцо и он был повешен за ноги, всех поразила его невероятная полнота. «Он напоминал огромного быка или корову, откормленную на убой», — писал неизвестный римский хронист. По его мнению, власть давала Риенцо возможность утолить древний пополанский голод. «И он обрел плоть и кровь, — сообщает римский хронист, — и лучше ел и лучше спал». Кола ди Риенцо любил свой город и был непоколебимо убежден в том, что он призван восстановить утраченное величие Рима. С молодости этот человек впитал в себя образы классики и подолгу бродил между молчаливыми свидетелями былой римской славы, вызывая тени героев древности: «Где же вы, великие римляне? Где высшая справедливость ваша?.. Как бы хотелось мне перенестись в вашу эпоху!»

Простота и искренность Кола ди Риенцо, его видения и фантазии, его необразованность, которая так пленяла интеллектуалов, сочетание наивности и мании величия, не говоря уже о том влиянии, какое продолжал оказывать на умы миф о величии Рима, — все это объясняет его необыкновенный, но кратковременный взлет. Отправившись в Авиньон в 1343 г. как посланник народа, Кола ди Риенцо вернулся в Рим нотариусом муниципальной палаты и пообещал горожанам провести в 1350 г. юбилей города[137]. Благодаря этому его популярность резко возросла, и он стал всерьез задумываться о взятии власти в свои руки, что и произошло в мае 1347 г., когда в ходе им же подготовленного народного восстания Риенцо было присвоено звание «трибуна свободы, мира и справедливости» Римской республики. Придя к власти, он не ограничился одним лишь наведением порядка в городе и пресечением смуты баронов. В его глазах Рим был призван стать главой мира и liberator urbis[138]. Преданный этой идее, Кола ди Риенцо обратился с посланиями ко всем правителям и всем итальянским городам. В них говорилось, что в праздник Пятидесятницы 1348 г. состоится торжественное собрание, на котором представители итальянских городов и государств назовут имя нового императора. Кола ди Риенцо писал, что пришло время лишить германских варваров права избирать императора[139] и Италия должна вновь стать «садом» империи. Эти идеи пользовались тогда большой популярностью не только у мыслителей ранга Петрарки.

Между тем торжественное собрание, назначенное на август 1348 г., не состоялось. Восстановив против себя знать и лишившись поддержки папы, обеспокоенного амбициозными замыслами трибуна, Кола ди Риенцо был вынужден покинуть город в декабре 1347 г. Так окончилось его правление. Однако оно не прошло бесследно, и папство было первым, кому планы Риенцо показались заманчивыми.

Свою основную задачу в период «Авиньонского пленения» (1309–1378) папство видело в том, чтобы наладить административные и финансовые механизмы курии и создать на этой основе светское государство. Формально это государство существовало еще с тех пор, когда франкский король Пипин Короткий передал в середине VIII в. в дар папе отобранные лангобардами у византийцев земли. Однако границы патримония Св. Петра оставались неопределенными на протяжении долгого времени. Лишь в начале XIII в., в годы понтификата папы Иннокентия III, было решено признать территорией патримония папские владения в центральной части Апеннинского полуострова. В середине XIV в. эти области уже не имели конкретного хозяина и представляли собой мозаику городов-государств, синьорий, отдельных коммун и монастырей. Одно из таких миниатюрных государств — Республика Сан-Марино — сохранилось до наших дней. Папы понимали, что объединение этих карликовых государств под главенством могущественной столицы могло бы привести к созданию более управляемого организма. И почему бы тогда Риму не стать этой столицей, к чему с такой страстью призывал неграмотный, самонадеянный пополан? Риму, миф о котором по-прежнему оказывал на людей огромное влияние? В Авиньоне были уверены, что этот призыв найдет поддержку тем скорее, если он будет исходить от понтифика, который, вняв мольбам многочисленной паствы, вернется в Италию, изберет местом своего пребывания Рим и тем самым вернет ему былое величие.

Таковы были планы Авиньонской курии, когда после нескольких неудачных попыток в Италию с целью восстановления светской власти пап отправился энергичный испанский кардинал Эгидий Альборноз[140]. Вместе с ним в Рим прибыл Кола ди Риенцо. Ранее он находился в Праге у императора Карла IV, после чего был отправлен в Авиньон, где ему было присвоено звание «сенатора Рима». Однако на этот раз его пребывание там продолжалось недолго: вступив в Рим 1 августа 1354 г., он был зверски убит 8 октября во время народного бунта. Миссия же кардинала Альборноза, напротив, имела успех. Этому немало способствовал и тот факт, что население было обессилено в результате недавней эпидемии чумы, бесконечных войн и смут. Воспользовавшись враждой между синьориями и городами Центральной Италии, кардинал предпринял попытку создания централизованного государства. По так называемой конституции Эгидия, предложенной им на заседании парламента, состоявшемся в г. Фано в 1357 г., папские владения были разделены на семь провинций, каждая из которых управлялась ректором. При этом Папское государство использовало опыт прошлых веков. Кроме того, по приказу Альборноса вдоль городов Центральной Италии — Нарни и Сполето — была построена мощная линия укреплений, возведенных для пресечения возможных попыток восстания. Воинственный кардинал умер в 1367 г. Однако даже по прошествии десяти лет, когда папа Григорий XI вернулся в Рим, в состав Папского государства входили, за исключением Флоренции, Сиены и некоторых других анклавов, все области Центральной Италии.

Вследствие Великой схизмы и ухудшения отношений между итальянскими государствами Григорию XI и его преемникам не удалось удержать власть над присоединенными к патримонию Св. Петра землями. Папское государство, на протяжении долгих десятилетий теснимое с севера синьорией Висконти, а с юга — правителями Анжуйской династии Неаполя, вновь оказалось в состоянии анархии, царившей в нем еще до прихода кардинала Альборноза. С тех пор папские владения представляли лакомый кусок для кондотьеров, многие из которых были выходцами из этих же мест: Браччо да Монтоне и Никколо Пиччинино были родом из Перуджи, Гаттамелата из Нарни, Муцио Аттендоло Сфорца (Сильный) и Альберико да Барбиано — из Романьи. И все они считали себя вправе претендовать на эти земли, а некоторым, в частности Браччо да Монтоне, удалось на время осуществить свои притязания. В 1410–1424 гг. прославленный кондотьер был синьором Перуджи, Ассизи и Ези.

Лишь начиная с первых десятилетий XV в., после смерти Браччо да Монтоне, завоевания Болоньи и окончания Великой схизмы, Папское государство постепенно обрело единство и внутренний мир. Это позволило папству ввести предложенные еще Альборнозом административные структуры и систему налогообложения. Их механизм был на удивление прост. Он сводился, с одной стороны, к предоставлению beati possidentes[141], а также патрициату городов и провинций целого ряда привилегий и права пользования доходами со своих владений, а с другой — к увеличению налоговых поступлений в казну римской курии. В результате вялой провинции становилось все труднее тягаться с энергичной столицей, а разбогатевшие папы-меценаты эпохи Возрождения принялись воссоздавать величие и славу республиканского Рима, о чем грезил Кола ди Риенцо. Таким образом, в то время как Рим вступал в золотую эпоху градостроительства и монументального искусства, города Папской области — Перуджа, Ассизи, Тоди, Асколи-Пичено, Сполето медленно увядали, превращаясь в «мертвые города» или, если хотите, в villes d’art[142], трепетно хранящие воспоминания о былом расцвете в эпоху коммун.

Общий анализ истории итальянских городов в период с первых десятилетий XIV и вплоть до середины XV в., на наш взгляд, подтверждает справедливость определения того времени как эпохи кризиса. Мы видим, что те факторы, благодаря которым в предыдущие века итальянские государства стали процветающими и наиболее развитыми областями на всем христианском Западе, постепенно утрачивают свое значение и эти государства входят в полосу глубокого кризиса. В результате в разной степени и с различной долей интенсивности элементы поступательного развития в отдельных государствах сталкиваются с тенденцией к кризису и регрессу.

Двойственность и нестабильность рассматриваемого нами периода отмечали люди, которые жили в ту эпоху, и прежде всего поколение, ставшее свидетелем и жертвой эпидемии «Черной смерти». Интеллектуалы оказались той единственной социальной группой, которая по понятным причинам наиболее живо откликалась на малейшие изменения социально-политической ситуации. Они как никто другой улавливали перемену ветра и видели свою задачу в том, чтобы предупредить общество о грозящей опасности.

Сказанное в полной мере относится к Франческо Петрарке. На протяжении своей долгой жизни (он родился в Ареццо в 1304 г. и умер в Аркуа близ Падуи в 1374 г.) Петрарка был свидетелем вторжения Баварца и вступления в Рим Кола ди Риенцо (восторженным почитателем которого он был), великой эпидемии чумы 1348 г. и нескончаемых войн. Неутомимый путешественник и выдающийся государственный деятель своей эпохи, он не раз «гостил» у крупнейших итальянских и европейских монархов: у пап в эпоху «Авиньонского пленения», у короля Роберта (из рук которого он получил лавровый венок по образцу античных поэтов), у синьора Милана архиепископа Джованни. Почетный прием был оказан Петрарке в Венецианской республике. Большой любитель прогулок в Альпах, восхищаясь красотой дикой природы, он вместе с тем не отказывался от прелести праздной жизни в роскошных дворцах и виллах. Испытав надежды и разочарования, тревоги и душевный подъем, Петрарка, как, возможно, никто другой, стал олицетворением своего века. Разве его «Канцоньере» (Canzoniere — «Книга песен»), воспитавшее не одно поколение писателей вплоть до эпохи Ренессанса и более позднего времени, не подробное описание долгой и плодотворной жизни автора, отчаянных поступков и горя неразделенной любви, духовных кризисов и вечных сомнений? Петрарке был чужд математически строгий мир дантовских убеждений. Схоластическая философия со свойственными ей энциклопедизмом и аристотелизмом, на которых Данте построил здание «Божественной комедии», представляется ему безнадежно устаревшей. Аристотелю, философу логики и физики, Петрарка предпочитает Платона, философа «идей» и мифов; «Сумме теологии» Фомы Аквинского — «Исповедь» (Confessiones) Августина Блаженного (Аврелия). Неслучайно в другом автобиографическом произведении — «Моя тайна» (Secretum)[143] — Петрарка выбирает в собеседники именно св. Августина. В отличие от Данте автор «Книги песен» приходит к выводу, что беда его века происходит не из-за потери ценностей и отсутствия «наставников», способных указать верный путь, а, напротив, из-за несоответствия этих ценностей и «наставников» требованиям новой эпохи. Но какие убеждения и идеалы придут на смену отжившим? Этого Петрарка не знал. Отсюда — его стремление уйти в себя, в свой внутренний мир, в изучение наук, поэзию, желание славы и смерти.

Другим выдающимся представителем Треченто наравне с Петраркой был Джованни Боккаччо, его современник и восторженный почитатель. Преклонение перед Петраркой побудило Боккаччо добиваться приглашения преподавать греческий язык в Университете Флоренции. Может показаться, что помимо этого факта двух великих итальянцев Треченто ничто не связывало. Действительно, на протяжении долгого времени в Боккаччо видели главным образом обличителя пороков новых буржуа, их разнузданности и безверия, грубоватого юмора и здорового жизненного начала. На самом же деле, будучи частью этого мира и, следовательно, глубоко светским человеком в самом высоком значении этого слова, Боккаччо отказывался от какой бы то ни было маскировки действительности и изображал ее без всяких прикрас. В течение десяти дней, о которых идет речь в «Декамероне», перед нами проходит вереница совершенно разных людей: спесивые дворяне и blases[145], как Федериго дельи Альбериги, купцы, мошенничавшие до самой смерти, как мессер Чеппарелло (Шапелето), и незадачливые простаки вроде Андреуччо из Перуджи, находчивые пополаны как Мазетто из Лампореккьо, или глупцы наподобие Каландрино, насмешники и неудачники, любители легкой наживы и жертвы «фортуны». При этом автору практически всегда удается сохранять бесстрастие стороннего наблюдателя. Повествуя о жизни мирян и буржуа, он придает своему рассказу дух и характер светского повествования, о чем свидетельствует цицероновская манера его письма. Боккаччо больше не верит в возможность человека стать «кузнецом своего счастья» и своей судьбы. Будущее индивидуума зависит от капризов и превратностей «фортуны» — нового божества, подчинившего себе мир разочарованных людей, богини века эпидемий и войн. Иногда ум или добродетели человека одерживают над ней верх, и Боккаччо с радостью пишет об этой победе; однако чаще люди терпят поражение, и тогда за бесстрастием рассказчика скрывается страх перед жестокостью и равнодушием мира. Эта созерцательность, сопряженная с огромной работой ума и новым отношением к жизни, требует от историка человеческих судеб смелости и огромного напряжения всех сил. Стоит ли удивляться тому, что в старости Боккаччо станет искать успокоения в изучении наук и религиозном смирении?

Петрарка и Боккаччо жили в наиболее тяжелый и драматический из всех рассматриваемых нами периодов. Во время эпидемии «Черной смерти» им было, соответственно, 44 года и 35 лет, и они уже никогда не могли забыть потерю любимой женщины и горы трупов на улицах Флоренции в те страшные дни. Тема смерти, превалирующая в живописи и иконографии XIV в. (о чем свидетельствуют фрески Кампосанто в Пизе), неизменно присутствует в их творчестве наряду с идеей бренности и суетности всего земного. Однако, преодолев десятилетия кризиса, последовавшего за эпидемией, и оставив позади 1378 г. — год восстания чомпи и войны всех против всех, — итальянские государства входят в новую фазу истории культуры и общественной мысли. Начинается великая эпоха гуманизма.

В конце XIV— первой половине XV в. ученые и мыслители заняли в итальянском обществе еще более заметные позиции по сравнению с теми, которые были отведены им в эпоху коммун и во времена Данте. Формирование крупных территориальных образований, приведшее к созданию обширного административного аппарата, осложнение межгосударственных отношений, потребовавшее увеличения численности дипломатического корпуса, наконец, возникновение блестящих дворов отдельных синьоров, ставших инструментом политической пропаганды, — все это способствовало повышению спроса на образованных специалистов, побуждало их к дальнейшему совершенствованию своих знаний и навыков.

Между тем университеты уже с трудом удовлетворяли подобные запросы. Это объяснялось не столько их нехваткой (напротив, в рассматриваемый период новые университеты появились в Ферраре, во Флоренции и в других городах), сколько неспособностью старых университетских программ, развивавшихся под знаком энциклопедизма схоластики и аристотелизма, отвечать изменившимся требованиям новых времен. При крупных дворах или в пристанищах ученых создавались частные школы и академии, где отношения между преподавателем и учащимся строились по сократовскому образцу и предполагали большую доверительность в общении. Что же касается программ обучения, то они также подверглись существенным изменениям. Одним из самых знаменитых, но далеко не единственным был Дом радости в Мантуе, открытый приверженцем новых педагогических форм, гуманистом Витторино да Фельтре (1378–1446). Из стен этого Дома вышло не одно поколение крупных ученых.

Перед самыми известными и уважаемыми из них склонялись могущественные синьоры, и потому жизненный путь новых интеллектуалов состоял, в сущности, в постоянном паломничестве по крупным городам Италии. Это относится уже к Петрарке, кого, в силу многих причин, следует считать родоначальником studia humanitatis[146]. Выдающийся гуманист Лоренцо Валла за свою недолгую жизнь (он прожил всего 52 года[147]) успел объехать практически все крупные города Апеннинского полуострова и побывать при самых блестящих дворах Италии. Будучи уроженцем Рима, он еще в юности перебрался во Флоренцию, получил там образование, а затем отправился преподавать в Университет Павии. Восстановив против себя коллег с факультета права, Лоренцо Валла был вынужден покинуть город, укрылся при дворе Висконти в Милане, а позднее отправился на службу к Альфонсу I (Альфонсу V Арагонскому) в Неаполь. Умер выдающийся гуманист в родном Риме.

Не менее насыщенна жизнь Леона Баттисты Альберти (14041472) — одного из наиболее характерных представителей итальянского гуманизма. Поскольку его семья была изгнана правителями Медичи из Флоренции, он получил образование в Болонье и лишь в 1429 г. смог вернуться на родину, но ненадолго. В 1431–1441 гг. Альберти путешествовал вместе с римской курией по итальянским городам, где в этот период проходили заседания Базельского собора[148]. Он побывал в Риме, затем отправился в Болонью, Флоренцию и в Феррару (где началась его дружба с герцогом Леонелло д’Эсте). Более поздние путешествия Альберти вплоть до кончины в 1472 г. связаны с его славой выдающегося архитектора. Его творения можно увидеть в разных городах Италии — Палаццо Ручеллаи находится во Флоренции, храм Малатесты — в Римини, церковь Сант-Андреа — в Мантуе. Следует ли в этой связи упоминать о распущенной и полной приключений жизни самых «дорогостоящих» придворных гуманистов Италии — Франческо Филельфо или Антонио Беккаделли по прозвищу Панормита («Происходящий из Палермо»)?

Путешествия, дружеские связи интеллектуалов и их взаимная переписка способствовали укреплению и упрочению уже существующих в среде итальянской интеллигенции уз солидарности и единения, определили то особое положение, которое ученые и писатели занимали в койне Италии. Осознание этого факта явилось началом великой эпохи гуманизма. Лишь в период Просвещения итальянское общество вновь захлестнет волна всеобщего воодушевления и твердого стремления познать истину.

Обычно, когда речь заходит о гуманистах (и это самая распространенная точка зрения), мы представляем себе целую армию неутомимых исследователей и коллекционеров древних рукописей, чья основная заслуга заключалась в том, что они познакомили нас с культурным наследием классики. Однако если бы вклад гуманистов был ограничен только этим (а он, безусловно, значительно шире), то современная культура и цивилизация все равно оказались бы перед ними в неоплатном долгу. Без их открытий, находок, деятельности по восстановлению документов было бы немыслимо все последующее развитие европейской культуры. Достаточно вспомнить, какое огромное историческое значение имел призыв гуманистов к изучению греческой философии. С конца XIV в. и вплоть до падения Константинополя (1453) греческих ученых приглашали преподавать в итальянские школы и академии. В результате великое наследие византийской философии, начиная с Михаила Пселла[149] и далее, стало доступно представителям западноевропейской культуры. Более того, именно благодаря гуманистам человек той эпохи мог познакомиться с сочинениями древних греков в оригинальных списках или же в тщательно переписанных копиях. И наконец, нельзя не сказать о таком важнейшем событии эпохи гуманизма, как открытие великого наследия Платона или же трактата Лукреция «О природе вещей», который Поджо Браччолини[150] обнаружил наряду с другими знаменитыми текстами античности в подвале швейцарского монастыря. Каждую из найденных или восстановленных рукописей прилежно переписывали, и многие из них нередко становились предметом торговли. Так, в эпоху гуманизма заметно возросла роль продавцов кодексов, «книготорговцев». Один из них, флорентиец Веспасиано да Бистиччи, писал в своих «Жизнеописаниях знаменитых людей XV в.» о том уважении, какое он испытывал к образованным клиентам, и о той ответственности, которой требовало от него его ремесло. Так возникли первые библиотеки. В созданную гуманистом Никколо Никколи библиотеку монастыря Сан-Марко во Флоренции вошли личные собрания Боккаччо. История знаменитой Марчаны в Венеции началась с небольшой коллекции, завещанной библиотеке одним из крупнейших гуманистов той эпохи — кардиналом Виссарионом[151]. В ней хранились принесенные в дар республике книги Франческо Петрарки. Наконец, образование Ватиканской библиотеки приходится на понтификат Николая V (1447–1455). Однако даже такие изменения в создании и распространении книг не могли удовлетворить потребности широкого круга читателей, поэтому изобретение книгопечатания (если таковое действительно имело место) произошло как нельзя вовремя.

Таким образом, если бы деятельность гуманистов сводилась исключительно к восстановлению великого наследия античности, то, повторим, уже поэтому их вклад в развитие современной культуры и цивилизации было бы трудно переоценить. Однако они занимались не только этим.

Постепенно в ходе работ по реставрации, изданию текстов и написанию комментариев к ним шло формирование (и это было самым важным завоеванием эпохи) отдельных методологических критериев, которые и сегодня определяют направление научного исследования. Прежде всего речь идет о беспристрастности науки: никакие политические убеждения или религиозные догмы, никакие внешние факторы не должны влиять на работу ученого. Горе тому, кто похитит текст или провозгласит подлинность подделки! Филология является основой любого знания, ключом к изучению любого научного трактата и необходимым условием для ознакомления с любым текстом. Классическим примером нового метода и стиля работы стало доказательство Лоренцо Валлой подложности знаменитого «Константинова дара». Опровержение подлинности этого используемого Церковью для оправдания светских притязаний документа было проведено на основе его текстуального и филологического анализа. Вместе с тем для понимания любого текста необходимо определить время написания и его место в сокровищнице мировой литературы. Так филология порождала историзм. Речь шла не о том, чтобы противопоставить Платона Аристотелю, а о том, чтобы понять их с их же помощью. Как утверждал Леон Баттиста Альберти в своей комедии «Фило до кс», Алетея (Правда) — дочь Хроноса (Времени). Его соотечественник Маттео Пальмиери (1406–1475) вторил Альберти: «Veritati profecto cognitionem dant tempora»[152]. В результате соединения филологического метода с категориями историзма возникла особая форма исследования, нашедшая свое воплощение в трудах великого филолога и проповедника терпимости эпохи гуманизма Эразма Роттердамского (ок. 1467–1536).

Гуманисты отдавали себе отчет в том, какое огромное значение имело их открытие. Они понимали, что их заслуга заключалась не только в обнаружении и восстановлении сочинений античных авторов, но и в том, что они постигли суть метода древних: свобода от предрассудков и влияния политических идолов, беспристрастие и ясность ума. Гордые своим открытием, они с откровенной жалостью смотрели на Средневековье, media aetas (этот термин изобрели сами гуманисты), как на период господства предрассудков, филологической неразвитости и неспособности оценивать события в их историческом развитии. В противовес Средним векам гуманисты превозносили современную им эпоху и осуществленную ими интеллектуальную революцию. Таким образом, увлечение античностью позволило гуманистам почувствовать себя людьми Нового времени. Подражание древним заключалось не в повторении их изречений, а в восприятии окружающего мира с присущими античным авторам любопытством, страстью и трезвостью суждений, что направляло их на путь созидания, побуждало искать и открывать новые истины. Так чистая наука создала науку прикладную.

Как писал Леон Баттиста Альберти в трактате «О живописи», вплоть до своего возвращения во Флоренцию из ссылки он был убежден в том, что «усталая» человеческая природа уже неспособна достичь размаха и творческого потенциала «доблестных древних времен». Однако после того, как он вернулся на родину и увидел творения Филиппо Брунеллески (Пипо-архитектора), Донателло, Мазаччо и других великих флорентийцев той эпохи, он понял, что люди Нового времени превзошли древних, поскольку «мы находим неслыханные и невиданные прежде искусства и науки». Трудно привести более яркое свидетельство расцвета гуманистической мысли в тот период.

«Неслыханные и невиданные прежде искусства и науки»… Изучая труды Витрувия[153], архитекторы и инженеры Кватроченто[154] создали новые оригинальные модели городской и военной архитектуры. Перейдя от планировки отдельного здания к планировке целого города, они внесли в градостроительство элемент рациональности и организации. Географы и картографы (самым известным из них был друг Брунеллески — Паоло Дель Поццо Тосканелли) составили новые imagines mundi[155], которыми руководствовались мореплаватели и путешественники, впервые ступившие на берег Нового Света. Наконец, открытия в области оптики, механики и общей физики Леонардо да Винчи (1452–1519) стали достоянием мировой прикладной науки.

Вместе с тем, несмотря на приведенные соображения, было бы серьезной исторической ошибкой усматривать в гуманизме истоки современной научной мысли. Она сформировалась позже и под влиянием более сложных факторов. Что же касается личности Леонардо, изобретателя машин будущего и автора поражающих воображение портретов, это прежде всего его исключительность. После него уже никто не внес такой же вклад в культуру итальянского Возрождения в области науки и научной мысли.

Отныне крупнейшее открытие гуманизма — беспристрастие и объективный характер исследования — применялось к любой форме человеческого знания.

В предыдущем параграфе мы попытались показать, какой огромный вклад внесла гуманистическая культура в развитие цивилизации и общественной мысли Нового времени. Теперь поставим более узкий и ограниченный по времени, но не менее важный вопрос. Как гуманисты строили свои отношения с обществом в рамках итальянских городов и государств, где они жили и работали? И наконец, какова была политическая ориентация интеллектуалов как социальной группы? Отметим, что это вовсе не абстрактные вопросы. Их ставили и на них пытались дать ответ сами гуманисты. Уже начиная с Колюччо Салютати (Колуччо Салутати) (1331–1406), одной из основных тем гуманистической литературы стал спор о жизни активной и жизни созерцательной. Большая часть участников диспута и прежде всего флорентийские гуманисты отстаивали идею превосходства первой над второй. По их мнению, ученый не имеет права замыкаться в тиши своего кабинета, а должен заботиться о семье, друзьях и родном городе, т. е. жить «гражданской» жизнью. Именно так — «О гражданской жизни» — озаглавлен знаменитый труд другого флорентийского гуманиста Маттео Пальмиери. Однако для многих гуманистов, принимавших активное участие в политической жизни города и занимавших высокие общественные посты, эта проблема и не возникала. Так, деятельность Колюччо Салютати не ограничилась приглашением во Флоренцию первых греческих ученых из Византии. Став канцлером, он воспел свободу своего города, не пожалев усилий и творческого пыла для защиты республики от нападок находившихся на службе Висконти гуманистов. На должности канцлера преемником Салютати стал другой выдающийся гуманист Леонардо Бруни. Его произведения «История флорентийского народа» и «Восхваление города Флоренции» также пронизывает чувство глубокой любви к своему городу.

Некоторые гуманисты считали своим «гражданским» долгом организацию заговоров. Так, в 1453 г. Стефано Поркари был приговорен к смерти на эшафоте за участие в заговоре против папы Николая V, бывшего, между прочим, ценителем и покровителем studia humanitatis. Поплатился жизнью и миланец Кола Монтано, ставший вдохновителем заговора, жертвой которого пал в 1476 г. герцог Галеаццо Мария Сфорца. В заговорщической деятельности против папы были также заподозрены (и не без основания) выдающийся гуманист, основатель Римской академии Помпонио Лето[156] и назначенный папой Сикстом IV на пост префекта Ватиканской библиотеки Бартоломео Сакки (по прозвищу Платина). Разумеется, не все гуманисты разделяли республиканские убеждения флорентийских канцлеров или же тираноборческий пыл заговорщиков. Некоторые из них, как, например, уроженец Виченцы Антонио Лоски, находились на службе у синьоров и в противовес апологетам «флорентийской свободы» выступали за принципат. Однако все или почти все гуманисты принимали активное участие в политической жизни своего города, накапливали «гражданский» опыт и размышляли о происходящих событиях. А потому представляется совершенно правомерным вопрос, не могла ли гражданская идея отдельных гуманистов (как это произошло в эпоху Просвещения) стать основой общей политической программы интеллектуалов и претвориться в конкретные действия по обновлению общества. Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо выяснить, существовали ли подобные прецеденты в европейском обществе XIV–XV вв. Ответ дает нам сама история. Два величайших реформатора эпохи великих соборов[157] и борьбы за реформу Церкви — англичанин Джон Уиклиф (Виклиф) и чех Ян Гус принадлежали к числу мыслителей и преподавали в университетах. Однако это не помешало им и их сторонникам стать политическими деятелями и возглавить крупные общественные движения. Будучи глубоко верующими людьми, они утверждали, что если общество действительно управляется по законам Божьим, то оно должно быть избавлено от злоупотреблений и всесилия грандов, разврата епископов и прелатов, страданий бедноты. Они были твердо убеждены в том, что для осуществления предлагаемой ими «реформы» необходимо призвать к священной борьбе всех верующих, поскольку именно в этом и заключается заповедь Божья. Как известно, в мире, где в основе общественной жизни лежала религия, а люди мыслили главным образом религиозными категориями, это был единственно возможный путь изменить существующие институты и порядки. Преобразование общества могло состояться исключительно на основе реформирования религии и Церкви, а восстания бедноты — в результате подъема и революции верующих. Именно по такому пути пошел Мартин Лютер (1483–1546), а в XVII в. — английские пуритане.

Между тем гуманисты едва ли могли действовать таким же образом. И не только из-за несхожести итальянского, чешского (богемского) или английского общества. Уже само общественное положение Джона Уиклифа и Яна Гуса существенно отличалось оттого, какое занимали гуманисты в Италии. Иными были и их мировоззрение и культура. Как известно, они выработали принципиально новую, свободную от предрассудков и поклонения идолам модель культуры, накопив тем самым огромный мировоззренческий опыт. Это, в свою очередь, привело их к пониманию политики как монополии писателей и ученых. Отношения между правителями и подданными, по мнению гуманистов, должны напоминать отношения учителя и ученика. Идеальной, с их точки зрения, была республика Платона, где государями и магистратами становились философы. Конечно, правитель мог оказаться недостойным или стать тираном, и тогда Брут имел полное право убить его. Однако совершить это мог только римский патриций, человек, равный Цезарю по образованию и знатности.

Ничто не отталкивало гуманистов больше, чем религиозноунитарное восприятие мира. Они осуждали как лицемерие святош и развращенность служителей Церкви, так и невоздержанность и фанатизм еретиков. И если присутствовавший на казни Иеронима Пражского[158] в Констанце Поджо Браччолини восхищался мужеством этого «второго Катона» и осуждал его преследователей, то Энеа Сильвио Пикколомини[159], говоря о Яне Гусе и его сторонниках, называл их идеи и поступки «безумием». Возможно, именно в этом кроется in nuce[160] объяснение как негативного отношения некоторых гуманистов к Джироламо Савонароле (1452–1498) и его попытке реформировать религиозную и гражданскую жизнь Флоренции, так и осуждение Эразмом Роттердамским лютеранского движения.

Не менее чуждой большинству гуманистов была идея, согласно которой «улучшение» и реформирование существующего порядка должны произойти в результате всеобщего переворота с участием всех социальных слоев общества, как ученых, так и неграмотных простолюдинов. И если реформаторы считали народ выразителем божественной воли («Божьим народом» называли себя и чомпи), то гуманисты считали его чернью, погрязшей в предрассудках, и рабом своих страстей. Разумеется, подобные идеи не могли привести к возникновению широкого общественного движения Реформации. Гуманисты были слишком изолированы от народа, чтобы стать «вождями» итальянского общества. Все великие революции, в том числе и интеллектуальные, имеют свою цену.

За короткий период времени, с 1449 по 1453 г., христианский Запад стал свидетелем трех важнейших событий: преодоления схизмы, на протяжении многих лет будоражившей Католическую церковь, окончания изнурительной Столетней войны и, наконец, завоевания турками Константинополя и падения Византийской империи. Тот факт, что все эти события произошли приблизительно одновременно, свидетельствует, на наш взгляд, о завершении одного исторического цикла и начала следующего. В самом деле, за весь период, начиная с депрессии XIV в. и вплоть до середины XV в., Европа изменилась до неузнаваемости. Вследствие схизмы и querelle[161] церковных соборов уменьшился и без того пошатнувшийся авторитет «вселенского» института папства. Вместе с тем заметно возросло влияние новых национальных государств, с достоинством прошедших через испытания Столетней войны, — Англии Генриха VII и Франции Людовика XI. С ростом турецкой угрозы центр Европы постепенно переместился к Атлантике, и вскоре Лиссабон, Антверпен, Лондон и Севилья начали составлять серьезную конкуренцию Венеции, Генуе и другим итальянским городам. Таким образом, Италия стала понемногу утрачивать то привилегированное положение в Европе, которое она удерживала до сих пор в сфере экономики и международных отношений и которое некогда обусловило ее взлет.

Однако не следует торопить ход истории. И если для будущего итальянского общества сложившаяся в середине XV в. расстановка сил в Европе и Средиземноморье выглядела весьма неблагоприятно, его настоящее было далеко не катастрофично. Конечно, нельзя недооценивать турецкую угрозу, тем более что падение Константинополя повергло христианскую Европу в такой же шок, как и постепенное осознание своего бессилия противостоять этому натиску, несмотря на многократные папские призывы к крестовым походам. Однако в области политики и торговли последствия выдвижения Османской империи в Средиземноморье оказались не столь драматичными, как это принято считать. По крайней мере, они были роковыми не для всех. И если Генуя, внезапно лишившаяся процветающих колоний на Черном море, испытала настолько сильный удар, что, как мы увидим, была вынуждена ускорить начатый с образования Банко ди Сан-Джорджо процесс переориентации торговой экономики на финансовую, Венеции, напротив, удалось найти modus vivendi[162] с новыми хозяевами Леванта. Потеря Черногорского Приморья, а также других владений в Эгейском море и на Балканском полуострове была частично возмещена в результате приобретения Кипра и особенно предоставления венецианским купцам значительных льгот и привилегий в Константинополе. Заключение этих договоров (1479–1480) настолько улучшило отношения между Венецией и Портой, что при попытке турок высадиться в 1480 г. в Отранто венецианцы сохраняли спокойствие и полный нейтралитет.

Таким образом, в условиях, когда ситуация на Востоке была еще далека от катастрофы, на Западе после окончания Столетней войны и схизмы создались все предпосылки для поступательного развития. Следствием устранения сложнейших противоречий, более века характеризовавших политическую жизнь Европы, явилось прежде всего ослабление напряженности международных отношений. Это, в свою очередь, не замедлило сказаться на положении итальянских государств. На протяжении более чем сорока лет, начиная с Лодийского мира (1454) до вторжения в Италию короля Франции Карла VIII (1494), на Апеннинском полуострове царили мир и равновесие, а те немногочисленные войны, которые все же были развязаны, носили в основном локальный характер. Такой была война венецианцев против герцога Феррары в 1482–1484 гг., завершившаяся захватом Венецией Ровиго и солеварен Полезины. В этих условиях торговая и финансовая олигархия итальянских городов не преминула воспользоваться плодами ослабления международной напряженности и бурного развития экономики в Европе.

Немалые выгоды извлекали миланские и венецианские предприниматели из отношений с германским миром, вступившим во второй половине XV в. в полосу всеобщего подъема. В частности, когда в 1508 г. пожар уничтожил фондако немцев в Венеции, его не только поспешили отстроить, но и расширили. Что же касается Франции, то, несмотря на робкие попытки Людовика XI ввести политику ограничений (рестрикций), участие купцов и финансистов Флоренции и других итальянских городов в лионских ярмарках было весьма значительно. Так, уже начиная с актов Генеральных штатов, заседавших в Туре в 1484 г., во французских документах выражалась серьезная обеспокоенность «судьбой денег, уплывающих из королевства» в направлении Италии. Важнейшее место во внешней торговле итальянских городов в XV в. занимали шелк и квасцы. Лидером в производстве первого была Лукка. Что же касается квасцов, то после потери генуэзских шахт в Фоче их добывали в незадолго до того открытых месторождениях Тольфы близ Чивитавеккьи. Эти рудники контролировались главным образом могущественным банком Медичи и генуэзскими банкирами. Несмотря на конкуренцию своих коллег по ту сторону Альп, и в частности Фуггеров в Аугсбурге и Артевельде в Антверпене, они оставались крупнейшими финансистами Европы, живым воплощением богатства и изобретательности итальянцев.

Хотя их состояния явились в значительной мере отражением происходившего в крупнейших государствах Европы экономического подъема, в конце XV в. Италия оставалась процветающей и высокоразвитой страной. Франческо Гвиччардини[163] в «Истории Италии», вспоминая о счастливых годах мира и равновесия, вопрошал: почему «возделанная вся, от плодородной равнины до скудных гористых земель, не подчиняющихся никакой другой власти, кроме своей собственной, она была самой изобильнейшей не только своим населением, своей торговлей, своими богатствами, но и славилась великолепием своих властителей, блеском своих многочисленных благороднейших городов, которые прославлены людьми, искусными в управлении общественными делами, умами, сведущими во всех науках, людьми, искусными и изобретательными во многих ремеслах и по обычаю того времени не лишенными и военной славы, украшены великими учеными так, что по заслугам и по справедливости страна наша пользовалась уважением, известностью и славой?»[164]. По мнению Гвиччардини, Италия была, таким образом, самой богатой, многонаселенной и образованной страной христианского Запада.

Более того, это богатство и великолепие можно было не только увидеть, но и потрогать. Как и в предшествующие времена, период эйфории и экономического подъема второй половины XV в. сопровождался расцветом монументального строительства под покровительством меценатов двора и городской олигархии. Невозможно перечислить все те здания и произведения живописи, которые на протяжении второй половины Кватроченто вошли в сокровищницу итальянского искусства. Ограничиваясь наиболее известными из них любому образованному человеку, скажем, что на эти десятилетия пришлось строительство Оспедале Маджоре в Милане (творение Антонио Аверлино Филарете) и Палаццо деи Диаманти в Ферраре, завершение Палаццо Дукале в Венеции и создание знаменитых фресок «Камера дельи Спози» кисти Андреа Мантеньи во дворце Гонзага в Мантуе. Только в одной Флоренции в 1450–1489 гг. было построено свыше 30 дворцов и вилл, а в 1489 г. началось сооружение величественного Палаццо Строцци. Еще более впечатляющий строительный бум наблюдался в Риме. Благодаря усилиям пап-меценатов и мыслителей эпохи Возрождения он из скопления руин и жалких лачуг, каким Вечный город был на протяжении всего Средневековья, стал превращаться в не имеющий аналогов в мире город, каким мы видим его и сегодня. Когда в 1455 г. было начато строительство Палаццо Венеция, данный район считался пригородом Рима. Однако очень скоро в результате предпринятых папами Сикстом IV и Юлием II мер по amenagement[165], прокладыванию широких уличных магистралей Корсо и Виа Джулия, Палаццо Венеция стал одним из монументальных центров города. Позднее Микеланджело создал невдалеке, на Капитолии, одну из живописнейших итальянских площадей. Однако еще до него в Вечном городе работали, перенимая опыт древних, и другие флорентийские мастера. Среди них архитектор Палаццо Венеция Бернардо Росселлино, Донателло, создатель гробницы Сикста IV Антонио дель Поллайоло, а также творившие в Ватикане фра Анджелико и Сандро Боттичелли.

Между тем не Флоренция и даже не сам Рим, а небольшие итальянские города являются наиболее ярким подтверждением того факта, что во второй половине XV в. именно conspicuous investment свидетельствовало о высоком социальном положении и богатстве правителя города. Достаточно вспомнить в связи с этим о небольшом городке Урбино, владении герцогов Монтефельтро. Сооружением урбинского дворца руководил знаменитый Лаурана, а в его росписи принимали участие такие выдающиеся мастера, как Пьеро делла Франческа и фламандец Йос ван Гент[166]. Желая отдать дань уважения родной деревне Корсиньяно неподалеку от Сиены, Пий II превратил ее в город. Об этом удивительном проекте напоминают, в сущности, лишь площадь и само название города — Пиенца, — что, в свою очередь, свидетельствует о размахе меценатства в эпоху Возрождения.

Таким образом, в итальянских государствах постепенно возобновился процесс создания и накопления состояний. Как известно, в социальной сфере это вылилось в дальнейшую консолидацию возникшей в предыдущие столетия правящей и финансовой олигархии, сконцентрировавшей в своих руках львиную долю богатств. История итальянских государств в тот период — это история стабильности и установления социального мира между существующими внутриполитическими институтами и правящей олигархией. Так, на протяжении второй половины XV в., от созыва «парламента» в 1458 г. до создания в 1481 г. Совета семидесяти, во Флоренции проводилась политика «завинчивания гаек», направленная на окончательное утверждение синьории Медичи и закрепление всей полноты власти за узким кругом олигархии. Установившаяся после Лодийского мира система политического равновесия итальянских государств поддерживала эту тенденцию и затрудняла возможные попытки внутреннего возмущения. А между тем их было немало. Достаточно вспомнить о заговоре Поркари против папы Николая V в Риме в 1453 г., о выступлении гуманиста Кола Монтано в 1476 г. в Милане или же о мятеже баронов против Арагонской династии в 1484 г. в Неаполе. Однако самый крупный заговор XV в. был подготовлен в 1478 г. флорентийским кланом Пацци против господства в городе Медичи и нашел активную поддержку папы Сикста IV. Как известно, нападение на Медичи произошло в соборе Санта-Мария дель Фьоре, и если синьору города Лоренцо[167] удалось спастись, то его брат Джулиано погиб от удара кинжалом. Однако независимо от того, достигли ли заговорщики успеха, убив тирана, как удалось осуществить задуманное Кола Монтано, или же потерпели неудачу, как это произошло во Флоренции и в Риме, заговоры XV в. не имели никаких политических последствий. Независимо от того, заканчивались ли подобные акции победой или поражением, политическое устройство города и государства оставалось прежним, а авторитет погибшего или же спасшегося синьора, напротив, возрастал. Так, в 1478 г. жители Флоренции растерзали заговорщиков, а одного из них — архиепископа Пизы повесили на стенах дворца. Как писал Никколо Макиавелли, по причине своей замкнутости заговоры были бесперспективной формой борьбы и не могли привлечь широкие слои населения. По их мнению, решение небольшой кучки принадлежащих по большей части к знатным фамилиям и отравленных ядом гуманистических и республиканских идей граждан убить синьора объяснялось исключительно намерением заговорщиков занять место убитого. На этом основании многие приходили к выводу о преимуществе олигархического строя и считали, что в сложившейся ситуации не следует позволять группе амбициозных граждан ставить под угрозу все те блага и спокойствие, которые им гарантировало поддержание внутреннего статус-кво. Кроме того, любые волнения могли пошатнуть хрупкую систему политического равновесия итальянских государств и подвергнуть опасности мир и национальную «свободу» Италии, в сохранении которых были заинтересованы все.

В предыдущей главе была нарисовала картина истеблишмента: мира высокоразвитых государств, отстаивавших посредством системы взаимных гарантий и уступок сферу своего влияния и интересов, с одной стороны, и новой разбогатевшей олигархии, заинтересованной в сохранении собственного богатства и, следовательно, поддержании статус-кво, — с другой. В связи с этим необходимо рассмотреть влияние — и меру этого влияния — сложившейся ситуации на изменение общественного положения интеллектуалов, приводившей их к аристократической замкнутости и аполитичности, что, на наш взгляд, отличало великую культуру гуманизма. Однако для того, чтобы ответить на этот вопрос, следует обратиться к истории Флоренции — столицы политической системы равновесия и итальянского Возрождения.

Еще из школьных учебников известно, что при правлении Лоренцо Великолепного Флоренция находилась в центре системы политического равновесия итальянских государств и была хранительницей мира и «свобод». Несмотря на то, что над ней неоднократно сгущались тучи (в 1478 г., когда после провала заговора Пацци врагом Флоренции стал сам папа, поддерживаемый Арагонской династией Неаполя, и в 1482 г., во время войны между Венецией и Феррарой), Лоренцо удалось избежать повторения крупных военных конфликтов наподобие тех, которые происходили на Апеннинском полуострове в первой половине XV в.

Как уже отмечалось, политическая гегемония Флоренции явилась следствием ее интеллектуального первенства, что, однако, еще не означало абсолютного превосходства в этой области. Как и в предыдущие столетия, история искусства и общественно-политической мысли Италии во второй половине XV в. отличалась многообразием форм и выражений. Живопись творившего главным образом в Мантуе Андреа Мантеньи значительно интереснее причудливых росписей капеллы Палаццо Медичи кисти Беноццо Гоццоли, а в чем-то (если позволено подобное сравнение) и знаменитого Сандро Боттичелли с его слегка вычурным изяществом.

Конечно, провинциальный поэт, уроженец Эмилии Маттео Мария Боярдо, граф Скандиано (1441–1494), развлекавший двор д’Эсте в Ферраре поэмой о жизни «Влюбленный Роланд», не обладал блеском и изяществом Анджело Полициано[168], главного украшения двора Медичи. Между тем его произведения намного естественнее и правдивее лицемерных пасторалей, которыми зачитывался Лоренцо Великолепный. Наконец, аристотелизм и аверроизм падуанской школы, оказавшие огромное влияние на творчество Пико делла Мирандолы[169], а в конце века — и на дерзкую философию Помпонацци, вовсе не уступали по фундаментальности учения флорентийскому неоплатонизму. В каждом из итальянских городов работали талантливые мастера, были открыты блестящие университеты и прославленные академии — в Милане, где правили Сфорца, останавливался и работал Леонардо да Винчи; а также при дворах д’Эсте в Ферраре, Монтефельтро в Урбино, Арагонской династии в Неаполе. Однако только во Флоренции искусство и общественнополитическая мысль достигли в своем развитии такой полноты и концентрации. А потому флорентийцы по праву гордились успехами и преемственностью культуры родного города.

«Какой еще город, — писал Салютати в инвективе против Антонио Лоски, — не только в Италии, но и во всем мире обладает столь же неприступным кольцом крепостных стен, столь же надменными дворцами, нарядными храмами, изящными зданиями <…> где еще вы встретите подобное разнообразие товаров, живость и смекалку торговцев? Где творили знаменитые люди… Данте, Петрарка, Боккаччо?»

Любовь к словесности граничит в этих строках с патриотизмом и гордостью флорентийцев за свой город. Именно эти чувства, нашедшие свое отражение, в частности, на страницах «Восхваления города Флоренции» Леонардо Бруни, и придали флорентийской культуре поистине широчайший размах, способствуя ее дальнейшему развитию.

На протяжении XV в. в различных итальянских городах существовала настоящая диаспора флорентийских мастеров. Как уже отмечалось, они участвовали в росписи Сикстинской капеллы. Что касается архитектуры, то математик конца столетия Лука Пачоли утверждал, что любой, кто задумает построить здание, должен обратиться к опыту Флоренции. Кроме того, родом из города лилии были Росселлино[170], архитектор Палаццо Венеция и Пиенцы, Джулиано да Майано, построивший для правителей Арагонской династии Неаполя Капуанские ворота и храм в Лорето, а также Филарете, автор величественного здания Оспедале Маджоре в Милане. Между тем Флоренция удерживала пальму первенства не только и несколько в искусстве, сколько в языке и литературе. Тот факт, что флорентийские гуманисты (особенно Леон Баттиста Альберти) использовали в своих трактатах как латынь, так и вольгаре, придал последнему ту четкость, логику и связность, благодаря которым именно ему, в отличие от любого другого итальянского диалекта, было суждено стать литературным языком итальянского интеллектуального койне. Таким образом, предпосылки провозглашенной теоретиками языка в начале XVI в. победы флорентийского наречия выявились еще на протяжении XV в.

Так, уроженец Марке Филельфо утверждал, что «во всей Италии особенно восхваляют язык этрусков», а прибывший во Флоренцию проповедник Бернардино да Фельтре просил прощения у собравшихся за умение излагать свои мысли лишь «на языке Евангелия», на «искусном языке Флоренции». Таким образом, если даже не флорентийцы высказывали подобные суждения, нетрудно представить, как превозносил materna lingua[171] Лоренцо Великолепный и как воспевал Полициано «богатство и изящество» тосканского наречия. И наконец, не на флорентийском ли диалекте писали Данте, Петрарка и Боккаччо? Для тех, кто, как гуманисты и эрудиты той эпохи, считал язык главным образом инструментом литературы, средством общения ученых, это был решающий довод. По их мнению, лингвистическое превосходство флорентийского наречия вытекало из первенства литературного. Неслучайно в числе первых печатных книг, вышедших из итальянских типографий в 1470–1472 гг., сочинения трех великих классиков занимали особое место. Таким образом, «революционное» изобретение Гутенберга также укрепило позиции флорентийской культуры.

Язык и литература стали средством распространения идей флорентийского гуманизма. Однако они уже мало походили на идеи «гражданского» гуманизма времен Колюччо Салютати и Леонардо Бруни. Как в культурной, так и в политической жизни Флоренции произошли существенные перемены.

Безусловно, самым интересным представителем флорентийской культуры второй половины XV в. был Джованни Пико делла Мирандола. Человек богатейшей эрудиции и широких знаний, воспринявший в юности аристотелизм и аверроизм падуанской школы, а позднее — флорентийский платонизм, он был неутомимым исследователем, и это наложило отпечаток на его жизнь и творчество. Автор написанной в 1486 г. «Речи о достоинстве человека», выдержки из которой стали достоянием классической прозы и гуманистической мысли («Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению»[172]), Пико делла Мирандола стал в конце жизни сторонником Савонаролы.

Фигура основоположника и главы флорентийской Платоновской академии Марсилио Фичино (1433–1499) не столь многопланова и объемна, как фигура Пико делла Мирандолы, однако его учение выражает концепцию целой философской школы. Фичино был одним из крупнейших авторитетов своего времени. Он общался с выдающимися учеными Европы, его сочинения пользовались огромной популярностью. В процессе перевода и изучения произведений Платона «через» Плотина[173] он создал философскую систему, в которой платонизм и христианство наряду с элементами герметизма[174] и магии соединялись в идеале благочестивой философии, или «Платоновской теологии» (таково название крупнейшего из его философских сочинений). Суть этой концепции заключалась в том, что ученый должен стать христианином, а христианин — ученым. Только тот, кто сопричастен Богу, наделен безграничной мудростью, а мудрость — удел немногих. Так возник идеал аристократической культуры, склонной к созерцательности. Фичино и его школа не только ставили под сомнение выдвинутую первыми флорентийскими гуманистами идею «активной жизни», но и, как Кристофоро Ландино[175] в трактате «Диспуты в Камальдоли», решительно отвергали ее. Освобождаясь от уз «гражданского» долга, мыслитель тем самым подчеркивал свою отдаленность от «черни». Он видел свое общественное предназначение не в активной деятельности, а в служении душе, свою же задачу — не в «работе», а в «праздности» в классическом значении этого слова. Наиболее ярким примером подобной позиции может служить жизненный путь самого Фичино. Он был в хороших отношениях как с Медичи, так и с их противниками, поддерживал Савонаролу в момент успеха и грязно оклеветал его в час падения. Фичино обладал удивительной способностью скрывать под маской бесстрастия глубокое равнодушие ко всему происходящему в государстве.

Таким образом, идеи флорентийского неоплатонизма способствовали, в сущности, укреплению уже существовавших в гуманистической культуре элементов аристократизма. А потому в определенном смысле Флоренция явилась хранительницей не только политического, но и интеллектуального истеблишмента на Апеннинском полуострове. Влияние неоплатонизма было поистине велико, и оно не ограничивалось исключительно областью научных изысканий и философской мысли. В отрыве от него трудно понять как литературу, так манеры и «моды» итальянского и европейского Чинквеченто[176]. В идеях неоплатонизма кроется объяснение популярности и успеха поэтики петраркизма или же сочинений, где, как, например, в «Книге о придворном» Бальдассаре Кастильоне (1478–1529), наряду с другими темами присутствовали излюбленные рассуждения флорентийских неоплатоников о природе любви. В связи с этим представляется, что неоплатонизм был первым выражением культуры академического и светского типа, и как таковой он обозначил важнейшую веху в истории кризиса гуманистической интеллигенции Италии — отказ от «гражданской» деятельности и реформ. Однако не следует торопить ход событий особенно, когда речь идет о таком сложном и противоречивом вопросе, как отношения итальянских мыслителей с обществом своего времени. В следующем параграфе мы коснемся другого аспекта истории Флоренции и итальянских городов в XV в. — развития общества и культуры, сопровождавшегося призывами к обновлению существующего порядка. А между тем это было еще одно лицо Флоренции.

Не было случая, чтобы приближение конца века (достаточно вспомнить пророчества XIII в. о «папе-ангеле» и историю Целестина V) оставило равнодушным человека Средневековья. Неудивительно поэтому, что в конце XV в. вновь распространились милленаристские идеи, согласно которым наступление нового века должно повлечь за собой изменение существующего порядка (подобное утверждение мы встретим и у Кампанеллы) и в целом оздоровление человеческой природы. Но, поскольку люди той эпохи думали исключительно религиозными категориями, обновление общества отождествлялась прежде всего с «реформой» Церкви.

В массах верующих настолько укоренилось уподобление мысли вере, что следовать они могли только за истинным христианином, человеком, причастным Божественных тайн. Вот почему «революция» или обновление общества в нашем сегодняшнем понимании тогда тесно связывались с возрождением извечных религиозных ценностей. Этим же объясняется и тот факт, что революционеров Средневековья и начала Нового времени нередко принимали либо за пророков, либо за laudatores temporis acti[177]. И XV век не являлся исключением из общего правила. Еще в первой половине столетия, в эпоху Констанцского и Базельского вселенских соборов, отчетливо ощущалась необходимость реформирования Церкви. Теперь же, в период напряженности последних десятилетий века, эта идея вновь овладела умами и душами людей.

В конце XV в. на Апеннинском полуострове повсюду царила атмосфера ожиданий и страхов, а выступавшие на площадях странствующие проповедники с успехом укрепляли эти настроения. Между тем именно Флоренция, самый «образованный» из всех итальянских городов, стала ареной наиболее ярких и значительных религиозных выступлений. Это может показаться парадоксальным, но не следует забывать, что, будучи столицей равновесия и гуманизма, Флоренция еще со времен восстания чомпи таила в себе ростки глубокой набожности и народного гнева. Особенного накала религиозное возрождение достигло в 1445–1459 гг. в проповедях и благотворительной деятельности епископа Антонина[178], что, в частности, нашло свое отражение в творчестве фра Анджелико. Однако никто не смог превзойти по силе воздействия и богатству образов крупнейшего проповедника конца XV в. Джироламо Савонаролу.

Он родился в Ферраре в 1452 г. и, подобно Антонину, принадлежал к ордену доминиканцев. В последние годы синьории Лоренцо Великолепного Савонарола перебрался во Флоренцию, где его проповеди имели огромный успех. Красноречие Савонаролы отличали смелость утверждений, живость и образность языка. Мир испорчен, проповедовал он в канун 1493 г., Церковь развращена, а прелаты предпочитают чтению Евангелия античных авторов, предаваясь «поэзии и ораторскому искусству». Савонарола также говорил, что если «в древней Церкви чаши были деревянными, а прелаты — золотыми, теперь же чаши — золотые, а прелаты — дубовые»; развращены государи, чьи дворцы и дворы стали прибежищем мошенников и негодяев, помышляющих лишь о «новых налогах, дабы сосать народную кровь»; развращены ученые, которые «с помощью сказок и небылиц устанавливают родство этих коварных государей с богами»; извращены законы и обычаи. Что же может победить это злодейство? Савонарола отвечает предельно ясно:

Трудно найти более ясное изложение идеи очищающего и возрождающего Апокалипсиса, — идеи, преследовавшей не одно поколение людей конца XV в.

Между тем призываемый на землю «меч Господень», «потоп», которым Савонарола угрожал человечеству, и призванный исправить людей «новый круг Ада» не заставили себя долго ждать. В сентябре 1494 г., по прошествии чуть больше года после его страстных проповедей, вооруженная превосходной артиллерией армия французского короля Карла VIII вторглась на Апеннинский полуостров, практически не встретив сопротивления. В считаные месяцы стало очевидно, что Италия лишилась царившего на протяжении 40 лет «мира», а вместе с ним — и его наиболее важных достижений, «равновесия» и «свободы». Появление «варваров» всколыхнуло былые обиды и привело к существенному изменению ситуации на Апеннинах. На Юге начали поднимать голову мятежные неаполитанские бароны, притихшие после 1484 г. венецианцы захватили порты Апулии, герцог Милана Лодовико Моро, желая избавиться от возможных конкурентов, убил своего племянника Джан Галеаццо Сфорцу, Пиза освободилась от флорентийского господства, и, наконец, после бегства Медичи во Флоренции была провозглашена республика.

Кто же, как не Савонарола, предсказавший эту катастрофу и проповедовавший необходимость реформ и «искупления грехов», должен был стать законодателем новой республики? Он не заставил себя долго упрашивать и составил проект конституции. Поскольку она основывалась отчасти на флорентийских коммунальных институтах, а отчасти — на венецианских, чаша весов склонилась не столько в пользу приверженцев олигархии, сколько в пользу сторонников образования широкого — или, как говорил Савонарола, «всеобщего» правительства. Вмешательство доминиканского монаха в государственные дела и его дальнейшая политическая деятельность в первые годы существования Флорентийской республики вполне объяснимы. Стоило ли провозглашать Христа синьором города, если бы его закон не охватывал все сферы человеческих отношений и не был воплощен в соответствующих установлениях и порядках? Закон Божий не терпит возражений и компромиссов, и религиозный реформатор был вынужден стать законодателем.

«Если вы слышали, — возражал Савонарола своим противникам, — что государства не управляются с помощью “Отче наш”, знайте: это правило тиранов… стремящихся подавить, а не освободить город. Если вы хотите хорошее правительство, приведите его к Богу. Конечно, я бы. не стал вмешиваться, в государственные дела, если бы. это было не так».

По заповеди Господа, все правительства должны быть справедливы и милосердны, и, следовательно, начавшаяся во Флоренции «реформа» должна распространиться на всю Италию. Савонарола вещал:

Почти четыре года (с сентября 1494 по май 1498 г.) Флоренция жила в атмосфере всеобщего воодушевления и была охвачена невиданным прежде в истории Италии духом «реформ». В связи с этим понятно, какое огромное впечатление производил Савонарола на современников не только во Флоренции, но и за ее пределами, привлекая на свою сторону выдающихся ученых и людей искусства той эпохи. Помимо Джованни Пико делла Мирандолы, о котором уже шла речь, в числе его приверженцев были племянник Мирандолы, ученик и биограф Савонаролы Джан Франческо, знаменитый врач Антонио Бенивьени и его братья Доменико и Джироламо[180], а также скульптор Джованни делла Роббиа, живописец фра Бартоломмео и, наконец, сам Боттичелли. Что же касается Луки Синьорелли, то, судя по его знаменитым фрескам в соборе Орвието, на художника бесспорно оказали влияние проповеди Савонаролы.

Однако в доминиканце из монастыря Сан-Марко этих выдающихся людей привлекала не эрудиция (пробуя писать о философии и религиозной доктрине, он зарекомендовал себя как рядовой компилятор схоластического толка), а экстремизм и удивительная непосредственность Савонаролы, его «мудрое невежество», издавна завораживавшее интеллектуалов. Слушая его проповеди и наблюдая за его поступками, они начали осознавать оторванность аристократической культуры от общества, ее бессилие изменить существующие порядки. Позднее, уже после смерти Савонаролы, подобные настроения усилились. Именно этим объясняется тот живой интерес, который питали к личности Савонаролы Микеланджело и Макиавелли. Первый прилежно изучал его сочинения. Второй, слушая в молодости его проповеди, отнесся к ним с большой долей скептицизма, хотя именно в монахе-доминиканце из монастыря Сан-Марко он увидел прообраз того нового «государя», «законодателя», который — не будь «обезоружен» — смог бы ввести во Флоренции «новые порядки».

Реформаторская и республиканская деятельность Савонаролы окончилась провалом. После того как в июле 1495 г. французские войска покинули Апеннинский полуостров, республика лишилась своего главного союзника и покровителя и оказалась один на один с многочисленными врагами. Ее внутренние недруги — в основном сторонники Медичи — неоднократно пытались захватить власть. Что же касается внешних врагов, то наиболее рьяным среди них был прославившийся небывалым цинизмом папа Александр VI[181]. Последний не мог простить Флоренции ее верности Франции и реформам Савонаролы, которого он в мае 1497 г. отлучил от Церкви. Однако монах-доминиканец еще почти два года удерживал власть над городом. Во время карнавала 1497 г. в центре традиционных празднеств — Флоренции — состоялась церемония знаменитого «сожжения суеты»: в очищающем огне оказались одежда, книги и картины.

Тем не менее в силу целого ряда причин популярность Савонаролы постепенно падала. Этому способствовали, в частности, поражения и неудачи во время войны с Пизой, начавшейся в 1494 г. (город сдался лишь в 1509 г.), беспокойство флорентийских банкиров в связи с ухудшением отношений республики с римской курией и, наконец, тот факт, что многие из предрекаемых Савонаролой событий не произошли. Напрасно он пытался восстановить былой авторитет, заявив о своей готовности принять вызов францисканцев и подвергнуться испытанию огнем. Когда же 7 апреля 1498 г. на живописной площади Синьории все было подготовлено для проведения этого необычайного спектакля, Савонарола под разными предлогами сумел избежать экзекуции. Это означало его конец, и конец стремительный. Днем позже Савонарола был схвачен, а 22 мая его повесили и труп публично сожгли на костре.

После трагической смерти монаха-доминиканца республика просуществовала еще 14 лет. Однако ее история в этот период оказалось столь же бесславной, как и ее конец. Пассивная во внешней политике и обескровленная в ходе внутренних распрей, Флоренция практически не оказала сопротивления, когда в 1512 г. войска «великого капитана» Гонсальво[182] подошли к городу и восстановили в нем синьорию Медичи.

Итак, итальянский поход Карла VIII продолжался недолго. Пройдя через весь Апеннинский полуостров от Альп до Неаполя и не встретив на своем пути никакого сопротивления, французский король стал жертвой дипломатических интриг итальянских государей, что вынудило его повернуть назад. Перед тем как предпринять новый завоевательный поход в итальянские земли, его преемник Людовик XII счел необходимым прибегнуть к помощи дипломатии. С этой целью король заручился поддержкой Венеции и швейцарцев против Миланского герцогства, на которое он претендовал, будучи наследником Валентины Висконти, а также союзничеством Фердинанда Католика Испанского[183] против Арагонской династии Неаполя. Кроме того, он открыл путь в центральные области Италии отрядам Черазе Борджа[184], сына папы Александра VI. Вместе с тем, несмотря на ряд одержанных побед и территориальные приобретения, Людовик XII вскоре также попал в сети итальянской дипломатии. После того как он был изгнан из Неаполитанского королевства, где окончательно утвердились испанцы, и — в чем его упрекал Макиавелли — присоединился к созданной Юлием II (1503–1513) против Венеции Камбрейской лиге (1509), ему пришлось сражаться уже с коалицией всех итальянских государств с участием королей Испании и Англии. Этот союз был организован Юлием II и получил название Святейшей лиги (1511). Благодаря лозунгу «Изгоним варваров!» она нашла широкий отклик среди гуманистов. В результате, стремясь вырваться из итальянского капкана, Людовик XII был вынужден прибегнуть к оружию (сражение под Равенной 1512 г.), вернулся во Францию и вскоре умер.

В отличие от кратковременного похода Карла VIII более чем десятилетняя борьба его преемника за утверждение французского господства на Апеннинском полуострове и ее крах внесли глубокие изменения в политическую жизнь итальянских государств. В 1512 г., накануне возвращения Людовика XII во Францию, их положение разительно отличалось от того, каким оно было 10 лет назад. Южная Италия и острова перешли в сферу влияния и господства испанцев. В центральных областях после краха Флорентийской республики к власти в городе вернулись Медичи, а Папское государство заметно расширилось и укрепило свои позиции. Наконец, на Севере Миланское герцогство практически полностью утратило независимость. По прошествии двенадцатилетнего периода французского господства оно оказалось во власти швейцарцев. Перейдя вскоре к Франции, через некоторое время это герцогство было окончательно завоевано испанцами. Одна лишь Венеция, сумевшая противостоять союзу всех итальянских государей и крупнейших европейских монархов, могла по праву называться хранительницей итальянских «свобод» или, по крайней мере, того, что от них осталось.

По мнению современников, венецианцы имели все основания гордиться своей родиной. Несмотря на поражение при Аньяделло (14 мая 1509 г.), Светлейшая не только избежала предрекаемой катастрофы, а напротив, прибегнув к ловким дипломатическим маневрам, отстранила от участия в Лиге сначала папу, а затем и Испанию. Таким образом, невзирая на потерю Кремоны и отдельных областей Апулии и Романьи, Светлейшая сумела сохранить свои материковые владения. Более того, как сообщают все имеющиеся в нашем распоряжении источники, включая Макиавелли, во время военных действий крестьяне, проживавшие в области Венето, и пополаны крупных городов неоднократно поднимались с оружием в руках на защиту Венеции. Привязанность подданных и «вилланов» своему государству была настолько необычна, что современники усматривали в ней не только лишнее подтверждение высокой внутренней сплоченности Венецианской республики, но и признание того факта, что созданный миф дал новый толчок развитию Венеции.

Таково мнение очевидцев и историографов XVI в. А что скажем мы? Возьмем на себя смелость утверждать, что для Венеции сражение при Аньяделло и война с Камбрейской лигой свидетельствовали прежде всего об упущенной возможности. Речь идет в конечном счете об одном из узловых вопросов итальянской истории XVI в.

Вскоре после поражения при Аньяделло представители старой знати различных городов на материке не замедлили освободиться от венецианского господства и восстановить в своих интересах былые коммунальные свободы. Они с завистью смотрели на императора Максимилиана I[185], германские земли и независимые немецкие города. Почему бы в таком случае Падуе, Венеции, Бреше или Удине не вернуть себе свободу эпохи коммун и не подчинить вновь кон-тадо, как это делали Нюрнберг, Аугсбург или Регенсбург? Однако против анахронической попытки коммунальной реставрации выступили городские и сельские низы. Они подспудно осознавали, что подобная политика повлечет за собой расширение привилегий знати и подчинение городу контадо. Кроме того, они прекрасно отдавали себе отчет, что из двух господ предпочтение следует отдать тому, кто живет дальше, и чья власть над подданными носит не прямой, а косвенный характер. И поэтому их преданность Венеции являлась прежде всего демонстрацией протеста против «ближних» угнетателей, а бунты и восстания — своего рода жакерией. Об этом свидетельствует, помимо прочего, и тот факт, что в числе осажденных крестьянами Фриуля замков фигурировали как принадлежавшие имперской знати, так и те, чьи владельцы сохраняли верность Венеции. В частности, автор важнейших источников по истории того периода и один из создателей мифа Аньяделло, — хронист Приули недвусмысленно заявлял, что «на самом деле именно здесь кроется причина крестьянских выступлений в защиту Венеции. Поскольку жители всех городов на материке были против власти Светлейшей, а горожане и крестьяне всегда враждовали между собой, неудивительно, что последние выказывали свою преданность Венеции».

Этому способствовал также горький опыт войны и оккупации области Венето иностранными войсками, повлекших за собой грабежи, беззаконие, жестокость. Отличие мирного «виллана» от промышляющего войной солдата было столь очевидно, что не могло не привлечь на сторону Венеции. Кстати, эта тема стала одной из центральных в комедиях на сюжеты из сельской жизни, которые сочинял на падуанском диалекте Анджело Беолько по прозвищу Рудзанте («Весельчак»). В глазах низших слоев ограбленного немецкими и французскими солдатами крестьянства Светлейшая была гарантом мира и стабильности.

Таким образом, психологические мотивы, побудившие сельских жителей Фриуля и других провинций области Венето остаться преданными Венеции и взяться за оружие против пособников императора, довольно просты. Они объясняются не патриотизмом (оснований для которого, в сущности, и не было), а «любовью к малой родине», не привязанностью к Венеции, а страхом и ненавистью к феодалам. Однако, несмотря на то что крестьянское движение в 1509 г. ив последующие годы было лишено приписываемых ему историографами элементов сознательности, оно явилась тем необходимым толчком, который способствовал ликвидации многочисленных пережитков городского партикуляризма, характерного для институтов власти области Венето. Это давало Венеции возможность преобразовать свои материковые владения из конгломерата наделенных широкими привилегиями независимых юридических округов в абсолютистское государство Нового времени.

Однако эта возможность была упущена. А потому, несмотря на упорное сопротивление и оживление экономической жизни, Аньяделло стал началом постепенного упадка Венеции. Вернув себе города и провинции на материке, Светлейшая ограничилась лишь тем, что жестоко наказала людей и семьи, замеченных в особенном пособничестве имперским властям. При этом она отказалась от какой-либо попытки реформировать существующие институты и социальные порядки. Более того, с позволения и при поддержке венецианских правителей представители местной аристократии стали обладать еще большей властью, чем до описываемых событий. Так, в Удине, столице Фриуля, ставшего в 1509 г. ареной самых ожесточенных столкновений между проавстрийской знатью и преданным Венеции крестьянством, в 1513 г. произошло «закрытие» Коммунального совета. В результате власть в городе постепенно оказалась в руках тех семейств, которые в момент кризиса первыми покинули тонущий корабль Венецианской республики и перешли на сторону противника. То же самое рано или поздно произошло в Падуе, Вероне и большинстве других городов на континенте. Таким образом, по прошествии кризиса область Венето вернулась на исходные позиции: государство представляло собой федерацию различных городов и юридических округов, подчинявшихся верховному правителю Венеции и местной знати. Иными словами, власть в республике распределялась между венецианской аристократией и аристократией континентальных провинций. Однако если в ведение первой входило главным образом управление политическими делами, то вторая руководила на местах. Причем обе заботились преимущественно о том, чтобы оградить себя от народных выступлений и изменения существующего равновесия. По мере того так венецианский патрициат шел по пути обращения накопленных в ходе торговли богатств в земельную собственность (как мы видели, начало этого процесса можно проследить еще в XV в.) и происходила переориентация экономики Венеции с моря на сушу, все более отчетливо стали сказываться консервативный характер и тяжелые последствия принятого после кризиса Аньяделло решения. Что же касается прославленного венецианского «равновесия» — неотъемлемой части мифа Венеции, — то оно лишь маскировало стагнацию и упадок.

В то время как упомянутый кризис окончательно подточил силы Светлейшей, а во Флоренции провалилась предпринятая Савонаролой попытка обновления и городской реформы, одно из итальянских государств все же оказалось в этот период на гребне волны. Речь идет о Папском государстве. И если преемник Александра VI — Юлий II, который был избран на папский престол после Пия III, чье правление продолжалось всего 27 дней, не оставил заметного следа в истории Церкви как религиозного института, то он, несомненно, занимает одно из важнейших мест в истории Папского государства. При нем был в целом завершен процесс консолидации подвластных папе земель Центральной Италии, начатый при Альборнозе и протекавший с переменным успехом на протяжении всего XV в. Справедливости ради следует отметить, что дорогу ему проложил Чезаре Борджа. При поддержке Франции Борджа объединил под властью Папского государства области Романьи и Центральной Италии. После его смерти заклятый враг семьи Борджа Юлий II не преминул воспользоваться достижениями своих предшественников. Захватив Перуджу и подчинив Болонью, он встал во главе коалиции сначала против Венеции, а затем против Франции и в конечном счете вышел победителем из обеих лиг.

Одновременно с политикой экспансии и организацией военных походов Юлий II укрепил административную и финансовую системы государства, в чем он также следовал примеру своего ненавистного предшественника. Вследствие этого заметно возросли налоговые поступления в казну курии (в 1525 г. они вдвое превысили аналогичные показатели 1492 г.), что позволило продолжить развернутую папами-меценатами во второй половине XV в. деятельность по организации масштабных общественных работ. Ни один другой период, за исключением принципата Августа, не оставил в истории римской архитектуры столь глубокого следа, как десятилетнее правление Юлия II. В 1506 г. по проекту и под руководством Донато Браманте[186] началось возведение нового собора Св. Петра, продолжавшиеся более века. В 1508 г. Рафаэль Санти (1483–1520) приступил к росписи знаменитых станц (парадных зал) Ватиканского дворца, а в 1512 г. Микеланджело (1473–1564) начал работу над сводом Сикстинской капеллы. Тогда же в Риме были обнаружены уникальные памятники античности. Так, одним из величайших событий в истории археологических исследований, проводившихся в столице христианского мира начиная с эпохи Возрождения и вплоть до наших дней, стало открытие в 1506 г. знаменитой античной скульптурной группы «Лаокоон». И это далеко не единственный пример такого рода.

Благодаря успеху внешней политики Юлия II, возросшему престижу Папского государства и величию его столицы (Рим насчитывал в тот период около 100 тыс. жителей), римская курия постепенно оказалась в центре политической и культурной жизни Италии. Особенно заметно это стало в годы понтификата преемника Юлия II — ЛьваХ (1513–1521).

В отличие от своего предшественника, Лев X был не столь воинственным и импульсивным. А потому, когда войска французского короля Франциска I вновь вторглись в Италию, папа не замедлил заключить с ним договор, по которому Папское государство теряло незадолго до того приобретенные Парму и Пьяченцу, а также предоставляло значительные уступки сторонникам галликанства[187] при французском дворе и среди духовенства. Между тем уступчивость Льва X лишь поднимала его авторитет в глазах уставших от беспрерывных войн современников. К тому же он принадлежал к самой богатой и образованной итальянской семье Медичи, выдающийся представитель которой — Лоренцо Великолепный — превратил Флоренцию в признанную столицу гуманизма и итальянского равновесия. Восшествие на престол Льва X ознаменовало, таким образом, блестящий союз между Флоренцией и Римом, словесностью и религией, гуманизмом и христианским милосердием. Не удивительно, что воспитанные на Библии и трудах Платона гуманисты встретили известие о его избрании с огромной радостью. В самом деле, при Льве X двор римской курии стал центром итальянской общественно-политической мысли всего Апеннинского полуострова. В 1512–1520 гг. секретарем папы был один из крупнейших авторитетов своего времени, венецианец Пьетро Бембо, автор диалогов «Рассуждения о прозе народного языка» — первой итальянской грамматики. В коллегии кардиналов заседал автор самых фривольных комедий Бернардо Довици. На протяжении долгого времени послом герцога Урбино в Риме был создатель величайшего произведения Чинквеченто — «Книги о придворном» Бальдассаре Кастильоне. Наконец, едва узнав об избрании Льва X на папский престол, в Вечный город прибыл Лудовико Ариосто (1474–1533). В то время он заканчивал работу над «Неистовым Роландом» и был одним из немногих, кто покинул Рим, разочаровавшись в новом папе. Таким образом, в годы понтификата Льва X жизнь всех известных деятелей культуры и искусства была в той или иной мере связана с Римом. Причем речь идет не только о художниках: при папе из семейства Медичи этот город стал крупнейшей творческой лабораторией на всем Апеннинском полуострове.

В эпоху Льва X, или, по словам Вольтера, в «век» Льва X, научная и культурная жизнь Италии достигла невиданной прежде степени развития. Не многие поэты и художники встретили такое же понимание и были столь же любимы современниками, как Ариосто (первое издание «Неистового Роланда» вышло в 1516 г.) и Рафаэль (его «Афинская школа» датируется 1510 г.). И дело не столько в гениальности самих мастеров, сколько в том, что их творчество в высшей степени соответствовало художественным требованиям и идеалам той эпохи. Если для нас станцы Рафаэля являются всего лишь шедевром живописи, то для его современников, легко находивших в них отголоски событий культурной и политической жизни, они были неисчерпаемым источником познания окружающего мира. Этим же объясняется и головокружительный успех «Книги о придворном» (1508–1516) Бальдассаре Кастильоне. В его идеале придворного «совершенства» и облегченном платонизме мыслители начала XVI в. видели воплощение мечты о новом образе жизни, основанном на скромности и самоконтроле.

Между тем создание массовой культуры предполагало наличие общенационального языка. И в этом смысле издание уроженцем Виченцы Джан Джорджо Триссино трактата Данте «О народном красноречии», познакомившее современников с дантовской концепцией «языка курии», оказалось весьма своевременным. В бурных дискуссиях по так называемому «языковому вопросу» позиции итальянских интеллектуалов разделились. Одни, как Бембо, отстаивали примат флорентийского диалекта, языка Петрарки, другие, как, например, Кастильоне, — приоритет «собирательного языка», вобравшего в себя черты региональных диалектов. В основе этих споров и противоречий лежало убеждение в том, что давно назревшая проблема создания литературного языка Италии вполне разрешима, поскольку отшлифованный на протяжении веков койне итальянских интеллектуалов уже сформировался во всей полноте.

В этой связи представляется не лишним напомнить читателю о том, какова была роль мыслителей эпохи гуманизма в современном им обществе и какое воздействие они на него оказывали. Сказанное относится прежде всего к культуре времени Льва X. Ничто не отталкивало интеллектуалов первой половины XVI в. больше, чем представление о коллективной ответственности ученых перед обществом. Напротив, в этот период получили особенно широкое распространение высказанные первыми гуманистами идеи индивидуального служения отечеству. Итальянский язык был для гуманистов прежде всего и исключительно средством общения между учеными, навеянной петраркизмом элитарной поэтики.

Серьезным испытанием для этого поколения мыслителей стал созванный Львом X Латеранский собор (1513–1517)[188], изображенный Рафаэлем в аллегорической форме в Станце дель Инчендио ди Борго. По мнению его участников, собор был призван искоренить злоупотребления и предрассудки в лоне Церкви и осуществить «реформу», речь о которой шла еще со времен великих соборов XV в. Успеху этого предприятия способствовал, помимо прочего, и тот факт, что в первой половине XVI в. были по-прежнему популярны идеи конца предыдущего века о взаимопомощи и смиренном милосердии. В этот период в итальянских государствах возник ряд благотворительных организаций, в чем нередко усматривают первые проявления католической Реформации. Самой известной из них было созданное в 1497 г. в Генуе Общество Божественной любви, действовавшее впоследствии в Риме и других городах Италии.

Однако желаемого не произошло. Собор не только не одобрил никакой существенной реформы Церкви, но и по многим вопросам занял консервативные позиции. Он, в частности, осудил «доктрину о душе» Помпонацци и наложил ограничение на «покаянные» проповеди, оградив себя тем самым от религиозных смут: один лишь образ Савонаролы внушал ужас папе из рода Медичи и его соратникам. Было очевидно, что реформирование Церкви не могло произойти по решению и под руководством одних ученых «сверху», без вмешательства широких масс верующих. В тот же самый год — год окончания Латеранского собора — Мартин Лютер вывесил на двери Виттенбергского собора знаменитые 95 тезисов.

На предыдущих страницах мы неоднократно упоминали имя Никколо Макиавелли. Будучи секретарем, или, говоря современным языком, послом Флорентийской республики по особым поручениям, автор «Государя» (1513) стал очевидцем ряда важнейших событий, речь о которых шла выше. В молодости (Макиавелли родился в 1469 г.) он с саркастической усмешкой слушал проповеди Савонаролы. В Рим Никколо приехал в 1503 г., когда в Вечном городе проходили похороны папы Александра VI и после долгих дискуссий на папский престол был избран воинственный Юлий II. В 1509 г. Макиавелли, оказавшись на театре военных действий в Венеции, стал свидетелем кризиса Венецианского государства. Однако решающее влияние на формирование будущего мыслителя оказали его поездки и дипломатические миссии во Францию. Тогда как большинство его соотечественников так и не сумели избавиться от идеи превосходства утонченной итальянской цивилизации над грубостью французских обычаев и объясняли победу Карла VIII и Людовика XII исключительно мощью артиллерии и давними рыцарскими традициями знати и народа Франции, Макиавелли занял совершенно иные позиции. Он выдвинул идею превосходства французского абсолютизма как общественнополитической системы над сложными и разнородными формами правления итальянских государств. Это гениальное открытие нашло наиболее яркое отражение в его «Описании событий во Франции». В 1512 г. после восстановления во Флоренции власти Медичи Макиавелли, занимавший пост секретаря только что низвергнутой республики, был не только отстранен от дел, но и заподозрен в потворстве заговорщикам. Его положение усугублялось тем, что он принимал самое деятельное участие в создании армии и устава Флорентийского государства. Макиавелли бросили в тюрьму и подвергли пыткам. Выйдя из заключения после избрания на папский престол Льва X, он был отстранен от участия в политической жизни и уединился в своем небольшом имении в Сан-Кашьяно. Именно в этот период вынужденного бездействия (прерываемого эпизодическими поездками во Флоренцию для участия в проходивших в садах дома Ручеллаи[189] научных диспутах) были написаны «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1513–1516) — произведения, без которых немыслима история политической мысли Нового времени.

Свою основную задачу, сформулированную во введении к «Рассуждениям…», Макиавелли видел в изложении того, что он знает «о новых и древних временах»[190]. Опираясь на массу фактического материала от античности до современных ему реалий, Макиавелли стремился вывести наиболее общие законы и «правила», позволяющие дать объективную оценку истории общества и государства. Ранее подобный метод был характерен скорее для естественных наук. Использованный Леонардо да Винчи, а в дальнейшем и Фрэнсисом Бэконом, он стал широко применяться в общественно-политических науках. Отныне изучение истории строилось не на описании идеального государства и идеального правителя, а на глубоком, комплексном исследовании социального организма и его болезней, подобно тому как медицина изучает физиологию и патологию человеческого тела. Уже одно это дает основание говорить о том, какую огромную роль сыграл Макиавелли в истории политической мысли Нового времени и какое глубокое воздействие оказало его творчество на таких выдающихся мыслителей, как Жан Боден, Фрэнсис Бэкон, Джеймс Гаррингтон и Жан Жак Руссо, называвший «Государя» книгой «республиканцев».

Однако судить о действенности метода можно прежде всего по результатам его применения, и в этом смысле вклад секретаря Флорентийской республики имел поистине революционное значение. Прибегая к неизбежным обобщениям, скажем, что, по мнению Макиавелли, настоящее государство должно обладать двумя свойствами. Во-первых, военным могуществом, что позволяет ему защищаться от возможных агрессоров, а в случае необходимости и «расширять» границы. Во-вторых, внутренним единением, социальным миром и соответствием «распоряжений» властей «обычаям» народа. В истории было немало политических организмов, обладавших только первым из этих качеств: таковы великие азиатские империи в древности, а в эпоху Нового времени — Османская империя. Но в силу отсутствия внутреннего единства и деспотического характера власти они были и остаются колоссами на глиняных ногах. Противоположную картину мы наблюдаем в свободных городах-государствах античной Греции, а в Новое время — в швейцарских коммунах, немецких городах и, наконец, в Венеции. Однако, несмотря на всю симпатию к ним, Макиавелли прекрасно понимал, что эти крошечные государства постоянно подвергались опасности завоевания со стороны более сильных соседей и могли выжить только в условиях полной изоляции. Разве Венеция не рисковала (и Макиавелли был тому свидетелем) лишиться в один прекрасный день всех своих многовековых завоеваний и не была вынуждена прибегнуть к блестящей изоляции? То же самое относится и к Флоренции, истощенной на протяжении всей ее истории враждой группировок и являвшей пример полной военной и политической несостоятельности. Единственным в истории государством, военная мощь которого сочеталась с внутренним социальным миром, а завоевательные походы с гражданскими свободами, была великая Римская республика до прихода Цезаря и заката империи. Однако, испытав на себе сильное влияние гуманизма и будучи почитателем античных древностей, Макиавелли слишком хорошо понимал, что, подобно всем политическим образованиям, возникновение республиканского Рима было обусловлено целым рядом факторов и что неумолимый закон цикличности истории не пощадил даже самые могущественные государства. Поэтому он видел свою задачу не в попытке восстановления античных образцов и любовании классической древностью, а в исследовании современности и создании государства нового типа, своеобразного «нового принципата», не похожего ни на независимые города-государства, ни на восточные империи. Для итальянца начала XVI в. это была непростая задача. Противопоставляя великую французскую монархию Османской империи, Макиавелли предлагал один из возможных путей решения вопроса. Однако этого было недостаточно: будущее принадлежало истории, и Макиавелли не мог предвидеть ход ее развития. К тому же его гениальные выводы явились следствием не пророчеств, а долгой, кропотливой работы исследователя и ученого.

Результатом напряженной деятельности Макиавелли в этот период стали «Государь» и «Рассуждения…». Позднее, в 1519–1521 гг., он попытался расширить рамки своего исследования и в трактате «О военном искусстве» затронул проблему военной организации. Макиавелли пришел к выводу, что любое уважающее себя государство (не следует забывать, что он был организатором флорентийского ополчения в 1506 г.) должно располагать «собственной» армией, т. е., не прибегая к помощи наемников, рекрутировать верных солдат из числа своих «подданных». Однако, если справедливо утверждение, что хорошие солдаты лишь те, кто сражается pro aris et focis[191] и для кого родина действительно мать, какие реформы следовало провести в социальной структуре общества, чтобы подданные великих держав превратились в граждан и сражались с ожесточением и самоотверженностью древних спартанцев и швейцарских горцев? Таким образом, обеспечение военной мощи государства тесно связано с его политической и социальной организацией. Однако вопрос о типе этого государства оставался открытым.

Между тем одно было предельно ясно, и это явилось подлинным открытием Макиавелли. Согласно его концепции, в странах, где процесс политического разложения и коррупции достиг, как, например, в Италии, наивысшей точки, «новый принципат» мог возникнуть исключительно на волне всеобщего оживления и социальной напряженности. В этой ситуации следовало порвать с прошлым и установить новый порядок. Одним словом, надлежит действовать быстро и решительно, а если потребуется, с жестокостью хирурга и революционера. «Новый государь в захваченном им городе или стране должен все переделать по-новому» — таково название одной из глав «Рассуждений…». В последней главе «Государя» Макиавелли занял поистине революционные позиции. Призывая к освобождению Италии от «варваров», он писал о необходимости глубокого обновления политической жизни итальянских государств, ее порядков и обычаев.

На примере Макиавелли отчетливо видна ломка традиционного менталитета итальянского мыслителя. На смену характерному для ученого-гуманиста удовлетворению самим собой приходит горькое осознание ограниченности собственных возможностей, отдаленности интеллектуалов от армии. Поистине Никколо Макиавелли не принадлежал к «веку» Льва X.

Однако Медичи, которым и был адресован «Государь», оказались не только не заинтересованы, но и не способны понять суть предложений его автора и тем более осуществить их на практике. Долгие годы они игнорировали Макиавелли, доверяя ему малозначительные, а иногда и откровенно унизительные поручения. Лишь в 1521 г. он получил распоряжение написать историю Флоренции, что и сделал, доведя повествование до 1492 г. Его книга пронизана горечью: автор понимал, что из описываемого им великого прошлого не взойдут ростки великого будущего. Макиавелли умер 21 июня 1527 г.

В 1519 г. после напряженной борьбы за императорский престол Карл V Габсбург был избран императором Священной Римской империи германской нации. По отцовской линии он унаследовал владения Габсбургов в Австрии и Нидерландах, по материнской — корону Испании. Кроме того, он заручился серьезной финансовой поддержкой банкирского дома Фуггеров и имел надежного союзника в лице непобедимой испанской пехоты. Скрытный и молчаливый Карл был глубоко убежден в том, что судьба доверила ему великую миссию. Во многом благодаря его личным качествам, энергии и самоконтролю, бургундской страстности и испанской величественности, фламандской серьезности и немецкой лаконичности в разделенной на множество враждующих между собой государств Европе стала возможна реставрация империи.

Между тем объединившая множество народностей и разрозненных провинций империя Карла V могла выжить исключительно при условии «универсального» характера власти. Однако универсализм (в XVI в. средневековая идея Respublica Christiana еще находила определенный отклик в сердцах людей) мог исходить только из Рима: ключи от европейского господства находились в Италии. Залогом успеха имперской политики были, с одной стороны, гармоничный союз империи и Церкви, во главе которой после смерти Льва Х оказался бывший епископ Утрехта и наставник самого Карла V — Адриан VI (1522–1523), а с другой — полная гегемония на Апеннинском полуострове. На достижение этих целей и была поначалу направлена политика Карла V, чему немало способствовал один из его верных советников, уроженец Пьемонта Меркурино да Гаттинара. Особое стратегическое значение приобрело отныне Миланское герцогство с его генуэзским «аппендиксом», обеспечивавшее наиболее быстрое и безопасное средство сообщения испанской части Священной Римской империи с германским миром. Однако с 1515 г., после того как в Италию по следам своих предшественников вторгся Франциск I и разбил швейцарцев в битве при Мариньяно[192], Милан вновь оказался под властью французов. Отныне Ломбардия стала тем яблоком раздора, из-за которого вспыхнула борьба между Карлом V и Франциском I за гегемонию в Европе. Основным театром военных действий продолжавшегося около 30 лет конфликта стал Апеннинский полуостров.

Поначалу императору сопутствовала удача: 24 февраля 1525 г. в битве при Павии французы потерпели поражение, а сам король попал в плен. Казалось, испанское владычество в Италии было установлено окончательно и бесповоротно. Но, как и во времена завоевательных походов Карла VIII и Людовика XII, итальянские государства объединились в новую Священную лигу, к которой, помимо вернувшегося из мадридского плена Франциска I примкнул и папа Климент VII из рода Медичи. Новый этап войны преподнес самые неожиданные повороты за всю историю XVI в. В борьбе против сил лиги имперские войска дважды теряли командующего: немецкий полководец Георг фон Фрундсберг умер от апоплексического удара, а изменивший Франциску I коннетабль Карл Бурбон был убит как раз в тот момент, когда, сломив сопротивление разрозненных капитанов Лиги, имперское войско вплотную подошло к Риму. Лишившись командующего (и средств к существованию), армия Карла V превратилась в полчище бандитов. В 1527 г. без какого-либо приказа со стороны императора они ворвались в Рим, и на глазах обезумевших от ужаса жителей начался варварский грабеж Вечного города. Сам же Климент VII укрылся в замке СантАнджело и, в сущности, находился на положении пленника.

Разграбление Рима, явившееся, на наш взгляд, следствием целого ряда непредсказуемых случайностей, было встречено современниками как знак свыше и проявление Божьего суда и Божьего гнева, вызванного развратом и коррупцией в Церкви. Более того, уже сам факт, что по прошествии 1000 лет со времени разграбления Рима вестготами Вечный город оказался во власти ландскнехтов-лютеран Георга фон Фрундеберга, был воспринят как лишнее подтверждение кризиса христианства. Еще до того, как имперские войска ворвались в Рим, в окружении Карла V обсуждался вопрос об использовании военного давления, с тем чтобы вынудить папу созвать новый собор. Эта идея так и осталась неосуществленной. Однако, как мы увидим, мысль о соборе, который положил бы конец протестантской схизме, оставив все то положительное, что она привнесла, надолго овладела умами многих людей того времени. В создавшихся условиях достижения эпохи Льва X мгновенно утратили всю свою привлекательность.

Наиболее важными последствия психологического шока, вызванного памятными событиями 1527 г., были во Флоренции — на родине Савонаролы, Льва X и Климента VII. Узнав о разграблении Рима, флорентийцы изгнали Медичи и восстановили республику. В городе царил дух религиозного и республиканского возрождения времен Савонаролы, синьором Флоренции был вновь провозглашен Христос. В охватившей город атмосфере всеобщего воодушевления перевес оказался на стороне народных партий и группировок, выступавших против олигархии. Однако последняя Флорентийская республика оказалась недолговечной. Поражение французской экспедиции виконта де Лотрека[193] у стен Неаполя и осуществленный по инициативе Андреа Дориа[194] переход Генуэзской республики, ее флота и капитанов из лагеря лиги на сторону противника окончательно изменили соотношение сил в пользу Карла V и серьезно пошатнули авторитет Франциска I. Напрасны были его напоминания о том, что именно имперские войска разграбили Рим и оскорбили понтифика.

В 1529 г. король Франции и Карл V заключили мир. Император Священной Римской империи германской нации лично прибыл на Апеннинский полуостров, чтобы установить в Италии свои порядки и законы. На торжественном Болонском конгрессе, в работе которого приняли участие, за исключением Флоренции, представители всех итальянских государств, была решена политическая судьба полуострова. Так, Миланское герцогство передавалось Франческо II Сфорце при условии, что после его смерти оно войдет в состав империи, а Генуя сохраняла номинальную независимость в рамках синьории Андреа Дориа. Что касается других итальянских государств, то они в той или иной мере оказывались в орбите испанского влияния. После Болонского конгресса Карл V получил из рук Климента VII императорскую корону, пообещав восстановить во Флоренции власть Медичи. Будучи единственным очагом напряженности в сложившейся ситуации, Флорентийская республика внезапно оказалась в изоляции и вскоре уступила натиску имперских войск: город не спасли даже мощные укрепления, над возведением которых работал Микеланджело. С падением республики и восстановлением во Флоренции власти Медичи Апеннинский полуостров окончательно перешел в сферу влияния империи, что ознаменовало конец драматического периода в истории Италии, начало которому было положено вторжением Карла VIII. За это время рухнули многие надежды и проекты. Достаточно вспомнить страстные призывы Савонаролы к возрождению религии и коммунального самоуправления, мечты окружения Льва X о союзе словесности с христианским милосердием и возврате благословенной эры гуманизма и равновесия, наконец, идеи Макиавелли о всеобъемлющем преобразовании политической жизни Италии по образцу великих иностранных монархий. Этот сорокалетний период итальянской истории нашел отражение в сочинениях флорентийца Франческо Гвиччардини, принимавшего активное участие в событиях той эпохи и сражавшегося на стороне противников Карла V.

Его труд «История Италии» охватывает период с 1492 г. до смерти Климента VII в 1534 г. Болью пронизаны строки этой работы. Будучи на 14 лет моложе Макиавелли (Гвиччардини поддерживал с ним дружеские отношения и вел переписку), он стал свидетелем разграбления Рима, страшных событий 1527 г., Болонского конгресса и падения последней Флорентийской республики. Эти события привели его к горькому выводу о тщетности собственных усилий и невозможности что-либо изменить. Подобные настроения нашли наиболее полное отражение в «Заметках о делах политических и гражданских» (как и другие свои сочинения, Гвиччардини не счел нужным их опубликовать). Написанные уже после отхода историка от участия в политической жизни города, они явились свидетельством того, с каким достоинством выдающийся представитель великой культуры флорентийского гуманизма умел сносить удары судьбы. Отдельные положения и фрагменты этого труда подчас наталкивают на мысль об аполитичности и даже цинизме его автора. Но это не так. Когда Гвиччардини пишет: «Молите Бога, чтобы жить там, где побеждают», мы понимаем, что такие слова мог сказать лишь тот, кто в полной мере разделял убеждения своей эпохи и жил ее надеждами.

После 1530 г. европейская политика на протяжении более чем 20 лет развивалась под знаком противостояния Франции и империи. Заключенный в 1529 г. мир между Карлом V и Франциском I был вскоре расторгнут (1535), затем восстановлен (1538) и вновь нарушен (1542). И хотя одним из основных театров военных действий оставался Апеннинский полуостров, политическая карта Италии не претерпела никаких существенных изменений со времени Болонского конгресса. Однако в отличие от предыдущего десятилетия внимание современников было приковано в тот период не только к конфликту между Францией и Габсбургами, хотя он по-прежнему служил лейтмотивом большой европейской политики. Постепенно на арену политической жизни Европы вышли новые действующие лица, что заметно усложнило дипломатическую игру и отношения между великими державами.

На Востоке перешел в наступление Сулейман Великолепный[195]. Захватив в 1522 г. о. Родос, а в 1526 г., одержав крупную победу при Мохаче[196], его армия всерьез угрожала Вене. Опираясь на поддержку пиратов Северной Африки, турецкий султан претендовал на господство в водах Средиземноморья. Лютеранское течение в Германии вылилось в широкое политическое движение, сражавшееся за свободу и независимость немецкой нации. Отныне Карл V был вынужден считаться с новым политическим противником в лице протестантских князей, объединившихся в Шмалькальденский союз (1531)[197].

В этой сложной и противоречивой ситуации при дворе Карла V возникла (как мы бы сказали) идея великого имперского и экуменического возрождения. Турецкая угроза пробудила в европейцах древний и неистребимый дух Крестовых походов: в 1535 г. Карл V захватил Тунис, а в 1542 г. предпринял неудачную попытку завоевать Алжир. Распространение протестантизма поставило на повестку дня необходимость проведения нового собора. В отличие от созванного Львом X Пятого Латеранского собора он должен был стать не просто средством утверждения пошатнувшегося авторитета папства, а серьезной попыткой сотрудничества всех заинтересованных сторон с целью восстановления единства Церкви и мира в христианском обществе на базе реформирования самого церковного института. А потому следовало оказать давление как на папство, так и на Шмалькальденский союз. В этом направлении и развивалась в 1530–1540 гг. политика Карла V, опиравшегося на наиболее умеренные слои католической и протестантской партий.

Пожалуй, ни в одной стране Европы идея имперского и экуменического возрождения не вызвала такого взрыва надежд, как в Италии. И это вполне объяснимо. Реформирование института Церкви и восстановление единства христианского мира не только позволили бы взять реванш в борьбе против турок, но и вернули бы Италии главенствующие позиции в Европе, Церкви и духовенству — авторитет и доверие, а гуманистической интеллигенции — космополитизм и признание. Сегодня, по прошествии многих веков, понятно, что эти надежды были иллюзорны: Средиземноморье постепенно утратило былое значение, а единство Церкви едва ли было возможно в условиях Европы национальных государств. Но современники считали иначе. Не все итальянские мыслители обладали гением Макиавелли или Гвиччардини, а потому многие из них усматривали в реформе и примирении Церквей источник энергии, знания и милосердия.

«Итальянский евангелизм» (этим термином принято называть различные движения и группы, идеалом которых было осуществление реформы Церкви и примирение с протестантским миром) получил широкое распространение во многих городах Апеннинского полуострова. Так, в Неаполе приверженцы этого движения объединились в кружке испанского ученого Хуана де Вальдеса. В опубликованном в 1540 г. трактате «Христианская азбука» он выступал против любых догматических установок и чрезмерно помпезного культа. Ближайшими сподвижниками этого человека были папский протонотариус Пьеро Карнесекки, гуманисты Маркантонио Фламинио и Аонио Палеарио, Катерина Чибо (герцогиня ди Камерино), маркиз Джан Галеаццо Карачоло, епископ Салерно Серипандо и один из крупных проповедников той эпохи, генерал ордена капуцинов Бернардино Окино. Очаги итальянского евангелизма и экуменизма возникли во многих городах Апеннинского полуострова. В Республике Лукка реформационные идеи были связаны с деятельностью теолога Пьер Мартире Вермильи; в Ферраре — с именем супруги Эрколе II д’Эсте герцогини Ренаты Французской, дочери Людовика XII и Анны Бретонской. При ее дворе встретили радушный прием Рабле и Кальвин, а также был создан кружок симпатизирующих Реформации интеллектуалов. В Вероне жил Джиберти. Распространение учений евангелизма в Модене связано с именами двух выдающихся представителей культуры той эпохи, гуманистов Франческо Марии Мольцы и Лудовико Кастельветро. Однако самым крупным средоточием новых идей и религиозных течений была Венеция: присутствие в городе на лагуне большой немецкой колонии и республиканская веротерпимость во многом способствовали распространению заальпийских идей и книг. Уроженцем Венеции был один из ярчайших представителей итальянского «евангелизма» — Гаспаре Контарини. На протяжении долгого времени здесь жил англичанин Реджинальд Поул, который, до тех пор пока он не запятнал себя участием в проводимых Марией Католичкой[198] преследованиях протестантов, пользовался репутацией искреннего и убежденного сторонника религиозного примирения. Также в Венето — но на сей раз на материке — развернул широкую деятельность по сооружению лютеранских церквей бывший нунций в германских землях, епископ Каподистрии Пьер Паоло Верджерио. И наконец нельзя не вспомнить в связи с этим о вдове победителя Павии маркиза де Пескары — Виттории Колонны. Впечатлительная и неутомимая поэтесса была другом и доверенным лицом многих итальянских реформаторов. А между тем это далеко не все представители евангелизма и протестантизма в Италии. Их влияние испытали на себе епископы и священники, интеллектуалы, ставшие приверженцами великого учения Эразма Роттердамского, выдающиеся проповедники, служащие папской канцелярии, аристократы и знатные дамы. Одним словом, в Италии не было ни одного кружка интеллигенции и двора, куда бы не проник дух реформы и религиозного мира. Однако речь идет прежде всего об элите, оторванной от полыхавших в отдельных областях полуострова очагов религиозного и народного радикализма. Ее представители унаследовали от предыдущих поколений итальянских мыслителей неприятие как внешней стороны культа и его пышной обрядности, так и рвения новых реформаторов и фанатизма идущей за ними толпы. Свой идеал они видели, за некоторыми исключениями, в проведении реформы Церкви «сверху».

Поэтому, когда в 1534 г. кардинал Алессандро Фарнезе[199] был избран на папский престол под именем Павла III, казалось, пробил час итальянского евангелизма. О намерении папы осуществить реформу Церкви свидетельствовал, в частности, тот факт, что он назначил кардиналами таких выдающихся деятелей, как Гаспаре Контарини, Реджинальд Поул, неаполитанец Карафа[200], француз Дю Белле[201] и Садолето[202]. Еще более обнадеживало в этой связи решение Павла III создать специальную комиссию по разработке проекта реформы Церкви с участием избранных кардиналов. Эта комиссия приступила к работе в 1537 г. и издала «Проект исправления Церкви», который по праву можно считать манифестом итальянской католической Реформации как по характеру предложений о пресечении злоупотреблений в лоне Церкви, так и в силу ограниченности и «робости» предпринимаемых реформ. В «Проекте…» предлагалось, в частности, ввести цензуру на книги и изъять из школ сочинение Эразма Роттердамского «Разговоры запросто».

В том же году под давлением Карла V Павел III все же решил созвать собор. Однако прошло пять лет, прежде чем была издана соответствующая булла, что явилось следствием разногласий между городами, оспаривающими друг у друга право стать столицей собора. В конце концов был избран Тренто — католический город, расположенный на территории Священной Римской империи неподалеку от границ протестантских земель. Тем временем в мире произошли большие перемены.

В 1536 г. Франциск I возобновил военные действия в Италии, в результате чего ситуация на Апеннинском полуострове долгие годы оставалась нестабильной. В 1538 г. в Средиземном море в водах Превезы турки разгромили христианский флот. И наконец, Шмалькальденский союз в Германии отказался идти на какие-либо уступки, что поставило Карла V в крайне тяжелое положение. Необходимость воевать на три фронта вынудила его пересмотреть направления имперской политики. Но, пожалуй, основной причиной изменения ситуации в Европе и усиления радикальных тенденций в обществе стал успех проповедей Кальвина в Женеве и за ее пределами. В ответ на это папа еще больше ужесточил свою позицию, и империи не оставалось ничего иного, как последовать его примеру. Вскоре были отвергнуты многие из идей «евангелизма» и экуменизма предшествующих лет, а вместе с ними угасли надежды и иллюзии мыслителей.

Временем перелома стали 1541–1542 годы. После провала переговоров в Регенсбурге между представителями католиков и протестантов (в них приняли участие, с одной стороны, Гаспаре Контарини и Реджинальд Поул, а с другой — Филипп Меланхтон[203]) папство учредило инквизицию («Святую службу»). Таким образом, созыв долгожданного собора был омрачен наступлением реакции. Когда же еще до начала его сессий в Европе развернулась «охота на ведьм», многие интеллектуалы оказались перед выбором: либо возвращаться в лоно ортодоксального католицизма, либо порвать с ним навсегда. Среди тех, кто избрал второй путь, были, в частности, Пьер Мартире Вермильи, Бернардино Окино и гуманист Челио Курионе, в числе первых покинувшие Италию. Многие последовали за ними. Но были и те, кого вынудили отречься от веры и кто мучительно переживал свое отступничество. Однако, как для «еретиков» и эмигрантов, так и для тех, кто вернулся в лоно ортодоксального католицизма или, по крайней мере, стремился это изобразить, кризис 1541–1542 гг. ознаменовал крушение многих высоких и благородных иллюзий.

С представителями итальянского евангелизма был связан и Микеланджело, ставший свидетелем захватывающей и в то же время драматической истории осады Флоренции. Не вызывает сомнений тот факт, что гипотезы о тайной приверженности Микеланджело протестантизму полностью несостоятельны. Но, глядя на созданный им в 1536–1541 гг. «Страшный суд», трудно избавиться от мысли, что в основе этого удивительного шедевра лежит та же идея, которая не давала покоя Лютеру и Кальвину. Речь идет об образе Бога-судьи, одним мановением руки разделившего толпы нагих людей на грешников и праведников, проведя тем самым границу между радостью и отчаянием. Эта фреска символизирует важнейшую веху в жизни целого поколения и в судьбе самого художника, а также последнее великое выступление итальянских мыслителей эпохи Возрождения и их последнее проигранное сражение. Поражение этих людей, пытавшихся в 1530–1540 гг. осуществить заветы Эразма Роттердамского, ознаменовало конец великой эпохи Возрождения. Отныне интеллектуалы как социальная группа и элита утратили те уникальные позиции, какие они занимали в итальянском обществе еще со времен коммун.

Как отмечалось, в 1530–1540 гг., несмотря на непрерывные военные действия в Европе, политическая карта Апеннинского полуострова (не считая формального вхождения Миланского герцогства в состав империи Карла V) не претерпела существенных изменений со времени Болонского конгресса. Однако за 15 лет, прошедшие с заключение перемирия в Крепи в 1544 г[204]. до Като-Камбрезийского мира (1559)[205], положившего конец Итальянским войнам и противостоянию между Францией и Габсбургами, в Италии произошли некоторые перемены. Это выразилось, в частности, в создании нового государства — герцогства Пармы и Пьяченцы — и исчезновении с политической карты Апеннинского полуострова Сиенской республики.

Как известно, со времен Висконти до эпохи Льва X расположенные на границе Эмилии и Ломбардии окраинные земли Пармы и Пьяченцы неоднократно переходила под власть то Миланского государства, то папства. Судьба этих областей была окончательно решена в 1545 г., когда Павел III убедил Карла V выделить их в независимое герцогство и передать его своему сыну Пьеру Луиджи Фарнезе[206]. Что касается Сиены, которая на заключительном этапе франко-испанской войны открыто заявила о поддержке Франции и позволила флорентийским республиканцам использовать свою территорию как плацдарм для наступления на Медичи, то она потерпела поражение в борьбе с объединенными силами Испании и Флоренции. В 1555 г. Сиена утратила статус свободной республики и вошла в состав Флорентийского государства за исключением так называемой Области президи — береговой полосы, перешедшей впоследствии под власть Испании. Это произошло в результате подписания в 1559 г. Като-Камбрезийско-го договора, окончательно установившего в Италии испанское владычество. После отречения Карла V от престола и распада его империи итальянские владения были переданы Филиппу II. Последний в 1563 г. поспешил учредить Высший совет по Италии, координировавший действия вице-королей и наместников в Палермо, Неаполе и Милане.

Помимо сиенской войны в этот период было отмечено и немало других эпизодов протеста против «испанизации» полуострова, однако они носили по преимуществу локальный и двойственный характер. Самыми «жаркими» в этом смысле оказались 1546 и 1547 годы. Помимо народных движений в Неаполе против введения суда инквизиции на испанский манер, о чем пойдет речь ниже, в Италии было организовано 3 заговора: в Генуе, где при поддержке Франции семья Фиески попыталась свергнуть власть Дориа, в Лукке и Парме. Так, гонфалоньер Лукки Франческо Бурламакки[207] попытался поднять города Тосканы на восстание против власти Медичи. Этот заговор представляет особый интерес в силу как республиканской, так и идейной направленности. Не следует забывать, что Лукка была одним из крупнейших центров итальянского евангелизма и на нее с особым беспокойством взирали ревностные хранители ортодоксального католицизма. Что же касается пармского заговора, приведшего к убийству Пьера Луиджи Фарнезе, то он был инспирирован испанцами, обеспокоенными двойственной политикой герцога и его попытками добиться независимости.

Таким образом, в итальянских государствах угасали один за другим последние очаги «свободы». Захватив Палермо, Неаполь, Милан и имея союзника в лице папства, чья власть распространилась на значительную часть Апеннинского полуострова, Испания контролировала действия всех итальянских государств, и в частности Генуи и Флоренции. В конечном счете она стала играть роль посредника в политической жизни Италии.

Одновременно с укреплением испанского владычества началась католическая Реставрация. Уже после первых заявлений открывшегося в Триенте (ныне Тренто) в 1545 г. собора стало ясно, что небольшой группе его участников, прибывших в надежде примирить католицизм с миром Реформации, не удастся выстоять под напором итальянских и испанских епископов-фанатиков, поставивших своей задачей искоренение ереси. Что касается папы Павла III, то он не преминул воспользоваться первым удобным случаем (в Триенте разразилась эпидемия чумы), чтобы перенести заседания в преданную Церкви Болонью (1547). Это решение всерьез рассердило Карла V, что вызвало обострение отношений между папством и империей и приостановило работу собора. За исключением кратковременного периода с сентября 1551 по апрель 1552 г., заседания не проводились вплоть до 1562 г. Однако в отличие от собора искоренение «ереси» не ведало передышек. В годы понтификатов Юлия III (1550–1555) и особенно Павла IV (1555–1559) оно проходило с особым размахом и жестокостью.

С каждым днем возрастали полномочия «Святой службы» и могущественного «Общества Иисуса». Жертвами первой стали даже прославившиеся умеренностью своих взглядов члены Священной коллегии, в частности кардинал Джованни Мороне[208] и кардинал Реджинальд Поул. В 1557 г. последний был лишен звания папского делегата на соборе, несмотря на то что он искупил былую приверженность евангелизму и учению Эразма Роттердамского участием в развязанных Марией Католичкой преследованиях протестантов. Годом позже папство выпустило первое издание «Индекса запрещенных книг». Нетрудно представить, какой удар испытали оставшиеся в живых современники Льва X, обнаружив в числе запретных для добропорядочного католика книг «Декамерон» Боккачо и трактат «О монархии» великого Данте, не говоря уже о сочинениях Макиавелли!

По сравнению с Павлом IV его преемник Пий IV[209] (1559–1565) занимал более умеренные позиции. Однако политика репрессий зашла настолько далеко, что ему не оставалось ничего иного, как открыть собор, а в декабре 1563 г. закрыть его окончательно. Издание папой «Исповедания тридентской веры» официально считается началом периода Контрреформации.

И без того слабые силы приверженцев итальянского евангелизма» выдержали нового наступления реакции. Очень скоро они разделились на тех, кто твердо решил пойти на разрыв с Церковью, и тех, кто из боязни или же по тонкому расчету принял ортодоксальный католицизм тридентского образца. Случаи бегства из страны были так же распространены, как и случаи отречения от убеждений.

В числе, покинувших Италию в те годы (и на этом список не кончается), были, в частности, перешедший границу в 1549 г. епископ Пьер Паоло Верджерио и последовавший за ним двумя годами позже неаполитанский маркиз Галеаццо Карачоло, Кастельветро и знатная дама Олимпия Мората[210], автор знаменитого перевода Библии, уроженец Лукки Джованни Диодати[211] и сиенец Лелио Соццини[212] с племянником Фаусто[213], врач Джорджо Бьяндрата и многие другие. Некоторые из них, так же как Карачоло, стали видными и уважаемыми религиозными деятелями в Женеве и Цюрихе. Другие продолжили свой путь в поисках более радикальных идей. К этому решению их в значительной мере подтолкнула доктринерская нетерпимость Кальвина и дело Сервета[214]. «Как же вы можете осуждать папистов, — писал по поводу сожжения Сервета итальянский эмигрант Себастьян Кастеллио[215] в трактате “О еретиках и следует ли их преследовать”, — если затем сами прибегаете к их же методам?» После этого эпизода многие итальянские еретики покинули Женеву и стали искать прибежища в Англии, Польше, Трансильвании, где они внесли заметный вклад в церковную историю этих стран во второй половине XVI в. Между тем их разрыв с Женевой и кальвинизмом явился прежде всего следствием разногласий о природе идеальной религии. Одни примкнули к идеям антитринитаризма Сервета, другие, как Фаусто Соццини, пошли еще дальше и стали ратовать за создание «внутренней» религии, свободной от каких бы то ни было догм и обрядов. В конечном счете и те и другие считали своим идеалом ту форму религии, которая была предложена в первые десятилетия XVI в. Хуаном де Вальдесом и его окружением. В новой, изменившейся ситуации она была интерпретирована как призыв к веротерпимости. А потому традиционно считается, что социниане[216] оказали немаловажное влияние на становление либерализма Нового времени.

Но, если внешняя и обрядовая сторона культа не имеет значения, почему бы тогда не закрыть на нее глаза, заботясь прежде всего о глубокой внутренней вере, лишенной блеска золотой мишуры? К такому выводу пришли многие из тех, кто не нашел в себе сил покинуть родину и близких, но в то же время не мог принять постулаты посттридентского католицизма. Так, до эмиграции Фаусто Соццини долгое время жил в Италии, скрывая свои радикальные убеждения под маской формального соблюдения и почитания церковных обрядов. Кальвин не только не одобрял подобное поведение, но и дал ему название, вошедшее впоследствии в историю как «никомедизм», по имени «того, кто приходит к Иисусу по ночам». Вероятно, от проницательного глаза реформатора и юриста ускользнули характерные черты и огромный потенциал итальянских интеллектуалов, имевших за плечами богатейшую историю и традиции утонченной рационалистической культуры. Однако, если бы Кальвин прожил на несколько лет больше (скончался в 1564 г.), он мог бы удостовериться в том, что далеко не все сыны эпохи Возрождения шли на компромисс с окружающими и с самими собой. Другие были последовательны до конца. Так, в 1567 г. на костер взошел (и многие последовали за ним) папский протонотариус Пьеро Карнесекки. Перед казнью он надел белоснежную рубашку и новые перчатки. В руке он держал белый платок.

В XVI в. в Европе начался период технологического, интеллектуального и политического подъема, что обеспечило ей ведущие позиции в мире и стало предметом гордости европейцев в последующие века. Как известно, одним из основных проявлений этого подъема явилось происшедшее в результате Великих географических открытий развитие европейского мореплавания и торговли, а также налаживание активных торговых связей между Европой и землями, которые станут впоследствии (или уже стали) ее колониями. Долгое время существовало устойчивое представление о том, что в результате развития атлантической и колониальной торговли резко изменилась роль Европы, которая благодаря навигации в Средиземном море многие века была связующим звеном между Востоком и Западом. Это, в свою очередь, нанесло серьезный удар по коммерческой деятельности итальянских городов, и без того ослабленных вследствие усиления влияния турецкого флота в Средиземноморье в первой половине XVI в. Однако недавно это устойчивое представление было пересмотрено. Сегодня историки с большой осторожностью говорят о кризисе средиземноморской навигации на протяжении этого столетия.

Выяснилось, в частности, что в 1550–1570 гг. европейцы вернулись к широкому использованию для перевозки специй древнего пути через Красное и Средиземное моря, полностью заброшенного с тех пор, как португальские мореплаватели открыли, обогнув Африку, прямой доступ на рынки Ост-Индии. В результате Венеция вновь стала конкурировать с Лиссабоном в поставке на европейские рынки этого исключительно ценного и дорогостоящего товара. Кроме того, начиная приблизительно с 1578 г., т. е. в самый разгар религиозных войн во Франции и испано-голландского противостояния, Генуя стала перевалочным портом для нагруженных драгоценными металлами из Америки испанских галеонов. Отправляемые из Барселоны, они окупали войны и финансировали агрессивную внешнюю политику испанской монархии. В последней четверти века в Средиземном море появились английские и голландские корабли, и их военное соперничество представляло для приморских городов не меньшую угрозу, чем торговая конкуренция. Однако эта новая страница в славной истории Средиземноморья в XVI в. не нанесла большого ущерба итальянской коммерции и процветанию городов: с торговым проникновением Англии и Голландии в Средиземноморье во многом связан расцвет тосканского порта Ливорно.

Конечно, в общем контексте морской торговли роль Средиземноморского региона в XVI в. заметно снизилась, однако не следует принимать относительное уменьшение за абсолютное. На самом деле происходившее на протяжении столетия увеличение объема товарооборота и складывание благоприятной конъюнктуры не только отразились (хотя и в меньшей степени) на ситуации в данном регионе, но и обусловили там ни в чем не уступавшее предшествующим векам оживление экономической жизни. Что же касается итальянских городов, то, несмотря на все трудности и невзгоды текущего момента, они воспользовались сложившейся конъюнктурой для участия в перераспределении богатств новой атлантической Европы.

Между тем развитие торговли и мореплавания явилось лишь одной стороной европейского подъема в XVI в. Другим не менее важным его проявлением стала так называемая «революция цен», вызванная притоком в Европу крупных партий американского серебра, что способствовало оживлению и экспансии европейской экономики. Начиная примерно с 1570-х годов атмосфера всеобщей эйфории охватила и Италию. Последние десятилетия XVI — начало XVII в. стали для экономики итальянских государств периодом бурного расцвета, что позволяет говорить о нем как о времени «бабьего лета» (К. Чиполла). Генуэзские банкиры достигли в эти годы вершин финансового могущества. Предприятия по изготовлению шелка и других ценных товаров работали в ускоренном ритме. Спекуляция приняла неведомые прежде формы, превратившись в конечном счете в самую обыкновенную сделку-пари. Именно в этот период возникла лотерея. Наконец, во всех городах Апеннинского полуострова вновь начался строительный бум: возведенным тогда церквам, городским особнякам и сельским виллам несть числа. Таким образом, как это нередко случается в истории, спекуляция и градостроительство шли нога в ногу. Кроме того, атмосфера всеобщего оживления отразилась на демографической ситуации. Несмотря на поражавшие время от времени города и области Италии эпидемии, население стремительно увеличивалось. Не следует упускать из виду, что по прошествии многих десятилетий войн и потрясений вторая половина XVI в. была временем мира и, следовательно, демографического роста.

Стимулируя развитие новой экономической инициативы, «революция цен» привела в странах Западной Европы к изменению общественных отношений и вызвала к жизни новые сословия и классы. Речь идет, безусловно, о длительном и противоречивом процессе. Следствием «революции цен» стали шок и потрясения, а параллельно с выдвижением новых сословий и новых людей — отторжение от власти старых привилегированных классов. Без этого были бы непонятны ни головокружительный взлет Голландии, ни Английская революция XVII в., ни история французской буржуазии, размышлявшей, что поддержать: «старый порядок» или революцию. В Италии эти тенденции проявились лишь отчасти, затронув преимущественно низшие слои общества. Массовая нищета и бандитизм — характерные черты разорившегося и «неспокойного» общества XVI в. — были в полной мере свойственны и Италии. Однако традиционные устои и социальная структура итальянских государств, в частности отношения между городом и деревней, привилегированными и зависимыми сословиями, а также обособленность городов не претерпели значительных изменений. Разумеется, в период «бабьего лета» экономики в Италии были свои выскочки и нувориши, но они довольно быстро и органично влились в ряды истеблишмента. Таким образом на Апеннинском полуострове сохранилась традиционная спаянность и в то же время эластичность издревле сложившейся социальной структуры общества. В Италии (или, по крайней мере, в той ее части, где существовал коммунальный строй) никогда не было ни настоящего феодализма, ни подлинного третьего сословия, а лишь единый истеблишмент привилегированных лиц, «синьоров», как их называли бедняки и крестьяне независимо от того, были ли у них в руках власть или деньги. Поэтому «революция цен» не подорвала социальной целостности итальянского общества и не внесла раскола в испытанную веками систему отношений между сословиями. Напротив, на протяжении XVI в. заметно усилилась издавна присущая Италии тенденция сохранения существующих порядков как на уровне политических институтов, так и в обыденной жизни. В этот период увеличивалась дистанция между социальными группами, кристаллизировались общественные отношения, а власть и магистратуры постепенно стали монополией узкого круга патрициата.

Во избежание абстрактных и необоснованных выводов перейдем к рассмотрению конкретных примеров. Вписать же исследование в необходимые рамки нам помогут очерки истории развития Апеннинского полуострова в те годы.

В ходе Итальянских войн первых десятилетий XVI в. восставшие в 1484 г. против короля Ферранте I неаполитанские бароны поддерживали Францию, которая не преминула придать антииспанский характер их традиционному неприятию центральной власти. Поэтому победа испанцев и вхождение Неаполитанского королевства в состав владений королевы Испании явились прежде всего победой абсолютизма над центробежными тенденциями феодальной вольницы[217]. Формально дон Педро де Толедо, направленный из Мадрида в Неаполь через несколько лет после экспедиции французского полководца виконта де Лотрека (1529), был вице-королем, однако фактически он сконцентрировал в своих руках такую полноту власти, какую не имел ни один из его коронованных предшественников. И он ею воспользовался: те из баронов, кто содействовал виконту де Лотреку, были либо убиты, либо высланы из страны, а их имущество конфисковано и распределено между сторонниками арагонской партии.

Вместе с тем, жестокие по отношению к изменникам, испанские монархи и вице-короли умели щедро вознаграждать преданных себе людей. Они вовсе не стремились полностью ликвидировать прерогативы и права неаполитанского баронства. Дважды, в 1510 и 1574 г., во время жесточайших выступлений баронов Неаполя, они отказывались ввести в вице-королевстве инквизицию по испанскому образцу, лишив себя тем самым инструмента власти, чья эффективность была с успехом доказана в самой Испании. Более того, существующие в королевстве органы власти, куда входили исключительно представители знати — парламент и Совет выборных Неаполя, сохранили все свои прерогативы, включая участие в обсуждении вопроса о введении новых налогов. Наконец, согласно эдикту 1550 г., основные институты вице-королевства— Государственный совет, Совет при вице-короле (Collaterale), Главное казначейство — должны были состоять главным образом из подданных королевства, преимущественно выходцев из высших слоев общества. Последние могли получить высокие чины в армии или сделать карьеру на службе у короля. С конца XVI в. многие представители неаполитанской знати прославились на полях сражений во Фландрии и в годы Тридцатилетней войны (1618–1648). Это не только способствовало появлению доблестных воинов, но и ограждало испанскую монархию от возможных мятежей со стороны строптивого неаполитанского баронства.

Таким образом, укрепление власти вице-королей не привело к качественному изменению традиционной политической структуры королевства. Она характеризовалась, в сущности, двоевластием баронства и короны и представляла собой абсолютную монархию с сильно выраженными элементами аристократического правления. А так как в Мадриде господствовала та же система, то неудивительно, что провинция управлялась по тем же законам, что и метрополия. Однако возникает вопрос: до каких пор подобная политическая структура могла сдерживать развитие новых сил и новых общественных отношений?

После вызванного кризисом XIV–XV вв. «кровопускания» жизнь в Южной Италии стала постепенно входить в свои берега, что не замедлило сказаться на социально-экономическом положении Юга. Начиная с 1530 г., когда этот регион перестал быть ареной франко-испанских противоречий, в Неаполитанском королевстве также наступило «бабье лето», и ярчайшим свидетельством тому служит взлет демографической кривой. Так, с 1532 по 1599 г. число налогоплательщиков, не считая собственно жителей Неаполя, возросло с 315 до 540 тысяч. Сам же Неаполь стал в эти десятилетия крупным центром. В конце XVI в. он насчитывал 200 тыс. жителей и был одним из самых оживленных городов Европы. Его облик претерпел значительные изменения: долгое время главная городская улица носила имя Педро де Толедо, по приказу которого она и была построена.

Пример Неаполитанского королевства в XVI в. лишний раз подтверждает справедливость утверждения о том, что стремительный демографический рост и процесс ускоренной урбанизации совпадают с периодами благоприятной экономической конъюнктуры и производственной активности. Благодаря недавно вышедшим в свет исследованиям наиболее изученной областью королевства является сегодня Калабрия, и имеющиеся в нашем распоряжении данные о ее развитии в этот период позволяют сделать вывод о взаимозависимости процессов роста населения и экономической экспансии. Так, в 1505–1561 гг. параллельно сувеличением вдвое численности податных «очагов» (соответственно с 50 669 до 105 493) удвоилась выработка шелковой пряжи, возросло производство зерновых и оливок. Бурными темпами развивалось животноводство. Таким образом, если эти данные действительно соответствуют общей картине экономического развития Юга в XVI в. (что, на наш взгляд, не вызывает сомнений), нетрудно догадаться, насколько было заинтересовано Неаполитанское королевство в возобновлении на более широкой основе поставок своей сельскохозяйственной продукции на рынки Северной Италии. Несмотря на некоторые различия в оценках, имеющиеся в нашем распоряжении факты свидетельствуют о широком размахе внешней торговли итальянского Юга. В самом деле, не следует забывать, что это были годы взлета и, более того, «революции цен». В сложившейся ситуации, когда южноитальянское общество избавилось на некоторое время от извечной нужды и феодальной анархии, для среднего класса, занятого в торгово-финансовой области и ремесленничестве, открылись большие возможности для роста и социального продвижения. Конечно, как и при первых королях Анжуйской династии, в сфере торгового посредничества и кредита по-прежнему хозяйничали иностранцы, с той лишь разницей, что на смену флорентийцам и евреям, изгнанным из Неаполитанского королевства Педро де Толедо (он и в этом проявил себя как ревностный исполнитель приказов своего короля-католика), пришли генуэзцы. Благодаря тому что Андреа Дориа поддержал Испанию в критический момент экспедиции виконта де Лотрека, уроженцы Генуи получили земли и прерогативы, отобранные у той части баронства, которая встала на сторону Франции. Вместе с тем, несмотря на привилегированное положение генуэзцев, определенные перспективы развития в торгово-ремесленной сфере (в основном в столице) были и у представителей местной буржуазии. Однако серьезным препятствием на этом пути стала политическая структура королевства. Достаточно привести следующий пример: в Совете выборных Неаполя на пятерых представителей знати приходился всего лишь один «выборный от народа». Фердинанд Католик и его последователи были категорически против того, чтобы голос народного избранника приравнивался к четырем голосам знати.

В мае 1585 г., когда во всех испанских владениях еще не утихли вызванные Нидерландской революцией волнения, отдельные слои неаполитанской буржуазии не преминули присоединиться к вспыхнувшему из-за подорожания хлеба народному восстанию и потребовали уравнять в правах выборных знати и «выборных от народа». Но безуспешно: мятеж подавили, и 12 тыс. жителей Неаполя (цифра по тем временам немалая!) были вынуждены покинуть город.

Между тем народные волнения не прекращались. Наступали новые времена, истекал краткий период «бабьего лета». Так, в конце XVI в. в Неаполитанском королевстве появились все признаки ухудшения экономической ситуации. После тяжелой эпидемии чумы 1576 г. один за другим последовали неурожайные годы, сократился демографический рост и пошла на убыль вызванная в результате «революции цен» экономическая эйфория. В этих условиях привилегированные сословия были вынуждены упрочить свои позиции: бароны стали посягать на прерогативы общины, реакционная Церковь Контрреформации с рвением взялась за дело восстановления и реорганизации своих земельных богатств, а Государство усилило и без того тяжелый налоговый гнет.

Одновременное давление с нескольких сторон не могло не вызвать широкой волны народного протеста. В конце XVI в. в Неаполитанском королевстве возросло число мятежей и восстаний. Самое знаменитое из них, довольно разнородное по своему социально-политическому составу возглавил в 1599 г. Томмазо Кампанелла (1568–1639). Восставших объединял «милленаристский» тезис о том, что «новый век» приведет к «изменению государства». Мятеж был подавлен, а Кампанелла на многие годы оказался в неаполитанской тюрьме. Однако наиболее распространенной формой протеста крестьянства стал так называемый «бандитизм», достигший поистине невиданного размаха. Пытаясь справиться с мятежниками, вице-король Педро де Толедо уничтожил 18 тыс. человек, но и это не помогло восстановить в стране порядок и спокойствие. По своему размаху и формам в последние десятилетия XVI в. это движение было совершенно новым и неслыханным явлением. В 1585–1592 и 1596–1600 гг. неаполитанский «бандитизм» (как, впрочем, и аналогичные выступления в Папском государстве) стал поистине массовым движением, охватившим самые широкие слои сельского населения. В нем участвовали не только отчаявшиеся и обездоленные элементы, но и самые зажиточные из «массариев» и представители низшего духовенства. Операции против предводителей восставших (в частности, против Марко Шарры[218], действовавшего в Абруццах) очень скоро превратились в настоящие войны, сопровождавшиеся взятием городов, сражениями и осадами. И лишь в тех случаях, когда неаполитанскому вице-королю удавалось скоординировать свои действия с папским правительством, победа оказывалась на его стороне.

В условиях начавшейся экономической депрессии и роста социальной напряженности, что вызвало поляризацию политических убеждений на крайне консервативные и крайне радикальные, все сильнее сужалось поле деятельности промежуточных слоев населения. С каждым днем таяли надежды на осуществление требований «реформы». А потому неудивительно, что голос калабрийца Антонио Серры[219] не был услышан. Проведя большую часть жизни в тюрьме и написав там трактат по экономике, он установил, что причина экономических затруднений королевства кроется в слабости торгово-ремесленного класса и связанной с этим отсталости политической структуры общества. Что же касается попыток средних слоев Неаполя, наиболее влиятельным идеологом которых был юрист Джулио Дженоино, склонить вицекороля — герцога Осуну к политике реформ, то их неудачный исход был предопределен. Обвиненный баронами мадридского двора в измене, в 1618 г. герцог был отозван на родину. С тех пор южноитальянское общество неуклонно двигалось навстречу великому кризису 1647 г.

В целом истории Сицилийского и Неаполитанского вице-королевств на протяжении XVI в. не многим различались между собой. Политический строй на Сицилии также представлял собой двоевластие вице-короля и баронов. Последние безраздельно хозяйничали в сицилийском парламенте. В 1516–1517 гг. они дважды восставали против присланного на остров Фердинандом Католиком вице-короля Монкады[220], давая понять, что не потерпят вмешательства испанской короны в свои права и прерогативы. Преемники Монкады запомнили этот урок, и, говорят, сам герцог Оливарес[221] нередко напоминал им, что «на Сицилии при поддержке баронов вы — всё, без них вы — ничто». Таким образом, несмотря на все усилия, справиться с мятежным баронством не удалось ни Карлу V, ни впоследствии Филиппу II.

Между тем мимолетное «бабье лето» наступило и на Сицилии. В 1501–1583 гг. население острова, за исключением жителей столицы и Мессины, возросло с 502 761 до 801 401 человека. В эти годы заметно увеличился экспорт зерна — основной статьи сицилийского дохода. Однако благоприятная экономическая конъюнктура длилась недолго, и причина тому — существовавшая на острове социально-политическая организация общества. В историю вошли неурожайные 1575–1577 годы. Наступили тяжелые времена экономического упадка. В конце XVI в. Сицилия практически полностью утратила положение крупнейшего экспортера зерна. Это явилось следствием демографического роста и конкуренции северных и восточных производителей, а также результатом истощения земли и отсталой техники земледелия, что обуславливалось низким уровнем развития общественных отношений в деревне.

Как уже неоднократно отмечалось, благодаря своему географическому положению Ломбардия занимала совершенно особое место среди испанских владений в Италии. Эта область была основным связующим звеном габсбургской системы между Средиземноморьем и германским миром. Поэтому из всех итальянских провинций Ломбардия в наибольшей степени пострадала в ходе войн первых десятилетий XVI в.: здесь находятся места знаменитых сражений — Мариньяно и Павия. Эта ситуация повторилась в первой половине XVII в., когда ключевыми позициями противоборствующих сторон накануне и во время Тридцатилетней войны стали Монферрато[222] и Вальтелина[223]. Однако на протяжении длительного периода «испанского преобладания» Ломбардия извлекла из своего положения немало выгод. Близость Генуи и приоритетные позиции генуэзских банкиров в империи Карла V способствовали превращению этой области в стратегически важный регион европейской экономики. Поэтому во второй половине XVI в. Милан стал излюбленным городом крупнейших генуэзских банкиров; некоторые из них переселились сюда на постоянное жительство и возвели в ломбардской столице роскошные особняки. Самым известным из них стал построенный в 1558 г. Палаццо Марино. Так взлет демографической кривой (население Милана увеличилось с 80 тыс. человек в 1542 г. до 112 тыс. в 1592 г.) сопровождался строительной лихорадкой. Однако в отличие от Неаполя рост населения в Ломбардии основывался на бурном развитии ремесел. В то время заметно возросла производительность традиционных отраслей миланской промышленности — сукноделия, шелкоделия, малой металлургии, изготовления дорогих тканей, — а также молодого многообещающего типографского дела.

Однако, как известно, основной и наименее «проблемной» отраслью ломбардской экономики было сельское хозяйство плодородной Паданской равнины. Во второй половине XVI в. оно в значительной мере избавилось от нанесенных войнами ран и вступило в полосу расцвета, начавшегося еще в эпоху коммун. Неслучайно два крупнейших агронома того времени — Агостино Галло и Камилло Тарелло были уроженцами соседней с Миланским государством провинции Бреши. В своих трудах они нередко обращались к опыту высокоразвитых аграрных систем Нижней Ломбардии.

В обществе, основным богатством которого считалась прежде всего земля, собственность (независимо от того, когда она была приобретена) неизбежно становилась признаком респектабельности и политического престижа. Так, ломбардский патрициат являлся и считал себя в первую очередь сословием землевладельцев. Его привилегии значительно расширились после издания Карлом V в 1541 г. Конституции, согласно которой представители знати смогли занимать высокие посты и получили доступ в высшие административные органы управления, в том числе в миланский сенат, созданный Людовиком XII по образцу французского парламента. Наиболее ярким свидетельством принадлежности патрициата Ломбардии к сословию земельных собственников был тот факт, что в 1593 г. Коллегия юристов знати (Collegio dei nobili giureconsulti), настоящая кузница государственных чиновников, исключила из своих рядов тех, кто занимался торговой деятельностью. Вместе с тем ломбардский патрициат кардинально отличался от неаполитанского и сицилийского баронства. Причем это различие состояло не только в большей концентрации собственности, но и в том, что он вкладывал в понятие привилегированного правящего класса. Определяющее влияние на формирование идеологии ломбардского патрициата оказал видный итальянский религиозный деятель того периода кардинал Карло Борромео, являвшийся в 1565–1584 гг. архиепископом Милана. После смерти своего дяди, папы Пия IV, Карло Борромео покинул римскую курию и отправился в Милан с твердым намерением превратить родной город в столицу Контрреформации — и прибыл вовремя, чтобы освятить новый кафедральный собор, строительство которого было начато двумя веками ранее. Никто не имел столько шансов на успех в этом предприятии, как он. В силу своей нетерпимости, а также благодаря активной гражданской позиции, энергии и милосердию Карло Борромео стал живым воплощением посттридентского католицизма. Период его управления церковными делами Милана оставил глубокий след в истории интеллектуальной и религиозной жизни города и государства. Кардинал требовал от духовенства тех же качеств, какими обладал сам: рвения, трудолюбия, работоспособности и строгости. С этой целью он провел реформу епархии in capite et in membris[224]. При этом Борромео не считался с мнением властей и не терпел никаких возражений, что нередко приводило к серьезным трениям с испанским правительством. По его приказу был распущен даже древний орден «униженных», с историей которого связано возникновение ломбардского сукноделия. На смену ему пришел новый могущественный орден иезуитов, избравший своей резиденцией Палаццо Брера. Члены этого ордена занимали ведущие позиции в области образования. По-прежнему ожесточенно велась борьба против еретиков. Однако политика Карло Борромео и его племянника Федерико (последний пришел к власти в 1595 г., сменив архиепископа Гаспаре Висконти) отнюдь не ограничивалась внутренним обновлением института Церкви и реставрацией ортодоксального католицизма. Можно без преувеличения сказать, что деятельность обоих Борромео затронула все сферы общественной жизни — от культуры (Федерико Борромео основал в 1607 г. знаменитую сокровищницу миланской культуры — Амброзианскую библиотеку) до благотворительности, имевшей огромное значение в условиях повального обнищания населения. Наконец, не следует забывать роль Карло и Федерико Борромео в восстановлении обширных земельных владений и недвижимости Амброзианской церкви. Их многогранная деятельность оставила глубокий след в религиозной и общественной жизни Ломбардии. В конечном счете именно архиепископы Борромео стали родоначальниками «деятельного» католицизма с его патернализмом и высокой социальной ответственностью. Эти качества на протяжении долгого времени были свойственны миланскому и ломбардскому патрициату и получили название «миссии богача». Активная гражданская позиция и патернализм и по сей день отличают дух и обычаи Амброзианской церкви. А между тем немалый вклад в формирование этого сознания внес архиепископ Карло Борромео. Восстановив культ св. Амвросия, он первым внушил своим согражданам и прихожанам мысль о том, что им выпала честь быть ломбардцами и усердными тружениками в «винограднике Господнем».

На протяжении войн 1537–1559 гг. Козимо Медичи удалось существенно расширить границы своих владений. Его государство почти сравнялось по площади с нынешней Тосканой. В него вошла большая часть тосканских городов и областей, за исключением Республики Лукка, а также принадлежавшего семье Чибо герцогства Масса-Каррара и прибрежных городов-портов области Президи, избежавших включения в сферу господства Медичи. Как уже отмечалось, наиболее важным приобретением была Сиена с прилегающими землями.

Подобное увеличение территории неизбежно приводило как к внутренней перестройке и глубоким изменениям в самом характере синьории Медичи, так и к возникновению нового баланса сил. В частности, было необходимо покончить с традиционной для Флорентийской республики политикой, в свете которой входящие в состав государства города и территории рассматривались как составные части метрополии, или флорентийского hinterland[225]. Отныне политический организм республики приобретал большее равновесие и однородность. Впервые осуществлением этих преобразований занялся Лоренцо Великолепный. Впоследствии его политику продолжили другие Медичи: Алессандро (1530–1537), Козимо I (1537–1574) и Фердинанд (Фернандо) I (1587–1609).

Этот путь развития привел к тому, что хотя традиционные структуры городского самоуправления, магистратуры и коллегии, формально и не прекратили своего существования, они фактически были лишены реальных полномочий. Власть принадлежала отныне так называемой pratica segreta, узкому кругу высокопоставленных чиновников, работавших под неусыпным наблюдением синьора. При этом в венчавшем систему государственного управления бюрократическом аппарате отчетливо проявилась тенденция к преобладанию провинциальных элементов над собственно флорентийскими. Одновременно с усилением роли бюрократии в политической жизни герцогства заметно возросло и количество чиновников. В связи с этим возникла необходимость строительства здания, которое смогло бы вместить центральные государственные службы. Так, в 1560–1580 гг. неподалеку от Палаццо Веккьо под руководством архитектора Джорджо Вазари[226] был возведен ансамбль Уффици. Пожалуй, ничто не служит столь ярким отражением двух этапов флорентийской истории, ознаменовавших переход от городской республики-коммуны к великому герцогству, как разительный контраст между этими двумя сооружениями — функциональной сдержанностью служебного помещения первого и утонченной пышностью второго. Впрочем, лишь снаружи Палаццо Веккьо оставался символом республиканских «свобод». Интерьеры здания по проекту того же Вазари, официального архитектора Медичи, были превращены в апартаменты великого герцога: суровая простота внешней отделки контрастирует с изысканным, вычурным стилем интерьера.

Таким образом, направленные на унификацию и ликвидацию внутригосударственных противоречий усилия Медичи увенчались успехом, и Флорентийская республика превратилась в Великое герцогство Тосканское. Между тем в ходе этих преобразований Флоренция утратила традиционную роль активного городского центра. В то же время она не стала и абсолютистским государством Нового времени. Если же принять во внимание состояние не столько государственных институтов, административного и бюрократического аппарата, сколько определяющих его развитие общественных сил и классов, то станет очевидно, что в XVI — начале XVII в. во Флоренции и в Тоскане выявилась совершенно определенная тенденция к застою и упадку. Итак, к концу XVI в. из крупного финансового и промышленного центра, каким Флоренция являлась еще в начале столетия, она превратилась в город, населенный рантье и чиновниками. Дело в том, что богатство и величие тосканской столицы были созданы руками торгового патрициата, и именно его упадок стал причиной перерождения республики.

Разумеется, не следует объяснять подобный исход следствием неизвестных драматических событий. Перед нами результат длительного процесса. Еще в начале XVII в. объем экспорта флорентийского шелка был весьма значителен, и банкиры города лилии по-прежнему сохраняли важнейшие позиции на европейской финансовой арене. В период религиозных войн многие из них переместились в Париж. Благодаря своим связям с двором Екатерины Медичи[227] значительная часть банкиров натурализовалась во Франции, превратившись из независимых финансистов либо в откупщиков и налоговых агентов на службе у французской короны, либо в придворных. Брак дочери великого герцога Фердинанда — Марии Медичи[228] с французским королем Генрихом IV лишь упрочил эту тенденцию. Вслед за «республиканской» волной флорентийской эмиграции первой половины XVI в. последовали новые потоки. Среди покинувших Флоренцию оказалось немало выдающихся итальянских мыслителей, многие из которых оставили заметный след в политической истории Франции. Достаточно вспомнить в этой связи имя кардинала де Ретца[229], который, как известно, был выходцем из рода Гонди.

Между тем, в то время как одни торговцы и финансисты флорентийского происхождения оседали во Франции, другие, напротив, возвращались на родину: Корсини — из Лондона, Джерини и Торриджани — из Нюрнберга. Однако и в том, и в другом случае речь шла всего лишь о двух сторонах одного и того же явления — превращения торгово-промышленных и банковских слоев флорентийского населения в рантье и земельных собственников как на родине, так и за ее пределами. В конце XVI в. именно земля стала в Тоскане наиболее выгодной формой вложения капитала. Крупными землевладельцами были, во-первых, частные лица, вкладывавшие в приобретение земли накопленные в ходе торговой деятельности средства; во-вторых, церкви и монастыри (увеличению земельных угодий немало способствовали в эпоху Контрреформации «усердные слуги» Церкви); в-третьих, рыцарские и военные ордены, в частности учрежденный в 1561 г. Козимо I Медичи по случаю войны с неверными орден кавалеров СанСтефано; и наконец, в-четвертых, собственно семья великого герцога. Наряду с процессом концентрации земельной собственности все большее распространение получали такие формы присвоения земель, как фидеикомисс[230], майорат[231] и не подлежащее отчуждению церковное имущество. Кроме того, в этот период в Великом герцогстве Тосканском началась настоящая «гонка» за титулами и дворянскими привилегиями. Однако в отличие от других итальянских государств (например, Ломбардии или континентальных владений Венеции) возврат к земле не сопровождался здесь попытками повышения уровня сельского хозяйства. Поэтому (хотя серьезные исследования на этот счет отсутствуют) есть все основания полагать, что во второй половине XVI в. в сельском хозяйстве Тосканы царил застой. Увы, превратившись в земельных собственников, высшие слои общества Флоренции и Тосканы совсем не проявляли инициативы. Как банкиры или торговцы они были куда находчивее и изобретательнее. В их манере управления хозяйством упорядоченность оборачивалась ограниченностью, рачительность — скупостью. И если гордые предки флорентийских финансистов ценили утонченность и роскошь, то их потомки склонялись к умеренности и бережливости. Наверное, ни в одном итальянском городе в XVII в. не строили так мало, как во Флоренции. Образцы стиля барокко в столице Тосканы можно буквально пересчитать по пальцам.

Во всем Великом герцогстве на фоне общего кризиса и упадка было единственное исключение из правил. Речь идет о небывалом подъеме в последние 20 лет XVI в. города-порта Ливорно и его развитии на протяжении всего XVII в. Присоединенный в 1577 г. к владениям Фердинанда I Медичи, который немало содействовал обустройству его портовых сооружений, Ливорно быстро заполнился этнически пестрым и энергичным населением. Здесь жили и евреи, и византийцы, и англичане. Очень скоро город стал одним из самых активных центров Средиземноморья, чем он в значительной мере обязан Фердинанду Медичи. Последний не только содействовал массовой иммиграции, но и объявил Ливорно porto franco[232]. Особенно энергично развернули здесь свою деятельность англичане и голландцы, чью конкуренцию довольно скоро ощутили и Генуя, и Марсель. Кроме того, развитию и процветанию Ливорно способствовал тот факт, что он стал одним из важнейших центров экономической войны.

Однако не следует забывать, что этот город представлял собой всего лишь исключение из правил. Что же касается торговых и экономических связей тосканского порта с hinterland, то они были довольно скудны. Не без основания положение Ливорно в Тоскане нередко сравнивали со взаимоотношениями Сингапура и Гонконга с Малайзией или Китаем в ХХ в. В целом же в конце XVI в. Великое герцогство Тосканское представляло собой государство, жители которого существовали в основном на ренту, разумно и осторожно распоряжаясь накопленными богатствами. Причем речь идет не только о материальных ценностях, но и о солидном духовном и культурном багаже.

Флорентийская культура второй половины XVI в. все еще вызывает уважение и восхищение. Достаточно вспомнить, что именно во Флоренции происходило формирование Галилео Галилея (1564–1619) и протекала его научная деятельность. Его отец, Винченцо, известный музыкант и теоретик в этой области, был одним из организаторов Флорентийской камераты, с которой традиционно связывают обновление итальянской музыки и рождение жанра мелодрамы. Кто знает, вероятно, на гениальные математические способности сына в какой-то мере повлиял музыкальный талант его отца. В любви первого к изучению небесных сфер, а второго — к нотам чувствуется пристрастие к порядку, пропорциональности, стремление к гармонии. Однако это лишь вершины возможного, исключение из правил, а никак не общее явление. Если же оценивать ситуацию в целом, то нельзя не признать, что и в культурной жизни Флоренции конца XVI в. отчетливо проявилась тенденция к застою и утрате ведущих позиций. Тосканская столица все больше погружалась в созерцание былого величия, что, в частности, наложило отпечаток на деятельность возникших при содействии великих герцогов-меценатов академий. Речь идет о флорентийской Платоновской академии времен Козимо I Медичи и об Академии делла Круска («заботящаяся о чистоте языка») при Фердинанде I. Уже с самого начала основная задача этих институтов заключалась в прославлении культурного наследия города, его литературы, писателей и тосканского наречия. Так, «Похвальная речь флорентийскому языку» Леонардо Сальвиати стала подражанием речи в защиту флорентийского языка Карло Ленцони. Возможно, первым научным исследователем творчества Данте в истории итальянской культуры следует считать Винченцо Боргини. В 1612 г. члены Академии делла Круска выпустили первое издание своего «Словаря итальянского языка». Доказывая в нем превосходство флорентийского диалекта над другими наречиями, они рассчитывали поставить точку в вопросе об итальянском литературном языке.

Наряду с этими именами нельзя не упомянуть имя знаменитого уроженца Ареццо Джорджо Вазари. Он был не только официальным архитектором великого герцогства Медичи, но и автором труда «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих». Это произведение не просто первая попытка создать цельную и последовательную историю итальянского искусства от Чимабуэ[233] до XVI в. В первом издании, увидевшем свет в 1550 г., содержалось довольно стройное теоретическое обоснование превосходства флорентийского искусства. Однако в строки, воспевающие великое прошлое Флоренции, закралась едва заметная грусть. Близилась к концу целая эпоха в истории Флорентийского государства, наступало время творческого бессилия и ностальгии по прошлому. В книге присутствует и некоторый оттенок провинциализма, нашедший свое отражение в тенденции замыкаться на себе и чувстве самодостаточности. Подобные настроения представляют собой прямую противоположность мироощущению великих мыслителей и художников былой Флоренции, открытых миру и готовых принять любые новшества. Таким образом, «флорентизм» возник именно тогда, когда сама Флоренция уже почти перестала быть одной из интеллектуальных столиц Европы и начала превращаться в рядовую итальянскую провинцию.

Возможно, читатель несколько удивлен тем, что в моей книге Пьемонт и его правители упоминались до этого редко и вскользь, а между тем корона Италии оказалась в один прекрасный день именно в руках правящего дома Савойи. Следует сразу же оговориться, что у автора были на то особые причины, о которых пойдет речь ниже.

Название «Пьемонт» восходит к XII в. Первоначально оно относилось к довольно узкой полоске земли между Альпами и верхним течением р. По. Лишь впоследствии Пьемонтом стали называть все итальянское предгорье Альп, а также холмистую равнину от Аосты до Ниццы, за исключением Салуццо и прилегающих к нему территорий. Эти области входили в отдельный маркизат, позднее присоединенный к французской провинции Дофинэ. Вряд ли можно утверждать, что до XVI в. Пьемонт развивался в общем контексте итальянской истории, если о таковой вообще правомерно вести речь. Собственно Пьемонт в это время представлял собой небольшое государство, простиравшееся до берегов Роны и Лемана, со столицей в г. Шамбери. Представители правящего дома были выходцами из древнего бургундского рода. Вплоть до начала XVI в., накануне кальвинистской «революции», герцогам Савойи принадлежала и Женева. Ате территории, которые сейчас принято считать неотъемлемой частью Пьемонта, тогда не имели к нему отношения. Речь идет о плодородных равнинах восточнее р. Сезии, о городах Новара и Верчелли, а также холмистых районах Монферрато, который долгое время был самостоятельным герцогством. В 1536 г. Карл V признал права на владение им за родом Гонзага из Мантуи. Лишь город Асти — родина многих предприимчивых коммерсантов — перешел под власть Савойской династии.

Раскинувшееся у подножия Западных Альп, Савойское герцогство многие века играло роль одного из пограничных, «буферных» государств, расположенных в сфере влияния политических гигантов. В истории Средневековья подобных примеров немало: достаточно вспомнить о Наварре или Лотарингии. В то время Савойю называли «воротами Италии», но еще не считали ее частью Италии. Наряду с итальянским языком в некоторых областях употреблялся и французский. А потому, когда герцог Эммануил Филиберт[234] под впечатлением изданного в 1539 г. королем Франции Франциском I (1494–1547) ордонанса Виллье-Коттре решил ввести народное наречие в качестве обязательного языка юридической и нотариальной документации, потребовалось специальное уточнение, что это решение имеет силу как для итальянского, так и для французского языка. По всей вероятности, именно в этом кроются корни той склонности к двуязычию, которое отличало правящие слои Савойи вплоть до Кавура и Виктора Эммануила II.

Между тем Пьемонт был периферией Италии не только в силу территориальных и языковых причин. Если северные и центральные области Апеннинского полуострова считались наиболее урбанизированной зоной Европы, того же нельзя сказать о Пьемонте, хотя иезуит Джованни Ботеро[235] и утверждал, что его родина — «раскинувшийся на 300 миль город». Собственно, в изысканной манере он признавал отсутствие в Пьемонте «городов, исполненных истинного величия». В начале XVI в. Турин был чуть больше обычной городской крепости. До тех пор пока Эммануил Филиберт не сделал его столицей итальянской части своих владений, его население не превышало 40 тыс. человек, что значительно меньше аналогичных показателей в крупных городских центрах Апеннинского полуострова. Однако, несмотря на низкий уровень урбанизации, Пьемонт отличался большим количеством поселений и замков («…ни в одной части Италии, — писал Ботеро, — нет столь значительного числа владений и замков»), свободных общин горцев, а также крупных и мелких земельных владений, где сохранялись архаические формы крестьянской зависимости. Напрасны были попытки герцога Эммануила Филиберта ликвидировать наиболее одиозные формы эксплуатации сельских жителей: во многих случаях крестьяне оказывались не в состоянии заплатить необходимый выкуп; лишь накануне Французской революции 1789 г. в Пьемонте было окончательно отменено крепостное право. Трудно представить, как это могло сочетаться с уровнем политической мысли в остальной части Италии, с «Райской книгой» Болоньи и прочими завоеваниями эпохи коммун начиная с XIII в.! Можно только предположить, какая огромная дистанция, не хронологическая, а социального характера, отделяла Пьемонт от наиболее развитых областей Апеннинского полуострова в середине XVI в.

Однако со временем этот разрыв сократился. Если для большинства итальянских государств испанское господство ознаменовало начало периода застоя и отставания, то в отсталом в социальноэкономическом отношении Пьемонте вторжение испанцев способствовало дальнейшему развитию и подъему. И признаки такого улучшения проявились уже в самом ближайшем будущем. Из всех государств Италии во второй половине XVI в. Савойское герцогство оказалось в числе тех, кому удалось сохранить изрядную часть политической автономии и право принятия самостоятельных государственных решений. В 1559 г. после победы при Сен-Кантене[236], положившей конец 20-летней оккупации Савойи французами, в страну вернулся герцог Эммануил Филиберт. Основой его политики было умелое лавирование между двумя крупнейшими политическими силами того времени — Испанией, стремившейся отвоевать Нидерланды, и Францией, полыхавшей в огне религиозных войн (обеим державам было крайне невыгодно изменение установленного в Като-Камбрези статус-кво и возобновление военных действий в Италии). В ходе удачных дипломатических маневров Эммануил Филиберт укрепил свои позиции и добился вывода из Савойи французских гарнизонов, которые ранее занимали ряд важных стратегических крепостей, в том числе и Турин. Его наследник — Карл Эммануил I продолжил политику отца, и в 1588 г., в самый разгар религиозных войн, присоединил маркизат Салуццо. Кроме того, ему удалось предотвратить вторжение в эту область французских войск, поскольку в ходе удачных переговоров с Генрихом IV он согласился отдать Франции альпийские долины Бюже, Жекс и Бресс. А вот попытка в 1602 г. вернуть Женеву оказалась неудачной, не говоря уже о провале операции по захвату Монферрато у испанцев. Но об этом будет сказано далее. Итак, в конце XVI — начале XVII в. Савойское герцогство было одним из немногих итальянских государств, сохранившим независимость в рамках вездесущего присутствия Испании. Среди отмечавших этот факт современников был, в частности поэт Алессандро Тассони, который в 1614 г. посвятил Карлу Эммануилу I «Филиппики против испанцев».

Как показали исследования, в этом панегирике встречается немало упрощений и искажений, нередко чисто случайного характера. Едва ли правители герцогства могли в то время всерьез помышлять о воплощении идеи превращения Савойи в одно из главных действующих лиц на политической арене «испанской» Италии. Тем более, что новый государственный организм сформировался в той ее области, которая на протяжении всей первой половины XVI в. была местом важнейших сражений иностранных армий. Уже одно это располагало к сохранению традиционных черт развития Пьемонта: местного партикуляризма и феодальной раздробленности.

И в этом смысле решительные действия, которые предпринял в своей внутренней политике Эммануил Филиберт для консолидации государственных структур, имели далеко идущие последствия. Уже в период французской оккупации в герцогстве произошли существенные перемены. Так, в интересах унификации законодательной системы в Шамбери и Турине были созданы парламенты. Не следует забывать и о том, что одним из французских правителей был такой просвещенный и передовой человек, как Гийом Дю Белле. Подъему Савойского герцогства способствовал и тот факт, что проведший молодость в сражениях с французами Эммануил Филиберт тем не менее не стал сворачивать с намеченного его вчерашними врагами курса. Вступив во владение герцогством, он приложил все усилия для дальнейшего укрепления центральной власти, наступления на устаревшие правовые нормы и преодоления центробежных феодальных тенденций. Наконец, разве не уроженцем Савойи был и Клод де Сейсель[237] (в течение некоторого времени — архиепископ Турина), прославивший в XVI в. великую французскую монархию?

Таким образом, внутренняя политика Эммануила Филиберта определялась строгими, последовательными принципами внутригосударственной централизации. Он прилагал все усилия к тому, чтобы выстроить иерархию подчинения частных интересов государственным, ведь именно этот принцип превратил Францию в великую монархию. Герцог видел, в какие бедствия может ввергнуть даже такую могущественную державу, как Франция, политическая и религиозная разобщенность. Религиозные войны в этой стране убедили Эммануила Филиберта в том, насколько важно при установлении абсолютизма религиозное единство и, следовательно, приверженность утвержденным на Тридентском вселенском соборе принципам ортодоксального католицизма. Учрежденные французами парламенты были сохранены (их лишь переименовали в сенаты), и герцог воспользовался ими в борьбе с местной юрисдикцией за установление обычного права и королевского правосудия. До того времени в отдельных областях Пьемонта все еще предусматривалась в качестве наказания за убийство выплата убийцей выкупа. Однако в период «революции цен» сумма такого выкупа, указанная в денежных единицах на момент появления этих древних обычаев, обесценилась в несколько раз, что приводило как к полной безнаказанности преступников, так и к стремлению местных властей вершить правосудие по собственному разумению, без вмешательства центральных органов. Одновременно с утверждением новых парламентов французского типа лишались власти и старые феодальные институты, основанные, подобно Генеральным и провинциальным штатам во Франции, на сословном представительстве. Путем создания провинций, префектур и Государственного совета Эммануил Филиберт заложил основу для более современного административного устройства. Параллельно с реформами систем управления и права проводились преобразования в области финансовой политики, что вылилось прежде всего во введение в обращение новой единой денежной единицы. В 1577 г. была реорганизована Палата графов, преобразованная в две параллельные структуры, заседавшие, соответственно, в Турине и Шамбери.

Однако самой важной реформой Эммануила Филиберта была военная. Она привела к созданию 20-тысячной армии пехотинцев, набиравшихся по территориальным округам. Эта реформа повлекла за собой серьезные политические последствия: она способствовала дальнейшему наступлению на привилегии знати и феодалов, которые отныне уже не были единственной опорой герцога в случае военной опасности. Разумеется, процесс утверждения абсолютизма савойского образца не мог не затронуть экономическую и продовольственную сферы. Помимо упомянутой попытки отмены крепостного права был учрежден банк для управления коммерческими делами, во главе которого встали генуэзские финансисты. Кроме того, создавались льготные условия для развития торговли в порту Ниццы, стимулировалась деятельность мануфактур по производству шелка и стекла, а также типографий. Ради экономического процветания государства Эммануил Филиберт, незадолго до того изгнавший религиозное меньшинство вальденсов из альпийских долин Пелличе и Кизоне, не задумываясь проявил благосклонность к появлению в стране колоний еврейских купцов и банкиров, что даже привело его к конфликту с Католической церковью. Таким образом, в Савойском герцогстве наметились два пути перехода к абсолютизму французского типа: авторитарный и репрессивный, с одной стороны, и путь развития и обновления — с другой. При Эммануиле Филиберте вторая тенденция возобладала над первой.

Вся история Венеции со времени битвы при Аньяделло — это по существу история упадка. Как правило, традиционная историография XVIII–XIX вв. рисовала катастрофические картины упадка прежде сильной страны. Вместе с тем если говорить о более поздних исторических исследованиях, то в них, напротив, подчеркивается наличие элементов развития и подъема, которые, несомненно, присутствовали в политической и экономической организации Венецианской республики в XVI в. Речь, однако, идет не о коренном пересмотре или отрицании всего накопленного историографического опыта, а лишь о попытке взглянуть на это явление по-новому. Изучая историю Венеции в XVI в., нельзя не отметить совершенно определенные тенденции к упадку, что подтверждается на примере конкретных событий той эпохи.

Начнем с простой констатации факта: в начале XVII в. Венеция уже не была великой средиземноморской державой. Ее влияние и свобода передвижения были ограничены не только в регионе Средиземного моря под напором растущей конкуренции голландцев и французов, но и в Адриатике, которую прежде Венеция рассматривала не иначе, как собственный «залив». Немалая роль в ограничении венецианской торговли принадлежала нападавшим с островов Далмации венгерским пиратам, заручившимся покровительством австрийских Габсбургов. Республика была уже не способна положить конец этому разбою, на что с немалым основанием стала претендовать Османская империя. Таким образом, Венеция, оказавшись между молотом Габсбургов и наковальней Порты, постепенно утратила былую славу великой морской державы. Кроме того, с запада Светлейшей угрожала Испания, которая в то время владела Миланом и решала судьбы многих итальянских государств. Однако все это произошло не сразу, и Венеция еще неоднократно одерживала крупные победы. Хотя во время войны с турками в 1538–1540 гг. она потеряла Нафплион, Монемвасию и некоторые острова в Эгейском море (что вынудило Светлейшую на протяжении 30 лет проводить сдержанную изоляционистскую политику), положение Венецианского государства существенно изменилось после того, как в 1571 г. Святая лига одержала решительную победу над турецким флотом при Лепанто[238]. Причем основной вклад внесли именно венецианские корабли. Но для Венеции триумф при Лепанто не имел будущего. Вследствие того что Испания заняла уклончивую позицию в вопросе о продолжении борьбы в Восточном Средиземноморье, венецианская дипломатия была вынуждена уступить и в 1573 г. заключила с могущественной Портой мирный договор, условия которого оказались крайне невыгодными для Светлейшей. Венеция окончательно теряла Кипр (он был оккупирован турками в ходе военных действий), а также небольшие владения в Эпире и Албании. Кроме того, она соглашалась выплатить значительную компенсацию.

Что же подвигло Венецию на заключение этого договора, воспринятого ее союзниками как предательство общих интересов? Если оставить в стороне затруднения чисто финансового характера, связанные с «дороговизной» войны, причиной подобного решения было, по всей видимости, стремление поправить свои позиции в Леванте. А ведь именно на них основывалось могущество и процветание Венеции. Немалую роль в этом сыграли как исторически сложившиеся традиции и обычаи государства, так и соображения сиюминутной выгоды. В историографии издавна утвердилась точка зрения, согласно которой Великие географические открытия и последовавшее за ними возникновение новых морских и торговых путей явились роковыми в судьбе торговых связей Венеции с Востоком. Долгое время исследователи утверждали, что именно эти процессы положили конец процветающей торговле специями. Однако это не совсем так. Правомернее говорить о том, что на протяжении XVI в. в зависимости от изменения экономической и политической конъюнктуры венецианская торговля знала периоды подъема и упадка. И если в 1504 г. принадлежавшие Венеции галеры вернулись из Александрии и Бейрута без груза специй, а в 1515 г. республика была вынуждена закупать перец в Лиссабоне, то позднее, в 1550–1570 гг., проходившие по Средиземному и Красному морям традиционные пути торговли специями вновь приобрели прежнее значение. Впоследствии, после захвата Испанией Португалии, Филипп II предложил Венецианской республике монополию на торговлю специями и их перепродажу в Лиссабон. Однако Светлейшая отказалась под тем предлогом, что основная сфера ее государственных интересов находится на Востоке. Ситуация изменилась лишь в начале XVII в., когда основной объем торговли специями распределялся уже между западными, а не восточными торговыми компаниями. В этот период Венеция, постепенно утрачивая свои позиции великой морской державы, лишалась и традиционной роли посредника в торговле между Западом и Востоком.

Из сказанного, однако, не следует, что, хотя традиционные области приложения усилий венецианского патрициата — торговая деятельность и отношения с Востоком — находились в глубоком кризисе, он не отдавал себе отчета в происходящем. Наиболее дальновидные слои общества довольно скоро поняли, что бесплодное оплакивание славного прошлого Крестовых походов ни к чему не приведет и единственно возможный выход из сложившейся ситуации — попытаться изменить привычные методы и стиль мышления. Доказательство тому — активные поиски новых экономических решений, характерных для Венеции XVI в. Несмотря на внешнее различие, они преследовали одну цель — коренную перестройку экономики города и преобразование Венеции из торгово-посреднического центра в производственный на манер других итальянских городов-государств. Несомненно, самой важной экономической инициативой Венеции XVI в. стало бурное развитие шерстяной промышленности (в 1602 г. было произведено 28 729 кусков сукна), очень скоро нанесшее ущерб интересам местных центров производства в материковой части республики. Помимо суконной промышленности следует отметить также производство стекла в Мурано и изготовление предметов роскоши, в котором Светлейшая не знала равных. А как важна была роль книгопечатного дела в Венеции XVI в.! В момент его расцвета в городе насчитывалось примерно 113 типографий, в их числе типографии Мануция[239] и Джолито[240], занимавшие особое место не только в истории книгопечатания, но и вообще в истории культуры XVI в.

Экономические преобразования были призваны вернуть Венеции былое величие. В 1565 г. в городе проживало 175 тыс. жителей (цифра по тем временам немалая!), и даже после эпидемий чумы 1576–1577 гг. этот показатель достигал примерно 140 тыс. человек. Параллельно с демографическим взлетом в Венеции началось бурное развитие монументального строительства. Многие из знаменитых венецианских дворцов, в частности Палаццо Корнер-Спинелли, были возведены именно в XVI в. Тогда же приобрела свой нынешний вид Пьяцца Сан-Марко. В 1537–1540 гг. архитектор Якопо Сансовино построил здание знаменитой Лоджетты, Старой библиотеки Сан-Марко (1536–1554) и Монетного двора (Ла Дзекка) (1537–1545). Наконец, в 1586 г. силуэт площади был дополнен сооруженным архитектором Виченцо Скамоцци зданием Прокурацие нуове (Новые прокурации). Так в пору заката былой славы Венеция пыталась запечатлеть свой образ в эпоху наивысшего расцвета.

Между тем бум в венецианской промышленности и оживление экономической жизни города оказались недолговечными. «Бабье лето» итальянской экономики, явившееся результатом благоприятной конъюнктуры и следствием преобразований в экономической жизни Италии, было коротким. Уже в 1570 г. в шерстяной промышленности проявились первые признаки застоя. Этот же процесс коснулся как частного, так и военного кораблестроения: судостроительная промышленность, ориентированная на производство устаревших к тому времени моделей, начала давать сбои. В этих условиях самым надежным и по многим показателям выгодным видом вложения капитала оказалась недвижимость. Причем речь шла прежде всего о приобретении земель в материковой части венецианских владений.

Непрерывный рост населения как в самом городе, так и на материке привел к обострению продовольственной проблемы. Об этом свидетельствует, с одной стороны, распространение в сельской местности с середины XVI в. кукурузы (эта культура оказалась более рентабельной, чем пшеница, и требовала меньших затрат), а с другой — проведение в этот период крупномасштабных мелиоративных работ. По самым оптимистическим подсчетам, площадь размером около полумиллиона кампи[241] до того необрабатываемых полей Тревизо были введены в севооборот. В любом случае, какими бы ни были масштабы этого феномена, несомненно, что выявившаяся еще со второй половины XV в. заинтересованность венецианского патрициата в приобретении поместий в материковой части владений Светлейшей стала настолько острой, что этот процесс превратился в подлинную гонку за землей. На протяжении XVI в. число загородных вилл знатных венецианцев возросло в 4 раза по сравнению с предыдущим столетием и достигло 257. Среди этих сооружений встречаются истинные шедевры неоклассицизма Андреа Палладио[242]: Маль-контента недалеко от Миры (1560), Ротонда близ Виченцы, Бадоэр неподалеку от Ровиго, великолепная вилла Барбаро-Вольпи ди Мазер, расписанная Паоло Веронезе (1528–1588). По подсчетам патриция Пьеро Бадоэра, к 1588 г. жители Венеции заселили примерно треть земель Падуи, 18 % области Тревизо и 3 % более отдаленных земель Вероны. Вместе с тем сбор десятины, поземельного налога, взимавшегося как со светских, так и с церковных землевладений, вырос с 33 тыс. дукатов в 1510 г. до 134 тыс. в 1582 г., что было значительной суммой даже в условиях инфляции, вызванной «революцией цен».

Имеющиеся в нашем распоряжении источники не позволяют с полной достоверностью судить о том, какая именно часть высших слоев венецианского общества в наибольшей мере способствовала вложению средств в недвижимость и скупала земли на материке. По всей вероятности, новые землевладельцы были выходцами из древних влиятельных родов. Процесс превращения венецианского патрициата в земельную аристократию сопровождался сужением этого круга и превращением его в элиту, а нередко находился от него в прямой зависимости. Собственно, в политическом отношении эта тенденция проявлялась уже давно. Так, во время войны с турками в состав Большого совета вошли молодые отпрыски лучших семей города. Хотя многим еще не исполнилось 25 лет (что было необходимым условием), они предоставили сумму в 20 тыс. дукатов. С этих пор главным арбитром общественно-политической жизни города становится Совет десяти с участием небольшой по численности комиссии, в которой заседали представители самых знаменитых семей Венеции (zonta). Это в свою очередь вызвало волну негодования тех слоев нобилитета, которые в данной ситуации оказались фактически исключены из сферы управления. В частности, в 1582 г. так называемой партии «молодых» удалось добиться запрета на деятельность zonta и ограничения полномочий Совета десяти. Но в этом случае можно говорить лишь о временном успехе, попытке остановить необратимый процесс: экономический упадок почти всегда сопровождался регрессом политической системы.

Вместе с тем в истории Венеции XVI в. сочетались определенные черты как упадка, так и несомненного величия, проявлявшегося, в частности, в экономической жизни города, в недрах которой, как уже отмечалось, все еще сохранялась способность к возрождению и выживанию. Представители правящего класса неоднократно являли примеры мужества в дни наложения интердикта[243] и добились успеха в великой битве при Лепанто. Но, пожалуй, ничто так не свидетельствует о величии Венеции того времени, как достижения в области культуры и искусства. В середине столетия в городе жили и работали Андреа Палладио и Паоло Кальяри, прозванный Веронезе, — величайшие художественные авторитеты того времени. Наконец, это город, в котором, несмотря на духовный климат эпохи Контрреформации, удалось в значительной мере сохранить прежнюю интеллектуальную свободу. И вовсе не случайно, что именно из среды венецианского патрициата вышел один из виднейших представителей католической Реформации кардинал Джузеппе Контарини, ставший в 1537 г. инициатором «Проекта исправления церкви». Неслучайно и то, что первый печатный перевод Библии на итальянский язык вышел в свет в 1532 г. именно в венецианской типографии. Светлейшая поддерживала активные торговые связи с германским миром, что создавало реальные предпосылки для проникновения новых идей и реформаторских веяний. Высокий уровень развития печатного дела, богатство книжного рынка и знаменитый Венецианский университет притягивали к себе прогрессивные интеллектуальные силы Италии. Одним из представителей блестящей плеяды итальянских мыслителей XVI в. был Пьетро Аретино (1492–1556), живший в Венеции в 1527–1556 гг. В своих письмах он называл город «царицей всех городов» (papessa di ogni cittade). Однако выдающиеся качества и талант Аретино не должны затмевать в наших глазах достоинств многих других, пусть и менее значительных представителей общественно-политической мысли Италии. Духовная жизнь Венеции этой эпохи несла на себе особый отпечаток космополитизма, смешения разнородных элементов: город давал приют изгнанникам, жертвам преследований, бродягам. Среди владельцев типографий в Венеции XVI в. встречались выходцы из разных частей Италии: флорентийцы, неаполитанцы, уроженцы Бергамо, Сиены и даже французы. Те же тенденции проявлялись и в области художественного творчества. Так, архитектор Пьяцца Сан-Марко Якопо Сансовино был родом из Флоренции. Во многом благодаря атмосфере духовной свободы, которая отчасти сохранилась в городе и после Тридентского вселенского собора, венецианские интеллектуалы успешно противодействовали попыткам властей ввести «Индекс запрещенных книг». Все это способствовало поддержанию укоренившегося в итальянском общественном мнении мифа о Венеции. В конце XVI в. он был особенно актуален, причем распространению этого мифа способствовали не только сами горожане, как, например, историк Паоло Парута[244], но и принявшие венецианское гражданство чужеземцы. Среди последних был, к примеру, Франческо Сансовино, сын Якопо Сансовино, написавший в 1581 г. трактат «Презнатный и удивительный город Венеция». Книга имела большой успех. Во всех этих сочинениях Светлейшая представала как последний оплот широкого «представительного» правления. Казалось, в ней еще жила та свобода, которую прочие города и государства Италии либо утратили, либо так никогда и не узнали. В трепетном поддержании этой легенды, в этом самолюбовании, трогательной грусти по прошлому и в патриотизме проявлялся все тот же провинциализм, в том или ином виде отличавший в конце XVI в. культурную жизнь всех итальянских городов от Флоренции до Венеции, от Неаполя до Милана. Но было в этом и осознание причастности к великой и непрерывной культурной традиции, чувство собственного достоинства и гордости. Между тем дни интердикта, время политической и интеллектуальной схватки Паоло Сарпи[245] с деятелями Контрреформации, были уже не за горами. Но об этом пойдет речь впереди.

В XVI в. перед всеми итальянскими государствами стоял выбор: чью сторону принять в грандиозном поединке Франции и Габсбургов, длившемся вплоть до заключения мирного договора в Като-Камбре-зи. Генуя сделала выбор первой. В 1528 г., сразу после разграбления Рима, когда на территории Апеннинского полуострова еще шли военные действия между войсками Карла V и Франциска I, власть в Генуе захватил Андреа Дориа. Он тотчас разорвал традиционные союзнические отношения республики с Францией и объявил о переходе на сторону империи и Испании. И это был окончательный выбор. В отличие от Венеции, которая не совершала шагов со столь необратимыми последствиями, пытаясь вести политику неприсоединения (насколько это вообще было возможно ввиду ослабления ее позиций), Генуя прочно вошла в сферу влияния сначала Священной Римской империи германской нации, а затем собственно Испании. Поскольку шаг этот она сделала первой, то и извлекла наибольшую выгоду из сложившейся ситуации. В силу своего географического положения Генуя была тем самым промежуточным звеном, которое связывало средиземноморские и континентальные владения империи. Карл V и Филипп II исходили из того, что, овладев Генуей, они смогут наладить быстрое сообщение между Барселоной и Миланом, Средиземноморьем и Центральной Европой. Генуэзцы полностью отдавали себе в этом отчет. Верность интересам Габсбургов несла с собой неслыханные выгоды.

Сам по себе факт присутствия генуэзских купцов в испанских портах уже несколько веков не был ни для кого новостью. Однако отныне эти связи приобрели более широкий и разветвленный характер. Именно генуэзцы предоставляли Карлу V свои корабли, заручились правом монополии на импорт испанской шерсти, производство и продажу мыла. Но главным источником их дохода оставалось финансирование испанской короны; в обмен генуэзцы брали на откуп сборы налогов, добивались прав на синьориальные титулы и земельные владения в Испании и Неаполитанском королевстве, почетные должности и высокие посты. Так, Андреа Дориа получил принципат Мельфи, а Амброзио Спинола[246] — титул главнокомандующего испанскими войсками, во главе которых он разбил в Нидерландах великого Морица Нассауского (Оранского)[247].

Однако лишь со второй половины XVI в. последствия экономического и политического союза Генуи и Испании Филиппа II сказались во всей полноте. Так, в отличие от германских банкиров, и прежде всего Фуггеров, генуэзские финансисты вышли из тяжелейшего кризиса, связанного с первым банкротством испанской короны в 1557 г., с наименьшими потерями, что в значительной мере укрепило их позиции на международном финансовом рынке. Кроме того, подъему Генуи способствовало гибельное для положения Антверпена восстание в Нидерландах, что привело к переоценке роли средиземноморских торговых путей. С 1570-х годов к причалам Генуи начали регулярно прибывать корабли с американским серебром. Ценный груз поступал из Севильи и Барселоны в Центральную и Северную Европу. Таким образом, через лигурийские города проходили несметные богатства, необходимые для борьбы во Фландрии и финансирования Weltpolitik[248] Габсбургов. Генуэзские банкиры ссужали огромные суммы в счет грядущих поступлений серебра из Америки и не оставались внакладе на момент прибытия этого ценного груза и платежей. В результате Генуя заняла место, принадлежавшее прежде в финансовом мире Лиону и Антверпену. В предшествующую эпоху крупнейшим центром торговой и финансовой деятельности становились трехмесячные ярмарки в Безансоне в провинции Франш-Конте. Начиная с 1579 г. они переместились в Пьяченцу. Этот город был расположен относительно недалеко от Генуи, и на протяжении всего XVI в. и позднее он оставался под ее контролем. Речь шла о гигантских суммах. По приблизительным подсчетам, в 1580 г. она исчислялась суммой 37 млн скуди, а через несколько лет — 48 млн скуди. Разумеется, всегда существовал риск срыва платежей со стороны несостоятельной в финансовом отношении испанской короны: начиная со знаменитого кризиса 1557 г. банкротства повторялись с пугающей периодичностью. Но генуэзские банкиры умели застраховать себя от последствий подобных бедствий и в случае финансовых потерь возмещали их (хотя бы частично) тем, что получали от Испании новые права на откуп налогов или же земельные владения. Пожалуй, ни один из итальянских городов не извлек такой выгоды из вызванного «революцией цен» подъема европейской экономики, как Генуя. Вслед за банковским делом стали бурно развиваться ремесла и небольшие мануфактуры — обработка кораллов, производство шелка и бумажной продукции. Вместе с тем экономическая эйфория в значительной мере способствовала окончательной кристаллизации структуры общественных отношений. Расцвет Генуи во второй половине XVI в. связан прежде всего с подъемом сосредоточенной вокруг Банко ди Сан-Джорджо финансовой олигархии, что, в свою очередь, сопровождалось усилением аристократического характера социально-политической структуры города и его владений. Новой вехой на пути укрепления олигархии стал произведенный Андреа Дориа в 1528 г. государственный переворот. Сложная реформа государственного устройства, в соответствии с которой избирательная система должна была сочетаться с жеребьевкой, послужила прикрытием для преобразования государства в интересах олигархии. Сам Дориа фактически взял на себя роль посредника в противоборстве политических сил города. Причем «старая знать», состоявшая из выходцев из древних родов и крупных банкирских династий, связанных с Банко ди Сан-Джорджо, получила заметное преимущество перед так называемой «новой знатью», включавшей в себя представителей торгово-промышленных слоев города. Последние не преминули выразить свое недовольство сложившейся ситуацией, свидетельством чему стал второй в истории Генуи XVI в. государственный переворот. Речь идет о подготовленном в 1547 г. семьей Фиески заговоре и последовавшем за ним народном восстании. Попытка потерпела крах, и неумолимый Андреа Дориа использовал этот провал как предлог для дальнейшего усиления олигархического элемента в социальной структуре Генуи. В результате одна четверть членов Большого совета получали свою должность не путем жеребьевки, а назначались главами Банко ди Сан-Джорджо. Что же касается членов еще более урезанного Малого совета, то они избирались не жребием среди всех знатных горожан, а назначались членами реформированного Большого совета. Лишь в 1576 г. представителям «новой знати» удалось добиться частичного реванша, например пересмотра конституционного устройства государства и облегчения усилившегося налогового бремени. Однако незначительные перемены в государственном устройстве не могли изменить утвердившуюся тенденцию: отныне политическая жизнь Генуи все в большей мере определялась интересами и экономической мощью крупной финансовой олигархии, возглавлявшей Банко ди Сан-Джорджо. С 1576 г. до самого конца Генуэзской республики ее конституция уже не претерпевала значительных изменений, а внутренние политические баталии постепенно сошли на нет. Это, в свою очередь, свидетельствовало не столько о достижении социального равновесия, сколько о завершении многовекового процесса кристаллизации общественных отношений.

В конце XVI в. правители Генуи преследовали в своей деятельности скорее экономические, чем государственные интересы. Со временем все больше проявлялся контраст между могуществом знаменитых генуэзских финансистов и Банко ди Сан-Джорджо, с одной стороны, и слабостью политического устройства — с другой. И хотя власть имущие горожане ссужали гигантские суммы испанскому королю, без его помощи Генуя едва ли смогла бы самостоятельно подавить восстание корсиканских горцев. Вместе с тем из всех итальянских городов она оказалась наиболее независимой и устойчивой к внешнему влиянию. Отправив своих мореплавателей бороздить моря и океаны, Генуя стала одной из первых международных финансовых держав в Новой истории. Возможно, в этом нашла отражение и сама суть итальянской истории во второй половине XVI в.

При папах второй половины XVI в. Рим был не только столицей огромного государства, северные границы которого после завоевания Феррары в 1598 г. достигали долины р. По, но и центром обновленного и агрессивного католицизма Контрреформации. Начиная с эпохи Юлия II и Льва X в Риме шло грандиозное строительство. Ни один итальянский или европейский город, будь то Венеция, Париж или Лондон, не переживал в XVI в. такой впечатляющей застройки и перестройки, какая происходила в Вечном городе. За это время в Риме были построены или отреставрированы 54 церкви, возведены 60 дворцов знати, 20 вилл, жилые дома для 50–70 тыс. жителей и два новых квартала. Кроме того, были проложены 30 новых дорог, а также три отреставрированных акведука, обеспечивавших при помощи 35 общественных фонтанов снабжение города водой даже в высокой его части. Таковы лишь некоторые данные строительного бума в Риме в XVI в. Нельзя не упомянуть в связи с этим о таких знаменитых памятниках той эпохи, как купол собора Св. Петра (его открытие произошло в праздник Рождества в 1589 г. и было отмечено залпами пушек замка Сант-Анджело), Ватиканский и Латеранский дворцы, Палаццо Монтекавалло (ныне Палаццо Квиринале — Квиринальский дворец) и Колледжо Романо. Любой, кто хоть немного знаком с топографией современного архитектурного Рима, не подвергнет сомнению свидетельства вернувшихся после долгого отсутствия путешественников XVI в., уверявших, что город изменился до неузнаваемости. Правда, они не только восхищались новыми зданиями и прямыми улицами, лучами расходившимися от больших площадей, но и с растерянностью, а порой и грустью отмечали исчезновение знакомой улочки или уголка. Строительная лихорадка сопровождалась, как это нередко случается в истории, горячкой уничтожения. В 1581–1582 гг. ради возведения главного дома иезуитов — Колледжо Романо — был стерт с лица земли целый квартал. При этом не останавливались и перед ликвидацией памятников античного и средневекового Рима. Так, при строительстве моста Сикста использовались каменные глыбы Колизея, а при возведении Ватиканского дворца — мрамор из церкви Сант-Адриано, которая, в свою очередь, являлась перестроенной в Средние века (ни больше ни меньше!) старой римской курией, священного места заседания Сената. Понятны в этой связи протесты Рафаэля против бессмысленных уничтожений, производимых «мастером-разрушителем» Донато Браманте. Вполне объяснима и горечь Рабле, ставшего в 1536 г. свидетелем разрушений и перестройки Рима по случаю торжественного въезда Карла V. Поистине изречение «Облик города меняется, увы, быстрее, чем сердце смертных» в полной мере справедливо и для XVI в.

В таком необыкновенном городе, как Рим, особым было и население. Причем речь идет не столько о его численности (там проживало 115 тыс. человек, что лишь немногим меньше аналогичных показателей для Неаполя и Венеции), сколько о его составе. Дело в том, что ни в одном итальянском городе, кроме Рима — прибежища священников, монахов и паломников, — мужское население численно не превосходило женское. Вероятно, именно этим объясняется широкое распространение в Вечном городе проституции и слава римских куртизанок, уступавших лишь венецианкам. В годы больших торжеств путешественники, паломники, искатели приключений и иммигранты намного превосходили по своей численности собственно римлян и жителей области Лацио. Согласно переписи населения 1576 г., следует, что из 3495 проживавших в городе человек 2922 были приезжими. Среди них встречались не только уроженцы различных областей Италии, но и испанцы, французы, поляки, турки и многие другие. При этом в переписи не были учтены изгнанные Павлом IV в гетто евреи. Их колония являлась, однако, довольно многочисленной — 1750 человек — и насчитывала к концу XVI в. 3500 жителей. Евреям было официально запрещено проживание во всех городах Папского государства, за исключением Анконы. Однако в космополитическом Риме по чисто экономическим соображениям с их присутствием мирились.

Город курии, кардиналов, многочисленных гостиниц, куртизанок и приживалов был в числе тех итальянских центров, которые не столько производили, сколько потребляли, не столько тратили, сколько транжирили. Львиная доля средств уходила на возведение церквей и дворцов, на проведение торжеств и демонстрацию собственного богатства. Экономика была в сущности экономикой города-паразита, жившего, если так можно выразиться, «рубя сук, на котором сидишь». Большая часть тратившихся в Риме денег, питавших амбициозную международную политику пап, их меценатство и слишком дорогостоящее монументальное строительство (один собор Св. Петра обошелся государству в сумму, равную его годовому доходу, — 1,5 млн скудо серебра), приходила извне. С уменьшением пожертвований и взимавшихся со всех католических провинций податей Папское государство все чаще стало прибегать к кассам и кредитам сначала флорентийских, а затем и генуэзских банкиров. Особое значение приобретали отныне налоговые сборы государства. Действительно, на протяжении всего XVI в. поступления в папскую казну постоянно росли: в целом, учитывая девальвацию монеты, в 1526–1600 гг. общая сумма налоговых сборов увеличилась более чем вдвое. Наконец, именно фискальный вопрос доминировал в проводимой папами эпохи Контрреформации, и в частности Сикстом V, политике «абсолютистской» централизации (выразившейся в создании конгрегаций и общем переустройстве центральной и местной администрации). В остальном едва ли приходится говорить об «абсолютизме», так как обычно этим термином обозначают деятельность правительства, направленную не только на достижение предельно возможного уровня централизации и административного управления, но и на продвижение по социальной лестнице сословий буржуазии и пополанов, а также на поддержку их деятельности. Однако в Папском государстве второй половины XVI в. об этом либо вообще не шла речь, либо говорили крайне редко.

Конечно, некоторые знатные фамилии — из самых старых и непокорных — были вынуждены отказаться от многих привилегий и прерогатив, делавших их независимыми правителями. Что касается доходов, то вследствие «революции цен» и новой фискальной политики папства представители древних родов либо разорялись, либо несли значительные потери. Однако как пришедшие им на смену нувориши и новые дворяне, так и «сельские торговцы», которым они сдавали в аренду землю, не уступали им в стремлении переложить на плечи своих «людей» и крестьян экономические трудности. Неудивительно поэтому, что вторая половина XVI в. стала периодом наступления «синьориальной реакции» или, иными словами, систематических выступлений синьоров против пережитков некоторых «свобод» сельского мира, общинного пользования лесами и пастбищами, традиционных форм взаимной поддержки. Кроме того, синьоры стремились заменить оседлых земледельцев сезонными рабочими из отсталых горных районов.

Растущее давление города на деревню, череда страшных неурожайных лет и голод не могли не вызвать острейшего социального напряжения. Неприятие знатью абсолютистской централизации и фискальной политики папства и отчаянный протест плебса слились воедино, что привело к одной из самых впечатляющих в истории Италии вспышек бандитизма. В недрах этого явления выделились два течения: феодально-аристократическое и крестьянско-бунтарское. Ярчайшим представителем первого был Альфонсо Пикколомини, герцог Монтемарчано, жившей близ Анконы и породнившийся со знатным родом Орсини, а второго — Марко Шарра, человек низкого происхождения (который заставлял называть себя «бичом Господним, посланником Божьим против ростовщиков и держателей праздных денег»). О последнем говорили, что он воровал у богатых, чтобы отдать деньги бедным. В 1577–1595 гг. бандитизм охватил всю территорию Папского государства, угрожая несколько раз самой столице. Гробница Цецилии Метеллы у городских ворот долго служила пристанищем разбойников. Против дерзости и отчаяния тысяч и тысяч ушедших в подполье людей не помогали ни массовые казни (их насчитывают 5 тыс. только в 1590–1595 гг.), ни проводимая Сикстом V политика «железного кулака», ни совместные с правителями соседних государств карательные акции. После смерти папы в 1590 г. и периода относительного спада бандитизм вспыхнул с новой силой. Лишь после 1595 г. и окончания голодных лет он пошел на убыль, но не исчез: огонь продолжал теплиться в золе.

Порочный круг между налогами, синьориальной реакцией, неурожаями и бандитизмом, в котором оказалось Папское государство в последние десятилетия XVI в., глубоко отразился на его экономической структуре и производительной способности. В этот период ряд областей государства вступил в полосу упадка, достигшего полной деградации в XVII в. Примером тому служат окрестности Рима. Если в XIX в. путешественники видели заброшенные и опустошенные малярией земли, то в XVI в. они вовсе таковыми не были, внося свой вклад в снабжение столицы продовольствием. Те же процессы проходили и в маремме[249] в окрестностях Тарквинии, считавшейся одной из житниц Папского государства. Однако с конца XVI в. процесс постепенного упадка и медленного вымирания (обозначившийся, впрочем, с последних столетий Средневековья) приобрел чудовищные формы. На самом деле помимо уже упомянутых причин общего характера этому способствовал и целый ряд других факторов, в частности стремление крупных римских землевладельцев превратить в пастбища земли, отведенные под зерновые. В XVI в. Рим был крупнейшим потребителем ягнятины и овечьего сыра. А потому сельские землевладельцы довольно быстро поняли, что, отправляя «молочных барашков» на трапезные столы состоятельных римлян, они заработают куда больше, чем поставляя плебсу дешевый хлеб. Таким образом, в окрестностях Рима, как и в Англии времен Томаса Мора, овцы сгоняли людей с земли! А на место деревень, пашен и лесов приходила малярия. Напрасны были попытки папского правительства помешать этому рядом мер, направленных на поощрение выращивания злаковых культур, и осуществлением при Сиксте V мелиорации Понтинских болот. Судьба римских деревень была уже решена.

Конечно, в сельском хозяйстве Рима и мареммы в области Лацио в XVI в. в наибольшей степени проявились черты упадка и деградации. Что же касается других регионов Папского государства, особенно его северных провинций, тяготевших в экономическом отношении к Паданской равнине, то там встречались в тот период и зоны аграрного прогресса. Одной из них был, в частности, район Болоньи, где получила распространение (и с помощью довольно развитой техники) культура возделывания конопли. Однако в целом в Папском государстве начался период застоя, граничившего с полным упадком. Неизбежным следствием усиления фискального гнета, бандитизма, голодных лет и наступления синьориальной реакции были нищета и лишения. И если первые проходили или ослабевали, то последние оставались. Неслучайно Папское государство, являвшееся еще к 1570 г. экспортером зерна, в последующие десятилетия все чаще было вынуждено закупать его в других областях Италии и за ее пределами. Так, во время неурожайных лет (1590–1594) в Чивитавеккье отмечены первые случаи ввоза зерна из северных стран.

Государь не только взваливает все тяготы на плечи народа и сосет из него кровь, <…> обескровив его налогами, он ввергает его в уныние, лишая малейшей возможности заработать деньги, а следовательно, и заплатить эти налоги.

Текст, из которого взята данная цитата, завершает знаменитое изречение Плиния: «Latifundia Italiam perdidere»[250]. Авторство не вызывает сомнений: речь идет о иезуите Джованни Ботеро.

Как мы видели, судьба того поколения итальянских мыслителей, живших и творивших в годы понтификата Льва X и Павла IV, оказалась весьма драматичной. Надежды, связываемые со вступлением на папский престол выходца из семьи меценатов, уроженца самого просвещенного города Италии, питаемые и подкрепленные первыми годами и актами понтификата Павла III, рухнули под воздействием церковного раскола и взрыва нетерпимости с обеих сторон. В атмосфере Контрреформации и посттридентского католицизма любое предложение по объединению и примирению Церквей или же высказывание в духе Эразма Роттердамского с каждым днем выглядели все более анахроничным. Отныне интеллектуалам предстояло сделать следующий выбор: полностью порвать с ортодоксальным католицизмом или же в той либо иной форме подчиниться; эмигрировать или остаться. Причем первый путь был не легче второго.

Между тем дело заключалось не только в трагедии поколения Контарини, Поула, наконец, самого Микеланджело, т. е. всех тех, кто до последнего возлагал надежды на церковный собор. Речь шла об упадке интеллектуалов как «класса», о полной дискредитации того особого положения, которое на протяжении многих веков занимали ученые в итальянском обществе. Точнее, речь шла о кризисе таких масштабов, какой до сих пор итальянская интеллигенция не переживала.

Сказанное, однако, не означает, что кризис немедленно сказался на уровне интеллектуальной и художественной жизни Италии: подобная трактовка представляется слишком упрощенной. Наследие Возрождения было для этого слишком велико. Но все же кризис существовал, хотя проявлялся он не столько в истощении творческих сил, сколько в их беспорядочном растрачивании. Томимые творческим беспокойством, итальянские интеллектуалы не могли бездействовать. Мы присутствуем, таким образом, при процессе разрыва единства, слитности и полифонии великой культуры Возрождения.

Прежде всего это нашло отражение в географическом размежевании. Уже говорилось о «флорентизме» членов Академии делла Круска, об «амброзианском» подъеме в Милане, связанном с именами епископов Борромео, о «венецианстве» семейства Парута и Сансовино. И это далеко не единственные примеры подобного рода. Достаточно вспомнить о феномене Неаполя и историографии Анджело Ди Костанцо, которые также могут служить иллюстрацией истории развития местных культурных традиций. Во всех этих случаях речь идет об одной и той же тенденции к размежеванию и провинциализму, получившей особое развитие в XVII в. Высшим же проявлением этой тенденции стало возникновение масок отдельных городов на подмостках комедии дель арте. Вместе с тем новый провинциализм, рожденный в стенах академий и находящийся под покровительством государей-меценатов, был лишен той жизненной закваски и потенциала, которые издавна отличали полицентричную культуру Италии. Ничто так не далеко от истинного флорентийского духа, чем творчество литераторов флорентийской школы конца Чинквеченто.

Однако возникновение «местных» культур стало лишь одним из симптомов более общего процесса размежевания итальянской интеллигенции. Возможно, ни в какой другой сфере это не сказалось с такой очевидностью, как в области изобразительных искусств, столь сильно подверженной влиянию извне и воздействию локальных традиций. Что бы ни включал в себя термин «маньеризм», которым принято обозначать художественные течения и выразительные средства того исторического периода, он не в состоянии охватить все многообразие итальянского искусства в ту эпоху. Оно проявляется в различных формах: от картин на религиозные сюжеты до первых натюрмортов, от больших живописных циклов, иллюстрирующих величие того или иного монаршего дома, до миниатюрного портрета, от каменных колоссов Бартоломео Амманати[251] и Баччо Бандинелли[252] до почти чеканных статуэток Бенвенуто Челлини[253] и Джамболоньи[254], от сурового стиля церкви Иль-Джезу Джакомо да Виньолы до грации палладианских вилл, от контрастности Тинторетто до несколько туманной рафинированности Веронезе. На самом деле во всем этом превалирует стремление к экспериментаторству, которое зачастую становится самоцелью и создает основу для пестрого веера решений. Опыты подобного рода отличает тщательная забота о деталях, из чего проистекает стремление «больших» искусств заимствовать технику и приемы у своих младших собратьев. Так, живопись часто становится декорацией (достаточно вспомнить trompe-l’oeil[255] Джулио Романо[256] в Палаццо дель Те в Мантуе — подлинном храме итальянского маньеризма), скульптура — ювелирным искусством, а сама архитектура превращается в «сценографию» садов и «режиссуру» праздников, торжественных въездов, погребальных церемоний. На подходе барокко: первое произведение великого архитектора Джованни Лоренцо Бернини датируется 1625 г.

В литературе также доминирует разнообразие приемов и утонченность экспериментов. В этот период доводятся до совершенства выразительные средства всех жанров. Причем на каждом из них лежит печать экспериментаторства, что также свидетельствует о приближении эпохи барокко. У неаполитанца Джамбаттисты делла Порты комедия достигает степени гротеска и по форме предвосхищает комедию дель арте. У Джамбаттисты Джирарди Чинцио, автора, у которого многое позаимствует Шекспир, трагедия тяготеет к жестокости, а новелла — к романтике и экзотике. Автобиография, как, например, знаменитое «Жизнеописание» Бенвенуто Челлини, становится приключенческим романом. Наконец, поэзия сливается с музыкой и рождает мелодраму: первым произведением этого жанра стала показанная в 1595 г. во Флоренции «Дафна»[257].

Таким образом, перед нами богатейшая картина многообразия художественной жизни Италии второй половины XVI в. Вместе с тем она лишена тех достижений и шедевров, которые отличали эпоху Льва X. Из всех литературных произведений второй половины столетия лишь «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо (1544–1595) действительно противостоял наступлению реакции и продажности эпохи. Но скольких сил стоило его автору отстраниться от своих привязанностей и наклонностей, печали и чувственности, природной эмоциональности и смирения перед лицом Контрреформации! На примере творческого пути Тассо, его тяжелой и беспокойной жизни отчетливо прослеживается процесс размежевания итальянской интеллигенции того периода.

Обрисовав в общих чертах положение интеллектуалов Италии в эпоху посттридентской реакции, остается определить, каковы были позиции самих идеологов Контрреформации. Традиционно считается, что они являлись ярыми противниками рационализма и имманентности культуры Возрождения. Хорошо известны такие эпизоды, как осуждение инквизицией «веселого» представления Тайной вечери Паоло Веронезе или борьба иезуитов против ненавистной им памяти Никколо Макиавелли, не говоря уже о казни Джордано Бруно и заточении Томмазо Кампанеллы. Следует, однако, подчеркнуть, что репрессивные и карательные акции не были единственной стороной политики Контрреформации в области культуры. Ее роль заключалась не столько в глумлении над и без того поверженным врагом, сколько в попытке восстановить былое величие и создать новый интеллектуальный койне. Примером тому может служить культурная деятельность «Общества Иисуса» и его попытка создать новый «штат» интеллектуалов. Впитав достижения гуманистической филологии и педагогики, он мог бы заменить при дворах государей и в научных школах гуманистов старой формации и приобрести в обществе влияние и авторитет, которые имели последние. Между тем ненавистная иезуитам и по мере возможности искоренявшаяся политика макиавеллизма возрождалась в иных формах. Известно, что Ботеро и другие идеологи «Общества Иисуса» занимались, в частности, разработкой теории «государственного интереса».

Предпринимаемые в этом направлении усилия идеологов Контрреформации, стремившихся обратить в свою пользу культурное наследие гуманистов и тем самым придать своим ставленникам тот престиж и значение, которые имели интеллектуалы светской и гуманистической формации, распространялись на все дисциплины и области науки. В филологии достаточно назвать сикстинское издание Вульгаты[258] (1590), в сфере искусства — развитие археологии, связанное с открытием римских катакомб, в историографии — публикацию в 1588–1607 гг. «Церковных анналов» Чезаре Баронио[259] и, наконец, в области науки — реформу юлианского календаря, начатую и доведенную до конца при папе Григории XIII (1572–1585). В последнем случае речь идет о сложном и трудоемком научном исследовании, которое потребовало создания авторитетной комиссии и сопровождалось оживленными дискуссиями в университетах и международных научных кругах. Огромная роль в этих обсуждениях принадлежала Тихо Браге[260] и Иоганну Кеплеру[261]. Наконец, не следует забывать и о реформе полифонии, с которой связаны имя и творчество главы римской полифонической школы Джованни Пьерлуиджи да Палестрины (ок. 1525–1594), сумевшего выразить в музыке глубокий религиозный порыв самых выдающихся деятелей Контрреформации.

Картина всех этих начинаний представляется поистине внушительной. Но все же интеллектуальная свобода эпохи Контрреформации была в значительной мере показной и искусственной, ее культурная независимость слишком ограниченной, амбиции — зачастую беспочвенными, а динамизм слишком часто прикрывал корыстные устремления. И даже такие видные представители контрреформационного крыла, как Сирлето[262], Баронио, Поссевино[263], Ботеро, не были настолько выдающимися личностями, чтобы привлечь на свою сторону большее число интеллектуалов. Тонкие эрудиты и искусные полемисты, они оставались в конечном счете людьми, преданными Церкви.

Сказанное подтверждает вывод о том, что намерение объединить вокруг нее в посттридентскую эпоху разрозненные интеллектуальные течения и тем самым разрешить на ортодоксальной основе противоречия в беспокойном интеллектуальном мире не только не имело шансов на успех, но, напротив, его провал был предопределен с самого начала. Между тем итальянский интеллектуальный койне размежевался еще в большей степени, чем прежде. В последние десятилетия XVI — начале XVII в. среди интеллектуалов встречалось немало авантюристов, путешественников, фантазеров, «вольнодумцев» и утопистов. Таким был Джулио Чезаре Ванини[264], окончивший свою жизнь в 1619 г. на костре в Тулузе. Таков и флорентиец Франческо Пуччи[265], который, совершив путешествие из Нидерландов в Трансильванию, умер по дороге в Рим, где он собирался представить папе свой проект примирения Церквей. Таков, наконец, и издатель труда Паоло Сарпи «История Тридентского собора» Марко Антонио Де Доминис[266] — епископ-отступник, умерший своей смертью и приговоренный к сожжению post mortem[267]. И как тут не вспомнить Караваджо (Меризи да Караваджо) (1573–1610), величайшего живописца той эпохи, его жизнь, полную скитаний и приключений?

В эпоху конформизма, размежевания и космополитизма интеллектуальная независимость нередко достигалась ценой шутовства или эксцентричности. Но нужна особая осмотрительность, чтобы не смешать со многими эксцентричными личностями немногих подлинных героев того трудного времени. Караваджо не был единственным среди них.

Джордано Бруно родился в Ноле в 1548 г. ив 18 лет вступил в доминиканский орден в Неаполе. Однако монастырь едва ли подходил для пылкой и мятущейся натуры Джордано. Вскоре он начал сомневаться в основополагающих догматах веры и довольно быстро навлек на себя подозрение инквизиции и был вынужден бежать из Рима. С тех пор начался период продолжительных скитаний Джордано Бруно сначала по Италии — из Рима в Нолу, Савону и Венецию, — а затем по Европе — из Женевы в Тулузу, Париж, Оксфорд, Виттенберг, Прагу, Гельмштадт и во Франкфурт. Лишь в 1591 г. скиталец вновь пересек Альпы, чтобы вернуться на родину: приглашенный венецианским патрицием Джованни Мочениго, он обосновался в Венеции. Однако это был самый неудачный период странствий Джордано Бруно. Выданный инквизиции самим Мочениго, он был арестован и перевезен в Рим, где, после долгого и трагического процесса, приговорен к сожжению на костре. Казнь была совершена на Пьяцца Кампо деи Фьори 17 февраля 1600 г.

Гладя со стороны, биография Джордано Бруно напоминает жизненный путь многих других искателей приключений и выдающихся личностей того смутного времени. Внешне так оно и было. Будучи кальвинистом в Женеве, лютеранином в Виттенберге, а по возращении на родину — приверженцем идеи примирения Церквей, Бруно оставался, по его собственному выражению, «академиком никакой академии», человеком мятежным и непредсказуемым. Однако если заглянуть глубже и проанализировать не только историю жизни Бруно, но и историю развития его мировоззрения, то что у других предстает в виде причуд и эксцентричности, у него оказывается настоящим интеллектуальным героизмом, основанным на стойкости и твердости собственных убеждений.

На самом же деле из массы напластований и привнесений отчетливо проступает суть философского учения Бруно. Отвергнув систему мироздания Аристотеля и Птолемея, он воспринял теории Коперника и перенес открытия последнего в область философии. В бесконечном мироздании, населенном множеством бесконечных миров, нет ни небес, ни концентрических сфер, но каждая точка может стать их центром. А поскольку наша планета Земля не является центром Вселенной, то человек растворяется в вечных превратностях природы, где каждое рождение есть смерть и где каждое прошлое есть настоящее. Знаменитым стало его цитирование Книги Екклесиаста (1:9):

В этом космическом и в известном смысле трагическом видении реальности (которое, по мнению многих, предвосхищало воззрения Спинозы), старый Бог перестает быть создателем или «непоколебимым» двигателем Вселенной, а становится «душой мира», материализованной в природе. Какое значение имеют в таком случае противоречия в учениях сект и конфессий? От созерцания бесконечного единства мира к мудрецу приходит осознание бренности и вещей, и мнений людей. Его охватывает, с одной стороны, чувство подавленности, а с другой — огромной радости и восторга, аналогичное тому, какое испытывает человек, впервые открывающий новые неизвестные земли. «Время, — пишет Джордано Бруно, — всё отнимает и всё дает; всё меняется. Ничто не исчезает: это и есть то единственное, что не может измениться, единственное, что вечно и что может с упорством повторяться в сходном или в одном и том же. Эта философия расширяет мою душу и возвеличивает мой разум». В подобном видении мира было зерно скептицизма и историзма одновременно.

Джордано Бруно отстаивал свои убеждения до конца. Обращаясь к судьям, он сначала отказывался от ошибок, в которых его обвиняли, а затем вновь заявлял о своей невиновности и праве на свободу мысли. Смертный приговор этот человек встретил словами, напоминающими изречение Сократа: «Возможно, произнося приговор, вы испытываете больший страх, чем я, слушая его».

Во многом схожа с судьбой Джордано Бруно жизнь его современника и соотечественника Томмазо Кампанеллы. Уроженец Стило в Калабрии (1568), он тоже вступил в доминиканский орден и тоже очень скоро покинул монастырь, отдав предпочтение путешествиям и приключениям. Арестованный первый раз «Святой службой», он был выслан обратно в родную Калабрию. Шел 1599 год, и Кампанелла, предположив, что совпадение светил и наступление «нового века» создадут все предпосылки для возрождения мира, организовал и возглавил калабрийских повстанцев. Восстание, конечно же, потерпело поражение, а его руководитель был вновь схвачен. На этот раз он спасся от смерти, притворившись умалишенным, но это не избавило Томмазо от тюремного заключения, продолжавшегося целых 27 лет, пока в 1626 г. оно не было заменено, говоря современным языком, проживанием под надзором властей. Вовлеченный в новые интриги и новые заговоры, Кампанелла эмигрировал в 1634 г. во Францию, где, ранее предсказав триумф испанской монархии, умер в 1639 г. Он посвятил кардиналу Ришельё одно из своих произведений и воспел рождение будущего короля-солнца Людовика XIV (1638–1715).

Странной и причудливой была жизнь Кампанеллы, его поступки временами граничили с безумием. Опираясь на собственные астрологические исследования Солнца, он утверждал, что его лоб, подобно лбу Моисея, украшен семью протуберанцами. Свое прозаическое имя Томмазо заменил благозвучным именем Сквилла[268], придя к твердому убеждению, что должен стать пророком нового века и творцом всеобщего умиротворения и обновления. Основываясь на этой уверенности, Кампанелла, с одной стороны, предлагал свои услуги мага и мессии королю Испании, папе римскому и французскому королю, а с другой — мечтал осуществить с помощью калабрийских повстанцев благородную утопию «Город Солнца» (опубликована в 1623 г.). Но важно суметь увидеть трезвость этого безумия. Кампанелла говорил: «Мир сошел с ума из-за греха, а благоразумные, думая излечить его, вынуждены говорить, действовать и жить, как сумасшедшие, если скрытно не имеют другой цели».

На самом деле астрология Кампанеллы явилась попыткой интерпретировать события религиозной жизни с точки зрения изменений событий в природе. В его исследованиях мироздания отдаленно прослеживаются зачатки представлений ученых Нового времени о космосе как о взаимосвязи законов. А его пророчества предвещали великие свершения, которые уготовило будущее, и осознанием того, что современная ему эпоха — это эпоха Нового времени. «Эти новые сведения о древних истинах, о новых мирах, новых системах, новых нациях, — писал он, — являются основой нового века». Действительно, пережитки средневековой культуры и сознания сосуществовали в рассуждениях Кампанеллы с вполне современным и научным подходом к пониманию реальности. От своего учителя Бернардино Телезио[269] Кампанелла вынес убеждение в том, что действительность — это природа и что только чувство и опыт могут раскрыть ее тайны. Возражая тем, кто постоянно ссылался на «авторитет» древних классиков, особенно на Аристотеля, он утверждал, что, только самостоятельно читая большую книгу природы, можно приблизиться к истине. «Я больше научусь анатомии, — заявлял он, — у муравьев или у травы… чем из всех книг, которые написаны с начала веков». Неудивительно, что в 1616 г., еще томясь в тюрьме, автор этих строк встал на защиту Галилео Галилея, которого именно в те годы инквизиция побуждала отказаться от защиты теорий Коперника.

Богатство и военная мощь Испании времен Филиппа II, международный престиж этой великой державы и стойкая приверженность католицизму внушали уважение правителям и народам итальянских государств. Кроме того, по прошествии многих десятилетий войн и смут ее присутствие на Апеннинском полуострове казалось большинству из них единственной гарантией стабильности и покоя. Под сенью испанского покровительства генуэзские банкиры вели торговлю и заключали выгодные сделки, папство одержало победу при Лепанто, Медичи окончательно установили свою власть над Флоренцией и Тосканой и, наконец, сам полуостров на несколько десятилетий обрел мир и спокойствие. «Италия, — писал флорентийский историк Сципионе Аммирато, — не только не испытала того гнета, которого так боялась, а напротив, уже многие годы ее положение благоприятнее, чем когда-либо прежде». И это далеко не единственное суждение подобного рода.

Между тем к концу XVI в. международная ситуация изменилась, и престиж Испании начал постепенно клониться к закату. За восстанием Нидерландских провинций последовал сокрушительный разгром Непобедимой армады[270], затем — восшествие на престол во Франции Генриха IV (1589) и возврат этой страны к политике активного противостояния испанским и австрийским Габсбургам. Некоторые итальянские правители пытались воспользоваться сложившейся обстановкой, чтобы ослабить связывавшие их с Испанией узы зависимости и протектората и получить возможность проводить более независимую внутреннюю и внешнюю политику. В частности, в ходе переговоров о браке своей дочери Марии с Генрихом IV, Фердинанд I Медичи просил папу Климента VIII (1592–1605) признать нового французского короля, ясно давая понять, что в той степени, в какой это позволяло присутствие испанцев в Италии, он не прочь восстановить традиционные для Флорентийской республики дружественные отношения с Францией. Со своей стороны герцог Савойский Карл Эммануил I пошел еще дальше и в 1610 г. заключил с Генрихом IV союз, обязывавший его к совместным действиям против Ломбардии, что, однако, так и не было осуществлено из-за внезапной смерти Бурбона. Тем временем публицисты и литераторы всячески поддерживали в просвещенных кругах антииспанские настроения. «Испанская монархия, — писал в 1614 г. в своих “Филиппиках против испанцев” Алессандро Тассони, — это спящее чудовище, огромное рыхлое тело, колосс на глиняных ногах», а его грозные полководцы всего лишь «странствующие рыцари, привыкшие питаться хлебом, выпеченным на солнце, луком и кореньями и спать под открытым небом в плетеной обуви и пастушеском плаще». Сходные намеки мы обнаруживаем также в сочинениях самого блистательного «журналиста» той эпохи Траяно Боккалини[271].

Однако наибольший отклик и сочувствие антииспанские настроения нашли в Венеции. Кстати, именно там обрел приют Боккалини. Испытывая на «своем» море[272] постоянную угрозу со стороны балканских и венгерских пиратов, которым покровительствовали Габсбурги, Светлейшая была обеспокоена конкуренцией городов Папского государства на Адриатике и зажата на материке между испанской Ломбардией и землями австрийских Габсбургов.

В то же время Венеция была вынуждена смиряться с испанским господством в Италии. И если раньше, как уже отмечалось, Венецианская республика соблюдала осторожность и даже пассивность, то теперь стало очевидно, что дальнейшие уступки невозможны. Поэтому, когда в 1605 г. новый папа Павел V (1605–1624) под предлогом ареста двух духовных лиц наложил на Венецию интердикт (что произошло не без подстрекательства Испании), а правитель Милана провел на границах мобилизацию, Венеция изгнала иезуитов и вновь решительно подтвердила свою самостоятельность в области церковной политики. В дальнейшем она не отступала до тех пор, пока при французском посредничестве не были признаны ее права. Вдохновителями сопротивления Венеции были дож Леонардо Дона — в прошлом чрезвычайный посол в Риме и яркий представитель партии «молодых», которая, как уже отмечталось, издавна критиковала позицию выжидания во внешней политике Венеции, и монах-сервит[273] Паоло Сарпи. Будучи теологом Венецианской республики, Сарпи повел контрнаступление против развязанной Римом и Испанией злобной антивенецианской пропаганды, чему способствовало, в частности, сочинение Кампанеллы «Antiveneti». При этом Паоло Сарпи использовал широкие связи, которыми он располагал в «республике ученых» по всей Европе, включая галликанские и протестантские круги. Огромная эрудиция и любознательность этого человека обеспечили ему дружбу многих политиков и ученых, в том числе горячего сторонника Реформации, английского посла в Венеции Генри Уоттона, французского историка Жака Огюста де Ту[274] и самого Галилео Галилея. Убежденный противник Контрреформации, Паоло Сарпи выказывал явные симпатии призывам протестантов к миру и возрождению. Этими мотивами пронизан его главный труд «История Тридентского собора», опубликованный в Лондоне в 1619 г. Даже в этом он был достойным и преданным сыном Венеции — самого толерантного и гостеприимного города Италии в XVI в.

Победа Венеции в распре из-за интердикта не была единственным значимым успехом. В сложной обстановке, последовавшей за убийством Генриха IV (1610), Светлейшая, прибегая попеременно то к дерзости, то к хитрости, нанесла новое поражение Габсбургам, заставив их отказаться от покровительства балканским и венгерским пиратам, и тем самым пресекла угрозу своим морским коммуникациям. В те же годы Испания вынуждена была отказаться от всяких попыток взять реванш у Карла Эммануила I, который не замедлил выступить против правителя Милана в надежде отстоять право наследования Монферрато — неотъемлемой части мантуанских владений герцогов Гонзага.

Успехи Венеции и достижения Карла Эммануила I были, однако, последним заметным проявлением политической автономии итальянских государств по отношению к Испании. Расстановка сил на континенте изменилась. Гибель Генриха IV повлекла за собой ослабление позиций Франции как фактора европейского равновесия. Восшествие на венский престол воспитанного иезуитами Фердинанда II[275] означало новое наступление Контрреформации и начало Тридцатилетней войны.

В первый период этой войны события на итальянском фронте развивались в пользу Габсбургов. Нападение испанцев на ключевые позиции Вальтелины, с одной стороны, обеспечило связь между Ломбардией и австрийскими землями Габсбургов, а с другой — полностью изолировало Венецию. Последней не удалось изменить ситуацию даже при поддержке Франции и Карла Эммануила I. Не имели успеха и попытки Савойи организовать заговоры в Генуе и тем самым подорвать позиции наиболее последовательного сторонника Испании из всех итальянских городов.

Дальнейшее развитие событий Тридцатилетней войны, характеризующееся, как известно, контрнаступлением французов вплоть до победного Вестфальского мира[276], не внесло тем не менее существенных изменений в политическую карту Апеннинского полуострова. Исключением стало завоевание войсками Ришельё савойского Пьемонта, ставшего на долгие годы французским протекторатом. Восстания против испанцев в Сицилии и Неаполе были подавлены, по условиям Вестфальского договора Апеннинский полуостров остался в основном в орбите испанского влияния. Однако в отличие от предшествующих времен Испания уже не была великой державой. А потому бремя политической зависимости или полузависимости едва ли могло сравниться для итальянских государств с преимуществами протектората. По мере того как во второй половине XVII в. становился все более очевидным упадок Испанской империи, Италия стала чаще привлекать к себе внимание нового светила европейской политики — короля Франции Людовика XIV. Он счел Италию наиболее уязвимым звеном, вполне подходящим для демонстрации силы и проведения отвлекающих маневров. Именно так можно расценить французскую экспедицию в помощь восставшей Мессине (1674), закончившуюся сдачей города на расправу испанцам, несмотря на протест англичан. Демонстрацией силы была и бомбардировка французской эскадрой Генуи в 1684 г.

Что касается Венеции, то и для нее славные дни интердикта давно канули в прошлое. Новое наступление Порты, завершившееся по истечении более чем 20-летней изнурительной войны завоеванием о. Крит в 1669 г., вынудило венецианский патрициат после длительных колебаний искать поддержки в Вене, учитывая, что шансы на взятие реванша были весьма малы. Вскоре после знаменитой победы Яна III Собеского[277] под стенами австрийской столицы Венецианская республика примкнула к Святой лиге и таким образом оказалась в русле новой «восточной политики» Габсбургов. Извлеченные из этого союзничества территориальные выгоды были эфемерными (в 1699–1718 гг. Светлейшая вернула себе лишь Морею), зато постоянным фактором стало отныне усиление давления Вены на Балканский полуостров и на Адриатику и вытеснение венецианских торговцев конкурентами из Триеста. Кампоформийский мир[278] и конец республики были уже не за горами.

Для полноты картины положения Италии на европейской арене в XVII в. необходимо дать краткую характеристику папства в тот период. Ничто так не свидетельствовало о снижении роли итальянских государств в Европе, как падение престижа и авторитета курии как органа международного посредничества. Ни одна из европейских держав не приняла во внимание протеста папы Иннокентия X (1644–1655) против статей Вестфальского мирного договора, касавшихся религии, и во второй половине XVII в. никто не удивлялся тому, что Людовик XIV контролировал решения конклава. «Кое-какие права, большие претензии, политическая традиция и чуть-чуть терпения, — писал впоследствии Вольтер в своем труде “Век Людовика XIV”, — вот все, что остается сегодня в Риме от древней великой державы, стремившейся несколько столетий назад подчинить тиаре империю и Европу».

Начиная с первых десятилетий XVII в. уровень экономической активности Италии резко снизился, и последовавший за этим застой продолжался до конца столетия. Свидетельство тому — все имеющиеся в нашем распоряжении данные.

Если в 1602 г. Венеция производила 29 тыс. кусков сукна в год, то к концу века этот показатель снизился до 2 тысяч. И если в начале XVII в. в Милане насчитывалось от 60 до 70 предприятий по производству сукна, то в 1682 г. их осталось всего лишь пять. В тот же период грузооборот порта Генуи сократился с 9 до 3 млн тонн, а число занятых в производстве шелка ткацких станков упало с 18 тыс. до 2,5 тысяч. Флоренция, производившая в 1560–1580 гг. 20 тыс. кусков сукна в год, в середине XVII в. сократила объемы до 5 тысяч. То же происходило с бумазеей в Кремоне, с шелком в Калабрии, с квасцами в Тольфе, которые с 1620 г. практически не находили сбыта на рынках Европы. И этот ряд можно было бы пополнить другими примерами.

Застой в производстве и экспорте, естественно, влиял на масштабы перевозок и коммерции. Сокращение (вплоть до полного прекращения) торговли специями, которую венецианцы могли защитить от конкуренции португальцев и испанцев, но никак не от обосновавшихся в Ост-Индии голландцев, самый наглядный, классический пример этого процесса. Последствия кризиса ощутила на себе и морская торговля всех итальянских городов, за исключением Ливорно. В конце XVII в. флот различных итальянских государств составлял не более 7–8 % общего числа кораблей в Европе, в то время как флот Англии — 26 %, а флот Голландии — 17 %. Таким образом, времена превосходства итальянцев на море навсегда ушли в прошлое. Другое недвусмысленное указание на стагнацию итальянской экономики в XVII в. дает анализ ценовой политики. Немногих имеющихся в нашем распоряжении данных вполне достаточно, чтобы обосновать явную тенденцию к снижению цен, более заметную в сфере ремесленного производства, нежели в сельском хозяйстве или добывающей промышленности. Наконец, отражение общей ситуации — сведения о демографических изменениях на протяжении XVII в.

В целом население Италии последних десятилетий XVI — начала XVIII в. оставалось неизменным или увеличивалось незначительно. Если в Сицилии в 1570 г. проживало 1,7 млн человек, то в 1714 г. этот показатель составил 1 млн 123 тысячи. В других областях, за исключением Пьемонта, где темпы демографического роста были гораздо выше, ситуация оставалась примерно такой же. Конечно, говоря об относительном упадке, не следует забывать об эпидемиях чумы, которые мощными волнами попеременно обрушивались на Апеннинский полуостров то в одной, то в другой его области. Чума 1630–1631 гг., столь живо отображенная писателем Алессандро Мандзони (1785–1873) в романе «Обрученные» (1827), помимо Ломбардии затронула Пьемонт, Венето, Эмилию и Тоскану; в 1656–1657 гг., напротив, эта болезнь поразила южные районы, Сардинию и Лигурию.

Единственной областью, практически не знавшей этой череды бедствий, была Сицилия, но ее восточная часть пострадала от ужасающего землетрясения 1693 г., о разрушительных последствиях которого сегодня свидетельствуют многочисленные постройки в стиле позднего барокко в Катании, Сиракузе, Ното. Конечно, эпидемии, стихийные бедствия, неурожаи (по данным переписи населения, голод 1680 г. в Сардинии скосил четверть жителей острова) случались и в XVI в., однако они не сказывались столь сильно на общей тенденции роста населения. Тот факт, что в XVII в. такого восполнения не происходило, наводит на мысль о том, что глубинные причины демографического кризиса следует искать в общих условиях экономической жизни и в степени ее спада. В связи с этим необходимо установить, когда именно проявилась тенденция к стагнации. Если она была засвидетельствована еще до эпидемии 1630 г. (на что указывают отдельные данные), то это подтверждает нашу гипотезу, и рассуждения в мальтузианском духе, которые можно встретить в литературе конца XVI в. (Антонио Серра, Джованни Ботеро), обрели бы совершенно новое звучание.

Резкое падение мануфактурного производства, сокращение перевозок, феномены дефляции и прекращения демографического роста, обнищание широких масс населения — такова картина экономической жизни Италии XVII в. Кризис был настолько всеобъемлющим, что редкий исследователь, взявшийся за изучение, не рассматривал бы его иначе, как одну из узловых проблем в итальянской истории. И это действительно так. Мы же попытаемся развязать сей узел в той мере, в какой позволит такая экспериментальная дисциплина, как история.

Не следует забывать, что в эпоху Тридцатилетней войны вся Европа попала в большей или меньшей степени в полосу экономического спада и социальной нестабильности. Поэтому кризис в Италии развивался на фоне кризиса общеевропейского, но, возможно, еще большую остроту ему придало то обстоятельство, что Апеннинский полуостров занимал в тогдашней Европе второстепенные позиции не только в политическом, но и в экономическом отношении. Подчинение Испании влекло за собой для зависимой от нее обширной части итальянской территории усиление налогового гнета, который достигал границ платежеспособности населения, зачастую и переходил их. Неаполь и Милан были вынуждены участвовать в амбициозной политике герцога Гаспара де Гусмана Оливареса и испытать на себе последствия целого ряда банкротств, постигших финансы испанской короны. Включение в зону влияния Испании отрезало Италию от главных путей атлантической и колониальной торговли. Оставалось Средиземное море, но и здесь с успехом противостоять пиратам и туркам были в состоянии лишь английские, французские и особенно голландские судна. Поэтому они постепенно заменили флот итальянских городов и стали монополистами в торговом посредничестве между Европой и Востоком. Доходило до того, что некоторые венецианские торговцы предпочитали арендовать корабли под английским флагом, нежели снаряжать собственные. Единственным итальянским портом, который извлек выгоды из новой конъюнктуры, был Ливорно, превратившийся в порто-франко в 1675 г.

Чтобы понять причины кризиса в экономике и в обществе Италии, недостаточно ссылаться исключительно на экономическую конъюнктуру и политическую ситуацию в Европе. Этот кризис был не только отражением внешних и более общих факторов, но и следствием внутренних причин, а именно неспособности итальянской экономики приспособиться к новой международной ситуации, а также своего рода замедленности ее реакции.

Одним словом, сознательно прибегая к риску известного упрощения, можно сказать, что именно в XVIII в. механизм итальянского благосостояния и изобилия, о котором неоднократно шла речь ранее, «заклинивает», и он перестает работать. В эпоху, когда колониальные товары и английское сукно начали завоевывать рынки, а производство и торговля все более явно приобретали экстенсивный и массовый характер, монопольные прибыли итальянских торговцев и производителей стали уже невозможны. Потребностям растущего рынка не отвечало и мануфактурное производство, поскольку оно было заключено в тесные рамки цеховой организации, основано на заказах ограниченного круга потребителей и ориентировано на высокое качество. Яркие импортные ткани были значительно дешевле венецианских и флорентийских сукон с их старомодной строгостью. Впрочем, даже в изготовлении предметов роскоши французские королевские мануфактуры Кольбера становились во второй половине столетия опасными конкурентами, в том числе и благодаря привнесенному эмигрантами из Италии опыту и мастерству. Итальянские специалисты высоко ценились. Как известно, история попыток завлечь стеклодувов Мурано во Францию носила детективный оттенок (Ф. Бродель).

В этих условиях имевшиеся в распоряжении капиталы более чем когда-либо охотно вкладывались в недвижимость и в conspicuous investment. Не является случайностью и тот факт, что в самом паразитирующем городе-рантье из всех итальянских городов — в Риме — были созданы прекрасные творения архитекторов барокко Джованни Лоренцо Бернини и Франческо Борромини. Причем менялся облик не только Вечного города. За исключением Флоренции и Венеции, ревностно оберегавших собственные художественные традиции, барокко — самый дорогостоящий из всех архитектурных стилей, сменивших друг друга за всю историю итальянского искусства, — восторжествовало также в Неаполе, Турине, Генуе, в пострадавших от землетрясения районах Сицилии и в загородных виллах. На протяжении XVII в. число этих вилл не переставало расти: только в области Венето их насчитывалось 332. Нередко у их создателей и заказчиков стремление к роскоши превращалось в наваждение и манию величия. Самый яркий пример тому — дворец князя Паллагониа в г. Багерия неподалеку от Палермо: один вид этого «сумасшедшего дома» вызвал негодование божественного Гёте[279].

Пока патрициат и привилегированные сословия предавались накоплению богатств, шедших на удовлетворение их потребности в роскоши и каменное строительство, в итальянском обществе — и особенно в городах — усиливались элементы поляризации и паразитизма. Пауперизация, бродяжничество, проституция стали в XVII в. массовым явлением. Единственным способом избежать полного обнищания и деградации была попытка войти в круг так называемых «клиентов» правящего двора, корпорации или знатного рода. А потому неудивительно, что излюбленными персонажами комедии дель арте в тот период стали вечно голодный приспособленец-слуга, или священник, вышедший из простонародья, или крестьян, который, подобно Дону Аббондио у Мандзони, избрал церковную карьеру не столько из духовных побуждений, сколько из соображений выгоды и спокойствия. Не говоря уже о так называемых «брави», отличавшихся от простых бандитов лишь тем, что им оказывали покровительство знатные господа.

Вместе с тем, хотя картина экономической жизни Италии в XVII в. представляется довольно мрачной, она все же не была лишена просветов. Как известно, в отличие от более динамичных и доходных областей экономики — торговли и мануфактурного производства — иммобилизация капитала сопровождается некоторым уменьшением затрат. Эти процессы нашли отражение в деятельности отдельных сельских хозяйств равнинной Ломбардии, которым на протяжении столетия удалось заметно улучшить свое положение, расширив земельные участки, отведенные под кормовые культуры. Речь идет, по-видимому, о довольно распространенной тенденции, учитывая тот факт, что, по некоторым подсчетам, с середины XVI до начала XVIII в. эти площади увеличились более чем на 200 %. Другим примером подобной переориентации может служить сельское хозяйство Эмилии. Агроном из Болоньи писал в 1644 г., что земледельцы этой области сумели довести выращивание конопли до «редкого совершенства» и ввели важные новшества в технику и инструментарий земледелия. Наконец, отдельные землевладельцы материковой части Венецианской республики превратили свои виллы из мест отдыха в весьма рентабельные сельскохозяйственные предприятия. Все это способствовало изменению традиционных представлений об аграрной деятельности как о форме подсобного хозяйства, решавшего исключительно продовольственную проблему. С другой стороны, это привело к возникновению более долгосрочного вида капиталовложений и созданию более модернизированной и «здоровой» экономики. Конечно, не следует торопиться с далеко идущими выводами, основываясь всего лишь на этих примерах. Сказанное, однако, позволяет утверждать, что уже в XVII в. в Италии выявилась тенденция к преобразованию и обновлению, которая в следующем столетии затронула итальянскую деревню и в известной мере привела к переориентации экономики, традиционно базировавшейся на приоритетном развитии города. Справедливо и то, что зоны аграрного прогресса (в той мере, в какой их правомерно выделять) были ограничены рамками Северной Италии и Паданской равнины. Но именно в этой постоянно растущей тенденции к дифференциации отсталых и развитых регионов страны, Юга и Севера, и заключалось историческое своеобразие развития Италии в эпоху Нового времени. Как известно, водораздел между Севером и Югом возник значительно раньше. На протяжении же XVII в. он увеличивался еще больше. Причиной тому были события, о которых пойдет речь в следующем параграфе.

Из всех итальянских владений Испании Юг в наибольшей степени участвовал в финансовых затратах Мадрида на изнурительную Тридцатилетнюю войну. Если Милан был «форпостом» королевства, а потому ощущал разрушительные последствия войны непосредственно на собственной территории, то Неаполь расплачивался за то, что война велась далеко от его границ, жизнью своих солдат и денежными средствами. Таковы были неизменные принципы испанской политики и ее тогдашнего «главного режиссера» герцога Оливареса. И они реализовались в полной мере: рекрутируя солдат в армию Габсбургов, собранные испанскими властями отряды совершали набеги на южноитальянские деревни. Завербованных таким образом людей нередко доставляли в порт в цепях и оттуда переправляли на фронты Германии, Вальтеллины и Фландрии. Однако в деньгах испанская монархия нуждалась еще больше, чем в солдатах. По заслуживающим доверия оценкам уроженца Генуи банкира Корнелио Спинолы, военные расходы ежегодно поглощали громадную сумму в 3,5 млн дукатов. Только в первые полтора года своего правления герцог Медина де лас Торрес смог собрать 7 млн дукатов. Значительная часть этого asistencias[280] уходила в направлении Милана и составляла, таким образом, прямые потери экономики итальянского Юга.

Для сбора необходимых средств центральная власть без колебаний увеличивала масштабы налогового гнета. В 1636–1644 гг. было установлено 10 новых косвенных налогов и бесчисленные чрезвычайные поборы. Однако, по мере того как множилось число непомерных податей, снижался уровень сборов каждой из них в отдельности. В стране, экономика которой, как мы знаем, переживала период длительной стагнации производства, существовал предел платежеспособности населения. В этих условиях вице-королю не оставалось ничего иного, кроме как найти частных банкиров, готовых провести случайные рискованные финансовые операции, которые сулили бы им, однако, высокие спекулятивные барыши. И такой банкир нашелся. Им оказался Бартоломео д’Аквино — бывший купец и, как отмечал современник, «человек, мало почитающий Бога и святых». В случае оказания необходимой финансовой помощи центральная власть становилась должником д’Аквино и связанных с ним финансистов.

Механизм спекуляций был следующим: в обмен на предоставление ссуды д’Аквино и его компаньоны получали главным образом облигации, обеспеченные различными косвенными налогами (габеллами) и фискальными правами государства. Из-за постоянного сокращения налоговых поступлений эти облигации обесценивались, многочисленные обладатели ценных бумаг могли получить лишь ничтожную часть номинальной стоимости и в конечном счете избавлялись от них. Д’Аквино и компаньоны, напротив, благодаря своим связям и влиянию могли сдать облигации по номинальной стоимости, что, как нетрудно понять, открывало перед предприимчивыми финансистами широчайшие возможности для спекуляции. Разорение тысяч и тысяч мелких вкладчиков и рантье вело к обогащению узкого круга спекулянтов и привилегированных лиц. Массовое ограбление и перераспределение собственности доходило в этих случаях до предела.

Но этим дело не ограничивалось. Часть получаемых д’Аквино и его привилегированной клиентелой доходов отдавалась под откуп габелл и налогов на предметы потребления и торговлю, на прибыли с которых они с избытком и наживались. Это предоставляло новые возможности для спекуляции: д’Аквино и его компаньоны были столь же суровы в сборе налогов, сколь беззастенчивы в обращении с государственной казной. Немалая часть доходов от описанных финансовых операций вкладывалась в покупку недвижимости, титулов и феодальных прав. Что касается последних, то этому также способствовали финансовые затруднения центральной власти, которая, несмотря на сопротивление общин, без колебаний соглашалась передать государственные земли под юрисдикцию частных лиц. Так создавался новый, более многочисленный и могущественный слой титулованной знати. Генеалогисты же — одна из типичных для XVII в. профессий — занимались составлением выдающихся родословных для этих выскочек. д’Аквино, например, не постеснялся возвысить себя родством с самим св. Фомой Аквинским.

Суммируя сказанное, отметим, что для выполнения налагаемых Мадридом финансовых обязательств сменявшие друг друга в 1620–1648 гг. испанские вице-короли без колебаний уступили часть принадлежащей им власти, предоставив кучке привилегированных лиц возможность распродавать с молотка само государство. Таким образом, апогей налогового гнета совпадал с крайней степенью развала, а апогей притеснения — с крайней формой беспорядков. При дальнейшем ухудшении ситуации развал и волнения могли уступить место анархии.

Тревожные признаки ее приближения появлялись и раньше. Вновь подняло голову мятежное неаполитанское баронство, заявившее о своем недовольстве организацией дворянских заговоров (заговор Томмазо Пиньятелли 1634 г.) и «сближением» с Францией — заклятым врагом Испании и Габсбургов и давней покровительницей баронской фронды на Юге. Эти попытки, однако, легко подавлялись или нивелировались: как бы ни были сильны недовольство и досада на выдвижение выскочек, в целом бароны выигрывали от сложившейся конъюнктуры и спекуляций, получив немалую долю при розыгрыше прав, льгот и «пожалований», на которые к выгоде частных лиц шло государство.

Начиная с 1646 г. события развивались стремительно. Испанское правительство с каждым днем все более теряло контроль над ситуацией. Находясь на грани банкротства, вице-король был вынужден арестовать Бартоломео д’Аквино и представил его в глазах общественного мнения виновником всевозможных бедствий. Но маневр удался лишь отчасти. Отдавая отчет в крайней шаткости своих позиций, вице-король в конце концов сам подал в отставку. Его преемник оказался перед лицом социального взрыва. После введения новой габеллы на фрукты 17 июля 1647 г. народ Неаполя вышел на улицы. Из столицы восстание перекинулось в провинцию. Речь идет, возможно, об одном из самых крупных революционных выступлений в истории Италии.

Как это нередко случается во времена крупных переворотов приведенные в движение силы были разнородными, а, следовательно, их цели не всегда совпадали. По большей части инициатором выступал столичный плебс, с его вождями и импровизированными трибунами, с его отчаянным, но непоследовательным радикализмом, — гневный и неуправляемый. Поднялась и городская буржуазия, имевшая более четкие политические задачи. Под влиянием старого Джулио Дженоино, бывшего в свое время советником герцога Оссуны, она стремилась к «реформированию королевства» в интересах народа и ограничению власти баронов. Исходя из этого, городская буржуазия была готова пойти на компромисс с Испанией. Однако непримиримость Мадрида, способствовавшая обострению ситуации, убедили ее занять под руководством оружейника Дженнаро Аннезе[281] более активные позиции, вплоть до провозглашения республики в октябре 1647 г. Французская дипломатия Мазарини[282] рассматривала данное восстание не иначе, как эпизод в своей более масштабной борьбе с Испанией. Действия же французского герцога Генриха Гиза в связи с этим оказались более чем неосмотрительны. После объявления о создании республики он прибыл в Неаполь и сумел получить признание как ее «вождь». Но его дилетантизм и неожиданные авансы баронам очень скоро снизили и без того эфемерную популярность Гиза, приведя к замешательству в революционном лагере и окончательному поражению восстания. В августе 1648 г. испанцы под командованием Хуана Австрийского захватили Неаполь и подавили выступление.

Итак, создалась необычайно сложная ситуация, участниками которой стали различные, нередко движимые противоположными устремлениями силы. Задача упростится, если взглянуть на полюса боровшихся социальных сил: с одной стороны, баронство, которое, оставив всякую мысль о фронде, защищало короля и собственные привилегии; с другой — антифеодальное и крестьянское движение в провинциях. В конечном счете исход противостояния зависел от результатов столкновения именно этих враждующих флангов — консервативного (баронства) и революционного (крестьянства).

Борьба была отчаянной. Крестьяне, организованные и ведомые возвратившимися с полей сражений Тридцатилетней войны солдатами, не только давали выход своему гневу, но и были полны решимости драться и побеждать. Это была не просто жакерия, а настоящая крестьянская война. Захватывались земли и города; под контролем восставших оказывались целые провинции, военные отряды баронов терпели поражения в бесчисленных схватках. О том, какой ужас вызывали успехи повстанцев в рядах баронов, можно судить по словам самого могущественного и серьезного противника мятежников — графа Конверсано. «Я в отчаянии, — писал он в январе 1648 г., — нам конец». Однако вскоре после репрессий в Неаполе крестьянская партизанская война ослабла, и феодальная карательная машина вступила в действие. Месть была страшной и беспощадной. Ее целью стало устрашение: она была призвана показать, что никаких изменений не произошло и ничто не может измениться. Так и случилось. Еще долгое время деревня Юга влачила жалкое существование меж полюсами баронской спеси и крестьянского смирения, а общество было лишено малейшей возможности развития и модернизации. Поражение революционных движений 1647–1648 гг. стало важнейшей вехой в предыстории «южного» вопроса.

История Сицилии — вице-королества Испании — в первой половине XVII в. также была историей фискальных махинаций, коррупции, «пожалований» и, как закономерный итог, историей восстаний. Однако в отличие от Неаполитанского королевства бунты вспыхивали преимущественно в городах и вовлекали исключительно городские низы и буржуазию. Первое восстание произошло в Палермо в августе 1647 г. Это был типичный голодный бунт, который усмирили в течение месяца совместными усилиями баронов и вице-короля. Причины второго, Мессинского восстания 1674 г. коренились в традиционной неприязни уроженцев Мессины к Палермо и в том соперничестве, которое разъединяло знать и видные семейства города. Это восстание послужило предлогом для нового вмешательства французов, что, судя по его началу и особенно по его завершению, сделало неизбежной сдачу города и его возвращение под сень испанского владычества.

Думается излишне напоминать о том, кем был Галилео Галилей, и пересказывать историю всей его жизни, начиная с преподавания в университетах Пизы и Падуи вплоть до судебного процесса, осуждения в 1633 г., одиночества последних лет жизни и смерти в 1642 г. Излишне напоминать также и о том, какое значение имеют его открытия и сама личность Галилея для научной революции Нового времени и перехода «от мира приблизительности к вселенной точности», — эта замечательная формула принадлежит перу Александра Куаре.

Под влиянием неоплатоников и пифагорейцев Галилей, подобно Бруно и Кампанелле, принял гипотезу Коперника и отверг аристотелевскую физику и космологию. Но там, где Бруно останавливался в благоговейном созерцании бесконечной Вселенной, Галилей шел дальше, стремясь проникнуть в ее тайны, систематизировать ее и измерить. Там, где Кампанелла прибегал к астрологии и объяснял причинные связи явлений различным положением звезд, Галилей обращался к математике. Единственно возможным познанием действительности было, на его взгляд, то, которое предлагали точные и естественные науки, следовательно, настоящим философом может быть только естествоиспытатель и математик. Он писал:

Вместе с тем математик и естествоиспытатель, — в той мере, в какой он сознает теоретическое значение своих открытий, — не может не быть философом. Показательно в связи с этим, что от великого герцога Тосканского, призывавшего Галилея вернуться из Падуи в Университет Пизы, ученый потребовал звания не только «математика», но и «философа». Объясняя это, он заявил, что «посвятил философии больше лет, чем чистой математике — месяцев». Разумеется, речь шла не о пикировке или неуместных амбициях. Галилей понимал математику не как дополнение к уже существующей энциклопедии знаний, а как основание нового знания. В противоположность этому аристотелизм, с его точки зрения, был не только древней и опровергнутой в ходе научных наблюдений гипотезой о строении Вселенной, но и свидетельством лености ума и догматизма его сторонников, упорствующих в рабской приверженности догме. Поэтому борьба за новую науку невозможна вне связи с более широким движением обновления культуры и мысли. Другими словами, нельзя быть «новатором» в изучении и применении точных и естественных наук и ретроградом — в других областях знания. Культуре Нового времени, основанной на новых «науках» о природе, должны быть присущи те же взаимосвязь и единство, что и великой культуре эпохи классики и гуманизма, которая оказала столь глубокое воздействие на самого Галилея.

Этот призыв к единству знания он последовательно воплощал как в своем учении, так и в жизни. Именно за это его и осуждала Церковь, а величайшие из современников, от Бруно до Сарпи, провозгласили его пионером (речь идет о распространенном в публицистике того времени понятии) и новым Колумбом.

Несмотря на полученное в 1616 г. предупреждение, Галилей опубликовал в 1632 г. «Диалог о двух главнейших системах мира — Птолемеевой и Коперниковой» — подлинный манифест новой научной мысли, изложенный тем же кристально ясным и торжественным языком, каким четырьмя годами спустя будут написаны «Рассуждения о методе» Рене Декарта (1596–1650). Если (а так звучит одно из его самых известных и часто цитируемых утверждений) в отношении пространства человеческое знание бесконечно ниже Божественного, то, касаясь глубины понимания… я утверждаю, что человеческой разум постигает некоторые истины в таком совершенстве и с такой абсолютной достоверностью, какими располагает сама природа, и таковы чистые математические науки. в которых Божественному разуму открыто значительно больше истин, ибо ему открыто все; но в том немногом, что постиг человеческий разум, полагаю, его познания по объективной достоверности равны Божественным, потому что он приходит к пониманию необходимости, а высшей степени достоверности не существует.

Тем временем учение Галилея начало приносить конкретные плоды. Благодаря усилиям ученого и мецената Федерико Чези, наделенного большими организаторскими способностями, в Риме в 1603 г. была основана Академия деи Линчеи (Академия рысьеглазых), в работе которой с 1613 г. принимал участие и сам Галилей. Ее деятельность заключалась главным образом в использовании и планомерном развитии научной программы Галилея и его анти-аристотелизма. Труды Чези были не напрасны: в скором времени вокруг Академии деи Линчеи (или же поддерживая с ней связь) собрались крупнейшие умы Италии. В нее входили математик Бонавентура Кавальери из Милана, физик Эванджелиста Торричелли из Фаэнцы, математик Бенедетто Кастелли из Бреши — имена, хорошо известные историкам науки. Суд над Галилеем и прекращение деятельности Академии после смерти Федерико Чези (1630) обозначили временную паузу, но традиция Галилея была впоследствии воспринята и развита флорентийской Академией дель Чименто (Академией мокрых), основанной в 1657 г., и неаполитанской Академией дельи Инвестиганти (Академией проснувшихся), основанной в 1663 г. На смену поколению великих математиков пришла плеяда великих врачей, прославленная именами флорентийцев Винченцо Вивиани и Франческо Реди и уроженцев Болоньи Лоренцо Беллини и Марчелло Мальпиги. В частности, нельзя не упомянуть о вкладе последнего в становление биологии и эмбриологии как науки.

В области научно-исследовательской работы и практики учение Галилео Галилея было также взято на вооружение его последователями и принесло свои плоды. Но, как мы видели, для Галилея точные и естественные науки были не прикладной частью науки, а основанием «философии» и всей новой культуры. Их прогресс долгое время был обусловлен тем, в какой мере им удавалось осуществить глубокое обновление в среде итальянских интеллектуалов. На этом пути науку подстерегали многочисленные и серьезные препятствия. Слишком сильными были давление и надзор контрреформационных властей, слишком явными — изоляция и провинциализм итальянской культуры, слишком прочными — ее ригоризм и «идолы» прошлого.

Особенно справедливо это было для гуманитарных наук, которые (чего не следует забывать) многие считали областью культуры. Политическая наука, к примеру, понималась и разрабатывалась в духе аристотелизма Контрреформации как схоластический и абстрактный набор максим для правителей по правильному искусству управления государством. Подобным образом в XVII в. многие авторы трактатов о «государственном интересе» пересказывали советы неразборчивого в средствах Макиавелли, предварительно замаскировав их должным образом и пропустив сквозь тщательный фильтр тацитовской традиции. В действительности же сухая казуистика этих авторов была совершенно чужда реализму и политическому натурализму секретаря Флорентийской республики, его попытке придать политике достоинство и достоверность экспериментальной науки. Аналогичным образом теоретики литературы продолжали опираться на теорию «жанров» и развивали, по сути дела, риторическую и аристократическую концепцию литературного языка. Впрочем, это вполне совпадало с господствовавшей в XVII в. практикой. Многие итальянские сочинения в прозе и стихах представляли собой упражнения в риторике и ораторском искусстве, подчас достигавшие высокого уровня практического мастерства и утонченности. Так, получила широкое признание поэма Джамбатисты Марино[283] «Адонис» (1623), ставшая шедевром изысканности и вычурности, тогда как преподанные в прозе Галилея уроки простоты и соответствия духу времени оказались непонятны широкому читателю, за исключением разве что писателей и ученых.

Таким образом, между научной и традиционной гуманистической культурой обозначился разрыв, который в конечном счете привел к относительной изоляции первой и ослаблению ее воздействия. Как мы увидим, только в XVIII в., когда в Италию ворвется «свет» Просвещения, этот разрыв будет преодолен. Впрочем, еще раньше из-за границы проникали идеи обновления и воссоединения культур, но распространение их шло медленно и тяжело.

В общую палитру развития культуры и научной мысли наиболее убедительный и впечатляющий вклад внесла, без сомнения, новая картезианская философия. Помимо всего прочего, она способствовала тому, что содержавшиеся в учении Галилея философские выводы стали более определенными, «ясными и отчетливыми», а это способствовало их практическому применению. Неслучайно первые итальянские картезианцы, или «ренатисты», были непосредственно связаны с галилеевской школой. Профессорами математики были уроженец Козенцы Томмазо Корнелио, член неаполитанской Академии дельи Инвестиганти, и Джованни Альфонсо Борелли[284], автор двухтомного сочинения «О движении животных» (1680–1681), в котором брались за основу механистические положения Декарта. Другому члену Академии, Леонардо да Капуе, как и многим его коллегам, импонировала новизна декартовской философии. Ее приверженцем был, по свидетельству историка Лудовико Антонио Муратори (1672–1750), и великий Мальпиги. Наряду с математиками и медиками принципы картезианства отстаивали и интеллектуалы-гуманитарии: юрист Франческо Д’Андреа из Неаполя, поэт Карло Буранья с Сардинии и философ Грегорио Калопрезе из Калабрии — наставник крупнейшего итальянского поэта начала XVIII в. и члена литературной Академии «Аркадия» Пьетро Метастазио[285]. А знатный сицилиец Томмазо Кампаилла загорелся даже идеей написать философскую поэму, прославляющую новую философию «ренатистов».

Вместе с тем, укоренение и распространение в Италии картезианства, завоевывавшего все более широкие позиции, не повлекло за собой и вовсе не означало расширение и углубление первоначальной идейной базы учения и непременной ломки доктрин, на которые оно ссылалось. Напротив, как часто бывает в подобных случаях, произошло обратное. Все более настойчиво среди итальянских картезианцев проявлялась тенденция сместить акцент с новаторских и радикальных аспектов учения Декарта на традиционные. Многие из них были склонны рассматривать Декарта скорее как теоретика «субстанции мыслящей» (res cogitans), чем «субстанции протяженной» (материальной) (res extensa), иными словами, считали его скорее метафизиком, чем физиком. Таким образом, через сближение с Платоном и метафизикой нативизма французский философ в известной мере оказывался включенным в традиционное русло классической и ренессансной мысли, в результате чего он, несомненно, становился ближе, понятнее и безопаснее. В ходе этой операции затуманивался или совсем терялся революционный аспект его философии, а именно его вера в науку и разум как ключ к всеобъемлющему пониманию действительности. Старая культура гуманизма в очередной раз не пожелала быть низвергнутой с пьедестала «новыми науками», не понимая того, что в стремлении быть последовательными до конца картезианцы рисковали оказаться однажды в объятиях «безбожного и дерзкого» Спинозы.

Итак, от Декарта к Платону — таков был обратный путь, по которому наряду с другими прошел неаполитанский философ Паоло Маттео Дориа[286]. В юности он изучал физику и математику и испытал сильное влияние картезианства, в зрелые же годы занялся гражданскими и собственно философскими предметами, что в конечном счете вынудило его отречься от юношеского «ренатизма». Именно его перу принадлежит характеристика Спинозы, которую мы привели выше. Приблизительно такой же путь прошел и Джамбаттиста Вико[287] — один из самых мощных и блистательных умов в истории итальянской философии.

Друг и сверстник Дориа, он также увлекался в молодости учением Декарта, однако впоследствии постепенно отошел от него. В одном из своих ранних сочинений — «О древнейшей мудрости италийцев» (1710) — Вико соглашался с тем, что, будучи всецело продуктом человеческого разума, математические науки обладают критерием достоверности. Однако он указывал на это главным образом для того, чтобы, напротив, подчеркнуть их условный и абстрактный характер. От подобного утверждения нетрудно было прийти и к полному переосмыслению установленной Декартом шкалы «приоритетных» наук и к выводу о превосходстве фундаментальных гуманитарных дисциплин — истории, поэзии, ораторского искусства — над математическими абстракциями новых наук. Это в известной мере и сделал Вико. Так, в свой речи в университете «О методе нашего времени» (1708) он утверждал: «Самый большой вред нашего образования заключается в том, что, обращаясь преимущественно к изучению естественных наук, мы уделяем мало внимания морали и особенно той ее части, в которой речь идет об уме человека и его страстях, о гражданской жизни и красноречии». Кроме того, продолжал он, «у нас практически не занимаются исследованием такой удивительной области знания, как политические науки». Разве законы, обычаи, мифы и легенды поэтов не служат своеобразным преломлением политики, морали и воображения, которые, в свою очередь, также являются плодом человеческого разума? Что же мешает в таком случае применить к ним принцип «преобразования истинного в фактическое», который, как мы видели, был применен к математическим наукам? Более того, разве не история была тем единственным «миром», на познание которого человечество по праву могло претендовать? Что же касается природы, то познать ее может только ее создатель — Бог, а человеку приходится довольствоваться лишь приблизительным и условным знанием, предоставляемым ему точными науками.

Таким образом, мораль, политика, красноречие и «гражданские» науки постепенно становились основным предметом интересов Вико. В своем главном труде «Основания новой науки об общей природе наций» (сочинение было написано в 1729–1730 гг. и впоследствии неоднократно перерабатывалось) он попытался создать впечатляющую картину истории развития человечества, разделив ее на ряд эпох: примитивную эпоху варварства, героическую эпоху воинов и поэтов и, наконец, эпоху философов. Однако мир истории и людей не был самодостаточен, и его познание не исчерпывалось изнутри: подобно миру природы, он регулировался вмешательством Божественного Провидения. А потому, так же как естественные науки не могли в полной мере познать тайны природы, так и историзм Вико не мог претендовать на абсолютное познание прошлого.

Как известно, открытие творческого наследия Вико произошло в период романтизма при особом участии Жюля Мишле[288]. Именно тогда был по достоинству оценен как его историзм в целом, так и, в частности, многие из положений работы «Основания новой науки…» о происхождении речи и поэзии, об историческом значении великих эпических поэм. (Вико одним из первых поставил вопрос об исследовании творчества Гомера с точки зрения исторической достоверности.) Таким образом, Вико был просто не понят своими современниками, и осмысление его деятельности принадлежало потомкам.

В связи с этим возникает вопрос: не были ли утеряны во время открытия наследия неаполитанского философа другие, более органичные аспекты творчества Вико, в частности являвшееся отправной точкой его учения антикартезианство и утверждение идеи трансцендентности, ставшее итогом размышлений ученого? Как уже неоднократно отмечалось, в мире, еще не знакомом с идеей прогресса, революционера можно было легко принять за ретрограда. Однако в первые десятилетия XVIII в., когда Вико работал над «Основаниями новой науки.», в Европе уже началось распространение просветительских идей прогресса. Одновременно произошли события, о которых речь пойдет во второй части нашей книги.

Со времени заключения Като-Камбрезийского мирного договора (1559) до начала XVIII в. политическая карта Апеннинского полуострова не претерпела каких-либо значительных изменений.

В Северной Италии в состав Савойского герцогства вошли отдельные области Монферрато, в Центральной Италии после завоевания Феррары в 1598 г. Папское государство захватило еще сохранявшие независимость герцогства Урбино в области Марке (1631) и Кастро в Верхнем Лацио (1649). И это всё или почти всё. Таким образом, почти за 150 лет, истекшие со времени подписания Като-Камбрезийского договора, политическое устройство и внутренние границы полуострова остались в целом без изменений. Тяжелое испанское владычество умело сдерживало свободолюбивые устремления итальянских государств. В этом же духе развивалось и французское господство в Европе во второй половине XVII в. Не следует забывать, что в результате договоров Кераско, заключенных в 1631 г., Пьемонт, самое динамичное и воинственное из итальянских государств, стал, по сути дела, протекторатом Франции.

В начале XVIII в. ситуация радикально изменилась. После Войны за испанское наследство (1701–1714), превратившей Испанию во второразрядную державу и урезавшей аппетиты Франции Людовика XIV, Италия попала под воздействие самых различных сил. В результате европейской политики «равновесия», начало которой было положено Утрехтским[289] и Раштаттским[290] договорами, Апеннинский полуостров, являвший собой подлинную мозаику мелких государств, дряхлеющих и вырождающихся династий, стал излюбленным полем сражений дипломатий великих держав с присущим им стремлением перекроить карту и восполнить понесенные потери за счет интересов других стран. Если какая-либо из этих держав была вынуждена идти на уступки или отказаться от своего ставленника на тот или иной европейский трон в пользу других кандидатов, то проигравший политик непременно находил радушный прием в одном из итальянских государств или герцогств.

Все без исключения международные конфликты, начиная с Войны за испанское наследство и вплоть до войн в Польше[291] и Австрии[292], вызывали определенные изменения в политическом устройстве Италии. Случалось так, что в течение всего нескольких десятилетий отдельные итальянские государства или области по нескольку раз переходили от одного суверена к другому.

В частности, Сицилия с 1714 по 1734 г. переходила от Савойской династии к Австрии и затем — к неаполитанским Бурбонам, а герцогство Парма, где в 1731 г. прервалась династия Фарнезе, с 1734 по 1748 г. переходила из-под господства Бурбонов к Австрии и вновь к Бурбонам. Не представляется возможным восстановить во всех деталях точную хронологическую последовательность целого ряда таких изменений и переходов. Мы еще обратим на это внимание в дальнейшем, при рассмотрении истории итальянских государств в XVIII в. Сейчас же достаточно отметить, что на момент Аахенского договора (1748), положившего конец Войне за австрийское наследство, большая часть государств Апеннинского полуострова находилась в зависимости от иностранных держав. По сравнению с началом века во многих этих государствах правили представители иных династий. Миланское герцогство перешло в зависимость от Испании к Австрии; Мантуя также лишилась независимости и вошла в состав австрийской Ломбардии; Парма перешла от Фарнезе к Бурбонам; Флоренция — от Медичи (их династия прервалась в 1737 г.) кЛотарингам; Неаполитанское королевство и Сицилия, после двухвекового господства Испании, вновь обрело независимость под властью Бурбонов, и, наконец, Сардиния перестала быть испанским владением и вошла в состав Савойского герцогства, образовав Сардинское королевство (1720–1860). Единственными государствами, в которых сохранились старые династии, были герцогство Модена, где правили д’Эсте, Венецианская, Генуэзская республики и Республика Лукка, Пьемонт под властью Савойской династии и, естественно, Папское государство. Таким образом, со времени Аахенского передела во второй половине XVIII в. и вплоть до прихода войск Наполеона Бонапарта в Италии сохранялся мир, и политическая карта Апеннинского полуострова не претерпевала существенных изменений.

Важнейшим результатом всех потрясений, которым подверглась Италия в первой половине XVIII в., явились не территориальные или династические изменения и отнюдь не перемены в соотношении сил между различными государствами, вызванные династическими пертурбациями, наконец, не сокращение числа земель, находившихся под иностранным господством (исключение составляла разве что Ломбардия), но тот факт, что был положен конец изоляции и провинциализму, в которых испанское владычество на протяжении двух веков держало итальянцев. Новые династии, воцарившиеся во Флоренции, в Неаполе и Парме, будучи иноземными по происхождению, были, бесспорно, чужды своим подданным, но в то же время именно поэтому они являлись более европейскими и менее провинциальными по сравнению со старыми правящими домами. Что касается австрийских властей в Ломбардии, то они, как мы увидим далее, оказались значительно способнее предыдущих правителей и испанских вице-королей и обладали более передовым мышлением. Неслучайно итальянские государства, управляемые новыми иностранными династиями, помимо уже упоминавшейся австрийской Ломбардии в течение века являли собой картину наибольшего расцвета и жизнеспособности. В тех же, которые сохранили старую администрацию и порядки, — Венеции, Генуе, Пьемонте, не говоря уже о Папском государстве, — в большей или меньшей степени проявлялись упадок и провинциальная изоляция. И дело не только в том, что Италия в XVIII в. активнее включилась в жизнь Европы периода равновесия и династических договоров, — это происходило благодаря ее интеграции в уже сформировавшийся в ту эпоху мощный товаропоток.

С самого начала велась морская торговля. Первым статус порто-франко на Апеннинском полуострове получил Ливорно, который, как мы увидим далее, преуспел в этом смысле. В 1661 г. Венеция пошла по тому же пути, но меры предосторожности, с которыми она приняла это решение, существенно ограничивали его эффект и результаты. Между тем, в XVIII в. институту порто-франко улыбнулась удача. Пример подал в 1717 г. торговый центр Триест, входивший в состав Австрийской империи. За Ливорно и Триестом последовали другие города полуострова. Анкона стала порто-франко в 1732 г., ив этом случае результат не замедлил вскоре сказаться. Если в среднем в 1727–1731 гг. было зарегистрировано 57 заходов судов в год, то в течение пяти лет — с 1732 по 1736 г. — их количество достигло в среднем 108, а затем, хотя и с некоторыми колебаниями, не переставало возрастать на протяжении всего века, составив за пятилетие (1792–1796) в среднем 169 заходов. Другими порто-франко в XVIII в. стали Чивитавеккья (1748) и Мессина, которой Карл Бурбон[293] возвратил права, утраченные городом вследствие восстания 1674 г. Развитию портов и морских перевозок содействовало расширение сухопутных коммуникаций. Вероятно, главным событием в бурной истории итальянских дорог в XVIII в. стало строительство в 1771 г. правительством Марии Терезии первой в Альпах трассы для гужевого транспорта, которая через Бреннерский перевал выходила на Паданскую равнину и далее через горный проход Абетоне достигала Флоренции. Эта новая магистраль, проложенная почти полностью по территориям, подвластным австрийской династии, родственных ей принцев (тосканские Лотаринги) или союзников (д’Эсте из Модены), бесспорно, была притягательной, что привело к созданию целого ряда проектов, направленных на то, чтобы связать с этой магистралью другие центры и порты Апеннинского полуострова. Например, Масса была соединена с Моденой дорогой, построенной герцогом Модены Франческо III д’Эсте, а Ливорно через судоходный канал — с Пистойей. Не был осуществлен, однако, проект миланского математика и писателя Паоло Фризи, который предлагал связать столицу Ломбардии с новой дорогой, используя водный путь по р. По.

Таким образом, Италия расширяла экономические связи с Европой, вступая посредством портов и альпийских дорог в систему транспортных коммуникаций и в европейский рынок. Необходимо особо подчеркнуть, что вхождение в экономику Европы совпало с одной из фаз ее наибольшей экспансии. Как известно, в XVIII в. наступил апогей «аграрной революции», изменившей облик значительной части континента. Мы накануне великой промышленной революции в Англии. Это век физиократов и Адама Смита, эпоха, когда на смену чистой науке Галилея и Ньютона приходит прикладная наука Уатта[294] и Аркрайта[295]. Словом, это век «просветителей»: после продолжительного и бурного кризиса XVII в. Европа Нового времени, буржуазная Европа стремится главенствовать и завоевывать мир. Италия же с каждым днем все больше становится частью этой Европы, пользуется плодами ее процветания. Рассмотрим теперь, в какой мере внешние побуждения и стимулы соответствовали внутреннему брожению и внутренним порывам.

Сельское хозяйство являлось, несомненно, той частью экономики и общественной жизни, которая самым непосредственным образом оказалась затронутой последствиями вхождения Италии в европейский рынок. Иначе, впрочем, и не могло быть: как уже отмечалось, время, когда Италия поставляла туда дорогостоящие изделия и восточные товары, прошло окончательно. Европа XVIII в. требовала итальянского сырья для мануфактур и сельскохозяйственной продукции для удовлетворения потребностей своего быстро растущего населения.

Италия поставляла и то и другое. В первую очередь шелк-сырец: большая часть сырья, использовавшаяся на процветающих фабриках Лиона, вывозилась из Пьемонта и Ломбардии. Экспортером значительного количества шелка был и Юг Италии, в частности Калабрия. Представляется, однако, что в течение XVIII столетия, согласно неполным данным, имеющимся в нашем распоряжении, эта торговля резко сократилась. В то же время с Юга значительно возрос экспорт оливкового масла, необходимого не только для питания, но и во все возрастающем количестве для процветающих марсельских мыловарен. Среднегодовой объем экспорта увеличился с 51 974 сальм[296] за пятилетие 1760–1764 гг. до 95 648 сальм в 1790–1794 гг. Помимо шелка из Пьемонта и Ломбардии и масла из Южной Италии экспортными товарами государств Апеннинского полуострова в урожайные годы были зерно и вина. Последние стали пользоваться популярностью именно в XVIII в.: вспомним сицилийскую марсалу, которая появилась на международном рынке в значительной степени благодаря усилиям некоего англичанина Джона Вудхауза.

Растущий спрос в Европе на сельскохозяйственную продукцию и сырье, неразрывно связанный с потребностями развивающегося внутреннего рынка, оказал стимулирующее воздействие на итальянское сельское хозяйство, оживление и развитие рыночных отношений: об этом свидетельствуют все данные, которыми мы располагаем, — начиная с цен на продукцию и кончая стоимостью земли и уровнем доходов. В Мантуе цены на зерно, кукурузу, сено, рис и вино показывают в той или иной мере четкую тенденцию к росту, хотя и с типичными перерывами, когда речь заходит о сельском хозяйстве. То же самое видно и при анализе цен в провинции Верчелли. Она уже тогда была крупнейшим производителем риса в Италии, ив 1761–1790 гг. цена на землю выросла там в три раза: явный показатель того, что обработка земли повсеместно становилась все более выгодной. Можно было бы приводить и другие примеры, однако совпадение данных, имеющихся в нашем распоряжении, позволяет воздержаться от этого. Следует лишь отметить своего рода «изохронность» колебаний цен на итальянскую продукцию по сравнению с европейскими, — еще один симптом свершившейся и необратимой интеграции экономики Италии в европейскую экономику. Так, постепенно началась самая настоящая гонка за землей, о масштабах которой ничто не свидетельствует столь же красноречиво, как демографический рост на полуострове в течение столетия. В Италии, так же как и вообще в Европе (еще один пример «изохронности»), в XVIII в. наблюдался четко выраженный рост численности населения, и в целом подсчитано, что с начала века до его конца население Апеннинского полуострова увеличилось с 13–14 млн до 18 млн человек. Стоит особо отметить тот факт, что сельские районы получили в целом большую выгоду от прироста жителей, чем города; в демографической истории такой урбанизированной страны, как Италия, это представляло собой весьма характерную инверсию тенденции.

Конечно, увеличение численности населения в XVIII в. произошло и в некоторых городах. Например, Неаполь — самый многолюдный город в Европе того времени — насчитывал в конце века 400 тыс. жителей, Палермо — 140 тыс., Рим в 1740 г. — 162 тысячи. И уже совершенно особо следует сказать о Турине, ставшем столицей воинственного королевства[297] с сильной централизованной властью (его население с 1702 по 1761 г. удвоилось: с 43 тыс. человек выросло до 92 тыс.), и Катании — порте, извлекшем наибольшую выгоду из экономической конъюнктуры. К 1798 г. население Катании утроилось по сравнению с 1713 г. и достигло 45 тыс. жителей вместо прежних 16 тысяч. Но в ряде городов численность жителей осталась на прежнем уровне или даже уменьшилась: среди первых — такой деловой центр, как Милан (114 тыс. жителей в 1714 г. и 131 тыс. в 1796 г.); ко вторым относятся Венеция (138 тыс. в 1702 г. и 137 тыс. в 1779 г.), Флоренция и Генуя. В общем, примерно к 1770 г. в Италии было 26 городов с населением, превышавшим 20 тыс. жителей, из которых в пяти проживало свыше 100 тыс. человек. Таким образом, по сравнению с XVI в. картина в сущности не изменилась.

Совершенно иная ситуация складывалась в сельской местности. В Пьемонте за короткий промежуток времени между 1700 и 1734 г. плотность населения с 44,18 человек на 1 кв. км возросла до 56,40 человека; на материковой части Венето в 1776–1790 гг. этот показатель увеличился до 73,5. В Ломбардии же в 1749–1766 гг. население возросло на 25 % — с 900 тыс. до 1 млн 122 тыс. человек. Весьма значителен был прирост жителей в Неаполитанском королевстве, а также, как об этом свидетельствуют приведенные выше обобщенные данные, и в других районах Апеннинского полуострова.

Словом, феномен возврата к земле имел настолько глубокий и всеобщий характер, что осознание этого факта не заставило себя долго ждать. В XVIII в. в Италии заниматься сельским хозяйством стало модно. Поэты помещали героев своих произведений в Аркадии, а некоторые даже сочиняли поэмы о выращивании риса и конопли. На всем полуострове множится число учебных заведений и сельскохозяйственных обществ. Наиболее известное среди них — основанная в 1753 г. флорентийская Академия любителей сельского хозяйства — поистине синедрион тосканских землевладельцев. Не перечесть работ, посвященных сельскому хозяйству! Среди крупнейших деятелей культуры в XVIII в. было немало тех, кто в той или иной мере занимался вопросами, связанными с процветанием сельского хозяйства. В их числе великий Антонио Дженовези[298], автор предисловия к трактату тосканца Козимо Тринчи «Умелый земледелец», один лишь фрагмент которого в полной мере свидетельствует о том, сколь высоко превозносил он сельское хозяйство и сколь восторженным было отношение к этому роду деятельности в ту эпоху.

Только это искусство развивает тело, восстанавливает его силы, смягчает воздух, продлевает жизнь… Оно питает сладкие надежды, простую и честную любовь, создает атмосферу дружбы, гуманности и доброты жизни, жизни без маски. Это искусство — враг хитрости, вражды и войны. Если сам Бог сделал его занятием невинного человека, то почему же мы думаем, что оно не может быть излюбленным занятием грешника? Я прихожу к мысли, что именно эта оторванность от земли и привязанность к пустым размышлениям суть одна из мук, на которую мы осуждены своей глупостью.

И все же, говоря о возврате к земле, мы отнюдь не исчерпываем всей этой темы. Необходимо уточнить, о каком именно возврате идет речь и в какой форме он осуществлялся: в духе ли традиционного, экстенсивного ведения хозяйства, направленного на получение от возможно большего количества земли наибольшего объема продукции, а от работающих на ней людей — максимальных затрат труда при минимальных вложениях и расходах; или же интенсивного, рационального ведения сельского хозяйства, основанного на экономическом расчете инвестиций и прибыли, т. е. более прогрессивной, буржуазной форме земледелия. Действительно, как мы и попытаемся показать далее, существовали обе тенденции, часто пересекаясь между собой в одном и том же государстве. Аграрная история Италии в XVIII в. была отмечена не только работами по мелиорации земель и строительством гидротехнических сооружений, но и крупномасштабным уничтожением лесов, захватом общинных угодий и коллективных пастбищ. В ней есть место как для прогрессивных начинаний ломбардских арендаторов, так и для синьориальной «реакции» и хищений владельцев-южан. Было в этой истории внедрение новых культур и нерациональное расширение площадей неплодородных и бросовых земель под зерновые культуры; зарождение сельских хозяйств капиталистического типа и выживание старых латифундий. Более того, без учета этих противоречий и контрастов мы рискуем многое упустить в осмыслении эволюции сельскохозяйственного производства в XVIII в., и не только ее одной.

Люди и общественные силы, участвовавшие в прогрессивном развитии сельского хозяйства и его капиталистическом преобразовании, полностью отдавали себе отчет в том, что невозможно ограничиться лишь мелиорацией земель, выращиванием новых культур, улучшением агротехники и тем более провозглашением свободы циркуляции зерна. Главной задачей было искоренить саму экономическую систему «старого порядка» и высвободить таким образом наиболее динамичные и передовые силы общества. Речь шла о том, чтобы ослабить и подорвать паразитические позиции дворянства и Церкви, положить конец анахроничному институту фидеикомисса и неотчуждаемого имущества, который обрекал огромные земельные площади на абсурдные условия неприкосновенности. Речь шла также и о том, чтобы покончить с ограничительными привилегиями больших городских центров устанавливать налоги и контролировать цены. Но для этого требовалось преодолеть вполне естественное сопротивление со стороны привилегированных слоев общества, сломить их властные позиции внутри государства, подорвать их престиж и авторитет. Требовалось лишить дворянство его юридических привилегий, ограничить вмешательство Церкви в дела государства и ее роль в формировании общественного мнения, требовалось упразднить городские корпорации. Одним словом, «реформы» были необходимы.

Таким образом, земельная проблема была связана с проблемой государственной: чтобы борьба против «старого порядка» была успешной или хотя бы эффективной, она неизбежно должна была превратиться из экономической в политическую при условии всеобщей мобилизации просвещенного общественного мнения в его битве за реформы. В век Просвещения выразителями этого общественного мнения стали «философы», интеллектуалы. Иными словами, мы вновь сталкиваемся с извечной проблемой роли последних в истории Италии.

Политически и экономически включенная в Европу, Италия участвовала в «культурной революции» эпохи Просвещения. Может показаться, и вполне справедливо, что этот термин не имеет прямого отношения или даже вовсе не относится к теме. Не будем забывать, однако, что история культуры XVIII в. не исчерпывается достижениями отдельных мыслителей и интеллектуальных лидеров; это еще и история первого в Европе Нового времени массового культурного прорыва. Именно это тогда имелось в виду, когда говорилось о «просветителях», об их триумфальном движении вперед и неудержимом прогрессе.

Италия, повторяю, не была исключением: она также стояла перед проблемами, связанными со стремительно возраставшими культурными потребностями общества. Чтобы убедиться в этом, достаточно проследить за ситуацией на книжном рынке. Он действительно переживал подлинный бум. Множилось число издателей и типографий, разнообразнее становились их каталоги, в значительной степени росли тиражи, периодические издания становились все более многочисленными и приобретали все более специализированный характер: это и литературные журналы, журналы, посвященные «искусству сельского хозяйства», медицинские и женские журналы, «новеллы», «мемуары», «сборники», «газетки», «энциклопедические газеты», «меркурии»[299] и т. д. Большими тиражами и довольно быстро переводилась на итальянский язык иностранная литература. Внушительный объем «Энциклопедии» Дени Дидро и Жана Лерона Д’Аламбера не пугал итальянских издателей, которые печатали ее дважды. Первое издание вышло в Ливорно, второе — в Лукке. «История Карла XII, короля Швеции» Вольтера была переведена в 1734 г., всего через три года после ее издания во Франции, а «Юлия или Новая Элоиза» Ж.Ж. Руссо — в 1764 г., по прошествии двух лет после ее первого женевского издания. Во избежание цензуры многие из этих переводов были опубликованы, как пиратские, с указанием фиктивных или вымышленных данных о месте публикации (Филадельфия, Амстердам, Космополи). Там же, где это нельзя было сделать, оставалась возможность раздобыть оригинал. В XVIII в. насчитывалось немало образованных итальянцев, знавших французский язык и даже писавших по-французски. На этом языке Карло Гольдони и Джакомо Джованни Казанова написали свои воспоминания, Фердинандо Галиани — труды по экономике, Джузеппе Баретти — литературную критику. Широкое распространение французского и — в меньшей степени — английского языков способствовало появлению на Апеннинском полуострове иностранной литературы, что доставляло цензорам новые заботы. В 1758–1794 гг. на венецианской таможне 12 раз задерживали произведения Руссо и 9 раз — работы Клода Адриана Гельвеция. Но такое усердие не увенчалось особыми результатами.

Книжному буму сопутствовал театральный. Большая часть итальянских театров зародилась в XVIII в. Среди них — Ла Скала (1778) в Милане и Ла Фениче (1792) в Венеции. Наряду с великими театрами возникла целая плеяда меньших. Только в Венеции их насчитывалось несколько дюжин. Драматурги не сидели без работы, и вполне понятно, почему особенно удачливый автор — Карло Гольдони мог обещать публике написать за один только сезон 16 новых комедий и сдержал свое обещание!

Возникновение и рост новой, широкой публики-потребителя вынуждали «производителей» культуры, интеллектуалов, выйти из изоляции, ставили перед ними новые вопросы, но и налагали определенную ответственность. Как общаться с этой новой публикой? В первую очередь на каком языке говорить с ней? И как это случалось во все периоды активной жизни итальянской культуры и интеллигенции, вновь возникла острая проблема языка.

Все, за исключением редких ретроградов, были согласны с тем, что необходимо очистить итальянский литературный язык от наслоений и нагромождений, унаследованных от XVII в., порвать с консервативными традициями пуризма и флорентизма. Некоторые литераторы, такие, как Пьетро Верри[300] и Чезаре Беккариа[301], а также сотрудники миланского журнала «Иль Кафе», шли еще дальше — они утверждали, что итальянский язык может прекрасно приспособиться к лексике и формам французского языка, триумфально шествовавшего по Европе. Они писали:

Словом, итальянский язык, заимствовавший слова французского происхождения, мог бы стать таким образом функциональнее и более удобным средством общения всей нации, чем любой подражательный, искусственный литературный язык. Это, конечно, была крайняя позиция, но именно в силу своей крайности она вскрыла (и это, безусловно, ее заслуга) суть проблемы, то есть необходимость преодолеть пропасть между языком клира и языком простых людей, между литературным языком и языком разговорным.

Однако, поскольку осуществить подобное было возможно лишь в ходе длительного процесса упражнения и совершенствования языка, за истекшее столетие не удалось добиться значительных результатов. Тем временем даже писатели, отдававшие себе отчет в своей ответственности перед читателем, продолжали использовать различные уловки. Например, Гольдони часто прибегал в своих комедиях к облагороженному, «цивилизованному» венецианскому диалекту как к более подходящему и более удобному инструменту для выражения своих мыслей, поскольку он обладал большей коммуникативностью, чем литературно-шаблонный итальянский язык.

Но если проблема, как говорить и общаться с читателем и со зрителями, не могла быть решена немедленно либо предлагались противоречивые и приблизительные пути ее решения, то вопрос, о чем говорить, не вызывал особых сомнений. Новая публика эпохи Просвещения требовала от литераторов, составителей сборников и книготорговцев, чтобы ее знакомили с достижениями и прогрессом новой, просветительской культуры во всех областях знания. Она стремилась к современной, обновленной политехнической культуре, с тем чтобы преодолеть традиционный разрыв между гуманитарной и научно-технической культурами. Итальянские просветители старались соответствовать этим требованиям, и даже самый беглый обзор тем и названий их работ позволяет в известной степени представить себе, сколь обширны и серьезны были их намерения. Следует отметить прежде всего значительное количество сочинений, посвященных науке, поистине «новой» в эпоху Просвещения, а именно экономике. Чезаре Беккариа писал об «Элементах политической экономии», его друг Пьетро Верри создал «Размышления о политической экономии», эксцентричный и гениальный венецианский монах Джан Мария Ортес писал «О национальной экономике», неаполитанец Дженовези стал автором труда «Уроки торговли и гражданской экономики». Вместе с тем экономика, наука хотя и новая, охватывала широкий круг проблем, поэтому публиковались работы, посвященные отдельным ее вопросам — от денег и финансового «беспорядка» (Верри, Беккариа, Галиани) до торговли зерном (Анджело Мария Бандини и опять же Галиани) и даже о рыбе (Франческо Марио Пагано), не говоря уже о многочисленных работах о сельском хозяйстве, которые мы уже упоминали. С сельским хозяйством была тесно связана география: в свет вышли работы о путешествиях в Россию (Франческо Альгаротти), в Константинополь (Джамбаттиста (Джованни Баттиста) Касти), в далекую и свободную Америку (маркиз Филиппо Маццеи); описания экзотических и далеких земель, а также тех, что лежали поближе, но были столь же малоизвестны, как, например, области Южной Италии, о которых рассказали Джузеппе Мария Галанти (1743–1806), Франческо Лонгано (1729–1796) и другие неаполитанские просветители, первыми пролившие свет на мир нищеты и отсталости. Кроме того, были изданы научные труды физика Ладзаро Спалланцани или знаменитая работа «Ньютонизм для дам» популяризатора науки Альгаротти; книги по статистике, технологии, прикладным наукам и различного рода произведения об «общественном счастье». Это словосочетание, вероятно, чаще всего встречается в заглавиях работ, относящихся к XVIII в.: «Об общественном счастье» писал Лудовико Антонио Муратори, Джузеппе Пальмьери маркиз ди Мартиньяно (1721–1794) стал автором «Размышлений об общественном счастье по отношению к Неаполитанскому королевству», Джамбаттиста Васко из Пьемонта — «Об общественном счастье, усматриваемом в [существовании] крестьян-возделывателей собственных земель» (1769). И это далеко не полный перечень имен и названий.

Изобилие прикладных трудов и актуальный характер литературы XVIII в., о которой мы упомянули, не углубляясь в суть рассматриваемых вопросов и различия в позициях авторов, не должны заставлять нас думать, что речь идет о второстепенных работах, предназначенных, как бы сегодня сказали, для массового читателя. Среди упомянутых трудов есть и те (в частности, работы по экономике Галиани и Ортеса), которые по своей оригинальности и смелости мысли занимают видное место в культуре эпохи Просвещения в целом. И конечно же, принадлежит к этой литературе труд Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», который уже благодаря своему классическому заглавию показывает, с какой решимостью он был задуман и написан. Эта работа, содержащая пламенный призыв к отмене смертной казни, стала одним из самых выдающихся литературных произведений своего времени: переведенный на многие языки, данный труд вызвал живейшую полемику и даже принес автору лестное предложение от российской императрицы Екатерины II.

Между тем не следует полагать, что увлечение «новыми науками», охватившее итальянскую культуру эпохи Просвещения, вылилось в забвение традиционных и гуманитарных дисциплин или тем более в отказ от них, что, вероятно, вполне могло бы случиться в век широкого распространения книгопечатания. Факты же, напротив, неумолимы: работа, проведенная в Италии в XVIII в. в традиционных дисциплинах и областях знания, очень внушительна.

Обратимся, например, к истории. Не будет преувеличением утверждать, что труды крупнейших мыслителей, в первую очередь Лудовико Антонио Муратори, автора сборника «О писателях италийских государств», по сей день остающегося основным источником при изучении Средних веков, ознаменовали важнейший этап в развитии исследований итальянских историков. Вместе с тем ученые не ограничивались проявлением одной лишь эрудиции или перечислением источников. Работы «Гражданская история Неаполитанского королевства» Пьетро Джанноне, «История Милана» Пьетро Верри и «Средневековые итальянские древности» Муратори являются выдающимися. Книга иезуита Тирабоски — первая всеобъемлющая история итальянской литературы. То же касается работы Джироламо Луиджи Ланци, в которой на основе труда Джорджо Вазари впервые исследуется история итальянской живописи. Упомянутые книги были созданы благодаря гигантским научным изысканиям и поискам, открывших нам, в частности, авторов и тексты, которые прежде либо не были известны, либо подвергались гонениям: самый яркий пример тому — Никколо Макиавелли, чьи работы были впервые напечатаны практически полностью во Флоренции в 1780-х годах.

Таким образом, исследования в области истории продолжались и, более того, развивались с большей интенсивностью. Изменилась же коренным образом лишь animus[303], с которой эти работы задумывались и осуществлялись. В отличие от других историков, которые часто восхваляли прошедшие времена, Муратори (обратимся к нему, как к наиболее крупному представителю науки своего века) пользовался, напротив, любой возможностью заявить, что для него — честь быть сыном образованного и просвещенного XVIII века. Именно поэтому он не сожалел об утерянной славе и величии прошлого, а искал в нем корни отрицательных явлений и злоупотреблений, против которых решительно выступал, а именно — против светских аппетитов Церкви, суеверия толпы, привилегий меньшинства и страданий большинства. Поэтому Муратори интересовала не история Рима с ее войнами и литературным великолепием, но малоизученная и темная история Средневековья, гвельфы и гибеллины, городские и муниципальные институты, вражда магнатов с пополанами. Именно здесь берет начало, по его мнению, со всем плохим и хорошим, что в ней есть, итальянская общность и цивилизация; и не следует искать их истоки в величии прошлых времен. Словом, история, написанная Муратори, Верри и Джанноне, это — гражданская история, возобновлявшая великую традицию Макиавелли и Гвиччардини.

Наконец, обратимся к литературе XVIII в. Причем отнюдь не только с целью дополнить только что созданное полотно, но главным образом потому, что это литература гражданская, глубоко и остро чувствующая свою ответственность за воспитание и формирование вкуса нового и исполненного энтузиазма массового читателя. Бесспорно, неслучаен тот факт, что два «отца» итальянской литературы этого столетия — Витторио Альфьери (граф ди Кортемилья) и Карло Гольдони — были в первую очередь драматургами, то есть обращались в своих произведениях к самому широкому зрителю. Первый — более неистов и систематичен. Аристократ по рождению, неутомимый путешественник и заядлый коллекционер, беспорядочный читатель, обладавший, однако, исключительной способностью к перевоплощению в своих сочинениях (то в Плутарха, то в Макиавелли), он населил трагедии персонажами, созданными по своему образу и подобию, — неутомимыми тираноборцами и тиранами, сверхлюдьми и мятежниками. Он дал, таким образом, жизнь театру «нонконформистскому» — театру на грани провокации, отрицавшему традиционное представление о театральном действе как о приятном времяпрепровождении.

Театр Карло Гольдони, напротив, в значительной степени еще сохраняет развлекательный характер, но из-за этого его гражданская роль, не столь очевидная, как у Альфьери, ничуть не менее значительна. Примечательно, что «положительные» герои его комедий (если этот термин позволительно применить по отношению к «антигероям» Гольдони) — это главным образом венецианские буржуа и торговцы, которые стремятся управлять своим делом с таким же мудрым прилежанием, с каким они управляют собственной семьей. Напротив, дворяне, с их чванливой надменностью, показаны как представители мира уходящего, мира вчерашних ценностей, мира разлагающегося. Но речь идет не только об этом: важнее то, что Гольдони сделал театр поистине «итальянским», в котором нашлось место венецианцам и не венецианцам, буржуа и пополанам, людям ученым и необразованным. В этом и заключается новизна и оригинальность его реформы театра, посредством которой Гольдони, как известно, стремился построить театр как явление эрудиции и высокой литературы на старом фундаменте народной комедии дель арте.

Это была попытка воспитать новые вкусы у возможно более широкой публики. Попытка удалась, успех ее ощущается даже и сегодня и является, возможно, одной из величайших побед итальянского Просвещения.

Третий гигант итальянской литературы XVIII в. — аббат Джузеппе Парини (1729–1799), чья слава связана в первую очередь с сатирической поэмой «День», в которой описывается пустое времяпрепровождение молодого ломбардского патриция. Парини — писатель, обладавший солидным багажом классического наследия, тонко чувствовавший проблемы формы и характер литературного языка, не терпевший никакого авангардизма. Жесткая языковая самодисциплина приводит его к умеренности и сдержанности. Но именно эта сдержанность и придает сатире на дворянство высокую гражданскую убедительность.

Подведем некоторые итоги рассмотренной нами в самых общих чертах проблемы. Вернемся к тому, с чего мы начали, то есть к вопросу о том, какую роль интеллектуалы эпохи Просвещения сыграли либо не сыграли вовсе в процессе формирования и развития просвещенного общественного мнения. Содействовали ли они ему в борьбе за реформы или нет? После всего вышеизложенного ответ, как кажется, может быть только положительным. Объединившись под знаком Просвещения, итальянские интеллектуалы снова стали такими, какими они были в прошлом, и к этому единению их звали гражданский долг и в значительной степени утраченное чувство коллективной ответственности по отношению к обществу. В той мере, в какой им действительно удалось стать европейцами, они осознали себя и итальянцами, а это в первую очередь значило понять отсталость итальянского общества и необходимость вернуть былые позиции.

Как мы уже знаем, Ломбардия — ее равнинная и особенно орошаемая часть — относится к числу тех итальянских областей, где сельское хозяйство достигло наибольшего развития и носило наиболее передовой характер. Нам известно также, что данная специфика явилась итогом длительного процесса развития сельского хозяйства, начало которому было положено еще в эпоху коммун. Продолжался он почти беспрерывно до конца XVIII в., преодолев более или менее благополучно, по сравнению с другими областями, два серьезных кризиса в истории итальянской экономики — в XIV и XVII вв. В XVIII в. и, особенно во второй половине столетия, развитие сельского хозяйства не просто шло поступательно, но вступило в более бурную фазу. Можно с полной убежденностью утверждать, что именно во второй половине XVIII в. начинала четко вырисовываться ведущая экономическая роль Ломбардии, сохранявшаяся в течение всего XIX в. и оставшаяся таковой вплоть до нашего времени.

Областью, максимально использовавшей эту новую волну сельскохозяйственного подъема, стала Нижняя Ломбардия, мелиорированная ее часть, где стали сеять рис, создавались заливные и искусственные луга и широко развивалось скотоводство. Благоприятная экономическая конъюнктура и рост цен на сельскохозпродукцию также стимулировали развитие предпринимательства землевладельцев и арендаторов данной области, получивших поддержку со стороны государства при строительстве необходимых инфраструктур. Все это способствовало превращению Нижней Ломбардии в образец передового рационального сельского хозяйства. Неслучайно, сопоставляя увиденное во время своего путешествия в конце XVIII в. между Миланом и Лоди, англичанин Артур Янг невольно припоминал процветающие сельские районы своей родины. Более традиционным и менее стремительным был ритм жизни и сельскохозяйственного производства на неорошаемой равнине, в холмистой местности и в провинции Мантуя, включенной незадолго до того в состав Миланского герцогства. Однако и здесь новым и весьма перспективным стало широкое распространение шелковицы и одновременное зарождение домашних промыслов по первичной переработке шелка-сырца, который, как известно, составлял основную статью ломбардского экспорта. Таким образом, и менее развитые отрасли сельского хозяйства Ломбардии оказались вовлеченными в товарооборот и не замедлили воспользоваться благоприятной конъюнктурой.

В то же время отмечаемое повсеместно развитие производства сопровождалось нестабильностью или же относительной устойчивостью общественных отношений, политических и государственных структур. Большая часть угодий принадлежала крупным землевладельцам, знати и церковным орденам. В целом в государстве дворянству или Церкви принадлежало 75 % участков, превышавших площадь, равную 40 га, и 100 % — свыше 200 га. В провинции Мантуя 50 % обрабатываемых земель находились в руках 437 крупных собственников и 543 — церковных учреждений; остальные же были распылены среди 24 тыс. мелких и средних землевладельцев, причем последних насчитывалось значительно меньше. Таким образом, присутствие подлинной аграрной буржуазии в сельской местности было весьма ограничено, и ее представляли главным образом арендаторы плодородных земель Нижней Ломбардии. Принимая активное участие в управлении наделом, получении доходов и накоплении капитала при относительной свободе проявления инициативы, арендатор постоянно зависел от землевладельца и был вовлечен в такую систему общественных отношений и условий, при которой его собственное продвижение по социальной лестнице, превращение его в «буржуа», было сильно затруднено. То же самое можно сказать и о буржуазных элементах города, самые зажиточные из которых — «фермьери», или сборщики налогов в государственную казну — сколачивали состояния благодаря налоговой системе, которая притесняла малоимущих и поддерживала (а в ряде случаев полностью освобождала от налогов) привилегированные слои общества. Они-то и стали типичными представителями третьего сословия, интегрированными в систему «старого порядка». Таким образом, необходимо было адаптировать существующую систему общественных отношений к уровню развития производительных сил. Этим и занялась австрийская администрация императрицы Марии Терезии и ее сына Иосифа II.

Речь шла о поистине впечатляющих преобразованиях, проводившихся на протяжении 50 лет при участии группы выдающихся деятелей. В их числе — уроженец Тосканы Помпео Нери, возглавивший работу по составлению кадастра Марии Терезии, Джан Ринальдо Карли из Истрии, глава Высшего экономического совета, миланцы Пьетро Верри и Чезаре Беккариа, выполнявшие различные ответственные поручения в государственной администрации. Парини также внес свою лепту в дело реформы: при Марии Терезии он был редактором периодического издания «Гадзетта ди Милано», а при Иосифе II состоял в должности инспектора народных школ, которые заменили учебные заведения, вверенные попечению иезуитов. Таким образом, в смелых начинаниях просвещенного габсбургского деспотизма участвовали лучшие представители интеллигенции Ломбардии, и не только ее одной.

Отправной точкой для всех последующих реформ послужил упоминавшийся выше кадастр Марии Терезии. Его составление, начатое еще при Карле VI Габсбурге и приостановленное из-за сопротивления со стороны привилегированных слоев общества, было завершено специальной комиссией в 1748–1755 гг. Кадастр начал действовать с 1760 г. Этот документ стал для габсбургского правительства надежным инструментом (несмотря на вносимые в него ограничения и послабления) для смещения центра тяжести налогового бремени на владельцев крупной земельной собственности и для облегчения положения физических лиц и ведения торговли. Вместе с тем оценка стоимости земельной собственности проводилась раз и навсегда, так что ее владельцы были гарантированы от дальнейшего увеличения налогов в том случае, если их доходы возрастут в результате мелиорации земель. Подобная мера привела в последующие годы к вовлечению в оборот значительных площадей новых, доселе не использовавшихся территорий. Таким образом, налоговая реформа, что случается редко, оказалась экономически продуктивной.

Политика преобразований, столь удачно проводимая с самого начала, активно продолжалась на протяжении всего тридцатилетия с 1760 по 1790 г. и охватила практически все стороны общественной жизни и государственного устройства. Прежде всего было решено приступить к реформе местных органов власти посредством деления Ломбардии на провинции и коммуны. При этом преследовались две задачи: во-первых, устранение противоречий между городом и деревней, включив их в одно и то же территориальное образование, и, во-вторых, передача управления местными органами власти тем землевладельцам, которые, согласно новому кадастру, были призваны непосредственно и в большей степени содействовать росту государственных доходов. И действительно, установился порядок, при котором «депутатами» в местные органы власти должны были избираться исключительно плательщики земельного налога.

После создания в 1765 г. Высшего экономического совета, замененного в 1771 г. Казенной палатой и при ней — Счетной палатой, охватившая периферию программа преобразований переместилась в центр и затронула в первую очередь сферу финансов. За реформой прямого налогообложения последовало изменение системы косвенных налогов и платы натурой (аграрной продукцией), которая до того взималась с «фермьери». Борьба против тех, кто пользовался протекцией в самой Вене, была нелегкой; и одно из ведущих мест в ней занимал Пьетро Верри. В конце концов эта борьба увенчалась успехом, и в 1770 г. «фермьери» должны были отказаться от своей прибыльной деятельности в пользу казны. С этого момента главной целью реформ стало изменение налоговой системы и как необходимое условие — административная перестройка. Однако начиная с 1771 г., новая волна реформаторских мероприятий захватила и другие области общественной и государственной жизни. В первую очередь они касались отношений между государством и Церковью, церковной организации и тесно связанной с ней сферы образования и школы. Было закрыто множество монастырей, а их доходы, отошедшие в казну, направлялись на реорганизацию государственной школы. Орден иезуитов распустили, его учебные заведения закрыли. Был расширен Университет Павии — один из оплотов итальянского янсенизма[304], — в котором среди прочих преподавали Алессандро Вольта и Ладзаро Спалланцани. Более того, последовал ряд мер, направленных на ликвидацию корпораций, ограничение режима фидеикомиссов, упразднение суда инквизиции, осуществление денежной реформы. Мощный импульс (и это следует отметить особо) получило строительство дорог и развитие транспортных коммуникаций: в 1776 г. Милан связывается с р. Адда водным путем через Падернский канал.

Вместе с тем картина последних лет правления Марии Терезии была бы неполной, если не упомянуть об agrément[305] меценатства и культуры. В 1778 г. распахнул двери неоклассический театр Ла Скала, а через несколько лет— театр Каннобиана. Пьетро Верри писал, что при Марии Терезии житель Милана переживал счастливые времена, «насколько это возможно при абсолютизме».

Период просвещенного деспотизма в Ломбардии достиг своего апогея с восшествием на престол в Вене неутомимого Иосифа II (1780–1790). В 1786 г. настоящий «поток новаций» (по выражению историка Кустоди) обрушился на Миланское герцогство: новые, более жесткие мероприятия юридического характера, территориальная перекройка провинций, изменение тарифов ввозных пошлин, введение свободы торговли внутри страны, роспуск древних «корпусов» (корпораций), созданных в свое время государством, включая достопочтимый Сенат; и все это делалось в интересах усиления бюрократической централизации. По мере приближения к закату просвещенный австрийский деспотизм становился все более просвещенным, но и все более деспотичным. Миланцы почувствовали это, и именно в силу подобного обстоятельства Иосиф II не пользовался в Милане такой же популярностью, какой пользовалась Мария Терезия. Об этом свидетельствовал Пьетро Верри в своих «Размышлениях о Миланском государстве в 1790 г.». Один из активных участников реформаторского движения выглядит в данной работе озабоченным и удрученным.

Подобные настроения и в целом чувство дискомфорта, по всей вероятности, объясняются тем, что, невзирая на все усилия, направленные на обновление, администрация не смогла вызвать в обществе, которое оно реформировала, силы, способные с полным сознанием дела и ответственностью подхватить преобразующую инициативу и обеспечить ее преемственность. Напрашивается вопрос: а не испытывали ли реформаторы, несмотря на всю интенсивность принятых мер, страха, ограничивая сферу деятельности областью финансов и администрации и лишь изредка — сферой экономики? Показательно, например, что наиболее значительная и буржуазная из реформ — введение свободного внутреннего товарооборота — была осуществлена одной из последних. Необходимо отметить также и объективные трудности, мешавшие успеху, а именно незрелость буржуазных слоев общества, привыкших за долгое время к «старому порядку», сопротивление патрициата, согласного принять реформу своего положения, но не отказаться от него полностью или хотя бы частично. Революция «сверху» имеет шансы на успех только в случае, если в определенный момент она достигает того рубежа, когда ее подхватывает инициатива «снизу» и возникают новые общественные силы. Ломбардия в XVIII в., бесспорно, подошла к этому рубежу ближе, чем любая другая часть Италии. Однако взрыва не последовало, а чтобы его вызвать, были бы необходимы новые потрясения.

После того как в 1737 г. прервалась династия Медичи, Тоскана, как уже говорилось, была передана Францу Стефану Лотарингскому (императору Францу I), мужу Марии Терезии. Он оставался в Вене, и Великое герцогство Тосканское до 1765 г. управлялось Регентским советом. В этот период четко проявилась реформаторская ориентация новой династии: в области экономики был разрешен свободный экспорт зерна из мареммы (1738), в административной сфере был проведен ряд мероприятий, ограничивавших действия системы фидеикомиссов и неотчуждаемости имущества; в отношениях между Церковью и государством была отменена церковная цензура и предоставлены льготы процветавшей еврейской колонии в Ливорно. Однако подлинный период тосканского и лотарингского реформизма начался со вступлением на престол во Флоренции Петра Леопольда[306], который, как и его брат Иосиф II, впитал в себя культуру эпохи Просвещения и придерживался янсенистских взглядов.

Реформаторская деятельность Петра Леопольда находила поддержку компетентных и хорошо подготовленных специалистов, в числе которых особое место занимали Франческо Джанни и Помпео Нери — один из создателей кадастра Марии Терезии. В первую очередь Петр Леопольд стремился осуществить полную либерализацию земельного рынка и рынка сельскохозяйственной продукции. В 1766–1773 гг. благодаря серии проведенных поэтапно мероприятий оборот зерна внутри страны и его экспорт стали совершенно свободными; были устранены внутренние барьеры и дорожные пошлины, которые препятствовали торговле зерном. В то же время происходило высвобождение и самих земель в результате ряда мер, нанесших смертельный удар по системе фидеикоммиссов и неотчуждаемости имущбества. Действуя таким образом, правительство Лотарингской династии шло навстречу не только разумным принципам побеждавшей физиократии, но также — ив первую очередь — интересам собственников, которые желали продавать и увеличивать свои владения за счет имущества религиозных и рыцарских орденов. С тех пор либерализм постепенно начал превращаться в одну из догм экономического и политического кредо тосканских землевладельцев. Параллельно с экономической либерализацией Петр Леопольд и его сподвижники провели полное административное и фискальное преобразование Тосканы. Конец экономической зависимости и продовольственных привилегий городов ускорил процесс дробления власти и постепенный переход ее из центра в сельские местности. Магистрат консерваторов-юристов периода флорентийского господства, который до этих пор распространял свое влияние на контадо, и аналогичные институты, существовавшие в других крупных городах, были отменены, а на их месте возникла в отдельных коммунах местная администрация, имевшая значительную степень независимости, и в которой magna pars[307] составляли местные собственники и hobereaux[308]. Посредством введения единого земельного налога и отмены некоторых еще существовавших привилегий была упрощена и децентрализована фискальная система, в результате чего налоговое бремя стало распределяться более справедливо. Начали публиковаться бюджеты.

Существенных успехов удалось добиться и в борьбе с привилегиями Церкви в Тоскане. По примеру того, что делал Иосиф II в Вене и при активной поддержке сторонников янсенизма, епископств и священнослужителей Великого герцогства Тосканского, Петр Леопольд в последние годы своего правления разрабатывал ни более ни менее, как реформу Церкви. Новшества, предложенные Сципионом де Риччи, епископом Прато и Пистойи, выдвинутые им тезисы ярко выраженного янсенизма были встречены в штыки сначала сельским населением, воспринявшим их как попытку отнять священные символы и традиционную веру предков, а затем — большей частью духовенства, которое на Тосканском общенациональном синоде 1787 г. во Флоренции высказалось против продолжения этого эксперимента. Великому герцогу ничего не оставалось, как «сделать хорошую мину при плохой игре». Тосканские же янсенисты либо отрекались от убеждений, признавая свои заблуждения, либо продолжали упорствовать в них, взяв на вооружение впоследствии откровенно демократические и якобинские идеи.

Несмотря на эту неудачу, к концу 1780-х годов просвещенный тосканский реформизм и абсолютизм принес обильные плоды: помимо действий, о которых уже упоминалось, в его актив можно отнести ликвидацию городских корпораций, что было окончательно санкционировано в 1781 г., мелиорацию земель, осуществленную в Валь-ди-Кьяна и в других местах, проведение общественных работ и last but not least запрещение смертной казни и пыток. Орудия пыток были публично сожжены, и Тоскана могла гордиться тем, что стала первым государством в Европе, осуществившим идеи Чезаре Беккариа.

Но необходимо отметить, что у Великого герцогства Тосканского было много общего с Ломбардией. Конечно, тосканское сельское хозяйство отличалось от сельского хозяйства Нижней Ломбардии, и в условиях большей отсталости Тосканы достижение того рубежа, о котором уже говорилось, представлялось целью лишь отдаленного будущего. Причем речь шла не столько о том, чтобы расчистить путь тем силам, которые объективно стремились к обновлению традиционных структур, сколько о том, чтобы создать эти силы. Однако, какой бы долгой ни была дорога, она непременно предусматривала изменение контрактов и традиционных отношений в сельском хозяйстве, в частности договора медзадрии, который на протяжении многих веков царил в тосканской деревне.

В полной мере это понял Франческо Джанни. В 1769 г. он представил великому герцогу «инструкции», в которых предлагалось передать земли, принадлежащие Консерваторию Св. Бонифация, крупной благотворительной организации, в долгосрочную (практически вечную) аренду по либеллярному договору, согласно которому либеллярий, заплатив начальный взнос и внося ежегодную плату Консерваторию, мог полностью распоряжаться этой землей. Джанни открыто заявил о том, какую цель это преследовало: дать «землю в руки тем, кто ее обрабатывал», и способствовать таким образом созданию сословия независимых сельских хозяев. Предложение было поддержано великим герцогом и превратилось в его motu proprio[309]. Однако инициаторы и сторонники данного проекта очень скоро убедились, что на этом пути им предстояло преодолеть немало серьезных препятствий.

Hobereaux и земельные собственники (чей удельный вес в тосканском обществе значительно возрос в связи с проведенными незадолго до того реформами местной администрации), бесспорно, желали вовлечения в земельный рынок крупных латифундий, принадлежавших как светским благотворительным организациям, так и церковным институтам, но прежде всего они хотели извлечь из этой операции собственную выгоду. Земли, о которых шла речь, должны были продаваться, а не сдаваться в аренду по либеллярному договору; их новые владельцы должны были управлять ими по традиционной системе медзадрии. Таков был закон тосканского общества и секрет его равновесия: горе тому, кто на него покусится! Интересы земельных собственников не замедлили представить блестящие адвокаты в Академии любителей сельского хозяйства, настоящего «синедриона» тосканских землевладельцев. В связи с этим красноречиво высказывание одного из них — Фердинандо Паолетти о предполагаемой возможности того, чтобы гражданские власти регулировали отношения между хозяином и крестьянином.

Не один Паолетти придерживался подобных взглядов. Помпео Нери думал примерно так же, и в этом кроется причина его противодействия проекту либеллярной аренды Джанни.

Однако это сопротивление не помешало тому, чтобы в последующие годы эксперимент был продолжен, и земли других благотворительных обществ, церковных орденов и даже принадлежавшие правящему дому повторили судьбу земель Консерватория Св. Бонифация. Противники реформы, однако, сумели затормозить процесс, отчасти исказили его характер и добились того, что во многих случаях вместо сдачи земли в либеллярную аренду тем, кто обрабатывал ее своими руками, производилась ее продажа, отчего, естественно, выигрывал тот, кто располагал большими средствами. Если же к этому добавить, что многие из числа новых либелляриев были, по всей вероятности, вынуждены впоследствии избавиться от полученных земель, то становится понятно, почему начинание Джанни дало весьма незначительные результаты. В частности, на землях Консерватория Св. Бонифация в 1779 г. только 25 % доходов от выплачиваемой ренты поступало от либелляриев, которые ранее были испольщиками, а 62 % шло от знати, буржуазии, посредников и сельских торговцев. Пять лет спустя, в 1784 г., разрыв увеличился: упомянутые показатели составили, соответственно, 19 и 69 %.

Таким образом, тосканским землевладельцам и во многих случаях представителям капитала не хватало дальновидности и смелости, чтобы осуществить крупномасштабную аграрную реформу. В конце концов они избрали более короткий путь, и ненадежным прибылям от долгосрочных вложений предпочли более надежные и привычные доходы, которые получали или же надеялись получать посредством усиления эксплуатации своих крестьян. Об этом свидетельствует тот факт, что задолженность последних землевладельцам оставалась по-прежнему очень высокой и во многих случаях увеличивалась. Поддерживая правительственные реформы до тех пор, пока они совпадали с их интересами, тосканские hobereaux тормозили нововведения, как только они касались pierre de touche[311]тосканского общества — испольщины. Со временем результаты реформы постепенно сошли на нет.

В обществе, где экстенсивное ведение хозяйства являлось сутью системы традиционных и в ряде случаев архаичных отношений, конституция, которую мечтал ввести в последние годы своего правления Петр Леопольд и которая предусматривала создание специальной ассамблеи, осуществлявшей контроль за расходованием государственных финансовых средств, в сущности дублировала Академию любителей сельского хозяйства и послужила бы скорее помехой, нежели подспорьем для просвещенного государя.

Австрийский реформизм охватил также и Модену. Герцог Франческо III д’Эсте был связан родственными и политическими узами с венским двором; доверенные лица австрийского правительства являлись его главными соратниками. Через владения герцога проходила новая дорога из Абетоне в направлении Массы, благодаря чему положение Модены было настолько стратегически важным, что Австрия никогда не согласилась бы отказаться от контроля за герцогством. Поэтому в Модене не могли не прислушаться к реформаторским указаниям Марии Терезии и Иосифа II. Здесь также были приняты меры, направленные на возможность отчуждения имущества, закрывались монастыри, велась борьба с «фермьери» и, наконец, в 1788 г. был составлен новый кадастр, позволивший приступить к пересмотру налоговой системы. Однако и в Модене реформаторы не пошли дальше определенного предела. Борьба против «фермьери» ограничилась заменой «миланцев» на «местных», а меры, направленные против собственности и привилегий знати, существенно уступали действиям, ограничивавшим собственность и привилегии Церкви.

В Неаполитанском королевстве сельское хозяйство также выиграло от благоприятной конъюнктуры XVIII в. Демографический рост (к концу века население королевства достигало почти 5 млн человек), постоянное расширение рынка и рост цен явились одними из факторов, способствовавших развитию производства в южных областях. Несмотря на крайнюю скудость имеющихся в нашем распоряжении данных, есть, однако, все основания полагать, что значительному увеличению экспорта сельскохозяйственной продукции сопутствовал рост производства и его переориентация на более доходные и более «коммерческие» товары — оливковое масло и шелк.

Эти достижения, естественно, стимулировали модернизацию и рационализацию аграрных структур королевства и послужили побудительным мотивом для ликвидации наиболее одиозных пережитков феодализма, мешавших развитию отрасти. Если бы этот стимул был поддержан заинтересованными в трансформации такого рода общественными силами, он, вероятно, мог бы оказать глубокое воздействие на развитие всей Южной Италии. Однако, как мы попытаемся показать далее, этот внутренний побудительный мотив был весьма незначителен.

Прежде всего, невозможно представить, чтобы роль двигателя прогресса взяло бы на себя баронство. В отличие от ломбардских землевладельцев и тосканских hobereaux феодалы Юга были абсолютно лишены склонности к коммерции и предпринимательству, издавна привыкли жить в столице, при дворе, и ценили свои латифундии исключительно соразмерно престижу и величине доходов, которые давали им возможность пускать деньги на ветер. Неудивительно поэтому, что через некоторое время многие крупные латифундисты начинали испытывать ряд трудностей и были вынуждены отчуждать часть своих феодов в пользу разного рода выскочек — более или менее зажиточных крестьян, «старост» (massari), торговцев, ремесленников. В самом деле, как свидетельствуют источники, собственность этих социальных групп перестала увеличиваться в течение всего XVIII в.

Эти выскочки, несомненно, составляли наиболее динамичный и наименее подверженный воздействию всякого рода общественных и социальных табу слой, но препятствия для их дальнейшего роста были таковы, что усилия представителей данных социальных групп ослабевали и рассеивались по мере их продвижения вперед. В первую очередь необходимо иметь в виду, что земельная собственность этих людей редко была свободна от податей и феодального закрепощения, и, следовательно, большинство из них было вынуждено вести борьбу на два фронта: с одной стороны, против посягательств местного барона, который заявлял о своих правах на все земли, подлежавшие его юрисдикции, а с другой — против местных общин, требовавших соблюдения существовавших с незапамятных времен usi civiti[312]. И хотя из этой борьбы собственник-буржуа выходил победителем и, как это нередко случалось, ему удавалось отстоять свои права на полное и свободное владение землей, вплоть до ее огораживания, он, тем не менее, сталкивался с серьезными трудностями.

В отличие от нобилитета и духовенства собственники-простолюдины должны были платить многочисленные и весьма обременительные налоги. Новая династия Бурбонов, привыкшая жить в свое удовольствие, была не менее расточительна, чем предшествующая испанская администрация, и установленная ею налоговая система не претерпела особых изменений.

Более других отраслей экономики от налогового бремени страдала торговля. Таможенные сборы при экспорте оливкового масла и шелка, не говоря уже о «поборах» на зерно, были чрезвычайно высокими. В конечном счете эти сборы перекладывались на сельское хозяйство: торговцы были вынуждены покрывать убытки от налогов, налагаемых фискальной службой на их товары, за счет производителей, у которых закупали продукцию. Одним из способов, к которому они прибегали чаще всего, был «договор на словах», согласно которому, выплатив деньги, торговец гарантировал себе право покупки урожая в период его уборки по официальной цене, которая устанавливалась ежегодно местными властями и, как правило, была ниже рыночной.

Задавленная феодальными структурами, отягченная налогами, обложенная данью торговых посредников, собственность буржуазии была обречена в своем развитии, и многие хозяева были вынуждены обратиться к старому испытанному средству — усилению эксплуатации крестьянского труда. Вместо того чтобы бороться с баронством, они в конце концов сами интегрировались в его ряды, воспринимая его мышление, а со временем и политическую апатию. Таким образом, в сельских районах Южной Италии стиралась та грань, тот контраст между классами, которые мог бы разрешить кризис. Тем более, что отношения между социальными группами в разобщенном и аморфном обществе развивались на фоне постоянно вспыхивавших местных трений, вражды и личных амбиций, на чем с успехом наживались адвокаты, нотариусы и всякого рода крючкотворы. Общество итальянского Юга напоминало, в сущности, механизм, крутящийся впустую: на улицах огромной и унылой столицы бурлила лихорадочная и подчас весьма сомнительная деятельность людей различного происхождения — князей и «нищих», привилегированных и отверженных, — и вся эта разношерстная масса не сумела накопить в себе силы, необходимые для проведения реформ.

Однако то, что не удавалось сделать посредством собственных усилий, могло бы быть вызвано извне, если бы действия правительства были более решительными и оно проявило бы большую смелость при осуществлении преобразований. Но, как мы убедимся далее, этого не произошло.

Новый король Карл III, взошедший на трон в Неаполе в 1734 г., имел иное представление о роли монарха. И неслучайно — ведь он был Бурбоном и одним из потомков Людовика XIV! От последнего Карл унаследовал страсть к монументальным сооружениям и градостроительству. Именно ему принадлежит инициатива возведения Редже ди Казарта — подлинного южного Версаля — и Каподимонте; он же начал археологические раскопки Помпей, что стало одним из крупнейших культурных событий столетия. Вместе с тем Карл III был достаточно умным политиком, чтобы понять, что в просвещенный XVIII век слава монарха определялась широтой и глубиной его реформаторской деятельности. Поэтому король окружил себя способными и просвещенными соратниками, среди которых особенно выделялся тосканец Бернардо Тануччи. В 1759 г., после того как Карл III Бурбон покинул Неаполь ради испанского трона, Тануччи стал одним из наиболее видных деятелей Регентского совета, правившего страной при малолетнем короле Фердинанде IV.

Бурбонский реформизм и деятельность Тануччи принесли особенно заметные плоды в области отношений между Церковью и государством. Ослаб налоговый иммунитет на церковное имущество, были ликвидированы инквизиция и право убежища, передано в казну имущество многих монастырей, описана собственность, подлежавшая отчуждению, и, наконец, был заключен конкордат, благодаря которому отношения между монархией и Римом стали более равноправными. Такое реформаторское направление при его жестком противостоянии папской курии вполне отвечало устремлениям юридического, адвокатского менталитета, превалировавшего в той части неаполитанских интеллектуалов, идеологом которой был автор труда «Гражданская история Неаполитанского королевства» Пьетро Джанноне, преследуемый Церковью и осужденный ею на ссылку и тюремное заключение.

В Неаполе, пожалуй, как нигде более, привилегии духовенства и церковных орденов составляли лишь часть «системы», хотя и были весьма значительными. Служителей Церкви насчитывалось 75 тыс. человек, и они имели от 2,5 до 6,5 млн дукатов дохода. Наступление на их права и избрание лишь их в качестве мишени могло означать — и в ряде случаев означало — путь наименьшего сопротивления, борьбу с наиболее слабым и изнуренным противником, в то время как цитадель и главные бастионы «старого порядка» оставались в целости и сохранности.

Было сделано крайне мало для того, чтобы ликвидировать привилегии и феодальные злоупотребления баронов, реформировать налоговый и административный аппарат, устранить паразитизм столицы в отношении провинции. Генеральный кадастр королевства, начало которому было положено Карлом III Бурбоном в 1741 г. и который лег в основу реформаторской деятельности, оказался очень несовершенным из-за половинчатости проводимых мер и ожесточенного сопротивления привилегированных слоев общества в центре и на периферии. Из-за отсутствия четко разработанного плана и последовательности в осуществлении реформ другие действия также принесли лишь частичные и очень незначительные результаты. В целом же реформаторская деятельность Карла III Бурбона и его соратников завершилась, не затронув структуры «старого порядка», и не только не ликвидировала его «злоупотребления», но даже не уменьшила их.

Эти злоупотребления были действительно весьма значительны, что стало особенно очевидным во время страшного неурожая 1764 г. Толпы голодных людей, ворвавшиеся в Неаполь, явились красноречивым свидетельством того катастрофического положения, в котором оказалась большая часть населения королевства.

Условия жизни этих людей, по выражению Дженовези, были достойны готтентотов, а не жителей цивилизованной Европы. Развернувшаяся трагедия оказала огромное воздействие на деятельность самой блестящей плеяды интеллектуалов за весь период истории культуры итальянского Юга: Дженовези, Пальмьери, Галанти, Филанджери, Пагано. В отличие от предшествовавшего поколения, воспитанного на идеях антикуриализма Джанноне и главным образом на культуре «юристов», неаполитанские интеллектуалы второй половины XVIII в. сформировались под влиянием работ просветителей и сочинений по экономике и политике. Основатель их школы, Дженовези, возглавил первую в Италии кафедру политической экономии, а точнее — кафедру «коммерции и механики». Исходя из этих предпосылок, неаполитанские мыслители пришли к убеждению, что лишь посредством борьбы против всяческих злоупотреблений, клира, баронов и столицы королевства, инициировав возрождение общества, начиная с его основы — сельского хозяйства, возможно решить существующие проблемы и найти выход из кризиса.

Звездный час сторонников Дженовези, казалось, наступил в 1770-е годы, когда при дворе возросло влияние новой королевы — Марии Каролины, предприимчивой дочери Марии Терезии, которая вступила в одну из масонских лож и считала себя покровительницей новых людей и новых идей. Некоторые из них, например, Джузеппе Пальмьери, назначенный директором Высшего доверенного совета, назначались на государственные должности и привлекались для принятия важных решений. Вскоре, однако, они убедились, что робкие попытки реформ легко сводились на нет из-за сопротивления привилегированных слоев и из-за финансовых трудностей монархии. Самое горькое разочарование, по-видимому, испытал Пальмьери, ибо разработанный им проект реформы налогов на экспорт оливкового масла и шелка после длительных дискуссий так и не был осуществлен. Как не был реализован и другой его проект, опубликованный в 1791 г. и направленный на высвобождение феодальных доменов с преимущественным правом владения для малоимущих землевладельцев. В целом же, несмотря на немногие скромные достижения, неаполитанский реформизм 1780—1790-х годов запоздал: многие в этот период уже начинали с интересом поглядывать за пределы королевства, да и самого Апеннинского полуострова. Их внимание было приковано к Франции и разразившейся там революции.

Особое положение сложилось на Сицилии, которая занимала специфическое место в королевстве, так как управлялась вицекоролем и сохранила свой парламент. Бароны, хотя и были вынуждены во многих случаях сдавать в аренду свои владения выскочкам крестьянского происхождения (так называемым gabellotti), все же сумели сохранить единство своих рядов больше, чем их собратья на континенте, и по традиции считали лишь себя представителями острова, его древних автономистских прерогатив. Поэтому столкновение сицилийских баронов с реформистскими действиями неаполитанской монархии имело фронтальный характер. Наиболее острая его фаза пришлась на 1781–1786 гг., когда в качестве вице-короля на остров был направлен ученик Дженовези, маркиз Доменико Карачоло, посещавший салоны в Париже и вернувшийся оттуда глубоко проникнувшись духом просветителей. Ему удалось добиться некоторых успехов, в частности в борьбе против привилегий Церкви и самых вопиющих злоупотреблений феодальной системы. Однако в конце концов он был вынужден отойти от дел, так и не сумев осуществить проект кадастра, который должен был создать необходимые предпосылки для сокрушительного удара по феодализму. Преемник Караччоло, князь Франческо Караманико, остававшийся на Сицилии вплоть до 1794 г., придерживался более умеренной политики, благодаря чему эпоха реформизма на острове прошла без существенных результатов, за исключением одного (но наиболее важного и повлекшего негативные последствия) — укрепления традиционного сицилийского автономизма. Баронство в очередной раз представило борьбу за свои интересы как защиту Сицилии от иностранного вмешательства.

Герцогство Парма также было передано в 1748 г. представителю Бурбонов Филиппу, сыну Елизаветы Фарнезе и зятю Людовика XV. Он доверил воспитание своего сына Кондильяку[313], а управление государственными делами — французу Леону Гийому дю Тилло, который начал проводить реформы, предусматривавшие главным образом ограничение привилегий духовенства и строительство «мануфактур» с активным привлечением иностранных рабочих и специалистов. Их иммиграция вызвала возмущение широких масс пополанов. При поддержке знати и двора, где после смерти Филиппа преобладало влияние дочери Марии Терезии — герцогини Марии Амалии, резко выступавшей против «французской партии», негодование населения вылилось в 1771 г. в бурные демонстрации, в результате которую дю Тилло вынужден был покинуть герцогство. Таким образом, реформаторский эксперимент в Парме завершился преждевременно и потерпел полный крах.

До сих пор говорилось об итальянских государствах, затронутых волной реформизма XVIII в. Но были на Апеннинском полуострове и те области, которых эта волна либо совершенно не коснулась, либо которые затронула частично, либо и вовсе обошла стороной. Причем речь идет вовсе не о малой, а о весьма значительной части полуострова.

К этой Италии без реформ в первую очередь относятся те государства, которые в основном сохранили тип традиционного устройства, характеризовавшегося, как мы уже знаем, четким разделением между городом-центром и округой, административно и экономически ему подчиненной. Если не считать маленькую Республику Лукка с ее 120 тыс. жителей, то сказанное в полной мере относится и к Генуе. Лишившись Корсики, которая после неудачного восстания под предводительством Паскуале Паоли, отошла к Франции в 1768 г., Генуя была низведена в территориальном отношении до положения города-государства. Под ее часто подвергаемой сомнению юрисдикцией осталась лишь узкая полоса побережья.

Внутренний уклад города-государства Генуя оставался неизменным с реформы 1576 г. и характеризовался полным господством банковской олигархии, сгруппировавшейся вокруг Банко ди Сан-Джорджо. Круг этих денежных воротил был до того немногочисленным, что справедливее было бы назвать их кастой избранных. Огромная финансовая мощь этой касты позволяла ей контролировать Генуэзскую республику, оставляя за обедневшей знатью и сословием «горожан» низкие должности, дипломатическую, административную и военную службу, и сдерживать таким образом возможные народные волнения.

В Венеции, которая, так же как и Генуя, являла собой лишь тень когда-то мощной торговой державы, кризис традиционных политических структур проявился прежде всего в сокращении господствующей олигархии. Число семей, практически монополизировавших верховную власть, уменьшилось до полусотни или даже более, в то время как остальные представители нобилитета, так называемые «барнаботти», терпели трудности и должны были довольствоваться мизерными доходами от незначительной каботажной торговли, скромным жалованьем на какой-либо должности на материке или даже доходами от полузаконной деятельности. Коллегиальные органы правления, и в частности Большой совет, постепенно теряли власть. Попытка вернуть им былые позиции, предпринятая представителем нобилитета Анджело Квирини в 1761–1762 гг. при поддержке «барнаботти», оказалась напрасной. Тем не менее в отличие от Генуи Венеция владела довольно обширной территорией, что открывало перед ней возможности исправить ситуацию и восстановить равновесие между городом-метрополией и его континентальными владениями. Однако пережитки прошлого были слишком сильны, и венецианская олигархия продолжала рассматривать сухопутную область как придаток города и подчинила его интересам все возможности развития. Не имея дорог, при внешней изоляции и внутренней раздробленности на целый ряд округов, подчиненных такой таможенной системе, которая была задумана в свое время исключительно с целью обеспечения продовольствием столицы и вывоза ее импорта, принадлежавшая Венеции часть суши была полностью лишена территориального единства и представляла собой федерацию различных городов. Причем каждый из них господствовал над подвластной ему округой, подчиняясь, в свою очередь, узкому слою местной олигархии и испытывая общее для всех чувство злобы к абсолютистской бюрократии, под гнетом которой они были обречены существовать. В эпоху, когда рационализаторское использование земель и сглаживание различий в административном делении становились предпосылками для формирования государства Нового времени, застойная структура, когда «каждый сидит в своем углу», являла собой подлинный анахронизм и приводила к удушению экономической жизни. Неудивительно, что в таких условиях стали проявляться центробежные тенденции: Бреша и Бергамо тяготели к Ломбардии, а Фриули — к Австрии. Это были предвестники приближавшегося кризиса, и представляется, что венецианский патрициат отдавал себе в этом отчет, или, по крайней мере, демонстрировал это. Внешняя политика Венеции, казалось, была направлена на то, чтобы замаскировать существование республики, тогда как все действия венецианской знати были пронизаны страхом перед будущим, который, по словам иностранного наблюдателя, буквально овладел этим городом, знаменитым во всей Европе благодаря будоражащему кровь карнавалу и свободе нравов.

Между тем этот страх все же не полностью доминировал в сознании горожан. Глубокая любовь к Венеции чувствуется в картинах Франческо Гварди (1712–1793), Каналетто (1697–1768) и других «пейзажистов», в музыке Альбинони (1671–1750) и драматургии Карло Гольдони (1707–1793). Об этом же свидетельствуют и «защитные плотины», которые Венецианская республика в последние годы своего существования возводила из боязни моря, которое когда-то дало Светлейшей жизнь и от которого сейчас она ожидала лишь штормов. Именно эти плотины и защитили Венецию во время наводнения в ноябре 1966 г.

И наконец, Папская область. Пожалуй, никогда еще международный престиж папства не падал так низко, как в XVIII в. Пий VII, изгнанный из собственных владений Наполеоном Бонапартом и обреченный на тюремное заточение и ссылку, был далеко не единственным папой, претерпевшим в этот исторический период унижения со стороны власть имущих. Ранее, в 1773 г., Климент XVI был вынужден издать буллу «Господь и Искупитель наш» (Dominus ad redemptor) о роспуске ордена иезуитов, а Пий VI в 1782 г. отправился в паломничество в Вену в надежде — и совершенно безуспешно — отговорить Иосифа II от проведения политики против папской курии. Не следует забывать при этом и о бесконечной череде мер, предпринятых против пап XVIII в. всеми или практически всеми правительствами Европы и Италии с целью ограничения прерогатив и привилегий духовенства, что в значительной степени способствовало усугублению и без того хронического финансового кризиса в Папской области. Лишенная международного престижа, она была низведена до положения других государств Апеннинского полуострова и считалась, по всеобщему убеждению, одной из наиболее отсталых и плохо управляемых.

Картина, открывавшаяся взору иностранца, являла собой зрелище, начиная с самой столицы Папского государства, обратное тому, что в представлении просвещенного общественного мнения XVIII в. именовалось «цивилизованным» обществом. «В Риме, — писал Монтескьё, — все живут в свое удовольствие, за исключением тех, кто работает, имеет свое дело, занимается ремеслами, земледелием или торговлей».

Описание грешило, конечно, некоторым «сгущением красок», но в целом довольно верно характеризовало Рим как город, в котором на 140 тыс. жителей приходились тысячи попрошаек и священнослужителей. Само же Папское государство по большей части развивалось по образу и подобию своей столицы. Продвигаясь от Рима на север, путешественник в XVIII в. проезжал сначала по заброшенным и пораженным малярией землям римской равнины и мареммы в провинции Лацио, а затем — по Умбрии и Марке, наблюдая их дремлющие поля, города и маленькие крепости, в которых, казалось, время остановилось со дней Альборноза. Только в Анконе — самом активном портовом городе государства — картина решительно менялась к лучшему. Область так называемых «легаций» еще более выгодно отличалась от областей Рима и других провинций Папского государства: селения здесь чередовались с рощами, выращивалась конопля на полях и строились ирригационные сооружения. В центре этого района находилась Болонья — город с населением 70 тыс. жителей, прославившийся не только знаменитым университетом и мануфактурами, но и имевший репутацию «сухопутного порта» государства, поскольку он располагался на пересечении важных сухопутных и речных путей сообщения. Однако относительное процветание северных провинций Папского государства было почти исключительно отражением общего процветания Паданской части Италии и в этом смысле доставляло папским властям большое беспокойство. При первом же удобном случае следовало опасаться пробуждения центробежных тенденций, что не заставило себя долго ждать. Может показаться парадоксом (хотя на деле таковым не является), но эти тенденции начали проявляться именно тогда, когда папство заявило о своем желании проводить политику реформ в государстве, — т. е. во время понтификата Пия VI (1775–1798).

Этот папа заметно отличался от своих предшественников энергией, темпераментом, склонностью к меценатству и любовью к монументальному строительству, свойственному папам эпохи Возрождения. В период его понтификата был возведен Палаццо Браски, открыт музей Пио Клементино и возобновились работы по осушению Понтинских болот. Реформаторские же его инициативы не оказались столь же успешными. Фискальная реформа, задуманная с целью упростить получение налогов и ограничить привилегии, провалилась под мощным и вполне предсказуемым напором со стороны тех, против кого она была направлена, а ее идеолог, кардинал Фабрицио Руффо, был вынужден уйти в отставку с поста генерального казначея. Что же касается так называемого «мягкого» кадастра 1777 г., то его судьба была предопределена изначально, поскольку он основывался на финансовой поддержке самих владельцев «ассигнований». Только в легации Болоньи благодаря энергичной деятельности кардинала Иньяцио Бонкомпаньи Лудовизи сбор данных для кадастра был осуществлен на основе тщательно проведенной экспертизы. Это, в свою очередь, вызвало зависть и недовольство среди тех, кто в угрозе своим привилегиям усматривал покушение на прерогативы и свободы города, и стало проявлением тех самых центробежных тенденций, о которых упоминалось выше.

Нас никоим образом не должно удивлять, что произошло это под знаком закоснелой ненависти ко всему новому. Представители так называемых beati possidentes, бесспорно, сочли бы предательством поддержку реформ, выступи их инициатором правительство, на протяжении многих веков проводившее политику quieta non movere[314]. Что же касается тех, кто possidentes не являлся, то они слишком давно перестали доверять этому правительству, чтобы внезапно изменить свою позицию благодаря появлению папы с робкими реформаторскими устремлениями.

В первой половине XVIII в. единственным итальянским государством, сумевшим активно и с пользой включиться в сложные дипломатические и военные перипетии своего времени, был Пьемонт. Война за испанское наследство дала возможность герцогу Савойскому Виктору Амедею II порвать с длившейся десятилетия вассальной зависимостью его государства от Франции. Будучи сначала ее союзником, он расторгнул союз в самом разгаре войны (1703) и, перейдя на сторону австрийцев, способствовал таким образом изоляции Людовика XIV. Это был тщательно продуманный и прекрасно проведенный маневр. После окончания войны, по Утрехтскому и Раштаттскому договорам за Виктором Амедеем II был признан королевский титул. Кроме того, в состав его государства вошли Монферрато, Алессандрия и Сицилия. Впрочем, последнее приобретение было заменено через семь лет более бедной и отсталой Сардинией. Преемник Виктора Амедея II — Карл Эммануил III — продолжил беспринципную и успешную политику своего предшественника. Как союзник Франции в Войне за польское наследство и Австрии — в Войне за австрийское наследство, он сумел в обоих случаях сделать правильный выбор. В результате к 1748 г. к Пьемонту была присоединена значительная часть богатых территорий соседней Ломбардии вплоть до границы с Тичино. Центр страны таким образом переместился далее на восток, в сторону Паданской равнины и Италии. Не следует, однако, усматривать в савойском экспансионизме XVIII в. своего рода прообраз национальной политики Камилло Бенсо Кавура и Виктора Эммануила II. Политика Виктора Амедея II и Карла Эммануила III определялась не интересами нации, а территориальными и династическими выгодами, и их достижение диктовалось исключительно сиюминутными соображениями. Доказательством тому стало то, что во время Войны за австрийское наследство они предпочли заключить союз с Марией Терезией за обещанные ею незначительные территориальные приобретения и отказались от союза с Францией и плана Аргенсона. Последний в известной степени предвосхищал направление политики французского императора Наполеона III на Апеннинском полуострове и гарантировал Сардинскому королевству приобретение Ломбардии в контексте общего пересмотра итальянских границ.

Одновременно с расширением и усилением военного и дипломатического престижа государства продолжалась деятельность, направленная на модернизацию его внутренних структур. Становясь иногда то союзником, то противником Людовика XIV, Виктор Амедей II тем не менее неизменно им восхищался и стремился во всем подражать французскому королю. К примеру, в 1717 г., едва увенчав голову короной, он издал целый ряд указов, направленных на реформирование государственных органов власти по образцу централизованных структур во Франции времен Кольбера[315]. Был создан Государственный совет, в который входили различные «учреждения», Генеральный финансовый совет и целую сеть интендантов на местах для обеспечения контроля над провинциями со стороны центральной власти. Вооружившись этими административными рычагами, Виктор Амедей II мог свободно проводить политику, направленную на утверждение главенства монархии и ее роли «арбитра» в спорах различных сословий. Одновременно были урезаны широкие привилегии и льготы духовенства, ограничено его участие в традиционных областях общественной жизни: богадельни и больницы перешли из-под ведомства различных благотворительных организаций в ведение государства. Возвышение Туринского университета сопровождалось обновлением преподавательского состава. Происходила замена старых кадров, придерживавшихся традиционных взглядов, новыми преподавателями, исповедовавшими идеи галликанства или даже янсенизма. Привилегии нобилитета были также существенно урезаны, а его земли после включения в кадастр Виктора Амадея II оказались под регулярным налоговым бременем. В результате ускорился процесс превращения дворянства из класса hobereaux и полузависимых феодалов в класс чиновников, служащих в армии, дипломатическом ведомстве и администрации. Впрочем, доминирующим в государственных структурах был все-таки буржуазный элемент и выскочки.

Следует отметить также, что ориентация на Францию времен Людовика XIV и Кольбера проявилась и при проведении масштабных общественных работ. Строились новые дороги и каналы, был расширен порт Ниццы — единственный тогда в королевстве выход к морю. Особенно интенсивно — что объясняется значительным приростом населения — шло развитие столицы. Действительно, в XVIII в. Турин приобрел тот вид симметричного царственного города, который и сегодня придает его историческому центру облик, отличный от других итальянских городов. Большинство зданий, построенных в тот период — от базилики Суперга, возведенной в честь победы в 1706 г. над французами, до Палаццо Мадама и многих других — творения сицилийского архитектора Филиппо Ювары, приглашенного в Турин Виктором Амедеем II и ставшего своего рода итальянским Мансаром[316].

Наиболее напряженный период правления новой савойской монархии относится к первому тридцатилетию XVIII в. и, таким образом, хронологически опережает период реформаторской деятельности других итальянских государей. Когда Виктор Амедей II реформировал административный аппарат своего государства, способствовал развитию Туринского университета, боролся со злоупотреблениями духовенства и дворянства, во Флоренции еще царили Медичи, Неаполю еще не была возвращена независимость, а в Ломбардии еще не началась золотая пора терезианского реформизма.

Однако речь здесь идет не столько о хронологии, сколько о принципиальном различии. Как отмечалось, политика савойских монархов проводилась скорее в классическом русле действий Людовика XIV, нежели отвечала принципам просвещенного деспотизма XVIII в. в духе Иосифа II. Это становится особенно очевидно на примере экономической политики. В Пьемонте не проводилась либерализация рынка земель и товаров, как это было в Ломбардии и Тоскане, и его экономическая жизнь в основном продолжала развиваться под знаком меркантилизма и городских установлений. Это отнюдь не способствовало свободному развитию крупной собственности и предприятий буржуазии, особенно в принадлежавших ранее Ломбардии провинциях, где было широко распространено рисосеяние и система аренды капиталистического типа. Даже экспорт шелка-сырца, составлявший важнейшую статью дохода сельского хозяйства Пьемонта, сталкивался с серьезным противодействием со стороны правительства, оказывавшего покровительство развитию национальных мануфактур и связанным с ними малочисленным группам предпринимателей. Кроме того, как уже отмечалось, служба в государственных учреждениях и приобретение дворянских титулов способствовали все большей «интеграции» буржуазии в систему абсолютной монархии. Таким образом, централизованная и бюрократическая машина государственного аппарата постепенно подавляла вызревавшие в недрах общества ростки обновления. Впрочем, с течением времени динамика реформизма монархии затормозилась бы в любом случае. Уже в последние годы правления Виктора Амедея II начался обратный процесс. В 1727 г. был подписан конкордат, означавший практически отказ от продолжения проводимой ранее политики антикуриализма. В 1736 г. был арестован и заключен в тюрьму Пьетро Джанноне, уволены из университета некоторые профессора, придерживавшиеся передовых взглядов. В последующие десятилетия все отчетливее стали проявляться тенденции к движению вспять, достигшие своего апогея в период правления Виктора Амедея III (1773–1796). В то время как в Милане, во Флоренции, в Неаполе реформизм вступил в свои права, в Пьемонте отвергалось любое предложение реформ. Турин стал самой отсталой из итальянских столиц, надежно отгороженной от идей Просвещения крепостью из цензуры и ненависти ко всему новому, духом казармы и страхом перед просвещенной частью Италии.

Вместе с тем савойский абсолютизм предпринял робкие попытки реформировать архаичную социальную структуру, в частности на Сардинии. Однако и в этом случае его действия — непоследовательные и хаотичные — были встречены не пониманием и одобрением заинтересованных слоев общества, а воспринимались в штыки представителями привилегированных сословий, которых затронула эта политика.

Поэтому неудивительно, что наиболее активные и деятельные люди пытались выбраться из затхлой атмосферы Пьемонта второй половины XVIII в. Первым выдающимся представителем интеллектуальной эмиграции стал Альберто Радикати ди Пассерано. Аристократ по рождению, он провел весьма бурную юность и молодость (в 17 лет женился, в 19 — овдовел, в 23 — женился вновь). Будучи в молодые годы безгранично преданным Виктору Амедею II, Радикати решил посвятить всего себя великому делу реформы политической и религиозной жизни в стране. Конкордат 1727 г. развеял его иллюзии, а непокорный нрав вынудил покинуть страну. Он стал путешественником и авантюристом, отправился сначала в Англию, а затем в Голландию, где умер в 1737 г. Незадолго до того в своих записках Радикати изложил мечту о возврате религии к чистоте и естественному деизму и возврате общества к естественному состоянию. Но признанным лидером мятежных эмигрантов из Пьемонта стал, безусловно, граф Витторио Альфьери, хотя его бунт и был ограничен спонтанным выступлением одиночки-анархиста. Со свойственной аристократам и литераторам подозрительностью Альфьери направляет свой протест то против косности туринского двора, то против радикализма парижской революции, и всегда против вульгарности «плебса» и «полуплебса». Именно так Альфьери клеймил враждебный ему класс буржуазии и выскочек. Однако не надо было обладать темпераментом этого пьемонтца или Радикати, чтобы убедиться в нагнетании обстановки в савойском Пьемонте. Ссылка, тюрьма, молчание были уделом и менее выдающихся мыслителей, таких, как один из основателей Академии наук — астроном Лагранж, автор работ по экономике и политике Далмаццо Франческо Васко, талантливый эрудит и ученый аббат Карло Денина.

В целом в Италии XVIII в. Пьемонт являл собой отсталое государство в политическом и интеллектуальном смысле, и тем более удивительна и непостижима та роль, которую он сыграет в итальянской истории XIX столетия. Вместе с тем нельзя забывать, что из всех итальянских государств монархия Савойской династии сохранила наиболее традиционный уклад жизни. В отличие от нобилитета этих государств здешний нобилитет не был «облегченным», сформировавшимся из патрициата и буржуазии, осевшей на земле в период застоя и экономического упадка; это была древняя знать, привыкшая вести себя соответственно своему рыцарскому происхождению. Правитель же, ведя свой род от древних феодалов, завоевал на протяжении многих столетий право быть абсолютным монархом, подобно другим европейским государям. Наконец, Турин никогда не представлял собой типично итальянский город, господствовавший над принадлежащей ему территорией контадо, а являлся древней укрепленной крепостью, сравнительно недавно превратившейся в столицу. Другими словами, историческое развитие Пьемонта повторяло в известной степени и в уменьшенном масштабе историю развития крупных заальпийских государств, для которых было характерно превращение феодальной монархии в монархию абсолютную под знаком преемственности традиций и обычаев. В истории образования Савойского герцогства не было ни ранней весны, ни долгой осени, свойственных итальянским городам и государствам периода коммун. Таким образом, Пьемонт в XVIII в. отличался от других государств Апеннинского полуострова, с одной стороны, своей более глубокой приверженностью традициям и устоям прошлого, а с другой — более выраженной готовностью воспринять то новое, что открывало перед ним будущее.

Из проведенного нами в предыдущей главе анализа развития различных итальянских государств в XVIII в. видно, что просвещенный реформизм получил распространение лишь в ряде областей, таких как австрийская Ломбардия, Парма, лотарингская Тоскана и Неаполитанское королевство. Остальная же часть Апеннинского полуострова осталась вне этого влияния. Более того, в 1780-е годы. в Неаполе, Парме, да и в самой Флоренции, начинается период спада и постепенного свертывания реформаторского движения. Исключение в этом смысле составляла лишь Ломбардия, где благодаря усилиям Иосифа II это движение все еще играло важную роль.

Таким образом, неверно утверждение историков националистического направления, согласно которому «эксцессы» Французской революции 1789 г. прервали поступательное движение прогресса и что, не случись события такого масштаба, гражданское и политическое обновление в Италии было бы достигнуто с большей легкостью. К 1789 г. период просвещенного реформизма был в основном завершен, а часть сторонников реформ стала уже подумывать о более радикальных методах преобразования общества и безоговорочно восприняла бессмертные идеи революции. Речь идет о представителях так называемого «левого крыла» неаполитанских реформаторов или же большей части духовенства янсенистского толка. Даже Пьетро Верри, отнюдь не отличавшийся революционным темпераментом, с горечью писал, что великий французский пример не только не был понят современниками, но, более того, был ими решительно отвергнут.

Французские идеи служат образцом для других народов… Что произойдет в Италии? Мы еще не созрели и недостойны жить под знаком добродетели. В силу того что мы хотим быть хитрыми, мы, как и греки, стали отбросами Европы, а когда-то были ее учителями.

Естественно, молодое поколение быстрее и легче других восприняло идеи Французской революции. Именно молодежь стала организатором и главным участником различных революционных движений в 1794–1795 гг., проявив большой энтузиазм и выдержку. Выступления были жестоко подавлены в Пьемонте, Болонье, Палермо, на Сардинии. На момент казни в 1795 г. студенту юридического факультета Луиджи Дзамбони, одному из организаторов волнений в Болонье, было двадцать три года, а Эммануэле Де Део — всего двадцать два, когда его повесили в 1794 г. в Неаполе за революционную деятельность. Идейные воззрения этих молодых людей условно можно определить, как «якобинские». Их самым почитаемым автором был Ж.Ж. Руссо, а политическим идеалом — Конституция 1-го года Республики (1793). Тот факт, что во Франции периода Директории(1795–1799) якобинцы переживали тяжелые времена, не мешал им смотреть на латинскую сестру как на единственно возможную освободительницу Апеннинского полуострова.

По сути дела, Франция одной ногой уже стояла в Италии. События на Корсике, и в частности борьба за ее освобождение были в центре пристального внимания просвещенных кругов итальянского общества. Паскуале Паоли (1725–1807) имел репутацию одного из самых популярных людей своего времени. Теперь, когда итальянская по языку и традициям Корсика стала французской, а Франция была объята революцией, идея превратить остров в связующее звено между происшедшей Французской и грядущей итальянской революциями казалась вполне естественной. В 1790 г. один из потомков Микеланджело — студент-«якобинец» из Университета Пизы, Филиппо Буонарроти приехал на Корсику и начал издавать там «Джорнале патриоттико ди Корсика», которую можно назвать инкунабулой итальянской печати эпохи Рисорджименто. Позднее, в 1794 г., когда Франция, уже на протяжении двух лет воевавшая с союзником Австрии Пьемонтом и аннексировавшая Ниццу и Савойю, захватила Онелью, Буонарроти был назначен туда комиссаром и воспользовался случаем, чтобы перевести свою штаб-квартиру с острова на континент и установить более тесные контакты с другими итальянскими патриотами. Однако его якобинские воззрения и робеспьеризм стоили этому человеку отзыва в Париж и явились причиной ареста на несколько месяцев. После освобождения Буонарроти продолжил дело итальянской революции, пытался в своих работах и посредством конспиративной деятельности привлечь на свою сторону членов Директории и наиболее видных руководителей Итальянской армии, в том числе ее нового командующего, тоже корсиканца по происхождению, Наполеона Бонапарта. Тогда же Буонарроти принял активное участие в подготовке Заговора равных Гракха Бабёфа[317]; дело итальянской революции было для него неразрывно связано с движением французских якобинцев. Однако все попытки такого рода провалились как во Франции, так и в Италии. Почти одновременно с раскрытием Заговора равных, в Кераско было подписано перемирие между Францией и королем Сардинии. Буонарроти арестовали, а его итальянские друзья, учредившие по его указанию революционный муниципалитет в пьемонтском городе Альба, обратились с призывом к революционерам Пьемонта и Ломбардии, но в итоге были вынуждены отказаться от своих планов. Сама Альба по условиям перемирия была возвращена королю Сардинии.

Итак, могло показаться — и Буонарроти сам первым опробовал это на собственном опыте, — что соединить дело итальянской революции и интересы новой, термидорианской Франции невозможно, т. е. нельзя привести к единому знаменателю надежды еще не разразившейся революции и нужды революции свершившейся, вступившей в свои права и плавно идущей на спад. В отношении Италии внешняя политика новой Франции, казалось, не претерпела существенных изменений по сравнению с эпохой «старого порядка»: по условиям перемирия в Кераско с приобретением Ниццы и Савойи Франция восстановила «естественные границы». Установив военный контроль над Пьемонтом, Директория могла сосредоточить свои усилия на других фронтах, с тем чтобы вынудить Австрию пойти на переговоры. Совершенно логично предположить в такой ситуации, что результатом этих переговоров станет очередной пересмотр границ на Апеннинском полуострове только ради обеспечения нового равновесия между двумя крупнейшими державами континента.

Но в периоды революций и гражданских войн даже самые логичные предвидения бывают ошибочны, а развитие событий идет по совершенно немыслимому сценарию, особенно если в них вмешивается человек столь выдающихся способностей, каким был Наполеон Бонапарт. Новый командующий Итальянской армией не удовлетворялся второстепенными ролями, отведенными ему Директорией. С мая 1796 по апрель 1797 г. он менее чем за год одержал ряд блестящих побед, оккупировал всю Северную Италию, подошел к Вене, вынудив Австрию пойти на предварительные переговоры в Леобене, и, заручившись у Директории правом свободы действий, проводил на Апеннинском полуострове собственную политическую линию.

Как мы убедимся, политика командующего не отличалась от политики Директории и в целом была всегда подчинена государственным интересам Франции. Но не в пример членам парижской Директории Наполеон понял, что прочное французское влияние в Италии не сможет пустить корни, если не будут удовлетворены надежды на обновление и независимость, питаемые той частью итальянского общества, которая приветствовала его армию как освободительницу полуострова. Именно по его совету генеральная администрация Ломбардии, назначенная им взамен военной администрации оккупационного режима, объявила в сентябре 1796 г. конкурс на лучшее диссертационное сочинение на тему: «Какое из свободных правлений лучше всего подходит для счастья Италии». В конкурсе принял участие цвет итальянских интеллектуалов: Мелькиорре Джойя из Пьяченцы (который и стал победителем), пьемонтцы Джованни Антонио Ранца и Карло Джузеппе Ботта, венецианец Фантуцци, флорентиец Ристори, римлянин Латтанци, неаполитанец М. Гальди. Участвовали в конкурсе и французы, в частности Эжен Руэр, и известный поэт Джованни Фантони. Предложения были самые разные: от «единой и неделимой» унитарной республики по типу французской до республики федеративной. Во всех диссертациях присутствовал дух надежды и веры в лучшее будущее. Но от разработки проектов независимости и единства до их осуществления лежала огромная дистанция, и история показала, что дела в Италии оказались значительно более запутаны, чем думали якобинцы и патриоты 1796 г.

Первоначально развитие событий, казалось, оправдывало хотя бы отчасти упования тех итальянцев, которые приветствовали Наполеона как освободителя Италии. С октября 1796 по март 1797 г. в результате ряда съездов с участием представителей городов, герцогств и легаций, вырванных Наполеоном из-под власти папы, была учреждена Циспаданская республика, провозгласившая трехцветное знамя государственным флагом. В июне 1797 г. новорожденная республика была включена в более крупный политический организм Цизальпинской (Цизальпийской) республики со столицей в Милане, куда вошли также находившиеся в Венецианской области Бреша и Бергамо, Вальтеллина, герцогство Масса-Каррара и Романья. Таким образом, впервые со времен Джан Галеаццо Висконти в Северной и Центральной Италии было образовано сильное государство со своим флагом и армией (так называемый «итальянский легион»). Многие надеялись, что оно станет своего рода центром притяжения для освобожденных впоследствии территорий. Однако уже в скором времени подобные надежды рухнули. Генуя, ставшая для Цизальпинской республики естественным выходом к морю, в 1797 г. была превращена в самостоятельную Лигурийскую республику и оказалась прикованной к старому зданию традиционного муниципализма. Что же касается Венеции и материковой части ее владений к востоку от Адидже, то по Кампоформийскому мирному договору, заключенному в октябре 1797 г., эти земли были переданы Австрии, невзирая на протест венецианских и цизальпинских патриотов. И наконец, в начале 1799 г. Франция аннексировала Пьемонт.

Но даже в своих первоначальных границах с населением 3,5 млн человек Цизальпинская республика предоставила бы достаточно широкие возможности для проведения эксперимента в области политического и социального обновления в национальном масштабе, не испытывай она столь сильного давления со стороны Франции. Несмотря на формальную независимость, Цизальпинская республика продолжала оставаться, как, впрочем, и остальные республики-«сестры», под режимом военной оккупации со всеми вытекающими отсюда последствиями: постоянными реквизициями, наложением громадных контрибуций, приводящих в расстройство финансовую систему молодого государства, грабежом культурных ценностей. Назначаемые лично Наполеоном «губернаторы» не имели никакой свободы действий в отношении посланцев и комиссаров, направляемых Директорией, а те из них, кто пытался действовать самостоятельно, например отказывался ратифицировать союзный договор с Францией, предусматривавший, в частности, выплату огромной контрибуции, — те правители моментально снимались с должности. И дело не только в этом: Конституция Цизальпинской республики была буквально скопирована с французской республиканской Конституции (1791) с ее двухпалатной системой и выборами на основе ценза. В стране, где третье сословие было аморфно и обладало слабым самосознанием, где ни одна революция не произвела еще передела собственности и перераспределения богатств, это означало передачу власти узкому социальному слою, состоявшему в основном из патрициата и «профессионалов» — людей, для которых, за редким исключением, боязнь нового заглушала нетерпимость к старому. Это в полной мере отвечало планам и намерениям Наполеона и парижского руководства, встречавших с опаской и подозрением призывы к единству, экстремизм якобинцев и анархистов. Но в то же время подобное положение дел гораздо в меньшей степени отвечало глубокой, не всегда до конца осознанной потребности в обновлении, ростки которой явственно обозначились в итальянском обществе.

И тем не менее за два года своего существования Цизальпинская республика сыграла заметную роль в истории Италии Нового времени. Впервые был разрушен барьер муниципализма, выходцы из разных итальянских областей оказались объединенными в ассамблеи и правительственные органы этого государства. Впервые итальянский город Милан, гражданином которого любил называть себя Стендаль, благодаря своим прессе, клубам и блеску интеллектуальной жизни мало чем отличался от настоящей столицы, став центром притяжения для всей рассеянной по Апеннинскому полуострову итальянской интеллигенции. Это политическое и интеллектуальное брожение лишь отчасти реализовалось в конкретных действиях правительства. И все же кое-что удалось осуществить. Так, были ликвидированы фидеикомиссы и неотчуждаемость имущества, введен институт гражданского брака, коммуны стали контролировать акты гражданского состояния, а также проведена секуляризация многочисленных религиозных орденов и конгрегаций. Для обычного правительства подобные меры можно было бы счесть революционными, для революционного — они были ничтожно малы. Именно поэтому Цизальпинская республика не смогла устоять.

Сказанное в полном объеме относится и к двум другим республикам — Римской и Партенопейской (Неаполитанской), созданным уже после того, как Наполеон оставил Италию и направился в Египет из-за возобновившейся борьбы против папы и неаполитанских Бурбонов. Римская республика возникла в феврале 1798 г.; ее Конституция, также созданная по образцу французской Конституции 3-го года Республики (1791), была продиктована составителям французской комиссией. Республика с самого начала и до конца своего существования являлась протекторатом Франции, и единственными ее заметными мероприятиями стали отмена фидеикомиссов и уравнивание евреев в правах с другими гражданами. Неаполитанской республике было суждено прожить еще более короткую жизнь: провозглашенная в январе 1799 г., после того как войска генерала Шампионне сломили сопротивление Бурбонов, она просуществовала всего пять месяцев. Причем самым примечательным событием за все это короткое время стала, как мы увидим позже, славная кончина этой республики.

После серии блистательных побед развитие Итальянской кампании приняло невыгодный для французов оборот. Весной 1799 г. австро-русские армии под командованием А.В. Суворова вступили на территорию Паданской равнины. Тем временем в Калабрии кардинал Фабрицио Руффо подготовился к выступлению во главе банд санфедистов[318] для захвата Неаполя. Через несколько месяцев французы были изгнаны со всего Апеннинского полуострова, удержав за собой лишь небольшой укрепленный район Генуи. Конечно, войска антифранцузской коалиции не смогли бы одержать победу так быстро, если бы они не встретили поддержку внутри самой Италии. Действительно, повсюду в деревне — в Пьемонте, Центральной Италии, на Юге — в течение 1799 г. получило распространение партизанское антифранцузское движение, носившие народный, характер. В этой жестокой крестьянской войне принимали участие представители различных слоев общества. Были среди них бандиты (например, знаменитый Фра Дьяволо[319]), отставшие от своих частей офицеры и иностранные агенты. В частности, Лоренцо Мори и Вогхэм вместе с их общей дамой сердца Алессандрой, куртизанкой из Вальдарно, возглавив аретинскую армию, врывались в города Тосканы и Умбрии с кличем «Да здравствует Мария!», безжалостно истребляя якобинцев и евреев. Участвовали в этой войне и кардиналы: тот же Руффо, высадившись в Калабрии с небольшим отрядом преданных людей, вошел в Неаполь уже с целой армией, состоявшей из крестьян и разного сброда, — армией Святой веры.

Таким образом, у Италии была своя Вандея, хотя и не было настоящей революции. Возможно, именно поэтому реакция 1799 г. имела такой размах и была столь жестокой. В фанатизме крестьянских банд, с остервенением нападавших на французов, якобинцев и евреев, находило выражение отчаяние и ярость тех, кто в очередной раз почувствовал себя обманутым и потому изливал гнев как умел и на кого умел. Государи говорили об «общественном счастье», якобинцы взывали к аграрному закону, но в общем-то век просветителей и Французской революции прошел, не привнеся каких-либо существенных изменений в условия жизни народных масс. И теперь они «отмечали» его окончание в эфемерной попытке отомстить за нанесенное им поражение.

Городом, на который волна реакции обрушилась с особой жестокостью, был Неаполь. Зажатые с суши бандами кардинала Фабрицио Руффо, а с моря — английским флотом под командованием адмирала Нельсона, неаполитанские патриоты и республиканцы, осажденные в городских фортах, мужественно сопротивлялись до того момента, пока им была предложена почетная капитуляция. Однако пункты договора, предусматривавшие неприкосновенность оборонявшихся, не были приняты Нельсоном, и началась настоящая расправа. Жертвами реакции 1799 г. пали лучшие деятели культуры, представители неаполитанской аристократии: адмирал Франческо Карачоло, аристократка Элеонора де Фонсека Пиментель, ученый Доменико Чирилло, юрист Франческо Конфорти, политические публицисты Франческо Марио Пагано и Винченцо Руссо. В частности, последний, врач по профессии, стал автором сборника «Политические мысли» («Pensieri politici»), в котором со свойственной истинному революционеру страстностью и блеском он создал проект общества, основанного на сельском хозяйстве и принципах равенства, — общества, возвращенного к идеалам добродетели и демократии; иными словами, проект той самой революции, осуществить которую даже не попытались.

Когда 14 июня 1800 г. Наполеон выиграл весьма рискованную битву при Маренго, открыв себе путь к новому завоеванию Апеннинского полуострова, он уже не был, как в 1796 г., молодым, никому не известным генералом с якобинским прошлым, но являлся самым почитаемым и внушающим страх человеком Франции, первым консулом, а через несколько лет — императором. Наполеон обещал уже не свободу, равенство и революцию, а стабильность и порядок, которые несет новая, эффективная администрация. Подобная перспектива и в Италии, и во Франции не могла не встретить одобрения со стороны общественного мнения, с лихвой повидавшего разрушения за годы революций и переворотов. Якобинский энтузиазм и надежды изжили себя в период огненного трехлетия (1796–1799), а что касается реакционеров и людей, тосковавших по «старому режиму», то за несколько месяцев австрорусской оккупации и санфедистской реакции они были полностью дискредитированы. Главной же предпосылкой для прогресса и обновления подавляющему большинству итальянцев представлялись спокойствие и стабильность, и Наполеон Бонапарт сумел их обеспечить жителям Апеннинского полуострова на протяжении почти 15 лет, гарантировав таким образом возможность упорядоченного и вместе с тем интенсивного развития.

Самым крупным и значительным среди итальянских государств периода наполеоновского господства была, несомненно, Итальянская республика, торжественно провозглашенная в Лионе в январе 1802 г. ассамблеей созванных Наполеоном итальянских нотаблей. Позже, после принятия им титула императора, эта республика стала королевством. С момента своего создания в 1805 г. Итальянское королевство включало территории бывшей Цизальпинской республики, а после успешных военных кампаний Наполеона — также Венето (1806), Марке (1807) и Трентино (1809), достигнув таким образом весьма внушительных размеров. Как и Цизальпинская республика, Итальянское королевство никогда не переставало быть государством-сателлитом: Наполеон, принявший на себя в Лионе титул президента республики, стал также и итальянским королем, и напрасны были попытки вицекороля, его пасынка Эжена Богарне (1781–1824), посаженного на трон в Милане, убедить императора предоставить ему независимость при принятии решений. Наполеон писал, что, если Милан загорится, надо будет ждать его распоряжений, а тем временем пусть город пылает. Когда же в 1805 г. законодательный корпус королевства осмелился просить снизить недавно введенную государственную пошлину, всемогущий император французов, ни секунды не колеблясь, распустил этот институт власти и никогда более его не созывал. Финансовая и налоговая политика королевства была по-прежнему подчинена французским милитаристским потребностям: из 86 млн ливров расходов бюджета за 1802 г. 49 млн шло на военные нужды и уплату контрибуции Франции. Помимо денег наполеоновской Франции требовались солдаты, поэтому она прибегала к обязательным рекрутским наборам в армию, что, разумеется, не пользовалось популярностью в стране со слабыми военными традициями.

Внутреннее устройство Итальянского королевства копировало централизованное устройство наполеоновской Франции: территория государства делилась на департаменты и в каждый направлялся префект. Кодексы, естественно, также были наполеоновскими.

Перенесенные в Италию — страну, прокатившись по которой, революционная волна не оставила после себя глубоких следов, наполеоновские институты и истеблишмент осуществили все-таки заметные преобразования в сфере государственного устройства. Авторитарная централизация и административные реформы стали шагом вперед по сравнению с господствовавшими доселе раздробленностью и муниципализмом. Французский Гражданский кодекс 1804 г. (Кодекс Наполеона), разумеется, не цементировал в Италии так, как это произошло во Франции, уже сложившиеся буржуазные отношения, но бесспорно подготовил необходимую для этого почву.

Поэтому с точки зрения экономического развития жизнь в Итальянском королевстве была далека от застоя. Трудности обремененной военными расходами казны вынуждали правителей прибегать к старой революционной практике распродажи государственного имущества, представленного в основном собственностью церковных корпораций и учреждений, отчужденной в пользу государства. Кроме того, ликвидация феодальных аграрных отношений, права первородства и фидеикомиссов, окончательно закрепленных в Кодексе Наполеона, ввела в оборот значительную часть угодий, способствовав таким образом оживлению земельного рынка. Наибольшую выгоду от перераспределения собственности получили новые буржуа. Например, в окрестностях Болоньи в 1804 г. количество обрабатываемой земли, находившейся в руках буржуазии, возросло по сравнению с 1789 г. с 24 до 40 %, в то время как владения дворянства уменьшились с 73 до 58 %. Однако скупщиками государственной собственности являлись также выходцы из патрициата и известных в то время семей. Среди прочих была и семья Кавур, которая, укрупнив свои владения за время французской оккупации, в 1822 г. перекупила у князей Боргезе земли в районе Лучедио, в том числе знаменитую усадьбу Лери.

В любом случае и для буржуа, и для представителей знати речь шла о прибыльных капиталовложениях: в течение всего периода наполеоновского господства цены на сельскохозяйственную продукцию постоянно росли и приносили значительные доходы. Для тех же, кто желал сколотить состояние и подняться по социальной лестнице, помимо приобретения государственной собственности были и другие возможности. Французскую армию надо было одевать, обувать и вооружать. Следовательно, политика Наполеона на континенте требовала — ив Италии более, чем где бы то ни было, — проведения крупных общественных работ, строительства дорог, главной из которых (но не единственной) стала новая Семпионская дорога, связавшая Милан со Швейцарией. Военные поставки и общественные работы открывали новые возможности для спекуляции в области предпринимательской и промышленной деятельности нарождающейся итальянской буржуазии. Конечно, объявленная Наполеоном в 1806 г. континентальная блокада Англии нанесла серьезный ущерб ряду отраслей производства, в частности экспорту шелка-сырца, из без того пострадавшему от конкуренции лионских мануфактур. Но на другие отрасли, такие, как производство шерстяных тканей, полотна и кожаных изделий, а также на горную и военную промышленность блокада повлияла значительно меньше, чем принято считать, а в ряде случае, напротив, оказала стимулирующее воздействие, защитив национальное производство от внешней конкуренции. Возможно, как раз в те годы в наиболее развитых областях паданской Италии и был достигнут тот переломный момент, о котором упоминалось выше, а именно: буржуазия встала на ноги.

Территории Северной и Центральной Италии, не входившие в состав Итальянского королевства: Пьемонт, Лигурия, герцогство Парма, Тоскана, Умбрия, Лацио в результате последующих аннексий в 1800–1808 гг. были включены непосредственно в состав Франции и превращены во французские департаменты. История их развития в полной мере напоминает историю Итальянского королевства. Как и последнее, они находились в зависимости от Франции (в данном случае речь шла о полной зависимости), и последствия континентальной блокады (которые для Генуи и Ливорно были особенно болезненны) сыграли на руку французской администрации и законодательству в этих областях, вызвав к жизни новые и более передовые силы. Необходимо также иметь в виду, что, за исключением Тосканы и Пармы, все аннексированные Францией территории практически не были затронуты реформизмом XVIII в. Неудивительно в связи с этим, что период наполеоновского господства, хотя и являл собой «шоковую терапию», произвел такие изменения, эффект от которых трудно переоценить.

Более сложна и своеобразна история Неаплитанского королевства. Династия Бурбонов, восстановленная реакцией 1799 г., мало что сделала для того, чтобы сохранить доверие тех, кто за нее сражался, и тем более не потрудилась завоевать симпатии своих противников, ограничившись лишь политикой рутинного администрирования. Поэтому, когда в начале 1806 г. после победы при Аустерлице (20 ноября / 2 декабря 1805 г.) Наполеон объявил о лишении династии прав на престол, никто не стал на ее защиту. На этот раз вступление французов в Неаполь встретило гораздо меньшее сопротивление, чем в 1799 г. Убеждение, что реформы, о которых говорилось десятилетиями, уже нельзя более откладывать, осознание того факта, что наполеоновский режим уничтожит беспорядок и «эксцессы» якобинства, ностальгические воспоминания о республике 1799 г. одних и страх перед ней других — все эти факторы способствовали продвижению французов и связывали с их возвращением вполне определенные надежды.

И эти ожидания в целом оправдались. «Французское десятилетие», в течение которого на троне в Неаполе сначала восседал Жозеф Бонапарт, а с 1808 г. — Иоахим Мюрат (1767–1815), осталось в исторической традиции Неаполя как золотая пора, мифически окрашенное озарение на фоне многовековой беспросветной жизни. В отличие от республики 1799 г. правление ставленников Наполеона не ощущалось как нечто чуждое стране: Мюрат, в частности, проводил политику, направленную на расширение местного самоуправления и ограничение вмешательства французских чиновников. Но главным было то, что наполеоновские креатуры дали так называемым «галантуомини» («благородным»), то, что те просили, а именно — администрация стала более современной и эффективной, а реформы соответствовали их интересам. Одним из важнейших стал закон об уничтожении феодализма от 2 августа 1806 г., на основании которого во всем королевстве была отменена феодальная юрисдикция и повсюду провозглашался суверенитет государства. Но если с точки зрения юридической и административной речь шла действительно о революционных преобразованиях, то с точки зрения общественных отношений в сельской местности мало что изменилось. Перестав быть «синьорами», феодалы фактически превратились в латифундистов, и это новое положение зачастую давало им большую, чем прежде, свободу действий и инициативы. Кроме того, они получили компенсацию за потерю некоторых прав и преимуществ. Поэтому «уничтожение феодализма» не внесло кардинальных изменений в существовавшую до этих пор систему распределения земли, да эта цель, в сущности, и не преследовалась. Мало что изменилось в Неаполитанском королевстве и в результате широкой распродажи государственного имущества, в частности принадлежавших Церкви и отчужденных в пользу государства земель. Последние исследования подтвердили, что 65 % проданных угодий оказались в руках примерно 250 покупателей, почти исключительно дворян, высших государственных чиновников (среди которых было немало французов) и богатых буржуа. И даже закон о домениальной собственности, изданный сразу же после принятия закона об уничтожении феодализма, который предусматривал, например, введение квоты покупателей для части крестьян, не внес серьезных изменений в характер аграрных отношений в королевстве. Закон продолжал существовать лишь на бумаге. Крупные владения «галантуомини», парцеллярная собственность и «самодостаточная» собственность мелких владельцев продолжали оставаться двумя полюсами общей отсталости и социальной пропасти между привилегированными слоями общества и так называемой деревенщиной (cafoni). В Южной Италии процесс образования промежуточных слоев — городской и сельской буржуазии — в этот период также проходил значительно медленнее, чем в других областях Апеннинского полуострова. Промышленных и мануфактурных предприятий было мало, да и те в большинстве случаев создавались иностранцами, в основном швейцарцами. Кроме того, в морской стране не могли не ощущаться последствия континентальной блокады, что привело к увеличению и без того высокой популярности инвестирования в земельную собственность. Невзирая на «уничтожение феодализма», владение землей, и тем более большим ее количеством, служило свидетельством респектабельности. Таким образом, по прошествии «французского десятилетия» в Неаполитанском королевстве были проведены преобразования государственного аппарата, административных структур и налоговой системы, однако в целом сохранялась прежняя социальная ткань общества, и его отсталость была особенно заметна при сопоставлении Юга с более развитыми регионами Севера.

Только две области Италии — Сардиния и Сицилия остались вне наполеоновского владычества и влияния. Там нашли убежище, соответственно, Савойская династия из Турина и неаполитанские Бурбоны. Последние, однако, должны были смириться с английской оккупацией Сицилии, особенно после того, как в 1811 г. в Палермо был направлен полномочным министром и военным командующим виг лорд Уильям Бентинк, твердо убежденный в том, что борьба с Наполеоном должна вестись не только вооруженным путем, но также политическими и пропагандистскими методами. Используя с этой целью традиционное стремление сицилийских баронов к автономии и их антибурбонские настроения, Бентинк сумел убедить их принять смягченный вариант наполеоновского закона об уничтожении феодализма и конституционный режим, выстроенный по английскому образцу, с палатой пэров и палатой общин. Это была очень разумно проведенная операция, целью которой являлось стремление убедить итальянцев в том, что с падением бонапартистских узурпаторов не должна произойти реставрация прежней власти. Речь шла в первую очередь о необходимости противопоставить конституционную модель и английский парламентаризм жесткой централизации и бонапартистскому цезаризму. Подобная политика, как будет показано далее, в значительной степени способствовала тому, что наполеоновский режим в Италии не пережил поражения своего основателя.

До прихода французов и до принятия Кодекса Наполеона в Италии трудно было, не будучи дворянином или состоятельным человеком, сделать карьеру в профессиях интеллектуального труда. Относительно более легкой возможностью, как ни покажется парадоксальным, могла стать церковная стезя. Этим объясняется тот факт, что в XVIII в. ив Италии, и во Франции насчитывалось много священников, чьи принципы были весьма далеки от ортодоксальных, а сочинения и общественная деятельность подчинялись одному страстному стремлению, а именно идее обновления существующего порядка. Аббатом был Лудовико Антонио Муратори (в своих исторических трудах он вернулся к концепции Макиавелли, согласно которой папство являло собой главное препятствие прогрессу Италии); аббатом являлся и Джузеппе Парини — автор оды, в которой клеймился варварский обычай кастрировать мальчиков — певчих Сикстинской капеллы; наконец, аббатом был авантюрист и автор эротических стихов Джамбаттиста Касти. Позднее, в последние годы XVIII в., появилось немало епископов и священников, придерживавшихся янсенистских убеждений или даже «якобинствующих»: часть их, например епископы Джованни Андреа Серрао (1731–1799) и Микеле Натале (1751–1799), священники Пачифико и Фальконьери, пали жертвами реакции 1799 г. По сравнению с церковной военная или университетская карьера была значительно более закрытой для посторонних и более корпоративной. Для тех же, кто не хотел получать приказы, оставался единственно возможный и типичный для Южной Италии путь: адвокатура.

После 1796 г. все коренным образом изменилось. Младшим сыновьям дворян и детям из буржуазных семей открылся путь военной карьеры в наполеоновской армии и, соответственно, предоставилась возможность приобщиться к более передовой культуре в многочисленных, основанных Наполеоном в Италии военных академиях. Как мы увидим впоследствии, многие патриоты Рисорджименто получили начальное военное и политическое образование в рядах наполеоновских армий. Однако помимо собственно военного поприща наиболее способным и живым умам открывалась возможность сделать и другую карьеру: в университетах, число которых неуклонно росло, в академиях изящных искусств, консерваториях, специализированных школах, лицеях, устроенных по французскому образцу, в администрации и, наконец, в журналистике. Уго Фосколо (1778–1827) — несомненно самая интересная и яркая фигура в среде итальянских интеллектуалов того периода — перепробовал все эти профессии. Он был солдатом, журналистом, университетским профессором, причем его научная деятельность была весьма далека от чрезмерного увлечения академизмом. Жизнь Фосколо отражает в сжатой форме историю итальянских мыслителей наполеоновского периода.

Так происходило формирование на своего рода надгосударственном уровне нового слоя интеллектуалов, активно включенных в общественную жизнь, оригинально мыслящих людей, чья роль оказалась определяющей в процессе создания национального общественного мнения. Роман Уго Фосколо «Последние письма Якопо Ортиса» (1798) стал настольной книгой для новых поколений итальянцев в период между Французской революцией и Реставрацией. Однако помимо литературы необходимо вспомнить о таком новом и чрезвычайно интересном явлении, каким стала журналистика. Одним из самых авторитетных периодических изданий эпохи наполеоновского господства была газета «Иль Джорнале итальяно», публиковавшаяся уроженцем Неаполя, автором труда о революции 1799 г.[320] Винченцо Куоко, эмигрировавшим впоследствии в Милан. Название газеты соответствовало ее содержанию: шла ли речь о политике, литературе, экономике или проблемах образования, «Иль Джорнале итальяно» постоянно апеллировала к национальному общественному мнению.

Совершенно естественно, что помимо дискуссий на литературные и культурные темы общественное мнение стремилось к созданию подходящей политической организации. Однако в условиях Италии того времени такая организация могла принять только формы тайного общества и секты. Так и произошло. На Севере существовало общество «Адельфов», в состав которого входило немало офицеров и членом которого был Филиппо Буонарроти. В Неаполитанском королевстве активизировались карбонарии: ими становились военные, нередко провинциальные буржуа, часть духовенства и в ряде случаев простолюдины. Другое тайное общество — «Гвельфия» действовало в папских владениях и Романье. Трудно сказать точно, какова была политическая ориентация этих организаций. В них старые якобинцы вели заговорщическую деятельность совместно с теми, кто сокрушался о «старом порядке», сторонники Наполеона выступали бок о бок со своими противниками, французские агенты — рядом с английскими и бурбонскими шпионами из Сицилии. Сама структура сектантской организации, разделенная на замкнутые кружки в зависимости от степени посвящения, облегчала доступ в ее ряды самым разным людям, а покров тайны, которой она себя окружала, позволял членам низшего звена произвольно, по собственному усмотрению трактовать ее цели и задачи. Это объясняет, как могла заслуживать доверия подложная булла папы Пия VII (годы понтификата: 1800–1823), в которой изгнанный и униженный французами понтифик якобы призывал верующих присоединяться к карбонариям. В целом же правомерно утверждать, что тайные общества и секты периода наполеоновского господства отражали стремление к независимости и надежды на введение конституции. Мы склонны полагать на основании высказанных ранее соображений, что в этом стремлении и в этих надеждах проявлялось неотчетливое, порой еще не вполне осознанное желание формирующегося общественного мнения участвовать в жизни страны. Сами по себе секты и тайные общества на момент падения наполеоновского режима в Италии смогли лишь в очень незначительной степени повлиять на ход событий.

Когда в конце 1812 г. на Апеннинский полуостров пришло известие о катастрофическом отступлении из России и о тяжелых потерях итальянских войск, участвовавших в этой кампании, многим стало ясно, что дни императора сочтены. Сражение под Лейпцигом 16–19 октября 1813 г. (Битва народов) развеяло последние сомнения. С этого момента политические и дипломатические усилия ставленников Наполеона — Эжена Богарне в Милане и Иоахима Мюрата в Неаполе были направлены на то, чтобы порвать с ним в надежде сохранить такой ценой свои короны и королевства и повторить в Италии маневр, позволивший Ж.Б. Бернадоту[321] оставить за собой корону Швеции. С другой стороны, близкий конец Наполеона воодушевлял сторонников независимости и введения Конституции, участвовавших в деятельности тайных обществ, и будоражил итальянское общественное мнение. Таким образом, обе наметившиеся в тот период линии — правящая и патриотическая — могли встретиться и найти многие точки соприкосновения. Но этого не произошло, и результатом несостоявшегося альянса стала победа Реставрации.

Выступления в Милане, подготовленные так называемыми чистыми «италийцами» и вылившиеся 20 апреля 1814 г. в убийство министра финансов Итальянского королевства Прины, бесповоротно скомпрометировали попытки Эжена Богарне, порвавшего с Наполеоном и подписавшего перемирие, сохранить единство страны и обеспечить ей независимость. Итог оказался вовсе не тот, на который рассчитывали его инициаторы. В Ломбардии было попросту восстановлено австрийское владычество.

В Неаполе, отказавшись даровать Конституцию, чего так настойчиво требовали карбонарии, и полагаясь исключительно на искусство дипломатии, Иоахим Мюрат полностью лишился одобрения и поддержки со стороны общественного мнения королевства. Этому способствовал и его импульсивный характер: во время Ста дней Мюрат, покинувший Наполеона в Лейпциге, вновь перешел на сторону своего императора. Безосновательно надеясь на победу, Мюрат вторгся со своей армией в Северную Италию, но был изгнан австрийцами. Только тогда in extremis[322] он решился даровать Конституцию, но было уже слишком поздно. Вынужденный покинуть королевство, куда вернулись Бурбоны, Мюрат в последней безнадежной попытке попробовал еще раз высадиться с небольшим отрядом верных ему людей в Калабрии в октябре 1815 г., но был схвачен и расстрелян. Мужественная смерть Мюрата надолго осталась в памяти потомков: «мюратовское» направление всегда присутствовало в Неаполе вплоть до объединения Италии и даже позднее. В этом нашло отражение осознание того совершенно особого исторического воздействия, какое «французское десятилетие» оказало на обновление королевства.

Провозглашенный Венским конгрессом[323] принцип легитимизма внедрялся на Апеннинском полуострове с предельной бюрократической пунктуальностью и рвением. Все ранее лишенные власти династии были возвращены в пределы своих владений при очень незначительных изменениях границ: Савойская династия вернулась в Пьемонт и на Сардинию, Бурбоны — в Неаполь и на Сицилию, а Лотарингская династия — в Тоскану. Не составили исключения и миниатюрные государства, каковыми являлись герцогства Паданской равнины: Франческо IV д’Эсте вернулся в Модену, а будущая безутешная вдова Наполеона Мария Луиза получила Парму с условием, что после ее смерти это государство будет возвращено предыдущей ветви Бурбонов. Согласно договоренности, Франческо IV д’Эсте и Мария Луиза становились правителями бывшей Республики Лукка, которая с момента их переезда в Парму была включена в состав Великого герцогства Тосканского, как это и произошло в 1847 г. Наряду с Луккой и другими итальянскими государствами последствия территориальных пертурбаций на полуострове испытали на себе еще две республики — Генуэзская и Венецианская. То, что они возникли за несколько веков до Французской революции и имели больше законных прав, чем любая итальянская династия, за исключением папы, не помогло этим республикам избежать участи, на которую уже давно обрекла их внутренняя слабость.

Генуя была передана савойскому Пьемонту, осуществившему таким образом одну из основных задач своего экспансионизма; Венеция образовала совместно с Ломбардией Ломбардо-Венецианское королевство, управляемое назначенным в Вене вице-королем и включенное в состав многонациональной империи Габсбургов.

В целом если новое территориальное деление Апеннинского полуострова упростилось по сравнению тем, какое существовало до первого похода Бонапарта в Италию, то относительно периода наполеоновского господства оно, напротив, являло собой заметный шаг назад, и это особенно видно на примере Паданской равнины — наиболее развитой части страны. Территория бывшего Итальянского королевства была поделена между четырьмя государствами — Ломбардо-Венецианским королевством, герцогствами Модена и Парма и Папской областью. Последствия не заставили себя долго ждать.

Восстановление старых политических границ часто сопровождалось возвратом таможенных барьеров. За товары, которые перевозились по р. По из Ломбардии к морю или же по дороге из Бреннеро в Модену и Тоскану, ввозные и вывозные пошлины приходилось платить по количеству стран, которые эти товары пересекали. За исключением Тосканы, сохранившей верность либерализму времен Леопольда, все другие государства (разумеется, в разной степени) проводили экономическую политику, строго ориентированную на интересы столицы, двора либо же на их групповые интересы. В результате на всех границах процветала контрабанда, к которой нередко примешивался бандитизм, и без того пышно расцветший в ряде областей. Особенно тяжелым в этом плане было положение на северных рубежах Папского государства.

Экономические границы существовали не только между итальянскими государствами, но и внутри некоторых самых крупных из них. До 1822 г. одна таможенная граница на р. Минчо отделяла территорию Ломбардии от земель Венето, другая — итальянские владения империи Габсбургов от тех, что лежали севернее Альп. Однако ликвидация этих барьеров не устраняла того ущербного зависимого положения, в котором находилась венецианская и ломбардская торговля, испытывавшая на себе жесткую конкуренцию со стороны Австрии и Чехии (Богемии). Более того, создание Германского таможенного союза (Deutsche Zollverein)[324] усугубило и без того тяжелую ситуацию. Нечто подобное происходило и в Сардинском королевстве. Здесь один таможенный барьер отделял Пьемонт от Савойи, а другой — территорию собственно Пьемонта от вошедших в состав Сардинского королевства земель Лигурийской республики. Ликвидация последней в 1818 г. не способствовала оживлению этого крупного торгового центра, сильно пострадавшего в результате континентальной блокады и испытывавшего мощную конкуренцию со стороны Триеста и Ливорно. Проводимая туринским двором политика носила характер жесткого протекционизма. Поэтому не следует удивляться тому, что в таких условиях антипьемонтские настроения в Генуе были весьма сильны и что столица Лигурии наряду с другим крупным портом — Ливорно — стала одним из оплотов республиканцев в период Рисорджименто. Между прочим, именно Генуя являлась родиной Джузеппе Мадзини.

Итак, происходила политическая и экономическая Реставрация, однако и ее возможности имели предел. Если еще можно было возвести на трон свергнутые династии, восстановить старые границы, передать образование и государственное управление в руки Ордена иезуитов (правда, некоторые правительства, в частности, в Великом герцогстве Тосканском, отказались сделать это), то было практически невозможно или весьма затруднительно стереть глубокие изменения, привнесенные за двадцатилетие французского господства в саму ткань общества, в отношения между людьми и классами. Правители Турина оказались единственными из всех итальянских государей, которые sic et simpliciter[325] отменили Кодексы Наполеона и ввели в оборот устаревшее и путаное законодательство прежних времен, с огромной помпой первыми призвали иезуитов и первыми же вернулись к дискриминации религиозных меньшинств — иудеев и вальденсов. В других местах действовали осторожнее. Люди, подобные Витторио Фоссомброни, который возглавлял правительство Тосканы в тот период, прекрасно понимали, что Реставрация in pristinum[326] невозможна и опасна. Той же точки зрения придерживались главный соратник дома неаполитанских Бурбонов Луиджи Медичи, государственный секретарь папы Пия VII кардинал Эрколе Консальви, не говоря уже о габсбургских чиновниках в Ломбардо-Венецианском королевстве, сформировавшихся под воздействием школы Иосифа II. Там, где Кодекс Наполеона был отменен, как это произошло в Ломбардо-Венецианском королевстве и Великом герцогстве Тосканском, их постарались заменить новыми законами, соответствовавшими реформаторской традиции XVIII в. и самого наполеоновского законодательства. В Неаполе ликвидация упомянутого Кодекса имела еще более формальный характер.

Столь же осторожно действовали власти и в вопросе о национальном достоянии, проданном в период наполеоновского господства. Только его небольшая часть могла быть возвращена бывшим владельцам — в основном это были религиозные братства и благотворительные учреждения. Даже в Папской области власть имущие были вынуждены довольствоваться возмещением убытков, оставив свои собственные владения в руках тех, кого считали захватчиками. Так же обстояли дела и с отмененными привилегиями и феодальными правами. В этом случае повернуть назад и аннулировать свершившийся факт оказалось еще труднее. В частности, никто не мог восстановить все те запутанные нити социальных отношений, которые были оборваны на Юге Италии в результате упразднения феодализма в 1806 г., да в общем никто об этом и не помышлял. Более того, антифеодальное законодательство периода наполеоновского господства было распространено и на Сицилию, которая в разгар Реставрации с запозданием испытала удары Революции и французской оккупации.

Итак, политическая линия в эпоху Реставрации колебалась между двумя полюсами — принципиальной легитимной нетерпимостью на словах и приспособленчеством и соглашательством на деле; робкими попытками управлять вопреки интересам новых классов и социальных групп, возникших в результате кризиса и падения «старых порядков», и столь же робкими попытками добиться от них доверия и поддержки. И в том, и в другом случае страх или лесть являлись свидетельством слабости и лишь ободрили оппозицию, формировавшуюся в недрах тайных сборищ и сети сектантских организаций. «В глазах разгневанных людей, — писал Стендаль, — уступки — только доказывают слабость государя»[327].

Неаполитанское королевство являло собой наиболее яркий пример подобного рода. Сохранение тех достижений, которые можно было бы назвать буржуазными завоеваниями «французского десятилетия», имело и свою оборотную сторону. После заключения конкордата 1818 г. были сделаны большие уступки Церкви и не менее значительные — королевскому двору и финансовым кругам, связанным с ним фискальной и таможенной политикой. Противоречивость и двойственность этой линии правительства, помноженные на трудности экономической конъюнктуры и рынка сельскохозяйственной продукции, вызвали недовольство во многих областях, и достаточно было сообщения в марте 1820 г. о том, что король Испании был вынужден пожаловать гражданам своей страны конституцию, чтобы требование даровать конституцию Неаполю стало объединяющим моментом, общим лозунгом политических и общественных сил.

При участии, более того, при поддержке армии, в рядах которой находилось немало офицеров — сторонников Мюрата, восстание, начавшееся в Ноле в ночь с 1 на 2 июля, быстро распространилось на провинции, достигло столицы, и через несколько дней король Фердинанд I был вынужден согласиться на введение испанской конституции и дать на ней присягу. Быстрота победы объясняется не только и не столько слабостью сил реакции, или «сопротивления новому». Скорее это произошло в результате единства и решительности сторонников действия — «движения». Разногласия в победившем революционном лагере не замедлили проявиться в ближайшем будущем и ускорили, если не вовсе предопределили поражение всего этого лагеря. Речь шла о спорах политического характера между примыкавшими к карбонариям офицерами и старой гвардией Мюрата, состоявшей из именитых граждан и нотаблей периода «французского десятилетия»; разногласиях социальных и классовых, находивших отражение в политических противоречиях между сельской буржуазией провинции, ремесленной буржуазией города и чиновничеством; между буржуазией в целом и крестьянством; наконец, о противоречиях территориального характера между континентом и Сицилией. Революционное движение на острове и в самом деле сразу приняло ярко выраженный характер автономизма и индепендентизма и на этой почве не замедлило войти в конфликт даже с новым конституционным правительством. Дело дошло до того, что в октябре 1820 г. новый парламент, собравшийся в Неаполе, денонсировал соглашение, ранее достигнутое с сицилийской «Джунтой»[328], и направил на остров генерала Пьетро Коллетту для стабилизации положения и пресечения беспорядков.

Естественно, все это вело к подрыву единства в лагере революционеров, парализовало их инициативу и в итоге стало основной причиной их неудачи. Способствовала этому и двойственность позиции короля, который после дарования конституции пошел на различные уловки. Будучи направлен новым правительством в Лайбах (совр. Любляна, Словения) с единственной целью помешать вмешательству Австрии, Фердинанд I, напротив, сделал все возможное для его ускорения[329]. Когда же в марте 1821 г. на границах королевства показался австрийский экспедиционный корпус, этого оказалось достаточно, чтобы вся конституционная армия разбежалась, открыв дорогу Реставрации.

Австрийская интервенция в Неаполитанское королевство побудила тайные организации Пьемонта, которые также опирались в основном на офицеров, ускорить подготовку существовавших революционных заговоров и более активно взяться за их осуществление. Девятого марта 1821 г. гарнизон Алессандрии, оплот заговорщиков, поднял над своей казармой трехцветный флаг. Этот пример был подхвачен в последующие дни другими воинскими частями, в том числе и в столице. Главным лозунгом наиболее сознательной части восставших было, как и в Неаполе, введение испанской конституции. Однако к этому добавлялось требование, чтобы монархия стала инициатором восстановления королевства Верхней Италии, даже ценой вступления в войну с Австрией. Но если программа этого движения была шире и менее привязана к рамкам муниципализма по сравнению с программой восставших неаполитанцев, то круг его участников был гораздо уже, и поэтому волнения в Пьемонте в 1821 г. оказались в большей степени, чем на Юге, ограничены военным мятежом и сектантским заговором. Как и во многих других заговорах, здесь также присутствовала определенная наивность: до начала восстания его инициаторы имели контакты и встречи с наследным принцем Карлом Альбертом, о котором было известно, что он не разделял царивших при дворе ретроградных взглядов. Но принц, занимавший двуличную и уклончивую позицию еще до начала восстания, полностью разочаровал патриотов, когда после отречения от престола короля Виктора Эммануила I на него были возложены обязанности регента. С одной стороны, под давлением инсургентов, которые 15 марта сумели заставить его присягнуть на конституции Испании, а с другой — под влиянием дяди Карла Феликса, твердого сторонника принципов легитимизма, Карл Альберт после долгих колебаний уступил настояниям дяди и передал ему власть. При поддержке Австрии Карл Феликс быстро сумел склонить на свою сторону верную Конституции армию и вошел в столицу по праву абсолютного монарха.

За поражением восстаний последовали репрессии. Во многих итальянских столицах проходили судебные процессы. Особенно впечатляющими по количеству и составу обвиняемых стали суды в Милане по обвинению членов общества карбонариев и федератов, поддерживавших тесные контакты с мятежными пьемонтцами. Среди осужденных оказались Федерико Конфалоньери, блестящий миланский аристократ, ранее уже «запятнанный» участием в движении «чистых италийцев» и обративший на себя внимание меценатством и проектами в области экономики; Сильвио Пеллико и Пьетро Борсиери, оба сотрудники журнала «Иль Кончильяторе»; Алессандро Филиппо Андриен, неутомимый эмиссар Филиппо Буонарроти и истинный образ наполеоновского офицера полковник Сильвио Моретти. Профессиональными военными были по большей части и осужденные на процессах в Неаполе. Тридцать из них приговорили к смертной казни.

Однако многим удалось избежать суда и приговора, скрывшись за границей. Среди прочих в этой первой волне итальянской политической эмиграции находились ломбардский экономист Джузеппе Пеккьо, неаполитанский генерал, один из главных участников восстаний 1820 г. Гульельмо Пепе, поэт Джованни Берше. Большая часть из них продолжала политическую деятельность на чужбине, участвуя в заговорах или сражаясь в Испании либо Греции. Такой пути прошел, в частности, пьемонтский граф Санторре Аннибале де Росси ди Сантароза — один из инициаторов военного мятежа в Пьемонте, погибший в Греции в 1825 г. Другие же, такие, как Раффаэле Россетти, отец поэта-прерафаэлита Данте Габриэля Россетти, и выходец из Модены Антонио Паницци, будущий директор Британского музея, в конце концов интегрировались в общество стран, куда они эмигрировали.

Итак, настал триумф Реставрации, реакционные силы побеждали. В Неаполе из правительства был вынужден уйти Луиджи Медичи, представитель дома Медичи, а его место занял князь Каноза, ярчайший образец самого нетерпимого легитимизма. Победа «ревностных» кардиналов в Риме на конклаве 1823 г., на котором был избран папа Лев XII (1823–1829), имела одним из последствий увольнение в отставку кардинала Э. Консальви. Преследование побежденных, мелочная жажда реванша являли собой, бесспорно, лишнее подтверждение слабости Реставрации, ее близорукости и убогости. Но и противостоявшие ей силы — сектантские организации и либеральные движения — были еще очень слабы. И не только потому, что они потеряли много сил после поражения и лишились лучших умов, но и потому, что на момент решающей схватки их намерения оказались несостоятельными и противоречивыми, а также потому, что они были склонны к импровизации и не имели глубоких корней в обществе.

Закономерным итогом слабости обеих сторон явилась стагнация. Действительно, перед нами предстает картина застойного общества, описание которого, наряду со многими другими, можно встретить на страницах «Прогулок по Риму» Стендаля. То было общество, состоявшее из кардиналов-скептиков, щедрых и покорных властям простолюдинов, пресыщенных министров полиции и молодых либералов, которые после концерта Джудитты Пасты[330] в театре Ла Скала собирались в кафе, чтобы поболтать о «музыке, любви и Париже»[331]. В ожидании перемен можно было довольствоваться той douceur de vivre[332], на которую, подобно всем «старым порядкам», была столь щедра Реставрация. Но действительно ли могли произойти такие перемены? В отличие от своего соотечественника Альфонса Мари Луи де Ламартина Стендаль слишком хорошо знал историю, характер и возможности итальянцев, чтобы сомневаться в них и не понимать, что они не согласятся, как он говорил своему римскому парикмахеру, до бесконечности испытывать над собой власть священников. «Итак, я думаю, — читаем в его “Прогулках”, — не слишком химерично ожидать, что революция в Италии разразится к 1840 или 1845 году»[333].

О том, что Реставрация не продлится долго, свидетельствовал, впрочем, и тот факт, что, как замечал тот же Стендаль, каждый мало-мальски образованный человек находился в оппозиции. Тот, кто внимательно следил за ходом наших рассуждений и знает, какую роль сыграла интеллигенция в истории Италии, мы надеемся, будет в состоянии понять, сколь важна была эта оппозиция. Есть в истории нечто постоянное, что трудно из нее вычеркнуть, и в ходе Рисорджименто место и роль интеллектуалов в итальянском обществе остались теми же, какими были всегда. Более того, можно сказать, что без стимула, который они придали Рисорджименто, традиционно слабая итальянская буржуазия с ее глубокими узкокорпоративными интересами и нечувствительностью к политическим вопросам вряд ли бы победила. В отношении буржуазии в полной мере справедливо правило, которое определило зарождение и развитие современного социалистического движения: выделение политического сознания из корпоративного мышления не всегда происходит спонтанно, часто ему необходимо использовать определенное воздействие извне. Именно с этой точки зрения и следует рассматривать вопросы истории итальянской культуры в период Рисорджименто.

Как известно, новым явлением в европейской культуре первых десятилетий XIX в. стал романтизм. В Италии его официальное появление относится к 1816 г., когда было опубликовано одно из писем мадам де Сталь, в котором она приглашала итальянских литераторов познакомиться с литературой лежащих за Альпами стран и переводить работы крупнейших писателей того времени. Приглашение было принято, и в Италии тоже начали писать «баллады» и исторические романы из средневековой жизни, стали вестись дискуссии о поэзии как выразительнице народной души, отстаивалось право фантазировать и писать интуитивно в противовес интеллекту и литературной традиции. Историческая же традиция, в свою очередь, защищалась от «произвола» просветителей и разума. «Романтиками» называли себя сотрудники миланского журнала «Иль Кончильяторе», многие из которых, познав строгость австрийской цензуры, после восстаний и судебных процессов 1821 г. испытали на собственном опыте тяготы заключения в имперских тюрьмах. Подавляющее большинство итальянских романтиков участвовали в рядах либеральной и патриотической оппозиции в политической борьбе с представителями старых реставрированных режимов, и поэтому понятно, почему они не могли симпатизировать тем сторонам Романтизма, в которых он идентифицировал себя с идеологией периода Реставрации. Романтики никогда — или чувствовали очень редко — дух истории, противопоставляя прошлое будущему, «старый порядок» революции, Средневековье эпохе Нового времени, восхваляли народную непосредственность и стихийность, но при этом обожествляли невежество и патернализм. Словом, среди итальянских романтиков не оказалось фигуры, равной по величине Фридриху Шлегелю[334] или Франсуа Рене Шатобриану[335]. В обстановке косности и убожества периода Реставрации в Италии идеи рационализма и утилитаризма XVIII в. сохраняли еще большую силу воздействия. Новая романтическая школа не могла им противостоять и лишь подчеркивала необходимость некоторых корректив. Мало было выступать против «старого порядка» и за прогресс, необходимо было выявить силы, способные положить начало новому порядку, определить препятствия на их пути и согласовать план борьбы, соответствующий реальным возможностям итальянского общества. Об этом писал Винченцо Куоко в упомянутом выше труде о неаполитанской революции 1799 г. И его голос был услышан. Романтики являлись поколением интеллектуалов-политиков и не только в том смысле, что оно дало заговорщическому и политическому движению периода Рисорджименто большую часть участников, но и главным образом потому, что мыслители понимали ту ответственность и те обязательства, которые налагала на них политическая деятельность, и действовали, как политики. К этому следует добавить, что не всегда, перефразируя знаменитое высказывание Алессандро Мандзони (1798–1873), умеренность и ответственность могут быть четко разделены. Причем относится это как к итальянской буржуазии, так и к интеллектуалам XIX в.

Апелляция к Мандзони вовсе не случайна. Помимо того что он является самым выдающимся представителем поколения романтиков, автор романа «Обрученные» с предельной яркостью и глубиной отразил эволюцию и идейную направленность романтической школы, хотя формально и не был ее адептом. Просветитель и антиклерикал в молодости (он был внуком Чезаре Беккариа), Мандзони под влиянием французского филолога, критика и историка Клода Шарля Фориеля постепенно сблизился с новой, романтической культурой ив 1810 г. вновь вернулся в лоно католицизма. Важно, что писатель понимал католицизм в янсенистском ключе и исповедовал его скорее как мораль, чем как культ.

В том же году после долгого пребывания в Париже Мандзони вернулся в Италию и в родном Милане пристально наблюдал за борьбой романтиков и «Иль Кончильяторе», вдохновляя эту борьбу, но не принимая в ней непосредственного участия. В 1821 г. во время волнений в Пьемонте он сочинил оду, в которой выразил надежду на успех восставших и видел будущее Италии «в блеске оружия, с сердцем на алтаре». И все же Мандзони сыграл столь заметную роль в процессе формирования национального общественного мнения, конечно, не потому, что занимал эту или подобную ей позицию в литературе и жизни. Его роль была определена всем писательским творчеством, и особенно романами. Роман как новый литературный жанр, предназначенный новому, более широкому кругу читателей, снова поднимал извечную «проблему языка», то есть необходимости заполнения пропасти, существовавшей между литературным и разговорным языком, того самого языка, который, по словам Мандзони, стал бы «средством общения всех итальянцев на самые разные темы». Сделать это было трудно. Даже такой патриот-якобинец, как Луиджи Анджелони, решившийся написать книгу, чтобы побудить итальянцев к революционной борьбе за демократию, не придумал ничего лучше, как использовать для этого искусственную смесь языка XIV в. и языка пуристов. Это было очень непросто, раз такие известные поэты, как миланец Карло Порта и римлянин Джузеппе Джоаккино Белли, прибегали к родным диалектам, когда хотели придать поэтическую убедительность и обаяние миру плебса и персонажам из народа, к которым они проявляли симпатию.

Что касается Мандзони, то он не только поставил перед собой эту проблему, но и решил ее. Огромный успех романа «Обрученные» объясняется, помимо прочего, тем, что книга написана именно на том итальянском языке «для всех», к которому стремился автор и который он сумел создать в результате поистине невероятной, титанической работы, тщательного литературного отбора, отделки и строжайшей самодисциплины. Он смог лишить итальянский язык налета диалектальности и провинциализма, превратить его в язык общения без шаблонов, в язык, вобравший в себя живую речь улицы и буржуа.

Форме соответствовало содержание. Как известно, в основе сюжета романа «Обрученные» — история помолвленных Ренцо и Лючии, обвенчаться которым мешает целый ряд обстоятельств. Действие развертывается на фоне масштабного полотна жизни испанской Ломбардии XVII в., эпохи войн из-за Вальтелины и Монферрато, во время страшной эпидемии чумы в Милане. Шедевр Мандзони написан в жанре исторического романа, но история в нем как бы перевернута: она увидена глазами простых людей, тех, кто явился жертвой амбиций и притеснений со стороны власть имущих, «государственного интереса», войн и голода. Всем этим невзгодам молодые люди противопоставляют свои огромные жизненные силы, труд, мужество, свое неверие в правоту сильных, веру в Бога. На страницах романа Мандзони ощущается дыхание того самого итальянского общества, которое формировалось на протяжении многих веков, с его покорностью, но и с его способностью к выживанию. Упоминая о Мандзони, принято говорить о его «патернализме» или, точнее, о его «популизме». Даже если бы это и было правдой, надо все же добавить, что никто до него не поставил и тем более не разрешил проблему «народа» и народной литературы. И мало кто после него в изменившихся исторических условиях ставил эту проблему столь же осознанно и решил ее на столь же достойном и высоком художественном уровне.

Успех «Обрученных», который продолжается вплоть до наших дней, был, как уже отмечалось, внезапным и всеобъемлющим. Это убедительно свидетельствует об огромной притягательной силе и экспансии новой культуры Романтизма, позволяет понять ее историческую роль и значение в процессе создания национального общественного мнения. Впрочем, среди тех, кто избежал этого воздействия либо же его оспаривал, не все являлись ретроградами, погруженными в прошлое. Встречались люди с очень ясным умом, способные воспринимать самые передовые идеи. Среди них — один из крупнейших итальянских поэтов всех времен — Джакомо Леопарди.

Он родился в 1798 г. в сонном городишке Папской области в реакционной дворянской семье (его отец, граф Мональдо, прославился благодаря одному из своих агрессивных легитимистских памфлетов). Ущербный от природы (он был горбат), Джакомо провел юность в отцовской библиотеке в «сумасбродном и безнадежнейшем» изучении классиков. Наряду с трудами античных авторов, друзьями его молодости были также работы просветителей и французских материалистов XVIII в., таких, как Руссо, Вольтер, Гольбах. Идеи первых, по мнению Леопарди, в общем-то не слишком отличалось от идей последних; и для тех, и для других идеалом было благородное человеческое общество, свободное от суеверий, близкое к чистоте природы; идеалом выступала республика. Именно эти идейные воззрения, глубоко отличные от взглядов представителей романтической школы, наиболее часто проявлялись в поэтическом творчестве Леопарди до 1819 г. С этих позиций он судил о своем мире и о своем жалком времени. Мало кто с такой силой чувствовал «скуку» жизни в период Реставрации, как Леопарди.

Но правомерно ли было надеяться, что «мертвый век», в котором поэту судьбой было определено жить, встряхнется, сбросит оцепенение и, как он предвещал в своей песне «К Анджело Маи», «восстанет» в «великих делах» и устыдится самого себя? Поражение восстаний 1821 г., болезненные и тяжелые переживания собственного несчастья и недуга, одиночество — все это более решительно склоняло Леопарди к отказу от каких бы то ни было иллюзий и утешений. Человеческие беды не являлись достоянием одного лишь XIX в., но всех исторических времен, и «скука» была неприятным, но, увы, извечным спутником любого человека — от пастуха, скитающегося в пустынях Азии, до цивилизованного парижанина. Только смерть могла положить конец скуке и тоске, и только в смерти человек, преследуемый слепой природой-мачехой, мог надеяться обрести покой.

В таком полностью материалистическом и пессимистичном видении мира оставалось мало места интересам политического характера. Разбудить эти интересы после того, как они в течение ряда лет едва теплились или вовсе угасли, помогло появление на итальянской и европейской политической арене либерального католицизма. Заявление «новых верующих» о том, что религия неразрывно связана с делом гражданского прогресса человечества, не могло не вызывать глубокого отвращения Леопарди. Не в мифах и предрассудках, но в мужественном и безжалостном осознании своего несчастного положения могли люди черпать необходимые силы, которые, как считал поэт, позволят им сообща вести единственно возможную и единственно оправданную битву, а именно объединенную борьбу рода человеческого против разрушительных природных сил и бедствий. Такой призыв заключен, в частности, в его стихотворении «Дрок, или цветок пустыни».

Это возвышенное, обращенное в будущее послание глубоко волнует нас и сегодня, в наш атомный век. Современники же Леопарди, занятые суетными и неотложными делами своего времени, плохо понимали его и с трудом могли осмыслить идеи поэта. Однако именно к людям той эпохи и к их трудному продвижению вперед мы сейчас снова обратимся.

В политической и дипломатической обстановке в Европе 1820-х годов доминировал принцип легитимизма, установленный в Вене Священным союзом. Это проявилось в связи с революционными выступлениями в Испании и Италии 1820–1821 гг. Конституционные правительства, которые там были созданы, в действительности находились в полной политической изоляции, и на Конгрессах в Троппау и Лайбахе Австрии не потребовалось больших усилий, чтобы сломить сопротивление англичан и французов и добиться их санкций на согласованные репрессивные действия. До тех пор пока действовала легитимистская солидарность великих держав, перспективы итальянского национального движения оставались крайне неопределенными, но стоило одному из звеньев этой цепи разорваться, как все вновь становилось возможным, и это внушало самые смелые надежды. Понятно поэтому, что известие об Июльской революции 1830 г. в Париже произвело на Апеннинском полуострове эффект разорвавшейся бомбы. Как только революция победила, итальянское патриотическое движение пробудилось и стало действовать.

На этот раз новая попытка была предпринята в Папском государстве и в герцогствах, т. е. в областях, представлявших собой, пользуясь современным языком, самое слабое звено в цепи итальянского легитимизма. Этим объясняется та быстрота, с какой победило повстанческое движение. Первым восставшим городом стала Болонья, где 5 февраля 1831 г. папский пролегат был вынужден передать свою власть временной комиссии. Несколько дней спустя, 9 февраля, собрание граждан в Модене постановило лишить прав герцога Франческо IV д’Эсте, который в самом начале выступлений покинул свое государство. Через несколько дней настал черед Пармы, где было создано временное правительство. Затем движение охватило всю Романью, Марке и Умбрию, и всего через несколько дней правительство и войска Папского государства могли удерживать под своим контролем лишь Лацио, тогда как на освобожденных территориях было создано правительство «Объединенных итальянских провинций» с центром в Болонье. Но оно просуществовало недолго и было сметено австрийской интервенцией, дорогу которой открыла дипломатия французского короля Луи Филиппа. К концу марта статус-кво был восстановлен и в герцогствах, и в Папской области.

Было бы неправильно объяснять скоропостижный конец вначале столь много обещавшего движения одной лишь австрийской интервенцией и отсутствием поддержки со стороны Франции. И в этом случае, так же как и во время неаполитанской революции 1820 г., необходимо обратить внимание на внутреннюю ограниченность и слабость движения, в первую очередь на его разнородность и разобщенность. Последнее обстоятельство касалось прежде всего старого поколения нотаблей Итальянского королевства с его постоянной оглядкой на Париж, неверием в самостоятельные возможности движения, во главе которого оно оказалось, не будучи его инициатором, а также недооценкой молодого поколения карбонариев. Даже среди эмигрантов, создавших в Париже Итальянскую освободительную джунту, не было единства взглядов: некоторые следовали за Филиппо Буонарроти, разделяя его откровенно республиканские теории, другие были сторонниками более умеренных тенденций. И наконец, существовали разногласия муниципального характера, особенно в герцогствах, где каждый город хотел стать столицей. В Парме восставшие обратились сначала к Марии Луизе с просьбой остаться в стране. Кроме того, при подготовке выступления не обошлось и без весьма двусмысленных маневров: некоторые из его руководителей, в частности выходцы из Модены Энрике Мислей и Чиро Менотти, помимо итальянских и парижских сектантских кругов, в течение долгого времени поддерживали контакты с крайне реакционным герцогом Моденским Франческо IV д’Эсте, которого они надеялись скомпрометировать, рассчитывая сыграть на его амбициях и желании получить освободившийся после Карла Феликса трон Пьемонта в обход подозрительного Карла Альберта. Это был так называемый «широкий заговор», который, не завершись он тем, что Франческо IV д’Эсте повесил Чиро Менотти, представлял бы собой скорее оперетку, чем трагедию, и который в полной мере свидетельствовал о дилетантизме и провинциализме заговорщиков и революционеров 1831 г. И все же, если сама по себе Июльская революция на Апеннинском полуострове не дала какого-либо результата, она оказала глубокое влияние на развитие событий в Италии. Возвращение Франции к совершенно самостоятельной и блестяще проводимой внешней политике радикальным образом изменило политическую и дипломатическую обстановку в Европе. Не менее важным оказалось и воздействие победы вигов на выборах в Англии в 1832 г. Блоку легитимистских монархий теперь противостоял блок либеральных конституционных государств, и в этой новой ситуации, характеризовавшейся возобновлением конфликтов и противоречий между великими державами, вновь становилась реальной, как это было в XVIII в., перспектива изменения территориального устройства Италии, обретение ею большей независимости от Австрии и достижение большего единства.

Путей к обретению желаемого было много. Можно было использовать традиционное недовольство французов вмешательством Австрии в дела государств Апеннинского полуострова и ее гегемонией в Италии; соперничество Англии, ставшей после захвата Гибралтара и Мальты средиземноморской державой, с Россией, также стремившейся к Черноморским проливам; наконец, можно было использовать средиземноморские амбиции Франции, которая, предоставив помощь Мехмету Али, снова стала проводить в отношении Египта старую наполеоновскую политику. Вне всякого сомнения, делать ставку на Фердинанда I после его поведения в Лайбахе и безоговорочной капитуляции перед принципами легитимизма не приходилось. Наиболее подготовленным и способным действовать в этом направлении оказался тот самый Пьемонт, который уже в XVIII в. умел виртуозно обращать в свою пользу противоречия между великими державами. За счет дипломатических переговоров и осторожного вхождения в круг европейских государств, без нарушения существовавшего в Европе равновесия сил, представлялась возможность добиться некоторого продвижения по пути к независимости и единству даже без войны с Австрией. Идея, что последняяя могла бы получить компенсацию за возможные уступки части своих владений и уменьшение влияния в Италии в виде территориальных приобретений на Балканах, и что итальянская проблема могла бы быть решена вместе с Восточным вопросом (идея, выраженная в письме Винченцо Джоберти (1801–1852) к Теренцио Мамиани делла Ровере[337] в 1840 г.), извлекается на свет при всем богатстве аргументации пьемонтским патриотом Чезаре Бальбо[338] в книге «О надеждах Италии», опубликованной в 1844 г. и встреченной с живейшим интересом на всем Апеннинском полуострове. Через два года, выступая на страницах одного парижского журнала о проблемах строительства железных дорог в Италии, молодой Камилло Бенсо Кавур утверждал:

Идея корреляции между великим потрясением, ниспосланным свыше, и переустройством Европы, высказанная человеком, который станет выдающимся творцом единства Италии, как это ни парадоксально, соприкасалась с другой теорией, приобретшей особое значение в этот период. Речь идет о теории революционного потрясения. Таким образом, вне нового политического созвездия, взошедшего на европейском небосклоне в 1830 г. и укрепившего свои позиции в последующие десятилетия, история итальянского Рисорджименто была бы просто немыслима.

Джузеппе Мадзини родился в Генуе в 1805 г. и совсем еще юношей начал публиковаться в журнале «Антолоджиа» и в других периодических изданиях того времени. Вынужденный эмигрировать во Францию, поскольку он был замешан в заговоре карбонариев, Мадзини направил оттуда новому королю Пьемонта, нерешительному Карлу Альберту, унаследовавшему в 1831 г. трон Карла Феликса, письмо, в котором просил монарха возглавить движение сторонников свободы и независимости Италии. Этот документ, чье содержание было наивным, а тон безапелляционным, страстным и романтичным, в полной мере говорил о личности автора. Действительно, Мадзини привносил в политическую борьбу своего времени моральный аспект, принципиальность, романтическое представление о политической борьбе как о высокой миссии, серьезность, которой если и обладало старое поколение якобинцев и итальянских революционеров, то со временем растеряло ее, а уж атмосфера эпохи Реставрации, конечно же, не способствовала ее возрождению в новых поколениях. Мадзини сумел сохранить эти присущие молодежи качества в течение всей своей заговорщической деятельности вопреки разочарованиям и горестям. Отсюда — его обаяние, во власти которого оказались многие поколения итальянцев. В стране, где приходивший в упадок политический макиавеллизм зачастую являлся оборотной стороной скептицизма, аскетизм этого человека, его утверждение, что «мысль и действие» должны полностью совпадать, внушали уважение противникам, вызывали энтузиазм среди его последователей, поднимали общий тон политической жизни на новый уровень. В этом смысле роль Мадзини в истории итальянского Рисорджименто трудно переоценить. Она выходит далеко за рамки политического движения, вдохновителем и идеологом которого он стал.

В первое время имя Мадзини отождествлялось с созданным им в начале 1831 г. обществом «Молодая Италия», основные цели которого он изложил в июне того же года. В известном смысле «Молодая Италия» копировала предшествующие сектантские организации, поскольку ее члены делились на две категории, каждая из которых соответствовала различному уровню «посвященности». Но в главном «Молодая Италия» коренным образом отличалась от этих организаций. Восстание, составлявшее конечную цель деятельности общества, подготовка к которому велась секретно, рассматривалось как результат, венчающий дело воспитания или «проповеди» (этот и другие термины, заимствованные из языка Церкви, часто встречаются в политической лексике Мадзини). Там, где позволяли обстоятельства, «проповедовать» необходимо было открыто, в публичных выступлениях или на страницах печати. Таким образом, круг единомышленников значительно расширялся по сравнению с предыдущими сектантскими организациями и, случалось, как это и происходило во многих городах и областях, включал в себя весьма значительное число ремесленников и простолюдинов. Например, в Милане к 1833–1835 гг. насчитывалось уже более 3 тыс. членов «Молодой Италии». Словом, она была переходным звеном между сектой и тайным обществом, то есть старой формой организации, и будущими политическими партиями.

Каково же было содержание «апостольского учения» Джузеппе Мадзини? Какова была политическая программа «Молодой Италии»? Грубо говоря, она в основном имела своей целью указать на необходимость создания унитарной республики и определить средство для ее достижения, которым должна была стать народная повстанческая инициатива.

Первый пункт был не нов. Как мы помним, в небезызвестном конкурсе 1796 г. Мелькиорре Джойя завоевал пальму первенства, доказывая необходимость создания унитарной республики. Позднее Филиппо Буонарроти, с которым Мадзини поддерживал тесную связь начиная с первых дней его ссылки и чье моральное и политическое влияние он испытал, в своих «Размышлениях о федеративном правительстве применительно к Италии» высказался за объединение страны. Новым же у Мадзини было то, что именно он сделал акцент на том, что это решение не имеет альтернативы и логически вытекает из итальянской истории и традиций. То есть Мадзини впервые заявил об исторической необходимости объединения и превратил одну из многих гипотез в действенную идею. Он говорил, что нация, если она реально таковой является: имеет единую религию, язык, обычаи, единый «дух», не может не быть единым организмом. Развивая один из доводов Филиппо Буонарроти, Мадзини полагал, что федерализм, помимо прочего, способствовал сохранению привилегий аристократии, тогда как унитаризм исторически приводил к большему выравниванию общества и, как следствие, к социальному и моральному подъему народа. Поэтому именно «народ» как ключевое понятие политического словаря Мадзини должен быть главным участником и создателем нового национального единства. Провал всех предыдущих попыток — в этом он был категоричен — случился только потому, что они захватывали лишь узкие круги аристократов-интеллектуалов и не являлись широкими народными выступлениями. Кроме того, эти попытки были вызваны неким сигналом из-за границы, а не опирались на огромные внутренние революционные возможности народа. Итальянская революция, напротив, должна была бы стать народным делом и зародиться в недрах итальянского общества.

Но достаточно ли было перспективы национального единства и установления республики, чтобы повести «массы» по пути, по которому уже шел «средний класс» и «образованные люди»? В этом вопросе рассуждения Мадзини значительно менее категоричны и весьма двойственны. С одной стороны, он признавал, что необходимо обратиться к самой глубине социальной проблемы и показать народу конкретные пути улучшения жизни. С другой — Мадзини отвергал любые посягательства на собственность и какие бы то ни было проекты «аграрного закона». Все это в общем вписывалось в его неприятие того, что он называл «войной классов», и именно из-за этого к 1833 г. Мадзини начал постепенно отходить от Буонарроти. Причиной тому послужила также его концепция итальянской инициативы в отношении Франции и несогласие с якобинскими представлениями о начальном периоде диктатуры в революционном процессе. Более того, с годами Мадзини все более подчеркивал это свое неприятие, считая, что в отличие от Франции, где разрыв между богатством купающейся в роскоши буржуазии в период правления Луи Филиппа и голодающими ткачами Лиона был огромен, или же в отличие от объятой промышленной революцией Англии в Италии сохранялось относительное равенство. На Апеннинском полуострове не было большой концентрации богатств в частных руках, и даже аристократы являлись частью «народа». Таким образом, понятие «народ» становилось чем-то расплывчатым, туманным, некой аморфной массой, в которой роль объединителей отводилась, как и прежде, «образованным людям».

Однако если пробудить движение более мощное и идейно более ярко выраженное по сравнению с предшествовавшими сектантскими организациями после возникновения «Молодой Италии» было возможно (на основе этой идейной и политической базы), то развить и укрепить его оказалось значительно труднее. Мадзинистская «сеть» на Юге и в Пьемонте была раскрыта, а попытка осуществить через Савойю экспедицию итальянских и иностранных политических эмигрантов в поддержку революционных движений в Алессандрии и Генуе (1834) бесславно провалилась. В итоге новая волна политических изгнанников была вынуждена покинуть страну и рассеяться по всей Европе — найти прибежище в Испании, во Франции, в Англии, на Мальте. Некоторые даже отправились в Латинскую Америку, где образовали итальянский легион, сражавшийся в Бразилии и Уругвае. Среди эмигрантов оказался и молодой моряк из Ниццы Джузеппе Гарибальди (1807–1882).

Таким образом, ряды «Молодой Италии» были расстроены, сам же Мадзини в начале 1837 г. уехал в Лондон. Позднее, примерно к 1839 г., он выдвинул идею реорганизации «Молодой Италии» на новой основе, стремясь привлечь в ее ряды итальянских рабочих-эмигрантов, чтобы подчеркнуть народный характер своей миссии. В этом плане ему помог опыт чартистского движения в Англии. Но, поскольку надклассовая концепция мадзинизма («слово “рабочий” не имеет для нас никакого классового смысла, а лишь значение, которое мы находим в словаре») во многом сглаживала остроту эксперимента, она не получила сколько-нибудь значительного развития, и движение сторонников Мадзини в 1830–1840 гг., как и в предшествующее десятилетие, оставалось сферой деятельности политической и интеллектуальной элиты, неизбежно обреченной на провал. Сказанное относится и к выступлению (кстати, осуществленному без ведома Мадзини) братьев Бандьера в Калабрии в 1844 г., приведшему к гибели всех ее 19 участников. После этой неудачи авторитет Мадзини и его сторонников стремительно пал. Мадзини обвинили в том, что он подвергает риску жизнь последовавших за ним молодых людей. Однако были и другие, более глубокие причины снижения популярности радикализма Мадзини: в Италии наступило время умеренных.

Образование партии умеренных, возникшей в противовес сторонникам Дж. Мадзини и лишившей его последователей тех симпатий, какими они пользовались в начале своей деятельности, было процессом постепенным и продлилось несколько лет. Основы заложила еще группа интеллектуалов, объединившихся сначала вокруг «Иль Кончильяторе», а после его закрытия — вокруг флорентийского журнала «Антолоджиа», который, в свою очередь, был вынужден прекратить публикации в 1833 г. Но только после 1840 г. процесс образования умеренного течения в общественном мнении принял более отчетливые формы и стал протекать быстрее.

Определенной части итальянского общества потребовалось испытать подлинный шок, чтобы понять тенденции, которые вот уже на протяжении нескольких последних лет вызревали в его недрах. Таким толчком явилась публикация в Брюсселе в 1843 г. книги «О духовном и национальном первенстве итальянцев», написанной Винченцо Джоберти — пьемонтским аббатом, политическим эмигрантом, в прошлом симпатизировавшим сторонникам Мадзини. Основной тезис, данный на фоне многочисленных и часто мало относящихся к делу исторических и философских отступлений, содержится в самом заглавии книги. В ней утверждалось, что Италия как местопребывание папы римского занимает ведущее место среди других стран, и ее значимость, несомненно, возросла бы еще больше, если бы обновленная и освободившаяся от злоупотреблений Церковь вернула себе универсальную функцию: в этом случае обновление и возрождение Италии стали бы неразрывно связаны с возрождением и обновлением папства. Это утверждение, в котором произошло смешение традиций итальянских гвельфов с новым либеральным французским католицизмом в духе Ламмене[339], составляло только как бы обрамление учения Джоберти. Сутью же его являлось конкретное политическое предложение, сводившееся к тому, чтобы создать конфедерацию итальянских государей под главенством понтифика, который имел бы в Риме свой «Святой город», а в Пьемонте — свою «воинственную провинцию». Словом, это была перспектива «объединения», а не «единства»; но и она означала определенный шаг вперед.

Как уже отмечалось, книга была встречена итальянской читающей публикой с живым интересом. Однако наряду с похвалами и восторгами высказывались и сдержанные отзывы и недоумение. Многие спрашивали, осуществим ли предлагавшийся Джоберти проект создания конфедерации итальянских государей, учитывая, что любое решение, нарушающее статус-кво на Апенниском полуострове и подрывающее сильное влияние Австрии на итальянские дела, неизбежно встретит противодействие со стороны этой державы. Джоберти полностью понимал это, и если в своем труде он не говорит о собственных надеждах увидеть наконец изгнанного из Италии «ненавистного австрийца», то делает это исключительно исходя из обстановки данного момента. Кроме того, мыслитель считал, что будет очень трудно объединить итальянских государей против Австрии, и поэтому выдвигал идею дипломатических переговоров, в результате которых эта держава была бы вознаграждена за потерю своих владений в Италии завоеваниями на Балканах. Через год после выхода в свет книги аббата подобную идею развил Чезаре Бальбо в труде «Надежды Италии», который может считаться дополнением к работе Джоберти.

Но был и другой момент, о котором Джоберти осторожно умалчивал в книге «О духовном и национальном первенстве итальянцев», хотя и отдавал себе в этом отчет в отличие от Бальбо с его лояльностью по отношению к монархии и Савойской династии. Речь идет о проблеме реформ, которые должны были бы провести в своих государствах итальянские правители и в первую очередь папа римский, если они действительно хотели заручиться поддержкой общественного мнения. Что же касалось Папской области, то было бы невероятным, чтобы она, управлявшая хуже других итальянских государств, стала тем самым центром притяжения, о котором мечтал Джоберти. В целом пьемонтский аббат прекрасно это понимал и в 1845 г., прервав свое молчание, опубликовал «Введения в Первенство», в которых со всей определенностью критиковал папское правление, нападал на иезуитов и не скрывал своих симпатий политике реформ, причем даже критиковал с этой точки зрения робость и колебания пьемонтской монархии. Таким образом, был сделан новый шаг в оформлении основных контуров программы итальянских умеренных. Оставалось лишь придать этой программе большую конкретность и уточнить детали.

Именно эту цель и поставил перед собой Массимо д’Адзельо (Адзелио)[340], блестящий пьемонтский аристократ, ставший популярным благодаря мужеству, с которым он — человек умеренных убеждений и доверенное лицо Карла Альберта — разоблачил скверное папское управление Романьей в опубликованной в 1847 г. «Программе для итальянского общества», ставшей накануне 1848 г. настоящим манифестом партии умеренных. Разумеется, д’Адзельо сумел придать документу такой характер в процессе обсуждения его основных положений с другими авторитетными деятелями итальянского умеренного движения. В «Программе…» содержалось требование к государям «итальянской части Италии» договориться о конкретных мерах, которые им надлежало предпринять по общему согласию в своих странах, а именно: провести реформу кодексов, ввести суд присяжных, предоставить больше свободы печати и, наконец, ликвидировать таможенные барьеры и создать своего рода итальянский Zollverein. Что касается вопроса о независимости, д’Адзельо в заключение своего сочинения подчеркивал принципиальную важность этого вопроса, хотя и заявлял о своем несогласии с форсированными методами его решения и призывал к терпению и выдержке. Таким образом, схема политического устройства, в общих чертах составленная В. Джоберти, приобрела более конкретную направленность на решение насущных проблем общества, вставшего на путь буржуазного развития, и завоевывала новых сторонников и сочувствующих.

Планы д’Адзельо и партии умеренных разделяли сгруппировавшиеся вокруг журнала «Антолоджиа» тосканские либералы, во главе которых стоял Джино Каппони, а также патриоты из Болоньи и папских владений, руководимые Марко Мингетти, патриоты Сицилии и континентальной части Юга. Основное ядро умеренных состояло, однако, из пьемонтской группы, к которой принадлежали как Бальбо и д’Адзельо, так и сам Джоберти (не говоря о молодом Кавуре, именно в эти годы начинавшим свою политическую карьеру). Словом, это были люди, хотя и не испытывавшие симпатий к революции, но окончательно порвавшие с оголтелым легитимизмом Карла Феликса. Впрочем, от старых представителей правящего класса Савойской династии они унаследовали лучшие качества — глубокое понимание значения государства и общественного служения, привычку командовать и управлять. Только Неаполитанское королевство, которое в своем историческом развитии прошло путь, во многом напоминавший путь Пьемонта, имело политических руководителей, обладавших такими же качествами и таким же «стилем». Подобных людей не было среди ломбардских буржуа и аристократов, давно отвыкших от политической ответственности, отсутствовали они и среди тосканских hobereau, которым были близки традиции муниципальных установлений и совершенно чужд воинсвенный дух и осознание определяющей роли государства. Итак, партия умеренных и ее руководящее ядро в Пьемонте давали возможность Карлу Альберту возглавить движение Рисорджименто.

Между тем со времен Реставрации в Италии многое изменилось, особенно в развитии экономики. Символом новой капиталистической экономики, ее стремительного прогресса и динамизма были те самые железные дороги, о которых, как уже отмечалось, с похвалой отзывался Кавур в одной из своих первых работ. В Италии они тоже появились: Флоренция была соединена с Пизой в 1848 г., трасса Турин — Монкальери (первый отрезок более крупной магистрали Турин — Генуя) стала действовать в 1845 г. Открылось железнодорожное сообщение между Миланом и Венецией, за исключением промежуточного участка Тревильо — Виченца, а также был построен ряд второстепенных железных дорог. Наряду с этим видом транспорта, другой «несущей конструкцией» новой «индустриализации» стали банки, немало было сделано в области кредитных отношений. В 1823 г. открылась Касса ди риспармио делле провинче ломбарде[341], в 1844 г. — Банка ди сконто ди Дженова[342] и в 1847 г. — подобный же — в Турине. Во Флоренции аналогичное учреждение — Банка ди сконто[343] существовало с 1817 г. Однако и банки, и железные дороги — каждые по-своему — были связаны с поистине революционным переворотом в области промышленности. В этом секторе экономики Италии наибольшего успеха достигла текстильная отрасль. В одной только Ломбардии производство шелка-сырца возросло с 2,2 тыс. тонн в 1815 г. до 3,5 тыс. тонн в 1841 г., в то же время количество веретен на станках, производивших хлопчатобумажные ткани, увеличилось с 15 000 до 101 644 штук. Это весьма общие данные, но они дают довольно полное представление о темпах капиталистического развития экономики, охватившего если не всю страну, то, по крайней мере, ее наиболее развитые регионы. Быстрый экономический рост вызвал, в свою очередь, успехи во внешней торговле, оборот которой поднялся с 275 млн лир в 1830 г. до 650 млн — в 1850 г.

Конечно, экономически Италия отставала от других европейских стран: только начинала создаваться железнодорожная сеть; внутренняя торговля между отдельными итальянскими государствами была развита слабее, чем товарообмен с заграницей; еще очень сильными оставались пережитки феодализма, особенно на Юге. Однако экономическое развитие Италии в коммерческом и капиталистическом направлениях уже началось, и вернуться назад более не представлялось возможным: выход Италии на международный рынок и ее участие в свободной торговле европейских стран выглядели неизбежными.

Помимо всего прочего, это означало и то, что Италия стала зависеть от периодических колебаний конъюнктуры и подпадала под воздействие общих тенденций в развитии капиталистической экономики. Наиболее же слабые и отсталые отрасли итальянской экономики испытывали жесточайшую конкуренцию — русское зерно, бенгальские шелка и австралийская шерсть наносили тяжелые удары по отечественным производителям. В первую очередь это относилось к сельскому хозяйству, которое в течение всего периода с 1818 по 1846 г. характеризовалось падением цен, в частности на зерно. В такой обстановке аграрные предприятия капиталистического типа или же предприятия, оснащенные более передовой техникой и расположенные в более плодородных районах, старались поправить свои дела путем перехода на более доходные технические культуры и прибегали ко все более широкому использованию дешевой наемной рабочей силы, рост которой был вызван кризисом мелких хозяйств. Это относилось прежде всего к плодородным районам Нижней Ломбардии, где скотоводство и связанная с ним промышленная переработка сырья развивались весьма интенсивно, а также к Эмилии. Только в окрестностях Болоньи к 1845 г. насчитывалось 45 тыс. «батраков», т. е. поденно оплачиваемых работников, столько же испольщиков и арендаторов. В других областях, как и во второй половине XVIII в., приспособиться к новым условиям международного рынка пытались путем привычного усиления эксплуатации и грабежа, столь характерных для сельского хозяйства в наиболее бедных провинциях Апеннинского полуострова, в частности на Юге. Отсюда проистекало и стремление захватить угодья коммун, отсюда же — превращение пастбищ в зоны экстенсивного возделывания зерновых (как произошло в Тавольере в Апулии), отсюда — и массовое уничтожение лесов, а как следствие — нарушение гидрогеологической системы, что нанесло огромный ущерб экономике Юга.

Таким образом, к 1848 г. уже проявились основные черты экономического развития Италии, для которого был характерен существенный дисбаланс между различными отраслями, а также глубокая неравномерность в развитии областей и районов страны, причем все это усугублялось нарастанием противоречий и социальной напряженности. Это в известной мере отразилось и на характере революционного движения 1848 г.

В нем слились не только прогрессивные устремления и надежды буржуазии и просвещенных слоев общества, но также озлобленность крестьян, низведенных до положения «батраков» и «сельскохозяйственных рабочих», широких масс тех, кто еще не стал пролетарием, но уже и не был плебсом. Голод и безработица пробуждали в этой среде не просто глухое недовольство и ропот, но порой и революционные настроения. Хотя «страх перед коммунизмом», широко распространившийся в этот период среди привилегированных кругов Италии, происходил скорее от скудости их мысли, чем от реальной действительности. Симптомы этого можно было наблюдать в те годы. В Ломбардии в феврале-марте 1847 г. прошли голодные крестьянские бунты, в Тоскане социалистические и коммунистические идеи получили особое распространение в Ливорно и в некоторых сельских районах; в Риме имели место случаи луддизма[344]; в Южной Италии усилилось традиционное стремление крестьян получить свой земельный надел. В различных областях проходили забастовки рабочих и батраков. Действительно, почему же рабочим и крестьянам не выйти на улицу, раз это не постеснялись сделать «синьоры»? Политическая ситуация тех лет способствовала проявлению любой формы протеста, возникновению любой надежды даже среди самых забитых и угнетенных. В Европу 1848 г. Италия входила не только потрясаемая волнениями среди своих буржуа и интеллектуалов, но и полная гнева и упований своего народа.

Под влиянием пропаганды сторонников Мадзини, с одной стороны, и воздействия умеренных — с другой, политическая температура в стране поднялась до такого градуса всеобщей напряженности, который часто бывает свойствен истории революций, т. е. когда все убеждены, будто каждое событие, которое отвечает — или кажется, что отвечает, — общим устремлениям, становится знамением времени. Такая атмосфера царила в Риме, когда в июне 1846 г. кардиналы собрались на конклав, чтобы выбрать преемника Григория XVI (1830–1846). Было два наиболее достойных кандидата — кардинал Ламбрускини, который стал бы продолжателем реакционной политики своего предшественника, и кардинал Джицци, известный как либерал. Ни один из них не был избран, и тогда пришли к компромиссному решению — было названо имя кардинала Джованни Мастаи Ферретти, епископа Имолы, фигуры скорее второго плана. Разочарование, вызванное поражением либерального кандидата (тем более сильное, что в ночь с 16 на 17 июня внезапно распространились слухи о его избрании и этим слухам поверили), не развеяло, однако, всеобщего убеждения, что должно произойти нечто совершенно экстраординарное. Уступки, сделанные новым папой Пием IX уже месяц спустя после избрания, широкая амнистия политзаключенным — что было вполне естественным и даже носило протокольный характер — показались тем самым необыкновенным событием, какого и ожидали. Выражение симпатий Пию IX, в котором уже видели олицетворение либерального и итальянского папы, предсказанного Винченцо Джоберти, распространилось по всей Италии, вызывая неописуемый энтузиазм.

Вскоре на это всеобщее состояние ожидания и коллективной эйфории наложились политические действия умеренных и сторонников Джузеппе Мадзини, стремившихся ускорить события и убежденных в том, что надежды, связанные с избранием Пия IX, ни он, ни другие государи не оправдывают. Таким образом, демонстрации в поддержку нового папы приобрели более организованный и политизированный характер. Столь мощное движение вынуждало делать уступки: в марте 1847 г. Пий IX пошел на смягчение цензуры печати, а вскоре разрешил создать Государственную консульту с участием светских лиц. В то же самое время во Флоренции правители Лотарингской династии отменили цензуру печати, открыв таким образом дорогу боевой политической журналистике. Весной 1847 г. жители Милана устроили апостолу свободной мысли Р. Кобдену[345] такую же триумфальную встречу, как и жители других итальянских городов. В октябре в Турине король Пьемонта (Сардинского королевства) последовал примеру Рима и Флоренции, объявив о проведении ряда реформ государственного управления и значительно смягчив строгости цензуры. Этим мерам предшествовало увольнение министра иностранных дел Клементе Соларо делла Маргариты, известного реакционера, придерживавшегося проавстрийской ориентации. Тогда же в заключительную фазу вошли переговоры о создании таможенного союза между Папской областью, Великим герцогством Тосканским и Пьемонтом. Начало этому союзу было положено уже в августе после подписания принципиального соглашения, которое, однако, оставляло нерешенным ряд конкретных вопросов. Таким образом, выдвинутая Джоберти программа создания конфедерации государств во главе с папой — итальянцем и реформатором, — казалось, была близка к осуществлению. В это время Австрия, обеспокоенная ходом дел в Италии, провела в июле 1847 г. демонстративную акцию — один из ее гарнизонов захватил цитадель Феррары. Ответные действия не заставили себя долго ждать: в сентябре 1847 г. ив январе 1848 г. в Милане прошли антиавстрийские манифестации, приведшие к человеческим жертвам. В то же время по всей Италии распространялись антигабсбургские настроения и открыто говорилось о войне. В этом направлении были особенно активны мадзинисты. Сам же Мадзини, почувствовав себя в положении «коня, услышавшего звук боевой трубы», был не прочь поддержать Карла Альберта, лишь бы только тот открыто выступил против Австрии и поддержал дело единства и независимости.

События развивались столь стремительно, что нетрудно было предвидеть их близкую развязку.

Единственным итальянским государством, которое не затронула волна реформаторства 1846–1847 гг., было Неаполитанское королевство, и его правитель Фердинанд II Бурбон очень скоро поплатился за свое упорство. Отказавшись от проведения преобразований, он столкнулся лицом к лицу с революцией. Повстанческое народное выступление в Палермо, носившее стихийный характер, вылилось 12 января 1848 г. в революцию. Ее поддержала буржуазия и аристократия, которых объединяло, несмотря на антагонизм интересов и взглядов, стремление к сохранению традиционного автономизма. В начале февраля вся Сицилия, за исключением крепости в Мессине, перешла в руки восставших; было сформировано сицилийское Временное правительство и провозглашено лишение прав династии Бурбонов. Между тем революционное брожение перекинулось через пролив в южные провинции континентальной части страны, в частности, на полуостров Чиленто. Двадцать девятого января Фердинанд II был вынужден подписать обязательство о предоставлении конституции, значительно превысив тем самым уступки, сделанные ранее другими итальянскими государями. Под давлением общественного мнения они должны были, в свою очередь, приспосабливаться к новой обстановке, сложившейся в Неаполитанском королевстве: Флоренции, Турину и даже самому Риму были дарованы конституции и статуты. Во всех случаях это были документы, скопированные с французской Конституции 1830 г. и предусматривавшие государственное устройство на основе двухпалатной системы, выборов по цензовому принципу, создание национальной гвардии или буржуазной милиции. Только более поздние конституции Сицилии и Римской республики, о чем пойдет речь далее, носили более радикальный и демократический характер.

Конечно, та спешка, с которой итальянские государи окунулись в вихрь преобразований, была вызвана не в последнюю очередь известиями о Февральской революции 1848 г. в Париже. Сообщения, полученные к середине марта из Вены и Будапешта, определили новую ситуацию и придали сильнейший импульс итальянской революции. Венгрия была охвачена восстанием, в самой Вене проходили волнения, Меттерних был вынужден подать в отставку: казалось, вот он, тот великий случай, то «великое потрясение», о котором говорил К.Б. Кавур, слабо, впрочем, в него веря.

Революционное брожение в Милане, еле сдерживаемое до того момента, выплеснулось 18 марта и очень скоро, подавив колебания и выжидательные настроения муниципальных властей, приобрело характер всеобщего восстания. Его координатором стал Военный совет, в состав которого, помимо всех прочих, входил и Карло Каттанео. Решимость народных масс, поддержка крестьян и жителей соседних городов, информированных о событиях в Милане с помощью воздушных шаров, привели к тому, что к городу двинулись вооруженные колонны, которые и одержали победу над четырнадцатитысячным австрийским гарнизоном под командой Йозефа Радецкого[346]. Двадцать третьего марта, после пятидневных уличных боев, Милан был освобожден. В это же время взбунтовалась Венеция, и 22 марта находившийся там австрийский гарнизон капитулировал, а Временное правительство во главе с Даниэле Манином восстановило древнюю Венецианскую республику.

В тот день, когда победило восстание в Милане, пьемонтские войска под командованием Карла Альберта под трехцветным знаменем перешли границу Сардинского королевства по р. Тичино, и в последующие дни к ним присоединились контингенты из Тосканы, папских владений и из Неаполя. Началась первая война за независимость, и, казалось, близки уже были к осуществлению наиболее смелые надежды итальянских гвельфов и умеренных. Однако разочарования не заставили себя долго ждать, трудности начались очень скоро. Двадцать девятого апреля папа Пий IX, чьи призывы о ниспослании божественного благословения на Италию еще два месяца назад приводили в экстаз всех итальянских патриотов, заявил в аллокуции о своей непричастности, как пастыря народов к вооруженному конфликту, развеяв таким образом неогвельфский миф о возрождении Италии под покровительством Церкви. Несколько дней спустя, 15 мая, после серии беспорядочно сменявших друг друга событий, неаполитанский король Фердинанд II восстановил контроль над ситуацией и нанес либеральному движению тяжелый удар.

Тяготы войны легли отныне практически только на Пьемонт и Временное правительство Милана, т. е. на двух партнеров, весьма далеких от полного согласия. Как опасались и Каттанео, и ломбардские демократы, вступление в войну Карла Альберта, многим показавшееся запоздалым, было продиктовано скорее интересами традиционной политики Савойской династии, нежели желанием участвовать во всеобщем деле освобождения Италии. Эта тенденция отчетливо проявилась в действиях пьемонтской дипломатии, предпринятых в мае-июле в отношении миланского правительства, а также других итальянских дворов. Внешнеполитической целью Пьемонта, достигнутой в мае 1848 г., было, во-первых, принудить временные правительства, возникшие на волне революционного подъема в Милане и Венеции, декретировать путем плебисцитов аннексию соответствующих территорий Сардинским королевством и, во-вторых, отложить до победного окончания войны определение внутриполитического устройства нового итальянского государства, которое возникло бы в ее итоге.

В пользу этого последнего положения приводился аргумент, что в данный момент все следовало подчинить ведению войны, — аргумент, казалось бы, не вызывавший возражений, если бы Пьемонт действительно воевал с полной решимостью. Но дело обстояло иначе. Дважды войска под командованием Карла Альберта упускали счастливую возможность: первый раз, — когда, едва перейдя границу, они не стали преследовать австрийскую армию Радецкого, отступавшую через враждебную ей территорию от Милана к крепостям Квадрилатеро[347]; в другой раз, — когда после победы при Гоито (30 мая) и сдачи австрийцами плацдарма у Пескьеры, не смогли удержать победу и дали возможность фельдмаршалу Радецкому собраться с силами, перейти в контрнаступление и захватить Виченцу. Это стало переломным моментом в ходе войны. Инициатива перешла к австрийцам, которые 25 июля одержали важную победу при Кустоце. Карл Альберт отступил к Милану не столько для того, чтобы обеспечить оборону города, сколько для того, чтобы упредить возможность народного восстания. Сразу же после своего вступления в столицу Ломбардии он, вызвав негодование миланцев, договорился с Радецким о прекращении огня, в результате чего 9 августа последовало перемирие, подписанное генералом Саласко («перемирие Саласко»).

С точки зрения интересов Пьемонта и Савойской династии в лице Карла Альберта, единственно возможным решением, которое спасло бы достоинство Сардинского королевства и, кроме того, гарантировало бы ему скромные приращения территории за счет Ломбардии или соседних герцогств, было заключение мира. В последующие месяцы именно в этом направлении и работала Савойская дипломатия, стремясь добиться посредничества Франции и Англии и все дальше отходя от идей итальянского патриотизма. Этим объясняется и отказ от короны Сицилии, предложенной сицилийским парламентом герцогу Генуи, второму сыну Карла Альберта. Эта перспектива оказалась иллюзорной, и франко-английское посредничество ничего не дало.

Поражение в войне, возврат пьемонтского и савойского «муниципализма», крах неогвельфизма — все это вновь ставило на повестку дня демократическую альтернативу, выдвинутую Джузеппе Мадзини и состоявшую в том, чтобы через всеобщие выборы созвать обще итальянское Учредительное собрание. Оно должно было возглавить борьбу против Австрии и приблизить создание единого итальянского государства. Сначала движение за созыв Учредительного собрания возникло в Тоскане: в октябре 1848 г. там было создано новое министерство во главе с выходцем из Ливорно Гверрацци (Гуэррацци) и Монтанелли[348], которого можно рассматривать, как подлинного теоретика Учредительного собрания.

В то же время и в Риме события развивались в пользу демократии. Совершенное узкой группой заговорщиков 16 ноября 1848 г. убийство министра Пеллегрино Росси, происшедшее через несколько дней после бегства Пия IX в Гаэту (где через некоторое время к нему присоединился великий герцог Тосканский Леопольд II), предоставило широкое поле деятельности самым радикальным течениям в столице Папского государства и особенно в провинции. По итогам проведенных выборов было созвано Учредительное собрание, состоявшее в основном из демократов. В феврале 1849 г. оно приняло постановление о ликвидации власти папства и о провозглашении Римской республики. Демократическая волна, захлестнувшая Флоренцию и Рим, затронула также Турин, где в декабре 1848 г. формирование нового кабинета было поручено В. Джоберти, который все предыдущие месяцы вел открытую борьбу против «муниципализма» сторонников так называемой политики di piede di casa[349] и сблизился с демократическими течениями. Однако его действия в правительстве не отличались последовательностью. После переговоров с Римом и Флоренцией о созыве общеитальянского Учредительного собрания Джоберти занялся реставрацией власти великого герцога Тосканского во Флоренции, планируя осуществить ее с помощью военного вмешательства со стороны Пьемонта. При этом он пошел на столкновение с Карлом Альбертом, которого пытался лишить возможности командовать армией, а также поссорился с демократами. В итоге в феврале 1849 г. Джоберти был вынужден подать в отставку.

Через несколько дней Карл Альберт аннулировал подписанное в августе перемирие с Австрией и возобновил военные действия. Этот его шаг, предпринятый при неблагоприятной международной обстановке (к этому времени реакция победила как в Вене, так и в Париже) и в условиях внутриполитической ситуации, характеризовавшейся спадом прежнего энтузиазма, имел мало шансов на успех и был предпринят, скорее всего, из соображений «сохранения чести». Боевые действия, осуществленные на этот раз столь же нерешительно, как и ранее, сразу весьма негативно отразились на пьемонтской армии, которая была разбита при Новаре (23 марта 1849 г.). Перед лицом полного политического и военного фиаско Карл Альберт предпочел отречься от престола в пользу своего сына Виктора Эммануила II, который сразу же начал мирные переговоры с Австрией, закончившиеся 6 августа. Согласно их условиям, Пьемонт отказывался от своих территориальных притязаний и от поддержки итальянского революционного движения. В то же время новый король брал на себя обязательство подавить волнения в Генуе, давнем оплоте демократии, протестующей против ряда статей данного мирного договора.

В начале весны 1849 г., всего лишь год спустя после того марта 1848 г., который породил столько радужных надежд, сложившаяся ситуация представлялась итальянским патриотам совершенно безвыходной. Пьемонт потерпел поражение, Австрия оккупировала Ломбардию и Венецианскую область, на Сицилии после продолжавшейся с мая 1848 по март 1849 г. борьбы была реставрирована власть Бурбонов: наконец, во Флоренции австрийский экспедиционный корпус вернул на трон в мае 1849 г. великого герцога Тосканского. Единственными цитаделями итальянской свободы оставались Рим и Венеция. Франция Наполеона III направила против столицы Папской области и ее республиканского правительства свой экспедиционный корпус под надуманным предлогом попытки примирения римских либералов и папы. Корпус встретил решительный отпор со стороны всего населения Рима, объединившегося под эгидой Мадзини, других «триумвиров», а также военного командования во главе с Джузеппе Гарибальди. Отброшенные при первом штурме 30 апреля, войска генерала Н.Ш.В. Удино смогли войти в Рим только 3 июля, преодолев ожесточенное сопротивление обороняющихся. Двумя днями ранее Ассамблея приняла самую прогрессивную по сравнению с другими итальянскими конституциями республиканскую конституцию, единственную, в которой содержались статьи, в какой-то степени затрагивавшие социальные проблемы.

Последней пала Венеция, до которой безуспешно пытался добраться Гарибальди: его стремительный переход стал одной из легенд Рисорджименто. Сдача города противнику произошла 24 августа, после долгой и изнурительной осады, которую республика выдержала с достоинством и мужеством.

Такова хроника событий 1848 г. в Италии. Может быть, она покажется читателю несколько запутанной, но причиной тому является не изложение, а запутанность самих событий. Потому-то в итальянском языке выражение «сотворить сорок восьмой год» означает беспорядок и неразбериху. Действительно, революционная Италия 1848 г. была похожа на мозаику, кусочки которой не складываются в единое целое: в который раз, обманув надежды сторонников федерализма Джоберти, монархи, и в первую очередь Карл Альберт, действовали, имея в виду главным образом интересы собственных государств; в очередной раз проявилось старое региональное соперничество. Ломбардцы не доверяли пьемонтцам, население Венецианской области подозрительно относилось к жителям Венеции, сицилийцы восстали против господства Неаполя, вспыхнул антагонизм между Генуей и Турином, Флоренцией и Ливорно. Но в первую очередь у правящих классов отсутствовала способность (или желание) использовать и направить народные волнения в нужное русло.

Участие народных масс в событиях 1848 г. было весьма значительным и существенно шире, чем это имело место в 1820 и 1831 гг. Многие жители Милана, Венеции, Рима, Ливорно и Палермо поддерживали восстания и мужественно сражались. В сельской местности Ломбардии крестьяне, как уже отмечалось, активно примкнули к общему движению, тогда как на Юге и на Сицилии — они по большей части использовали его как мощное действие своих притязаний и волнений, направленных на получение земельных наделов. Вместе с тем даже в период спада революции в ряде областей, за исключением Тосканы, происходило крестьянское движение, носившее санфедистский характер, в которое Австрия, наученная своим недавним опытом в Галиции, не забывала подливать масла в огонь. Ответом на подобные революционные выступления или на готовность народных масс участвовать в них было равнодушие или во многих случаях страх. Организованные в различных итальянских государствах выборы проводились на основе цензовых ограничений. Там же, где, как например на Сицилии, дело обстояло иначе, непреодолимым препятствием для огромного большинства населения становилось одно лишь требование уметь писать и читать. Национальная гвардия (там, где она была создана) вела себя зачастую как настоящее ополчение (милиция), носившее классовый характер. Крайне мало было сделано для облегчения тяжести экономического кризиса и ликвидации голода: принимались отдельные социальные меры, несколько ослабло налоговое бремя. Однако происходило это на фоне резкого обесценивания денег. Только в Римской республике в феврале 1849 г. был принят декрет, предусматривавший распределение между беднейшими крестьянами огромных церковных богатств, отчужденных в пользу государства. Но в силу обстоятельств эти римские «декреты вентоза»[350] не могли быть проведены в жизнь.

Поражение движения 1848 г., безусловно, нанесло тяжелый удар по независимости и свободе Италии; однако дело освобождения страны продвинулось уже настолько далеко, что остановить его более не представлялось возможным.

Опыт 1848 г. не изменил основных убеждений Дж. Мадзини и его политических предпочтений. Несмотря на поражение, он был уверен, что обстановка в Италии по-прежнему оставалась взрывоопасной и что близок подъем революционного движения, — иллюзия, которую питало большинство итальянских демократов. Эти люди полагали, что для предотвращения провала 1848 г. необходимо лишь, чтобы восстание различных угнетенных народов Европы — итальянцев, венгров, поляков — было всеобщим и скоординированным; словом, в противовес Священному союзу монархов необходимо создать Священный союз народов. С этой целью в Лондоне в июле 1850 г. Мадзини основал Центральный комитет европейской демократии, членами которого стали наряду с другими Арнольд Руге[351] от Германии и Альберт Дараш от Польши. Францию представлял Александр Огюст Ледрю-Роллен[352], которого Мадзини, к удивлению многих, предпочел Луи Блану[353]. В глазах генуэзского революционера Л. Блан являлся живым воплощением тех социалистических «систем», которые, по его мнению, привносили элемент раскола и мелочности в сферу национальной демократии, подрывали ее энергию и уменьшали ударную силу. Дело народа, дело освобождения угнетенных наций не терпело разногласий и раздоров. Поэтому взор генуэзского трибуна был устремлен не на Францию, а скорее на Венгрию, Польшу, Германию и, естественно, на Италию.

Однако не могла ли подобная политика лишить революционное движение тех народных сил, которые были бы способны обеспечить ему успех и для которых имел значение прежде всего не интересовавший Мадзини вопрос о «праве на труд»? Наконец, правомерно ли было решать социальные проблемы посредством решения проблем национальных, как это предполагал Мадзини? Тем, кто ставил перед собой такие вопросы, оказалось весьма полезным ознакомление с брошюрой Джузеппе Феррари «Республиканская федерация» (Federazione republicana), автор которой — уроженец Милана, бывший профессор Университета Страсбурга, — стал широко известен благодаря яростным выпадам против иезуитов и участию в ломбардском восстании 1848 г., не говоря уже о его остром, подчас своеобразном и парадоксальном интеллекте. В памфлете утверждалось, что революция в отдельных государствах, в отличие от того, как это произошло в 1848 г., должна предшествовать борьбе за независимость и что эта революция должна носить ярко выраженный социальный, более того, социалистический характер вплоть до безотлагательного провозглашения аграрного законодательства. Образцом служила революция, полыхавшая с января по июнь в 1848 г. в Париже. Из этого города должен был прийти и сигнал к восстанию. Феррари отвергал концепцию итальянской революции, выдвигавшуюся Мадзини, как провинциальную и утопическую.

Попытка создать на этой программной основе собственную фракцию в итальянском демократическом движении в противовес группировке сторонников Мадзини не увенчалась успехом: по той или иной причине идеи Феррари вызывали непонимание и недоверие. Одни, подобно его другу и земляку Карло Каттанео, которого в 1848 г. поддерживала значительная часть Временного правительства Милана, отвергали идею Феррари, придерживаясь буржуазных взглядов на развитие итальянского общества и его социалистическую направленность. Другие, как например, Карло Пизакане, в прошлом блестящий неаполитанский офицер, отличившийся при защите Римской республики, критиковали теорию, согласно которой революция во Франции играла бы главенствующую роль, поскольку это обрекало итальянских революционеров на выжидательную позицию. Что же касается социализма, то Пизакане не только был согласен с Феррари, но даже шел дальше: как раз в силу того, что Италия являлась более отсталой страной по сравнению с Францией и «крестьянский вопрос» здесь по-прежнему рассматривался в тесной взаимосвязи со «старым порядком», Италии было бы легче перескочить буржуазную фазу революции. Именно поэтому революция на Апеннинском полуострове должна была бы иметь четко выраженный национальный характер и автономное развитие. Таким образом, с одной стороны, при анализе движущих сил революции Пизакане чувствовал себя духовно близким Феррари, а с другой — убежденность в необходимости вести более активную работу внутри самого итальянского общества направляла его и в конечном счете привела к Дж. Мадзини.

В свою очередь, несмотря на «формализм» своей программы, Мадзини оставался единственным из итальянских демократов, кто имел последователей как среди эмигрантов, так и в самой Италии. Это объяснялось его личным обаянием, способностями тактика и политика и, наконец, огромным уважением, которым он пользовался благодаря сыгранной им роли в дни славной Римской республики. В 1850–1853 гг. Мадзини удалось восстановить прерванные в 1849 г. связи, создать значительную организационную сеть в Папской области, Тоскане и Лигурии, где он был связан с первыми рабочими обществами взаимопомощи, а также в Ломбардии. В частности, в Милане сторонникам Мадзини удалось наладить контакты с братствами рабочих и кустарей, с простыми горожанами. Лишь на Юге и на Сицилии организация Мадзини была представлена слабо. В феврале 1853 г., несмотря на то что конспиративная сеть в Лигурии незадолго до того сильно пострадала от полиции, он еще раз призвал к восстанию, которое планировалось начать 6 февраля в Милане и к которому должны были присоединиться другие города и области Италии. В случае победы революция должна была оказать давление на Турин, с тем чтобы побудить его вновь начать войну за независимость. В действительности же в назначенный день на улицы вышли только группы миланских простолюдинов (так называемых barraba), чьи попытки поднять восстание были легко пресечены.

И снова, несмотря на предательства и жесточайшую критику, Мадзини не сдался. Укрывшись в родной Генуе, где прожил три года в подполье, он создал новую политическую организацию — Партию действия, которой, как видно из ее названия, отводилась роль авангарда, организации, состоящей из профессиональных революционеров, умеющих воевать малыми группами. Таким образом, будучи оторванным от масс, Мадзини вновь сделал ставку на революционную элиту, которая своим примером и борьбой повела бы за собой народ. На такой основе и развивалось в тот период сотрудничество между Мадзини и Пизакане.

Последний, как уже сказано, придерживался иной, значительно более передовой, чем Мадзини, концепции и историко-политических взглядов на итальянскую революцию, но был с ним согласен относительно необходимости военных действий и постыдности выжидательной тактики. Было достаточно соединить политическую активность Мадзини с точным пониманием сути «итальянского вопроса», чтобы появилась точка опоры, необходимая для разрушения всего здания. Наиболее слабое звено в цепи оборонявшейся реакции в Италии находилось, как считал Мадзини, не в городах Севера, среди простого люда и буржуазии Милана, Генуи и Ливорно, а на Юге, в среде безземельных и жаждущих справедливости крестьян. Они и станут движущими силами итальянской революции. Таким образом, родилась идея, в дальнейшем близкая М.А. Бакунину, а после него — многим итальянским демократам: революция произойдет не путем завоевания обездоленного Юга буржуазным Севером, но, наоборот, благодаря революционному взрыву на Юге, волны от которого прокатятся затем по всей стране; словом, революция начнется «снизу» как географически, так и в социальном смысле. Результатом встречи Дж. Мадзини и К. Пизакане стало выступление, которое можно считать последним революционным экспериментом мадзинистов, а именно экспедиция в Сапри в июне 1857 г. Отплыв из Генуи во главе небольшого отряда патриотов, к которому затем присоединились освобожденные на о. Понца заключенные, Пизакане высадился в Сапри вечером 28 июня. Однако крестьянскую жакерию, на которую столь рассчитывал революционер, вызвать не удалось. Более того, местные крестьяне поддерживали Бурбонов. Пизакане и почти все его товарищи погибли. За несколько месяцев до трагической развязки газеты опубликовали его политическое завещание: оно показало кристальную революционную чистоту намерений, с которыми Пизакане пошел на эту авантюру, полностью отдавая себе отчет в ее опасности и малых шансах на успех, но будучи глубоко убежденным, что свой долг революционера он обязан исполнить до конца.

Первое, к чему привела катастрофа в Сапри, — это вновь образовавшаяся пустота вокруг Дж. Мадзини, что, по мнению многих, уже не раз было вызвано его опрометчивостью. Но сейчас, в отличие от того, что произошло после 1848 г., перебежчики из лагеря Мадзини устремились не к радикалам, а к более умеренным. Такая переориентация была вызвана и самим Мадзини, который в последние годы, как и в 1848 г., избрал политическую линию (так называемое «нейтральное знамя»), направленную на то, чтобы подчинить решение всех проблем, включая и определение формы правления, достижению единства и независимости. Если во времена колебавшегося Карла Альберта на Пьемонт едва ли было возможно положиться в борьбе за дело Италии, то отныне ситуация существенно изменилась. В старом Пьемонте рождалось нечто новое, коренным образом отличавшееся от всей его предшествующей истории.

Одна из легенд, созданных итальянской историографией периода Рисорджименто, гласит, что после поражения при Новаре и Виньяле во время встречи Йозефа Радецкого с новым королем Сардинского королевства Виктором Эммануилом II последний не получил возможных территориальных компенсаций на том основании, что отказался отменить Альбертинский статут[354]. В действительности же такого предложения никогда не делалось, и точно известно, что Виктор Эммануил II обещал Австрии бороться против партии демократов, к чему в общем-то он был склонен и сам. Подавив восстание в Генуе, король не колеблясь распустил в ноябре 1849 г. палату депутатов, которая воспротивилась утверждению мирного договора. Декрет о роспуске палаты сопровождался весьма недвусмысленным воззванием (написанным премьер-министром д’Адзельо), в котором проглядывалась возможность отмены Статута, если выборы не принесут победы умеренным. Укрепление позиций умеренных и твердость д’Адзельо позволили, однако, избежать опасности абсолютистской реставрации в Пьемонте — единственном из всех итальянских государств продолжавшим оставаться конституционной монархией. Более того, после окончания критического послевоенного периода правительство, вопреки оппозиции сторонников «муниципализма» и консерваторов, преодолев замешательство самого короля, вернулось к проведению реформаторской политики, характерной для различных итальянских правительств в 1846–1848 гг. В феврале 1850 г. граф Джузеппе Сиккарди, министр юстиции в кабинете д’Адзельо, предложил парламенту серию законов, направленных на ограничение привилегий духовенства (ликвидация церковного суда и права убежища, уменьшение количества праздничных дней), чтобы привести пьемонтское законодательство в той области, в которой оно было особенно отсталым, в соответствие с законодательством других итальянских государств. Законы Сиккарди были приняты, не встретив значительного сопротивления. Иначе получилось с законом о гражданском браке, также предложенным д’Адзельо, который из-за сопротивления, оказанного его проекту в палате депутатов и особенно королем, был вынужден в октябре 1852 г. уйти в отставку. После мучительного кризиса формирование правительства было поручено графу Камилло Бенсо Кавуру, занимавшему в составе предыдущего кабинета пост министра земледелия и торговли. Он обязался не ставить вопрос о доверии в связи с законом о гражданском браке.

Так пришел к власти человек, с именем которого связано объединение Италии, один из немногих деятелей в итальянской истории, запечатлившийся в памяти потомков как победитель, а не побежденный. Будучи младшим сыном в старинной дворянской семье, Камилло быстро оставил военную карьеру, которую ему прочил отец, и посвятил свои молодые годы путешествиям, спекуляциям, учебе и любви, а в зрелом возрасте он стал политиком. В обществе, в котором многие из аристократов превратились в скопидомов-буржуа, а многие буржуа стремились походить на дворян, Кавур обладал всеми достоинствами и буржуа, и аристократа: ему были свойственны живой интеллект и привычка отдавать приказы, он получал удовольствие от зарабатывания денег и от их траты, — иными словами, он обладал бурлящей энергией нового общественного класса и стилем поведения старого. Придерживавшийся умеренных политических взглядов, чуждый всякой симпатии к революции и политическому романтизму сторонников Дж. Мадзини, Кавур в то же время понимал, что невозможно игнорировать демократические настроения, получавшие все более широкое распространение в буржуазных и мелкобуржуазных слоях общества. Поэтому, прежде чем взять в руки нити управления кабинетом министров, этот политик обеспечил себе поддержку твердого большинства в парламенте, заключив альянс (так называемый «коннубио») с наиболее умеренными течениями среди левых и с их виднейшим представителем Урбано Раттацци. Таким образом, защитив себя от нетерпеливых сторонников Мадзини и ностальгирующих ретроградов — «муниципалистов» королевского двора, Кавур смог относительно беспрепятственно осуществлять программу либерализации и модернизации пьемонтского общества.

В первую очередь, в области экономики как внимательный читатель трудов Адама Смита, просвещенный сельский предприниматель и деловой человек, каковым Кавур, собственно, и был, он вынашивал либеристскую[355] концепцию экономического развития. Путь развития пьемонтского общества шел, по его представлениям, через победу уже существовавших в нем рыночных и капиталистических тенденций. Предпосылкой для этой победы являлась радикальная либерализация внутреннего рынка и полное включение Сардинского королевства в широкое взаимодействие с экономиками других европейских стран. Будучи глубоко убежден в правильности и плодотворности этой перспективы экономического развития, Кавур за 18 месяцев своего пребывания на посту министра земледелия и торговли заключил ряд торговых соглашений — с Францией, Англией, Бельгией, Австрией — в духе явно выраженного либеризма. Его взгляд на капиталистическое развитие основывался главным образом на глубокой убежденности в том, что это развитие будет происходить снизу, будет питаться смелой инициативой отдельных производителей и сельских хозяев, подобно тому что имело место в развитых странах Западной Европы, таких, как Англия и Франция. Но для этого потребовалось бы много времени, и Кавур, который не был доктринером и прекрасно понимал разницу между теоретической экономикой и экономической политикой, не исключал возможности сократить путь, отыскать средства, которые позволили бы экономике Пьемонта или же Италии в целом наверстать часть упущенного времени. Эту цель, т. е., ускорение и облегчение свободного развития капитализма в экономике, и должно преследовать государство. Кавур действовал именно в этом направлении, планируя и осуществляя широкомасштабные общественные работы по созданию инфраструктуры: были построены канал, получивший его имя и позволивший провести ирригацию сельских районов Новары и Верчелли, туннель у Фрежюса, железные дороги. В этом же плане следует рассматривать и создание крупной централизованной государственной кредитной системы — Банка национале[356] — этого зародыша будущего Банка д’Италия[357].

Плоды этой экономической политики проявились очень скоро. В начале 1859 г. только в Пьемонте было проложено 850 км государственных и частных железных дорог по сравнению с 986 км во всей остальной Италии, тогда как внешняя торговля Сардинского королевства значительно превосходила аналогичные показатели соседнего процветающего Ломбардо-Венецианского королевства. Таким образом, в Италии, где темпы экономического развития после периода подъема в 1830–1846 гг. замедлились, Пьемонт был единственным государством, которому удавалось каким-то образом гнаться за стремительно развивавшейся капиталистической экономикой Европы.

Но экономическую свободу невозможно было представить без свободы политической, свободу буржуа — без свободы гражданина. Кавур прекрасно понимал это и потому твердо двигался по пути придания государству светского характера, продолжая дело, начатое еще д’Адзельо. Так, в 1855 г. ради принятия закона, предусматривавшего упразднение значительного количества монастырей, премьер-министр без колебаний пошел на тяжелый правительственный кризис (так называемый «кризис Калабьяна»). Он не уступил и королю, который обещал папе Пию IX, что этот закон не пройдет. При Кавуре Пьемонт был единственным среди итальянских государств, где не только политическая и парламентская жизнь проходила по нормам конституционной монархии и согласно Альбертинскому статуту, но и единственным государством, в котором действительно существовала свобода печати, ассоциаций и образования. Это привело к тому, что Сардинское королевство превратилось в центр притяжения для многих итальянских политических эмигрантов, которые, приезжая жить в Турин, назначались на ответственные посты в сферах образования и управления. Количество этих людей очень скоро достигло нескольких десятков тысяч, что поставило вопрос об их совместном проживании с населением Пьемонта. Среди них были такие известные и авторитетные люди, как Луиджи Карло Фарини из Романьи; уроженец Ломбардии Чезаре Корренти; Манфредо Фанти из Модены, ставший впоследствии генералом пьемонтской армии; крупный экономист, инициатор публикации многотомной «Библиотеки экономиста», познакомившей Италию с классиками современной политической экономии, сицилиец Франческо Феррара; неаполитанский философ гегельянской школы Бертрандо Спавента и Франческо Де Санктис, тоже неаполитанец, выдающийся итальянский критик и историк литературы XIX в. Будучи выходцами из различных областей Италии, поселившиеся в Пьемонте политические эмигранты объединялись также в зависимости от политических воззрений. Одним — как, например, Мамиани, Бонги, Бьянки — были ближе пьемонтские умеренные и сторонники Кавура, другие (речь идет о довольно многочисленной группе эмигрантов в Генуе, в которой выделялись Розолино Пило, Агостино Бертани и сам Карло Пизакане) все еще оставались приверженцами Мадзини. Как уже отмечалось, после неудачи при Сапри в рядах эмиграции стала наблюдаться переориентация на позиции Кавура. Так, под влиянием Ла Фарины и Даниэле Манина возникло Национальное общество, которое ставило целью объединить вокруг себя под знаменем монархии всех патриотов Италии. К этой организации примкнул и Джузеппе Гарибальди. Мадзини оказался в полной изоляции. Как будет показано далее, сначала негласно разрешенное, а затем поддержанное публично и официально, Национальное общество стало основным орудием внешней и внутренней политики Кавура.

Очень распространено мнение о Кавуре как о дипломате и терпеливом «ткаче», создавшем широкое полотно объединения Италии. Однако было бы ошибочным полагать, что с самого начала этот пьемонтский государственный деятель четко представлял себе ту великую цель объединения страны, которой он впоследствии достиг, и что вся его дипломатическая деятельность была целиком и полностью направлена на реализацию этой задачи. В действительности же долгое время Кавур считал, что объединение Италии под главенством Савойской династии практически неосуществимо, и его искусство состояло не столько в выдержке, способности выждать удобный момент, когда обстановка созреет и наступит решающий день, сколько в опыте того, кто умеет извлекать максимальный результат из возникающих время от времени обстоятельств. Кавур мог так действовать, поскольку был глубоко убежден в том, что для решения «итальянского вопроса» политику требуется гибкость и поистине европейский размах.

С этой точки зрения обстановка в 1850-х годов представлялась значительно более благоприятной, чем та, которая сложилась в июльские дни. Приход бонапартизма — и Кавур одним из первых понял это — вовсе не означал, несмотря на свой лозунг «империя — это мир», возвращения Франции к изоляционистской внешней политике или, еще хуже, к политике легитимизма. Учитывая, что Англия продолжала проводить на европейском континенте собственную динамичную и прогрессивную политику, пьемонтская дипломатия получила новый шанс на успех в результате ухудшения австро-русских отношений после событий 1848 г. вплоть до полного разрыва в связи с возникновением «восточного вопроса» и началом Крымской войны (1853–1856). Эта война, как известно, стала событием, позволившим Пьемонту, который направил свой экспедиционный корпус сражаться вместе в французскими и английскими войсками под Севастополь, войти в круг великих держав, в большую европейскую политику и участвовать в Парижском конгрессе 1856 г. В действительности же не столько Кавур, сколько Виктор Эммануил II оказывал давление в пользу вмешательства, но именно первому, без сомнения, принадлежит заслуга в том, что он сумел извлечь из участия Пьемонта в войне значительную политическую выгоду. Парижский конгресс, в котором Кавур принял участие в качестве представителя Сардинского королевства, не дал Пьемонту столь желанных территориальных приобретений (предполагалась аннексия герцогств Модена и Парма). Дискуссия по «итальянскому вопросу», на чем настаивал премьер-министр, имела место лишь на последнем заседании и свелась к обвинительной речи английского делегата, лорда Кларендона, по поводу притеснений, которые испытывали подданные Папской области и Неаполитанского королевства. На заседании не было принято никакого согласованного документа. Вместе с тем если на Парижском конгрессе по «итальянскому вопросу» не удалось добиться многого, то лихорадочная дипломатическая деятельность Кавура, направленная, в частности, на укрепление и без того неплохих личных отношений между ним и французским императором Наполеоном III, очень быстро дала видимые плоды. Более того, именно на том основании, что Парижский конгресс не принес практических результатов, Кавур утвердился в своем убеждении, что «итальянский вопрос» не может быть решен дипломатическим путем и что для этого нужно со всем мужеством рассматривать вероятность возобновления вооруженной борьбы против Австрии. «Только пушка, — писал Кавур Эммануэле д’Адзельо, — может побудить нас к действию».

Но кто стал бы союзником Пьемонта в новой войне за независимость? Вполне обоснованные надежды, что таким союзником могла бы стать Франция Наполеона III, казалось, рассеялись, когда 14 января 1858 г. в Европе распространилась весть, что император чудом избежал покушения и что покушавшийся был итальянцем Феличе Орсини, который хотел наказать могильщика Римской республики, «человека 2 декабря»[358]. Произошло непредвиденное: достоинство, с каким Орсини держался на судебном процессе и с каким встретил смертную казнь, письмо, направленное им Наполеону III и призывавшее императора освободить Италию, публикация которого была разрешена, вероятно, самим адресатом, — все это убедило монарха в необходимости и безотлагательности решения «итальянского вопроса». Через шесть месяцев после покушения Наполеон III встретился с Кавуром в Пломбьере, и в ходе их переговоров был заложен фундамент будущего союза и того устройства, которое получит Апеннинский полуостров в случае победы. В соответствии с Пломбьерским соглашением от 21 июля 1858 г. Пьемонт уступал Ниццу и Савойю Франции и получал всю Северную Италию по ту сторону Апеннин; территории Центральной Италии, за исключением Рима и прилегающего региона, образовывали свое государство (монарх которого еще не был назван), Южная Италия сохранила бы свое единство и границы, там была бы заменена правящая династия (Наполеон III, вероятно, думал о сыне Иоахима Мюрата). В итоге эти три итальянских государства должны были образовать конфедерацию под председательством папы римского. Данные договоренности, только в части, касавшейся создаваемого под скипетром Савойской династии королевства в Верхней Италии и уступки Ниццы и Савойи, нашли отражение в заключенном в январе 1859 г. договоре и были подкреплены женитьбой принца Наполеона Жозефа Шарля Поля Бонапарта на дочери Виктора Эммануила II принцессе Клотильде.

Для Кавура настали долгие месяцы нервного ожидания, проведенные им в опасении, что английское посредничество помешает осуществлению его плана. Но австрийский ультиматум от 19 апреля, представлявший собой тот самый казус белли[359], который и предусматривался договором, избавил пьемонтского премьер-министра от этих тревог. Военные действия начались 29 апреля и сразу же получили вполне благоприятный для франко-пьемонтской армии оборот: победа французов при Мадженте открыла ворота Милана, а победы при Сольферино и Сан-Мартино дали возможность быстрого победоносного окончания кампании. Но возможность эта не была использована из-за новых и неожиданных (по крайней мере, для Наполеона III) событий.

В Центральной Италии, правители которой были изгнаны в результате бескровных восстаний, все более популярной становилась идея о присоединении к Пьемонту, поддерживаемая людьми из Национального общества. Такое развитие событий, а также опасение возможного вступления в войну Пруссии подтолкнули Наполеона III к поспешному заключению в селении Виллафранка предварительных условий мирного соглашения с Австрией (11 июля), по которым Пьемонту передавалась лишь Ломбардия, за исключением укрепленного района Модены, а в остальном, кроме создания гипотетической итальянской федерации, сохранился статус-кво. Австрия еще твердо удерживалась на Апеннинском полуострове. Оказавшись перед свершившимся фактом, разочарованный Кавур подал в отставку. Формирование нового кабинета было поручено маркизу Ла Марморе. Однако если Кавур больше не возглавлял правительство, то его сторонники и члены Национального общества оставались весьма активны: в Болонье, во Флоренции, в легатствах Папской области все больше настаивали на присоединении к Сардинскому королевству. Наполеон III, решительно выступавший в Виллафранке против того, чтобы свергнутые монархи были возвращены на свои троны посредством австрийской интервенции, оказался в крайне неприятном и сложном положении. Он рисковал вызвать недовольство всех: австрийцев, которые хотели восстановить в Италии статус-кво; итальянцев, воспринявших достигнутые в селении Виллафранка соглашения как предательство, и, наконец, французов, которые должны были отказаться от Ниццы и Савойи. Намерение императора выйти из этого затруднения путем удовлетворения интересов итальянцев не могло осуществиться до тех пор, пока в январе 1860 г. Кавур не вернулся к власти и не вышел из крайне запутанной ситуации, проведя переговоры о единственно возможном решении: аннексия Тосканы и Эмилии Пьемонтом и аннексия Ниццы и Савойи Францией, причем в обоих случаях следовало прибегнуть к давно испытанной типично наполеоновской форме — плебисциту. Одиннадцатого и двенадцатого марта 1860 г. плебисциты прошли в Эмилии и Тоскане, а 15 и 22 апреля — в Ницце и Савойе. Подавляющее большинство их участников высказались за присоединение, соответственно, к Сардинскому королевству и Франции. Но «чудесный год» итальянского Рисорджименто не закончился. Еще до его завершения произошли не менее важные события, благодаря которым цель, продолжавшая считаться недостижимой, — объединение Италии — была достигнута.

Итак, до весны 1860 г. политическая инициатива находилась в руках Кавура и партии умеренных: демократы, и в первую очередь Мадзини, оказались отодвинуты на второй план, они более не определяли ход развития событий. Однако после проведения плебисцитов в обществе возникло (и совершенно обоснованно) ощущение того, что Пьемонт и Франция уже достигли тех самых геркулесовых столпов, дальше которых двигаться уже невозможно. Это ощущение придало демократам новые силы, оживив их программу полного объединения Италии. Они полагали, что нельзя остановиться на полдороге и если короли и дипломаты не в силах довести дело до конца, то это сделает народ. В таких условиях эмигранты-сицилийцы, в частности Франческо Криспи и Розолино Пило, все больше склонялись к идее, некогда высказанной Карло Пизакане и Джузеппе Мадзини, об организации экспедиции на Юг, на Сицилию, охваченную с первых чисел апреля 1860 г. антибурбонским восстанием, с тем чтобы затем оно перекинулось с острова на территорию Апеннинского полуострова вплоть до Рима и, может быть, даже до Венеции. Криспи и Пило удалось убедить Гарибальди, чьи отношения с Кавуром незадолго до того ухудшились, возглавить поход. Ни Виктор Эммануил II, отказавшийся предоставить Гарибальди полк, который тот у него просил, ни Кавур не поддержали подготовку экспедиции, начало которой откладывалось на протяжении многих дней и в успех которой мало кто верил. Как бы то ни было, 6 мая 1860 г. отряд — «Тысяча» — отплыл[360], вооруженный ружьями, более подходящими для военного музея, чем для ведения боевых действий, и имел в своем распоряжении всего 94 тыс. лир. Кавур распорядился задержать эту «Тысячу», как только бойцы высадятся в порту Кальяри, но пропустить, если отряд проплывет вдали от берега. Обходной маневр, который совершили два парохода с добровольцами на борту в Таламоне, чтобы получить оружие, увел суда далеко от берегов Сардинии, и поэтому они смогли спокойно дойти до сицилийского порта Марсалы, где гарибальдийцы и высадились 11 мая. Сделать это именно в данном месте им посоветовали встреченные в море рыбаки, сообщившие, что там нет бурбонских гарнизонов. Счастье помогает мужественным.

Первое столкновение с войсками Бурбонов произошло 15 мая 1860 г. при Калатафими и было очень тяжелым. Победа, которая в конце концов улыбнулась гарибальдийцам, придала им новые силы, подняла дух у отрядов «пиччотти» — присоединившихся к ним сицилийцам, — и 30 мая после великолепного маневра по уклонению от встречи с основными силами Бурбонов и трехдневных боев на марше Гарибальди овладел Палермо. Европа с изумлением и восторгом наблюдала как горстка вооруженных людей победила мощную регулярную армию и поставила под вопрос судьбу целого королевства.

Кавур, по его собственному признанию, находился «в полнейшей растерянности». Конечно, Гарибальди, принимая титул диктатора Сицилии, делал это от имени Виктора Эммануила II и, казалось, был тверд в своей лояльности по отношению к монархии. Но, с другой стороны, он со всей решимостью намеревался двинуться на Рим где, начиная с 1849 г. находился французский гарнизон. Англия приветствовала поход Гарибальди, однако нельзя было исключать дипломатических осложнений иного рода. И все же наибольшую растерянность у Кавура вызывало предчувствие, если не полная уверенность в том, что присоединение территорий Юга значительно изменит характер проблем, которые предстояло решить будущим итальянским правительствам. Южная Италия со всеми своими атрибутами — «галантуомини», иссушенными зноем полями и жаждущими справедливости крестьянами — была совсем непохожа на Пьемонт и Ломбардию с их сельскими хозяевами-предпринимателями, каналами и относительным процветанием экономики. Для Юга, конечно же, не годились те планы медленного и поступательного капиталистического развития «снизу», которые были пригодны для паданской Италии. И эта обеспокоенность часто проявлялась в переписке Кавура с его корреспондентами в Южной Италии в тот период.

И все же он, как опытный игрок, принял вызов, хотя и не играл в этой партии первой скрипки. Конечно, нельзя было противиться или мешать Гарибальди, но можно было попытаться вырвать руководство из рук последнего и демократов; именно этот путь и избрал Кавур. Таким образом, между Кавуром и Гарибальди началась скрытая борьба, в ходе которой пьемонтский премьер-министр проиграл часть сражений, а некоторые — выиграл, сумев в конечном счете победить в войне. В сущности, ему не удалось ни убедить Гарибальди немедленно провозгласить присоединение Сицилии к Италии (остров продолжал временно управляться правительством, в котором magna pars[361] играл Криспи), ни отговорить от высадки на континенте (но это вопрос спорный). Не удалось Кавуру и вызвать в Неаполе восстание, которое смогло бы привести к созданию там правительства умеренных еще до триумфального вступления в город Гарибальди 7 сентября 1860 г. Вместо этого Кавур сумел вырвать у Наполеона III согласие на то, чтобы один корпус регулярной армии Пьемонта двинулся в южном направлении для оккупации областей Марке и Умбрия.

В начале сентября, после вступления гарибальдийцев в Неаполь, тонкая игра, которую уже давно вел пылкий знаменитый генерал со скрытным пьемонтским премьер-министром, достигла своего апогея. Одиннадцатого сентября Гарибальди, зная, что Виктор Эммануил II враждебно относится (возможно, в силу комплекса неполноценности) к своему премьеру, письменно попросил короля отправить Кавура в отставку. Но последний предвидел этот шаг Гарибальди и в беседе с монархом сентября 1860 г. в присутствии Ла Фарины добился от монарха формального обязательства поддерживать свою политическую линию. Получив такое заверение, Кавур 11 октября заручился согласием парламента на проведение плебисцитов на Сицилии и на Юге по вопросу об аннексии, подобных тем, которые прошли в Эмилии и Тоскане, разрушив таким образом все надежды Гарибальди и демократов на закрепление военных побед на политическом уровне. Плебисциты состоялись 21 октября, и абсолютное большинство жителей как на Юге Италии, так и в Сицилии, высказалось в пользу аннексии. В очередной раз Кавур победил. В создавшейся ситуации Гарибальди решил не идти на Рим. Ему ничего не оставалось, как передать пальму первенства Виктору Эммануилу II, который во главе пьемонтской армии, преодолев сопротивление папских войск, продвигался на Юг, чтобы там соединиться с гарибальйцами, нанесшими Бурбонам последнее, и решающее, поражение при Волтурно. Встреча Гарибальди с пьемонтским монархом, ставшим к тому времени фактическим королем Италии, произошла в Теано 27 октября 1860 г. и была далеко не столь сердечной и торжественной, какой она предстала в патриотических хрониках.

Между тем причины нового поражения Гарибальди следует искать не только и не столько в дипломатической ловкости Кавура, сколько — и в первую очередь — в развитии внутренней обстановки на Сицилии и в Южной Италии. На момент высадки в Марсале и по мере продвижения по острову и итальянскому Югу Гарибальди представлялся местным крестьянским массам сказочным освободителем, почти мессией, который отомстит за их страдания. Эти надежды, казалось, были подкреплены первыми законодательными актами созданного Гарибальди на Сицилии правительства: ликвидировался ненавистный налог на помол и издан декрет от 2 июня о разделе коммунальных земель. Однако очень скоро наступило разочарование: 4 августа в Дучеа-ди-Бронте Нино Биксио, доверенный наместник легендарного генерала, подавил с помощью массовых арестов и расстрелов один из многих прокатившихся по всей Сицилии в дни эйфории и надежд крестьянских бунтов. Крушение надежд народных масс выразилось не только в сокращении притока добровольцев в ряды гарибальдийцев, но иногда в самых настоящих восстаниях. В сентябре в Ирпинии произошло всеобщее выступление крестьян, в ходе которого было убито 140 либералов. Его подавили только после того, как туда прибыл отряд гарибальдийцев под командованием венгра Иштвана Тюрра. Появились и первые признаки бандитизма, того самого явления герильи[362] и крестьянской жакерии, которая в первые годы существования единого Итальянского государства буквально потопит в крови обширные сельские районы Южной Италии.

С другой стороны, разочаровав крестьянские массы Юга, Гарибальди не сумел заручиться поддержкой собственников и состоятельных людей. Они полагали, что возвращение к нормальной жизни и восстановление порядка в сельской местности были бы осуществлены значительно лучше законным королем при помощи регулярной армии Пьемонта, нежели народным вождем, назвавшимся генералом и окруженным опасным сборищем демократов-пропагандистов. Будучи автономистами или сторонниками единства в зависимости от обстоятельств, сицилийские нотабли и аристократы всегда оставались консерваторами и ничуть не меньше своих собратьев на континенте ратовали за интервенцию Пьемонта и предложенный Кавуром путь аннексии посредством проведения плебисцитов. Таким образом, крестьяне Юга опускали в урну бюллетень с их «да» единству Италии (вспомним блестящее описание плебисцита в одном из сицилийских сел в романе Дж. Томази ди Лампедузы «Леопард», 1958) под бдительным оком местного дворянина и управляющего. Италия же помимо притока новых сограждан получала в наследство их страдания и обиды — тяжелый и трудноразрешимый «южный вопрос».

Существует, конечно, — и об этом уже неоднократно упоминалось, — культура периода Рисорджименто. В основном она носила романтический и историко-национальный характер, т. е. была призвана сформировать национальное сознание обращением к истокам истории итальянской нации и культуры.

Неогвельфы и неогибеллины расценивали историю итальянской нации по-разному. Как полагали первые, знамя борьбы против имперского универсализма и рыцарской иерархии феодального мира первыми подняли поддерживавшиесяе папством свободные коммуны. По светским же представлениям неогибеллинов, итальянцы были нацией, породившей Арнольда Брешианского и других средневековых еретиков и осуждавшей вместе с Н. Макиавелли светскую власть пап. Италия была не только родиной писателей и торговцев, но и родиной солдат, сражавшихся против иноземцев, — Альберто да Джуссано, победителя Барбароссы, Франческо Ферруччи, мужественного защитника независимости Флоренции и героя исторического романа Гверрацци, и, наконец, Этторе Фьеромоски — персонажа исторического романа Массимо д’Адзельо, — нанесшего поражение французу Ла Мотту на турнире в Барлетте. Помимо этих произведений, ярких и в то же время наивных, эпоха Рисорджименто внесла большой вклад в историю итальянской культуры. Причем речь идет не только о проведенной романтиками огромной работе по возвращению культурного наследия. Наиболее важной, оставившей глубокий след в сознании будущих поколений итальянцев стала «История итальянской литературы» Франческо Де Санктиса, первая история литературы, задуманная не как хрестоматия лучших страниц лучших авторов в духе XVIII в., но как картина исторического развития итальянской литературы и культуры. Поэтому данный труд является не только историей литературы, но ближе, чем всё, что дала нам культура XIX в., подводит к общей истории Италии.

Наряду с Де Санктисом мы могли бы вспомнить и имя Д. Феррари, последователя Сисмонди и Э. Кине, оставившего нам интереснейшие работы по истории городов и итальянских революций. Можно назвать и Микеле Амари, автора уникального исторического исследования, посвященного мусульманской Сицилии, или Никколо Томмазео, составившего ценнейший толковый словарь итальянского языка. В целом работа, проделанная итальянской культурой периода романтизма, была огромна и еще сегодня лежит в основе преподавания гуманитарных наук в высшей школе. Это, естественно, не означает, что отсутствуют лакуны: например, открытие Возрождения как исторической эпохи было сделано в основном иностранными учеными, такими, как Жюль Мишле и Якоб Бургхарт.

Словом, если культура Рисорджименто существует, то нельзя с такой же уверенностью говорить о существовании литературы Рисорджименто. Конечно, это не значит, что нет литературных произведений и текстов, авторы которых пытаются выразить чувства и гражданские страсти поколений, переживших Рисорджименто. Дело в том, что эти произведения и тексты представляют собой лишь весьма относительную литературную ценность. Речь идет о многочисленных исторических романах, о которых уже упоминалось и в которых было бы бесполезно искать след великого урока, преподанного Мандзони. Это относится к патриотической лирике Берше и его подражателей. Стихи, подобные тем, какие Фузинато посвятил осаде Венеции, или экспедиции стихотворение Меркантини в Сапри[363], представляют лишь в искусственно элегическом свете исторические эпизоды совершенно иного драматического содержания. Среди итальянских поэтов периода Рисорджименто только Джузеппе Джусти в сатирах и бурлесках проявил, пусть в меньшей степени, свою творческую личность. Среди прозаиков один лишь Ипполито Ньево, демократ, придерживавшийся весьма передовых идей и участвовавший в сицилийской экспедиции Гарибальди 1860 г., сумел в своей «Исповеди итальянца» достичь значительного художественного уровня. Что касается театра периода Рисорджименто, — кстати, жанра с отчетливо выраженной гражданской позицией, — то его практически не существовало: такому знатоку театра, как Н.В. Гоголь, путешествовавшему по Италии в первые десятилетия XIX в., итальянская сцена показалась «убогой и пустой», способной лишь «повторять вечного старика Гольдони». Историко-патриотические трагедии Джованни Баттисты Николини и Сильвио Пеллико не могли, конечно же, заполнить эту пустоту.

Одним словом, единственным художником Рисорджименто, сумевшим решить в самом широком плане подлинные и оригинальные творческие задачи, которого можно считать подлинным художником этого периода, являлся Джузеппе Верди. Его оперы на сюжеты в духе Виктора Гюго, его романтизм и понятная широким массам музыка зажигали сердца зрителей — его современников. Однако искусства, даже подобного искусству Верди, в котором врожденный и традиционный элемент — итальянский «темперамент» — занимает такое огромное место, все же недостаточно, чтобы оно наложило свой отпечаток на целую историческую эпоху.

Тому, кто весной 1859 г., когда франко-пьемонтские войска переходили Тичино, предположил бы, что всего через год с небольшим весь Апеннинский полуостров, за исключением Венецианской области и Лацио, будет объединен, мало кто поверил бы. Вероятно, не поверил бы и Кавур. Однако великое событие произошло, и 4 марта 1861 г. субальпийский парламент, собравшись после падения Гаэты, последнего оплота Бурбонов, торжественно провозгласил объединение Италии. Ему способствовала очень благоприятная дипломатическая обстановка, которой великолепно воспользовался Кавур, мятежный дух Гарибальди и его «звезда», кровь, пролитая на полях сражений в Ломбардии, и кровь крестьян, замученных в Дучеа-ди-Бронте, т. е., к объединению привел целый ряд событий, переплетение противоборствующих сил, что редко случается в истории одновременно, но когда такое происходит, то возникает представление, будто обычный ритм жизни общества стал значительно быстрее.

Но все напряжения и ускорения имеют свою цену; объединение Италии имело свою.

В первую очередь в буквальном смысле слова. Как мы увидим, это почувствуют и первые председатели Совета министров, первые министры финансов нового Итальянского королевства. Однако цена объединения была в основном политическая, и ее следует рассматривать как последствие способа достижения самого объединения. Уже отмечалось, что оно произошло путем ряда последовательных присоединений к Пьемонту различных, ранее независимых итальянских государств. Желание ускорить события и поставить Европу перед свершившимся фактом и в первую очередь твердое стремление Кавура и умеренных противостоять демократической и гарибальдийской инициативе, вплоть до того, чтобы свести ее на нет, привели к тому, что структура нового государства с самого начала выглядела скорее как распавшийся старый Пьемонт, чем как новое политическое образование. И дело не в том, что до 1864 г. столицей королевства продолжал оставаться Турин, оказавшийся на окраине страны, так что депутатам из Южной Италии, учитывая состояние железных дорог, приходилось совершать многодневные путешествия; дело не в том также, что первый король нового государства как ни в чем не бывало продолжал называться Виктором Эммануилом II. Значительно важнее то, что не были осуществлены разработанные Луиджи Карло Фарини и Марко Мингетти проекты административного устройства, основывавшиеся на автономии областей и децентрализации, а была принята система жесткой централизации, согласно которой префект, например, становился полновластным арбитром местной жизни, как происходило в наполеоновские времена, а не в современной Франции. И даже избирательный закон, распространенный на всю территорию страны, был тем же самым, что действовал в Пьемонте после 1848 г. В результате в связи с низким уровнем экономического развития большей части других областей, и особенно Юга, и без того жесткая цензовая система еще более ужесточалась, и в ряде областей Италии право голоса стало привилегией лишь немногих нотаблей. На первых в итальянской истории выборах, прошедших в 1861 г., в списках избирателей Северной Италии числилось 167 тыс. человек, Центральной Италии — 55 тыс., Юга — 129 тыс. и на островах— 66 тыс. человек. Тех же, кто действительно смог осуществить свое право голоса, насчитывалось еще меньше: были депутаты, избранные всего несколькими десятками голосов. Таким образом, Итальянское королевство при своем зарождении несло значительный отпечаток бюрократизма и цензовости, и в представлении большинства своих новых граждан его олицетворяли налоговый инспектор и обязательная воинская повинность. Поэтому вскоре стала усиливаться «непопулярность» этого государства, тем большая, чем большими были надежды, вызванные общим политическим переворотом. И именно эта «непопулярность», этот разрыв между правящими кругами и управляемыми наиболее значительная плата за то, каким образом произошло объединение. Еще и сегодня Италия расплачивается за это.

Подобный разрыв, а также пропасть между элитой и народными массами, проявившиеся с первых лет жизни Итальянского королевства, вероятно, можно было смягчить и уменьшить, если бы существовало движение оппозиции, способное направить недовольство народа в определенное русло и предложить ему реальные альтернативы. Но Гарибальди удалился на маленький остров Капрера, а Мадзини все еще находился в изгнании. Кроме того, оба эти деятеля были уже не молоды, много испытали в жизни и во многом разочаровались: нет ничего тяжелее для революционера, чем видеть, что главное из твоих планов осуществлено его противниками. Они еще могли — ив этом мы скоро убедимся — вести агитацию за присоединение к родине Рима и Венеции, устанавливать более тесные, чем в прошлом, контакты с народными массами, примкнув к Первому Интернационалу (1864–1876) или превознося новую восходящую звезду социализма, но их упорство, равно как и упорство их немногочисленных последователей, было упорством уцелевших. И если доктрины Мадзини еще могли вызвать определенное понимание среди мелкой буржуазии и городских ремесленников, то значительно меньшее сочувствие, если не сказать полное его отсутствие они встречали среди городских низов и многочисленного крестьянства. А последнее, предоставленное самому себе, оказалось вынужденным выражать свой протест и обиду в самых примитивных и непосредственных формах.

В Южной Италии, наиболее отсталой части страны, это принимало традиционные и безнадежные формы бандитизма. Поддержка, которую получали от бурбонских и папских агентов образовавшиеся в этом регионе еще в период похода Гарибальди банды, основную часть которых составляли крестьяне и уклонившиеся от призыва в армию, не дает полного объяснения того упорства, с каким они в течение четырех лет вели герилью против 100-тысячного контингента регулярных войск, которому они нанесли потери значительно большие, чем во всех войнах эпохи Рисорджименто. Становясь бандитом, крестьянин Юга намеревался не столько выразить свою привязанность к старым устоям — и это подтвердил опрос, проведенный по инициативе итальянского парламента, отчет о котором весьма проницательно сделал депутат Массари, — сколько показать свое неприятие нового, дать выход разочарованию и безнадежности. Он вел ужасную крестьянскую войну — жестокую и бесчеловечную. Такими же стали в конце концов и репрессии победителей.

На Юге проявления народного недовольства наблюдались и в городах, как, например, восстание в Палермо в 1866 г., для подавления которого пришлось направить экспедиционный корпус. На Севере мощные и широко распространившиеся крестьянские восстания полыхали в 1869 г. в связи с введением крайне непопулярного налога на помол. И в этом случае также возникла необходимость использования войск, тысячи людей были арестованы. Протесты народных масс становились постоянным явлением в политической и общественной панораме новой Италии.

Именно на этот фон недовольства и ожесточения и следует ориентироваться, чтобы понять особенности того, как в Италии впервые зародилась организованная народная и революционная оппозиция. Человеком, яснее других понимавшим и более других работавшим в данном направлении, был Михаил Бакунин. После активного участия в бурной революционной деятельности он оказался в Италии, будучи убежден, что эта страна является самым слабым звеном европейской реакции и поэтому здесь открываются наиболее многообещающие революционные перспективы. Влияние Бакунина стало определяющим в том, чтобы сделать популярными среди многих из уже существовавших на Апеннинском полуострове рабочих и народных кружков наиболее радикальные, революционные концепции, а также подорвать прежнее воздействие на эти кружки идеологии Мадзини. Бакунинский прозелитизм имел особенный успех в Неаполе и на Юге, на том самом Юге, где идея о том, что крестьянские массы станут движущей силой итальянской революции, витала в воздухе еще со времен Пизакане. Осуждение со стороны Мадзини Парижской коммуны (1871) еще больше способствовало росту престижа Бакунина, а его революционная нетерпимость становилась в глазах многих символом того таинственного и мощного Интернационала, под знаменем которого сражались героические парижские коммунары. В Италии очень мало знали о бурной полемике, развернувшейся именно в те годы в Первом Интернационале между последователями Карла Маркса и сторонниками Михаила Бакунина, а также о растерянности, продемонстрированной сначала Генеральным советом Интернационала в отношении Парижской коммуны. К 1871 г. «анархизм», «социализм» и «интернационализм» являлись в Италии если не синонимами, то эквивалентами, а Бакунин был там значительно популярнее Маркса. Именно под его влиянием количество итальянских секций Интернационала увеличивалось, а деятельность их филиалов становилась более интенсивной. В августе 1874 г. была предпринята попытка путча с эпицентром в Романье, но она провалилась с самого начала. Так, движение интернационализма, рассеявшееся по всей Европе после Парижской коммуны, появилось в Италии в высшей стадии кипения и активности, и, что важнее, выступления итальянской народной и пролетарской оппозиции проходили под знаком анархизма — идеологии, которая в других странах, кроме Испании, переживала упадок.

Это, естественно, следует напрямую связать с отсталостью итальянских общественных и экономических структур и, в частности, с той медлительностью, с какой проходил процесс создания современной индустрии и промышленного пролетариата. Членами итальянских секций Интернационала являлись в подавляющем большинстве ремесленники и представители мелкой буржуазии, адвокаты без практики и студенты-бильярдисты, о которых с сарказмом говорил Фридрих Энгельс. Однако необходимо иметь ввиду, что в стране, где разрыв между правительством и управляемыми, непопулярность государственной власти, как мы убедились, глубоко укоренились, анархизм представлял собой неизбежный этап на пути формирования народной оппозиции: отрицание государства, в конце концов, являлось первым осознанием того факта, что оно все-таки существует и необходимо его изменить.

В июне 1861 г., через несколько месяцев после провозглашения Итальянского королевства, неожиданно скончался граф Кавур, и Италия внезапно лишилась авторитетного руководства. Однако этот человек оставил в политической практике нового государства такое наследие, создал такой стиль, от которых с трудом могли отойти его непосредственные преемники. Те, кто взвалил на собственные плечи тяжкий груз наследства и образовывал так называемую историческую «правую», приложили все свои старания, чтобы не слишком далеко отойти от пути, намеченного великим пьемонтским государственным деятелем: умеренность, скрупулезное исполнение Альбертинского статута были типичными для проводимой ими политики. Многие из этих преемников, такие, как Урбано Раттацци, который дважды был премьер-министром, Джованни Ланца, председательствовавший в Совете министров с 1869 по 1873 г., Квинтино Селла, несгибаемый и честнейший министр финансов, — все они являлись пьемонтцами и уже поэтому были более предрасположены воспринимать уроки умеренности Кавура. Другие же, в частности тосканец Б. Риказоли или выходцы из Эмилии Мингетти и Фарини, работали вместе с графом во время сложнейшей операции аннексий, и правые оппозиционеры считали их «пьемонтизировавшимися», если использовать выражение, очень популярное в те времена. Как бы там ни было, пьемонтцы или пьемонтизировавшиеся представители «правой» образовывали, несмотря на неизбежные трения между некоторыми из них, политически очень однородный класс, и им был присущ такой стиль работы, каким не мог гордиться ни один из кабинетов министров, которые после них сменялись у власти вплоть до сегодняшнего дня. Их честность временами доходила до аскетизма; они были слишком аристократы, чтобы культивировать ту жажду власти и то наслаждение дешевой популярностью, которые свойственны выскочкам. Но им не хватало той инициативности, какой в высшей степени обладал Кавур; поэтому эти люди оказались лишь способными администраторами при накопленном наследстве.

Главной проблемой в национальной политике, вставшей перед правящим классом сразу после объединения, стало присоединение Венецианской области и Рима к новой итальянской родине. Первая из этих целей была достигнута в 1866 г. путем того, что называют, используя эвфемизм, «третьей войной за независимость»[364]. В военном плане эта кампания разворачивалась самым катастрофическим образом для итальянских вооруженных сил, разгромленных на суше при Кустоце, а на море — у острова Лисса, что явилось, конечно, несчастливым дебютом для новой армии и ее Генерального штаба. Завоевание Венецианской области стало возможным лишь после разгрома Австрии в сражении при Садове (Садовой) Пруссией, союзницей которой была Италия[365].

Достижение другой цели — освобождения Рима было более трудным и встретило большее сопротивление. Проблема состояла не только в том, чтобы присоединить новую провинцию к Итальянскому королевству, но ив первую очередь в том, чтобы ликвидировать светскую власть пап. Тот факт, что Италия присоединит последний кусок территории, не имеющий никакого стратегического значения и расположенного в самом сердце Апеннинского полуострова, не мог встретить сопротивления со стороны канцелярий, но то, что святейший понтифик вновь, через многие века, получит пощечину в Ананьи, — это вызывало гнев и противодействие всей католической общественности Европы, в частности французской, которой Наполеон III потакал по многим причинам. Нельзя забывать и то, что в Риме еще размещался французский гарнизон, а Вторая империя взяла на себя моральное обязательство перед папой защищать его светскую власть. Это проявилось в августе 1862 г., когда Гарибальди во главе отряда добровольцев, которых ему всегда удавалось находить, снова переправился через Мессинский пролив, чтобы повторить свой освободительный поход 1860 г. и на этот раз дойти до Рима. Отношение правительства (председателем Совета министров был Раттацци) к этой акции выглядело если не вполне сочувственным, то, во всяком случае, двусмысленным, но дипломатическое давление, оказанное Францией, и обещавшая мало хорошего перспектива столкновения между гарибальдийцами и регулярными французскими войсками заставили кабинет министров быстро изменить это отношение. Навстречу гарибальдийцам были двинуты регулярные войска, которые и добились быстрой победы при Аспромонте в Калабрии. Гарибальди, раненный в этом сражении в ногу, был арестован.

После отставки Раттацци и краткого пребывания на посту премьера Фарини, новый председатель Совета министров Марко Минигетти поспешил покончить с политикой и личными инициативами Виктора Эммануила II, которые сыграли далеко не второстепенную роль во время тяжелых дней сражения при Аспромонте, и стал искать решение «римского вопроса» путем переговоров с Францией. В сентябре 1864 г. была заключена конвенция, на основе которой Франция обязывалась в течение двух лет вывести свои войска из Рима, а Италия — гарантировать Папской области защиту от внешних нападений. Дополнительный протокол устанавливал, что столица Итальянского королевства должна быть перенесена из Турина во Флоренцию. Речь шла, однако, о промежуточном, временном решении: было ясно, что правительство страны рассматривало перенос столицы во Флоренцию как этап в походе на Рим и что «римский вопрос» был далеко не закрыт, а лишь отложен. Два месяца спустя после заключения сентябрьской конвенции вновь вернуться к этому вопросу и показать, какие осложнения в мире он может вызвать, вынудила публикация энциклики «Силлабус» (Sillabus), самого настоящего манифеста об объявлении войны либерализму и предвестника того самого догмата о непогрешимостями пап, который будет провозглашен на Ватиканском соборе 1869 г. Итальянское правительство ощутило, что помимо легитимистской Европы существовала Европа светская и антиклерикальная, не говоря уже о католической общественности, тоже либеральной. Антиклерикальная волна в Италии была очень сильна и привела в 1866 г., в частности, к тому, что парламент принял ряд важных мер явно выраженного светского характера (ликвидация многих религиозных орденов, передача в казну их собственности, обязательность гражданского брака, обязательность военной службы для семинаристов), а в 1867 г. — к повторению попытки гарибальдийцев при Аспромонте. На этот раз председателем Совета министров был снова Урбано Раттацци, который, надеясь на то, что римляне восстанут, разрешил, более того — поощрял подготовку, проводимую Гарибальди. Однако премьер еще раз натолкнулся на решительное противодействие со стороны Франции, вновь направившей в Рим войска, которые были выведены оттуда согласно условиям упомянутой конвенции 1864 г. Третьего ноября, всеми оставленные, гарибальдийцы потерпели поражение от французских войск при Ментане[366]. «Римский вопрос» возвращался к своему началу, и итальянское правительство, с одной стороны, подталкиваемое демократическим общественным мнением, возмущенным случившимся при Ментане и вынудившим Раттацци уйти в отставку, а с другой — сдерживаемое Францией и европейским легитимизмом, оказалось в настоящем тупике. Выйти из этого положения ему помогло неожиданное событие, которое было невозможно предвидеть, а именно Франкопрусская война (1870–1871) и катастрофа при Седане[367]. Две недели спустя после поражения французов, 20 сентября 1870 г., итальянские войска вступили в Рим через пролом в стене на Порта Пиа. Как в свое время сражение при Садове отдало Италии Венецию, так теперь битва при Седане возвратила ей ее столицу.

Оставляя в стороне довольно удачный способ достижения поставленной цели, следует отметить, что «правая» упорно продолжала присоединение Рима к родине, несмотря на неуверенность и ошибки, и еще раз Гарибальди и демократы из Партии действия были вынуждены смириться, видя, как их требования осуществляются их же противниками. Рим не только стал итальянским, но это произошло без переговоров со светскими властями, за счет применения силы. Через год после провозглашения догмата о непогрешимости пап ex cathedra[368], пролом на Порта Пиа становится символом победы европейского либерализма и демократии и придает историческим событиям эпохи Рисорджименто отпечаток универсальности.

Для Италии, страны, чей Альбертинский статут провозглашал католичество государственной религией, возникла сложная проблема отношений с папством. Разрешение ее предусматривалось так называемым законом о гарантиях (1871), принятым парламентом сразу же после занятия Рима. По этому закону государство обязывалось уважать неприкосновенность и свободу папы, предусматривалось ежегодное возмешение его убытков в размере 3 млн лир и Церковь отделялась от государства. Закон не был принят Пием IX, который отверг любую возможность соглашения и компромисса и заперся в Ватикане. Таким образом, для итальянских католиков возникла проблема, как совместить их обязанности гражданина с обязанностями верующего. Например, стали бы они участвовать в выборах, оправдывая таким образом действия правительства-узурпатора? Ответ Ватикана был ясным и четким: не выдвигать свои кандидатуры и не ходить на избирательные участки. Но в действительности, начиная с выборов 1874 г., эта полная непримиримость постепенно смягчалась. Кроме того, из 500 тыс. итальянских избирателей, по большей части из класса буржуазии, непримиримых и «клерикалов» было немного, и можно предполагать, что принцип non expedit[369] являлся продуманным шагом, чтобы не укреплять возможных католических кандидатов в борьбе, которую скорее всего они могли проиграть. Что касается крестьянства, то Церковь и духовенство времен «Силлабус» и Ватиканского собора не были, конечно, склонны в силу своего политического и социального консерватизма рассчитывать на недовольство крестьян: «коммунизм» или «социализм», осужденные энцикликой, с точки зрения клерикалов не были меньшими ошибками, чем победивший буржуазный либерализм, и не настолько они были ожесточены и слепы, чтобы взять на вооружение теорию «чем хуже, тем лучше». Наиболее проницательные из воинствующих католиков понимали, что однажды они потребуются новому буржуазному государству: тогда и можно будет поторговаться на более равноправных условиях. А сейчас им следовало придерживаться официального отношения полной нетерпимости и в то же время воспользоваться свободой, предоставленной итальянским государством Церкви, чтобы поддерживать католическое сознание верующих.

Если в плане внешней политики и осуществления национального единства 15-летнее правление «правой» завершилось с положительными итогами, то несколько сложнее обстояло дело с ее экономической политикой.

Альфой и омегой тех, кто сменял друг друга в правительстве с 1861 по 1876 г., являлась борьба за оздоровление государственного бюджета — ликвидация его угрожающего дефицита и достижение равновесия между доходами и расходами. Тяжелым грузом лежали на итальянских финансах просроченные долги, связанные с существенными расходами Пьемонта на заключительном этапе Рисорджименто, а также и те, что были взвалены на новое единое государство. Одно только незначительное участие в Крымской войне обошлось в 50 млн лир. Затем война за освобождение Венеции поглотила огромные суммы, отодвинув еще дальше достижение баланса между доходной и расходной частями бюджета. В 1866 г. дефицит более чем на 60 % превышал общую сумму бюджета и поэтому пришлось установить принудительный курс бумажных денег, выпущенных Банка национале, — столь велика была потеря доверия к обесцененным итальянским процентным бумагам. Это было самой нижней точкой падения финансов Италии: с 1869 г. благодаря проведенному по инициативе премьер-министра Селлы резкому закручиванию гаек в налоговой политике (введение уже упоминавшегося налога на помол относится как раз к январю 1869 г.) положение в сфере финансов постоянно улучшалось, и, наконец, в 1876 г. была достигнута столь желанная цель — доходная и расходная части бюджета сравнялись. В то же время, хотя финансовая политика «правой» и вошла в историю как «политика скопидомов», сохранялся данный К.Б. Кавуром импульс, направленный на проведение общественных работ и создание инфраструктур. Особенно большое внимание уделялось строительству железных дорог, и в результате их протяженность увеличилась в Италии с 2175 км в 1870 г. до 8713 км в 1880 г. Верно, что в железнодорожном строительстве огромную роль сыграл иностранный капитал, но и государство внесло значительный вклад.

Конечно, в стране с ограниченными экономическими ресурсами политика в сфере общественных работ и оздоровления бюджета, более половины которого составляли военные расходы и оплата государственного долга, не могла осуществляться иначе, кроме как путем жестких фискальных изъятий средств за счет введения косвенных налогов. Итальянский налогоплательщик очень скоро стал самым несчастным в Европе: с 1862 по 1880 г. налоговые поступления в государственный бюджет более чем удвоились. Результаты такой фискальной политики, естественно, сказались на уровне потребления, который оставался в основном на одном и том же уровне, и как следствие — на производстве. Безусловно, крайне низкая покупательная способность широких масс не способствовала развитию уже существовавшей промышленности, не способной выдерживать конкуренцию с иностранной продукцией, для которой политика свободы торговли, проводившаяся «правой», открыла все границы. В частности, на Юге сочетание фритредерской политики и налогообложения практически привело к исчезновению домашних ремесел. Что же касается сельского хозяйства, то если оно и получило кое-какие выгоды от роста цен на продукты и смогло таким образом компенсировать значительные потери из-за налогов, то в смысле модернизации и уменьшения тяжести абсолютной ренты ничего не изменилось, особенно в Южной и Центральной Италии. Осуществленное государством значительное отчуждение собственности, принадлежавшей ранее религиозным орденам (около 1 млн га), глубоко не затронуло существовавшую систему и распределение собственности. В сельском хозяйстве во многих районах Италии рядом жили мелкие владельцы, способные прокормить лишь самих себя, и крупные латифундисты если не феодального, то, во всяком случае, докапиталистического типа.

Некоторые ученые утверждали, что экономическая политика, которую мы попытались обрисовать, соответствует начальной фазе капиталистического развития, предшествующей его подлинному «подъему», — фазе, в которой основными проблемами являются «первоначальное» накопление капитала и создание необходимых инфраструктур: словом, данная фаза предваряет индустриализацию. Именно это и стала делать историческая «правая», с одной стороны, прибегая к жесткой фискальной политике, с другой — с помощью общественных работ, в частности в железнодорожном строительстве. С точки зрения некоторых историков проблема состояла не в том, чтобы содействовать развитию промышленного производства, что было бы преждевременно, и не в том, чтобы изменить существовавшую систему земельной собственности, поскольку с формированием мелких крестьянских собственников это не могло бы не сказаться отрицательно на темпах накопления капитала. Проблема заключалась в том, как уже говорилось, чтобы способствовать этому накоплению и подготовить условия, при которых стал бы возможен «подъем».

Другие ученые, отвечая на эти доводы, ссылаются на статистические данные, имеющиеся и в нашем распоряжении, начиная с дохода на душу населения (который существенно не менялся в течение всего двадцатилетия с 1860 по 1880 г.). Эти историки отмечают, что создается «общее впечатление… что, какими бы ни были экономические изменения, начавшиеся в эти “подготовительные” десятилетия, они не были достаточно значительными, чтобы оказать действительно определенное влияние на национальную экономику в целом» (А. Гершенкрон). Другими словами, тот факт, что в последние десятилетия XIX в. реально произошел «подъем» итальянской индустриализации, вовсе не означает, что все ему предшествовавшее являлось необходимой к тому подготовкой. Не стоит объяснять медленное экономическое развитие единого государства в первые 20 лет его существования быстрыми темпами роста населения. В значительной степени это тоже исторический элемент: высокий показатель рождаемости часто свойствен тем странам, сельское население которых (в Италии оно составляло 60 % дееспособного населения) в большинстве своем связано с условиями жизни, характеризующимися наличием одновременно двух факторов — избытком рабочей силы и недостаточным уровнем потребления, т. е., когда лишняя пара рук приносит больше, чем съедает лишний рот.

В области экономической политики «правой» мы снова сталкиваемся с тем, о чем уже говорили, когда затрагивали проводимую ею общую политику. «Правая» ограничилась лишь ролью распорядителя наследием Кавура, и она правила Италией так же, как он управлял Пьемонтом. Но Италия — это не Пьемонт: она была сложнее и противоречивее. И «правая» должна была это очень скоро почувствовать.

Десятилетие с 1861 по 1870 г. может считаться в некотором роде продолжением Рисорджименто. Проблема национального единства, решение которой началось с завоевания области Венето и завершилось присоединением к Италии Рима, не могла не казаться политикам, сформировавшимся в ходе битв эпохи Рисорджименто, самой важной; не могла не быть пробным камнем для любого правительства. И то, что «правая» продемонстрировала, что она в общем-то справилась с этой задачей, естественно, очень способствовало тому, что общественное мнение и избиратели выразили свое согласие быть управляемыми этими государственными деятелями, в то время как другие стороны их деятельности давали немало оснований для недовольства. Со взятием Рима героический период Рисорджименто закончился, и внимание общественности стало концентрироваться на внутренних проблемах и экономической жизни.

Выяснилось, что неграмотные составляли 78 % населения; что условия жизни в сельской местности были ниже прожиточного уровня; и в первую очередь выяснилось, что на Юге Италии царила крайняя отсталость. К 1874 г. относится обследование условий жизни тамошних крестьян, проведенное Леопольдо Франкетти, затем, в 1876 г., по инициативе того же Франкетти и Сиднея Соннино подобное обследование было осуществлено относительно крестьян Сицилии. Таким образом, зарождался жанр политикосоциального очерка, так называемая меридионалистская[370] литература, затрагивавшая проблемы возрождения Юга, — жанр, в котором работали многие выдающиеся деятели науки и культуры в течение всего периода истории современной Италии. Среди них одним из наиболее тонких исследователей был Джустино Фортунато, чьи труды внесли значительный вклад в развенчание мифа о Южной Италии как матери плодородия — мифа времен Виргилия, который, как это ни покажется странным, был еще распространен среди некоторых слоев общества. Фортунато многое сделал и для того, чтобы показать горькую действительность Юга, где не было ни воды, ни цивилизации.

По мере того как все более проявлялся интерес общества к внутренним проблемам страны крепло убеждение, что больше невозможно проводить спартанскую политику, навязанную «правой»; что стране необходимо передохнуть, уменьшить налоги и дать больше свободы. На смену старой оппозиции, вдохновленной идеями Мадзини и Гарибальди (Мадзини умер в 1872 г., Гарибальди умрет в 1882 г.), пришла новая, не столь твердая в своих принципах, но более прагматичная, — на смену исторической «левой» пришла (так она и называлась) «молодая левая». На выборах 1865 г., в ходе которых на Юге наблюдалось отставание правительственных кандидатов, наметился процесс образования оппозиционного картеля, который после паузы в 1870 г. окончательно сформировался в 1874 г.

Термин «картель» употреблен неслучайно: в «молодой левой» сливались различные направления и уровни политического сознания. В нее входили в первую очередь представители широких буржуазных кругов и мелкой буржуазии Севера, которые помимо менее притеснительной налоговой политики требовали расширения избирательного права вплоть до того, чтобы распространить его на верхушку рабочего сословия, большей децентрализации и, в более общем плане, «реформ», направленных на большую демократизацию государства. Программным манифестом этой части общества стала речь, произнесенная в Страделле в октябре 1875 г. Агостино Депретисом, бывшим депутатом субальпийского парламента и соратника Гарибальди на Сицилии. Но помимо буржуазии Милана и Северной Италии «молодая левая» была и партией многих «галантуомини», а также значительной части буржуа — преуспевающих гуманитариев и специалистов Юга. Эти люди не особенно заботились о реформах, об обязательном начальном образовании или о расширении избирательных прав, когда не противодействовали этому. Все, чего они с большой настойчивостью требовали, сводилось к снижению налогового бремени и увеличению ассигнований для Юга, который они отождествляли с собственными интересами и привилегиями. Они хотели также, чтобы государство было менее «пьемонтским» и более щедрым по отношению к южным провинциям, но отнюдь не думали, что проблемы этих провинций можно было бы решить в рамках общей демократизации политической жизни в Италии. Более того, неверно понимаемый местный патриотизм часто заставлял их закрывать глаза на экономическую и социальную действительность родных мест и приписывать все локальные застарелые болезни и неприятности политике кабинетов министров центрального правительства, сменявших друг друга после объединения.

Выборы 1874 г. показали, особенно на Юге, значительное укрепление «левой», которая, хотя и не завоевала большинства мест в парламенте, выдвинула серьезную кандидатуру для управления страной. Настало время изменения направления общей политики, и, когда 18 марта 1876 г. из-за банальнейшего процедурного вопроса пало правительство Марко Мингетти, общество сразу поняло, что случилось что-то очень важное, и все заговорили о «парламентской революции». Следующие всеобщие выборы стали триумфом «левой», которому, впрочем, способствовали угрозы и различные махинации при проведении этих выборов со стороны нового министра внутренних дел Джованни Никотеры, в прошлом соратника Карло Пизакане во время экспедиции в Сапри, но который с тех пор сильно разбавил водой вино своего демократического радикализма.

Приход к власти «левой» не явился радикальным изменением курса, чего многие опасались и на что некоторые надеялись. Итог проведенных ею реформ не мал, но и не слишком велик. Был принят закон о бесплатном и обязательном обучении детей от 6 до 9 лет (действовавший ранее закон Казати от 1859 г. предусматривал лишь два года обязательного обучения), но и этот новый закон применялся далеко не так, как следовало бы. В 1879 г. был ликвидирован налог на помол. Проведены реформа законодательства (в нем нашло отражение даже ограниченное признание права на забастовку) и, наконец, реформа избирательной системы от 1882 г., о которой еще будет сказано. Но все почувствовали основное изменение, происшедшее в стиле и характере управления, в тональности политической и общественной жизни: наступило время так называемого «трансформизма». Этим термином обычно обозначают парламентскую практику, мастером которой был Депретис, состоявшую в том, чтобы правительство имело в парламенте соответствующее большинство. Это достигалось или путем предварительных переговоров с наиболее видными депутатами и их возможного включения в состав правительства, или путем фаворитизма и подкупа менее влиятельных депутатов «болота», которое существует во всех палатах, или, наконец, путем использования обоих этих способов. Таким образом, начался процесс трансформации традиционных партий и образования стабильного проправительственного большинства, в чем-то аналогичного тому, которое было сформировано в субальпийском парламенте в результате соглашения Кавура с левыми конституционалистами. Частые правительственные кризисы не должны нас вводить в заблуждение: в большинстве случаев они были спровоцированы Депретисом в расчете на улучшение состава или изменение соотношения сил в правительстве; и действительно, с 1876 по 1887 г., год его смерти, Агостино Депретис был верховным судьей и великим режиссером итальянской политической и парламентской жизни. Литераторы, подобные Джозуэ Кардуччи (1835–1907), проклинали его, называя источником коррупции и первопричиной снижения тона общественной жизни; «трансформизм» был принят без возражений всеми итальянскими политическими силами — от левых до правых, за исключением группы крайних республиканцев, и стал знаменем, под которым политическая жизнь будет проходить и после смерти Депретиса. Сам Джованни Джолитти (1842–1928), крупнейший после Кавура итальянский государственный деятель, станет прибегать к нему в течение своего долгого руководства деятельностью парламента.

Причины успеха нового курса в итальянской политической жизни не следует искать лишь в тех изменениях, которые произошли в это время в парламентской практике, т. е. в том, что незаметный эволюционный процесс установил принцип ответственности министров перед палатами парламента, а не только перед королем, как должно было быть согласно Альбертинскому статуту. Правительства «правой» тоже являлись правительствами парламентского типа, подчинявшимися на практике вотуму доверия палаты депутатов. Причины успеха следует искать глубже, в частности в составе и взглядах новых политических деятелей, которых приход к власти «левой» поставил у руководства страной.

Мы уже видели, какой была оппозиция, оформившаяся на выборах 1874 г. и пришедшая к власти в 1876 г. Она представляла собой не столько настоящую партию, сколько своего рода картель весьма различных общественных сил и политических направлений, она была коалицией тех, кто зачастую имел противоположные интересы. Трансформизм являлся главным образом средством и инструментом, давшим возможность продолжить, также и в плане деятельности правительства, существование этой коалиции. Более кратко и четко его можно определить как компромиссное соглашение буржуазных слоев Северной Италии с «галантуомини» на Юге, дававшее преимущества обеим сторонам. Северной буржуазии открывался путь к политике реформ и демократизации государства при условии, что не будут затронуты основные интересы господствующих кругов Юга. А они, в свою очередь, для большей уверенности требовали быть представленными достойным образом в правительстве. Действительно, с приходом к власти «левой», представительство Юга в министерствах значительно увеличилось, и с тех пор процесс усиления присутствия южан в администрации стал типичен для современной Италии.

Нотариальный акт этого соглашения и стал той реформой избирательной системы 1882 г., о которой уже упоминалось. Она была одобрена после многолетнего обсуждения в парламенте и в стране. Среди разных предложений было отвергнуто, как слишком радикальное и содержащее много неизвестного, предложение о всеобщем избирательном праве, хотя оно и выдвигалось очень авторитетными парламентариями как левого толка, в частности Франческо Криспи, так и правыми, такими, как Сидней Соннино. Однако победило предложение понизить для избирателей возрастной и образовательный цензы и ввести голосование по спискам. Число избирателей, таким образом, возросло с 500 тыс. до более чем 2 млн человек, а в процентном отношении — с 2 до 7 % населения. Но стоит отметить, что реформа была задумана так, чтобы быть более выгодной городам, чем сельским жителям. Поэтому наибольший выигрыш от расширения избирательного права получила мелкая буржуазия, а также верхушка рабочего класса и ремесленников. Неслучайно именно в период, когда проводилась реформа, часть анархистов отказалась от своей непримиримости и от неучастия в политической жизни, переходя на более реалистические позиции и склоняясь к социализму. Главный выразитель этого нового направления итальянской народной оппозиции, Андреа Коста из Романьи, арестованный в связи с волнениями интернационалистов в 1874 г., на выборах 1882 г. был избран по избирательному округу Имола и стал первым — и в то время единственным — депутатом-социалистом. Классовая ограниченность избирательной реформы 1882 г. проявилась еще сильнее в Южной Италии, где абсолютное увеличение числа избирателей было меньше и где значительно ярче проявлялось преобладание избирателей в сельской местности, чем на Севере с его толпами адвокатов без дел, самозванцами-журналистами и карьеристами, с его вечными студентами. Таким образом, в политической жизни Юга по-прежнему доминировали главным образом клиентела и «галантуомини».

Компромисс, достигнутый путем трансформизма и закрепленный избирательной реформой 1882 г., привел, без сомнения, к определенному порядку, смягчил социальные и региональные контрасты, которые стали следствием того, каким образом произошло объединение страны. С тех пор северная буржуазия, в частности предприниматели в Ломбардии, получила больше свободы действий и возможности для своих экономических инициатив, в то время как на Юге перед сыновьями «галантуомини» все шире раскрывались двери канцелярий, судов, да и самого правительства. Югу же досталась и большая часть средств бюджета, предназначенных для проведения общественных работ. Но все это не столько решало, сколько затягивало, откладывало на будущее решение важнейших проблем страны, обостряя их таким образом еще сильнее. Считалось само собой разумеющимся, что сельские и наиболее отсталые районы Италии еще не созрели для демократического развития, которое уже шло в городах и более развитых областях, и создавались предпосылки для неравномерного развития и обострения уже существовавших противоречий между городом и деревней, между Севером и Югом. Далее будет показано, как начиная с 1880-х годов политическое и экономическое развитие в Италии соответствовало этим предпосылкам.

Как отмечалось, в течение 15 лет правления «правой» сельское хозяйство Италии переживало период достаточно благоприятной конъюнктуры, определяемой прежде всего постоянным ростом цен и повышением рыночного спроса на его продукцию. Положение в корне изменилось, когда к власти пришла «левая». Крупный аграрный кризис, вызванный массовыми закупками американского зерна, которые, в свою очередь, стали возможны из-за резкого сокращения стоимости морского фрахта, уже затронул другие европейские страны, а теперь достиг и Италии и был тем более тяжелым, чем более слабым и неспособным ему противостоять оказалось испытывавшее недостаток капиталов итальянское сельское хозяйство.

Массовый импорт американского и русского зерна, выросший с 1,5 млн центнеров в 1880 г. до 10 млн в 1887 г., вызвал огромную, почти 30-процентную, разницу в ценах на хлеб, что могло сделать невыгодным земледелие на бедных почвах Италии и привести к падению валовых показателей национального производства. Но аграрный кризис нанес удар не только выращиванию зерновых, являвшемуся, безусловно, господствующим в сельском хозяйстве страны. Серьезный урон понесли такие отрасли сельского хозяйства, как выращивание маслин, овощеводство, животноводство. Единственным сектором, улучшившим свое положение, оказалось виноградарство: его продукция выросла с 27 млн гектолитров в 1879–1880 гг. до 36 млн в 1886–1887 гг. В этом случае речь шла, однако, об исключительной конъюнктуре: французские виноградники были уничтожены филлоксерой. В целом общий объем продукции земледелия и животноводства упал с 28 млн 308 тыс. лир в 1880 г. до 25 млн 916 тыс. в 1887 г. (в пересчете по курсу 1938 г.).

Естественно, сильнее всего кризис ударил по самым бедным слоям деревни. Надо ли говорить, что средний уровень дохода в 1837 лир — самая низкая точка на графике изменения дохода надушу населения за всю историю существования единой Италии, — зафиксированный в 1881 г., являлся все же астрономической цифрой для огромной массы итальянских крестьян. Восемнадцать томов документов парламентского расследования, начатого в 1887 г. под руководством Стефано Ячини и посвященного условиям жизни крестьянства, проливают свет на то положение, в котором находился самый многочисленный класс итальянского общества в разгар аграрного кризиса. В то время власти страны знали, что в большинстве сельских регионов недоедание было обычным явлением; что на Юге свирепствовала малярия, а на Севере распространялась пеллагра — болезнь, возникающая вследствие преобладания в рационе кукурузы, — и что жертвы этих недугов ежегодно исчислялись тысячами. Им было известно о лачугах, о детях, вынужденных работать с самого раннего возраста, о неграмотности и вырождении.

Но, как известно, о парламентских расследованиях нередко забывают прежде, чем кто-либо успевает прибегнуть к мерам, предложенным их участниками. Впоследствии в Италии это, можно сказать, стало правилом: в истории итальянского парламента было немало расследований, проводившихся с большим усердием и серьезностью, — от расследования Ячини до расследования эпохи Джолитти относительно положения в Южной Италии и до более поздних расследований, посвященных безработице и нищете, — однако множество томов с их выводами куда чаще привлекают внимание ученых и историков нашего времени, чем использовались тогдашними политиками.

Однако жертвы великого аграрного кризиса ждать не могли, и у многих из них возникало решительное и отчаянное желание однажды разорвать заколдованный круг нищеты и вырождения, пленниками которого они являлись. И вот, вначале робко, а затем все быстрее, стал развиваться феномен массовой эмиграции, который во второй половине XIX и в первые десятилетия XX в. роднил Италию с наиболее бедными народами и районами Центральной и Восточной Европы. В нищих деревнях Юга страны единственным признаком современной цивилизации были открывавшиеся агентства крупных компаний, участвовавших в морских перевозках; толпы эмигрантов теснились в трюмах трансатлантических судов, чтобы стать рабочими и броситься в горнило жизни в Северной Америке или испытывать судьбу крестьянским трудом на просторах Латинской Америки. Другие, в особенности выходцы из Северной Италии, предпочитали постоянную или сезонную эмиграцию во Францию, в Бельгию, Швейцарию и прежде всего в Германию. Им не всегда было просто обустроиться в этих странах: иногда, как в Эг-Морте в 1892 г., происходили столкновения между местными рабочими и итальянскими иммигрантами, которых называли европейскими китайцами и обвиняли в том, что они продают свой труд дешевле, чем обычные рабочие. Зато многие из тех, кто возвращался в Италию, особенно из Германии, знали, что такое профсоюз, как организовать забастовку, и нередко использовали свой заграничный опыт на родине.

Очень скоро итальянская эмиграция приняла характер массового явления: за пять лет, с 1886 по 1890 г., среднее число выехавших за год составляло приблизительно 222 тыс. человек. Чтобы оценить общий размах этого процесса, достаточно вспомнить, что разница между естественным приростом населения и реальным приростом (включая поток мигрантов), которая в 1872–1882 гг. составляла 36 тыс. человек в пользу первого, в 1882–1900 гг. выросла до 114 тысяч. Это означает, что население Италии, которое, по переписи 1901 г., составляло примерно 34 млн человек, без эмиграции исчислялось бы 36 миллионами.

Но, естественно, уезжали далеко не все, и не все из тех, кто оставался, готовы были смириться с условиями своей жизни как с неизбежностью. Великий аграрный кризис 1880-х годов породил не только высокую эмиграционную волну — свои первые шаги делало в Италии крестьянское движение, также ставшее типичным явлением новой истории страны и обладавшее весьма оригинальными чертами. Колыбелью этого движения были деревни провинции Мантуя, где в 1884 г. проходили массовые волнения и забастовки сельскохозяйственных рабочих, а также Полезине, Ферраре и Равенне, т. е. провинций, расположенных в нижнем течении р. По, там где строились дамбы, велись широкие мелиоративные работы, находились новые деревни, лишенные вследствие этого обычного присутствия Церкви. Трудившиеся в этих местах батраки, которые нередко были выходцами из соседних провинций, объединились в социальный организм, непохожий на тот, который сформировался у сельскохозяйственного пролетариата других европейских стран. В отличие от крепостных крестьян из немецких земель к востоку от р. Эльба у них не было за плечами веков зависимости и покорности. Итальянское крестьянство являлось общественным классом новой формации, и в некоторых аспектах его менталитет был ближе к рабочим и служащим, чем к крестьянам. Сама среда, в которой они жили и работали, которая постоянно менялась, помогала им понять бессмысленность всех усилий, направленных на восстановление старого соотношения сил в деревне. Сельские жители возлагали надежды не на возвращение к прошлому, а, напротив, на будущее, прогресс и социализм. И действительно, именно среди батраков Паданской равнины пропаганда социалистических идей, которая до сих пор ограничивалась узкими слоями интеллектуалов и наиболее образованными городскими пролетариями, одержала первую крупную победу, и именно через эти слои социализм начал распространяться в деревне.

Уже упоминалось имя Андреа Косты. К нему можно добавить имена Камилло Прамполини в Реджо-Эмилии, врача Николы Бадалони в Полезине, Эджидио Бернароли в Мантуе, Нулло Бальдини в Равенне, Леониды Биссолати в Кремоне. Эти люди неутомимо и упорно организовывали первые «союзы» батраков, поощряли возникновение первых кооперативов, распространяли в Эмилии и в нижнем течении р. По социалистические идеи, возглавляли первые забастовки. Они скромно и незаметно завершали работу, значения и последствий которой сами они, возможно, не сознавали. Италия была единственной страной в Европе, где на протяжении последующих десятилетий развитие социализма и рабочего движения не наталкивалось на глухоту и недоверие крестьянских масс, и здесь, как бы то ни было, проблема «завоевания деревни» пролетарским авангардом и городскими интеллектуалами была сопряжена с меньшими трудностями. Более того, в некоторых случаях (типичной являлась ситуация в Эмилии) «красная» деревня осаждала и брала приступом «белый» город.

Для тех, кто, подобно Камилло Кавуру, Карло Каттанео или Франческо Ферраре, вырос в эпоху триумфального развития капитализма и свободной торговли, путь, который предстояло проделать Италии, чтобы превратиться в современную буржуазную страну, предполагал безоговорочное включение в систему европейской экономики. Однажды вдохнув суровый, но освежающий воздух конкуренции, итальянские земледельцы и предприниматели должны были смириться с необходимостью засучить рукава и модернизировать свои хозяйства, чтобы выдержать соперничество на международном рынке. На этом пути им, разумеется, пришлось натолкнуться на стену привилегий, несогласованности и особенностей, составлявших основу «старого порядка» в Италии. Поэтому борьба перенеслась на политическую арену — экономическое и общественное возрождение должны были прийти снизу, благодаря свободной инициативе отдельных производителей — так, как это произошло в крупнейших капиталистических странах Европы. Естественно, это был долгий процесс, но именно его постепенность являлась залогом успеха.

Правительства, сменявшие друг друга в первые двадцать лет существования единого государства, в основном оставались верны этой идее вообще и ее либеристским предпосылкам в частности. Подписанные ими торговые договоры, важнейшим из которых был заключенный в 1873 г. договор с Францией, как и те соглашения, которые подписал еще Кавур, несли на себе отпечаток ярко выраженного либеризма. Но преемники этого государственного деятеля — лишенные фантазии душеприказчики — не сделали, как мы убедились, ничего или почти ничего для преодоления препятствий, мешавших в противоречивых условиях новой Италии свободному развитию инициативы мелкой буржуазии.

Со временем, в условиях продолжающейся стагнации, подобная перспектива длительного развития снизу уже не представлялась для Италии столь заманчивой. Стране необходимо было наверстывать упущенное время, решать неотложные проблемы, внимательно прислушаться к общественному мнению. Возник вопрос: неужели Италия не может избрать ту кратчайшую дорогу, которая позволила новой Германии всего через несколько лет после национального объединения превратиться в сильнейшую независимую державу, чьи товары покоряли мировые рынки и чья техника вызывала зависть всех конкурентов? Так вырисовывалась пока еще нечеткая перспектива прусского пути развития капитализма — экономической перестройки, руководимой сверху при определяющей роли государства, под знаком протекционизма и усиления престижа страны на международной арене.

Около 1874 г., когда готовился переход власти к «левой», в Италии начали обсуждать «экономический германизм», и группа экономистов, среди которых самой заметной фигурой был Луиджи Луццатти, основала новый журнал — «Джорнале деи экономиста»[371], где обосновывалась необходимость пересмотра традиционной либеристской направленности итальянской политической экономии. Однако их идеи не получили бы той популярности в среде интеллектуалов и, что куда важнее, в предпринимательской среде, если бы они не отталкивались от условий итальянской действительности. Государству — строителю железных дорог и арсеналов, отводилась роль катализатора экономического развития не только в теории — этот принцип претворялся в жизнь всеми правительствами, сменявшими друг друга в Италии и в самом кавуровском Пьемонте. Другим условием экономического развития прусского типа, вызывавшим заметные аналогии с тем, что происходило в Германии времен Бисмарка с ее юнкерами и либеральными промышленниками, был модус вивенди, которого, как мы убедились, могли достигнуть наиболее влиятельные социальные слои: промышленная и торговая буржуазия Севера и землевладельцы Юга. Благодаря этому единству правящие классы Италии могли относительно легко противостоять неизбежным потрясениям и вполне предсказуемой реакции народа, которую нередко вызывают экономические преобразования, проводимые форсированными темпами и управляемые сверху. На самом деле существовала обоюдная уверенность, что игра ведется честно: никто из двух партнеров не был заинтересован ловить рыбу в мутной воде и использовать друг против друга возмущение и протесты низов общества.

Первые знаки нового экономического курса стали вырисовываться примерно в 1878 г., когда давление промышленников текстильной и машиностроительной отраслей Севера вынудило правительство впервые принять протекционистский таможенный тариф.

С тех пор экономическая жизнь Италии становится более активной, а рынок капиталов более оживленным. Это явилось следствием проникновения в Италию новых форм кредита, например тех, которые впервые ввели во Франции братья Э. и И. Перье и которые имеют конечной целью финансирование инвестиций. По этому пути двигались новые банковские организации, такие как Кредито мобильяре и Банка дженерале. Часть их капиталов использовалась для инвестиций преимущественно спекулятивного характера: в 1880-х годах. Италия испытала первую лихорадку строительных спекуляций. Из-за сноса зданий, проводившегося в неограниченных масштабах в Риме, центр столицы принял претенциозный современный вид и был навсегда обезображен несколькими уродливыми сооружениями, самым монументальным из которых, без сомнения, является так называемый Алтарь Отечества, проект которого был утвержден в 1884 г. Во Флоренции полностью снесли старый исторический квартал Калимала, а на его месте построили уродливую площадь, которая ныне уникальна в этом городе красоты и несравненного архитектурного единства. В Неаполе также свирепствовали разрушители, причем полностью не была решена ни одна из традиционных проблем этого города: перенаселенность и антисанитария, вся тяжесть которых трагически проявилась во время разразившейся в 1878 г. эпидемии холеры. Однако значительная часть свободных рыночных капиталов была вложена в более продуктивные и долгосрочные промышленные инвестиции. В 1881–1887 гг. показатели производства в различных отраслях демонстрировали явные и постоянные тенденции к росту. В хлопчатобумажной промышленности импорт хлопка-сырца вырос с 218 тыс. центнеров в 1881 г. до 617 тыс. в 1887 г.; в металлургии рост, особенно с учетом низкого начального уровня, был ошеломляющим; заметный рост наблюдался также в химической, машиностроительной и горнодобывающей отраслях. Первые шаги делало и производство электроэнергии: Милан был одним из первых городов в Европе, где с сооружением электростанции в Санта-Радегонде в 1884 г. начались попытки применения электрического освещения.

В целом, согласно данным американского историка А. Гершенкрона, за период с 1881 по 1887 г. общий объем продукции итальянской промышленности вырос на 37 %, что составляло годовой прирост в 4,6 %. Главную роль в инициировании и ускорении этого процесса экономического развития сыграло поощрение и вмешательство со стороны государства: компания «Терни», начавшая в 1884 г. строительство первого в Италии завода по выплавке стали и во главе которой стоял инженер Винченцо Стефано Бреда, пользовалась с самого начала своей деятельности постоянной государственной поддержкой, а военно-морской флот страны являлся главным, если не единственным клиентом этой компании. Судостроение, наиболее заметным представителем которого был инженер Луиджи Орландо, также получило крупные субсидии от государства в размере 53 млн лир, выделенных в 1885 г. Подобным же образом обстояло дело с крупнейшими судоходными компаниями Флорио и Рубаттино, которые в 1881 г. объединились, создав «Навигационе дженерале итальяна». Заслуживает упоминания тот факт, что некоторые из новых капитанов итальянской промышленности воевали в прошлом в рядах демократов или мадзинистов: Луиджи Орландо являлся членом организации «Молодая Италия»; основатель каучуковой отрасли Дж. Б. Пирелли сражался в армии Гарибальди; Винченцо Флорио, самый заметный представитель упомянутой выше единой судоходной компании, был активным участником патриотического движения на Сицилии. Что же касается генуэзского судовладельца Раффаэле Рубаттино, то на двух принадлежавших ему пароходах отплыла для своего рейда «Тысяча» Гарибальди. Добавим к ним и судовладельца и руководителя машиностроительной компании Эразмо Пьяджо, который в прошлом тоже был гарибальдийцем.

Таким образом, первый скромный промышленный подъем совпал в Италии с началом великого аграрного кризиса, о котором шла речь в предыдущем параграфе, что создавало типичную конъюнктуру «ножниц цен». Рост стоимости промтоваров, защищенных таможенными тарифами, шел одновременно с понижением цен на сельскохозяйственные продукты, так что отток капиталов из деревни в город, с Юга на Север, происходил все более быстрыми темпами. Стало очевидно, что для продолжения экономического развития следовало каким-то образом компенсировать земельным собственникам потери, которые они понесли, и восстановить на новой основе равновесие во взаимоотношениях между правящими классами Италии. Так в 1887 г. был принят новый таможенный тариф, который знаменовал важнейший этап в истории итальянского капитализма и который действительно можно оценить как знак рождения системы, названной Антонио Грамши (1891–1937) аграрно-промышленным блоком правящих классов Италии. Его последствия для новой истории страны оказались не меньшими, чем итоги совершенного в 1879 г. консервативного протекционистского поворота Бисмарка для истории Германии.

Этот тариф не только существенно укрепил таможенные барьеры, созданные для защиты зарождающейся итальянской промышленности, но принцип протекционизма был распространен на ряд отраслей сельского хозяйства. В первую очередь этим воспользовались производители сахара, конопли и риса — все эти культуры выращивались в основном в Северной Италии, — а также в значительной степени производители важнейшей культуры — пшеницы. Так был поставлен барьер на пути массового импорта американского зерна, и вновь получили поощрение лень и абсентеизм тех землевладельцев Юга Италии, которые извлекали основной доход из экстенсивного культивирования зерновых. Продукция Северной Италии — шерсть из Бьеллы и Вальданьо, ломбардские хлопчатобумажные изделия — полностью завоевали национальный рынок, а развитие итальянской промышленности вступило в фазу подъема; в то же время Юг из-за своей отсталости и подчиненного положения оставался накрепко скованным. Вместо выравнивания и возрождения базиса развитие капитализма пошло в Италии по пути углубления и без того тяжелого социального и регионального дисбаланса в стране. Так появилась та социальная ткань, в которой противостояло друг другу и переплеталось старое и новое; в которой капитализм со всеми чертами данного В.И. Лениным определения империализма: высоким уровнем монополистической концентрации, слиянием промышленного и банковского капитала, государственным протекционизмом — сосуществовал с сельским хозяйством, которое в ряде регионов находилось еще на полуфеодальной стадии, и с вездесущим семейным ремеслом.

«Современное государство, — писал Антонио Лабриола (1843–1904) в 1896 г., — в почти целиком аграрном обществе с низким уровнем развития сельского хозяйства порождает всеобщее ощущение нужды и всеобщее сознание несогласованности во всем». «Несогласованность» — этот термин будет постоянно возникать при изложении истории современной Италии.

Внешняя политика Пьемонта, а впоследствии и Италии строилась в основном на под держании дружественных отношений с Англией и Францией. С первой из этих держав на протяжении всей истории Италии отношения неизменно основывались на сердечности и понимании, за исключением эпохи фашизма. Противоположным образом обстояло дело с Францией: эпизод в Ментане положил начало постепенному охлаждению в отношениях, которые продолжали обостряться и вылилось в конце 1880-х годов в открытую напряженность. Одновременно с этим отдалением от Франции во внешней политике Италии все более вырисовывалась линия на сближение с Германией (договор был подписан в 1866 г.), а впоследствии также и с Австро-Венгрией. В 1873 г. Виктор Эммануил II посетил с официальным визитом Вену и Берлин. Через два года последовал визит австрийского императора Франца Иосифа I в Венецию. Державы Центральной Европы и в особенности Бисмарк прилагали все усилия, чтобы поддержать этот новый курс в итальянской политике и углубить пропасть, которая открылась во франко-итальянских отношениях. Много раз в 1876–1877 гг. со стороны Австро-Венгрии и Германии высказывалась поддержка намерений Италии оккупировать Тунис, где тогда проживало существенное итальянское меньшинство. Таким образом, центральноевропейские державы надеялись одновременно ослабить итальянские претензии на Трентино, громко высказывавшиеся ирредентистами[372], и создать новый повод для разрыва между Италией и Францией.

Первоначально итальянская дипломатия, кажется, не была расположена прислушиваться к этим знакам поддержки, и на Берлинском конгрессе 1878 г. Италия проводила политическую линию неразделения ответственности, которая была названа доктриной «чистых рук». Естественно, эта политика вызывала шумный протест тех, кто обвинял правительство (председателем Совета министров был тогда Бенедетто Кайроли) в том, что оно не смогло обусловить австрийскую аннексию Боснии и Герцеговины присоединением Трентино к Италии, и — в более общем виде — в том, что оно продолжало проводить политику уступок. Этот протест усилился, когда в апреле-мае 1881 г. Франция начала оккупацию Туниса и превратила его в свой протекторат. Идея окончательного разрыва союза с Францией и сближения с державами Центральной Европы приобретала все большую популярность в обществе, за исключением непримиримых «ирредентистов». Она получила свое выражение в подписанном в мае 1882 г. договоре между Италией, Германией и Австро-Венгрией, вошедшем в историю под названием «Тройственный союз».

Суть подобного соглашения состояла прежде всего в обоюдных гарантиях, принятых подписавшими его державами, против возможного нападения со стороны Франции и во взаимных обещаниях поддерживать благожелательный нейтралитет в случае, если война против Франции будет начата Австрией, Италией или Германией. Таким образом, этот Союз являлся по сути своей оборонительным соглашением исключительно по отношению к Франции. По настоянию Италии в договор была включена статья, предусматривавшая, что соглашение ни в коем случае не должно быть направлено против Англии. В 1887 г., когда Союз был обновлен, в нем, кроме того, по требованию итальянского министра иностранных дел графа ди Робилана появилось дополнение о том, что Италия имеет право на компенсации, если статус-кво на Балканах будет изменен в пользу Австро-Венгрии. Это было единственным способом держать открытым вопрос об итальянских землях, до сих пор находившихся под австро-венгерским суверенитетом.

Однако, если оставить в стороне эти уз ко дипломатические аспекты, соглашение о Тройственном союзе имело также политический смысл и значение, особенно в области внутренней политики. Известно, что присоединение Италии к Союзу рассматривалось также в качестве добровольного проявления близости с бисмарковской Германией, с нацией, которая доказала всей Европе, что сохранение внутренней иерархии и внешняя политика, основанная на демонстрации силы и престижа, являются лучшими предпосылками для экономического и культурного развития страны. Как известно, особенно восприимчивыми к пониманию Тройственного союза в консервативном и иерархическом ключе оказались не только новый итальянский король Умберто I (Виктор Эммануил II скончался в 1878 г.) и его супруга, королева Маргарита, в жилах которой текла немецкая кровь, но также широкая группировка политиков и часть общественного мнения. Кроме того, по их мнению, Италия со вступлением в Союз вышла из-под опеки, перестала считаться державой второго сорта, частично вернув себе международный престиж, утраченный в ходе катастрофической войны 1866 г. Можно также сказать, что с этой позиции заключение Тройственного союза внесло существенный вклад в осознание и оформление националистических мотивов и тенденций, зревших в стране. Борьба между народами, учила модная философия позитивизма, столь же необходима для эволюции, как борьба за выживание.

Но национализм по определению всегда направлен против кого-то, и этим «кем-то» для большинства итальянцев был не кто иной как «вечный враг» Австро-Венгрия, до сих пор владевшая итальянскими городами Тренто и Триест. Однако Тройственный союз не давал надежд на разрешение этого вопроса, и, когда в 1882 г. Гульельмо Обердан, ирредентист из Триеста, был повешен австрийцами, правительство Италии, за несколько месяцев до того подписавшее договор о Тройственном союзе, оказалось в затруднительном положении и должно было противодействовать мощным студенческим манифестациям. Но если надежды расширить границы страны до Бреннера и Кварнаро приходилось лелеять с осторожностью, то существовали другие области, где Италия могла тешить свою вновь обретенную национальную спесь. Разве не могла итальянская нация, которая была средиземноморской, а значит — всегда стремилась к колонизации, включиться, к примеру, в процесс колониальной экспансии, в котором участвовали все остальные европейские державы? Идея средиземноморской цивилизаторской миссии Италии завоевала популярность прежде всего у «левой», ее высказывали даже некоторые первые социалисты, которые полагали, что колонии смогут принять часть тех эмигрантов, которые устремлялись тогда за океан, и предоставить землю для смелых экспериментов по внедрению сельскохозяйственной кооперации. Нельзя считать случайностью тот факт, что командующим первой военной экспедицией в Африке был назначен генерал Орест Баратьери, в прошлом гарибальдиец. Перспектива колониальной экспансии встречала сочувствие прежде всего в наиболее реакционных кругах, среди людей, проникнутых националистическим духом. Впрочем, итальянский колониализм — не важно, был ли он по своей природе демократическим или реакционным, начался ли он из гуманных побуждений или от бессмысленной дерзости, — заключал в себе с самого начала стигматы беспочвенности, или, как выразился В.И. Ленин, «империализма оборванцев». Это был, можно сказать, империализм для внутреннего пользования, изобретенный для нужд внутренней политики и призванный убедить итальянцев, что их страна также является великой державой, и окружить ореолом престижа государство, которое в другом случае было бы почти лишено его.

Первые шаги итальянской колониальной политики были столь же неудачными и фальшивыми, как и вся ее история. Следуя за Англией, которой в 1882 г. она противопоставила fin de non-recevoir[373], когда та предложила участвовать в оккупации Египта, Италия захватила город Массауа в Эритрее. После разгрома английского генерала Гордона суданскими дервишами в 1885 г. итальянцы оказались вовлеченными в военную операцию против Эфиопии. В январе 1887 г. отряд из 500 человек был атакован и полностью уничтожен в Догали превосходящими эфиопскими силами под командованием раса (местного вождя) Алулы. Эффект, который это событие произвело в Италии, был огромным, и министр иностранных дел ди Робилан, тот самый, который успешно и твердо довел до конца переговоры по возобновлению Тройственного союза (1891), был вынужден уйти в отставку. Таким образом, не слишком значительный инцидент стал вопросом национальной чести, и Италия считала себя морально вынужденной продолжать колониальную политику, от которой получала лишь разочарования.

Картина литературной жизни Италии 1880-х годов отличалась крайней пестротой: от миланских «растрепанных» («скапильятура») — итальянского аналога парижской богемы, типичных представителей программного авангардизма, или «веристов» — поклонников Эмиля Золя, до эпигонов Мандзони или, наконец, до находящейся в упадке поэзии на итальянских диалектах — спектр течений и экспериментов был достаточно широким. Однако по большей части речь шла о не слишком значительных прозаиках и поэтах, которых уже давно никто не читает и чьи имена сохраняются лишь в трудах по истории литературы и в названиях городских улиц. Единственный человек, которого, возможно, следовало бы упомянуть — это Эдмондо Де Амичис (1846–1908), однако, естественно, не за его литературные способности, но из-за того, что в своих книгах и репортажах он был честным и искренним выразителем настроений и гордости мелкой итальянской буржуазии, и за то, что в книге «Сердце»[374] (1886) писатель явил редкий образец итальянской литературы для детей.

Только два писателя, Джованни Верга (1840–1922) и Джозуэ Кардуччи, действительно противостояли упадку того времени. Первый из них, большую часть жизни проведший в Милане, без особого успеха попробовав себя в качестве автора буржуазных романов, нашел свое истинное призвание в романах и повестях, посвященных его родине — Сицилии. Юг в изображении Верги, с его гордыми разорившимися аристократами, разбогатевшими скупыми крестьянами, покорным плебсом, имеет все атрибуты реальности или скорее той внутренней правды, которую может увидеть лишь сосредоточенный и участливый литературный взгляд. Такие герои, как Мастер Дон Джезуальдо, настоящий self-made man, который женится на аристократке и доживает свои дни в праздности и унынии, хотя начинал жизнь с отчаянного желания добиться успеха, или хозяин Нтони, старый и безропотный глава обреченного на гибель семейства рыбаков, стали почти символами жизни Южной Италии.

Но Верга был вновь открыт и оценен совсем недавно. При жизни у автора романов «Мастер Дон Джезуальдо» (1887) и «Семья Ма-лаволья» (1881) (последние годы жизни он провел в родной Катании, не написав ни строчки, и умер в 1922 г.) было гораздо меньше читателей и приверженцев, чем в наши дни. Его истории о крестьянах и рыбаках не слишком привлекали буржуа, который вскоре с энтузиазмом стал воспринимать сверхчеловека или эстетов из романов Габриеле Д’Аннунцио (1863–1938).

Не такими были судьба и жребий Джозуэ Кардуччи, всеми признанного и провозглашенного еще при жизни князем среди поэтов новой Италии, или, как говорил он сам, «пророком Италии самой прекрасной поры». Его слава была увенчана Нобелевской премией, присужденной в 1906 г. Это и понятно: эволюция настроений и поэзии Кардуччи очень точно отражала вкусы буржуазного общественного мнения Италии в период между окончанием Рисорджименто и первыми проявлениями национализма. Республиканец и якобинец в молодости, прославлявший Французскую революцию в цикле сонетов «Ç<i ira», автор поэмы «К Сатане» которая была опубликована в 1863 г., за семь лет до падения Порта Пиа, и воспринят многим читателям как боевой клич новой Италии против клерикализма и светской власти пап, в зрелости ив старости поэт перешел на придворно-официальные мотивы, прославлял в королеве Маргариту «вечную царственную женственность», плакал над разгромом при Догали, воспевал римский миф и славу савойского Пьемонта. На самом деле и его якобинство, и его официальный патриотизм были искусственными созданиями большого профессионала, сочиненными за письменным столом. Сегодня можно читать с удовольствием лишь те произведения Кардуччи, которые посвящены ему самому и его семье.

Если, как мы убедились, панорама литературной жизни Италии 1880-х годов была достаточно пестрой, то этого нельзя сказать о спектре философских течений. Господствовала переживавшая расцвет философия позитивизма. В то время как писатели-веристы посвящали свои романы проституткам и наследственным болезням, социологи измеряли черепа, чтобы доказать предрасположенность к преступной деятельности. Один из них, Ничефоро[375], обнаружил, что различие между Севером и Югом происходит от разного строения мозга у жителей этих регионов. В свою очередь философы писали о «естественном отборе» и борьбе за выживание, политики теоретизировали насчет роли различных элит и политического класса, а литературная критика Де Санктиса уступила место научной филологии. «Наука» и «прогресс» — таковы были наиболее популярные слова той эпохи, и симпатии интеллектуалов склонялись в сторону тех стран, которые с точки зрения новых идей казались им показательными и образцовыми. В библиотеках и кабинетах итальянских ученых преобладали немецкие книги, интеллектуальное воздействие германского мира успешно спорило с традиционным влиянием французской культуры. На идейном поприще, так же как в политике и экономике, настал час Германии.

Единственным островком решительного сопротивления развивавшемуся наступлению позитивизма оставалась группа гегельянцев в Неаполе — последних представителей исторического идеализма, которые оставили особый отпечаток в культуре эпохи Рисорджименто. Они были одинокими осколками этой эпохи, однако именно в кружке сформировался единственный оригинальный мыслитель, которым могла гордиться Италия второй половины XIX в., — Антонио Лабриола.

Ученик Бертрандо Спавенты[376], наиболее авторитетный представитель неаполитанского неогегельянства, Антонио Лабриола впоследствии испытал влияние философии Гербарта[377], чтобы прийти уже в зрелом возрасте к открытию марксизма, теорию которого он излагал в серии очерков, увидевших свет в 1895–1900 гг. «Открытие», возможно, является неверным словом: в 1880-х годах имя Карла Маркса уже получило известность в Италии, были уже переведены некоторые его труды. Карло Кафьеро, являвшийся соратником М.А. Бакунина в период Первого Интернационала, издавший конспект «Капитала» и печатавший в Лоди социалистическую газету «Ла плебе» уже многое сделал для распространения в Италии знаний о теории Маркса. Однако восприятие марксизма проходило в стране в рамках господствующих идей позитивизма, и вследствие этого наиболее популярным мнением относительно марксизма стало его определение как некоего «социального дарвинизма» и «экономического детерминизма», нечто вроде календаря, в котором с научно-позитивистской точностью указывались этапы упадка капитализма вплоть до его неизбежной смены социализмом. В целом эта версия и эта позитивистская вульгаризация марксизма не были исключительно итальянским феноменом. Такое видение существовало во всей Европе в период Второго Интернационала, его развивали такие теоретики, как Карл Каутский, Поль Лафарг, Г.В. Плеханов.

Антонио Лабриола был единственным из этих теоретиков марксизма — если можно применить к нему определение, которое ему самому не нравилось, — кто дал историческому материализму объяснение, прямо противоположное господствующему. По мнению этого мыслителя, марксизм не был цельной и всеобъемлющей философской системой, но представлял собой историческую идеологию, «практическую философию», квинтэссенцию политического и интеллектуального опыта, накопленного определенным субъектом истории — промышленным пролетариатом — в ходе освободительной борьбы, так что истина марксизма заканчивается там, где кончается этот исторический опыт. Материалистическая концепция истории мыслится, таким образом, как система, открытая новым веяниям и способная к развитию, — именно поэтому Лабриола, в отличие от своего младшего друга Бенедетто Кроче[378], сохранял незыблемыми свои социалистические убеждения перед лицом волны ревизионизма, возглавляемой Эдуардом Бернштейном[379] и Жоржем Сорелем[380], в конце XIX в. Тот факт, что социальная эволюция пошла не по тому пути, который предусматривали марксисты позитивистского толка, да и сам Карл Маркс, доказывал лишь ошибочность их теоретических схем, но не бесполезность самой борьбы пролетариата: он продолжал сражаться и думать, накапливать новый опыт, создавать социализм, а не ожидать его.

Эта концепция марксизма как «практической философии» привела к тому, что Лабриола чувствовал себя морально обязанным участвовать в политической борьбе. Он внес свой активный и разумный вклад в организацию зарождавшегося рабочего и социалистического движения в Италии. Впрочем, об этом будет сказано в свое время. Здесь мы ограничиваемся лишь тем, что обращаем внимание читателя на новизну и оригинальность данного Лабриолой определения марксизма, и показываем, что именно из-за этой оригинальности у него не было сторонников и последователей.

В июле 1887 г., того самого года, когда вступил в действие новый закон о таможенных пошлинах, был возобновлен Тройственный союз и случилось несчастье в Догали: умер Агостино Депретис, в течение десятилетия считавшийся верховным арбитром итальянской политической жизни. После его смерти председателем Совета министров стал Франческо Криспи. Республиканец и сторонник Мадзини во времена Рисорджименто, правая рука Гарибальди на Сицилии, требовавший в своих первых выступлениях в парламенте всеобщего избирательного права и ликвидации назначаемого королем сената, Криспи воспринял от радикальной демократии XIX в. главным образом словесный экстремизм, а не ее суть. Он остался темпераментным и страстным тогда, когда после своего ralliement[381] к монархии все более проникался новым умонастроениями, превалировавшими в политической верхушке и итальянском обществе, причем отдавался своим новым убеждениям целиком и полностью и с такой же страстью, как и убеждениям далекой молодости. Прогерманские настроения, царившие в Италии в 1880-х годах, определенные колониальные устремления, но довольно слабо выраженные, отсутствие всяких предрассудков и дух предпринимательства новых капитанов промышленности, традиционная ненависть сицилийских землевладельцев к восставшим крестьянам, словом, существовали все необходимые элементы для возникновения аграрно-промышленного блока, и все они ярчайшим образом проявились в самом Криспи, иногда доходя по форме до пароксизма. Вполне закономерно, что фашизм нашел в нем своего предшественника.

Приход к власти Криспи сразу же отразился на новом политическом курсе Италии, придав ему необыкновенно бурный ритм. В течение двух лет страна отказалась от торгового соглашения с Францией, потребовавшей пересмотра таможенных тарифов 1887 г., и заключила военную конвенцию с Германией, переговоры о которой с Бисмарком вел лично Криспи (он получил и портфель министра иностранных дел); возобновила колониальную авантюру в Африке, сопровождавшуюся захватом Асмары и провозглашением Эритреи итальянской колонией, и, наконец, возникла угроза войны с Францией. Говоря по правде, эта угроза существовала больше в разгоряченной фантазии Криспи, чем в действительности: английские корабли, пришедшие в Генуэзский залив, где, как он утверждал, крейсировал французский флот, готовый к нападению на итальянские берега, никого там не обнаружили. Но, как бы там ни было, напряженность в итало-французских отношениях значительно усилилась: столкновение национализма в духе Криспи и волнЫ буланжизма[382] во Франции заставило Европу пережить несколько неприятных моментов.

Во внутренней политике итальянский премьер-министр также стремился утвердить свой престиж, поддерживая через аббата Тости переговоры со Святым престолом (тогда папой был Лев XIII) в целях достижения возможного примирения. Провал этой попытки заставил Криспи вернуться к своему старому антиклерикализму, и именно он способствовал возведению памятника Джордано Бруно в Риме на Кампо деи Фьори, на том самом месте, где Джордано был сожжен на костре. Если оставить в стороне упомянутые перемены во взглядах Криспи, проводимая им линия во внутренней политике, была направлена в основном на усиление исполнительной власти в ущерб законодательной и на укрепление авторитаризма, скрытого под маской эффективности работы и отсутствия каких-либо предрассудков. Должности мэра и председателя администрации провинции стали выборными, но, чтобы уменьшить риск децентрализации появился такой орган власти, как провинциальная административная джунта, своего рода longa manus[383] префектов в местном управлении. Государственная машина была усовершенствована путем создания комиссий по разрешению конфликтов, но в то же время был принят новый закон об общественной безопасности, значительно расширявший и без того немалые властные полномочия полиции; парламент стал работать активнее из-за того, что Криспи сумел снизить его роль, усилив значение правительства, а в самом правительстве — его президиума. Декретом 1887 г. были расширены права последнего, а когда во главе его стоял человек, подобный Криспи, сосредоточивший в своих руках портфели министров иностранных и внутренних дел, роль председателя Совета министров приближалась по своей важности к роли германского канцлера — того самого Бисмарка, чьим рьяным почитателем являлся Криспи.

Авторитарный «поворот» по прусскому образцу, чьи истоки и предпосылки мы старались проанализировать на предыдущих страницах, с приходом Криспи получил широкое и действенное развитие. К его несчастью, обстоятельства, при которых этот поворот произошел, не были слишком благоприятными, да и неумеренность Криспи не способствовала, конечно, их преодолению. При наметившемся спаде в экономике отказ от торгового соглашения с Францией и последовавшая за этим «война пошлин» лишили итальянскую внешнюю торговлю 40 % экспорта и повергли в кризис целые отрасли национальной экономики. К ним можно отнести производство шелка на Севере, виноделие на Юге. Таким образом, к 1890 г. Италия должна была прибегнуть к самым осторожным мерам. Почти одновременно с этим искусственно нагнетаемый спекулятивный строительный бум, который в предшествующие годы охватил почти все итальянские города, выявил свою несостоятельность. Началась серия банковских скандалов, продолжавшихся четыре года и обнаживших неприглядную картину фаворитизма и коррупции. Но в то время широкая общественность была мало информирована: доклад комиссии по расследованию банковской деятельности, назначенной министром Луиджи Мичели в конце 1889 г., который содержал серьезные разоблачения деятельности некоторых крупнейших банков, не был опубликован. В последний момент наиболее ненадежным финансовым институтам оказали помощь; в частности, это касалось такого учреждения, как Банка тибериана, которому был предоставлен кредит по инициативе самого Криспи, что, конечно, не способствовало чистоте риз этого политика. Удалось лишь выиграть время, но через несколько лет вялотекущий кризис неизбежно закончился бы шумным скандалом. Однако тогда Криспи не был бы уже у власти: в феврале 1891 г. этот государственный деятель, выходец из Сицилии, подал в отставку. Предлогом для такого шага послужило другое его несвоевременное действие в парламенте, когда он обвинил все итальянские правительства, сменявшие друг друга до 1876 г., в том, что они проводили угодную иностранным государствам внешнюю политику. Этого оказалось достаточно для отставки, поскольку большинство в палате депутатов, которому было ясно, во что обошлась бы Италии провозглашенная Криспи независимая политика, воспользовались этой ошибкой, чтобы избавиться от столь авторитарного и неудобного премьер-министра. Но он не долго оставался вне власти. Несмотря на собственную невоздержанность и неспособность к маневрированию, Криспи оказался единственным итальянским политическим деятелем, персонифицировавшим глубинные интересы зарождавшегося капитализма. Конечно, он не был Бисмарком, но и итальянский капитализм отличался от немецкого.

Привнесенные Криспи в направления итальянской политики изменения, помимо прочего, способствовали ускорению процесса образования народной оппозиции, которая, как уже отмечалось, проявилась со времени прихода к власти «левой». Примерно к 1885 г. эта оппозиция состояла из огромного множества рассеянных фракционных группировок. Только в двух областях — Романье и Ломбардии — различные оппозиционные политические течения и группировки имели более или менее солидную базу. В Романье, как мы видели, образование массового батрачества явилось предпосылкой распространения социалистических идей и создания в 1881 г. Революционно-социалистической партии Романьи, которая под руководством Андреа Косты в течение ряда лет распространила свое влияние на соседнюю Эмилию, а затем и на провинцию Мантуя, где в 1884 г. произошли первые крестьянские волнения. В Романье была также очень сильна республиканская оппозиция, имевшая в лице Аурелио Саффи, члена старого триумвирата Римской республики, наиболее влиятельного деятеля. Что касается Ломбардии и ее быстро развивавшейся столицы, то демократические традиции знаменитых «Пяти дней Милана» (18–22 марта 1848 г.) и волнений 6 февраля 1853 г. не угасли. Среди крупных итальянских городов Милан был наиболее левым: рупор республиканского радикализма «Иль Секоло» был наиболее читаемой газетой, а в лице своего бурного и романтического представителя Феличе Каваллотти[384], это направление имело много последователей среди буржуазии и верхушки рабочего класса. Но по мере индустриального и экономического роста города увеличивался и удельный вес зарождавшегося промышленного пролетариата. Политически наиболее активные элементы постепенно освобождались от влияния демократов и превращались в самостоятельную силу. В 1882 г. родилась Итальянская рабочая партия (ИРП), очень быстро ставшая настолько влиятельной политической силой в Милане и во всей Ломбардии, что в 1886 г. обеспокоенный Депретис объявил о ее роспуске. Однако вскоре партия смогла возобновить свою деятельность и продолжить работу по организации трудящихся: в 1891 г. по инициативе Освальдо Ньокки-Виани[385] в Милане по территориальному принципу была создана первая Палата труда — рабочая организация, которая, хотя и поддерживала контакты с французскими биржами труда, имела ряд характерных черт, о которых мы еще поговорим. Члены ИРП провозгласили себя «рабочими-ремесленниками», и, за редким исключением, они таковыми и являлись: каменщики, как Сильвио Каттанео, перчаточники, как Джузеппе Кроче, типографы, как Константино Ладзари. Глубокое недоверие, испытываемое ими к буржуазным политиканам, от чьей зависимости они с трудом избавились, часто становилось недоверием к политике вообще. Организация забастовки, создание какой-либо лиги, борьба за повышение заработной платы и сокращение рабочего дня — вот конкретные и серьезные дела, которыми следует заниматься рабочим, не употребляя громкие слова, такие, как «демократия», «республика» и даже «социализм», о котором немало болтали и неисправимые анархисты, и раскаявшиеся, наподобие Косты, а также республиканцы, а иногда и некоторые консерваторы, особенно восторгавшиеся всем немецким.

В начале 1890-х годов к ломабардской и романьольской оппозициям прибавилась сицилийская со своим движением под названием Фаши[386]. Последствия аграрного кризиса и «войны пошлин» с Францией особенно тяжело ударили по Сицилии — отразившись и на добыче и производстве серы, и на экспорте цитрусовых и вин, — а это были самые динамично развивавшиеся отрасли экономики острова. Единственными, кто извлек выгоду, были крупные землевладельцы-абсентеисты из внутренних областей Сицилии, активно поддерживавшие политику протекционизма относительно производства зерна. Отсюда — глубокое недовольство, охватившее широкие народные массы, начиная со столичных буржуа и тех, кто проживал в городах восточного побережья, и кончая несчастными рабочими на серных рудниках и крестьянами из внутренних областей. Каждая из этих социальных групп привнесла в движение Фаши свои беды и требования и снова, как в 1820, 1848 и 1860 гг., различные, часто прямо противоположные по своим устремлениям социальные группы были объединены сильнейшим чувством сицилийского автономизма. В мае 1892 г. в связи с проходившим в Палермо XVIII съездом итальянских рабочих обществ Фаши впервые продемонстрировали свою силу, направив весьма представительные делегации со всего острова. Но очень скоро они смогли бы прислать и значительно более многочисленные делегации.

Как рабочее движение и демократия в Ломбардии или социализм и республиканизм в Романье, так, наконец, и автономизм Фаши на Сицилии были региональными политическими движениями с ограниченным политическим горизонтом, группировавшимися вокруг лидеров местного уровня. Возникала задача объединить все эти оппозиционные течения, создать ядро, вокруг которого было бы возможно осуществить это слияние. Как показывал опыт других стран, и в первую очередь Германии, где социал-демократия вышла победительницей из долгой борьбы против чрезвычайных законов, таким ядром мог стать только промышленный пролетариат. А для этого было необходимо, чтобы «рабочие-ремесленники» и итальянские наемные рабочие преодолели свою корпоративную ограниченность и достигли политического и социалистического самосознания. Огромная заслуга в понимании этого принадлежит двум выдающимся политическим деятелям той эпохи — Антонио Лабриоле и Филиппо Турати (1857–1932). Они способствовали ускорению процесса, который сам по себе, безусловно, развивался бы значительно медленнее.

Лабриола, о деятельности которого как философа и мыслителя уже упоминалось, как никто чувствовал необходимость для народной оппозиции окончательно порвать со старым, каким-то фольклорным анархизмом и с декларативной радикальной демократией. Он считал, что в стране, где любовь к красивому жесту и красивой фразе часто низводила политическую жизнь до уровня оперетты или фарса, появление пролетариата и социализма с их профсоюзами, суровой и светской логикой классовой борьбы и здравым смыслом явилось бы своего рода инъекцией, придающей этой политической жизни серьезность и более современный характер. Образцом, в том числе и для Лабриолы, служила немецкая социал-демократия и он не жалел сил, чтобы подтянуть до ее уровня зарождавшееся итальянское социалистическое движение. Этот политический деятель не только вел обширную переписку с крупнейшими европейскими социалистами — от Фридриха Энгельса до Карла Каутского, Эдуарда Бернштейна и Жоржа Сореля, но, будучи профессором университета, застенчивым человеком, Лабриола участвовал в организационной работе и агитации и даже руководил прошедшими в Риме демонстрациями по случаю 1 Мая 1891 г.

Филиппо Турати, адвокат из Ломбардии, прошедший долгий путь от демократии к социализму, конечно, не обладал интеллектуальной мощью Лабриолы, и в его марксистских воззрениях присутствовали элементы позитивизма и пережитки радикализма. Однако роль Турати в деле объединения различных групп итальянской оппозиции была не меньшей, чем роль Лабриолы. Основанный им журнал «Критика сочиале», начавший выходить в 1891 г., многое сделал для распространения и восприятия социалистических доктрин в среде итальянской интеллигенции, и во многом именно благодаря его упорной объединительной деятельности в августе 1892 г. в Генуе прошел съезд, в котором участвовали делегаты всех основных направлений и группировок, существовавших в то время в рабочем и народном движении. Этот съезд окончательно порвал с анархизмом и создал новую политическую группировку, получившую название Партии итальянских трудящихся, переименованную вскоре в Социалистическую партию итальянских трудящихся и ставшую, наконец, в 1895 г. Итальянской социалистической партией (ИСП), как она называется и сегодня[387].

Уступки, сделанные Турати увриеризму[388], и некоторая эклектичность программы новой партии, вызванные стремлением добиться соглашения, встретили сначала отрицательное отношение со стороны Лабриолы, который значительно лучше Ф. Турати понимал трудности, стоявшие на пути создания современного рабочего движения в такой отсталой и стратифицированной стране, какой была Италия. Однако он скоро пришел к выводу, что необходимо испытать новую организацию даже путем компрометации, попытавшись использовать ее для поддержки сицилийского движения Фаши, которое набирало силу и становилось все более агрессивным. Турати поддержал его в этом, и таким образом впервые в истории Италии обозначилось противостояние блока рабоче-крестьянской оппозиции блоку аграриев и промышленников. Но это был лишь первый, неуверенный шаг на трудном и долгом пути, который предстояло пройти социалистическому движению, зародившемуся в Генуе, чтобы стать общенациональной оппозиционной партией. Однако драматические события конца XIX в. значительно его сократили.

После падения Криспи формирование нового правительства было поручено сицилийскому маркизу Антонио Страббе ди Рудини, который отдавал себе отчет в том, что «политика престижа», проводившаяся его предшественником, привела к усталости широких масс населения. Поэтому он стал искать пути сближения с Францией и проводить финансовую политику, направленную на сдерживание расходов и экономию. Но нестабильность большинства, поддерживавшего ди Рудини, сократила время его правления, и в мае 1892 г. он должен был уступить кресло премьера Джованни Джолитти. На итальянскую политическую сцену вступал человек, который в течение почти 15 последующих лет являлся вершителем судеб страны, единственным политическим деятелем современной Италии, кого можно сравнивать с великим Кавуром.

В какой-то мере этому есть свои основания: тоже пьемонтец, Джолитти мечтал об Италии, построенной по образу и подобию родного Пьемонта с его мелкими собственниками, сберегательными кассами, честными и толковыми чиновниками, безоговорочным патриотизмом. В своих взглядах Джолитти еще придерживался концепции возрождения итальянского общества снизу, путем распространения мелкой собственности и просвещения; а все это, как мы видели, было дорого и Кавуру. Во всяком случае, — и Джолитти открыто заявил об этом во время одного из выступлений в ходе избирательной кампании 1886 г. — он был решительно против «имперской» политики, которая требует значительных расходов на военные цели. Его первое пребывание у власти оказалось весьма краткосрочным (всего 18 месяцев) и слишком бурным, чтобы премьер-министр смог осуществить каким-то образом свои политические цели. Крупнейшим событием того времени стал разразившийся банковский кризис, который Криспи, как известно, удалось временно смягчить. Потрясенное итальянское общество наблюдало за шумными банкротствами крупнейших кредитных организаций, и каждый раз вскрывалась малопривлекательная картина интриг и политической продажности. Все это производило впечатление разорвавшейся бомбы, и пришлось назначать новую комиссию по расследованию, представившую после восьми месяцев работы доклад, в котором, несмотря на некоторую двусмысленность и недомолвки, были вскрыты не всегда кристально чистые связи между миром финансов и политики. Джолитти, поддерживавший отношения с директором Банка романа и даже назначивший его сенатором, не мог не пострадать. Политические позиции премьер-министра становились все более шаткими и неудобными. И он был первым, кто понял это, и, вместо того чтобы бороться до конца, позаботился о создании условий для своей будущей возможной победы. В октябре 1893 г., выступая перед своими избирателями из Дронеро, Джолитти разоблачил «сумасшедшие строительные спекуляции» времен эйфории по поводу успехов экономики и предложил ввести в качестве средства спасения развалившихся финансов страны прогрессивный подоходный налог. Через месяц он подал в отставку.

Между тем на Сицилии зримо укреплялось движение Фаши, все сильнее становилась социальная напряженность. Чтобы навести порядок, требовалось ввести чрезвычайное положение, но Джолитти, как и Кавур, не хотел управлять в таких условиях. Он оказался более неподходящим человеком, а отказ от проведения политики репрессий стал еще одним поводом для отстранения Джолитти от власти. Франческо Криспи, хотя и был не меньше скомпрометирован скандалом с Банка романа, казался более надежным, и к нему обратились вновь.

Однако прежний опыт правления и предыдущий провал мало чему научили старого сицилийского государственного деятеля, уверенного более чем когда-либо в том, что он единственный человек, способный вернуть Италии ее величие. В отношении движения Фаши он как сицилиец и бывший гарибальдиец, который должен был бы лучше других оценить его социальную базу, занял жесткую позицию, объявил осадное положение на острове и отправил туда для восстановления порядка 50-тысячный экспедиционный корпус под командованием генерала. Несколько дней спустя осадное положение было объявлено и в районе Луниджана (Тоскана), где имели место волнения среди рабочих мраморных каменоломен в Карраре. Последовали массовые аресты и военные суды, выносившие жесточайшие приговоры. Руководители движения Фаши — Никола Барбато, Розарио Гарибальди Боско и благороднейший борец против мафии и за освобождение крестьянства Бернардино Верро — получили по 12 лет тюремного заключения, Джузеппе Де Феличе Джуфрида из Катании, депутат парламента и личный враг Криспи — 18 лет. ИСП как таковая тоже пострадала: в октябре 1894 г. она была распущена вместе со всеми кружками, ассоциациями и палатами труда, которые в той или иной степени находились под ее влиянием. Чтобы застраховать себя от возможной негативной реакции на такой авторитаризм, Криспи основательно изменил списки избирателей. В отношении парламента политика премьер-министра была чуть либеральнее, чем в отношении страны в целом: с января 1894 по май 1895 г. палата депутатов собиралась лишь на краткие сессии, пока в мае в результате подтасованных итогов уверенное большинство не оказалось проправительственным.

В экономической и финансовой политике во время второго периода пребывания у власти Криспи наиболее значительным событием, имевшим важные последствия, стали переговоры с правительством и финансистами Германии, приведшие к созданию Банка коммерчиале с преимущественным участием немецкого капитала и построенного по образцу смешанных немецких банков. Недавний крах Кредито мобильяре и Банка дженерале, а также закон, проведенный Джолитти, оставивший право эмиссии лишь трем банкам (Банка д’Италия, Банка ди Наполи, Банка ди Сичилия), и ограничивавший их функции в области кредитов, способствовали быстрому развитию новой банковской организации, занявшей очень скоро ведущее место в экономической жизни страны. Таким образом, уже проявившаяся зависимость промышленности от финансов стала еще более ярко выраженной, а связи с немецким капиталом — прочнее.

После выборов 1895 г. Криспи почувствовал себя достаточно уверенно, для того чтобы вновь продолжить политику колониальной экспансии, которую он был вынужден прервать на полпути, когда в 1891 г. подал в отставку. Он знал, что африканская авантюра была непопулярна не только среди народных масс, которые выходили на площади с возгласами «Да здравствует Менелик!»[389], но и среди значительной части деловых людей, буржуазии, в частности миланской, видевшей вней лишь напрасную трату денег. Однако, сдругой стороны, Криспи был убежден, что успех в Африке невероятно усилит его престиж и лидерство. Оптимальной для него была бы военная победа, достигнутая с небольшими потерями и незначительными расходами. Естественно, военные не разделяли этой точки зрения; отсюда — трения в отношениях между армией и правительством, явившиеся далеко не последним фактором, приведшим к катастрофе в африканской кампании. Первого марта 1896 г. итальянские войска, насчитывавшие 15 тыс. человек, были полностью разгромлены при Адуа превосходящими эфиопскими силами. Сообщение об этом потрясло Криспи и через пять дней он подал в отставку, уже не имея никакой надежды вернуться вновь.

Падение Криспи приветствовалось многими как победа демократии, а поражение при Адуа рассматривалось как историческое возмездие человеку, который ввел в действие чрезвычайные законы. Но вскоре стало понятно, что это была не более чем частичная победа: если Криспи и окончательно исчез с политической сцены, то оставались общественные силы, дважды вручавшие ему власть. Сохранялась монархия и двор с интригами амбициозной королевы; оставалась армия с генералами, всячески подогревавшими африканскую авантюру, причем некоторые из них не смирились с поражением; оставалась промышленность, крепко привязанная к государственным и военным заказам; оставались аграрии Юга, те самые, которые в 1892 г. на одном из своих съездов потребовали отмены обязательного образования и ожесточенно отстаивали таможенный тариф на зерно; словом, оставались силы, образовавшие за последние десятилетия властную структуру, по типу схожую с прусской.

Но в противовес этому блоку все более заметным было формирование блока других общественных и политических сил, который вбирал в себя предпринимателей, в меньшей степени заинтересованных в протекционистской политике, мелкую буржуазию на Юге, пролетариат, радикалов, республиканцев и социалистов. Последние, имевшие определенный успех на выборах 1895 г. и добившиеся усиления своей мизерной группы в парламенте, казалось, отбросили свою предвзятость относительно корпоративизма и увриеризма, а также общее недоверие к политике и предрассудкам, свойственным многим социалистам еще несколько лет назад. Не нужен был никакой Жан Жорес[390], чтобы убедить их в том, что буржуазно-демократическое правительство лучше авторитарного; не потребовался никакой толкователь идей Карла Маркса, чтобы объяснить им, что буржуазные классы представляли собой «единую реакционную массу». Это сделал Криспи, распустив кружки социалистов и бросив в тюрьмы депутатов-социалистов.

Таким образом, первоочередной задачей стало стремление помешать возвращению реакции «по Криспи». Перед этим на второй план отходили разногласия между социалистами и радикалами, сторонниками «классовой борьбы» и последователями Мадзини, проповедовавшего принцип единения капитала и труда. Прежде чем столкнуться в решающих классовых сражениях, просвещенная буржуазия и пролетарии должны были еще пройти вместе немалый путь. В данный момент требования социалистов ограничивались программой-минимум, одобренной на съезде, прошедшем в Реджо-Эмилии в 1893 г. В ней наряду с типично пролетарскими требованиями (законодательство, гарантирующее социальную защиту, восьмичасовой рабочий день) содержались и другие, под которыми подписался бы любой радикал или демократ (всеобщее избирательное право, вооруженный народ, т. е. ликвидация профессиональной армии, защита конституционных свобод). Эта эволюция итальянского социализма в сторону соглашательства вписывалась в общую картину, которую представляло собой международное социалистическое движение периода ревизионизма Эдуарда Бернштейна и Александра Мильерана[391], с той разницей, что если во Франции и особенно в Германии новое реформистское направление являло собой начало отступления, признание существовавшего порядка, то в Италии оно возникло и рассматривалось как наиболее подходящее средство борьбы и противодействия полностью себя дискредитировавшему режиму; словом, реформистское направление в Италии разворачивалось под знаком боевитости и энтузиазма.

После многих лет преобразований, мудрых маневров и изменений в парламенте итальянские политические партии четко разделились по принципу: с этой стороны — «сторонники сильной власти», с другой — «защитники свободы». Близилось время сведения счетов.

Четырехлетие с марта 1896 по декабрь 1900 г. наиболее бурный и поразительный период всей истории объединенной Италии. Уличные манифестации, потопленные в крови; парламентарии, разбивающие урны для голосования; покушения анархистов; дуэли политических лидеров, наконец, убийство короля[392] — все это происходило в конце века, в годы, полные апокалиптических страхов и огромных надежд. Когда рассматриваешь даже весьма бегло эти события, то возникает впечатление клубка запутанных узлов и нитей, который невозможно распутать. Мы видим общество, с огромным трудом избавлявшееся от пронизывавших его противоречий, одним словом, возникает впечатление той самой «нелепости», о которой говорил Антонио Лабриола. Но обратимся к фактам.

После ухода в отставку Криспи любому председателю Совета министров, даже если он придерживался твердых консервативных убеждений, как маркиз ди Рудини, который стал его преемником, было бы трудно, не показав полной политической близорукости, сопротивляться давлению общественного мнения, требовавшего покончить с проведением авантюрной внешней политики и внутренней политики принуждения. Одним из первых решений нового правительства стало объявление амнистии, открывшей двери тюрем многим из осужденных в 1894 г. и позволившей руководителям движения Фаши триумфаторами вернуться на Сицилию и успеть представить чрезвычайному комиссару правительства меморандум, в котором излагалась их точка зрения на реформы и нововведения, необходимые для решения тяжелейших проблем острова. Таким образом правительство открыто признавало, что восстание 1893 г. имело иные причины, а вовсе не подстрекательство со стороны иностранцев, о чем фантазировал Криспи. Но дальше этого признания дело не двинулось: говорилось о внутренней колонизации, возник консорциум производителей серы, уменьшились некоторые налоги. Главная же проблема Сицилии, т. е. тот самый таможенный тариф на зерно, являвшийся подарком экстенсивному землевладению, и в этом качестве — непреодолимым препятствием обновлению сельского хозяйства и сицилийского общества — эта главная проблема вовсе не была затронута.

Во внешней политике правительство ди Рудини поспешило прекратить африканскую авантюру, подписав в октябре 1896 г. мирный договор с негусом Менеликом II, на основании которого Италия окончательно отказывалась от всех претензий на суверенитет над Эфиопией и сохраняла в своем владении лишь Эритрею. Кроме того, ди Рудини подчеркнул сближение с Францией, начатое еще во время его первого премьерства, назначив главой внешнеполитического ведомства Эмилио Висконти-Веносту, человека, который руководил итальянской политикой в течение первых 15 лет существования объединенного государства. Висконти-Веноста провел переговоры с Францией, разрешив проблему Туниса на основе признания французского протектората и особых прав итальянской общины.

Между тем политические страсти в стране продолжали разгораться. Рост цен на хлеб, вызванный неурожайным годом и сокращением американских поставок из-за войны, связанной с Кубой[393], вызвал в Италии ряд выступлений и забастовок, что возбудило среди консерваторов желание прибегнуть к авторитарным решениям — своего рода криспизм без Криспи и без колониальных авантюр. «Вернемся к Статуту» — под таким заголовком 1 января 1897 г. в журнале «Нуова антолоджиа» была опубликована получившая большой резонанс статья Сиднея Соннино, в которой выдвигалась идея парламентской реформы именно в духе возвращения к истокам, к временам, когда министры были ответственны перед королем, а не перед палатой депутатов. Выборы, прошедшие в марте 1897 г., в результате которых в этот законодательный орган власти прошло два десятка социалистов и соответствующее число представителей других партий от так называемой «крайней левой», показали, что наиболее активная и бдительная часть общества не была согласна с подобной перспективой далеко не либеральных решений. Но вместо спада социальная напряженность возрастала и достигла кульминации, когда в марте 1898 г. Феличе Каваллотти, этот «бард» демократии и боготворимый трибун итальянского радикализма, погиб во время дуэли с одним из депутатов из правых. Противоборство оппозиции и правительства подчеркивалось грозным фоном недовольства низов общества, взрывавшегося порой открытыми бунтами, как это случилось в Апулии в начале 1898 г. В мае, когда цены на хлеб были еще высоки, взрыв народного негодования произошел резко и внезапно, подобно тому, как это случалось в «революционные дни» во времена «старого порядка». В Милане спустя два месяца после воздания последних почестей Каваллотти, во Флоренции — повсюду толпы возмущенных и протестующих людей вырвались на улицу. Не было никакой опасности революции, да и сами социалисты оказались захвачены врасплох этим стихийным движением. Но правительство повело себя так, будто такая опасность существовала, и ответило на волнения в Милане пушками. Было убито 50 горожан, а король Умберто I наградил генерала Бава-Беккариса, совершившего это преступление. Производились массовые аресты, среди взятых под стражу были все крупнейшие социалистические деятели, начиная с Косты, Биссолати и Турати и кончая сподвижницей Турати Анной Кулишовой, лидером республиканцев в Милане Феличе Де Андреисом и редактором газеты «Иль Секоло» Карло Ромусси. Аресту подвергся также священник, дон Альбертарио, готовый прибегнуть к любому средству, вплоть до демагогии, в борьбе против ненавистного Итальянского королевства.

Преследуя помимо «красных» также и «черных», закрывая кроме социалистических и радикальных газет также и католические, правительство надеялось выглядеть в глазах общественности гарантом либеральных традиций, выступающим против экстремизма любого толка и своим показным антиклерикализом заставить замолчать тех, кто, подобно Джузеппе Дзанарделли, отказывался принять на себя вину за аресты и попытки удушить свободу печати. Но все это было слишком неприкрыто и шито белыми нитками, чтобы в это поверили, и в самом деле разногласия между министрами и отказ короля разрешить провести новые выборы означали конец второго премьерства ди Рудини. Ощущение, что репрессии в Милане вышли за рамки дозволенного, сыграло, вероятно, свою роль в том, что членами нового кабинета стали главным образом парламентарии из состава старой «левой» Депретиса. А для пущей уверенности кабинет возглавил генерал Луиджи Джироламо Пеллу, известный как либерал, поскольку он не ввел осадного положения, когда в феврале 1898 г. был направлен на подавление восстаний в Апулии. Действительно, в первые месяцы пребывания у власти нового правительства наблюдалась определенная пауза в жесточайшей политической борьбе: чрезвычайное положение было снято, политические заключенные помилованы и смогли вернуться домой. Но это было всего лишь затишье перед страшной бурей.

Четвертого февраля 1899 г. Пеллу представил в палату депутатов ряд мер, запрещавших забастовки в государственных учреждениях, а также ограничивавших свободу печати, собраний и объединений. Если бы эти законопроекты были приняты, то практически либеральное государство перестало бы существовать. Сопротивление, оказанное «крайней левой», к которой позднее присоединилась и «конституционная левая» Джолитти и Дзанарделли, достигло кульминационного момента на заседании 29 июня, когда некоторые депутаты-социалисты разбили урны для голосования, протестуя таким образом против намерения председателя палаты закрыть дискуссию, которую они пытались затянуть, прибегнув к обструкции. Но Пеллу, который за это время изменил состав правительства, исключив наиболее либеральные элементы, с не меньшим рвением защищал свои законопроекты вплоть до того, чтобы, превратив их в декреты, ввести в действие даже без одобрения их парламентом. Впрочем, кассационный суд признал такую практику неконституционной. Это решение высшей юридической инстанции страны и переход к открытой оппозиции депутатов «конституционной левой» вынудили премьер-министра признать свое поражение и провести выборы. Четвертые выборы в течение последних десяти лет были очень бурными и продемонстрировали значительный успех «крайней левой» и левых во главе с Дзанарделли и Джолитти. Пеллу был вынужден подать в отставку, а старый парламентарий Джузеппе Саракко возглавил новый кабинет, которому были присущи все свойства переходного правительства.

Но спокойствие не наступало. Месяц спустя после образования правительства Саракко, 29 июля 1900 г., король Умберто I пал жертвой покушения анархистов. Произведенное впечатление было, естественно, огромным и частично сняло тот психологический шок, который испытала часть общества в связи с усилением левых сил в ходе выборов. Вновь воцарилась атмосфера неуверенности и недовольства. Казалось, страна не может найти своего пути и достичь равновесия. Теперь, когда оппозиционные партии выиграли битву под знаменем соблюдения конституционной законности, сама эта законность была нарушена отголоском старого анархизма, все еще существовавшего в низах итальянского общества. Почему же завтра не могло случиться потрясения, вызванного возможным возвращением реакции 1880-х?

Однако свет в конце тоннеля оказался значительно ближе, чем полагали те, кто пережил бурное развитие событий в Италии в конце века и не успел осознать, как эти события отразились в общественном мнении и в народе. Политическая и парламентская борьба против Криспи и Пеллу, в которой широчайшие народные массы, может быть, впервые приняли вполне осознанное участие, способствовала распространению ощущения, что обратного пути нет и что XX столетия станет веком новой Италии. Это подтвердилось, ибо, когда в декабре 1900 г. по распоряжению префекта Генуи была распущена местная Палата труда, рабочие крупнейшего лигурийского порта, родного города Мадзини, не вышли бунтовать на улицу, как это случилось в цивилизованнейшем Милане два года назад, а ограничились забастовкой. Состоялась первая «всеобщая забастовка», хотя и на городском уровне, — одна из многих в истории Италии последующих десятилетий, и она прошла без единого инцидента при полнейшем, почти демонстративном спокойствии и порядке. Забастовщики знали, что имеют на это право и что их требования должны быть удовлетворены. Перед этим невероятным и новым явлением — единодушным выступлением целого города, спокойно и уверенно говорившего «нет!» произволу, правительство Саракко, одобрившее в первый момент решение префекта, оказалось дезориентированным и было вынуждено отменить роспуск Палаты труда.

Обвиненный справа за запоздалую уступчивость, а слева — в примитивном насилии, премьер-министр подал в отставку. На его место новый король Виктор Эммануил III[394] назначил Дзанарделли, одного из наиболее видных деятелей той самой «конституционной левой», которая тоже вела борьбу против Пеллу. Министром внутренних дел стал Джованни Джолитти, который во время дебатов, закончившихся отставкой Джузеппе Саракко, заявил в связи с забастовкой в Генуе следующее:

Это были по-новому расставленные акценты и новая концепция, высказанные с глубоким убеждением и ясностью понимания того, что перемены давно созрели. Долгая борьба против реакции была действительно выиграна, и новый век начинался предзнаменованиями прогресса.

После победоносного завершения генуэзской забастовки и прихода к власти правительства Дзанарделли — Джолитти для итальянских трудящихся началось благословенное время, которого они давно ожидали. Количество профсоюзов и палат труда множилось с невиданной быстротой, а кривая забастовочного движения, которая до сих пор находилась на достаточно низком уровне, совершила резкий скачок вверх. В 1901 г. были зарегистрированы 1034 забастовки, в которых принял участие 189 271 человек, а в 1902 г. — 801 стачка, однако число участников составило уже 196 699 человек. Эти цифры были совершенно несопоставимы с показателями забастовочного движения в предшествующие годы, когда число забастовщиков в среднем ежегодно составляло всего несколько тысяч человек и редко когда превышало этот уровень. Повсюду многие тысячи рабочих — от проходчиков Симплонского тоннеля, который строился тогда в северной части Италии, до сицилийских серодобытчиков на Юге страны, от миланских ткачей до генуэзских и неаполитанских докеров, а также металлургов Терни — учились в эти бурные годы начала ХХ в. азам профсоюзного движения. Случалось, что борьба, начатая на одном предприятии, быстро охватывала весь город. По примеру генуэзской стачки 1900 г. всеобщие забастовки произошли в феврале 1902 г. в Турине, в августе того же года — во Флоренции, а в апреле 1903 г. — в Риме.

Не меньшим размахом отличалось забастовочное движение в деревне. Действительно, вся долина р. По, от рисовых плантаций в районах Ломелло и Верчелли и до районов осушаемых болот в районах Феррары и Полезины, покрылась густой сетью лиг и кооперативов, и в каждом центре, каким бы небольшим он ни был, проходили стачки батраков, издольщиков и испольщиков. Например, как уже отмечалось, в провинциях Паданской долины крестьянское движение существовало и раньше, однако в 1901–1902 гг. оно росло и ширилось, подобно тому как разливается в половодье настоящая большая, быстрая и бурная река.

Но волнения не ограничивались лишь сельскими районами Северной Италии. Лиги, созданные на Сицилии еще во время движения Фаши, собрались наконец с силами, и крупные забастовки происходили теперь в районах вокруг Корлеоне, Трапани, а несколько позднее и в деревнях, расположенных в окрестностях Сиракуз. В Апулии, одной из областей Италии, где крестьянское движение приобрело, пожалуй, наиболее ярко выраженный революционный характер, возникли первые лиги, организовавшие первые забастовки. Несколько иначе — более медленно и противоречиво — развивалось крестьянское движение в районах Центральной Италии, где преобладали формы испольной аренды: здесь выступления селян происходили лишь изредка и имели весьма ограниченное распространение. В целом по стране численность участников сельскохозяйственных забастовок составила 222 283 человека в 1901 г. и 189 271 человек — в 1902 г., т. е. превысила соответствующие показатели городских стачек. Италия — страна нищих, эмигрантов, нищеты и голода — во всеуслышание заявила о себе и с головой окунулась в политическую борьбу.

Естественно, больше всего от неожиданного и активного пробуждения демократического сознания масс выиграла ИСП, открыто начертавшая на своем идейном знамени лозунг классовой борьбы. Предпринятые в годы реакции, когда главой правительства был Франческо Криспи, и скрытые прежде от посторонних глаз усилия социалистов-организаторов и социалистов-пропагандистов теперь наконец принесли обильные плоды. До определенного времени тысячи рабочих и крестьян, которые спешили пополнить ряды лиг и палат труда, не делали особых различий между профсоюзным и политическим движением, и в их сознании не проводилось грани между профсоюзом и партией. Иными словами, для них лиги, кооперативы и социализм означали одно и то же. Однако в ИСП вступали отнюдь не только рабочие и крестьяне. Соцпартия и ее руководители проводили масштабную политику по привлечению в свои ряды также и выходцев из широких слоев мелкой и средней буржуазии, начиная от трудолюбивых и энергичных производителей Северной Италии и кончая людьми разных профессий и служащими Юга, которые именно в те годы, как никогда прежде, включились в борьбу против различного рода кланов, включая каморру[395], ставших настоящими хозяевами жизни крупных городов. Кроме того, среди интеллигенции, особенно ее молодых представителей, было много людей, весьма приверженных социалистическим идеалам. Например, социалистами считали себя Эдмондо Де Амичис, самый популярный писатель того времени, поэт Джованни Пасколи, «криминолог» Джузеппе Ломброзо и Энрико Ферри, который благодаря своему блестящему красноречию очень скоро стал одним из любимейших ораторов на социалистических митингах. Немецкие «товарищи» недоуменно вопрошали, как это вообще возможно в Италии: быть университетским профессором — и одновременно социалистом.

Именно эти характеристики — пестрота и многообразие итальянского социалистического движения — сильно отличали его как от германской социал-демократии, поражавшей своим суровым и мрачным пролетарским ликом, так и от других европейских социалистических организаций. Именно эти черты делали его сильным и влиятельным в моменты подъема и распространения своего влияния. Однако в периоды отступления и ожидания эти же особенности способствовали тому, что данное движение становилось слабым и уязвимым. В такие моменты различные социальные силы и идейные течения, которые объединила ИСП, стремились к расколу движения. По мере того как пролетарское ядро, состоявшее из рабочих и батраков Паданской долины, замыкалось в своем старом корпоративизме, принимавшим форму иногда умеренного, а иногда и радикального анархосиндикализма, — окружавшие их группировки крестьянства, люмпенов и буржуазии возвращались к своим прежним демократическим или анархистским убеждениям или, что происходило гораздо чаще, бездействовали, впадая в политическую апатию.

Необходимо учитывать, что промышленный пролетариат все еще составлял довольно незначительную часть трудящихся. Так, согласно переписи 1901 г., в промышленности было занято 3 989 816 человек, тогда как общая численность населения Италии старше 9 лет составляла более 25 млн человек, однако только часть из них, причем не самая существенная, являлась настоящими наемными рабочими, тогда как остальные были ремесленниками, кустарями и независимыми работниками. Кроме того, среди наемных рабочих значительная доля (около 60 %) приходилась на строителей и текстильщиков — главным образом выходцев из деревни, к тому же их труд зачастую носил сезонный характер. Наиболее сознательными и закаленными в совместной борьбе отрядами итальянского рабочего движения являлись печатники, железнодорожники и металлисты, однако их численность сократилась, а у многих из них, как, например, у типографских рабочих, было к тому же очень сильно развито корпоративное сознание.

Именно в силу этих причин классическая профсоюзная организация современного типа — профессиональный союз — получила развитие в Италии довольно поздно и к тому же не имела глубоких корней. В 1902 г. в различных профсоюзах состояло только 238 980 человек. Несколько больше (270 376 человек) насчитывали в том же году палаты труда, которые строились по территориальному признаку и в которых чисто профсоюзные задачи сочетались с более широкими целями, связанными с защитой прав и интересов широких слоев трудящихся данного города или местности. Как тогда говорили, палаты труда представляли собой нечто вроде «трудовой коммуны» и даже имели отдаленные черты сходства с муниципальным самоуправлением — предметом гордости средневековых городских коммун. Однако именно в силу этих особенностей итальянские рабочие воспринимали данные палаты как организации, в наибольшей мере отвечавшие их корпоративным интересам и идеалам. Идея солидарности рабочих разных специальностей, а также рабочих, ремесленников и мелкобуржуазных слоев в пределах одного города встречала большее сочувствие, чем идея солидарности на общенациональном уровне. Иными словами, миланский рабочий-металлист ощущал большую общность своих интересов скорее со столяром или даже служащим из его собственного города, чем с металлистом из Неаполя или Ливорно. И это достаточно ярко выраженное стремление к корпоративизму и даже своеобразному местничеству неоднократно оказывалось одновременно проявлением как силы, так и слабости. С одной стороны, без такого корпоративизма стала бы невозможной генуэзская забастовка 1900 г. Но в других случаях он становился серьезным препятствием на пути развития рабочего и социалистического сознания. На какое-то время, особенно в периоды бурного развития итальянского социалистического движения и достигнутых им успехов в борьбе, упомянутые внутренние ограничения не проявлялись еще со всей очевидностью, однако они не замедлили сказаться впоследствии.

«Демократическая волна», которая в самом начале ХХ в. захлестнула все итальянское общество, оказала влияние и на организованное католическое движение. Оно возглавлялось организацией «Опера деи конгресси» (ОДК), основанной в 1874 г. и разделенной на несколько секций, одна из которых, а именно вторая, специально занималась вопросами социальной политики и располагалась в Бергамо. До определенного момента ОДК проявлял максимальную активность в создании сельских касс взаимопомощи по образцу касс Райффайзен[396] в Германии. Такое начинание оказалось успешным: в 1897 г. существовало уже 705 католических сельских касс, причем большая их часть располагалась в областях с преобладанием мелкого производства, т. е. в Северной и Центральной Ломбардии, а также в области Венето севернее Полезины. Развернутая католиками деятельность, направленная на защиту мелких предприятий и мелкой собственности в годы аграрного кризиса, во многом предопределила превращение этих областей в так называемые «белые» зоны, каковыми они остаются вплоть до наших дней, а также усилила в среде духовенства Ломбардии и Венецианской области стремление к реальному пониманию ситуации и насущных потребностей простых людей. Именно в данной среде родился и сформировал свои убеждения скромный священник Анджело Джузеппе Ронкалли (1881–1963), сохранивший их и после избрания его папой в 1958 г., принявшим имя Иоанн XXIII.

Однако деятельность «Опера деи конгресси» ограничивалась лишь организацией сельских касс и обществ взаимопомощи. Ведь «непримиримые» (так называли католиков, которые, в отличие от умеренных клерикалов, отказывались вступать в какие-либо отношения с Итальянским государством), стоявшие во главе ОДК, разумеется, не собирались поощрять ассоциации, которые ставили целью, как тогда говорилось, «сопротивление», или, как это называется сегодня, синдикализм. По их представлениям, рабочие и предприниматели должны были сотрудничать, а не бороться друг с другом. Впрочем, именно таков был еще завет папы Льва XIII в его знаменитой энциклике Rerum novarum[397], изданной в 1891 г. Однако другая часть католического движения была склонна по-новому, т. е. шире и более современно, оценивать миссию Католической церкви, а именно как мужественное служение католиков на благо общества и даже как борьбу за социализм. Причем эту борьбу следовало вести не просто в рамках еще одного оппозиционного движения, но само это движение должно было стать по-настоящему массовым, а значит — реальной альтернативой иной оппозиции. В накаленной атмосфере конца XIX в. выделилась группа католиков, возглавляемая молодым священником из Марке, поселившимся в Риме, который в 1898 г. основал журнал «Культура сочиале» радикального, даже воинствующего направления, созданный по образцу социалистического журнала «Критика сочиале». Имя этого священника — Ромоло Мурри (1870–1944). Его последователи, вскоре назвавшие себя «христианскими демократами», развили в 1898–1902 гг. активную пропагандистскую и организационную деятельность, и, кроме того, им удалось создать многочисленные католические «белые лиги»[398]. Цитаделью зарождавшегося католического синдикализма стали северные районы Италии, особенно Ломбардия, где было много текстильных фабрик, на которых работали главным образом женщины. К тому же значительную часть населения этих районов составляли крестьяне, традиционно являвшиеся основной опорой духовенства. Однако влияние христианской демократии и ее организаций сильно выросло и на Сицилии, где тогда впервые вступил на политическое поприще другой молодой священник, о котором впоследствии будут много говорить и который приобретет большую известность. Им был Луиджи Стурцо[399].

Однако позиция, официально занятая Католической церковью по отношению к руководимому Мурри движению, оказалась не слишком благосклонной. В частности, это движение сильно сковывали папские постановления, изданные в феврале 1902 г., а последовавший затем, в июле 1904 г. роспуск ОДК, на некоторое время вообще приостановил его деятельность. Вот почему и позднее католические организации поневоле вступили в политическую жизнь и оказались не на левом, а на правом фланге борьбы, т. е. в соответствии с интересами умеренных клерикалов, а вовсе не с ожиданиями христианских демократов.

Развитие социалистического движения скоро убедило нового папу Пия Х (1903–1914) в том, что сначала следует ослабить, а затем и окончательно отменить известное предписание, относившееся ко времени падения Порта Пиа, которое запрещало католикам участвовать в выборах. Напротив, верующих призвали объединить силы с защитниками установленного порядка от бунтовщиков и возмутителей спокойствия. Однако семя, брошенное христианскими демократами на заре XX в., все же принесло свои плоды. В начале века на политическую сцену вышли не только социалисты, но и католики.

Последняя четверть XIX в. стала для экономики капиталистической Европы эпохой «тощих коров» — периодом решительного спада производства и деградации. Однако, как известно, на рубеже двух столетий экономика вступила в новую фазу — фазу ускоренного развития и экспансии. А для Италии, которая, возможно, испытала на себе последствия недавнего спада даже сильнее, чем любая из европейских стран, этот новый экономический подъем стал отправной точкой для нового роста и настоящего «взлета».

Начиная примерно с 1896 г. все экономические показатели сохраняли устойчивую тенденцию к повышению. За период с 1896 по 1908 г. индекс годового прироста промышленной продукции Италии в целом заметно вырос и достиг 6,7 %, а по некоторым ведущим отраслям, например таким, как металлургия, химическая промышленность и машиностроение, он превысил 12 %. Впечатляющий подъем переживало производство автомобилей. Возникало отчетливое ощущение, что итальянские машиностроители, словно заглянув в будущее, могли узнать заранее, какое стремительное развитие получит эта отрасль в не столь отдаленные времена. Количество фирм, производивших автомобили, возросло с 7 в 1904 г. до внушительной цифры — 70 — в 1907 г. Уже тогда главной стала компания ФИАТ, основанная в 1899 г.: стоимость ее акций претерпела головокружительный рост и увеличилась за несколько лет с 25 до 1885 лир. Еще одной новой отраслью, созданной совсем недавно, стала энергетика. На ее развитие многие тогда смотрели с возрастающим, даже чрезмерным оптимизмом, видя в ней возможность освободить Италию от необходимости импорта крупных партий угля. Производство электроэнергии возросло со 100 млн киловатт-часов в 1898 г. до 950 млн киловатт-часов в 1907 г., причем ускоренные темпы роста сохранялись ив 1914 г., когда выработка электроэнергии достигла 2575 млн киловатт-часов.

Довольно быстро Италия превратилась из страны с абсолютным преобладанием сельского хозяйства, какой она оставалась еще в конце XIX в., в аграрно-индустриальную державу. Если в 1900 г. продукция аграрного сектора составляла 51,2 % ВВП, а промышленная продукция — лишь 20,2 %, то в 1908 г. разница между этими показателями значительно сократилась (она составила, соответственно, 43,2 и 26,1 %), причем наметившаяся тенденция с тех пор продолжала оставаться неизменной. Следует, однако, подчеркнуть, что лишь в 1930 г., впервые за всю историю Итальянского государства, объем промышленной продукции превысил объем продукции сельского хозяйства. Вследствие столь быстрого индустриального развития многие, особенно большие города Италии постепенно приобретали облик современных крупных промышленных центров. Прежде всего этот процесс происходил, естественно, в Северной Италии, где Милан стал уже на вполне законных основаниях претендовать на роль духовной и экономической столицы королевства. Что касается Турина, то с появлением там большого числа фабрик и автомобильных заводов он начал постепенно восстанавливать свой статус и значение, которое потерял после переноса столицы. Из крупного, но все же провинциального города, управляемого представителями местной аристократии и клира, он довольно быстро превратился в крупный промышленный центр, где развернули весьма активную деятельность предприимчивые и циничные буржуа. На Юге же лишь Неаполь имел своеобразный промышленный район — Баньоли, где в 1905 г. начал работать металлургический комбинат компании «Ильва».

Индустриальный подъем, охвативший Италию в 1900-х годах, ничуть не изменил, а даже, напротив, еще более определил особенности ее предпринимательства, которые сформировались в последние десятилетия XIX в. Учреждение смешанных банков по немецкому образцу, совершавших кредитные операции под залог движимого имущества для финансирования индустрии, стало еще одним фактором, указывавшим на зависимое и подчиненное положение промышленности по отношению к финансовой сфере. В результате большая часть «замороженных» средств банковского капитала вкладывалась в предприятия, обещавшие наивысшую и чаще всего немедленную головокружительную прибыль. Речь идет о так называемых «защищенных» отраслях, находившихся под особым покровительством государства, которые стали основой первого промышленного бума в Италии. Прежде всего это относилось к предприятиям черной металлургии, которые в результате ряда слияний и соглашений все больше превращались в самые настоящие тресты. Во главе этих организаций стояли либо старые предприятия Терни и Савоны, занимавшиеся вторичной переработкой сырья, либо недавно возникшие заводы в Пьомбино и Баньоли, работавшие в режиме полного цикла и использовавшие руду, которую ввозили с о. Эльба. Себестоимость продукции металлургического треста, в финансировании которого принимал активное участие Банка коммерчиале, значительно превышала цены на международном рынке, поэтому его предприятия работали в основном по государственному заказу. Государство полностью взяло под свою защиту и хлопчатобумажную промышленность, продукция которой выросла в 1900–1908 гг. с 118 602 до 179 776 тонн пряжи, а объем капиталовложений в эту отрасль возрос втрое. Столь же стремительно увеличилось в рассматриваемый период производство сахара, также находившееся под защитой государства, что привело в конце концов к кризису перепроизводства. Однако причиной кризиса явилось вовсе не насыщение рынка, поскольку годовое потребление сахара в Италии в 1913 г. составляло 3 кг на душу населения — один из самых низких в Европе показателей, — а высокая стоимость продукции. Но, вместо того чтобы снизить цены, сахарозаводчики пошли по другому пути и после 1913 г. сократили его производство вдвое.

Большую выгоду извлекало из протекционизма и судостроение, тесно связанное через компанию «Терни» с металлургией. Впрочем, и машиностроение, имевшее прочную базу и крепко стоявшее на ногах, не испытало бы такого бурного развития, которое оно переживало именно в эти годы, если бы не крупные госзаказы, явившиеся следствием национализации железных дорог.

Однако стремительный рост важнейших отраслей итальянской промышленности нельзя объяснить лишь осуществлением протекционистской политики. Необходимо учитывать еще один фактор: низкую стоимость рабочей силы.

В начале XX в. рабочие Италии были не только одними из самых низкооплачиваемых в Европе. Они имели также самый продолжительный рабочий день, что никак не регулировалось законодательно, а определялось исключительно сложившимися фактическими отношениями между работниками и нанимателями. К этому времени некоторые наиболее боевые и сплоченные категории трудящихся сумели в ходе забастовок добиться сокращения рабочего дня в среднем до 8 часов. Однако другие, менее защищенные категории трудящихся, среди которых преобладали женщины и выходцы из деревни, в частности ткачи, часто трудились по 12 часов и более. В ряде случаев рабочий день измерялся по традиционной формуле — от восхода до заката солнца. Что же касается заработной платы, то широкое применение женского и детского труда по-прежнему позволяло удерживать ее на низком уровне, несмотря на некоторое повышение жалованья в результате забастовок и выступлений рабочих начала XX в. Зарплата женщин и детей составляла примерно от трети до половины заработка взрослого мужчины-рабочего. Кроме того, в начале столетия не существовало никакой законодательно оформленной регламентации женского и детского труда, за исключением закона 1886 г., запрещавшего нанимать на работу детей моложе 9 лет. Лишь в 1902 г. возрастная планка была поднята до 12 лет, а также вводились некоторые ограничения в использовании женского труда. Однако закон 1902 г., который стал компромиссным вариантом при обсуждении двух проектов, представленных правящей партией и социалистами, весьма часто нарушался и в последующие годы.

Низкая заработная плата, продолжительный рабочий день, жесткие протекционистские таможенные пошлины, государственные заказы и сильное вмешательство государства — все это постоянно наводило на мысль о том, будто промышленность или, по крайней мере, некоторые ее отрасли были в Италии — по выражению Луиджи Эйнауди[400] «стране ремесленников и крестьян» — искусственным образованием, своего рода тепличным растением. Этот человек, а также Антонио Де Вити Де Марко[401], Гаэтано Сальвемини[402], другие ученые и публицисты потратили немало сил и энергии на то, чтобы разоблачить в глазах общественности непоследовательность и привилегии баронов индустрии — гигантов металлургической, хлопчатобумажной и сахарной промышленности, настоящих современных деспотов, чье благосостояние складывалось за счет потребителей, и в первую очередь за счет крестьян Южной Италии.

Тем не менее уже в течение длительного времени итальянская экономика развивалась весьма быстрыми темпами, причем государство начало регулировать экономическую сферу и было заинтересовано в этом самым непосредственным образом. Вот почему в сложившихся условиях ни одно правительство не смогло бы и далее осуществлять чисто либеристский курс, а все доводы сторонников либерализма в экономической политике, равно как и демократов-меридионалистов как бы взвешенно и убедительно они ни звучали, были все же лишь laudationes temporis acti — ностальгией по тому пути, по которому можно было идти когда-то, в иные времена, но который теперь был закрыт. Индустриальное развитие Италии, какой бы дорогой оно ни шло, стало уже свершившимся фактом. Свершившимся фактом стал также и процесс формирования промышленного пролетариата и — как следствие этого — пролетарского сознания. Именно на это и следовало сделать упор в борьбе за прогресс и обновление страны. По крайней мере, так рассуждали социалисты, и их доводы находили понимание у человека, который на протяжении более чем десяти лет сумел поддерживать равновесие в политической жизни Италии. Им был Джованни Джолитти.

В 1901–1909 гг. Джолитти стал главным действующим лицом в итальянской политической жизни — деятелем такого же масштаба, какими до него были Агостино Депретис и Камилло Бенсо Кавур. Заняв сначала ключевой пост в правительстве Джузеппе Дзанарделли, а по сути дела став «серым кардиналом» в политике страны, в ноябре 1903 г. он возглавил Совет министров и находился на этом посту до декабря 1909 г., за исключением лишь периода с марта 1905 по май 1906 г. В течение этого короткого отрезка времени в Италии сменили друг друга сначала кабинет Алессандро Фортиса, который был, по существу, лишь заместителем Дж. Джолитти, и правительство во главе с бывшим лидером парламентской оппозиции Сиднеем Соннино, находившееся у власти очень недолго.

Будучи достаточно опытным и давно пришедшим в политику человеком, Джолитти сразу же зарекомендовал себя как гибкий и предусмотрительный деятель, не чуждый эмпиризму и не гнушавшийся оппортунизмом, а также как хороший практик. Та непринужденность, с которой он, используя все дозволенные, а иногда и не вполне дозволенные методы, манипулировал парламентским большинством; та легкость, с которой он обеспечивал себе при голосовании поддержку депутатов некоторых оппозиционных фракций (так называемых «сателлитов») в обмен на ряд уступок для этих фракций; та беспринципность, с которой ему всегда удавалось опереться на политические клиентелы Юга; наконец, та точность и безошибочность, с которой ему удавалось заранее предсказать результаты выборов, особенно в южных избирательных округах страны, — все это объясняет тот факт, что Джолитти неоднократно обвиняли в «трансформизме». Дело дошло до того, что Сальвемини, один из наиболее воинствующих представителей меридионализма, даже навесил на него ярлык «министра преступного мира»[403]. В действительности Джолитти преуспел на этом поприще ничуть не больше, а, вероятно, даже меньше, чем все его предшественники. Зато в отличие от многих из них он все же имел твердые политические убеждения, никогда не терял в хитросплетениях повседневной политической жизни общих ориентиров и никогда не смешивал стратегию с тактикой.

В основе его взглядов лежало, как уже отмечалось, неприятие «имперской» внешней политики в любой ее форме, и в частности политики, проводимой Криспи, а также твердая уверенность в том, что, для того чтобы разрешить важнейшие внутренние проблемы, Италии необходимы спокойствие и мир. В своем внешнеполитическом курсе возглавляемый Джолитти кабинет министров, при активном участии министров иностранных дел Джулио Принетти и Томмазо Титтони, все больше отходил от абсолютной приверженности Тройственному союзу, за что ратовал Криспи. Прежде всего это проявилось в постепенном сближении Италии с крупнейшими европейскими державами, в первую очередь с Францией. Именно с ней в 1901–1902 гг. были подписаны два соглашения, закреплявшие сферу французских интересов в Марокко, а итальянских — в Ливии (Триполитания и Киренаика). Затем был достигнут ряд договоренностей с Англией. Впрочем, с этой страной Италия всегда поддерживала хорошие дипломатические отношения. Однако теперь Великобритания признала возможность установления итальянского протектората над Ливией. И наконец, было подписано соглашение с Россией. В 1904 г. президент Франции Э. Лубе был принят с особым радушием во время официального визита в Рим. А всего за год до этого, в 1903 г., гостем короля Италии оказался английский монарх Эдуард VII. Тогда же в Италию должен был прибыть с официальным визитом и русский царь Николай II, однако бурная кампания, развернутая социалистами и анархистами, привела к тому, что эта поездка была отложена до 1909 г.[404]

Таким образом, уходила в прошлое эпоха, когда, как во время правления кабинета Криспи, формирование внешнеполитического курса Италии сопровождалось острыми дебатами и разногласиями.

Наступал период наведения мостов и умиротворения. Удачное расположение звезд на политическом небосклоне способствовало созданию благоприятной ситуации, сложившейся на тот момент в политике и дипломатии. Теперь подул сильный ветер перемен и рассеял тучи крупных конфликтов и столкновений. Даже прусский канцлер Бернгард фон Бюлов вовсе не находил ничего дурного в том, чтобы Италия «станцевала тур вальса» вне Тройственного союза. Что касается колониальной политики, то, отказавшись от планов вторжения в Эфиопию и отложив на некоторое время решение вопроса об установлении опеки над Ливией, Италия ограничилась введением прямого управления в Сомали (1905), над которым уже давно был признан итальянский протекторат.

Осуществление страной подобного внешнеполитического курса, направленного на разрядку, позволило Джолитти уже в первом десятилетии XX в. проводить либеральную внутреннюю политику обновления, которого после «черных дней» 1898 г. ждала от него вся Италия. Премьер-министр все еще продолжал придерживаться убеждения в возможности возрождения и обновления снизу всего итальянского общества, и в первую очередь итальянской деревни, — ведь именно такова была одна из парадигм Рисорджименто. Однако он был менее всего доктринером и прежде всего политиком, а потому осознавал тот факт, что развитие промышленности Италии, в какой бы форме оно ни происходило, равно как и зарождавшееся рабочее движение, — это необратимые явления, которые нельзя повернуть вспять, а также и то, что индустрия и профсоюзы стали к тому времени наиболее организованными и динамичными силами общества. Именно поэтому приоритетным направлением политики Джолитти стали наведение мостов между либеральной буржуазией и теми, кто сплотился вокруг ИСП, и курс на сотрудничество между ними. Если бы итальянские промышленники могли проникнуться убеждением, что повышение заработной платы рабочим будет в конечном счете отвечать их собственным интересам, и если бы, кроме того, социалисты сумели обуздать и держать под контролем революционное нетерпение и бунтарские устремления масс, которые шли за ними, — тогда можно было бы надеяться на постепенное преодоление порочного круга нищеты и отсталости, в котором, как в тисках, были зажаты наиболее отсталые регионы и отрасли экономики Италии. В этом случае можно было бы ожидать и того, что созданный таким образом блок, куда вошли бы рабочие и предприниматели, социалисты и передовые либералы, обладал бы большой притягательной силой и поэтому смог бы преодолеть как эгоистические побуждения ретроградов, находившихся на самом верху социальной пирамиды, так и озлобленность униженных низов.

Сначала казалось, что этот смелый политический план имеет все шансы на успех: ведь перед лицом новой волны забастовок, охвативших страну в 1901–1902 гг., новый министр внутренних дел Джованни Джолитти отнюдь не потерял голову. Он не обращал внимания на настоятельные требования тех землевладельцев, которые, подобно графу Арривабене из Мантуи, по случаю забастовок выгоняли на работу своих волов, которых нарекли именами ненавистных руководителей крестьянских лиг. Он считал необходимым лишь осуществление контроля над тем, чтобы закон не нарушался обеими сторонами. Такая политика была абсолютно новой и непривычной для страны, где прежде бастующий в большинстве случаев считался едва ли не преступником. По-видимому, именно по этой причине в сельской местности стали проходить забастовки под лозунгом «Да здравствует Джолитти!». Теперь уже не только крестьяне и рабочие, участвовавшие в стачках и таким образом защищавшие свои интересы благодаря организованному ими стачечному движению, добились увеличения заработной платы и улучшения условий труда — завоеваний, которые еще за несколько лет до этого казались невозможными. Теперь уже все общество испытывало ощущение, что в Италии наконец что-то изменилось. Парламент стал заниматься вопросами, связанными с социальным законодательством, и обсуждал закон о труде женщин и детей, а также об учреждении Национальной палаты труда. В печати и в стране в целом проводились горячие дискуссии по таким важнейшим проблемам, как положение дел на Юге, всеобщее избирательное право, сокращение военных расходов.

Но этот новый политический курс вызывал и ожесточенное сопротивление. Наиболее непримиримыми и твердолобыми его противниками стали крупные землевладельцы Южной Италии и Паданской равнины, которые были застигнуты врасплох новой волной забастовок и проявляли крайнее упрямство, отказываясь идти на какие-либо уступки. К тому же, естественно, что не всех промышленников удалось убедить в уместности и своевременности повышения оплаты труда работникам. Многие из них подняли также волну протеста против принятия закона о женском и детском труде.

Наконец, противником взятого курса был и королевский двор. Правда, новый монарх не имел ярко выраженных реакционных убеждений своего предшественника и его энергичной супруги. Однако, обладая нерешительным и скрытным характером, он не мог противиться влиянию военных. Военные расходы поглощали весьма значительную часть государственного бюджета и не подлежали сокращению. В ходе трудовых конфликтов армейские части, вызванные для наведения порядка, часто открывали огонь по манифестантам. В общем, не проходило и года без того, чтобы в Италии не произошло, как тогда говорили, «массовой резни пролетариев».

Поэтому, когда во второй половине 1902 г. несколько ухудшилась экономическая конъюнктура, промышленники и землевладельцы воспользовались этим обстоятельством и перешли в контрнаступление. Штрейкбрехерство постепенно получало все большее распространение в ряде провинций, а более широкое применение сельскохозяйственных машин позволило хозяевам взять реванш и вернуться на отвоеванные позиции. Между тем рабочее движение терпело первые тяжелые поражения. Ведь все забастовки сельскохозяйственных рабочих в Паданской долине, проходившие весной-летом 1902 г., а также крупная стачка текстильных рабочих Комо в сентябре того же года закончились неудачей. Тем временем на Юге, в населенных пунктах Кандела в Апулии и Джарратана на Сицилии, где силы правопорядка дважды открывали огонь по манифестантам, убедительную победу почти повсеместно одержали прежние сторонники каморры и мафии. Перед лицом этих первых неудач, тем более горьких, что им предшествовало много славных побед, блок сил, которые прежде группировалось вокруг ИСП, начал раскалываться и распадаться на множество частей. Наиболее сплоченное ядро городского промышленного пролетариата, который был организован в рядах профсоюзов, созданных по отраслевому принципу, а также самые массовые провинциальные сельские федерации Паданской равнины, находившиеся под влиянием своих реформистских руководителей, продолжали надеяться на Джолитти и поддерживать его политику. Однако другие участники этого массового движения скоро начали поддаваться настроениям апатии и равнодушия, а в ряде случаев и разочарования и, как прежде, выражать недоверие государству. Они настаивали на том, чтобы палаты труда прибегли к такому решительному и грозному средству, как «всеобщая стачка», — лозунг, оказавшийся в тот период на слуху и во Франции, и в Италии. Что касается радикальной южной буржуазии, то и она также все больше отдалялась от ИСП, упрекая ее — и не без оснований — в том, что партия уже давно перестала интересоваться проблемами Юга и сосредоточилась исключительно на борьбе за узкокорпоративные интересы рабочих и крестьян Севера.

Очень скоро ИСП оказалась расколотой изнутри на несколько течений. Главными из них были реформисты, наиболее авторитетным и мудрым представителем которых стал Филиппо Турати. Реформисты выразили готовность продолжать негласное сотрудничество с Джолитти и по возможности даже воплотить это сотрудничество в практику прямого участия социалистов в работе правительства. Существовало также течение «непримиримых», или революционеров, откровенно призывавшее к лобовому столкновению. Наиболее заметными представителями этого течения были Энрико Ферри (1856–1929) и Артуро Лабриола (1873–1959). Последний, молодой неаполитанский публицист, который, попытавшись сначала, причем без особенного успеха, бороться против кланов и клиентелы, царивших в городском управлении, переселился в Милан и основал там газету «Л’Авангуардиа сочиалиста», где под видом идей увриеризма излагал свои мелкобуржуазные и экстремистские взгляды. На протяжении второй половины 1902 и в 1903 г. именно это последнее течение продолжало завоевывать позиции, несмотря на его разгром в августе 1902 г. на съезде ИСП, проходившем в г. Имола. Поэтому, когда в ноябре 1903 г. Джолитти официально пригласил Турати войти в состав нового кабинета, тому пришлось отказаться, поскольку, будучи умным политиком, он прекрасно понимал, что, дав согласие, он лишит себя последних остатков популярности. Несколько месяцев спустя друг Турати Биссолати был вынужден оставить пост редактора газеты «Аванти!», который теперь занял Ферри, а в апреле 1904 г. на съезде ИСП в Болонье революционное течение во главе с Лабриолой и самим Ферри получило большинство в партии. Прошло еще несколько месяцев, и глубокое разочарование и недовольство масс вылилось в первую в истории Италии всеобщую забастовку, проведенную по инициативе Палаты труда Милана, где преобладали сторонники Лабриолы, и организованную после очередной «массовой резни пролетариев» на Сардинии. Совершенно случайно первый день этой забастовки совпал с рождением наследника престола. Официальная пропаганда сделала все возможное для того, чтобы это «счастливое событие» стало поводом для всенародного ликования в Италии, что и было организовано правительством и навязано им сверху. Однако вместо этого состоялись демонстрации забастовщиков, которые противопоставили свой «пролетарский траур» «счастливому событию».

В создавшейся ситуации Джолитти был убежден в том, что это движение очень быстро иссякнет (что и произошло в действительности), поэтому он не поддался искушению ввести в стране чрезвычайное положение и не приостановил действующие законы. Когда же гроза прошла, он распустил парламент и назначил новые выборы, которые проходили под знаком возмущения здравомыслящих людей злодеяниями, совершенными толпой и отдельными бунтовщиками. Это привело к победе кандидатов от правительственного блока и ощутимому поражению социалистов. Именно поэтому новый папа Пий X согласился смягчить строгое соблюдение принципа non expedit, а в парламенте появилась первая фракция представителей от католического движения. Правда, в ватиканских кругах их стали называть «депутатами-католиками», вероятно для того, чтобы ослабить политическое значение данного события.

Однако Джолитти отказался от своих политических планов еще до этого. Ведь премьер-министр никак не хотел допустить, чтобы движение, в развитие которого он внес свой вклад, слабея, подорвало также его собственное влияние и политические позиции. Уйдя в отставку в марте 1905 г., Джолитти примерно в течение года давал возможность завоевать большинство и выработать общую программу своим противникам на правом фланге политической жизни, а также революционным руководителям ИСП, что они безуспешно попытались сделать. В этот период было сформировано правительство Сиднея Соннино, в состав которого вошли представители левых радикалов и за которое в ряде областей голосовали также и социалисты. Однако оно просуществовало очень недолго и ушло в отставку.

В мае 1906 г., воспользовавшись более благоприятной и подходящей для себя политической ситуацией, Джолитти вновь взял в свои руки бразды правления. Так начался наиболее длительный период его деятельности — до декабря 1909 г. К этому времени «система Джолитти» достигла своего апогея. Социалисты не входили в состав нового правительства, да они и не могли бы участвовать в его работе, поскольку уже сделали неудачный выбор и скомпрометировали себя откровенной поддержкой кабинета Соннино. Однако социалисты больше не проявляли враждебности и в отношении правительства Джолитти или даже оказывали ему поддержку в тех случаях, когда это не противоречило их программным установкам, тем более что реформистское направление, возглавляемое Турати и Биссолати, вновь получило большинство на партийном съезде во Флоренции в 1908 г. С другой стороны, создание в 1906 г. Всеобщей конфедерации труда (ВКТ)[405], все основатели и руководители которой также были реформистами, позволило лучше организовать руководство профсоюзным движением и даже перехватить инициативу отдельных палат труда. Более того, после этого практически исчезли наметившиеся в 1903–1905 гг. признаки застоя. А весьма благоприятная экономическая конъюнктура позволила, в свою очередь, вернуться к нормальной практике разрешения трудовых конфликтов. В то же время парламенту удалось добиться возобновления деятельности по созданию социального законодательства, и в частности принять новые законы об условиях труда на рисовых плантациях и на вредных производствах, в ночные часы и в праздничные дни, а также законы о трудовых соглашениях. Относительно ситуации на Юге были приняты специальные законы, касающиеся таких областей, как Сицилия, Калабрия и Базиликата, а еще раньше, в 1905 г., утвержден проект строительства водопровода в Апулии. После национализации железных дорог, осуществленной в 1905 г. министерством Алессандро Фортиса, настал черед национализации частных телефонных линий. Одним словом, это были годы хорошей работы и успешного правления.

Как будет показано далее, в конце долгой эпохи правления Джованни Джолитти вдруг зазвучал сигнал тревоги. Обстоятельства изменились под воздействием самых разных, зачастую противоборствующих сил. Воды политической жизни Италии вновь забурлили, и страна снова вступила в сложный период своей истории. Однако, прежде чем приступить к его анализу, было бы уместно ненадолго остановиться и оглянуться назад, чтобы оценить, какой путь прошла Италия за годы правления Джолитти.

Когда 29 июня 1906 г. министр финансов Л. Луццатти объявил о конверсии государственных ценных бумаг и о сокращении выплат по ним с 5 до 3,75 %, то все трибуны единодушно разразились овациями, а депутаты от всех партий и фракций начали восторженно обниматься прямо в зале заседаний палаты депутатов, в узком пространстве между креслами депутатов и правительства. Этому заявлению предшествовала продолжительная речь, которую произнес Луццатти перед депутатами и в которой министр обратил внимание на улучшение ситуации в финансовом мире, проиллюстрировав это многочисленными фактами и примерами, а также упомянул о высочайшей популярности государственных облигаций. Об этом событии подробно повествует Бенедетто Кроче в книге «История Италии». Таким образом, закончился наконец тот кошмар постоянного финансового дефицита, который омрачал первые годы существования единого Итальянского государства. Этот дефицит вновь дал о себе знать во время глубокого банковского кризиса, следствием которого стала целая череда банковских скандалов. Однако теперь положение кардинальным образом менялось. В Италии возникло ощущение того, что приближается эпоха процветания.

И в самом деле, в 1900-х годах условия жизни значительной части населения заметно улучшились. Предприниматели уже получили возможность в полной мере вкусить первые плоды благоприятной экономической конъюнктуры. Высококвалифицированные рабочие добились увеличения зарплаты и сокращения рабочего дня. Государственные служащие также почувствовали ощутимую прибавку к жалованью. Батраки и сезонные сельскохозяйственные рабочие видели, как начали успешно действовать, а в ряде случаев даже процветать их кооперативные объединения в развитых областях, расположенных в Паданской долине. Благодаря Джолитти кооперативы получили возможность брать подряды на общественные работы.

Конечно, для многих итальянцев все эти изменения вовсе не означали перехода к подлинному благосостоянию. Однако они, в общем, способствовали созданию хотя и умеренного, но вполне достойного, а временами и достаточно высокого жизненного уровня.

Постепенно пробивал себе дорогу буржуазный стиль жизни. Находилось время для всего понемногу: и для развлечений, таких разнообразных и характерных для итальянской «Прекрасной эпохи», и для отпуска на море или в горах, и для посещения театра, и для бесед. В области музыкального искусства огромную популярность завоевала нашумевшая в те годы опера Джакомо Пуччини «Богема», и публике полюбились ее буржуазные персонажи, движимые повседневными, мелкими страстями. Другой такой же нашумевшей оперой была «Мадам Баттерфляй», которую давали во всех театрах начиная с 1904 г. и которая стала своеобразной данью моде на экзотику таинственного и непостижимого Востока. Музыка была несложная, понятная, создававшая веселое настроение, а потому арии из этих опер, ставшие модными, распевали повсюду.

В поэзии же преобладали настроения смутно-неопределенные. В основном превозносились маленькие радости и изысканная меланхолия буржуазного образа жизни. А в распоряжении тех, кто искал более острых ощущений, было искусство футуристов, этих enfants terribles[406]того времени. Они объявили войну спагетти, воспевали красоту машин и их преимущества по сравнению с достоинствами Ники Самофракийской. На этом поприще основную славу снискал неподражаемый Габриеле Д’Аннунцио и его подруга, незабвенная и неповторимая «божественная» Элеонора Дузе[407], бывшая к тому времени дамой далеко не первой молодости.

Свои первые шаги совершал и другой новый, самый модный, современный и волновавший умы вид искусства — кинематограф. Ведь именно в Италии раньше, чем в какой-либо другой европейской стране, осознали грандиозные возможности этого способа художественного выражения. И сама киноиндустрия возникла в Италии гораздо раньше, чем в остальных государствах Европы. На так называемых studios (так тогда называли киностудии Рима, Милана и Турина) были созданы первые шедевры киноискусства, получившие всемирную известность исторические фильмы — «Кабирия», «Последние дни Помпеи», «Камо грядеши?». Тогда же появились и первые женщины — «вамп» мирового кино, в частности Франческа Бертини и Лида Борелли.

Возникает и еще один вид моды — спорт, особенно автомобильные гонки. В этом соревновании победу за победой одерживали итальянские марки автомобилей — «ФИАТ», «Мазерати», «Альфа Ромео», и закладывались основы процветания самых прославленных компаний. Что же до широкой публики, то для нее существовали футбол, который быстро приобрел огромную популярность, а также велосипедный спорт. Именно тогда стала регулярно проводиться знаменитая изнурительная велогонка «Джиро д’Италиа».

Впрочем, немало было и тех, у кого эта обывательская, опьяненная массовой культурой «Малышка Италия» (Italietta), не вызывала никаких чувств, кроме раздражения, скуки и неудовлетворенности. Они считали такую Италию ничтожной, бесцветной, лишенной импульсов. Однако, как будет сказано в следующем параграфе, после потрясений Первой мировой войны, тяжелого послевоенного периода и первых лет фашистской диктатуры оценки этой эпохи в корне изменятся. Вот когда многие итальянцы, оглядываясь на свое недавнее прошлое, с сожалением и даже ностальгией вспомнят «Малышку Италию» и эру Джолитти. Вот когда та ушедшая в прошлое Италия будет казаться им тихой, уютной гаванью, а то время — счастливой эпохой для скромных домохозяек, да и вообще чуть ли не золотым веком, когда лира обеспечивалась золотом, страсти были менее бурными, а чиновники — не такими продажными.

Пожалуй, лишь Бенедетто Кроче, как никому другому, удалось в полной мере воскресить на страницах своей «Истории Италии», первое издание которой увидело свет в 1927 г., образ той, прежней страны. Автор сумел подчеркнуть славу и достоинство той эпохи, ее непритязательность и скромность, и ему удалось показать времена, когда Италию еще не сотрясали политические бури, особенно такие ужасные, как война. Впрочем, едва ли кто-то мог бы сделать это лучше его. Ведь Кроче вырос и сформировался как личность именно тогда и впитал в себя все лучшее, что та эпоха заключала в себе. Поэтому неудивительно, что из-под его пера вышло лучшее описание времени «Малышки Италии». В самом деле, главное, что характеризует его forma mentis[408], созданную им философскую систему, — это ярко выраженная, хотя и, как бы парадоксально это ни звучало, стройная эклектика. Выработанная Кроче историософская концепция, предпринятое им новое прочтение философии гегелевского толка, введение категории избранных — все это результат удачного преломления в его мировоззрении различных установок. В мировоззрении этого мыслителя причудливо сплелись строгий и последовательный идеализм, присущий поколению интеллектуалов, переживших эпоху Рисорджименто, и элементы материализма, воспринятые им из той трактовки марксизма, который Кроче изучал в молодости. Его литературное наследие, вкусы, интерпретации идей, отображенных в многочисленных критических произведениях, были вполне традиционного толка. Что касается эстетики, то здесь — хотел сам философ того или нет — обоснование его теоретических представлений об интуитивной природе искусства послужили, к несчастью для Кроче, питательной почвой для возникновения различных течений фрагментизма и соответствовали самым ультрасовременным направлениям в новой итальянской литературе. Сама борьба этого интеллектуала против позитивистской культуры Италии являлась, по сути дела, еще и отражением противостояния между этими самыми современными направлениями и теми течениями, которые уже стали старомодными. Однако в конце концов, убедившись в дилетантстве и поверхностности этого нового авангарда, Кроче пересмотрел свои взгляды на него — ведь новаторством он, безусловно, был лишь в момент зарождения. Действительно, никто, кроме Кроче, не смог бы в такой полной мере овладеть искусством подлинного авангарда, облагороженным стариной и традициями. И никто не смог бы с таким блеском, как он, выразить идею о преемственности и сопричастности итальянской культуры с ее собственным прошлым. К сожалению, идея Кроче о самодостаточности итальянской культуры обернулась, увы, лишь провинциализмом у его куда менее великих эпигонов. Поэтому совершенно естественно, что в написанной им «Истории Италии» основой концепции и главной парадигмой стали идеи преемственности и восхваление умеренности, а также иренистический взгляд[409] на исторический процесс.

В действительности же эта Италия новой формации — обновленная, переживавшая как раз тогда эпоху своего формирования — скрывала за своим блестящим фасадом Италию прежних лет, которая по-прежнему оставалась страной крестьян и бедняков. Ведь едва ли можно всерьез говорить о сколько-нибудь значительном преодолении нищеты или об уменьшении связанного с этим отчаяния среди населения тех регионов страны, которые примыкали к наиболее развитым областям. Никакой особой разницы между показателями переписей 1901 и 1911 гг. не было. По-прежнему 34 % активного населения занимались сельскохозяйственным трудом, в то время как в промышленности было занято лишь 16,94 % итальянцев, причем понятие «лица, занятые в промышленности» трактовалось широко, так как в него включались и ремесленники, и рабочие, трудившиеся на предприятиях полуремесленного типа. В 1901 г. количество занятых в промышленном производстве составило 15,57 %, что свидетельствовало скорее о более быстрых темпах увеличения объемов продукции, чем о формировании промышленного пролетариата. По сути дела, Италия по-прежнему оставалась аграрной страной, населенной неграмотными крестьянами и горожанами, страной эмигрантов и массового оттока населения. Доля людей, не умевших читать и писать, была еще достаточно велика и составляла 38 %. Что касается эмиграции, то в первом десятилетии ХХ в. число ежегодно уезжавших из страны людей постоянно возрастало, и в 1913 г. оно достигло рекордной цифры в 873 тыс. человек. К этому времени число итальянцев, которые покинули родину после первого крупного сельскохозяйственного кризиса, составило уже 5–6 млн человек, и большая их часть происходила из южных провинций. Тщательное исследование условий жизни крестьян Юга, предпринятое по инициативе Джолитти, показало, что пресловутый «южный вопрос» актуален как никогда. Более того, экономическое и промышленное развитие итальянского Севера, которое происходило в те годы весьма быстрыми темпами, способствовало еще большему обострению этого вопроса и одновременно со всей определенностью указывало на стремление превратить Юг чуть ли не в полуколонию, подчиненную северному капиталу. Приведенные соображения представляют собой сжатое изложение лишь самых болезненных государственных проблем, а сколько еще острых вопросов стояло на повестке дня!

Кто знает, возможны ли были дальнейшее поступательное развитие и позитивные сдвиги в экономике, если бы страна продолжала следовать по пути, предложенному и начатому Дж. Джолитти, и осуществлять новый политический курс. Быть может, в этом случае удалось бы произвести ряд других преобразований и принять прогрессивные законы, чтобы разрубить наконец цепи отсталости, по-прежнему сковывавшие развитие большей части страны. Но эти времена заканчивались, политический климат в Италии заметно ухудшался, удачные для экономики годы прошли, а тучи на небосклоне все более сгущались. Уходила в прошлое целая эпоха — эпоха «жирных коров» итальянской экономики. Жаждали реванша силы, которые долгое время лишь изредка и осторожно напоминали о себе. Наступали времена для новых экспериментов.

1908 год стал во многих отношениях переломным моментом в современной истории Италии. И случилось это не только в связи с ужасным землетрясением, которое разрушило города Реджо-ди-Калабрия и Мессина. Аннексия Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины привела к серьезным дипломатическим последствиям сразу в нескольких странах и вызвала бурю возмущения в ирредентистски настроенных кругах. В результате этого произошел сдвиг в итальянском общественном мнении. Стало совершенно очевидно, что в международных отношениях грядут далеко не лучшие времена. И в связи с этим, основным направлением внешней политики Италии становилось то, насколько будут учитываться ее интересы, насколько заметное место займет страна в Европе и каким образом она впишется в европейский контекст с учетом новой расстановки сил в эпоху империализма.

Обстановка осложнялась не только в сфере международных отношений, но и внутри страны. Итогом этого стало ухудшение экономической конъюнктуры. Кризис 1907 г. затронул сначала металлургическую и автомобильную отрасли промышленности, что, в свою очередь, спровоцировало стремительное падение курсов акций и ценных бумаг, а также экстренное и весьма решительное вмешательство банков. В 1908 г. сходные явления дали о себе знать в текстильной и хлопчатобумажной промышленности ив производстве сахара. Впрочем, предпринятые банками неотложные меры по спасению этих отраслей и соглашения между промышленными и банковскими группами, направленные на создание трестов и концернов, позволили преодолеть самую тяжелую фазу экономического кризиса. В частности, этому способствовало учреждение треста в черной металлургии, Института хлопчатобумажной промышленности и концерна, объединившего предприятия по добыче и переработке серы.

Тем не менее все это отнюдь не изменило основной тенденции, поскольку в последовавшие за этим годы показатели роста производства на мелких предприятиях ремесленного и полуремесленного типа все же оказались значительно ниже, чем в предшествующее десятилетие. Так, расчеты продемонстрировали, что запять лет, с 1908 по 1913 г., их доля ежегодно уменьшалась в среднем на 2,4 %. И кроме того, не следует недооценивать тот факт, что экономические трудности, со всей отчетливостью проявившиеся в 1907–1908 гг., во многом способствовали развитию тенденции к концентрации средств производства, к его монополизации — процессу, быстро набиравшему обороты. Прямым следствием этого процесса стало усиление зависимости государства от крупного капитала, т. е. рост воздействия и даже давления на государство со стороны крупных трестов и отраслей промышленности, находившихся в сфере их влияния.

Поэтому не стоит удивляться тому, что в таких условиях оппозиция курсу Джолитти, естественно, находила благоприятную почву в итальянском обществе. Этому способствовала и обстановка нестабильности и всеобщей неуверенности в будущем.

В первую очередь дала о себе знать левая оппозиция. 1908 год был также годом самой ожесточенной борьбы итальянского профсоюзного движения. Тогда стачка батраков и арендаторов на многие месяцы парализовала экономическую деятельность в окрестностях Пармы (Пармская забастовка). Это была своеобразная проба пера нового политического движения — революционного анархосиндикализма, который уже сделал первые шаги и все более утверждался в рамках итальянского социализма. Среди руководителей и глашатаев этого движения надо особо отметить Артуро Лабриолу, вдохновителя всеобщей стачки 1904 г., и Альчесте Де Амичиса, секретаря Палаты труда Пармы, который стал одним из руководителей стачки 1908 г. В первую очередь А. Лабриола и А. Де Амичис обращались к теоретическим положениям Ф. Пеллутье[410] и Ж. Сореля с его работой «Размышления о насилии». Эти идеи довел до сведения широкой публики Б. Кроче. Лидеры анархо-синдикализма отстаивали идею о необходимости максимального сближения и взаимодействия между массами «производителей» и социалистическим движением, между профсоюзами и партией. Именно данное утверждение послужило основанием для решительной и обстоятельной критики в адрес реформистской «бюрократии». А это означало протест против политики ИСП и ВКТ, поскольку их возглавляли представители этой «бюрократии».

В 1906–1908 гг. движению анархо-синдикалистов удалось добиться раскола оппозиции и привлечь на свою сторону часть трудящихся, среди которых были и туринские рабочие, и крестьяне из районов Мантуи и Пармы, и наемные сельскохозяйственные рабочие Апулии. Полный провал Пармской забастовки, разумеется, стал серьезным ударом для синдикалистов, поскольку это способствовало укреплению влияния реформистов в руководстве партии и профсоюзов. Впрочем, едва ли можно утверждать, что синдикалистская установка на «прямое действие» прошла совсем бесследно и никак не повлияла на сознание итальянских бедняков и простонародья, которые куда в большей степени, чем пролетарские массы, представляли страну той эпохи. Именно эта Италия бедняков и простого люда сохраняла традиционное пристрастие к анархизму в большей степени, чем Италия пролетарская. Представители интеллектуального мира страны пребывали в состоянии неуверенности и демонстрировали предрасположенность к самым непредсказуемым действиям.

В числе сотрудников газет анархо-синдикалистского направления оказался в то время некий молодой учитель начальной школы, родившийся в одной из деревушек в районе Форли, автор страстной, зажигательной поэмы о Яне Гусе. Еще находясь в эмиграции, он познакомился в большей степени с богемной стороной жизни, чем с реальностью. Звали этого учителя Бенито Муссолини (1883–1945). В течение четырех лет он, с присущим ему сокрушительным темпераментом и порывистой натурой, возглавлял официальный печатный орган ИСП — газету «Аванти!». Излишне напоминать, кем этот человек стал впоследствии, ибо это известно всем. Однако стоит, пожалуй, вспомнить о том, что его головокружительная карьера явилась результатом стремительной смены курса с крайне левого на крайне правый. При этом Муссолини увлек за собой и многих ярых и убежденных анархо-синдикалистов.

В этом-то и заключалась типичная особенность итальянской общественной жизни в годы, предшествовавшие вступлению страны в Первую мировую войну. Крайне правые без труда смыкались с крайне левыми, а левые максималисты сходились с правыми националистами на почве общего неприятия политики Джолитти. Первое объединение националистических сил («Националистическая ассоциация») состоялось на Учредительном съезде во Флоренции в 1910 г., причем среди националистов было немало тех, кто прежде являлся сторонником социализма и разделял если и не непосредственно социалистическую идеологию, то, по крайней мере, различные идеи национального обновления. Самым активным рупором этих идей в периодике стала газета «Ла Воче», руководимая Джузеппе Преццолини[411]. Не стоит забывать, что первоначально национализм возник как одна из форм протеста и был только проявлением недовольства этой «Малышкой Италией» эры Джолитти, и лишь впоследствии, в ходе эволюции, в этом течении проявились неприкрыто авторитарные, империалистические тенденции. Но это произойдет позже, а пока националисты вместе со всеми поддерживали энергичный протест против официальной «Малышки Италии», засилья политиканов и масонства и хотели противопоставить ей Италию тружеников и производителей. С точки зрения националистов, рабочие и трудящиеся на деле не многим отличались от магнатов черной металлургии, которые, кстати, не скупились и щедро финансировали их движение. И тем не менее большое распространение получила звучавшая весьма убедительно идея о единстве интересов промышленных рабочих-производителей и предпринимателей-производителей. Их объединяло возмущение, которое давало возможность начать совместную борьбу против недальновидности, трусости и малодушия властей предержащих и мелкой буржуазии — тогдашнего социального триумфатора. Эта корпоративная солидарность, которая вскоре станет основой для создания официальной доктрины фашизма, быстро дала о себе знать и послужила точкой отсчета для сближения левой и правой оппозиции. Конечно, существовала масса противоречий, и ни один революционно настроенный социалист ни в коем случае не согласился бы на принятие программы, зовущей к колониальной экспансии и политике сильной руки, т. е. программы националистов. По крайней мере, на тот момент. Но, несмотря на все политические и программные различия, существовало общее ощущение беспокойства и даже всеобщего недовольства и гнева против реформистской Италии эры Джолитти, прозаической Италии, «презренной Италии». Именно эта Италия стала тем объектом, куда метил свои изящные, отточенные стрелы несравненный поэт, Его Превосходительство певец «новой Италии» — Габриеле Д’Аннунцио.

Это сегодня мы смотрим на него, с его замашками аристократа-парвеню, как на истинное воплощение интеллектуального упадка и реакционного искусства. Ибо язык его претенциозен, а преклонение перед идеей «сверхчеловека», даже культ «сверхчеловека», и культ эстетизма вызывают у нас именно такие чувства. Но многим современникам его эксгибиционизм представлялся свободой от предрассудков, культ моды — проявлением современности, — молодостью, а точнее юностью, превратившейся позднее в «джовинецца» (giovinezza[412]). Последователи Д’Аннунцио не были одиноки в своей тоске по другой, более великой Италии, не их одних вдохновлял страстный порыв, которым наполнены «Песни о заморских подвигах». Об этом же мечтало множество людей самых разных, порой противоположных политических убеждений: республиканцы, радикалы и даже социалисты. Пожалуй, к этому идейному движению принадлежала и большая часть тех представителей буржуазии и интеллектуалов, которые в 1915 г. вышли на площади с требованием вступления Италии в войну, если эта война, как заявили в своем манифесте футуристы, будет призвана «очистить мир». И если кто-то из них мечтал о возврате всех традиционных ценностей и о восстановлении традиционного сословного общества, а кое-кто — о том, чтобы изменить все путем взрыва и совершить всемирную революцию, то все вместе они жаждали бесславного конца «Малышки Италии» Джолитти.

Но Джолитти вовремя почувствовал это изменение настроения. Так, под давлением экономических и финансовых кругов он был вынужден отказаться от своей идеи отмены монополии «Сочиета ди навигационе дженерале» на морские перевозки. Первоначально он задумал создание компании-конкурента, поддерживаемой государством. Разумеется, палата депутатов и представители промышленных и финансовых кругов объявили о своем резком несогласии с предложениями Джолитти. Вскоре он подал в отставку. На этот раз премьер-министр оставил управление страной на более долгий срок, чем в 1905–1906 гг., но тем больше шума произвело его возвращение в 1911 г. За время отсутствия Джолитти друг за другом последовали отставки второго кабинета С. Соннино, просуществовавшего совсем недолго, и правительства во главе с Л. Луццатти, умным и авторитетным знатоком экономических и финансовых проблем. Вновь заняв кресло премьер-министра, Джолитти быстро понял, насколько изменилась за прошедшее время обстановка. Прежние приемы не срабатывали; для того чтобы удержаться на плаву и остаться у власти, надо было играть по-крупному.

Так он и поступил. Когда в 1903 г. Джолитти впервые занял пост главы правительства, он объединился с социалистами. В данном случае это движение воплощал Биссолати, в то время вновь возглавивший газету «Аванти!». Джолитти пригласил войти в состав кабинета министров человека, известного своими симпатиями к реформизму. И на этот раз предложение не было принято, что, впрочем, не помешало выработке явно реформистской правительственной программы. Но повестке дня опять оказался законопроект времен правительства Л. Луццатти, авторство принадлежало министру народного просвещения Луиджи Кредаро. Теперь этот законопроект, предполагавший усиление государственного финансирования начальной школы и повышение заработной платы учителям, был утвержден. Несмотря на сопротивление либеристов и консерваторов, палата депутатов в апреле 1912 г. утвердила еще один законопроект, вводивший государственную монополию на страхование жизни. Но самым значительным новым начинанием Джолитти, без сомнения, была реформа избирательной системы.

Собственно, еще до возвращения Джолитти в недрах кабинета Луццатти был выработан законопроект, предусматривавший предоставление избирательного права всем гражданам (мужского пола), умеющим читать и писать. Джолитти пошел еще дальше и предложил распространить избирательное право и на неграмотных, достигших 30 лет и прошедших военную службу. Это, конечно, была попытка преодолеть то явное преимущество, которое социалисты получали на выборах в Северной Италии и среди городских жителей. Противовесом им могли стать крестьяне из южных провинций, которые отдавали свои голоса или под строгим надзором доверенных людей хозяина (mazzieri), или если дело происходило в сельских районах Венецианской области или Ломбардии — то под контролем священника. Как бы то ни было, 25 мая 1912 г. реформа была проведена через парламент. Это означало всеобщее избирательное право для мужского населения страны, т. е. было удовлетворено традиционное политическое требование итальянских демократов и социалистов.

Однако этот образовавшийся левый крен вскоре был нейтрализован появлением на политической арене человека, отвечавшего чаяниям националистических сил, противников Джолитти с правого фланга. На съезде националистов во Флоренции Луиджи Федерцони призвал итальянское правительство в скорейшем будущем дипломатическим путем взять в залог Ливию. Значительную роль в этом процессе играли вопросы финансовой выгоды, в частности Банко ди Рома, кредитного института, тесно связанного с Ватиканом. И дело было не только в том, что у папского престола имелся свой интерес в Ливии, но и в том, что президентом этого банка являлся Эрнесто Пачелли, происходивший из того же семейства, что и папа Пий XII (годы понтификата: 1939–1958).

Джолитти опасался, что какая-либо другая европейская держава может выдвинуть претензии в отношении Ливии, поскольку в конце концов Франция захватила Марокко. Поэтому он дал ход делу совместно со своим министром иностранных дел Сан-Джулиано, известным консерватором «старой школы». В 1911 г. была объявлена война Турции. Она закончилась год спустя признанием итальянского суверенитета над Ливией и над Додеканесскими островами[413].

Не в пример предыдущим колониальным войнам, эта война пользовалась популярностью в глазах самой широкой общественности. Националисты бурно приветствовали возвращение Италии в лоно средиземноморской политики в духе Древнего Рима. Католики видели в итало-турецкой войне новый крестовый поход против неверных, а значительная часть общественности, в основном на Юге, рассматривала ливийские земли в качестве прибежища для тысяч трудящихся, земли обетованной для эмигрантов. И лишь немногие деятели не социалистической ориентации, такие, как Гаэтано Сальвемини, предостерегали, что Ливия вовсе не столь привлекательна, как представлялось воображению, разгоряченному умело ангажированной пропагандой; что этот гигантский замок на песке может обернуться для Италии куда большими потерями, чем выгодами. Сама ИСП была настроена антивоенно, а молодой Муссолини занимался организацией демонстраций протеста против отправки солдат в Ливию. Протест заключался в том, что его участники препятствовали отправлению поездов. Но и среди социалистов, особенно на Юге, было немало тех, кто поддерживал колониальную политику правительства. В целом идея войны была популярна, по крайней мере до тех пор, пока из рассказов вернувшихся ее участников не стало ясно, что Ливия на самом деле не имеет плодородных земель, лишена воды и покрыта песками.

Эйфория начала рассеиваться, и вместе с этим пришло осознание того, что война, продлившаяся дольше, чем предполагалось, стоила государству слишком дорого, так как убытки от истраченных 512 млн лир (по официальным источникам) никак нельзя было покрыть с помощью доходов от новых владений. Кроме того, там не прекращалась внутренняя партизанская война, которую вели арабские племена, и для отражения их нападений требовались постоянное присутствие в Ливии значительного воинского контингента и новые финансовые вливания. Тогда же развеялась призрачная надежда крестьян на приобретение дешевой земли.

Революционно настроенные социалисты быстро разобрались в этой обстановке рухнувших иллюзорных ожиданий. На съезде ИСП в Реджо-Эмилии в июле 1912 г. реформистское течение, лидировавшее с 1908 г., потерпело поражение. Те, кто публично высказался в пользу войны, такие как Леонида Биссолати и Иваноэ (Иване) Бономи (1873–1951), были исключены из партии. Руководство печатным органом ИСП газетой «Аванти!» было передано Б. Муссолини. На этом посту он в полной мере проявил свои способности трибуна, в результате тираж издания вырос в 3 раза.

Джолитти очень беспокоило усиление радикальных настроений, глубокое ощущение всеобщего недовольства. Тревогу ему внушали и грядущие выборы, первые в истории Италии, которые предстояло провести в условиях всеобщего избирательного права. Поэтому кандидаты-либералы заключили ряд соглашений с представителями католического движения. В результате католики в случае угрозы победы на выборах кандидата от социалистов, республиканцев или радикалов обещали голосовать за кандидата от либералов. Разумеется, обязательства были обоюдными: католики получили гарантии, что в палате депутатов либералы не будут голосовать, к примеру, за разрешение развода или за отделение школы от Церкви. Это и был так называемый «пакт Джентилони»[414], названный по имени президента Итальянского католического избирательного союза. Католическая партия могла гордиться достигнутым успехом: пакт был подписан 228 избранными членами парламента. Действительно, в северных провинциях сильнее были позиции социалистов, а священнослужители еще сохраняли высокую степень влияния на население, и здесь вклад голосов католиков в победу был значителен. На Юге же сработали традиционные схемы, что лишний раз доказало: привычная для этих регионов система создания клиентелы, методы запугивания, увы, не потеряли своей актуальности и в условиях введения всеобщего избирательного права.

Как бы то ни было, Джолитти с честью вышел из этой тяжелой ситуации. Он добился серьезного перевеса: на его стороне оказались 300 депутатов в противовес 160 от левой оппозиции, из которых 78 были социалистами. Националисты получили только 3 мандата, а католики добились 30 мест. Но едва ли можно было считать достигнутые успехи обнадеживающими: превосходство являлось скорее мнимым. Вся эта коалиция была крайне неоднородной, и слишком немногое объединяло ее участников. Действительно, что могло быть истинно общего у католиков с убежденными антиклерикалами, у либералов, поддерживавших Джолитти и склонных к компромиссу, с социалистами и «молодыми либералами», представителями недавно образованного политического течения, явно симпатизировавшего националистам и авторитарной направленности их программы? Что же касалось аморфной массы представителей околоправительственных кругов, то их сиюминутная приверженность Джолитти совсем не гарантировала от того, что завтра эти люди не переметнутся к его преемникам. Премьер-министру понадобилось немного времени, чтобы это себе уяснить, и тогда он обнародовал положения «пакта Джентилони», которые до того держались в тайне. Это поставило страну на грань переворота со стороны радикалов и вызвало взрыв антиклерикальных настроений. Но и на этот раз Джолитти предпочел не идти на открытую конфронтацию, а признать свою долю вины в происшедшем и отступить, как это неоднократно случалось и раньше. В конце концов к нему вновь и вновь обращались за помощью.

Но только не на этот раз. Джолитти вернулся к власти лишь семь лет спустя, в последний раз и очень ненадолго. К тому времени положение было уже качественно иным: Италия пережила войну, политические потрясения, и старому лидеру трудно было понять нюансы новой ситуации. Уже в 1912 г. он стал утрачивать связь с реальностью, слишком полагаясь на собственную способность к маневру. Джолитти надеялся с помощью введения всеобщего избирательного права завоевать симпатии социалистов, и в результате только окончательно потерял поддержку националистов и консерваторов. А война в Ливии, совершенно не способствовавшая примирению с этими последними, кроме того, привела к окончательному разрыву с самими социалистами. Линия политического отчуждения пролегала как справа, так и слева от Джолитти. Он уже не мог контролировать те мощные политические силы, которые сам же и вызвал к жизни. Идеал его Италии, «Малышки Италии», и старые методы больше не действовали. «Система Джолитти» окончательно рухнула. И самое достоверное тому подтверждение — факт, что сам ее основатель не понял этого вовремя.

Вскоре стало ясно, что новому правительству, во главе которого стоял Антонио Саландра (1853–1931), предстоит тяжелая борьба. И первым свидетельством тому стала «красная неделя» в июне 1914 г. Пожалуй, это слишком громко сказано относительно уличного бунта, которым страна была тогда охвачена. Как и следовало ожидать, эпицентром совершенно спонтанных и непредсказуемых по своему характеру событий стали Эмилия-Романья и Марке — области Италии, где особым влиянием пользовались республиканская, социалистическая и анархистская оппозиция. Это была революция провинции и руководили ею провинциалы — уроженцы Эмилии-Романьи Бенито Муссолини, Пьетро Ненни и анархист Энрико Малатеста. Побуждения, двигавшие участниками этих выступлений, также имели локальное или, лучше сказать, муниципальное происхождение. Эта была, если так можно выразиться, пролетарская и народная версия восстаний против папского правления, которые вспыхнули в тех же регионах в 1830–1831 гг. Крупные индустриальные центры Италии лишь частично откликнулись на призыв ИСП и ВКТ к всеобщей стачке солидарности с восставшими Анконы и Эмилии-Романьи.

«Красная неделя» едва ли была революцией, а некоторые эпизоды являлись скорее карикатурой на нее. И тем не менее она таила в себе грозные симптомы революционной ситуации для тех консерваторов, которым ее приход в то время представлялся куда более скорым, чем многим революционерам. В числе таких консерваторов был и А. Саландра, который отправил в Эмилию-Романью стотысячный воинский контингент, да и сам король, — такое сильное впечатление произвели на него воззвания к установлению республиканского строя, прозвучавшие во время «красной недели». Председатель Совета министров и монарх разделяли ту точку зрения, что для Италии настала пора принятия куда более решительных мер, чем те, которые использовались в эпоху Дж. Джолитти. По их мнению, крайне неблагоразумно и опасно было бы попустительствовать развитию революционного движения, повторяя прежние ошибки. Ганнибал стоял, так сказать, у ворот страны, и главная цель состояла в том, чтобы помешать его вторжению. Поэтому все более привлекательными казались решения в духе 1898 г., о которых никогда и не забывали окончательно.

Именно такова была обстановка в Итальянском королевстве в июле 1914 г., когда произошел инцидент в Сараеве[415] и Австро-Венгрия предъявила ультиматум Сербии. Италия все еще оставалась членом Тройственного союза, который незадолго до этого, в декабре 1912 г., был продлен. Среди политических деятелей страны были те, кто, как, например, националисты, полагал, что следует вступить в конфликт на стороне союзников, чтобы заполучить на Балканах то, что было предусмотрено договором по данному вопросу. Но Джолитти поспешно телеграфировал в Париж, что австрийский ультиматум Сербии не является, по условиям договора, казус федерис[416]. Правительство с этим согласилось и объявило о нейтралитете Италии в том мировом конфликте, которому предстояло разразиться в самом скором времени.

Это произошло в июле 1914 г. А девятью месяцами позже итальянское правительство в лице министра иностранных дел С. Соннино без ведома парламента заключило в Лондоне договор с державами Антанты[417]. Италия обязывалась вступить в войну через месяц при условии, если в случае победы ей отдадут Трентино, Южный Тироль, Триест и Далмацию, за исключением г. Фиуме[418]. Месяц спустя 24 мая 1915 г. Италия начала военные действия против Австро-Венгирии.

Последняя восприняла происшедшее как прямое предательство. Даже если это и не вполне справедливое обвинение, если толкование Джолитти договора о Тройственном союзе правомерно и если вспомнить факты истории Италии с июля 1914 по май 1915 г., то трудно отделаться от впечатления резкого «поворота». Пятнадцать лет эта страна вела внешнюю политику в духе умиротворения, совершенно не подготовилась к войне, и решение о вмешательстве в конфликт было принято спонтанно. Даже если ее требования и являлись законными, то не с меньшей степенью уверенности можно было сказать, что большая часть населения войну не одобряла. Против нее выступали и те слои общества, которые находились под влиянием социалистов и католиков, а также большинство членов парламента и Джолитти, все еще остававшийся весомой и влиятельной политической фигурой. Совершенно особую роль в принятии решения о военном вмешательстве сыграли интересы некоторых промышленных групп, в том числе занимавшихся производством черных металлов, связи которых с националистическим движением не были тайной. Но не стоит и упрощать проблему, приписывая активную роль только фабрикантам оружия. Не менее заинтересованными были и другие стороны. В частности, когда представители партии сторонников войны предъявили Джолитти ряд серьезных обвинений, в их числе было и то, что он находился на содержании у Банка коммерчиале, равно как и тот факт, что Джолитти располагал капиталами в немецких банках.

Разумеется, среди интервенционистов[419] хватало известных имен; это, в частности, Луиджи Альбертини, руководитель авторитетнейшего издания «Коррьере делла сера», уроженец Тренто Чезаре Баттисти, бежавший в Италию социалист, а также Л. Биссолати, Г. Сальвемини и Г. Д’Аннунцио. Последний как раз вернулся из Франции, для того чтобы произносить на площади Кварто и на Капитолии пламенные воинственные речи. Непривычным было лишь то, что его не преследовали, как обычно, кредиторы. И, наконец, в рядах этой партии находился Б. Муссолини, самый молодой и самый экспрессивный из сторонников войны. В 1914 г. он вышел из ИСП (по всей вероятности, с французской помощью), основал собственную газету под названием «Иль Пополо д’Италия», на страницах которой с пылом неофита Муссолини славил то, что должна была принести с собой война: возрождение национальной доблести и революционный дух. Толпы студентов и мелких буржуа вышли на площади в «блистательные дни» мая 1915 г., для того чтобы высказать протест против Джолитти и приветствовать начало боевых действий. Немало было и местных антивоенных выступлений рабочих и крестьян, но и тех и других без особого труда могла бы разогнать полиция. Этого не случилось. Более того, первые получили официальную поддержку, ибо правительство и королевский двор решили воспользоваться событиями, чтобы представить принятый в обход мнения парламента и населения Лондонский договор как некое проявление воли народа.

Каковы же истинные причины данного шага? Сопротивление, оказанное французами в битве на Марне[420], могло иметь большое значение в принятии такого решения. Кроме того, свою роль здесь сыграло убеждение в том, что конфликт продлится недолго, несмотря на опыт первых военных лет. Сам Джолитти, наиболее пессимистически настроенный на этот счет, утверждал, что война продлится три месяца, но никак не три года. Но не эти аргументы имели решающее значение. Возможно, главную роль сыграло убеждение, будто короткая и победоносная война могла бы помочь восстановлению дисциплины в стране. А это облегчило бы переход к авторитарному, в духе 1898 г., государству, придало бы новое дыхание консервативным силам, стремившимся сохранить существующий порядок, предотвратило бы угрозу восстания. То есть вступление в войну оказалось не только и не столько актом внешней, сколько внутренней политики, чем-то вроде небольшого государственного переворота, облеченного в законную форму. В результате подавляющим большинством голосов парламент отдал самые широкие властные полномочия правительству. Но речь шла о законодательном собрании, утратившем отныне свою свободу действий и попавшем в тиски между полномочиями исполнительной власти и мнением народа. Возможно, что в мае 1915 г., когда Джолитти отказался от борьбы за сохранение нейтралитета страны, он сделал это, уловив, какой отклик находит проблема вступления в войну во внутренней политике. Вероятно, он даже признал положения Лондонского договора, так как отдавал себе отчет в том, что отказ от него повлечет за собой дискредитацию короля, чья подпись стояла под документом, хотя сам он отрицал это в своих мемуарах. Не исключено также, что Джолитти поступил так, поскольку был уроженцем Пьемонта и верным слугой короля.

Таким образом, Италия вступила в войну, будучи совершенно к ней не готова — ни психологически, ни с военной точки зрения. Дурман патриотических лозунгов интервенционистов и патетических высот риторики Д’Аннунцио понемногу рассеивался — по мере того как первые санитарные эшелоны стали возвращаться с фронта.

Итак, объявление Италией войны Австро-Венгрии, а в августе 1916 г. и Германии с военной точки зрения означало ведение позиционных боевых действий, рассчитанных на изматывание противника. Как ни старались итальянская и австро-венгерская стороны переломить ситуацию в свою пользу, к октябрю 1917 г. не произошло никаких значительных изменений в позициях противников: итальянцы расположились на р. Изонцо, а австро-венгры — в долине р. Адидже и на плоскогорье Азиаго. Это зыбкое равновесие было нарушено лишь единожды, когда в августе 1916 г. итальянцы заняли г. Горция. В октябре 1917 г. австро-венгерские и немецкие войска все же смогли прорвать итальянский фронт в районе г. Капоретто[421] и захватить Венецианскую долину, хотя незадолго до того они потерпели поражение на русском фронте. Их наступление было остановлено только на р. Пьяве, где итальянские воинские части показали себя с лучшей стороны и продемонстрировали успешное сопротивление. В ноябре 1918 г. прекратила свое существование Австро-Венгерская империя, и расформирование ее войск помешало итальянцам перейти в наступление и с триумфом вступить в Тренто и Триест. Италия потеряла на полях сражений 600 тыс. человек убитыми, но в целом показала достойный уровень боеспособности. Вчерашние крестьяне, брошенные в окопы, выполняли свой воинский долг с тем же фаталистическим чувством смирения, с каким тяжело трудились в мирной повседневной жизни. И это если учесть, что в первые два года войны итальянская армия была одной из наименее обученных и хуже всего вооруженных из всех, что сражались на фронтах Европы в то время, и командование ею тоже осуществлялось не лучшим образом. Потому остается только удивляться и воздавать должное мужеству и самоотверженности итальянских солдат. Ведь поначалу вооруженным силам Италии не хватало пушек, пулеметов, грузовиков, офицеров, которых по большей части набирали в спешке. Нетрудно было предвидеть результаты этой политики. Не лучше обстояло дело с высшим военным руководством во главе с генералом Кадорной, который командовал армией вплоть до разгрома под Капоретто. Эти чины часто совершенно не соответствовали занимаемым должностям, а вражда, существовавшая между некоторыми самыми высокопоставленными лицами, мало помогала повышению боеспособности армии. За поражение при Капоретто «красные» и «черные» прозвали Кадорну «пораженцем», причем это прозвище проникло и в ряды вооруженных сил, хотя скорее здесь речь шла просто о нескоординированности командования отдельными армейскими частями.

Тяжелые последствия войны превзошли самые пессимистические прогнозы; внутри самой Италии потери были огромны и с трудом поддавались подсчету. Не стоит забывать, что объединенная страна отпраздновала 50-летие своего существования лишь в 1911 г., т. е. только за три года до начала Первой мировой войны. Это было еще очень молодое и нестабильное с политической точки зрения государство. Свидетельством чему стало то, что, несмотря на все призывы к борьбе, в Италии не существовало какого-либо целенаправленного движения. Решительные военные действия требовали прежде всего соответствующего усиления промышленности. Необходимо было увеличение производства именно тех пушек, оружия, транспортных средств, которых так не хватало; кроме того, нужно было одеть и обуть миллионы солдат. Все основные отрасли итальянской промышленности работали на полную мощность: производство автомобилей в 1914–1920 гг. возросло с 9200 до 20 000 единиц, а электрической энергии — в 2 раза. Значительный рост наблюдался в металлургии. В экономике военного периода понятия торговли и ценовой политики были почти отменены, но, разумеется, подобная деятельность приносила доходы и большое увеличение капитала. В 1914–1919 гг. концерн ФИАТ умножил свои капиталы с 17 млн до 200 млн лир. Цифры говорят за себя, даже если учесть довольно значительные темпы инфляции. Война только способствовала дальнейшему усилению самых характерных черт итальянского капитализма — высокой степени концентрации производства, срастанию промышленной и банковской систем, зависимости от государственных заказов, поглощению отраслей в интересах рынка. Крупнейшие тресты, такие, как «Ильва», «Ансальдо» и возглавлявшие их крупнейшие банки, среди которых были Банка коммерчиале, Кредито итальяно, Банко ди Рома, Банка ди сконто, глубоко проникли в недра национальной экономики. По этому поводу либерально настроенный экономист Риккардо Баки писал в 1919 г., что итальянской экономикой управляет «узкая, немногочисленная прослойка крупных финансистов и промышленников». Теперь появились владения настоящих промышленных и финансовых баронов, с которыми государство было вынуждено постоянно идти на сделку.

Само государство также претерпевало процесс глубоких преобразований. Прежде всего, оно стало более авторитарным; теперь исполнительная власть постоянно преобладала над законодательной. Конечно, парламентарии по-прежнему заседали, но уже реже, обсуждались также вопросы доверия правительству и правительственных кризисов. Так, в июне 1916 г. после австро-венгерского наступления на плоскогорье Азиаго кабинету Саландры пришлось уйти в отставку, уступив место коалиционному правительству национального согласия во главе с Паоло Бозелли. В октябре 1917 г., после поражения при Капоретто, премьер-министром нового кабинета стал Витторио Эмануэле Орландо. Все-таки по такого рода торжественным случаям парламент собирали для того, чтобы продемонстрировать некую солидарность и патриотизм. Но в целом он мало работал во время войны и в результате практически утратил какой-либо контроль над ситуацией. Об этом пишет в своих мемуарах Джолитти, без колебаний заявляя о том, что «правительство, по сути, упразднило работу итальянского парламента совершенно неслыханным среди государств-союзников образом», а также о том, что «все дискуссии по поводу бюджета и контроль над государственными расходами были отменены», и что «парламент держали в неведении относительно финансовых обязательств государства». Не лучше приходилось и прессе, особенно оппозиционным и социалистическим изданиям, и очень часто газеты выходили в свет с пробелами на страницах из-за строгостей цензуры. По отношению к лицам, подозреваемым в подрывных и пораженческих настроениях, порой применялись такие меры, как ссылка или домашний арест.

Но даже если Итальянское государство военной эпохи и было более авторитарным, то от этого оно совсем не стало более сильным, в том смысле, который мы обычно вкладываем в этот термин, подразумевая под ним суровую, но эффективную государственную машину. Многочисленные потребности, характерные для того времени, привели к тому, что прежняя государственная структура, классическая система либерального государства с небольшим количеством министерств, сильно разрослась и глубоко модифицировалась. Теперь появились новые ведомства, увеличилось число государственных организаций и комиссариатов, усложнилась бюрократическая машина Комитета по мобилизации промышленности, во главе которого стоял генерал. Данный комитет должен был контролировать функционирование всех 1996 предприятий, работавших на оборону. Вся эта военная переориентация государственной системы была проведена весьма поспешно и привела к многократному, почти хаотическому нагромождению должностей, полномочий и привилегий; дробление бюрократического аппарата превратило эту машину в систему разрозненных сфер, в которых всевластно правили чиновники. Антонио Грамши писал по этому поводу, что «число автократов увеличивалось стихийно», и каждый из них «делал, переделывал, нагромождал и разрушал». Также и те, кто руководил этой военной экономикой, представляли собой крайне противоречивую структуру, в которую входили бюрократы «старой министерской школы», военные, держатели промышленных капиталов, какое-то время занимавшие высшие государственные посты. Вся эта измененная система отношений способствовала формированию нового типа сознания у управленцев: промышленники восприняли от военных манеру управлять производством на основе железной дисциплины, военные научились у промышленников тому, как надо проявлять инициативу, а политики перенимали опыт и тех и других.

Итак, в государстве произошли радикальные изменения, в результате которых оно стало более авторитарным, но менее эффективным, более склонным к коллективизму и подчинению давлению частных интересов. Без этого трудно было бы представить появление всей этой системы протекций, договоренностей, способов получения властных полномочий, которая сделала возможными эпизоды вроде выступления Д’Аннунцио в Фиуме, или же акты насилия со стороны фашистов, остававшиеся безнаказанными. Иными словами, война расстроила механизм работы либерального государства и лишила его остатков былого престижа. И это произошло в тот момент, когда самые широкие круги общества раздвигали рамки своего кругозора, прежде ограниченного провинциальным мышлением, когда всему обществу в силу создавшейся ситуации как никогда ранее было необходимо осознание общей судьбы, существования национального единства.

Прежняя Италия — ограниченная и провинциальная, жители которой видели свою главную проблему в том, чтобы свести концы с концами, а свой край или деревню покидали только для того, чтобы уехать в Америку, — эта Италия изменилась. Страна была втянута в войну, и населявшие ее бедняки почувствовали себя гражданами, только став солдатами и попав в окопы, только когда им пришлось сражаться. Более того, можно сказать даже, что собственно общественное мнение в широком смысле появилось в Италии лишь по окончании Первой мировой войны, первого всеобщего испытания для итальянского народа. Достаточно сказать что это самое общественное мнение проявилось в обстановке повсеместного разочарования и горя. Отныне, если крестьянин начинал думать о родине, единственное, что приходило ему на ум, — это образ военной формы и окопов, страданий, жертв и унижений. А вот для мелкой буржуазии и чиновничества связь понятий «родина» и «война» носила самый позитивный характер. Италия для них была страной Витторио-Венето[422], прославляемая со всей поэтической вычурностью в стиле Д’Аннунцио. Так сформировались два типа психологической установки итальянского народа: для одних быть итальянцем, патриотом означало быть также сторонником Д’Аннунцио и идей участия в войне. А для других — демократические, революционные, да просто республиканские убеждения ассоциировались в той или иной мере с пораженческими настроениями. Печальные результаты этого раскола в общественном мнении сказались очень быстро и в полной мере сразу после окончания войны.

Победоносная война не решила ни одной из насущных проблем итальянского общества. Более того, она привела к их обострению и углублению. Все повторилось вновь: трагедия непоследовательности, вечная для итальянской истории. Италия получила крайне сконцентрированный и внутренне разбалансированный промышленный комплекс, а также раздутый государственный аппарат, который был расширен весьма поспешно и необдуманно, в результате чего он оказался раздробленным и в значительной мере подчиненным интересам сильнейших экономических группировок. Правящий класс страны сильно обновился, но оставался слишком разнородным; ведущей и общей была только склонность к принятию авторитарных решений. Общественное мнение сформировалось в условиях войны и всеобщего отчаяния, что оказало на него глубокое влияние. Старые несчастья повторялись на новом, трагическом уровне.

Эйфория, вызванная военными успехами, быстро рассеялась. В апреле 1919 г. председатель Совета министров Орландо и министр иностранных дел Соннино покинули Парижскую мирную конференцию[423] в знак протеста против ущемления итальянских интересов со стороны других стран-победительниц. Это только усилило настроение разочарования, витавшее в воздухе; недовольство резко возросло, и правительство было вынуждено уйти в отставку.

Это послужило рождению мифа о потерянной, даже «искалеченной» победе. На самом же деле мирные соглашения, вскоре подписанные новым правительством, вовсе не были столь уж суровы к Италии. Ей отходили не только Трентино и г. Триест, что удовлетворяло традиционные требования интервенционистов, но также Альто Адидже, где проживало значительное немецкое национальное меньшинство, и Истрия, с ее еще более многочисленным славянским населением. В отношениях с новым Югославским государством[424] нерешенным остался вопрос о Далмации, которая по Лондонскому договору 1915 г. передавалась Италии. Кроме того, неясной была судьба г. Фиуме, который, напротив, в соответствии с тем же договором и с точки зрения союзников и президента США Вудро Вильсона должен был быть превращен в открытый город. Несмотря на всю настойчивость, проявленную представителями Италии в достижении этих целей, страны-союзницы на подобные уступки, разумеется, не пошли. В этом отношении итальянская дипломатия в конце концов потерпела поражение, хотя в целом многие политики Италии, в том числе и Биссолати, также считали, что в порядке соблюдения принципа права наций на самоопределение следовало бы отказаться от Далмации. Конечно, речь не шла о каком-то дипломатическом Капоретто, о крахе. Но очевидно, что если бы итальянское правительство проводило более последовательную, решительную политику и заняло не столь откровенно амбициозную позицию, то условия мирного договора могли бы быть более выгодными для Италии. В реальности настроение всеобщего недовольства, которое распространилось в стране с апреля по июнь 1919 г., имело тот же источник, что и миф о потерянной победе (в Италии даже отказались от празднования даты вступления в войну). Корни этих явлений были намного древнее и глубже, и не стоит искать их только в дипломатическом поражении 1919 г. Оно оказалось всего лишь той каплей, которая переполнила чашу.

Когда ситуация несколько прояснилась, вновь стало очевидно, что Италия по-прежнему бедна. Кроме того, страну тяготили изрядные задолженности союзникам. Не в восторге были крестьяне — вернувшись с войны, они нашли дома ту же нищету, которую оставили, уходя на фронт; их поля были заброшены, а стойла пусты. Что же до патетических официальных обещаний грядущего возмещения убытков, то едва ли они могли стать достаточной компенсацией для тех, кто три года провел в окопах. Речь шла о смехотворной сумме, выплачивавшейся обесцененными деньгами. У вчерашних солдат возникал естественный вопрос: за кого они сражались? ради чего отдали жизнь 600 тысяч итальянцев?

Надо сказать, что значительной части населения страны потребовалось совсем немного времени, чтобы перестать задавать подобные вопросы и осознать, каким безумием была эта война с ее утратами, расходами и спекуляциями. Да разве папа Бенедикт XV (1914–1922) в ужасном 1917 году не призвал власти прекратить это «бессмысленное кровопролитие»? Появилось осознание того, чем на самом деле была эта бойня. Те мощные общественные силы, которые раньше определяли существование итальянского государства, те, кто надеялся, что вступление в войну предотвратит революцию, потеряли свое влияние. Наступило время новых революционных сил, которые день ото дня угрожающе росли.

В истории Италии не так уж много периодов, в течение которых глубокий, общий кризис общества и государства сочетался бы с революционной ситуацией. И самый яркий из этих периодов, кроме разве что 1943 г. — это 1919 год. В состоянии лихорадочного возбуждения пребывали рабочие: если в первые годы войны число вступивших в профсоюз исчислялось сотнями тысяч, то теперь — миллионами. Размах забастовок и количество их участников были таковы, что оказались превзойдены прежние высшие показатели, зафиксированные в 1901–1902 гг. Бастовали все. Так, фабричным рабочим удалось таким путем достигнуть значительного увеличения заработной платы и введения восьмичасового рабочего дня. Бастовали работники общественных служб — железнодорожники и почтовики, наемные сельскохозяйственные рабочие Паданской долины и испольщики регионов Центральной Италии и даже традиционно лояльные по отношению к власти служащие министерств. В деревнях области Лацио и Южной Италии вернувшиеся с войны крестьяне вступали в ассоциации, состоявшие из бывших солдат. Это вдохновляло их на захват земель, принадлежавших крупным собственникам. Они принуждали правительство в той или иной форме признать подобные захваты в качестве свершившегося факта. В июне 1919 г. во многих городах начались сильные волнения, причиной которых были высокие цены, причем в некоторых случаях все это очень напоминало восстание. А в июле прошла всеобщая забастовка, пусть даже и не вполне удавшаяся, но она была предпринята в знак солидарности с революционной Россией. В сентябре того же года Г. Д’Аннунцио со своими легионерами совершил «поход на Фиуме».

Как мы увидим, речь шла о первых признаках того правого поворота в государственной политике, который увенчается «походом на Рим» Б. Муссолини. Впрочем, это событие было с энтузиазмом встречено и левыми силами, что служит лишним доказательством существования революционной ситуации, а также свидетельством того, что ростки неповиновения проникли в ряды армии. Вновь произошло объединение националистической подрывной деятельности Д’Аннуцио с массовым революционным действием. В итоге были налажены контакты между этим поэтом-солдатом и некоторыми итальянскими социалистами и анархистами. Становилось понятно, что происходит распад государства, что дни либеральной Италии сочтены. В ноябре 1919 г. в стране были объявлены выборы, впервые проведенные по системе пропорционального представительства. И многие из тех избирателей, которые традиционно голосовали за партию власти и правительства, не явились на избирательные участки — отчасти из-за убеждения, что любая попытка исправить ситуацию лишена смысла, а отчасти просто из страха перед предстоящим неминуемым крушением государства. Результаты выборов подтвердили, пусть даже и отчасти, эти опасения, так как на первом месте с триумфом оказались социалисты, получившие 1 756 344 голоса и 156 депутатских мест. А за ними шла только недавно образованная Итальянская народная партия («Пополяри», ИНП), завоевавшая 1 121 658 голосов и более 100 депутатских кресел. Она получила голоса католических избирателей. И если бы не поддержка провинций Юга с их архаическим укладом, системой клиентелы и давлением на избирателей, то поражение старой правящей партии оказалось бы просто катастрофическим. Это был грандиозный успех ИСП, причем в самых значимых зонах — и в промышленных центрах Севера, и в плодородных сельскохозяйственных районах Паданской долины.

Увы, успех этой партии еще не означал, что ее внутренние противоречия уже преодолены. Трезвый взгляд на ситуацию и возможности дальнейшего развития ИСП был не слишком утешительным. Часто считается, что основной трудностью для нее в первый послевоенный период являлся внутренний раскол между максималистами и реформистами. Первые не скрывали своих революционных устремлений, а вторые, напротив, выступали за проведение политики реформ и сотрудничества с наиболее прогрессивно настроенным флангом буржуазных партий. Исходя из этой предпосылки, часто считают, что если бы не «предательство» реформистов, то в Италии, без сомнения, произошла бы революция. И наоборот: если бы не поспешность и не демагогические высказывания максималистов, то в стране можно было бы провести серию политических реформ и предотвратить победу фашизма.

В действительности деятельность ИСП оказалась застопорена, но причиной тому являлись скорее не разногласия между двумя внутрипартийными течениями, а, если угодно, отсутствие четкой политической позиции. Будь то в революционной патетике максималистов или в выступлениях реформистов. Первые в лице своих лидеров Н. Бомбаччи, К. Ладзари, а также Дж. Серрати, постоянно провозглашали неизбежность скорого прихода революции. Реформисты же, в частности Ф. Турати, упорно не желали брать на себя прямую ответственность и опасались, что пребывание в составе правительства сделает их причастными к крушению буржуазного государства. ИСП в целом демонстрировала явное непонимание новой послевоенной ситуации, сложившейся в сельском хозяйстве. А происходила настоящая погоня за землей; крестьяне благодаря замораживанию арендной платы и росту цен на сельскохозяйственную продукцию могли наконец получить наделы, о которых мечтали. В период между переписями 1911 и 1921 гг. процент мелких земельных собственников увеличился с 21 до 35,6. Однако социалисты упорно призывали к социализации земли и всеобщей экспроприации, чем окончательно оттолкнули от себя широкие слои крестьянства. Возможно, никто из них и не догадывался о том, что В.И. Ленин, которым все они так восхищались, во имя успеха революции пошел на реализацию аграрной программы эсеров. А эта программа была основана на увеличении числа мелких собственников. Итак, верхушка ИСП не только совершенно не понимала сути «крестьянского вопроса», но и с откровенной враждебностью относилась к ИНП и ее профсоюзным организациям, базировавшимся в основном на поддержке со стороны сельского населения. Социалисты так и не смогли преодолеть своего традиционного антиклерикализма и не попытались привлечь к себе наиболее прогрессивные организации и деятелей католического толка. А ведь таким образом можно было бы разрушить конфессиональное единство ИНП, которая в остальном с политической и социальной точек зрения была куда менее однородной. Но своими действиями социалисты только способствовали дальнейшему сплочению католиков, в результате была затруднена возможность контакта между социалистически и католически настроенными профсоюзами и рабочими.

Итак, пока почти все левые главным звеном в подготовке революции считали пророчества о скором и неизбежном ее наступлении, появилась одна группа, которая подошла к этой проблеме с более серьезных позиций. Объединение состоялось в Турине, и единомышленники называли свою группу «Ордине нуово» («Новый строй»)[425]. В ее состав входили Антонио Грамши, Анджело Таска (1892–1960) и Пальмиро Тольятти (1893–1964). Турин был, без сомнения, самым пролетарским городом страны, а его рабочие — самой прогрессивной частью итальянского пролетариата. В апреле 1917 г. они встретили прибывшую в Италию делегацию меньшевиков возгласами «Да здравствует Ленин!» (меньшевики приехали для того, чтобы провозгласить необходимость продолжения войны). А в августе того же года местные рабочие приняли самое деятельное участие в восстании, направленном против дороговизны; оно было жестоко подавлено войсками. На некоторых главных предприятиях Турина, в том числе и на фирме ФИАТ, они на манер российских Советов организовали собственные фабричные Советы[426], которые в руках членов группы «Ордине нуово» быстро стали действенным орудием революционной борьбы. Затем, когда эта цель была достигнута, они добились и введения рабочего самоуправления, что стало примером для всего итальянского пролетариата. Конечно же, в случае с революционными Советами речь идет об авангарде революционного движения в Италии, наиболее прогрессивной и сознательной его части. И увы, как и любой авангард, его без труда удалось бы отделить от основной массы и ликвидировать. Что очень быстро удалось понять промышленникам, которые в конце 1919 — начале 1920 г. оправились от недавнего поражения и преобразовали свою ассоциацию «Конфиндустрия» в настоящую контрреволюционную организацию. Турин стал первым полем сражения в этой борьбе. В крупной апрельской забастовке 1920 г., на которую пришлось пойти из-за провокации со стороны хозяев предприятия, туринские металлурги потерпели поражение. Грамши ничего не оставалось делать, как констатировать, что Турин не стал итальянским Петроградом; что надежда на это была лишена оснований; что в Италии авангард слишком далек от привычного для большинства ритма жизни. Для Грамши это был первый шаг на долгом и тяжком пути к созданию им в фашистских застенках в работе «Тюремные тетради» модели итальянской революции, более приближенной к противоречивой и разносторонней действительности этой страны со всеми ее контрастами и перекосами.

С поражением забастовки туринских металлургов начался спад революционной борьбы, на некоторое время всколыхнувшей итальянское общество. Изменение ситуации последовало благодаря революционному движению, ибо оно по-прежнему было сильно. Произошла перегруппировка консервативных сил, которые сами теперь начали переходить в наступление. Это был период неопределенности, переходного состояния, которое могло завершиться только окончательной победой одной из сторон. В этом отдавал себе отчет только Антонио Грамши: или революция, или победа махровой реакции.

В течение бурного 1919 года и в первые месяцы 1920 г. правительство Италии возглавлял Франческо Саверио Нитти. Этот лишенный предрассудков и малокультурный политик-южанин, необычайно компетентный для премьер-министра в экономических вопросах, тем не менее не обладал авторитетом и энергией, требовавшихся в текущий момент. Истинный демократ, он безуспешно искал поддержки и сотрудничества с левыми партиями, и это стремление поссорило Нитти с партиями правого толка и военными кругами, которые ненавидели его как человека, амнистировавшего дезертиров. Слабость премьер-министра четко обнаружилась во время «похода на Фиуме» Д’Аннунцио, в отношении которого он действовал нерешительно и двусмысленно. Когда в июне 1920 г. правительство Нитти было вынуждено подать в отставку, единственным политиком, который пользовался достаточным доверием, чтобы возглавить страну в тот трудный период, был очень пожилой Джолитти. Он являлся противником вступления Италии в Первую мировую войну и пять лет мог оставаться в стороне, ожидая реванша. Возвращение Джолитти знаменовало собой, после множества невзгод и авантюр, возврат к мудрости и нормальной жизни старой, довоенной Италии, и в тот момент казалось вполне вероятным, что старый пьемонтский политик сможет совершить чудо и воскресить прошлое.

Как раньше, сохраняя верность отказу от всякой империалистической и авантюрной внешней политики, Джолитти прежде всего постарался покончить с вопросом о Далмации, который все еще оставался нерешенным, и в ноябре 1920 г. подписал с Королевством сербов, хорватов и словенцев договор[427], по условиям которого Италия отказывалась от претензий на Фиуме и Далмацию в обмен на признание ее суверенитета над всей Истрией и над портом Зара (Задар), в то время как Фиуме был объявлен независимым государством. Д’Аннунцио пришлось поневоле смириться со свершившимся фактом, и в декабре он со своими «легионерами» покинул этот город. Таким образом был уничтожен опасный очаг национализма, который во многом перегревал и отравлял общественное мнение страны. Этому успеху во внешней политике предшествовала другая, куда более значительная победа в области внутренней политики. В сентябре 1920 г. рабочие-металлисты, давно вовлеченные в профсоюзный конфликт со своими работодателями, заняли заводы, подняли красное знамя и защищались с оружием в руках. Несколько дней казалось, что наконец пробил час революции. Джолитти, как и во время всеобщей забастовки 1904 г., напротив, сразу понял, что руководители ИСП и ВКТ не осмелятся — как это и случилось в действительности — развивать до логического конца движение, которое к тому же не имело реальной возможности перерасти в революцию, и смог выждать момент, когда противоборствующие стороны решат прибегнуть к его посредничеству и прийти к соглашению, которое позволило бы и тем и другим сохранить лицо.

Казалось, что послевоенные конвульсии прекратились и что Италия под руководством самого мудрого из своих политиков сможет вернуться на ту дорогу, по которой она так успешно двигалась в течение первых десяти лет ХХ в.

Но этому не суждено было сбыться. После весьма бурного, полного эйфории развития военного времени, после нисходящей фазы экономического цикла, характерной для первых послевоенных лет, итальянская экономика действительно вступала в период всеобщего острого кризиса. Производство испытывало застой, и трудности в некоторых важнейших отраслях промышленности очень быстро отражались на состоянии финансовых учреждений. В декабре 1921 г. Банка ди сконто прекратил операции, что привело к разорению тысяч мелких вкладчиков и вызвало ощущение, что возвращаются времена банковских скандалов конца XIX в. Одновременно росли показатели безработицы, а параллельно этому количество забастовок сокращалось. Главной жертвой кризиса, как обычно, стали профсоюзы; численность их членов и возможности для маневров резко сократились. Стагнация, на которую были обречены все, привела к обострению разногласий и столкновений в лагере социалистов, проявившихся ранее, во время захвата фабрик и апрельской забастовки в Турине. В этой обстановке в ИСП зрела цепь расколов. Первым таким событием, имевшим наиболее значительные последствия, было отделение левого крыла в январе 1921 г. и создание Итальянской коммунистической партии (ИКП) — крошечной группы, экстремистский радикализм которой не предвещал еще, что судьба сможет улыбнуться ей позднее. Вслед за коммунистами в октябре 1922 г. ушли реформисты, так что к моменту прихода к власти фашистов старая славная ИСП оказалась разрубленной на три части.

Экономический кризис, ослаблявший рабочее социалистическое движение, оказал, напротив, возбуждающий и укрепляющий эффект на «итальянскую реакцию», если понимать под этим термином все те общественные слои и группы — военные, промышленные, аграрные, — которые оказались неспособными противостоять бунтарской волне 1919 г. и мечтали о восстановлении дисциплины и государственного порядка военных лет. В кризисе профсоюзов и социалистического движения, в разочаровании и растерянности, которые росли в массах, угадывалась возможность окончательного решения проблем авторитарным путем. Джолитти и его традиционная взвешенная политика теперь представлялись устаревшими. Требовался более энергичный человек, с более дерзкими взглядами, который вместо непрочного и нестабильного баланса был бы способен обеспечить стране долгое и окончательное равновесие.

Таким человеком стал, как известно, Бенито Муссолини. После своего скандального выхода из ИСП и перехода в лагерь интервенционистов темпераментный уроженец Романьи завербовался в армию и оставался там ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы затем украсить себя званием ветерана, раненного на войне, хотя, кажется, установлен факт, что он никогда не был на передовой, а его ранение приписывается случайности во время учений. После этого Муссолини вновь возглавил газету «Пополо д’Италия», а в 1919 г. основал фашистское движение. В действительности это новое политическое объединение, состоявшее из отщепенцев и авантюристов и имевшее в своей основе исключительно разнородную и демагогическую программу, было типичным побочным продуктом дезориентации общества послевоенных лет, а то небольшое влияние, которым это движение пользовалось, являлось отражением «похода на Фиуме» Д’Аннунцио, ибо Муссолини был одним из наиболее громогласных защитников и глашатаев этой акции. На выборах в ноябре 1919 г. фашисты смогли выставить свой список кандидатов лишь в Миланском округе и получили там смехотворную поддержку — немногим более 4 тыс. голосов. Именно после этого Муссолини всерьез задумался о том, чтобы оставить политическую деятельность и посвятить себя какому-нибудь из своих многочисленных увлечений — от авиации до театра, — к которым он, как ему казалось, имел призвание.

В первой половине 1920 г. фашистское движение все еще оставалось в целом ограниченным и незначительным явлением. Единственным городом Италии, где оно смогло укрепиться, был Триест, который по многим аспектам являлся исключением из правил: близость Фиуме, подчинение режиму военной администрации и особенно постоянное напряжение между славянским и итальянским населением, только усилившееся с концом австрийского посредничества, — все это делало Триест необычайно благоприятным местом для ярко выраженного националистического движения, такого, как фашистское. При услужливом соучастии местных властей первые фашистские бригады начали громить места собраний славян, нападать на палаты труда и держать в осаде рабочие кварталы, ожидая, когда можно будет применить такие же методы на остальной территории страны.

Однако эти ожидания были бы, разумеется, обмануты, если бы внезапное начало экономического кризиса не создало в Италии исключительно благоприятную обстановку для развития фашистского движения. Способность рабочего движения к сопротивлению сильно ослабла, возросшие и усилившиеся авторитарные наклонности правящих слоев и привилегированных классов, наличие и неорганизованность широких масс безработных, refoulement[428] мелкой буржуазией рабочего и социалистического движения — сочетание всех этих факторов облегчило первые шаги и успехи фашизма. Несомненные политические способности и чутье Муссолини, глубокий кризис государства и либерального правящего класса довершили остальное. Длительный экономический кризис, который, как многие надеялись или боялись, должен был породить революцию, вместо этого привел к реакции: ситуация в Италии в 1921–1922 гг. во многом предвосхищала то положение, которое сложилось в Германии в годы, непосредственно предшествовавшие приходу нацистов к власти.

Важный дебют фашистских отрядов состоялся в Болонье — цитадели социалистов — 21 ноября 1920 г. По случаю вступления в должность новой социалистической городской администрации местные фашисты смогли спровоцировать серьезные инциденты и создать в городе атмосферу гражданской войны. С этого момента в деревнях Эмилии-Романьи и Тосканы началось беспощадное сражение фашистских отрядов с социалистическими и рабочими организациями, распространившееся затем и на другие области страны. В первые месяцы 1921 г. не проходило почти ни дня, чтобы газеты не сообщили о том, что где-то была подожжена Палата труда, ограблен кооператив, о социалистических или даже республиканских вождях, которых заставляли пить касторку и «изгоняли» из городов. Это была провинциальная война, со всем сектантством и ожесточением провинциальной борьбы, но, кроме того, это была классовая борьба, не считавшая удары. Ненависть, которую землевладельцы Эмилии-Романьи, финансировавшие отряды действия (squadre d’azione), питали к своим крестьянам, была не меньшей, чем ненависть националистов Триеста к славянскому населению, — ненависть инстинктивная, почти расовая.

Однако успех карательных экспедиций и фашистских рейдов не был бы возможным без круговой поруки и одновременно без поддержки армии и исполнительной власти. Многие префекты и генералы соревновались в том, кто чаще закрывал глаза на акты насилия и агрессии, совершавшиеся фашистами, однако с особой жестокостью зверствовали в ответ на возможную реакцию с противоположной стороны. Ответственность за защиту фашистских бригад ложилась в основном на плечи военного министра в кабинете Джолитти, бывшего социалиста Иваноэ Бономи, который возглавил правительство в июле 1921 г. Тем не менее тот факт, что военные, префекты, министры и даже сам Джолитти покровительствовали или, по крайней мере, не препятствовали действиям фашистов, не должен восприниматься как знак и доказательство того, будто политический класс Италии проявил готовность допустить фашизацию государства и смириться с положением дел. В действительности общим для многих политиков той эпохи было убеждение, что фашизм из-за неоднородности своей программы и социального состава, а также из-за того, что он являлся скорее эмоциональным, чем политическим движением, обречен на недолгую жизнь и будет разрушен изнутри. Им можно неплохо воспользоваться, а потом в подходящий момент избавиться от него.

Муссолини также хорошо отдавал себе отчет во внутренней слабости и противоречивости фашистского движения. В отличие от Д’Аннунцио он не верил в риторику своих слов и был далек от того, чтобы принимать желаемое за действительное. Очень скоро Муссолини понял, что без конкретной и близкой перспективы фашизм может войти в полосу кризиса и исчезнуть как только изменится кратковременная политическая конъюнктура, которой он был порожден. Такой перспективой мог быть только захват власти и отождествление фашистского движения и государства. Однако, чтобы достигнуть этого результата, следовало придать фашизму больше «респектабельности», очистив его от наиболее экстремистских элементов. С лета по ноябрь 1921 г. Муссолини ведет в своей партии успешную борьбу против «левых» течений в фашизме, возглавлявшихся бывшим республиканцем из Эмилии-Романьи Дино Гранди; успокаивает монархию, сначала приглушая свои прежние республиканские высказывания, а потом открыто отрекаясь от них; заслуживает доверие промышленников, провозглашая политику цельного экономического либерализма; наконец, отказывается от своих прежних антиклерикальных убеждений и говорит о всемирной католической миссии Рима. В Ватикане не остались совершенно равнодушными к этому соблазну: новый папа Пий XI, избранный в феврале 1922 г., отказавшись от поддержки Церковью ИНП и ее боевого вождя дона Л. Стурцо, внес вклад в конечную победу фашизма.

Мало-помалу фашизм стал казаться благонамеренным людям более респектабельным, падали воздвигнутые против него препятствия и преграды. Один за другим представители старого либерального правящего класса — и прежде всего Саландра, глава интервенционистского лагеря, — передавали оружие фашистам или сами переходили на их сторону. Некоторые, подобно Джолитти, до последнего момента питали иллюзии, что могут контролировать ситуацию, и ввязались в непростую игру полемики, переговоров и торга, которой легко управлял Муссолини. При каждой «победе» своих отрядов, при каждом успешном ударе он повышал цену и собственные требования. На протяжении нескольких месяцев политическая жизнь Италии была возбужденной и судорожной, и ее судороги типичны для периодов, предшествовавших установлению окончательного порядка. Поверхностным наблюдателям могло показаться, что ситуация все еще выглядела неопределенной и оставалась возможность для нескольких решений, но в действительности игра была уже сделана и речь шла лишь о том, чтобы поставить в ней последнюю точку. В октябре 1922 г. эта комедия экивоков наконец завершилась: в то время как Ватикан все больше дистанцировался от ИНП, а ИСП разорвала соглашение о совместных действиях с ВКТ; в то время как последние оппозиционеры оказались разобщены и терпели поражения, Муссолини начал открыто шантажировать монархию и государство, угрожая восстанием. Двадцать четвертого октября, после сбора фашистов в Неаполе, с согласия Муссолини их «квадрумвиры»[429] решили идти в «поход на Рим». Исполняющий обязанности председателя Совета министров Луиджи Факта, преданный сторонник Джолитти, предложил королю подписать декрет о введении чрезвычайного положения, однако тот после некоторых колебаний отказался его утвердить. Муссолини, ожидавший в Милане, как будут развиваться события, и готовый, в случае если дела примут неприятный оборот, укрыться в Швейцарии, немедленно прибыл в спальном вагоне в Рим, где получил от короля мандат на формирование нового правительства и представился парламенту, объявив, что теперь исключительно от его доброй воли будет зависеть, превратится ли законодательное собрание в «бивак для его отрядов». Несмотря на эти хвастливые заявления, палата депутатов проголосовала, подав 306 голосов «за» при 116 голосах «против», за доверие новому правительству Муссолини, в которое вошли также представители Либеральной партии и ИНП. Среди депутатов, поддержавших это правительство, были И. Бономи, Дж. Джолитти, В.Э. Орландо, А. Саландра и Альчиде Де Гаспери[430].

Таким образом, «фашистская революция» свершилась с согласия и одобрения законных властей, и в Италии после четырех лет конвульсий и колебаний воцарился наконец порядок, поскольку, несмотря ни на что, приход к власти фашизма был, как и всякая реставрация, в некотором роде выходом из создавшейся ситуации, в том смысле, что он делал возможным восстановление равновесия и наведение «порядка». Однако речь шла о наиболее простом, а следовательно, о наихудшем из исторически вероятных решений. Революционные силы Италии расплачивались поражением с тяжелейшими последствиями за свою незрелость и допущенные ошибки. Тем не менее последние отчаянные арьергардные бои в Парме, в рабочих кварталах Рима, в старинном Бари, в Турине и крупные забастовки августа 1922 г., с самого начала обреченные на поражение, спасли пролетарскую честь и создали предпосылки для продолжительной антифашистской борьбы.

Подобно тому как экономический кризис способствовал приходу фашизма к власти, точно так же благоприятная конъюнктура, — характерная черта развития европейской и американской экономики в 1922–1929 гг. — значительно облегчила консолидацию режима. Поэтому новому фашистскому правительству необходимо было лишь придерживаться прежнего курса, обеспечивая режим наибольшего благоприятствования тем силам и тем людям, которые контролировали экономическую жизнь в стране. Уже в своем выступлении в Удине накануне «похода на Рим», Муссолини решительно высказался против «государства железнодорожников, государства почтовых служащих и государства страховых агентов», и, не успев прийти к власти, он сразу осуществил свои антиэтатистские намерения, назначив на пост министра финансов сторонника либеризма Альберто Де Стефани. Была отменена регистрация курсов акций и ценных бумаг, введенная Джолитти, уменьшен налог на наследство, приватизирована телефонная служба и урезана заработная плата. Впрочем, эти крайние формы либеризма в экономической политике отнюдь не помешали фашизму проводить традиционный для Италии курс таможенного протекционизма, серьезные уступки которому сделал еще Джолитти, который в 1921 г. одобрил введение нового, более жесткого тарифа. В том же ключе следует рассматривать и политику ревальвации и стабилизации лиры, начатую в 1925 г. и завершенную графом Джузеппе Вольпи (доверенным лицом промышленников, сменившим Де Стефани на посту министра финансов), а также так называемую «битву за хлеб», сопровождавшуюся восстановлением таможенных пошлин на зерно. Таким образом, в обоих случаях речь шла о мероприятиях, направленных на сокращение отрицательного сальдо торгового баланса и на создание значительного запаса твердой валюты.

Эта экономическая политика в совокупности с благоприятной конъюнктурой не замедлила принести свои плоды. В 1929 г. промышленное производство увеличилось на 50 % по сравнению с 1922 г. Особенно впечатляющими были достижения в химической отрасли, где господствующую роль играла компания «Монтекатини», которая стала главным поставщиком удобрений для сельского хозяйства. Новым и многообещающим было производство искусственного шелка и искусственного волокна, которое осуществлялось в основном компанией «СНИА Вискоза». Что касается автомобильной промышленности, то темпы роста в отрасли сохранялись на достаточно высоком уровне, и в 1926 г. в Италии было произведено 60 500 автомобилей, большую часть которых выпустил ФИАТ. Результатом подъема промышленного производства стало и сокращение безработицы, которая во время кризиса была очень значительной, и это, естественно, препятствовало тому, чтобы недовольство и настроения постоянной оппозиции фашистскому правительству в среде рабочего класса могли вылиться в сплоченную и организованную борьбу. В сельском хозяйстве в целом также наметился рост производственных показателей, поскольку фашизму удалось дать новый импульс производству зерновых культур благодаря уже упомянутой «битве за хлеб». С другой стороны, окончательно были преданы забвению проекты прежних правительств, связанные с разделом крупных латифундий на Сицилии.

Вполне благоприятное экономическое положение и поддержка правительства теми социальными группами, которые получали от него наибольшую выгоду, безусловно, облегчили фашизму уничтожение еще существовавших старых структур либерального государства и создание авторитарного. Начало этому было положено в январе 1923 г. учреждением Добровольной милиции национальной безопасности (ДМНБ), в которой нашли для себя должности по вкусу все бывшие участники отрядов действия (сквадр), а также преобразованием Большого фашистского човета (БФС) в государственный орган. Таким образом, наряду с регулярной армией существовало еще и фашистское ополчение, а помимо избираемого парламентом — совещательный фашистский орган, назначаемый Муссолини. Следствием этой политики стало исключение в апреле 1923 г. из состава правительства министров, представлявших ИНП, а в июле — принятие нового мажоритарного избирательного закона (выборы по одобренному «Большому списку» кандидатов), разработанного специально для того, чтобы обеспечить подавляющее большинство блоку фашистов и находившихся у власти партий. Выборы состоялись в апреле 1924 г. в напоминавшей о худших временах сквадризма обстановке террора и насилия, развязанного по отношению к политическим противникам. Несмотря на это, их итоги не оправдали надежд Муссолини. Механизм действия мажоритарного закона обеспечил фашистам большинство голосов и мест в парламенте, но в областях Северной Италии и в крупных городах, где преобладали рабочие, сторонники Муссолини получили меньше голосов, чем оппозиционные партии.

Тридцатого мая 1924 г. депутат-социалист Джакомо Маттеотти[431] выступил в палате депутатов с докладом, в котором прозвучало гневное и страстное разоблачение обстановки замалчивания, страха и бесчинств, творимых фашистами во время выборов. Прошло несколько дней, и 10 июня отважный депутат был похищен, а 16 августа его изуродованный труп был обнаружен в зарослях кустарника в пригороде Рима.

В те дни создавалось впечатление, что правительство должно будет сразу подать в отставку, поскольку мало кто сомневался в его причастности к убийству. Многие фашисты немедленно сняли с петлиц своих пиджаков партийные значки, и даже сам Муссолини почувствовал себя весьма неуютно. Однако он быстро взял себя в руки, и смелости ему придало, во-первых, то обстоятельство, что, после того как парламентская оппозиция во главе с Джованни Амендолой покинула зал заседаний во дворце Монтечиторио[432] и образовала так называемый Авентинский блок (Secessione dell’Aventino), или Комитет оппозиционных фракций, она не сумела предложить реальную альтернативу стране, объятой страхом перед революцией, а во-вторых, то, что Муссолини мог рассчитывать на поддержку короля и на нейтральную позицию Ватикана. Третьего января 1925 г. он явился в палату депутатов и бросил дерзкий вызов парламентариям, принимая на себя всю ответственность за убийство Маттеотти и используя всю свою власть для обвинительной речи. Палата депутатов не приняла брошенного ей вызова и тем самым подписала себе смертный приговор, а либеральное государство окончательно прекратило существование.

За угрозами, содержавшимися в наглом и дерзком выступлении Муссолини 3 января, не замедлили последовать и действия. В течение следующих месяцев началась «вторая волна фашизма», когда происходила постепенная фашизация Италии, т. е. укрепление фашистских государственных структур посредством принятия указов и так называемых «чрезвычайных законов». Согласно закону об организациях, была запрещена деятельность партий, уничтожена свобода печати, из палаты депутатов изгнаны диссиденты из Авентинского блока, а из государственного аппарата — служащие, подозреваемые в симпатиях к антифашистам. Кроме того, автономия местного самоуправления ограничивалась таким образом, что вместо выборных муниципалитетов вводился институт «подеста» — старост, назначаемых сверху; были изменены юридические кодексы. Итак, Италия постепенно принимала черты тоталитарного государства, главой которого являлся «дуче», причем специальный закон закреплял за ним приоритет по сравнению с другими министрами. Неусыпную слежку за оппозиционерами осуществляла политическая полиция — ОВРА (OVRA)[433] и Особый трибунал, который был создан в 1925 г. после покушения на Муссолини, совершенного Тито Дзанибони в ноябре 1925 г. и осужденного за это на длительный срок тюремного заключения. Другими формами наказания были высылка за границу и смертная казнь. Впервые после принятия Конституции объединенного государства в Италии вновь началась эмиграция по политическим мотивам или, как говорили фашисты, употребляя итальянский термин эпохи коммун, бегство из страны «людей вне закона». Что касается оппозиционных настроений среди рабочих, то создание в июле 1925 г. фашистских профсоюзных организаций с обязательным в них членством и последовавшее за ним заключение пакта в Палаццо Видони[434] между представителями этих профсоюзов и организациями предпринимателей, согласно которому промышленники обязывались соблюдать коллективные договоры, а рабочие отказывались от участия в забастовках и фабрично-заводских комитетах, практически заставили оппозицию замолчать. В то же время ВКТ — последний оплот свободного профсоюзного движения — была уже к тому времени распущена, и очень многие ее представители обманулись, поверив в фашистскую корпоративную идею, которая была изложена в «Хартии труда», провозглашенной в торжественной обстановке 21 апреля 1927 г. — в день основания Рима. Этот праздничный день был введен фашистами и к тому времени уже заменил празднование 1 Мая.

Итак, от участия в правительстве фашисты постепенно перешли к созданию фашистского государства, т. е. такого режима, в котором дуче — человек, который «всегда прав», — был богом, а радио — его пророком. Это новое и важнейшее средство массовой информации стало главным средством формирования общественного мнения в стране, где газеты не получили еще должного распространения. Неслучайно, создавая в 1927 г. государственную службу радиовещания, фашистское правительство тут же поспешило поставить ее под свой особый контроль. Радио ежедневно информировало итальянцев о заслугах этого правительства. Сам же Муссолини не слишком любил говорить перед микрофоном, а предпочитал, по его собственному признанию, непосредственное общение с народом и особенно огромные собрания на римской Пьяцца Венеция, в ходе которых дуче обращался со словами убеждения к массам с «исторического балкона».

Но, как уже упоминалось, Муссолини был по натуре политиком, а потому и сам не слишком верил демагогическим заявлениям своего режима. Он прекрасно понимал, что, даже если не принимать во внимание вопрос о настроениях в рабочей среде, общественное мнение в Италии по большей части оставалось если не вовсе враждебным, то, по крайней мере, растерянным или равнодушным к фашизму и поэтому ему необходимо было искать возможности для достижения консенсуса путем расширения социальной базы режима. С этой целью уже начиная с 1925 г., Муссолини пытался установить контакты с Ватиканом, хорошо сознавая, что его признание папской курией и поддержка значительно укрепят позиции режима в условиях католической страны. Переговоры были долгими и трудными. К тому же их затрудняло принятое фашистами решение об образовании национального движения «Балилла»[435] и о роспуске всех аналогичных организаций, в частности католических бойскаутов. Таким образом, создавалась своего рода монополия на все молодежные организации. Однако если режим и не собирался уступать в тех случаях, когда речь шла о формировании фашистского молодежного движения, то в ряде других вопросов он шел на весьма серьезные уступки. Так, 11 февраля 1929 г. были подписаны Латеранские соглашения, по которым Италия признавала суверенитет Папского государства на территорию, которая включала в себя Ватикан, обязывалась выплатить ему огромную компенсацию и, в полном соответствии со статьей Альбертинского статута, в которой католическая религия провозглашалась государственной, гарантировала ее соблюдение. В свою очередь, Святой престол объявил о том, что считает «римский вопрос» закрытым, и согласился подписать конкордат с Итальянским государством при условии, если будет признаваться лишь церковный брак и если изучение Закона Божьего в государственных школах станет обязательным. Именно этот «пакт умиротворения» был, несомненно, одним из тех действий фашистского правительства, который в наибольшей степени способствовал консолидации режима и имел столь серьезные последствия для новейшей истории Италии. В самом деле, Латеранские соглашения до сих пор сохраняют свою актуальность, о чем свидетельствует Конституция Итальянской Республики.

Окрыленный этим успехом, Муссолини назначил новые выборы на март 1929 г. Теперь они проходили в соответствии с новой избирательной системой, по которой голосование проводилось по единому списку[436], и стали фарсом с точки зрения соблюдения демократических свобод. Впрочем, весьма вероятно, что из 8 506 576 избирателей, выразивших одобрение кандидатам единого списка (против проголосовало лишь 136 198 человек), многие, по-видимому, действительно выразили свое согласие с режимом.

Действительно, престиж фашистского правительства был как никогда высок. Порядок в стране был восстановлен, экономическая ситуация улучшилась, а примирение с Ватиканом значительно повысило престиж режима в глазах благонадежных граждан. На международной арене фашизм, несмотря на его непредсказуемость и исповедуемый им национализм, рассматривали как прочный бастион в борьбе против коммунизма. Однако дебют Муссолини во внешней политике — он занимал также пост министра иностранных дел — не был особенно впечатляющим. В августе 1923 г., вследствие кровавой расправы с представителями итальянской военной миссии в Янине, Муссолини направил ультиматум Греции и отдал приказ оккупировать о. Корфу. Но очень скоро он был вынужден вывести оттуда войска в связи с решительным протестом Англии. С тех пор, благодаря также и стараниям профессиональных дипломатов, фашизм стал в целом придерживаться в области внешней политики традиционной для Италии ориентации на дружественные отношения с Великобританией. Впрочем, именно оттуда Муссолини получил один из наиболее ценных подарков. Двадцатого июня 1927 г. канцлер казначейства в консервативном правительстве Уинстон Черчилль заявил, что если бы он был итальянцем, то, не колеблясь ни минуты, сразу стал бы фашистом. А премьер-министр Стэнли Болдуин, отвечая на запрос лейбористской оппозиции, не преминул заметить, что он, со своей стороны, не находит ничего предосудительного в подобном заявлении Черчилля. Общественное мнение за пределами Италии постепенно проникалось все более глубоким убеждением, что для этой страны фашизм как раз то, что нужно, и что Муссолини ниспослан самим Провидением, как выразился папа Пий Xi после подписания Латеранских соглашений. Широкое распространение этих идей в самой Италии способствовало дальнейшему укреплению фашистского режима.

Любой тоталитаризм непременно испытывает потребность в собственной идеологии. Такую идеологию попытался создать философ Джованни Джентиле[437], являвшийся, без всякого сомнения, самым влиятельным и ярким представителем общественно-политической мысли фашистской Италии. Он занимал пост министра народного образования и стал инициатором проведения школьной реформы, в ходе которой сначала была предпринята попытка включить в преподавание основных учебных дисциплин отдельные элементы идеалистической педагогики, а позднее это воплотилось в то, что в школе вновь стали делать упор на преподавание гуманитарных дисциплин и на классовый подход к обучению. В «Итальянской энциклопедии», публикация которой стала одним из наиболее серьезных и заметных достижений режима в области культуры, Джентиле определил понятие «фашизм» в первую очередь как «стиль жизни», а не как доктрину, или, если употреблять терминологию философа-идеалиста, прежде всего как акт и лишь затем факт. В этом, в сущности, заключалось признание неоднородности и противоречивости фашистского движения. Некоторые из его приверженцев, а таких было меньшинство, продолжали настаивать на идее о незавершенности революции, начатой во время «похода на Рим», тогда как большинство считало, что она свершилась и выдержала все испытания. На практике именно это второе течение в фашизме оказалось более жизнеспособным и определило подлинное лицо режима. Возможно, это понимал и сам Джентиле, которого заменил затем на посту министра народного образования реакционер Чезаре Мария Де Векки, являвший собой яркий пример тупости. Ведь рассуждения философа по поводу волюнтаристского и злободневного характера фашизма звучат лишь как очень робкое его оправдание.

В архитектуре вполне в духе времени оказался монументальный стиль Марчелло Пьячентини, который удовлетворил свое тщеславие, проведя кампанию по сносу зданий в историческом центре Рима. Конечно же, его деятельность в большей степени отвечала вкусам фашистов — любителей новаторских экспериментов, чем работы некоторых более талантливых и добросовестных архитекторов, которые вдохновлялись рационализмом архитектурного стиля немецкой школы «Баухауз» («Bauhaus») и создавали иногда такие прекрасные сооружения, как, например, здание вокзала во Флоренции. В области литературы официальным поэтом продолжал оставаться Г. Д’Аннунцио, который приобрел славу неподражаемого и с трудом переносил, когда его славу затмевала слава дуче. Поэт переселился в ставшую для него святилищем виллу, подаренную правительством, где и провел последние годы жизни в недовольстве и праздности, не написав более ни строчки. Для Италии стал характерным военный или, как тогда говорили, «ликторский» дух. Ее излюбленными героями и гордостью были пилоты — асы трансатлантических рейсов, такие, как Итало Бальбо или Франческо Де Пинедо, получившие за заслуги голубую ленту, а в числе ее главных лозунгов — одно из ставших крылатыми коротеньких высказываний дуче превосходно иллюстрировавших грандиозные новые дела режима. Самое распространенное из них звучало так: «Лучше прожить один день, как лев, чем сто лет, как овца».

Таким было официальное лицо режима, его фасад. Действительность же, гораздо более прозаическая, состояла из эйфории по поводу вновь обретенного буржуазного благосостояния. Проявились все признаки, которыми обычно сопровождаются периоды процветания в Италии: спекуляция жильем; начало, пусть и скромное, подъема в автомобилестроении, связанного с выпуском первых малолитражных автомобилей; «Балилла»; массовое увлечение спортом, посещением театральных спектаклей и просмотром кинофильмов, в первую очередь развлекательного характера, модными песенками. Летом пляжи и высокогорные курорты были наводнены многочисленными буржуазными семействами, а те, кто не мог позволить себе подобной роскоши, пользовался услугами «народных поездов» за счет «Опера национале дополаворе» (Национальная организация «Дополаворо»)[438], благодаря чему им предоставлялась возможность провести приятный уикенд в рамках так называемых «фашистских суббот». Однако вновь обретенный достаток, ставший предметом национальной гордости фашистов и поднятый на щит официальной пропагандой, был лишь одной — парадной стороной жизни. Другой же, куда менее лицеприятной стали анекдоты о режиме, которые рассказывались в кулуарах, доверительным полушепотом, правда, без особого энтузиазма.

Эта новая эпоха скромного и ограниченного достатка во многом отличалась от процветания времен «Прекрасной эпохи» и от счастливых лет «Малышки-Италии». Этой новой эпохе были присущи большая вульгарность, большее пренебрежение к серьезнейшим проблемам, которые оставались нерешенными, и особенно, большая коррупция, разраставшаяся по мере консолидации режима, пока не превратилась в составную часть, своего рода государственную структуру. «Новые люди», так называемые «иерархи», были чаще всего выскочками, вознесенными режимом на самые вершины власти, или же малограмотными и неотесанными провинциалами с грубыми, вульгарными вкусами, начисто лишенными умения управлять и пользоваться властью, свойственного для представителей потомственной политической элиты, получившей полноценное образование и имевшей соответствующий опыт. Среди них были «рас»[439] Кремоны Роберто Фариначчи, грубый, примитивный негодяй и преступник, ставший секретарем партии; такой же провинциальный «рас» Аугусто Турати, еще один секретарь партии, и, наконец, Акилле Стараче, о котором во времена фашизма сочиняли самые удачные и самые непристойные анекдоты.

За претенциозно разукрашенным фасадом фашизма скрывались убожество, уныние и пустота, за громкими лозунгами и напыщенными фразами — полная духовная несостоятельность. Нет ничего удивительного в том, что лучшие творения литературы и искусства того времени проникнуты ощущением этой двойственности, противоречивости и пустоты. Уже Луиджи Пиранделло[440], чьим одобрением весьма кичился фашистский режим, в 1920-х годах опубликовал свои пьесы, посвященные бесчеловечности и бездушию одураченного, запуганного и ко всему равнодушного обывателя, и его произведения пришлись публике не слишком по вкусу. Однако и Альберто Моравиа[441] в романе «Равнодушные» (1929) нарисовал недвусмысленный и красноречивый портрет обывателя эпохи фашизма — ограниченного и циничного буржуа. Вероятно, один из крупнейших поэтов нашего века Эудженио Монтале[442] воспел в своих стихах бедствия лихого времени и противопоставил ему «чудо божественного равнодушия». Натюрморты художника Джорджо Моранди (1890–1964) являли собой образец строгости, безупречности линий и изящества и, безусловно, символизировали скрытый протест против напыщенного пустословия и избитых трескучих фраз официальной пропаганды. Актер Этторе Петролини (1886–1936), от природы наделенный подлинным талантом комика, выступал на сцене с пародиями на Гастона, глупого и порочного папенькиного сынка.

Годы процветания проходили очень быстро и сопровождались болтовней и пустословием нелепо напыщенной официальной пропаганды. Чувство эйфории в связи с временным благополучием, весьма ограниченным и даже скорее кажущимся, пройдет слишком скоро, и тогда в дверь постучится тот же самый призрак, что и после 1900-х годов — призрак действительности, только более грозной и трагической.

Сильнейший экономический кризис 1929 г. не имел столь ярко выраженных и немедленных последствий для социально-экономической жизни Италии 1930-х годов, как в Америке или Германии, однако он был, вероятно, более глубоким и продолжительным. Действительно, процесс заживления ран, нанесенных кризисом, проходил очень медленно и трудно и повлек за собой серьезные изменения не только в экономической сфере, но и в политическом курсе страны.

С 1930 г. явные симптомы кризиса нашли полное выражение и в Италии. Снижение цен и последовавшее за ним стремительное падение стоимости акций привели к беспрецедентному сокращению производства. В 1929–1932 гг. выпуск автомобилей снизился вдвое, производство стали упало с 2 122 194 до 1 396 180 тонн, а хлопчатобумажной пряжи — с 220 тыс. до 169 тыс. тонн. Национальный доход на душу населения сократился с 3079 лир в 1929 г. до 2868 лир в 1933 г., тогда как безработица, составлявшая в 1929 г. 300 тыс. человек, выросла все в том же, 1933 г. до 1019 тыс. человек. В результате этого уменьшилось и потребление; количество потребляемых на душу населения калорий также резко сократилось. Лишения и голод вновь стали массовыми явлениями. Демографическая политика фашизма, направленная на увеличение рождаемости и проводимая режимом в целях укрепления национального престижа, а также запрещение эмиграции — все это, естественно, не способствовало облегчению положения.

Сначала правительство попыталось найти решение проблемы за счет расширения общественных работ, т. е. в проведении начатой ранее политики. В годы кризиса закончился снос зданий в центре Рима и появились улицы Империи и Примирения. Проводились грандиозные работы по мелиорации Понтинских болот, начатые в 1928 г. Кампания по осушению болот была действительно грандиозной, но фашистская пропаганда, разумеется, не преминула раздуть это событие и преувеличить его рамки и значение. Однако, для того чтобы преодолеть кризис и дать новый импульс развитию национальной экономики, необходимо было нечто совсем иное. Требовался радикальный пересмотр всей экономической политики, проводимой фашизмом в тот период. До сих пор в ней просматривались совершенно очевидные либеральные черты, если не считать короткого периода, когда министром финансов был граф Вольпи. Однако теперь те же самые предприниматели, которые в период благополучной конъюнктуры являлись решительными сторонниками невмешательства государства в сферу производства, ныне, наоборот, настойчиво потребовали государственной поддержки и помощи. И государство в очередной раз поспешило помочь, создав сначала Итальянский институт движимого имущества (ИМИ), а затем Институт промышленной реконструкции (ИРИ), что позволило спасти путем финансирования многие отрасли, особенно пострадавшие в результате кризиса.

Таким образом, стал последовательно проводиться курс на увеличение государственных расходов и одновременно на сокращение потребления, что способствовало смягчению трудной экономической конъюнктуры, а позднее — и преодолению кризиса. В то время как уровень заработной платы рабочих оставался крайне низким, а косвенные налоги достигли беспрецедентных размеров, госфинансирование предприятий и госзаказы продолжали постоянно увеличиваться. В первую очередь и то и другое было адресовано отраслям, связанным с военной промышленностью, что вовсе не было лишено смысла и имело серьезные последствия для дальнейшего развития итальянской истории. Стремление к росту объемов национального производства становилось актом своеобразного патриотизма даже в том случае, если себестоимость итальянских товаров намного превышала соответствующий показатель на мировом рынке (следует, к примеру, упомянуть, что стоимость некоторых товаров черной металлургии стала превосходить стоимость продукции иностранного производства на 50, а то и на 100 %), и первым выполнять свой патриотический долг стало само государство. Быстро осуществлялся переход к так называемой политике «автаркии», а точнее, возвращение к протекционизму, замаскированному теперь патриотической фразеологией, хотя именно на базе протекционизма возник и получил развитие итальянский капитализм. В рамках проведения этой политики следует рассматривать такие мероприятия, как создание ряда полугосударственных компаний, в частности АНИК (Azienda Nazionale Idrogenazione Combustibili) и АДЖИП (Azienda Generale Italiana Рetroli), занимавшихся нефтедобычей и производством жидкого топлива, а также то особое внимание, которое уделялось выработке электроэнергии на базе собственных ресурсов в целях поддержания традиционного для Италии баланса с отрицательным сальдо. Важнейшими направлениями политики автаркии стали организация Федерации аграрных консорциумов и решение об обязательных поставках сельскохозяйственной продукции, что дало новый импульс такой кампании, как «битва за хлеб». Наконец, для того чтобы воспрепятствовать переселению избыточного сельского населения в города, были предприняты меры, ограничивавшие развитие процессов урбанизации. Фашистская пропаганда всячески превозносила привлекательность сельской жизни, а песенка «Прелестная крестьяночка» («Campagnola bella») стала в те годы одной из самых модных.

Таким образом, происходил возврат к такой экономической политике, которая во многих своих проявлениях напоминала политику военных лет и в которой при поверхностном наблюдении можно было усмотреть черты планирования и обобществления. Действительно, с помощью ИРИ государство контролировало многочисленные предприятия и даже целые отрасли промышленности, благодаря тому что в Италии госсектор в экономике был больше, чем в любой другой капиталистической стране. Кроме того, не кто иной, как государство торжественно провозгласило корпорации, система которых была в 1934 г. усовершенствована и стала более гибкой и эффективной, посредниками в отношениях между предпринимателями и трудящимися и важным средством гармонизации государственных и частных интересов. Более того, Муссолини и вся его пропаганда не преминули выдвинуть теорию о том, что фашистское корпоративное государство представляет собой «преодоление» капитализма, т. е. нечто совершенно новое, отличное как от капитализма с присущими ему крайними формами либерализма, так и от социализма с характерными для него крайними формами огосударствления. Некоторые из тех, кто, как, например, бывший определенное время министром корпораций Джузеппе Боттаи[443], поверил этим рассуждениям, были вынуждены впоследствии констатировать, что на практике дело обстояло совершенно иначе.

Даже если принимать во внимание, что госсектор в экономике получил широкое распространение и стал постоянно действующим фактором, то следует учитывать и то обстоятельство, что государство на том этапе своего развития по многим параметрам являлось «приватизированным», т. е. сильно зависело от наиболее мощных и влиятельных экономических групп и даже оказалось их своеобразным вассалом. Если же говорить о корпорациях, то они вовсе не стали посредниками в отношениях между капиталом и трудом и не смогли установить гармонию между частной инициативой и национальной экономикой, как того хотели фашисты левого направления. В реальности корпорации также попали в вассальную зависимость от тяжелой промышленности и стали важным средством дальнейшего укрепления позиций крупнейших индустриальных групп и монопольных объединений, таких, как ФИАТ, «Монтекатини», «СНИА Вискоза». Ведь им всегда удавалось оказывать давление на государство и подавлять возникавшие еще изредка формы протеста, организованные рабочим движением. То слабое сопротивление, которое могли встретить эти монополии со стороны бюрократической машины или государственных административных органов, легко можно было проигнорировать в обстановке все более усиливавшейся коррупции, росту которой благоприятствовало в то время сращивание государства, партии и корпораций.

Таким образом, кризис 1930-х годов был постепенно преодолен, однако это происходило за счет усиления авторитарных и даже тоталитарных черт фашистского режима. Теперь фашистский гимн «Джовинецца» («Giovinezza») исполнялся во время официальных церемоний наряду с «Королевским маршем» («Marcia reale»), а иногда и предшествовал ему. Теперь вступление в ряды партии чем дальше, тем больше становилось единственным шансом получить место на службе, и фашизм использовал любую возможность заставить итальянцев приходить на торжественные собрания — adunate — в черных рубашках. В 1931 г. профессора университетов были обязаны принести присягу на верность фашизму, и лишь 11 преподавателей высшей школы отказались сделать это. Лозунгом режима стал теперь такой приказ: «Верить, повиноваться, сражаться». До определенного времени последнее слово оставалось лишь риторическим возгласом. Однако приближался день, когда этот приказ станет уже реальностью.

Экономический кризис нанес удар по престижу режима и проводимой им политике особенно среди тех слоев населения, которые всегда были его главными жертвами. Громкие слова, произнесенные Муссолини в речи в 1934 г., чтобы убедить миланских рабочих в «преодолении» капитализма, не могли, естественно, заменить решение таких проблем, как урезанная зарплата, длительная безработица и сокращение покупательной способности народа. Поэтому режим должен был попытаться расправить плечи и восстановить свою популярность и поддержку широких масс населения.

Традиционным и самым легким способом достичь этой цели было утверждение престижа на международной арене. К тому же военные заказы могли способствовать и действительно способствовали окончательному выходу многих отраслей промышленности из кризиса. Избранным для агрессии объектом стала Эфиопия, последнее независимое государство в Африке, принятое в Лигу Наций именно по предложению и под покровительством Италии. Как обычно, предлогом для нападения стал пограничный конфликт. Однако соображения престижа и положение в стране были настолько важными для Б. Муссолини, что в ходе коротких встреч на дипломатическом уровне, непосредственно предшествовавших вторжению, дуче отверг все компромиссные варианты урегулирования спора — даже самые выгодные — и решил укрепить престиж Италии силовым путем. Третьего октября 1935 г. его решение поставило итальянцев под ружье, и страна начала свою последнюю колониальную авантюру в новейшей истории.

Военные действия, в ходе которых итальянские войска потерпели сначала несколько поражений, развертывались затем достаточно успешно и завершились в мае 1936 г. взятием эфиопской столицы Аддис-Абебы. Однако эта кампания потянула за собой новый шлейф проблем, так как в покоренной стране постепенно разгоралась ожесточенная партизанская война. Для подавления повстанческого движения итальянское военное командование без колебаний использовало самые бесчеловечные и чудовищные средства массового устрашения, включая газовые атаки. Следует, однако, отметить, что великие державы не слишком настаивали на применении экономических санкций против Италии, предложенных Лигой Наций, и это способствовало разрешению ситуации. Несмотря на экономическую блокаду, нефть продолжала поступать в Италию, а Суэцкий канал не был закрыт для итальянских судов.

Легкая и быстрая военная кампания приобрела большую популярность в стране. Старый миф о плодородных африканских землях, распространявшийся еще с XIX в., вселял теперь надежды в души предприимчивых итальянских фермеров, а в еще большей степени — в души крестьян Южной Италии. Националистическая пропаганда поднимала на щит идею реванша за поражение при Адуа, и эта идея встречала большой отклик в среде мелкой буржуазии. Именно в те годы производила подлинный фурор песенка «Черная мордашка» («Faccetta nera»), в которой воспевались многочисленные доблести итальянского легионера, как гражданина и как любовника, сумевшего не только освободить прекрасную эфиопку из рабства, но и открыть для нее другие ценности и иные наслаждения. Когда в своей речи 5 мая 1936 г. Муссолини заявил в Риме с балкона на Пьяцца Венеция, что в полном соответствии с конституцией Италия провозглашается империей, то популярность режима достигла небывалого уровня.

Однако фашизму не долго было суждено наслаждаться такой поддержкой. Падение популярности режима было стремительным и бесславным. Военная кампания в Эфиопии повлекла за собой ухудшение отношений с Англией и Францией, привела Италию к дипломатической изоляции. Это заставило ее повернуть к союзу с нацистской Германией, отношения с которой являлись весьма напряженными с июня 1934 г. из-за нацистского путча в Австрии и постоянной угрозы аншлюса. Сближение с Германией началось очень осторожно и мягко: ведь речь пока еще не шла ни об «оси», ни о союзе. Однако постепенно отношения между двумя странами принимали форму все более тесного политического и идейного альянса между двумя режимами, исповедовавшими одну и ту же идеологию, одни и те же политические принципы. Этот союз нашел конкретное воплощение в 1936 г., когда Италия и Германия выступили на стороне генерала Франко во время гражданской войны в Испании. Хотя это и вызвало одобрение Церкви, но зато способствовало дальнейшему ухудшению отношений Италии с западными державами, которые придерживались политики невмешательства, и еще больше привязало Италию к Германии. Последняя стремилась не столько сама участвовать в испанской войне, сколько как можно сильнее скомпрометировать Италию. В следующем, 1937 г., Италия, Германия и Япония подписали Антикоминтерновский пакт[444], а в 1938 г. в Италии, точно так же, как и в Германии, были приняты расовые законы и началось преследование евреев. Несомненно, эти нелепые и ничем не оправданные акции имели самые негативные последствия для режима: среди итальянских граждан, вынужденных покинуть страну, был крупный физик Энрико Ферми, который эмигрировал в США и впоследствии принял самое непосредственное участие в исследованиях по созданию первой атомной бомбы. Однако жребий был уже брошен. Каждый день режим приобретал все более явно выраженные черты диктатуры и тем самым постепенно скользил к краю пропасти, который отделял его от непоправимого.

Правда, однажды наступил день, когда этот процесс был, казалось, приостановлен. Это случилось в сентябре 1938 г., когда Муссолини принял активное участие в разработке удачного сценария Мюнхенской встречи[445]. Однако, прекрасно отдавая себе отчет в том, что Италия не готова к войне, он тогда, в сущности, хотел лишь выиграть время. Перспектива участия в войне на стороне Германии больше уже не смущала Муссолини, хотя он и намеревался сохранить за фашистской Италией независимую роль и право на инициативу, как это было продемонстрировано в апреле 1939 г. в ходе оккупации Албании. Спустя месяц, еще до начала Второй мировой войны, Германия и Италия подписали «Стальной пакт»[446], в котором предусматривалось участие последней в войне на стороне Германии. По-видимому, подписывая этот пакт, Гитлер и его единомышленники хотели скрыть от Муссолини свое намерение немедленно напасть на Польшу и стремились создать впечатление, что война начнется не раньше чем через два или три года. Лишь в августе 1939 г. на встрече в Зальцбурге министру иностранных дел фашистской Италии Галеаццо Чиано сообщили о готовившемся вторжении. Этим и объясняется тот факт, что Муссолини, понимая всю меру военной неподготовленности Италии, согласился объявить о нейтралитете страны. Однако год спустя, когда полное поражение Франции стало вселять надежды на скорое окончание войны, дуче нашел в себе силы немедленно прекратить всяческие колебания. Десятого июня 1940 г. Италия наконец вступила в войну.

По мере того как положение в мире стремительно ухудшалось и тучи будущей войны сгущались в итальянском небе, внутри страны насаждались различные нововведения, а диктаторский режим принимал уже по-настоящему гротескный вид. Осуществление расового законодательства, ставшего подлинным оскорблением для мягкого, благородного характера итальянцев, сопровождалось и даже оправдывалось антисемитской кампанией, во время которой отличились интеллектуалы средней руки и «придворные» ученые и которая произвела отталкивающее впечатление, хотя и была абсурдной и не имела под собой никакой реальной почвы. Было введено употребление личного местоимения «вы» во множественном числе при вежливом обращении к одному человеку (voi) вместо традиционно используемой в итальянском языке формы вежливого обращения на «Вы» (Lei). Настоящая война объявлялась рукопожатию, которое было заменено фашистским приветствием. Все эти меры оказались беспочвенными, носили зачастую голословный характер и со всей очевидностью обнаружили слабость и нестабильность, которые скрывались за показной устойчивостью и могуществом режима.

В таком состоянии Италия вступила в войну. Мало того что страна оказалась совершенно не подготовленной в военном отношении, она к тому же испытывала латентный политический кризис. Массовая поддержка, которую сумел создать себе режим во время войны в Эфиопии, теперь быстро сокращалась. Перспектива надвигавшейся войны и непопулярность союза с Германией заставили быстро забыть об удачной колониальной авантюре фашистского режима, от которой, впрочем, вопреки стольким обещаниям, оказалось так мало пользы. Когда в сентябре 1938 г. Муссолини вернулся в Италию из Мюнхена, его встретили массовыми манифестациями: народу представилась отличная возможность продемонстрировать свою верность дуче и в то же время явно негативное отношение к войне. В оппозиции оказались не только рабочий класс, никогда не проявлявший симпатий к фашизму, но и подавляющее большинство интеллектуалов, которых отталкивали примитивизм и вульгарность фашистской пропаганды, а также масштабы коррупции, охватившей режим. В момент вступления Италии во Вторую мировую войну настроения оппозиции проникали даже в святая святых — в кулуары самих фашистских организаций, особенно молодежных и студенческих. В молодежных организациях чаще всего создавалась так называемая «левая фронда», однако существовала также и «правая фронда», куда входили прежде всего промышленники, с беспокойством наблюдавшие за постоянным притоком немецкого капитала, военные, обеспокоенные неподготовленностью Италии к войне, и крупнейшие представители высших эшелонов бюрократической власти, опасавшиеся того, что вступление Италии в войну могло нарушить с трудом достигнутое равновесие и ввергнуть страну в пучину социальных потрясений. Основным представителем этого течения был не кто иной, как министр иностранных дел и зять Муссолини Галеаццо Чиано, который после Мюнхена все более охладевал к идее сковывавшего Италию союза с Германией и даже пытался отсрочить вступление своей страны в войну, хотя эта попытка была очень робкой, как и следовало ожидать от человека, вознесенного режимом на самую вершину власти. Среди крупнейших фашистских иерархов его точку зрения разделяли Джузеппе Боттаи, бывший посол в Лондоне Дино Гранди, и, наконец, Итало Бальбо, который вскоре встретил свою смерть в небе Тобрука при обстоятельствах, сразу же вызвавших у многих обоснованные подозрения. В среде военных была известна нерешительная позиция, занимаемая по многим вопросам главой Генерального штаба маршалом Пьетро Бадольо, а также представителями крупной партийной бюрократии, в частности главой тайной полиции Артуро Боккини. Пройдет всего несколько лет, и в июле 1943 г. все эти люди станут организаторами дворцового заговора, поскольку он совершился при непосредственной поддержке короля, который сначала проявлял настороженность, а затем также занял враждебную позицию в отношении Германии, что и привело к падению режима. Однако об этом мы поговорим в свое время. Сначала необходимо бросить ретроспективный взгляд на историю антифашистского движения и познакомиться с теми людьми и теми политическими движениями, которые после долгих лет поражений собирали теперь силы для освобождения от фашизма коленопреклоненной, истощенной и дезориентированной Италии.

Наиболее убежденным антифашистом, личностью, известной во всем мире, был Бенедетто Кроче. Сначала, в период, непосредственно предшествовавший «походу на Рим», а затем и после него, его отношение к фашизму еще не совсем определилось, а в ряде случаев Кроче даже одобрял его политику. Однако после убийства Маттеотти и речи Муссолини 3 января 1925 г. он перешел в жесткую оппозицию к режиму. В июне того же год Кроче стал главным инициатором и одним из авторов манифеста, который подписали 40 интеллектуалов и в котором содержался ответ лучших представителей итальянской культуры на фашистский манифест, написанный Джентиле, где тот сыграл De profundis[447] — реквием либеральному государству. Затем он уехал в Неаполь, где сумел достойно и плодотворно продолжать исследования в гордом уединении своего кабинета. Одной из первых опубликованных Кроче работ стала уже упомянутая «История Италии» — красочное описание, пожалуй, даже панегирик либеральной Италии эпохи Джолитти. Спустя несколько лет появилась «История Европы» — произведение, в котором уже со всей очевидностью была выражена антифашистская позиция автора, поскольку европейская история рассматривалась в нем как «история борьбы за свободу». На протяжении всего периода существования фашистского режима личность Кроче и возглавлявшийся им журнал «Ля Критика» являли собой урок мужества, достоинства и образец для подражания для всех итальянских интеллектуалов-антифашистов.

Однако они напрасно искали на страницах произведений Кроче объяснение исторических корней фашизма, причин, которые привели к его победе. Иными словами, в этих трудах не было анализа такого феномена, как фашизм, и его места в итальянской истории. «История Италии» заканчивалась на событиях 1915 г. Этим как бы подчеркивалось, что все случившееся позднее было ничем не объяснимым безумием и абсурдом и что самый простой путь к спасению страна могла бы обрести, возвращаясь к ценностям и установлениям либерального государства, в соответствии с которыми Италия существовала до прихода фашизма к власти. Впрочем, подобной точки зрения в целом придерживались, хотя и с некоторыми оговорками, представители старшего поколения ученых — «старая гвардия» и цвет политической эмиграции, такие, как Клаудио Тревес[448], Франческо Саверио Нитти, Джузеппе Эммануэле Модильяни[449], Филиппо Турати, которые еще в 1927 г. создали во Франции антифашистское Объединение (Concentrazione)[450] и начали издавать газету «Ла Либерта» на итальянском языке. Даже Гаэтано Сальвемини, являвшийся, по его собственному признанию, одним из наиболее рьяных и последовательных противников Джолитти, в исторических трудах, написанных в эмиграции, пересмотрел свои оценки в отношении политической системы Италии накануне прихода фашизма к власти. Но для молодого поколения эмигрантов, таких, как Пьеро Гобетти[451], которого смерть совсем юным вырвала из рядов борцов против фашизма, или Карло Росселли[452], который вместе с Ферруччо Парри[453] и другими известными антифашистами сумел подготовить побег Турати и которому, в свою очередь, удалось благополучно бежать в 1929 г. из ссылки в Липари, — для этого нового поколения эмигрантов решение вопроса о причинах прихода фашизма к власти становилось залогом успешной борьбы против него. Они приходили к заключению, что победа фашизма была обусловлена в первую очередь слабостью либерального государства и соглашательской политикой правящей Либеральной партии. Из этого следовал вывод о том, что после падения фашизма в Италии должны будут возобладать совершенно иные формы государственного устройства и стране следует вступить на путь развития, в корне отличный от того, который она избрала в период накануне прихода фашизма к власти. Политическая организация, созданная братьями Росселли во Франции — «Справедливость и Свобода» (Giustizia e Liberta), — руководствовалась именно этими принципами, а ее программа имела явно революционный характер, поскольку в основе лежали идеи социализма с очевидным анархистским уклоном. Серьезные разногласия, а затем и пропасть, которая быстро разделила представителей «старой гвардии», в частности Объединение, с одной стороны, и младшее поколение эмигрантов, включая членов «Справедливости и Свободы», с другой — было обусловлено отношением к методам антифашистской борьбы. Так, молодые эмигранты упрекали своих оппонентов за их нерешительность, избранную ими политику выжидания и за то, что они возлагали надежды лишь на достаточно отвлеченные и абстрактные резолюции своих съездов. Вместо этого критики настаивали на необходимости более радикальных форм борьбы. Ведь именно членами «Справедливости и Свободы» в июле 1930 г. был совершен полет Джованни Бассанези в район Милана, и во время этой операции сбрасывались антифашистские листовки. Проводились и другие подобные акции. Кроме того, «Справедливость и Свобода» одобрила, например, покушение, совершенное в 1929 г. в Брюсселе на князя Пьемонта совсем юным Фердинандо Де Розой[454] (1908–1936).

Что касается коммунистов, то такие формы и методы борьбы они считали несерьезными, более того, дилетантскими. Коммунисты полагали, что в борьбе против фашизма отнюдь не следует увлекаться романтикой подвига, а необходимо сделать упор на героику будней, т. е. на повседневную работу. Вести эту борьбу следовало, по мнению руководства ИКП, путем развернутой пропаганды, активизации деятельности профсоюзов, в частности проведения забастовок, причем главными участниками этой борьбы должны были стать широкие массы рабочих и крестьян, а также те коммунисты, которые остались в Италии на нелегальном положении для связи с народом и для организации борьбы. Именно таков был путь, который уже давно избрали коммунисты. Партия, созданная в 1921 г. в Ливорно, к тому времени уже преодолела сектантство, характерное для первых лет ее существования, хотя этот процесс был мучительным итогом долгой внутренней борьбы. Ценой многих потерь в своих рядах, ценой пролитой крови и многочисленных жертв коммунисты осознали наконец ошибочность тезиса о том, что все буржуазные правительства, включая фашистские, одинаковы, и все свои силы отдали антифашистской борьбе. После того как они приняли участие в Авентинском блоке, а затем покинули его и вернулись в парламент, после того как они оценили свои ошибки и слабости, коммунисты сумели восстановить собственную организационную структуру даже в условиях подполья. Им удавалось довольно регулярно нелегально издавать газету ИКП «Л’Унита», а партийные активисты продолжали успешно действовать на фабриках, причем в ряде случаев они даже организовывали забастовки и антифашистские манифестации. В Турине, в областях Тоскана и Венеция-Джулия некоторые местные коммунистические организации не прекращали свою деятельность в течение всего «черного двадцатилетия», и коммунисты составляли подавляющее большинство среди жертв Особого трибунала, даже несмотря на быстрое освоение ими методов конспиративной работы.

Однако борьба коммунистов не исчерпывалась лишь этим. Среди других партий и движений, принимавших участие в антифашистской борьбе, они лучше, чем кто-либо, сумели дать глубокий и детальный анализ социально-политического положения в Италии в условиях победы фашизма, в результате чего коммунисты сделали вывод о новой расстановке сил на данном этапе борьбы и о путях, по которым будет осуществляться итальянская революция. Такой анализ нашел отражение в тезисах, написанных Антонио Грамши и утвержденных на съезде ИКП, состоявшемся в Лионе в 1926 г. В них четко говорилось о необходимости противопоставить союзу промышленников и аграриев, который всегда занимал господствующие позиции в стране и оказывал давление на Итальянское государство, — а его последним и наиболее чудовищным выражением стал фашизм, — этому союзу необходимо было противопоставить рабоче-крестьянский блок рабочих Севера и крестьян Юга. «Южный вопрос», которому Грамши еще до этого посвятил одну из своих работ, рассматривался, таким образом, в качестве общенациональной, а вовсе не какой-то специфически региональной проблемы. Крестьяне и рабочие смогли бы одержать победу лишь совместными действиями, и это объединение их усилий должно было стать прочным и постоянным, поскольку силы реакции также были едины. Опыт 1920 г., когда туринские рабочие и группа «Ордине нуово» поддались заблуждению и понадеялись на то, что Турин может стать итальянским Петроградом, принес огромную пользу, поскольку он послужил серьезным предостережением для ИКП. Помимо этого коммунисты считали недопустимым повторение ошибок социалистов, которые, как уже говорилось, после Первой мировой войны оставили без внимания крестьянское движение и позволили ему развиваться стихийно. Конечно, в разработанной А. Грамши теории революции в Италии почти дословно повторялись ленинская схема союза рабочих и крестьян и даже сталинская формула рабочекрестьянского государства. Именно для того, чтобы сделать более убедительной и конкретной эту свою основную идею, Грамши должен был глубоко осмыслить и продумать собственное отношение к итальянским историческим традициям и реалиям и сделать в своих трудах упор в первую очередь на национальном факторе. Более того, он даже ввел термин «национально-народный», периодически повторяющийся в его работах, подчеркивая тем самым исторические особенности, в которых совершится итальянская революция, и, как следствие, автономия партии, которую он возглавлял. Поэтому вполне объяснимы и недоумение, и растерянность А. Грамши в одном из писем, адресованных П. Тольятти в 1926 г., когда он попытался дать оценку развитию политического сценария в Советском Союзе — внутриполитической борьбе и усиливавшемуся процессу бюрократизации. Вполне объяснимо и его решение вернуться в Италию, понимая, какому риску подвергается. И действительно, в 1926 г. Грамши был арестован и осужден Особым трибуналом на 20 лет тюремного заключения. Тюрьма, недуг, которым страдал этот слабый здоровьем человек, а временами и непонимание соратников по партии, находившихся вместе с ним в заключении, — все эти невзгоды не сумели помешать ему мыслить и созидать, как того всеми средствами добивался Муссолини. «Тюремные тетради», написанные Антонио Грамши в заключении и опубликованные после освобождения страны от фашизма, являют собой яркое свидетельство того, что их автор ни на минуту не прекращал размышлять и трудиться, а его письма жене и сыновьям показывают, что до самого конца жизни он оставался человеком, испытывавшим огромную любвь к людям.

За годы заключения Грамши в той или иной степени затронул в своих исследованиях самые различные проблемы, начиная от философских взглядов Бенедетто Кроче и кончая историей итальянского Рисорджименто, положения в партии и гражданской роли литературы. Вот почему едва ли стоит пытаться здесь, на этих страницах, сформулировать основную суть его учения, ибо это представляет собой столь же тяжкий, сколь и бесполезный труд. Можно лишь констатировать, что Грамши в полной мере разделял марксистские убеждения, которыми до него проникся Антонио Лабриола и которые устраивали его, ибо он усматривал в марксизме жизнеспособную, открытую полемике доктрину, а вовсе не ее догматические интерпретации, постоянно создававшиеся в отношении этого учения. Примером тому может служить изложенная Грамши критика учебника Н.И. Бухарина по историческому материализму «Теория исторического материализма: популярный учебник марксистской социологии».

Антонио Грамши умер 27 апреля 1937 г. в одной из римских клиник, куда его перевезли из тюрьмы. На его похоронах никто не присутствовал.

Пальмиро Тольятти, человек, который сменил Грамши на посту лидера ИКП, был в числе его единомышленников еще со времен «Ордине нуово», и их всегда объединяли духовное единство и одинаковое восприятие специфики развития Италии и особенностей революционной традиции в стране. Однако в отличие от Грамши Тольятти был большим скептиком, поскольку осознавал, что часть этой традиции составляли анархизм и необоснованный максимализм плебейского толка. К тому же эти соображения делали его отношение к партии, которую он возглавлял, несколько менторским и все более укрепляли его в убеждении, что итальянские коммунисты должны брать во всем пример с русских большевиков, которые смогли не только совершить свою Революцию, но и защитить ее от всех штормов и бурь. Кроме того, Тольятти полагал, что в обстановке все усиливавшейся реакции в Италии и Европе исход социальных и политических битв будет зависеть исключительно от прочного и тесного союза ИКП с Советским Союзом. Этим и объяснялась его приверженность линии Коминтерна и верность СССР. Здесь же следует искать причины глубоких разногласий, возникших между Тольятти и Грамши, относительно оценки внутриполитической и внутрипартийной борьбы в Советском Союзе. Тольятти был убежден — и он позднее скажет об этом в своем выступлении в 1956 г., — что между ИКП и СССР должна существовать «железная связь». Вот почему в 1926–1935 гг. он, не колеблясь, следовал всем указаниям и безоговорочно выполнял все директивы Советского Союза и Коминтерна. По-видимому, на VI конгрессе Коминтерна в 1928 г. он сочувствовал идеям Н.И. Бухарина, однако вскоре в трудное время Великого кризиса 1929 г., руководство Коминтерна выдвинуло и вбросило в ряды своих борцов лозунг о непримиримой и ожесточенной классовой борьбе против буржуазии и ее лакеев — социал-демократов. В этих условиях Тольятти, не задумываясь ни минуты, потребовал исключения из рядов ИКП представителей правой оппозиции, и в первую очередь Анджело Таску, своего бывшего соратника по группе «Ордине нуово», человека необыкновенно яркого, острого и проницательного ума. Позднее, когда Коминтерн начал осуществлять политику Народного фронта, Тольятти все же в конечном счете сумел сохранить и свои самые твердые убеждения, и верность Коминтерну.

Этот поворот в политике ИКП во многом способствовал объединению антифашистских сил и их совместным действиям. В 1934 г. был подписан пакт о единстве действий между компартией и только что возродившейся соцпартией. Впоследствии все антифашистские силы приняли участие в гражданской войне в Испании (1936–1939), и одним из первых отличился на поле битвы Карло Росселли. Вообще, эта война стала одной из самых замечательных страниц борьбы против фашизма. За свободу Испании сражались 5 тыс. добровольцев — итальянцев объединенных в бригаду имени Гарибальди, и иностранных антифашистов. В марте 1937 г. эти убежденные борцы против фашизма столкнулись в лобовой схватке с так называемыми добровольцами, посланными фашистами на помощь генералу Франко, и нанесли им поражение в битве при Гвадалахаре. Таким образом, свою первую военную неудачу фашизм потерпел от итальянцев.

Однако после этой победы наступили печальные дни. Одно за другим происходили трагические события: злодейское убийство братьев Росселли, совершенное 11 июня 1937 г. в Баньоль-сюр-Орн французскими наемниками[455], нанятыми итальянскими фашистами, поражение республиканского правительства в Испании, обострение разногласий и противоречий среди партий, входивших в антифашистский блок, советско-германский пакт о ненападении[456]. Впрочем, те глубокие узы дружбы и солидарности, которые были созданы во времена гражданской войны в Испании и крепко связывали антифашистов, не могли исчезнуть бесследно. Очень скоро они проявили себя и принесли свои плоды в движении Сопротивления.

В Первую мировую войну Италия вступила совершенно неподготовленной. Ко Второй мировой войне она была еще менее готова.

В одном из своих официальных заявлений Бенито Муссолини торжественно утверждал, что итальянская армия насчитывает 8 млн хорошо вооруженных солдат. Однако если оставить в стороне вопрос о столь очевидном преувеличении — ведь в начале конфликта под ружье было поставлено не более 1 млн человек, — то нужно иметь в виду, что в современной войне нельзя было победить при помощи одних лишь штыков и даже винтовок модели 1891 г., которыми вооружались итальянские солдаты еще со времен первой войны в Африке. Армия испытывала острую нехватку танков, которых насчитывалось всего 400, да и те отнюдь не отвечали современным стандартам. Не хватало боевых самолетов: их количество не превышало 1400 единиц, к тому же в подавляющем большинстве это были устаревшие типы машин, непригодные для боевых операций. Армия испытывала также недостаток и в снабжении, которого могло хватить не более чем на 60 дней войны.

Впрочем, Муссолини понимал, что Италия совершенно не готова к войне. Такая самонадеянность объяснялась просто: он был убежден, что война быстро закончится и Англия разделит судьбу Франции. Дуче овладела мысль о возможности сесть за стол переговоров среди держав-победительниц, но для того, чтобы заставить своего более могущественного союзника уважать себя, необходимо было одержать хотя бы несколько побед на фронтах. Ориентация на Германию оказалась, таким образом, весьма удобной и своевременной, хотя в глубине души Муссолини никогда не питал особой симпатии к немцам и их фюреру, в отношении которого он даже испытывал настоящий комплекс неполноценности. Действительно, при встрече двух глав государств дело в большинстве случаев сводилось к тому, что Гитлер произносил речи, лишь изредка прерываемые робкими репликами дуче. Все осложнялось еще и тем, что хотя Муссолини считал себя неплохим знатоком немецкого языка, но манера Гитлера говорить была, по-видимому, особенно трудной для восприятия. И все же, поскольку победа Германии казалась неизбежной, дуче должен был преодолевать все симпатии и антипатии, подавлять в себе чувство обиды и унижения — и при этом делать все возможное, для того чтобы сохранить автономию в вопросах текущей политики и военной инициативы, чтобы в момент подписания мирного договора оказаться в наиболее выгодном положении. Иначе говоря, речь шла о проведении «параллельной» с Германией военной кампании, в которой Италия ставила свои цели и рассчитывала лишь на собственные силы. Именно такого рода соображения заставили Муссолини отдать приказ о начале бесполезного и непопулярного наступления на фронте в районе Западных Альп всего за 100 часов до подписания перемирия с Францией[457]. Это наступление оказалось, впрочем, не только первым и к тому же бесславным эпизодом «параллельной войны», но и первым очевидным свидетельством полной неподготовленности армии Италии.

В дальнейшем «параллельная война» велась в Восточной Африке, где итальянским войскам удалось захватить территорию Британского Сомали, и в Ливии, когда в ходе удачно проведенного наступления под командованием Родольфо Грациани они взяли Сиди-Баррани[458]. В Средиземном море произошло множество сражений, завершавшихся с переменным успехом в пользу одной из сторон. Военно-морской флот Италии, давно уже занимавший более умеренную позицию в отношении фашизма, одержал ряд доблестных побед. Но поскольку военные мощь и потенциал Германии были огромными, а ее престиж на международной арене — пока еще высоким, то для того, чтобы проводить самостоятельную политику и чувствовать себя независимой, Италии требовалось нечто совсем иное. Оккупация Румынии немецкими войсками в октябре 1940 г. вызвала раздражение Муссолини, заставила его действовать без промедления и развернуть военно-политическую акцию, которую он планировал уже давно и в отношении которой его германский союзник с самого начала высказывал недоумение, — вторжение в Грецию. Однако это военное предприятие было настолько непродуманным и оказалось столь небрежно и плохо подготовленным (а лучше было бы сказать — простой импровизацией), как редко случалось в истории войн, что быстро подтвердили результаты вторжения. Военная кампания, которая была задумана Муссолини как легкая, почти увеселительная прогулка, обернулась на деле тяжелейшим поражением. Просто удивительно, что итальянские войска сумели удержаться в Албании в условиях контрнаступления на греческом фронте. Солдаты горнострелковых частей, обутые в сапоги на картонной подошве, часто полураздетые, лишенные зимнего обмундирования, тысячами погибали от обморожения в горах Греции. Именно тогда и родилась одна из самых грусных военных песен, которая, подобно немецкой «Лили Марлен», казалась печальной предвестницей поражения.

Между тем военные действия разворачивались неудачно и на других фронтах. После торпедной атаки 11 ноября 1940 г. эскадрилья ВВС Великобритании нанесла тяжелейшее поражение итальянскому флоту, стоявшему на рейде у Таранто. Одновременно английские войска перешли в наступление в Ливии и 16 февраля 1941 г. захватили Бенгази. В Восточной Африке дела также начали ухудшаться, и чем дальше, тем больше становилось очевидно, что потеря Эфиопии будет неизбежной, как это вскоре и произошло.

Внутри Италии ситуация складывалась отнюдь не лучше. Была введена жесткая карточная система на продукты питания и на предметы первой необходимости, что, впрочем, не затрагивало привилегированные слои общества, и в первую очередь фашистских иерархов, поскольку их вполне устраивали возможности, предоставлявшиеся «черным рынком». Сыновья из обычных семей отправлялись в качестве пушечного мяса на бойню в Ливию или Грецию, а папенькины сынки из семей партийной элиты всегда находили лазейки, чтобы уклониться от военной службы и отправки на фронт. С каждым днем возрастала экономическая зависимость от Германии, особенно в отношении импорта промышленного сырья. Эта подчиненность, а также целый ряд военных поражений приводили к полной потере надежды на возможность ведения «параллельной войны». Судьба Италии полностью зависела теперь от могущественного союзника, а ее роль в альянсе с Германией становилась все более похожей на роль дублера, т. е. делалась скромнее и подчиненнее.

С первых месяцев 1941 г. война вступила в новую фазу, но Италия к тому времени оказалась в полной политической и военной зависимости от Германии. Победоносное наступление немецких войск на греческом фронте и в Югославии перечеркнуло надежды итальянцев и расстроило их старые планы утверждения гегемонии Италии на Балканах. Захват Италией Любляны, создание королевства в Хорватии, провозглашение там монарха из Савойской династии (где он, кстати, так никогда и не воцарился)[459] — все это, безусловно, было ничтожной компенсацией за понесенные страной потери. В дальнейшем назначение немецкого генерала Роммеля на пост командующего объединенными германо-итальянскими войсками в Ливии и их молниеносное продвижение до Соллума оказались печальным подтверждением того факта, что немецкое командование в армии занимает главенствующие позиции, а итальянское командование должно ему подчиняться. Наиболее очевидным проявлением этого подчинения стало требование об отправке итальянского экспедиционного корпуса в СССР.

Нападение Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. и вступление США во Вторую мировую войну в декабре того же года положили начало новому этапу войны, когда наступил перелом и военная фортуна все более поворачивалась спиной к державам «оси». Осенью 1942 г. ощущение грядущего неизбежного поражения становилось уже неотвратимым. Победа английских войск в битве при Эль-Аламейне в октябре 1942 г. и высадка американских войск в Северной Африке в ноябре того же года породили надежду на то, что война, которая с переменным успехом велась в Ливии и Египте в течение двух лет, уже подходит к концу. Все проблематичнее было ожидать пополнения войск в Северной Африке. Долгая война, которая до сих пор с переменным успехом велась между итальянским и английским флотом в Средиземноморье, теперь явно близилась к завершению в пользу последнего, имевшего очевидное преимущество в радиолокационных установках, не говоря уже об использовании англичанами своей базы на Мальте, откуда итальянцы безуспешно пытались их вытеснить. Однако истинные масштабы трагедии все осознали лишь тогда, когда пришло известие из России. В декабре 1942 — январе 1943 г. итальянская армия численностью 110 тыс. человек была окружена и разбита, причем более половины ее личного состава пали смертью храбрых под пулями на поле битвы или замерзли[460]. Те же немногие солдаты, кому удалось уцелеть, рассказывали о том, что их «немецкие товарищи» отказывали им в помощи, например не пускали на свой транспорт, чтобы помочь спастись.

Недовольство, уже давно накапливавшееся в стране, постепенно формировало ненависть к режиму и организованное сопротивление ему. Это сделало возможными контакты, а затем и союз между различными оппозиционными движениями. Так, в декабре 1942 г. в Турине был образован антифашистский Комитет национального освобождения (КНО), куда, кроме социалистов, либералов и коммунистов, вошли представители двух новых партий — Партии действия, созданной на основе движения «Справедливость и Свобода» и сплотившей вокруг себя большую часть интеллектуалов, и Христианско-демократической партии (ХДП), возникшей незадолго до этого[461]. Ватикан также занимал все более враждебную позицию по отношению к режиму. Там же, в Турине, где трудящиеся составляли большинство горожан и где антифашистские настроения приобрели наиболее ярко выраженный характер, в марте 1943 г. рабочие заводов ФИАТ и других предприятий объявили забастовку, а вслед за этим на забастовки вышли рабочие многих миланских фабрик. Политическое значение этих событий было очевидным для всех, и прежде всего для фашистских иерархов, которые хорошо усвоили урок о том, что после «похода на Рим» они смогли усмирить рабочий класс Турина, лишь послав против него своих до зубов вооруженных солдат. Именно в те дни многие из фашистских бонз начали подумывать о том, что проигранная война все же, вероятно, в любом случае предпочтительнее, революции.

Эта идея получала все большее распространение по мере того, как положение на фронте становилось уже катастрофическим. В мае 1943 г. последние регулярные части, закрепившиеся ранее в Тунисе, были в буквальном смысле слова сброшены в море, а в июле того же года англо-американские войска высадились на Сицилии. Тогда же осуществлялись регулярные варварские бомбардировки итальянских городов, что повлекло за собой массовое кровопролитие. За кулисами режима начались лихорадочные поиски мира, усиливалось стремление разорвать отношения с Германией и закончить войну с союзниками. Эти интриги привели к созданию trait d’union[462], который объединил политиков, перешедших в оппозицию к режиму, — Джузеппе Боттаи, Дино Гранди, Галеаццо Чиано (последний в феврале 1943 г. оставил пост министра иностранных дел и был назначен послом в Ватикане). К ним присоединились представители старой правящей верхушки и многие кадровые военные, в частности новый глава Генерального штаба генерал Витторио Амброзио, убежденный, как и все они, в бесполезности участия Италии в уже явно проигранной войне.

Когда в июле 1943 г. Муссолини вернулся после очередной встречи с Гитлером, где он безрезультатно пытался убедить фюрера дать Италии возможность самостоятельно решать свою судьбу, становилось все более очевидным, что прежде всего следует лишить дуче власти. На заседании БФС, начавшемся 24 июля и продолжавшемся до глубокой ночи, противники Муссолини сумели после длительной борьбы поставить на повестку дня вопрос о необходимости наделения короля Виктора Эммануила III правом «в полном соответствии с конституцией возглавить командование вооруженными силами и взять на себя всю полноту власти». В результате голосования это положение было принято 19 голосами против 7. В действительности итоги заседания означали не что иное, как полную потерю доверия к Муссолини и созданному им режиму. Сам же дуче отнюдь не отдавал себе отчета в том, что случилось, и был поэтому очень удивлен, когда, отправившись 25 июля вечером на аудиенцию к королю (уже поставленному к тому времени в известность о случившемся членом Совета Дино Гранди), он вдруг услышал, что его отставка принята и что новое правительство уже создано. Когда же Муссолини вышел из дворца, он изумился еще больше, поскольку обнаружил у дверей автомобиль скорой помощи, куда его заставили сесть и отвезли сначала в римские казармы, а затем на острове Понца.

Итальянцы узнали о случившемся по радио уже глубокой ночью, а на следующее утро люди вышли на бурлившие улицы и площади городов. Таким образом весь народ наглядно продемонстрировал свое полное единодушие и энтузиазм, который невозможно описать. Все более крепло убеждение, что за падением фашистской диктатуры вскоре закончится война. Однако этого не произошло.

Сорок пять дней, которые последовали за событиями 25 июля и завершились сообщением о подписании перемирия 8 сентября, вошли в историю как эпоха, когда трагедия постоянно переплеталась с фарсом, а правящие круги Италии делали все для того, чтобы продемонстрировать свое полное невежество и тупость. Редко когда в истории страны власть имущие проводили столь нелепую политику.

На пост главы сформированного королем нового кабинета министров был назначен маршал Пьетро Бадольо, крупный военный родом из Пьемонта, который в свое время возглавлял военную операцию по захвату Эфиопии, а после позорной неудачи в Греции покинул пост начальника Генштаба, сумев тем самым продемонстрировать свой разрыв с режимом Муссолини, приведшим страну к военным поражениям. Теперь же маршалу пришлось использовать политику лавирования и выжидания, поскольку, с одной стороны, на него оказывали давление Виктор Эммануил III и часть сформированного им кабинета, а с другой — он должен был учитывать требования антифашистских партий, которые в подавляющем большинстве настаивали на уничтожении фашистского режима и заключении мира. Бадольо хотел примирить и тех и других, а потому стал проводить выжидательный курс и прибегать к политике мелких ухищрений, между тем как крайне сложный период, который переживала страна, требовал от премьер-министра совсем иных, более радикальных решений.

Первые акции его правительства свидетельствовали о намерении продолжать войну. Столь же непопулярными были запреты или ограничения на проведение митингов и собраний. Фашистская партия объявлялась вне закона, но в то же время деятельность по возрождению других партий натыкалась на множество препятствий. Политические заключенные были освобождены, но в тюрьмах оказались некоторые высокопоставленные военные и сторонники союза с Германией. Бадольо заявил, что после того, как закончится война и пройдут свободные выборы в парламент, в Италии будет восстановлена демократия и политическая жизнь войдет в нормальную колею. До тех пор от итальянцев требовалось лишь оказывать доверие правительству.

Однако оно делало все для того, чтобы окончательно лишиться этого доверия. Весь август 1943 г. прошел впустую, драгоценное время уходило на пустопорожние речи, создание нереальных планов и поиск бесполезных решений, а между тем союзники ежедневно сбрасывали тонны бомб на итальянские города. Седьмого августа министр иностранных дел Раффаэле Гуарилья объявил на встрече со своим коллегой, главой МИД Германии И. фон Риббентропом, что внешняя политика страны не претерпела никаких изменений, но уже тогда в Италии прощупывалась реальная почва для подписания перемирия с союзниками. Период выжидания сильно затянулся, а переговоры постоянно откладывались, поскольку Итальянское королевство тщетно надеялось на подписание перемирия с союзниками без всяких условий с их стороны. В первую очередь эти надежды были связаны с возможностью хотя бы в какой-то мере восстановить престиж монархии, скомпрометировавшей себя двадцатилетним сотрудничеством с фашизмом. Между тем немцы не теряли времени зря и успели расквартировать в Италии несколько дивизий, которые они отказывались отправить туда прежде, когда Муссолини просил об этом во время своей последней встречи с Гитлером. Своей осторожностью и нерешительностью правительство Бадольо вызывало рост недовольства и потеряло доверие внутри страны и за ее пределами. Германию все менее устраивал поворот, который принимали события. Англия и США все с меньшим доверием воспринимали политику, основанную на постоянном маневрировании и макиавеллизме тех, в чьих руках была власть в Риме. Наконец, все с меньшим энтузиазмом относились к правительству Бадольо сами итальянцы, как это доказали забастовки, которые состоялись в августе в Турине и Милане и продемонстрировали антивоенные настроения большинства народа. По всей вероятности, Бадольо и Виктор Эммануил III стремились выйти из войны, заручившись поддержкой немцев, с одной стороны, и заставив англоамериканских союзников включить в мирный договор несколько статей, выгодных для Италии, — с другой. С этой целью премьер-министр и король всячески запугивали и тех и других призраком грядущей коммунистической революции и открыто провозглашали принцип «после нас хоть потоп». Несмотря на то что Англия и США не оставались вовсе глухи к этим соображениям, все же до сих пор военные расчеты находились для них на первом плане, и к тому же они были связаны формальными узами с СССР, который требовал безоговорочной капитуляции стран «оси».

В конце концов Италии оставалось лишь подписать акт о безоговорочной капитуляции. Это было сделано 3 сентября 1943 г. в захолустной сицилийской деревушке Кассибиле генералом Кастеллано. Однако правительству Бадольо удалось добиться того, чтобы не оглашать этот факт до тех пор, пока англо-американские войска, которые к тому времени уже форсировали Мессинский пролив, не высадятся в Южной Италии. Между тем союзники уже запланировали одновременно выбросить парашютный десант на Рим. Но, когда 7 сентября находившийся в городе полномочный представитель штаб-квартиры объединенных союзнических войск генерал Тейлор заявил, что планировавшееся десантирование не сможет быть осуществлено, поскольку немцы уже контролировали все военные аэродромы вблизи столицы, эта акция была вычеркнута из общего плана операции. Тем временем флот Англии и США уже находился в море в полной боевой готовности и направлялся в Салерно. Поэтому в соответствии с условиями договора, подписанного в Кассибиле, обнародование перемирия становилось теперь неизбежным. Напрасно Бадольо пытался убедить американского генерала Дуайта Эйзенхауэра в необходимости отложить это известие или хотя бы изменить курс кораблей союзников. На этот раз Верховный главнокомандующий экспедиционными силами союзников в Западной Европе был непреклонен. Поэтому вечером 8 сентября, всего через два часа после того, как эта новость прозвучала по лондонскому радио, все итальянские радиостанции уже передавали обращение Бадольо к народу, в котором он объявлял о подписании перемирия и отдавал приказ итальянской армии прекратить всякое сопротивление и все военные действия против англо-американских войск, но оказывать сопротивление «возможному нападению с другой стороны». Сразу после этого глава правительства вместе с небольшой группой генералов и высших чиновников бежал вслед за королем в Пескару, где маленькое судно уже ожидало эту не слишком веселую компанию, чтобы доставить ее на территорию, контролировавшуюся союзниками.

Итак, в один прекрасный день Италия надолго оказалась без правительства. Иностранные войска расположились и хозяйничали на ее территории, а целый хоровод слухов и противоречивых известий постоянно сотрясал страну. В течение первых нескольких дней она оказалась во власти настоящего хаоса, и невозможно было рассчитывать на что-либо, кроме собственных разума и возможностей. Тогда как некоторые представители высшего командования сдавались немцам, бросая свои части на произвол судьбы, другие, подобно генералу Карбони в Риме, попытались организовать сопротивление. Во флоте, т. е. в той части итальянской армии, где антифашистские настроения были наиболее сильными, вовсе не наблюдалось колебаний, и, подчиняясь условиям перемирия по всем его пунктам, ВМФ направился на Мальту, куда прибыл, потеряв по пути один из лучших боевых кораблей — броненосец «Рим», потопленный немцами. Насмерть сражались и солдаты из гарнизона Чефалониа (из которых 8,4 тыс. человек были зверски убиты немцами), а также значительная часть солдат из частей, воевавших на Балканах, затем присоединившихся к югославским партизанам. Но для очень многих разбитых, оставшихся без военного командования частей самый легкий путь вернуться домой состоял в том, чтобы сдаться в плен немцам и проехать в пломбированном вагоне, следовавшем в концентрационный лагерь на территории Германии. В те дни разгрома и полного хаоса вновь во всей полноте проявились лучшие качества итальянского народа: достоинство и скромность, благородство и терпимость. Ни один беглый солдат не мог пожаловаться на то, что он не получил гражданского платья; ни один военнопленный из армии союзников, оказавшийся вдруг на свободе, не получил отказа в помощи, не говоря уже о крыше над головой; ни один еврей не был выдан нацистам, и каждый получил убежище.

Огромное несчастье дало итальянскому народу возможность по-настоящему осознать свою историческую общность и свою древнюю культуру.

Последовавшие за перемирием 8 сентября 1943 г. события со всей очевидностью показали, что трагедия в Италии совершилась: страна оказалась разделенной на две части. На Юге были расквартированы англо-американские войска, которые 1 октября заняли Неаполь и таким образом закрепились на линии, которая проходила через местечко Монтекассино и достигала Пескары на побережье Адриатического моря. Там же находилось и правительство Бадольо. В Северной Италии хозяйничали немцы. Там было образовано фашистское правительство во главе с Муссолини, которого вызволила из заточения группа немецких парашютистов 12 сентября. Совершенно очевидно, что оба итальянских правительства были в полном смысле слова марионеточными. Созданное Муссолини правительство в государстве, получившем название Итальянская социальная республика (Республика Сало[463]), не имело никакой реальной власти даже на не оккупированной союзниками территории страны. Действительно, значительная часть области Венето управлялась непосредственно немецкой администрацией, и поэтому ее положение оказалось неопределенным — не то оккупированная, не то аннексированная территория. Однако и правительство Южной Италии первоначально имело формальное право на власть лишь в провинциях области Апулия, и только в феврале 1944 г. под его юрисдикцию перешли остальные провинции, прежде управлявшиеся союзниками.

При детальном рассмотрении картина представляется еще более хаотичной и потому весьма неутешительной. На Сицилии давно зревший среди населения протест против фашистского режима и Рима проявился в создании движения сторонников независимости. В Неаполе царили уныние и упадок, хотя именно здесь началось восстание против немцев еще до вступления в город войск Англии и США. В Северной Италии население познакомилось с грабежами и бесчинствами, творимыми здесь оккупационными немецкими войсками. Воссозданные фаланги итальянских фашистов также отличались потрясающе хамским, вызывающим поведением, и эта безудержная наглость напоминала о самых худших временах раннего сквадризма. Повсюду начался голод, господствовал «черный рынок», царили растерянность и смятение. И главное, не было никаких надежд на быстрое решение проблем, поскольку с каждым днем становилось все очевиднее, что для Англии и США итальянский фронт имел второстепенное значение. Ведь после Тегеранской конференции[464] по настоятельному требованию И.В. Сталина все военные усилия союзников были направлены главным образом на создание Второго фронта, а их командование было поглощено подготовкой операции по высадке десанта в Нормандии, и с этой целью оно даже отозвало некоторые дивизии с итальянского фронта. Поэтому военные действия были почти прекращены, а линия фронта установилась южнее Рима. Италия томилась, изнывала в ожидании. Все менее реальной казалась мысль о том, что страна может хоть как-то повлиять на развитие событий и заставить хотя бы в какой-то мере считаться с ней.

Перемены начались в октябре 1943 г., когда после долгих колебаний правительство Бадольо объявило наконец войну Германии. Таким образом Италия решила доказать, что она готова внести свой вклад в борьбу против нацизма и фашизма и изменить условия договора о перемирии[465] с союзниками. Все те, для кого присяга на верность королю еще сохраняла какое-то значение, отказались теперь признавать правительство Итальянской социальной республики и органы власти, созданные немецкими оккупантами. Так, первые партизанские отряды, сформированные при участии коммунистов и антифашистов из Партии действия, стали пополняться целыми воинскими частями регулярной армии во главе с их офицерами. Эта первая волна движения Сопротивления была названа немцами «коммунисты-бадольянцы», хотя, изобретая этот термин, они, по всей вероятности, не понимали, что сам факт соглашения, достигнутого между коммунистами и монархистами, вовсе не служил доказательством популярности и тех и других в Италии.

В действительности, по крайней мере на первых порах, коммунисты и другие антифашистские партии и в самом деле вовсе не находили общего языка с королем. Более того, они обвиняли Виктора Эммануила III в том, что он способствовал приходу фашизма к власти и поддерживал режим до тех пор, пока не разразилась катастрофа. На конгрессе итальянских антифашистских сил, состоявшемся в Бари в январе 1944 г., возглавившие Комитет национального освобождения (КНО) левые партии проявили единодушие, требуя немедленного отречения короля. Однако, к счастью, старый, умудренный опытом Бенедетто Кроче сумел убедить их в том, что подобное требование вряд ли сейчас уместно. Ведь ни для кого не было секретом, что союзники, и в особенности Англия, правительство которой возглавлял Уинстон Черчилль, стояли на страже интересов монархии в Италии и с беспокойством наблюдали за действиями антифашистов. Таким образом, положение казалось безвыходным, а объединение антигермански настроенных антифашистских сил — весьма проблематичным.

Ситуация изменилась, когда в Италию вернулся человек, который провел 18 лет в изгнании. Никто не мог и представить себе, что лидер ИКП Пальмиро Тольятти, прошедший школу борьбы в рядах Коминтерна и возвратившийся на родину в марте 1944 г., сумеет найти выход из создавшегося положения. Разумеется, Тольятти знал о том, какой политический курс будет проводить правительство Советского Союза, которое как раз в те дни признало правительство Бадольо. Ему, безусловно, было известно и то, что конечной целью этой политики должно стать разделение Европы на сферы влияния. Однако, так же как в 1935 г., в период создания правительств Народного фронта в Европе, он испытывал глубокую уверенность в том, что политический курс СССР совпадает с интересами итальянского народа. Тольятти отлично знал, сколько крови было пролито при построении социалистического государства и сколько слез это стоило простым людям. Он вовсе не питал особых иллюзий в отношении того, насколько возможно — даже если не принимать во внимание вопрос о присутствии войск союзников на итальянской земле — революционное движение в стране, которая только что сбросила с себя фашистский режим, находившийся у власти 20 лет. Лидер ИКП считал, что «итальянский путь» к социализму (как он сам его называл) — длительная и постепенная демократизация страны и по этому пути должны идти коммунисты, устанавливая союзы с другими партиями и поэтапно решая промежуточные цели и задачи. Первой такой целью было изгнание немецких оккупантов и освобождение Италии. Поэтому Тольятти без колебаний выдвинул идею компромисса, предложенного Б. Кроче и Э. Де Николой[466], в соответствии с которой сразу после освобождения Рима король должен отречься от престола в пользу своего сына, прозванного «Лейтенантом», а решение вопроса о государственном устройстве страны следовало отложить до окончания войны. Предполагалось сразу же вслед за этим сформировать новое правительство во главе с тем же Бадольо, но в работе кабинета примут участие и представители всех партий, входивших в КНО, за исключением Партии действия.

Все эти события происходили в марте-апреле 1944 г. Примерно тогда же партизаны подготовили акцию на Виа Разелла, ставшую, быть может, одним из самых знаменитых эпизодов итальянского движения Сопротивления. В результате было уничтожено 32 немецких солдата, хотя вслед за этим последовало зверское убийство 335 итальянских патриотов в Ардеатинских пещерах[467]. Одновременно во всех промышленных центрах Северной Италии прошли крупные забастовки, окончательно рассеявшие дымовую завесу социальной демагогии в фашистской Итальянской социальной республике. Это государственное образование день ото дня казалось все более чуждым для Италии, почти призраком, восставшим из могилы. Единственной инициативой, поразившей общественное мнение, — хотя, разумеется, его реакция была отнюдь не благоприятной, — стал мрачный процесс в Вероне, на котором свели между собой счеты фашистские бонзы и который закончился осуждением на смерть Г. Чиано и других главных действующих лиц, эффектно сыгравших свои роли в спектакле 25 июля.

Таким образом, движение Сопротивления принимало все более широкий размах и очень скоро стало столь сильным и эффективным, что Англия и США должны были рассматривать его в качестве своего союзника. Когда в июне 1944 г. англо-американские войска вступили в Рим, маршал П. Бадольо передал свои полномочия Иваное Бономи[468], возглавившему новый кабинет министров, в состав которого вошли лидеры антифашистских партий, сотрудничавших прежде в КНО, и который стал поэтому прямым преемником данного комитета. Для У. Черчилля это была горькая пилюля, и, вынужденный проглотить ее, он не преминул написать об этом И.В. Сталину, однако получил ответ, в котором выражалось удивление по поводу того, как союзники могли позволить подобное нежелательное для себя событие на оккупированной ими территории. Случившееся можно объяснить тем, что по этому вопросу у Англии и США не было единства. Более того, президент Соединенных Штатов Ф.Д. Рузвельт даже поддержал идею создания такого правительства, которое стало бы олицетворением и результатом антифашистской борьбы и движения Сопротивления.

Освобождение Рима в июне и Флоренции в июле 1944 г., а также близость окончательной победы союзников, безусловно, весьма способствовали усилению на Севере партизанской борьбы, организованной усилиями различных партий. Резко увеличилось число внезапных вылазок, постоянным стал саботаж со стороны населения, что приводило к образованию во многих местах «свободных зон», которые были заняты партизанами и управлялись ими, как это случилось в Валь-д’Оссоле, Карнии, республике Торрилья в Лигурии и во многих других населенных пунктах. События быстро принимали такой оборот, что для всех уже становилось очевидно: движение Сопротивления в Италии ни в коей мере не стало явлением эфемерным, временным, которому можно было бы отвести вспомогательную роль диверсантов и саботажников, придатка войск союзников, т. е. именно ту самую роль, которую Англия и США и хотели бы ему отвести, ибо опасались политических осложнений, которые могли возникнуть впоследствии.

Период с сентября 1944 г., когда войска союзников закрепились на линии немецкой обороны — так называемой Готской линии[469], — по апрель 1945 г., т. е. до освобождения всей территории Северной Италии, стал временем тяжелых испытаний для партизанского движения. Немцы осуществили серию массированных рейдов против мирного населения — обысков, прочесываний территории войсками, самых варварских репрессий, из которых особенно жестокой была акция против жителей коммуны Марцаботто в области Эмилия-Романья, приведшая к гибели 1830 человек. Именно в этот период немцы вновь оккупировали многие «свободные зоны», и в ожесточенной борьбе пало смертью храбрых большинство тех, кто принял участие в этой освободительной войне. Всего же тогда погибло 46 тыс. человек. Подъему боевого духа участников движения Сопротивления отнюдь не способствовали ни обращение английского генерала Гарольда Александера от 10 ноября 1944 г., в котором он предлагал прекратить все военные операции, ни доходившие до партизан известия о противоречиях в правительстве Бономи, возникших между антифашистски настроенными министрами и консервативными деятелями из старой гвардии эмиграции. Однако, несмотря на все это, партизанское движение преодолело кризис 1944 г. и продолжало борьбу, полную лишений и тяжелых поражений. Когда в конце апреля 1945 г. войска союзников заняли Паданскую долину, а на других фронтах Второй мировой войны боевые действия уже почти повсеместно прекратились, в крупных североитальянских городах власть уже находилась в руках освободительного движения, и наиболее важные промышленные предприятия оказались недоступны для актов вандализма со стороны Германии.

Воодушевленный этим успехом, Комитет национального освобождения Северной Италии (КНОСИ), руководивший восстанием против нацизма и фашизма, мог теперь вести переговоры и действовать с союзниками на равных, пользуясь авторитетом и поддержкой, которые он приобрел в результате своей борьбы. Именно по его инициативе был приведен в исполнение смертный приговор Б. Муссолини, которого схватили партизаны, когда, переодетый в немецкую форму, он пытался пересечь швейцарскую границу. Вместе с ними осудили на смерть и сопровождавших дуче фашистских иерархов. Приговор был приведен в исполнение во второй половине дня 28 апреля 1945 г., после чего тела расстрелянных повесили и выставили на всеобщее обозрение на одной из площадей Милана. Эта акция ставила целью показать полный разрыв с прошлым и была предупреждением для тех, кто хотел бы обмануть ожидания перемен и оставить неутоленной жажду обновления, уже начавшегося в ходе движения Сопротивления, будь то в Италии или за ее пределами. В действительности это движение не являлось чисто военным, хотя и в этом отношении его вклад в победу союзнических войск нельзя недооценивать. В первую очередь оно было очень широким политическим движением, в котором участвовали и рабочие, саботировавшие приказы нацистов, и целые военные подразделения, с оружием в руках боровшиеся против них, и крестьяне, кормившие повстанцев, и священники, укрывавшие их. Теперь же все эти борцы были уверены в том, что ситуация в Италии должна измениться; что время привилегий и коррупции прошло, а потому они хотели чистой и честной игры, выражали решимость сражаться за это и не собирались позволять кому бы то ни было запорошить себе глаза песком и притупить бдительность, пытаясь разыграть карту старой итальянской политики трансформизма. Однако данное начинание оказалось намного труднее, чем могли себе вообразить участники Сопротивления, охваченные энтузиазмом тех дней борьбы за свое освобождение.

Тот, кто хотел бы представить себе обстановку в Италии и настроения в итальянском обществе времен Сопротивления, может вспомнить фильмы Роберто Росселлини (1906–1977), например «Рим — открытый город» (1945) или «Пайза» (1946), которые положили начало целому направлению в киноискусстве — итальянскому неореализму. Эти кинокартины дают полное представление о настроениях итальянцев не только потому, что многие актеры, создававшие образы своих героев, были живыми свидетелями, а то и участниками движения Сопротивления. Так, Анна Маньяни (1908–1973) сумела замечательно перевоплотиться в римлянку-простолюдинку, а коммунист и священник, эти изголодавшиеся и примирившиеся с судьбой партизаны из провинции Полезине, вдруг сблизились и стали святыми мучениками. Однако самым главным участником и героем этих фильмов стал сам итальянский народ, живой и неповторимый, изображенный без всякого пафоса, без сожаления или осуждения, а сами кинокартины отличались серьезностью поставленных задач и страстностью, временами, может быть, несколько грубоватой и чрезмерной. Интересно, что в Италии эти фильмы пользовались гораздо меньшим успехом, чем за ее пределами. Многие итальянцы задавались следующим вопросом: зачем выставлять напоказ нашу нищету, зачем афишировать такое явление, как проституция, получавшая все большее распространение в городах, зачем показывать безработицу и «черный рынок»? К чему вообще вызывать скандал в общественном мнении и копаться в прошлом, таком печальном и к тому же таком недавнем? Не лучше ли поставить крест на всем этом и начать все сначала — жить, дышать, работать?

Это нежелание отдать себе отчет в происходивших событиях и взглянуть прямо в лицо итальянской действительности — ее старым порокам, несправедливости, несбалансированности — все это в конечном счете объяснялось боязнью любых перемен и обновления. Позднее, когда возникнет и соответствующее политическое движение, имевшее ярко выраженный реакционный характер, это явление назовут «квалюнквизмом»[470]. Но теперь, сразу же после освобождения Италии, многие, кто рассуждал так, особенно в тех районах страны, население которых не участвовало в Сопротивлении, не понимали, каковы могут быть политические последствия подобного отношения к действительности. Они-то просто хотели покончить с кошмаром, в котором жили. Эти люди лишь желали начать жить сначала. Как и у всех, переживших войну, у них тоже были свои горести, но и радости, взлеты и падения. Как грибы после дождя, множились дансинги, после стольких лет на экраны вновь вернулись американские фильмы с их красотами и реалиями «атомного века», вновь участвовал в соревнованиях и побеждал знаменитый велосипедист Джино Бартали.

В конце концов победу одержала вот эта вторая Италия — Италия квалюнквистов, любившая спокойную жизнь. И точно так же, как после Первой мировой войны, консервативные силы, защищавшие свою систему привилегий, сумели найти массовую поддержку, которая позволила им сохранить преобладание в обществе, хотя сразу после освобождения страны казалось, что они не имеют никакой опоры. Главной политической силой, которая стала проводником этого консервативного политического процесса упадка, оказалась ХДП во главе с Альчиде Де Гаспери, весьма воинственным и влиятельным политиком из Трентино, бывшим когда-то сначала депутатом австрийского парламента, затем активным деятелем ИНП, а во время фашизма работавшим секретарем Ватиканской библиотеки. Несмотря на жесткое сопротивление левого крыла партии и на основные положения программы ХДП, консервативные силы Италии сразу же увидели в этой партии самый надежный оплот существующего порядка. Ведь ХДП располагала массовой поддержкой в основном среди сельских жителей и опиралась на поддержку Ватикана. С другой стороны, страх ее лидеров перед коммунистической угрозой приводил к тому, что многие люди, далекие от политики и равнодушные к ней, а также неверующие, пусть даже obtorto collo[471], отдавали свои голоса ХДП.

История поражения, которое потерпели движение Сопротивление и выдвинутая им программа, весьма драматична и полна противоречий. Затронем лишь главные этапы. Впервые смещение политической оси Италии вправо произошло в декабре 1945 г., когда правительство, возглавляемое лидером Партии действия Ферруччо Парри, ушло в отставку и было заменено кабинетом во главе с А. Де Гаспери. Именно при этом правительстве в июне 1946 г. состоялись первые послевоенные выборы, к которым был приурочен и референдум по вопросу о государственном устройстве страны. Сторонники республики одержали безусловную победу (они набрали 12 717 923 голоса против 10 717 284). Что касается созыва Учредительного собрания, то христианские демократы получили 35,2 % голосов, социалисты — 20,7, а коммунисты — 19 %. Как видно, три главные партии в сумме получили 75 % голосов избирателей от их общей численности, а остальные голоса распределились между представителями немногочисленных партий и группировок левого направления (Партия действия, Республиканская партия) и партиями крайне правых.

Таким образом, политическая ситуация в Италии была пока еще сбалансированной. ХДП уже в течение длительного времени являлась самой влиятельной партией, а социалисты и коммунисты, недавно вновь подписавшие пакт о единстве действий взамен старого соглашения 1934 г., оказались одинаково сильными. Они сохранили также практически абсолютный контроль над Всеобщей итальянской конфедерацией труда (ВИКТ)[472], — объединенной профсоюзной организацией, в которую входило еще и незначительное меньшинство католических профсоюзов. Именно поэтому необходимо вспомнить о правительстве Де Гаспери с участием христианских демократов, социалистов и коммунистов, но очень быстро стало ясно, что долго оно не просуществует.

Помимо уже проявляющегося внутреннего раскола на пути имелось слишком много препятствий: карательная позиция союзников на переговорах в Париже[473]; поднятый Югославией вопрос о Триесте, который правые партии использовали как повод для раскола; огромные трудности экономической политики, которая раздваивалась между необходимостью восстановления страны и удовлетворением требований рабочих. Но главной причиной подрыва сотрудничества между различными партиями, входившими в правительственную коалицию, стало развитие международной обстановки. По мере усиления «холодной войны» США стали оказывать все большее политическое давление по вопросу о прекращении сотрудничества с коммунистами и их союзниками. Пальмиро Тольятти, с присущим ему острым чутьем в международных делах, прекрасно осознавал проблему. Вот почему он казался столь скупым на уступки и компромиссы ради сохранения своего политического плана, предложенного по возвращении в Италию в марте 1944 г. Важнейшей уступкой, имевшей самые серьезные последствия, было голосование коммунистов за проект 7-й статьи Конституции страны, по которой признавались и подтверждались Латеранские соглашения, подписанные в 1929 г. Б. Муссолини. К такому решению, критикуемому всеми левыми партиями, коммунистический лидер пришел не только из соображений целесообразности. Возможно, этим он хотел порвать с устаревшими и бесплодным буржуазным антиклерикализмом рабочего движения дофашистского периода.

В любом случае если речь при этом не шла о возможном маневре, то данная уступка кажется неуместной. Немногим более месяца спустя после голосования по 7-й статье вернувшийся из поездки в Соединенные Штаты А. Де Гаспери, под предлогом раскола, происшедшего в рядах ИСП после ухода ее правого крыла под руководством Джузеппе Сарагата[474], спровоцировал новый правительственный кризис, в результате которого был сформирован новый кабинет министров из христианских демократов и нескольких технократов. Наиболее известен Луиджи Эйнауди, которому был доверен рост министра финансов. Его приход к управлению экономическими делами ознаменовал собой радикальные перемены в этой области. Под давлением постоянных требований профсоюзов и необходимости восстановления страны коалиционное правительство на деле проводило строго инфляционную политику: показатели стоимости жизни за несколько лет превысили показатели 1938 г. в 50 раз. Однако предоставление рабочим прогрессивной шкалы оплаты труда сохранило их покупательную способность. Экономическая политика Эйнауди, напротив, была целиком направлена на поддержание стабильности лиры: кредиты были ограничены, количество денежной массы снижено. Тем не менее производство все еще не достигло довоенного уровня, простаивало, безработица росла, достигнув ужасающей цифры — 2 млн человек. Но лира была спасена, а существование Итальянского государства обеспечено, даже с точки зрения экономики.

В это время Учредительное собрание уже практически закончило свою работу, и вскоре итальянцам предстояло избрать две палаты парламента, предусмотренные Конституцией. Никогда ранее предвыборная борьба в Италии не была столь ожесточенной и беспощадной. Народно-демократический фронт (Fronte Democratico Popolore per la librta, la pace, il lavoro), объединивший коммунистов и социалистов, которые взяли в качестве символа предвыборных баталий портрет Джузеппе Гарибальди, пытался играть на экономических трудностях, вызванных восстановлением капитализма, но практически без успеха. Со своей стороны ХДП поставила свою предвыборную кампанию в зависимость от драматического выбора между свободой и коммунизмом, между США и СССР. На всех площадях и улицах Италии были развешаны плакаты с изображением разрезанного на две части куска хлеба, одна из которых была выпечена из американской пшеницы, а на других плакатах был изображен солдат, который из-за колючей проволоки советского концлагеря умолял свою мать проголосовать против его преследователей. Кто же будет сомневаться в выборе между Америкой, поставляющей хлеб и обещающей помощь в виде плана Маршалла, и Россией, не возвращающей пленных итальянцев и подминающей под себя Чехословакию? Также необходимо вспомнить, что исторически любовь Италии к Америке уходит своими корнями очень глубоко: на Юге Италии практически нет семей, у которых не было бы родственников в Соединенных Штатах, и большинству даже посчастливилось увидеться с ними, когда они пришли на родину предков сражаться в составе армии генерала Марка Уэйна Кларка. Американцы также отправляли посылки с продовольствием и одеждой, что в тяжкие для Италии времена было больше, чем просто приятный подарок. Накануне выборов 18 апреля 1948 г. были разосланы письма, в которых говорилось, что голосовать надо против коммунистов, за партию, которой доверяет Америка, т. е. за ХДП. Духовенство также включилось в предвыборную борьбу: даже монахини-затворницы, больные в приютах, пациенты домов для умалишенных участвовали в голосовании, потому что эта акция по предложению христианских демократов была объявлена обязательной.

Результат выборов превзошел все ожидания экспертов, которые, в принципе, отдавали себе отчет о том, как будут разворачиваться события: 12 708 263 голоса, или 48,5 %, т. е. практически абсолютное большинство, было подано за ХДП, 8 137 467 голосов, или 35 % за Народный фронт, а остальное мизерное количество голосов разделили между собой мелкие партии. Для христианских демократов и всех, кто их поддерживал, это была неоспоримая победа.

Тогда же в силу вступила Конституция, выработанная Учредительным собранием, но установленное в ней представление о республике, основанной на труде, как говорится в 1-й статье, и открытой всем социальным течениям, отныне стало казаться устаревшим в свете нового поворота событий. Единство движения Сопротивления, выраженное в Конституции, смыла со сцены волна «холодной войны» и оно было восстановлено, пока шла эта «война». В 1949 г. Италия вступила в Организацию Североатлантического договора (НАТО). Таким образом, выбор во внешней политике был сделан.

Выборы 18 апреля 1948 г. завершили послевоенный период истории страны. В целом для Италии он закончился удачно. В любом случае, итоги оказались намного лучше, чем после Первой мировой войны. Если в 1919 г. можно было говорить об «искалеченной победе», то в 1948 г. можно было считать, что, проиграв войну, Италия выиграла мир. Территориальные уступки Франции (Ла-Бриг и Танд) являлись незначительными, в то время как Альто Аджидже (Южный Тироль), на который предъявила права новая Австрия, остался в составе Италии, и все благодаря искусной дипломатии А. Де Гаспери. Только на восточной границе страна должна была уступить Югославии земли, на которых большинство составляло славянское население, но Италия сохранила за собой Триест, который в 1956 г., после нескольких лет пребывания в статусе Свободной территории под контролем союзников, окончательно вернулся к ней. Страна потеряла колонии, за исключением Сомали, где Италия сохранила мандат управляющего государства до 1960 г., но мало кто сожалел об этом в мире, где быстро происходил процесс деколонизации. Внутри страны была восстановлена демократия, выборы проводились регулярно, а экономическое положение благодаря американской помощи стало постепенно улучшаться. Промышленники вновь взглянули в будущее с оптимизмом; предприниматели, высшие государственные чиновники и полиция вновь добились уважения; Роберто Росселлини женился на Ингрид Бергман (1915–1982) и снял фильм о св. Франциске («Франциск, менестрель Божий», 1960). Порядок был восстановлен. Те, кто сражался за новый порядок, — рабочие массы, интеллектуалы, крестьяне — могли выбирать между продолжением приглушенной неблагодарной и трудной борьбы, с одной стороны, и горечью и покорностью судьбе — с другой. Последняя воплотилась в образе римского безработного — героя фильма режиссера Витторио Де Сики «Похитители велосипедов» (1948).

Пятидесятые годы ХХ в. по-прежнему характеризовались лидерством ХДП, ее умеренностью во внутренней политике и постоянной корректировкой внешнеполитического курса Италии в соответствии с проамериканской политикой атлантизма. От нетерпимости к коммунизму времен президента США Гарри Трумэна и папы римского Пия XII до разрядки времен, соответственно, Дж. Ф. Кеннеди и Иоанна XXIII (годы понтификата: 1958–1963), снисходительная к американскому варварству в годы войны во Вьетнаме ХДП постоянно корректировала свою политическую линию, на деле не меняя ее сути. Участие в деятельности правительства социалистов, которые откололись от коммунистов после событий в Венгрии в 1956 г., привело к незначительным переменам в общей политической ситуации в Италии.

С экономической точки зрения период 1948–1953 гг. можно отнести к трудному времени, но начиная с 1954 г. стал четко вырисовываться подъем. После 1956 г. и вступления Италии в Общий рынок[475] он был уже неминуем. Это — «итальянское экономическое чудо», ибо показатели производительности, национального дохода, уровень потребления начинали головокружительный рост. Все сектора экономики воспользовались преимуществами благоприятной конъюнктуры. Черная металлургия, благодаря установке нового оборудования полного цикла на заводах в Корнильяно и Таренте, утроила объем своего производства за несколько лет, а химические и нефтехимические предприятия, как частные, так и государственные, переживали настоящий бум. Итальянская одежда и обувь вышли на самые крупные европейские рынки, строительство и связанные с ним производство цемента и кирпича стали настоящим золотым дном. Но быстрее всех развивалась автомобильная промышленность, в которой почти монопольное положение занимал ФИАТ: в 1956–1967 гг. многие итальянцы обзавелись личным автотранспортом. Производство гигантского туринского предприятия преодолело барьер в 1 млн автомобилей. В результате такого промышленного развития миллионы крестьян покидали деревни в поисках работы в промышленном секторе и сфере услуг, миллионы жителей Юга ехали в индустриальные центры Севера. Без сомнения, речь идет о самом массовом переселенческом brassage[476] в истории объединенной Италии. Еще одна типичная миграция сезонного характера была связана с посещением страны 20 млн иностранных туристов, которые каждый год переполняли пляжи и города Италии.

После лет лишений и неимоверных усилий итальянцы наконец-то познали достаток: потребление мяса и сахара, находившееся раньше на очень низком уровне, выросло; на крышах домов появились телевизионные антенны, которые помимо песенок с многочисленных фестивалей, проходивших по всему Апеннинскому полуострову, принесли в дома также и отеческие, убедительные голоса предсказателей и министров от ХДП.

У экономического чуда были свои герои. В их рядах в некотором смысле находился Энрико Маттеи, смелый партизан, который, как и другие бывшие последователи Гарибальди второй половины XIX в., стал руководителем предприятия, и чье имя связано с созданием ЭНИ (Национальное нефтегазовое объединение) и попыткой избавить Италию от монополии крупных международных нефтяных компаний, которую Маттеи предпринял с таким же отсутствием предрассудков и с тем же чувством риска, какие наблюдались у итальянских купцов прежних эпох. Для этого он заключил ряд договоров с колониальными народами, недавно получившими независимость, и даже, говорят, финансировал Фронт национального освобождения (ФНО) Алжира. Маттеи погиб в авиакатастрофе в 1962 г., и сразу же распространились слухи о диверсии. У чуда есть и свой гений, Федерико Феллини (1920–1993), чей исключительный талант облагораживал роскошь и вульгарность нуворишей, католицизм и клерикализм, отягощенные атавизмами и трудностями новой христианско-демократической Италии, чувство вкуса к греху, передовые идеи и традиции.

Но экономическое чудо, как и любое другое, которые уже бывали в итальянской истории, имело и обратную сторону. Развитие строительства под знаком безудержной спекуляции нанесло, возможно, непоправимый вред планировке главных итальянских городов и изуродовало уникальный пейзаж. Массовое приобретение автомобилей было искусственно раздуто благодаря убеждению и рекламе, частично за счет того, что государство добровольно отказалось совершенствовать общественный транспорт. Пока строились тысячи километров автодорог, правительство стало думать о сокращении 5 тыс. километров железных дорог, и городской общественный транспорт, вынужденный идти в ногу с этим хаосом уличного движения, постоянно приносил лишь убытки. Исход крестьян из деревни привел к острому кризису в сельском хозяйстве, которое по-прежнему в большинстве регионов регламентировалось устаревшими и отсталыми договорами и отношениями и было лишь частично затронуто аграрной реформой, проводившейся правительством.

Тем не менее нельзя отрицать, что в конце 1950-х годов Италия смогла вырваться из цепей отсталости, которые сковывали ее веками, и что ей удалось встать в один ряд с немногочисленными промышленно развитыми странами. Но вот что до сих пор оставляет большинство итальянцев в недоумении и приводит к скептицизму в отношении экономического чуда — это признание факта, что социальное положение населения не испытало такого же бума. Положение итальянских рабочих оставалось по-прежнему ненадежным, безработица, несмотря на снятие запретов на эмиграцию, в ходе которой страну покинуло примерно 3 млн рабочих, продолжала оставаться проблемой; социальное обеспечение, школы и больницы все еще не достигли нужного уровня развития, и, наконец, лишь несколько лет назад было объявлено о всеобщем образовании детей в возрасте до 14 лет[477]. Но этот закон совершенно не соблюдается. Государственное управление по-прежнему неэффективно, правосудие — медлительно, университеты — средневековые, налоговая система придирчива к бедным и бессильна перед мошенничеством, коррупция растет. Старая итальянская непоследовательность, о которой говорил Антонио Лабриола, не изчезла полностью, а лишь сместилась на более высокий горизонтальный уровень. Италия — страна, где отменена смертная казнь, но каждый день совершаются «преступления чести»; где живут и десятки промышленников-меценатов, и миллионы все еще безграмотных людей; где сотни тысяч супружеских пар перестали жить вместе, но не добились развода, потому что такого понятия не существует[478]; где богатые действительно богаты, а бедные действительно бедны; где детей обожают, а старость трудна и горька; где передовые интеллектуальные мысли соседствуют с клерикализмом, уступчивость — с пристрастием. Такая противоречивость, по словам Антонио Лабриолы, привела к общему кризису. Все происходит так, словно те же самые итальянцы, которые пережили экономическое чудо, не поверили в свое процветание, но попытались лишь беззаботно наслаждаться жизнью, как могут только они.

Деятельность ИКП хорошо вписывалась в кризисную ситуацию. После поражения на выборах 1948 г. многие считали, что отныне коммунизм в Италии переживает упадок. Но тем не менее от выборов к выборам компартия существенно увеличила количество своих сторонников и на выборах 1963 г. получила 8,5 млн голосов. Ни экономическое чудо, ни кризис после XX съезда КПСС, ни события в Венгрии 1956 г. не могли сдержать этот рост.

Секретом такого успеха, если здесь можно говорить о секрете, стало выступление П. Тольятти перед товарищами, в котором он призывал «вникнуть в реальность» итальянского общества. Этот совет они смогли понять и последовали ему. Начиная с 1947 г., после резни в селении Портелла-делла-Джинестра, организованной бандитом Сальваторе Джулиано на деньги крупных землевладельцев против крестьян, собравшихся отметить 1 Мая, коммунисты возглавили крестьянскую борьбу на Юге Италии, и если правительство и решалось провести частичную аграрную реформу, то только благодаря им. Впрочем, это не подорвало позиций, которых компартия смогла достигнуть в южных регионах. ИКП разбудила политическое сознание крестьян Юга, где раньше различным демократическим и социалистическим движениям не удавалось проникнуть столь глубоко, продемонстрировав, что учение А. Грамши не было забыто. Такое широкое влияние на крестьянские массы Южной Италии и сегодня представляет собой самое выдающееся, но не единственное достижение компартии. Она привлекла к себе и многочисленных интеллектуалов, благодаря тому что обошла наиболее опасные подводные камни, связанные со сталинизмом. Многие из тех, кто покинул ряды ИКП в 1956 г., остались ее «попутчиками». Большинство рабочих и широкие слои городской и деревенской мелкой буржуазии пошли за итальянскими коммунистами, по крайней мере отдали партии свои голоса. В реальности коммунисты не упускали случая установить контакт с мелкой буржуазией, поддерживая то мелких торговцев в борьбе против супермаркетов, то изнуренных налогами собственников небольших сельскохозяйственных угодий, то кустарей, раздавленных конкуренцией со стороны крупных предприятий. Наконец, директива «диалога с католиками», основанная на общем отвращении к буржуазному и капиталистическому индивидуализму и общей восприимчивости к проблеме мира, принимает специфические черты в политике ИКП. Причем до такой степени, что после известия о смерти папы Иоанна XXIII (1963) некоторые коммунистические организации, не испытывая сомнений, приспустили красные знамена в знак траура.

Как и ИСП в начале века, компартия стала великим собирателем в итальянском обществе всех подчас различных течений и оппозиционных идей. Это одновременно показывает ее и силу, и слабость, поскольку ИКП все время стояла перед дилеммой: сохранить верность старым революционным и пролетарским идеалам или трансформироваться в оппозиционную партию «внутри системы» — своеобразный итальянский лейборизм. Пальмиро Тольятти полностью осознавал сложность совмещения этих двух тенденций итальянского коммунизма, как и трудность и необходимость выделить в них национальные черты, сохраняя при этом связь с внешней политикой Советского Союза. Его политическое завещание — знаменитая Памятная записка, написанная в Ялте (Il memoriale di Yalta) за несколько дней до смерти[479], свидетельствует о постоянном участии лидера коммунистов в этом неблагодарном интеллектуальном и политическом процессе.

Когда его останки были привезены в Италию, за гробом шла миллионная толпа. При жизни Тольятти сравнивали с Кавуром за политическую ясность и твердость. Но последний скончался на пике своей славы, тогда как Тольятти — в момент, когда Италия жаждала наслаждений и была вульгарной. Грусть толпы, провожавшей его в последний путь, несла на себе как печать недостигнутой цели, так и предчувствия долгого и полного лишений дальнейшего пути.