В бытность мою в стране полунощной я познакомился там с удивительным человеком Петром Петровичем Трудниковым, который во сне мог увидеть все что хотел, если он перед сном загадает. Так, например, мог увидеть себя, что он живет во времена Магомета, Нерона, Чингисхана, Иоанна Грозного и пр. и т. п., то вся жизнь их и быт подданных, даже целая эпоха того времени станет ясной, как солнечный день.

Оба мы имели много долгого времени, были предоставлены самим себе без прав и обязанностей житейских, без семьи и детей. И вот я попросил Петра Петровича и договорился с ним, что он загадает увидеть себя во сне в далеком прошлом, расскажет о житье-бытье своем и других, о радостях и печалях настоящего и будущего, и что я с его слов буду записывать.

Так как я уже сказал, что у нас было много свободного времени, то мы условились, что если он не успеет рассказать в одну ночь, то с перерывами будет продолжать рассказ в течение многих ночей. И вот в ночь под Ивана Купала[20] Петр Петрович заснул и ровно в двенадцать часов ночи начал свой рассказ, а я, с заранее приготовленной бумагой и карандашом, начал записывать, и он начал повествовать.

Я не писатель профессионал, а потому мне не свойственны художественные домыслы и просто сгущение красок в моем повествовании, а, напротив, жалею страстно о том, что не могу всеобще охватить обзором современную эпоху злодеяний Нерона Кровавого, после захвата им и его соратниками власти. Действительно, только тот, кто будет подобен гению «Войны и мира» — сможет создать трагическую эпопею униженных и оскорбленных, угнетенных и истребленных народов Нероном Кровавым[21], во имя марксидова идолопоклонства и во имя величия и славы своего «Я».

В начале революционных преобразований марксиды сознательно или безсознательно стремились стать друзьями народа — трудящегося общества, но потом, по мере усиления своей власти над человеком и обществом — трудящихся рабочих, крестьян и интеллигенции — превратились в государственных чиновников и погрязли в болоте абсолютной государственной диктатуры над обществом, человеком и самими собою.

Одетые массы трудящихся в солдатские шинели Первой мировой войны — крестьяне, рабочие и интеллигенция — восстали и свергли господство Романовых царей, а затем свергли и господство дома Керенского. Так сам народ избавил себя от господства меньшинства над большинством, во имя сытых хлебов, основу основ всех революций и эволюций в роде человеческом.

Вначале несколько лет общество жило в сытых хлебах, а затем, во время господства, вернее царствования Нерона Кровавого, началась жизнь общества в скудных хлебах, со всеобщим угнетением и истреблением тех, кто закончил победоносную Гражданскую войну с эксплуататорскими классами, ликвидировав частную и государственную собственность на землю, фабрики и заводы, орудия и средства производства и т. п. — все было объявлено достоянием народа. Короче говоря, кто боролся, создавал и утверждал лучшую, светлую жизнь для общества и человека — тот стал гоним и преследуемым теми, кто утверждал себя во власти над самими собою и обществом. Так подтвердилась истина, что человек — люди, поставленные к власти, в дальнейшем превращаются из ангелов в чертей для общества трудящихся крестьян, рабочих и интеллигенции.

Такое естественное и неизбежное превращение произошло и с Нероном Кровавым, поставленным к власти марксидской партией. Почти тридцать лет истязал Нерон Кровавый трудящееся общество и тех своих соратников, которыми был возведен на свой верховный трон. Реки крови, море слез пролились обществом и народами страны в годы господства произвола и безвременья и террора в период мирного строительства социализма и государственного диктаторского коммунизма под властью Нерона Кровавого. В истории народов России наступил период невинных, неисчислимых и неизмеримых страданий и гибели народов страны, под эгидой Нерона Кровавого и его соратников — шайки бандитов и изуверов «от народа» и «во имя народа».

Своим произволом в хлебах и свободе заставил трепетать от страха все общество и каждого в отдельности стоящих вне господствующей партии, а равно и в самой партии. Смятение и ужас объяли всех многомиллионных тружеников страны. Вот об этих муках и страданиях народа, в какой-то миллионной доле, я и хочу рассказать в назидание потомкам о жизни и судьбе их отцов.

Как я уже сказал, что создание эпопеи о русской революции и последующей трагедии ее народа в царствование Нерона Кровавого — история ждет своего гения «Войны и мира». Я же хочу с другими и самим собою поделиться пережитой мною и моими товарищами трагедией своей и их жизни в царствование Нерона Кровавого, возведенного партией марксидов на пьедестал божественного идеала. И те, кто видел, слышал и пережил в словах, газетах, литературе и т. п. святость и непогрешимость Нерона Кровавого — те с ужасом отвергли его учение по истреблению трудового общества и всякое господство его над хлебами и свободой человека и народов — подверглись гонениям, истязаниям, и дело дошло до того, что Нерон Кровавый истребил несчетное число своих же соратников по власти и просто безвластных во имя народа и самого себя. Но никто и никогда не был признан народами другом его сытых хлебов и другом свободы, если меньшинство продолжало жить в сытых хлебах за счет большинства, ибо рано или поздно общество, народы предъявят свое право на сытые и равные хлебы и свободу для каждого в отдельности, а в целом для всего общества.

Обещания сытых хлебов для народа при одновременном изобилии сытых хлебов для господствующего меньшинства, когда счастье одних строится на несчастье других — общество, народы по мере развития неравенства в хлебах и свободы мысли (духа) поймут, что для счастья всех и каждого необходимо упразднить всякую государственную и частную собственность на хлебы, свободу мысли, братство и равенство на жизнь, и чем быстрее это совершится, тем человечнее будет жизнь на Земле.

Петр Петрович помолчал минут десять и продолжил.

Родился я в доме под соломенной крышей в селе, что в тридцати верстах от Волги на восток и шестидесяти от областного города на север. Жители Старотопного[22] расселились по обоим берегам речушки Быстрянки, превращенной в два больших пруда мельничными плотинами, а с восточной стороны села с севера на юг протекает река Зигзага. С северо-запада село окружали небольшие горы, поросшие чернолесьем, а с юго-востока за рекою Зигзагой раскинулась низменность с полями, лугами, озерами, перелесками и бором. Многие десятки лет наше село было волостным центром, чем отличалось от других сел и еще тем, что имелись ремесленная школа, шестиклассная земская школа, две водяных мельницы, церковь, больница, три магазина и по средам большие базары[23].

Большой мост на Быстрянке разделял наше село на большую, северную часть — Матюнинское и Нефедьево общество и южную — Сергеевское общество, по именам трех бывших когда-то крепостников-помещиков[24]. За рекой Зигзагой на северо-восток и юго-восток землями и угодьями владели помещики и мелкопоместные дворяне, бывшие дворовые Екатерининских времен, владевшие участками от тридцати до ста двадцати десятин.

Старотоповцы в массе своей жили небогато, так что-то между середняками и бедняками, и небольшая часть имелась полукулацких хозяйств. Земельные наделы — душевые небольшие, малые, а потому многие старотоповцы на арендных условиях и испольщины брали землю у дворян. Сами же дворяне занимались небольшими посевами земли: землю они не любили, предпочитали сдавать ее в аренду, испольщину и брали за плату на отгул овец, быков, а потому жили не богаче крестьянина-середняка.

Но помещики сами засевали свою землю через управляющих и наемных рабочих, и если б не аренда и испольщина земли у обленившихся и обедневших дворян, то большинство старотоповцев не имели бы своего хлеба до нового урожая. Я хорошо помню, как зимой приезжал к отцу дворянин Михин и дешево сдавал в аренду несколько десятин вперед на три — шесть лет и скромно курил махорочную самокрутку[25].

Мой отец родился где-то в Симбирской губернии в селе Палихе[26] на зимнего Николу[27] в 1858 году, то есть еще в крепостное время. Мать часто почему-то называла отца Ермаком, видимо, за внешнее сходство: средний рост, черный цвет волос, коренастую фигуру. Отец никогда нам не рассказывал о своей родословной, но из рассказов его матери — моей бабушки Алены я узнал, что мой дед Павел и прадед были крепостными крестьянами. Когда бабушка овдовела, то ее с двумя дочерьми и тремя сыновьями тамошний барин по какой-то сделке передал нефедьевскому барину[28]. Мой отец остался с матерью, а два брата его, Виктор и Алексей, уже взрослые уехали на жительство в село Кривое Озеро — Тухловку нашей же области, где крестьянам предоставлялись большие наделы земли на одну душу[29].

С неуловимой быстротой проносятся мысли о далеких годах и почему-то так милых теперь. Вижу отца и мать в неустанной работе с раннего утра до позднего вечера из года в год и так всю жизнь, вижу родных и товарищей детства, юности, отрочества и зрелых лет.

Много бед и горя пришлось на долю матери отца: земли мало, хлеба не хватало, чтоб досыта накормить семью в пять человек одной без мужа, погибшего тридцати лет на барской работе. Шли годы, повзрослели и заневестились сестры отца Феня и Люба — Феня вышла замуж за Мусатова Даниила Петровича в нашем селе в Матюнинское общество, а Люба за Красильникова в Кобельму. Потом женился и мой отец на Шавариной[30] Дарье Егорьевне из Сергеевского общества, а ее сестра Паша вышла замуж за Большакова Лаврентия Петровича в Матюнинское общество.

Когда я начал помнить своих родных, то к тому времени было четыре близких семьи к нашей: Мусатовых, Большаковых, Красильниковых, моего крестного Терехина Ивана[31] и [его брата] Семена, и изредка бывали дяди мои Виктор и Алексей из Кривого Озера — Тухловки. С годами эти семьи множились, появились двоюродные, троюродные братья, сестры, племянники и племянницы.

Из рассказов бабушек, по матери Акулины, а по отцу Елены, я узнавал о житье-бытье крепостных, об их ужасной жизни рабов, больше кнута, чем пряника. После освобождения от крепостного права часть ее [Акулины] родственников Шавариных уехали на жительство в Тифлис и Украину и один из них, племянник-инженер ежемесячно высылал ей по три рубля, когда она стала стара и слепа. Жила она больше в семье у меньшей дочери Паши. Иногда бабушка (раза два-три в год) приходила в нашу семью. Часто мать посылала меня за ней, и я вел ее за руку и падожок[32], так [как] она была совершенно слепа. Погостит у нас недели две-три и просит отвести ее к дочке Паше. Вязала нам чулки, варежки, лечила дегтем на ногах «цыпки». Иногда рассказывала о крепостной жизни, угощала пряниками.

Навсегда я запомнил, как в дошкольные годы тихим, теплым августовским днем вел за падожок бабушку к тете Паше, где она имела основное место жительства. Я легко и быстро шагал и тянул ее за падожок, а ее девяностолетние ноги передвигались с трудом и за мной не поспевали, и [она] просила меня идти потише, и думал я тогда: «Почему бабушка тихо идет, а вот я так легко и быстро?» Только теперь, через десятки лет понял и я, почему тогда бабушке так трудно было ходить. Но в то время мне казалось, что никогда не буду так тихо ходить и уставать.

Умерла она, когда мы все, пять ее внучат, находились на фронтах первой мировой бойни во славу власть имущих. Похоронили ее на сельском кладбище, а время сгладило крест и могильный холм, а также сравняло добро и зло ее жизни, а в третьем поколении забудется и память о ней, как и о миллионах других, но теплые человеческие чувства о ней до сих пор хранятся в душе моей.

В дошкольные и школьные годы вторая бабушка Алена — мать отца любила всех братьев, но мне кажется, любила больше нас, трех последних малолеток, и любила рассказывать нам сказки и былины из старины и своей жизни. Была она неграмотная, но рассказывала увлекательно в течение нескольких лет в долгие осенние и зимние вечера. Ровным и спокойным голосом вела свои повествования. Мы, меньшие братья, многие годы по малолетству оставались дома, а старшие братья и сестра уезжали в поле на разные работы в зависимости от времени года.

Бабушка никогда нас не наказывала за наши детские шалости и озорство, а всегда спокойным голосом делала нравоучения без шума и мирила нас, и за это мы относились к ней с уважением. Умерла она в том же году, что и бабушка Акулина, летом шестнадцатого года, когда все мы, пять братьев, находились на фронтах Первой мировой войны. Но светлые воспоминания о ней до сих пор хранятся в душе моей, когда я уже и сам начал приближаться к заветной черте жизни.

Было ей в то время за семьдесят лет, путь жизни ее был тяжел: полжизни крепостная, затем борьба за хлебы с пятью детьми. Только природные силы и душевные свойства помогли пережить невзгоды жизни и вырастить детей. Как живую ее вижу: роста среднего, хорошего сложения, стройная, лицо чисто русское, походка величавая. Вот полвека прошло, а вспоминаю о ней с чувством умиления и грусти. Похоронили ее на кладбище, поставили крест над могильным холмом, а время сгладило последний видимый знак: крест и холм могильный не существуют. Потом вместе с нами, внуками и память о ней исчезнет. Да, время равняет скорбь и радости и перед ним добро и зло ничто!

Обе бабушки много нам рассказывали о крепостных временах, о нелегком своем житье-бытье, где прошли лучшие годы их молодости и зрелости, но ясных отдельных эпизодов в моей памяти не сохранилось. Мне тогда было семь — двенадцать лет, а [в] такие годы, да и [в] более поздние мало интересует прошлая жизнь других, когда молодость рвется только вперед, от настоящего к будущему и на весь мир смотрит с восхищением, радостью и жизнеутверждающим торжеством.

Но общий фон в их рассказах был тот же, что описан современниками той эпохи Руси: рабский труд на правителей, бар и бюрократов. Но и в этом царстве рабства и бесправия блистали светлые лучи: обе бабушки рассказывали о смелых духом отдельных крепостных, восставших против произвола бар, угнетателей и грабителей их труда и свободы по закону, созданному по извечному существованию всякой власти: «для начальства и беззаконие закон». Эти отдельные нападения на бар смельчаков крепостных крестьян и дворовых вселяли бодрость и уверенность, что когда-то совершится всеобщая расправа с угнетателями общества и начнется новая светлая жизнь для каждого без бар, господ, бюрократов и чиновников, и каждый станет хозяином своего труда и хлебов и всего производимого обществом.

Отца матери я знал по рассказам матери и бабушки Акулины. Когда я родился — дедушки уж давно не было в живых[33]. По их рассказам он был предприимчив: кроме сельского хозяйства занимался мелкой торговлей дегтем, пенькой, шерстью. Увлекался рыболовством в реке Зигзаге и преимущественно по ночам. Нрава был веселого, жизнерадостного и любил пошутить безобидно. Однажды дьячок и просвирня производили с мирян очередной сбор шерсти, то дедушка вместе с шерстью положил в их мешки в один камфорку, в другой заглушку от самовара, а когда они ушли из его дома обходить другие дома — он нагнал их на дороге, объявил им, что они утащили то-то и то-то и действительно, к их удивлению, камфорку и заглушку извлек у них из мешков. Дьячок (Михаил Андреевич Каменский[34]) повторил несколько раз: «Ну и шутник ты, Егор Федорович, шутник!»

Моя мать часто говорила, что я весь в отца ее, дедушку Егора: и ростом такой, и чернявый[35], с румяным лицом и характером живым и мечтательным. Так ли это, не знаю. Помню, что несколько раз мать ходила со мной на бывшую усадьбу дедушки. Дом с садиком давно были проданы, а вот родное «пепелище» влекло мать посмотреть его, видимо, тоска по отчему дому и воспоминания о прожитых годах там до замужества продолжали жить в ее душе, что я видел по ее тоскливому лицу и глазам. Видимо, в этих посещениях она находила отрадные воспоминания.

Года за два до рекрутского призыва в армию отец женился на моей матери[36]. Хозяйство отца было сиротское, бедное по сравнению с хозяйством отца матери. Но отец понравился будущему тестю тем, что, будучи еще холостым, при встрече снимал шапку — кланялся как старшему по возрасту, что теперь не делается, чем и снискал к себе его расположение. Поскольку отец имел по натуре не очень словоохотливый характер, а мать была энергического характера, то не раз рассказывала, что только почтительное отношение к ее отцу послужило причиной ее замужества, да мать, видимо, любила отца, так как всегда относилась к нему с уважением и чаще называла его по имени и отчеству и редко Николей.

С женитьбой на матери бедность в семье отца уменьшилась; жить стало легче. Через два года отца призвали на действительную военную службу в Балтийский флот, где он прослужил матросом-кочегаром семь лет и ни разу не был в отпуску. Когда призвали отца в армию — мать была беременна братом Павлом, и он родился без него[37] и до прихода отца со службы воспитывался у дедушки — отца матери, а мать в это время находилась в услужении у господ губернского города. По возвращении отца со службы — все собрались в один дом под одну соломенную крышу.

Мать имела характер открытый, свободно выражала свои переживания, радости и горе, голодного накормит, холодного обогреет, будь то нищий, прохожий или сельский сирота, для всех обездоленных у нее находились приветливые, ласковые слова утешения, будь то старый или малый, каждого старалась уважить, не обидеть — на таких людях держится мораль человеческая в мире. Науку не проходила — неграмотная, так что знание «грамоты» еще не является меркой морали и человечности.

Мать мы любили и не боялись ее, отца тоже любили, но при нем проказничать боялись, хотя он ни разу никого из нас, детей, не наказывал, тогда как мать часто шумела на нас за озорные проделки. Была она истинно верующей и когда приходилось наказывать нас в дошкольном и первых классах школьных лет, то мы прятались на большой русской печи, а она с полотенцем в руках или завязкой от квашни хлопала по печи, но так, чтоб никого из нас не хлопнуть, и приговаривала: «Господи Исусе — хлоп, Матушка владычица — хлоп, Пресвятая богородица — хлоп». Мы же прижимались друг к другу в углу печи или за трубой и знали, что не достанет до нас. Затем мирно звала нас за стол завтракать или обедать и разъясняла нам правила жизни.

Если отец не имел религиозного рвения, то у матери вера в бога, в чудеса и всех святых была чрезвычайной. Ежедневно перед сном, а то и по ночам усердно, истово и подолгу стояла на коленях перед образами в переднем углу дома. И, бывало, проснешься ночью и слышишь, как мать шепотом читает молитвы и бьет земные поклоны в тишине ночного мрака. Когда она умирала, то умерла с искренней верой в загробную жизнь, и это облегчило ей нелегкий путь и конец жизни. Она искренне верила в рай и ад и по-своему была счастлива в этой своей вере.

Как-то мать поехала в Смуров на базар что-то продать и купить для нас. Деньги шесть рублей положила в карман шубы. Там подсмотрели жулики и деньги из кармана вытащили. Когда хотела что-то купить, то денег в кармане не оказалось. Она поняла, что их украли. И что же? Пошла в церковь, на оставшиеся медяки купила свечку, помолилась святым угодникам и успокоенная поехала домой, хотя в доме хорошего достатка не было.

Потом, когда мы повзрослели, говорила нам: «Никогда не печальтесь, не убивайтесь и не сокрушайтесь, если что у вас пропадет, потеряете, украдут и тому подобное, будете живы, наживете!» Вот эта-то оптимистическая и в то же время мистическая вера ее помогала ей переживать невзгоды жизни, нужду и лишения, которых так много в каждой крестьянской семье.

Когда мать отдыхала — никто не видел. Позже всех ложилась спать, раньше всех вставала. Большая семья в одиннадцать человек вначале, потом в девять и еще позже в семь человек — тяжелым бременем лежала на материнских и отцовских плечах.

Печь истоплена, хлебы испечены, завтрак готов, а мы только встаем, чтоб позавтракать и идти в школу одним, другим играть на улицу с товарищами, а отец и старший брат на работу по хозяйству. А у матери впереди на весь день бесконечная работа по дому и хозяйству во все времена года. Три раза в день приготовить завтрак, обед, ужин и почти каждый день затевать и печь хлеб на семью одиннадцать или семь человек. Доить коров, телят, шить, чинить, стирать белье, прясть, ткать и шить рубахи, штаны, полога, мешки; прясть и вязать чулки, носки, варежки, и много всяких других дел и забот лежало на ее руках, как и всех в других крестьянских хозяйствах, живущих и существующих без заработной платы на своем собственном труде.

Мать очень любила природу и находила время брать меня и других братьев вместе с собою в бор и вообще в лес за сбором ягод, грибов, хмеля, лечебных трав и желудей. Это мать привила нам любовь к природе, а когда нас не было почему-либо под рукой в доме, чтоб идти в лес, то заходила за соседкой Прасковьей Яковлевной Дворниковой, тоже лесной любительницей. Мать ходила быстро, а Прасковья Яковлевна едва поспевала за ней и, чтоб не отстать окончательно, то на расстоянии голоса кричала: «Дарья Георгиевна, а что я вам скажу». Мать замедляла шаг и останавливалась, и дальше шли вместе, рядом.

Шли годы, мужали дети, крепла семья, и так до четырнадцатого года, до начала Первой мировой войны, первой мировой бойни по истреблению рода человеческого. Пять братьев — пять сыновей матери и отца забрали, и все мы оказались на фронтах. Горю матери не было предела — за всех пятерых сынов болело ее сердце тысячу дней и ночей, и каждая мать и каждый отец мучительно тяжело переживали участь детей, отправленных насильно на убой других солдат других стран, матери и отцы которых так же, в равной степени мучаются и страдают за своих детей, так же насильно взятых и отправленных на фронт. Эти преступления — истребление человечества — совершаются людьми, стоящими во власти, и их аппаратами насилия и угнетения меньшинством большинства общества, и покамест будет народ терпеть всякую власть, до тех пор не прекратится этот кошмар современного людоедства.

Наш отец научился на военной службе читать по складам и малограмотно писать, тогда как мать была совершенно неграмотной, но оба они имели пристрастие учить всех нас, за исключением старшего брата Павла, то ли по малоземелью, то ли по сознанию лучшей не крестьянской жизни. Мне кажется, что это желание нас учить объясняется тем, что служба отца семь лет в Кронштадтском флоте и работа некоторое время матери у господ создали у них крепкое впечатление, что лучшая жизнь у тех людей, кто не связан землей-крестьянством, хотя сами они любили крестьянское дело.

Отец был менее верующий, чем мать: по праздничным дням он не работал только до обеда, в церковь ходил не часто, но дома перед завтраком, обедом, ужином, да перед началом весеннего сева — прежде чем выехать в поле, молился без увлечения и пристрастия, и как это ни странно, — отец оказался первым моим пособником неверия еще в детские школьные годы.

Семилетняя служба отца в Балтийском флоте дала ему и общее развитие: кроме учения грамоте им, матросам офицеры объясняли явления природы: грома, дождя, радуги, происхождения Земли и тому подобное, чтоб они не пугались грозных и добрых явлений природы.

Я учился в четвертом классе. Любил ходить в церковь и находил в этом душевное удовлетворение больше за счет внешнего благолепия, чем церковных обрядов и, стоя в церкви, у меня рождались «еретические» мысли сомнения. Если бог сотворил все видимое и невидимое, кто же его самого сотворил?! А кто сотворил того, кто этого сотворил?! И так далее и тому подобное! Эти мысли сомнения неотступно вошли в меня естественным путем размышлений.

Помню, отец во дворе под навесом пробивал косу. Я сел около него и стал расспрашивать, как он служил на военном корабле[38], о самом корабле, и среди всяких рассказов отец рассказал от кого-то услышанное там на службе. Так, он сказал: «Если бог творил мир семь дней, то кто же светил в первые дни творения до сотворения небесных светил — солнца, луны и звезд — так [как] небесные светила были сотворены на четвертый день?! Почему бог не может уничтожить зло на Земле, если он всемогущий и всеведущий и прочее и тому подобное, почему одни люди живут бедно, а другие богато?!»

Такие разговоры с отцом еще более укрепляли мои сомнения в творении мира богом. Меня начала преследовать неотступная и навязчивая мысль: кто же бога сотворил, откуда он взялся?! Так я оказался «Фомой». Эта мысль — «начала начал» стояла, да и теперь стоит передо мною на склоне лет неразрешенной. Мне ясно, что наука с абсолютной ясностью доказала, что никакой бог мира не творил и что мир существует извечно, но и в это тоже надо верить, эта та же самая вера, как и вера в бога! А я знать хочу! Ведь только Фомы Неверующие гордо несут знамя знания, свободы и творчества. И перед этой тайной начала я снова стою во мраке, как и в далекие детские годы: ибо не верить, а знать я хочу!

Имея в те школьные годы сомнения — я решился спросить в школе законоучителя священника Соколова. Начался урок закона божия. Я набрался храбрости, поднял руку и негромко сказал, вставая: «Можно вас спросить — кто светил в первые дни творения, когда небесные светила были сотворены на четвертый день? Почему бог допустил существование зла — дьявола, если бог всемогущ и всеведущ?» И что-то еще спросил.

В классе наступила звенящая тишина, все ученики замерли, затаив дыхание. Даже учащиеся сочли кощунством мои детские вопросы, а я этими вопросами искренне мучился. Законоучитель, услышав мои слова, как-то сразу остолбенел, застыл в неподвижности с мертвенной бледностью в лице. Так продолжалось несколько секунд, и вдруг как гром раздался его басистый глас: «Вон из класса! Это ты у Захара Леднева научился!» При гробовом молчании класса я вышел в коридор и просидел весь урок в школьной раздевальне.

Так законоучитель сделал мне «разъяснения» о творении мира и запретил посещать уроки закона божия. А надо сказать, [что] по закону божию, Ветхому и Новому Завету я был у него отличным учеником. Почему он сослался на Захара Леднева, нашего соседа, закоренелого старовера-кержака — полагаю теперь потому, что законоучитель сам слепо и тупо верил в бога, ибо Захар-то Леднев сам был религиозный фанатик. Как-то я сказал ему по-соседски, что Земля вертится вокруг Солнца — на что он ответил: «Если б Земля вертелась, то мой дом повернулся бы окошками к реке Зигзаге». И мне двенадцатилетнему удивительно и непонятно было, как это пятидесятилетний не может понять то, что понимает двенадцатилетний.

Я часто ходил к ним в дом, к их сыну по нашей с ним дружбе. Илюша был моим сверстником и товарищем по играм. Несмотря на разность веры его родители приветливо встречали и угощали, но только из другой посуды, «мирской», а из своей посуды ели только сами и их единоверцы, а это, однако, не мешало им жить в дружбе со всеми соседями. Так, часто одалживали печеный хлеб и в этом не видели никакого греха. Если его отец Захар Максимович приходил на свадьбу к нам и другим жителям села в гости, то в кармане приносил свою рюмку, в которую наливали ему вино, а под конец, опьянев, — пил вино из «мирской» рюмки. Дети его Гриша и Фрося, повзрослев, за общение «с мирскими» были отлучены родителями из своей среды «в мирские».

Поскольку родители Илюши считали прививку оспы «чертовой печатью», ему не была сделана прививка оспы, и когда в нашем селе началось заболевание детей оспой, заболел и Илюша. Во время его болезни я часто приходил навещать и подолгу стоял у его кроватки, смотрел в его изуродованное лицо, покрытое гнойными корками багрово-синего цвета, отекшие веки закрывали глаза.

Молчаливо и жалостно смотрел я на друга и товарища, но помочь ничем не мог. Через семь дней Илюша умер. Проводил его на кладбище, положил на гроб ему зеленой травки, а взрослые спустили в могилу и засыпали моего товарища Илюшу, а над могилой его поставили восьмиконечный черный крест. Так погиб Илюша по темноте своих родителей, добрых и любящих его. Так я лишился первого товарища детских лет.

Мои же родители по сравнению с Илюшиными являлись по-своему «просвещенными». Отец в противоположность матери никогда не заставлял нас молиться и соблюдал только обрядность веры без пристрастия к ней. Хочу сказать об одном случае — эпизоде, запомнившемся мне на всю жизнь. Каждый год по окончании масленицы, в Прощеный день перед началом Великого поста в марте, существовал прекрасный обычай: приходить к соседям и взаимно земно кланяться друг другу и просить прощения. В такой день я и отец сидели дома, что-то делали. Пришла Илюшина мать и бух земным поклоном отцу в ноги: «Простите, Николай Павлович», и, как только она встала, отец бух ей земным поклоном в ноги: «Простите, Устинья Ефимовна».

Отец имел замкнутый характер, сдержанный в отношениях с окружающими, скрытно переживал в самом себе горе и радости в семье и быту. В жизни его много было горя и мало радости, как и во всех семьях трудового народа под властью той или другой власти, ничего не производящей, а только потребляющей и мешающей жизни всех во все времена, годы и дни.

Как я уже упоминал, братьям отца Виктору и Алексею пришлось переселиться по малоземелью в Кривое Озеро. Их помню по редким приездам в дом отца. Дядя Алексей черноволосый, с бородой и усами, среднего роста, кряжистый, в разговоре сдержанный, чем походил на моего отца. Помню один приезд его к нам зимой. Я и два мои брата с полатей смотрели на приезжего дядю. Отец и мать угощали дядю чаем и водкой. Смотрел и дядя на нас. Потом встал, подошел к нам и каждому дал по медной монете к нашему большому удовольствию. Дядя Виктор являлся резкой противоположностью дяди Алексея: роста высокого, жилистый, рыжеволосый, нрава веселого, многоречивого, и дарил ли он что-нибудь нам, не помню, да, пожалуй, что ничего — из разговоров матери и отца мы знали, что был он беден. У обоих дядей имелись дети, но мы их никогда не видели: к нам они не приезжали, да и мы не ездили к ним. Ездил ли отец к братьям в Кривое Озеро в свои молодые годы — не знаю, а спросить сейчас, когда пишу эти строки, не у кого — отца, матери, старшего брата и других близких старших родственников давно уже нет в живых.

Долгое время общей семьей жил с нами брат Павел и жена его Акулина Кирильевна Князева. Когда у них была свадьба, я не помню, но хорошо помню его детей в двух-трехлетнем возрасте, потом умерших от каких-то детских болезней. Почему-то его жену все мои братья называли невесткой. По воскресеньям давала нам сладких пирогов, а их в то время так редко имели.

Когда я был уже взрослым, то невестка и сестра Мария говорили мне, что, будучи в возрасте трех-четырех лет, как-то я захотел есть, но мне, как и всем в семье, полагалось обедать вместе со всеми за одним столом, в одно время, но я настаивал и требовал, чтоб мне дали поесть. Мне не давали. Тогда я им заявил категорически — ультимативно: если не дадите мне есть, то пойду на улицу и буду есть траву, пусть все видят, что я ем траву. Конечно, никакой травы я есть не пошел, а дождался обеда, но ультиматум мой на них подействовал, и мне дали кусок хлеба.

Дом наш для семьи в одиннадцать человек был очень мал, и отец сделал нам двойные полати[39] в задней и передней половине дома, и мы до четырнадцати лет по зимам спали на полатях по причине тесноты и лучшего тепла у потолка дома. Летом же мать часто стелила нам на полу большой войлок, и мы трое последних братьев ложились в один ряд и засыпали сном праведников под охраной материнской неистощимой любви.

Когда мне было лет шесть-семь, я хорошо запомнил, как умирал наш последний брат Георгий семи или восьми месяцев[40]. Был ясный сухой августовский день, а заходящее солнце косыми лучами освещало через окно зыбку-качку и страдальческое лицо брата. Я стоял вблизи и смотрел в его чистое лицо, ясные глаза, смотревшие невинно и беспомощно, и не думал, что он может умереть. Мать что-то делала и беспокойно и часто подходила к его зыбке, видимо, чутьем материнским чувствовала, что недолго осталось брату жить. Отец что-то делал на дворе. Мать позвала его и сказала, что Георгий умирает. Отец подошел, встал перед ним и молча и грустно смотрел в лицо его, а мать скорбь свою изливала слезами и причитаниями.

Я также молчал и по-своему, по-детски переживал умирание брата. Видел, как закрылись его глаза и стало неподвижно его лицо. Мне непонятно было значение жизни и смерти, я не понимал, зачем он умирает, такой маленький и, если есть бог, то зачем допускает он умирать маленького, а не большого. Вскоре я ушел на улицу играть с соседними детьми. На другой день похоронили братика на местном кладбище — месте вечного успокоения добрых и злых, богатых и бедных, господ и рабов, где воистину все равны не на словах, а на деле.

Старший брат Павел учился в сельской школе один год и был оставлен отцом при себе, в хозяйстве, но зато всем другим братьям отец и мать внушали необходимость учиться, чтоб «выйти в люди», и мы не раз слышали, как упрекали отца на сходках за малоземелье, а потому и за лишнюю голову скотины в табуне. Но с выделением из семьи брата Павла помощником отец определил четвертого брата Дмитрия. А потому он, по окончании четвертого класса, остался с отцом в хозяйстве. Впоследствии он женился на Козловой Наталии Петровне, девушке хорошей души. В конечном итоге в доме оставалась крестьянствовать одна его семья. Старший их сын Александр окончил геологический техникум и погиб на фронте Второй мировой войны. Сергей работает физруком в сельской школе, его жена Броня — агрономом-инструктором плодового питомника, у них трое детей, школьницы Галя, Света и дошкольник Шура. Живут в том же доме, где жили в детстве все братья мои, отец и мать. Третий сын Виктор — электросварщик, работает в Новом Буяне, а его жена техником-инструктором в спиртоводочном заводе, двое сыновей — Саша и Сережа школьного и дошкольного возраста. Дочь брата Дмитрия Лида вышла замуж за Дворянинова Женю, летчика.

Трагично окончилась жизнь брата Дмитрия и его жены Наташи. Дмитрий, участник двух войн — Первой мировой и Гражданской в 45‑й Чапаевской дивизии[41], имел пулевые ранения легких. Во время коллективизации едва не попал на ссылку, как зажиточный об одной лошади, а вернее за то, что долго не вступал в колхоз. И все же несколько месяцев держали его в тюрьме, а потом за три пуда невеяного зерна, взятого на еду с общего колхозного тока, — на десять лет отправили в концлагерь строить канал Волга — Москва, где [он] и погиб в 1934 году от дизентерии. Его жена, вырастив всех детей, потом жила в доме одна, и совершенно неожиданно обнаружилось у нее заболевание раком и настолько серьезно, что ничто и никто уже не мог ей помочь. В декабре 1960 года похоронили ее на кладбище, где поставлен ей железный памятник ее сыновьями Виктором и Сергеем. Брат Дмитрий и его жена нрава были тихого, доброжелательного, домовито-хозяйственного — примерные труженики.

Шестой брат Петр вначале ушел добровольцем в полевой трибунал Инзенской дивизии. Там пробыл около двух лет, участвовал в Пе[ре]копских боях, но в годы продразверстки — грабежа трудового крестьянства — ушел из партии и занялся сельским хозяйством, но «за измену» партии и оппозицию власть имущие начали притеснять его, и он вынужден был бежать в Среднюю Азию и где-то там закончил свое существование[42]. После него осталась дочь Женя, окончившая Ленинградский ветинститут, сыновья Юрий, Павел и Михаил. Кажется, живут они где-то в Киргизии. Женя и Юрий семейные, имеют детей.

Второй после Павла брат Александр учился в сельской школе, затем окончил ремесленное училище токарем по металлу. Вначале работал токарем в Смурове на каком-то частном заводе, затем переехал на работу в Баку. Когда началась Первая мировая война, то его, как отбывавшего ранее действительную службу вольноопределяющим[ся][43], призвали в армию и послали в школу прапорщиков, по окончании которой до семнадцатого года беспрерывно находился на Турецком и Западном фронтах, а затем попал в плен, будучи уж подполковником, и там женился и остался на жительство в Югославии. Там же окончил заочные технические курсы в Париже. Многие годы он работал техником на заводе, а теперь на пенсии в возрасте семидесяти шести лет. Два сына его Николай и Георгий окончили Институт иностранных языков в Италии и уехали работать в Нью-Йорк, а дочь Милена с мужем, учителем Драганом Антоновичем[44] обосновались на жительство и работу в Белграде, что в ста двадцати километрах от Крагуеваца, где живет брат Александр.

Более сорока лет прошло с тех пор, как Александр волею судьбы очутился за границей. Там он обосновался и создал семью и там найдет вечное успокоение, не навидавшись со своими родными и родиной рождения. Полтора года моих хлопот повидаться с ним оказались тщетными. Дикие предрассудки и суеверие государственных властей до сего времени разъединяют общение людей мира между собою пограничными заставами китайской стены. Они боятся, что люди разных стран будут находить узы дружбы без звериных законов кнута и пряника государственных властей. Единственным утешением, его гордостью являются сыновья и дочь — прекрасная смена — «и у гробового входа младая будет жизнь играть»[45]!

В свое время Александр хорошо помогал мне и брату Василию, когда мы учились в Смуровской фельдшерской школе, когда он работал токарем, а потом служил офицером, да отцу существенно помог купить другой дом побольше, в котором сейчас живет сын Дмитрия — племяш Сергей, а тот прежний, в котором мы родились и долгое время жили, продан Князеву Павлу Федоровичу. Когда Александр еще учился в ремесленном училище, то часто брал меня с собою и другими товарищами на рыбалку. По возрасту он на десять лет старше меня, а потому ко мне относился покровительно, как старший к младшему. А что может быть интереснее в десять-двенадцать лет, как идти вдаль от дома и получать новые, неизведанные впечатления?!

Еще дома, с момента вечерних сборов начинаешь чувствовать радостное возбуждение, по дороге лесом и берегом реки, сама рыбалка, когда не знаешь, какая там под водой попалась рыба, ночной костер, а кругом такая непроглядная тишина и тьма от костра. Хорошо и как-то жутковато. Мне обычно отводилось подсобное, не рыбное дело: сбор сухих сучьев, хвороста, что в изобилии по берегам Зигзаги, заранее еще до захода солнца. Место стана для ночевки выбиралось близ берега реки, под деревом у Калашниковой, Татарской или Смолевой Ямы, где всегда много водилось рыбы, и каждый год из Кобельмы приезжал с неводом рыбак Красильников, тянул неводом эти ямы — плесы и [оказывался] с большим уловом лещей, судаков и другой речной рыбы. Все любители рыбаки каждый раз имели хорошие уловы. Наша рыбалка всегда рассчитывалась на сомов. Однажды летом брат изловил сома на полтора пуда.

Меня с малых лет волновали ночное безмолвие, темно-голубое и бездонное небо с бесчисленными звездами, ветры и дожди. Серебристый блеск вод Зигзаги, утренние и вечерние зори, восход и заход солнца, пробуждение и пение птиц. Да, хорошее, незабываемое и невозвратное время детства, как ты прекрасно!

Сестру Марию, единственную дочь, мать оставила при себе, на бесчисленной и бесконечной работе в большой крестьянской семье. Шестнадцати лет вышла замуж за бравого парня Иванова-Хренова Володю[46], товарища брата Александра. Но коротка была их семейная жизнь. Во время Первой мировой войны он погиб на фронте, оставив жену с родившейся дочерью Паной. Некоторое время жили в доме отца, а затем по соседству поставили им небольшой домик. Через несколько лет сестра вышла замуж в Загладовку за вдовца Фролова Ивана Матвеевича на троих детей. Замужество оказалось удачным. Затем они во время коллективизации уехали жить и работать в наш областной город, где через несколько лет приобрели трестовскую дачу. Построили там зимний дом и много лет хорошо жили и здравствовали. Но внезапно муж ее, Иван Матвеевич, умер. О сестре Марии и ее муже Иване Матвеевиче я еще много буду говорить в дальнейшем, ибо моя жизнь неразрывно проходила с их жизнью многие годы, они были утешителями моей скорби и печали в стране полунощной.

Дочь сестры Пана по окончании медицинского института, через пять лет заразившись туберкулезом, умерла на Дальнем Востоке, куда была направлена на работу по разверстке. Ее детство прошло в доме моего отца и матери, как «сиротки». Сестра многие годы тяжело переживала потерю своей единственной дочери. Через много лет, когда я возвратился из страны полунощной и проживал некоторое время у сестры на даче, в конце пятьдесят шестого года, будучи на курсах усовершенствования в клинике, помог выхлопотать пенсию за погибшую дочь.

Брат Василий по окончании местной школы начал учиться в четырехгодичном ремесленном училище, но через два года подготовился и сдал вступительный экзамен в четырехлетнюю Смуровскую фельдшерскую школу, которую и окончил в пятнадцатом году, был призван в армию на службу в сорок девятый военный госпиталь в Кинеле[47]. Там произошел у него [такой] серьезный конфликт, что мне пришлось выручать его из беды, о чем будет сказано в дальнейшем.

Забегая несколько вперед, мне хочется сказать о поездке к нему в Тиинскую больницу близ Мелекесса[48], где он работал тогда фельдшером. Я поехал к нему повидаться. Шла Гражданская война. Возвращаясь пароходом от него домой через Смуров, я познакомился на палубе парохода второго класса с старшиной так называемой Народной армии Учредительного собрания[49], едущим в отпуск в Алексеевку за Кинелем. В нашей беседе мы оба имели отрицательное, критическое мнение к властям Учредительного собрания, ибо в то время оба мы были уверены, что власть большевиков стоит ближе к народу, чем все другие.

Наш разговор был услышан одним из пассажиров, как потом выяснилось, казанским коммерсантом, заявившим о нашем разговоре в пароходную комендатуру. Мимо нас, сидящих на скамейках палубы, три раза прошелся, гуляя, вооруженный офицер в белых погонах капитана на серой черкеске, косо поглядывая на нас. Я одет был в защитного цвета блузу, а старшина в военную летнюю форму солдата.

Сравнявшись в третий раз с нами, остановился и резко, по-военному гаркнул: «Ваши документы, голубчики!» Мы предъявили, и [он] тут же предложил нам следовать за ним к коменданту парохода. Впереди этот капитан и коммерсант из Казани, а мы идем сзади за ними. Входим в комендатуру. За столом сидит в военной форме поручик без погон, «Народной армии», как и все они «Народные». Тут же коммерсант начинает с пеной у рта говорить, что мы вели агитацию против существующей власти, что мы, казанское купечество, отдаем все силы на борьбу с большевиками, что у меня два сына в «Народной армии». Мы молча, растерявшись от неожиданности, молчим, но у моего сотоварища от волнения на щеках появились ямочки. Комендант тихо и спокойно нас спрашивал. Тут же находился белопогонный офицер. Если комендант не обратил внимание на ямочки на щеках, то казачий капитан, глядя на нас в упор, гремел: «Если бы вы мне попались на Урале, то я знал бы, что с вами сделать! Вы еще смеетесь!» Ведь бывает такое природное устройство лица с ямочками, а это было принято за насмешку и вызвало поток ругани офицера в черкеске с Урала, тогда как комендант не проявлял никакого рвения к нашему допросу. Он предложил коммерсанту написать на нас показания. Коммерсант на клочке бумаги карандашом дал на нас показания в шесть строчек. Я успел его показания прочесть. Он писал, не совсем грамотно, что эти граждане вели между собою агитацию против существующей власти и против «Народной армии».

Действительно, мы негромко говорили о том, что в Гражданской войне идет истребление «Народной армией» своих же собратьев, что войну вести против большевиков не надобно, что сейчас хорошо живется только торгашам-спекулянтам и прочее тому подобное. Комендант сделал только опрос — паспортное оформление — для передачи нас на дознание в другую инстанцию. Вызвал конвой. Явились два солдата чеха. Нас обоих арестовали и отвели в каюту-камеру третьего класса, заперли на замок, поставив у двери часового-чеха.

Я лег на нижнюю полку, а старшина на верхнюю, и каждый из нас думал невеселую свою думу. Красная армия успешно наступала на всех фронтах Поволжья, а белые отступали. Было объявлено военное положение в городе и губернии. Время тревожное: ни за что ни про что посадят в тюрьму и могут даже расстрелять. В камере-каюте мы договорились сказать на следствии, что действительно у нас имелся разговор только в отношении спекулянтов, что власти не могут с ними справиться, а ни о чем другом у нас не было разговоров.

Наш арест произошел по пути от Ульяновска до Смурова против Ширяева[50]. Мысленно мы оба ожидали печальной участи судьбы своей. Я был холост и легче переживал свое, можно сказать, несчастье, тогда как сотоварищ мой был женат, имел молодую жену и двоих детей и был старше меня лет на пять. Потому печаль его была глубже, тяжелее моей. Да, трудно определить, чья скорбь тяжелее: на весах ее не взвесишь.

Я поначалу-то думал о том, чтоб только мать моя и отец не узнали о случившемся со мной несчастье, только бы они не мучились и не страдали за меня. Часов через шесть пароход причалил к пристани Смурова. Дверь каюты-камеры открылась, и нас под охраной двух конвоиров-чехов повели сдавать коменданту пристаней на водный вокзал.

Там уж находилось задержанных еще человек десять-двенадцать. Когда комендант речного вокзала стал сдавать нас всех под расписку конвою — я спросил его: «Как наше дело?» — «Ваше дело хуже всех», — ответил он. Затем всю группу, под чешским конвоем, повели и сдали в штаб контрразведки, где беспрерывно заседал военно-полевой суд, в бывшем доме Курлиной, на углу Красноармейской и Фрунзе[51]. Там произвели допросы и тут же вскоре полевой суд вынес приговоры.

Спасло меня, да и сотоварища моего в этом деле, прошлое мое военное подпоручика звание по службе в армии Первой мировой войны и то, что предстоял призыв в «Народную армию» моего года, и я был уже взят на учет как подлежащий призыву в скором времени. Я был допрошен и, зная, что между комитетом Учредительного собрания и военным штабом идут раздоры о власти, добавил, что сочувствую правым эсерам. Все это спасло меня от дальнейших репрессий — следователь сходил в соседнюю комнату, вышел оттуда через десять-пятнадцать минут и объявил, чтоб меня охрана при выходе пропустила. Допрошен я был первым и до сих пор не знаю участи моего сотоварища. Боясь, что мой сотоварищ может на следствии запутаться, я по выходе из контрразведки на ходу впрыгнул в проходящий вагон трамвая, доехал до Ленинградской улицы[52], спустился к волжским пристаням местной линии и уехал пароходом в свое село в дом отца.

Потом, более чем через двадцать лет, когда очутился по сталинскому набору в «Святейшем его синоде» — мне было предъявлено обвинение и в том, почему я был отпущен из чехословацкой контрразведки Учредительного собрания? С каким заданием отпустили, кем был завербован? За сколько и кому продался? Почему не попал в поезд смерти и не был расстрелян?! Так рассматривали мое освобождение подручные сталинские сатрапы.

Года через два брата перевели на работу в Ставропольскую больницу[53], где [он] закончил свой сорокалетний стаж работы и ныне живет в своем доме пенсионером. Женился на акушерке-фельдшерице Анне Аркадьевне. Лет через пять она умерла после операции рака языка двадцати восьми лет. От этого брака остался сын Евгений, лишившийся одной ноги на фронте Второй мировой войны и ныне здравствующий на советской работе.

Через три года после [ее] смерти брат женился на Евдокии Ивановне, человеке большого сердца и прекрасной души. Дочь Рита от второго брака окончила Институт иностранных языков, счастливо много лет жила в замужестве с Василием Кузьмичом Барановым, военнослужащим, недавно погибшим в чине полковника в автомобильной катастрофе. Там же лишился одного глаза сын Евгений, а Рита и дочь Оля не пострадали физически, но вся счастливо налаженная их жизнь разрушилась.

Три года брат учился заочно в мединституте, а когда всех студентов-заочников перевели на дневные занятия — брат не захотел поехать в Смуров и остался зауряд-врачом в Ставрополе заведовать малярийной станцией. Дважды заведовал райздравом, во время первого заведования в сталинском потоке в тридцать седьмом году был снят с работы как «враг народа». Так в то время именовались все, кто честно жил и трудился [и кого] потом реабилитировали. Во второй раз, во Вторую мировую войну, заведовал до конца ее и снова, по его желанию, переведен на малярийную станцию и по ликвидации ее за ненадобностью до ухода на пенсию работал в должности школьного врача. Теперь он на пенсии. Работает у себя в саду-огороде, ходит рыболовить на Волге, в лес за грибами, слушает радиопередачи, читает книги, газеты.

В жизни моей брат и его жена в продолжение многих лет оказывали мне и моему сыну неоценимое внимание. Я часто, ежегодно приезжал к ним на отдых во время отпусков. Особенно хорошее незабываемое отношение проявили брат и его жена во время моего десятилетнего нахождения в стране полунощной, по воле марксистских сатрапов времен Иосифа Кровавого. Летом на каникулах родственно гостил у них мой сын, набирая силы и здоровья в его семье, к тому же жена моя Петриченко порвала все связи со мною, отреклась от меня, как Петр от Христа, и нашла себе утешение во втором замужестве. Семья разрушилась, лошадиный десятилетний срок и роковая неизвестность в будущем, горе личное и родственников; настоящее мрачное, а будущее еще мрачнее. Неустанно, ежедневно гложет душу и сердце мысль, что в существующем мраке жизни блеснет или нет луч солнца в будущем? Я уже не принадлежу себе, у меня нет воли, свободы, нет жизни, я просто существую удобрением марксистских сатрапов, себе я не принадлежу, я просто концлагерный номер без имени. Мрачно стало небо и еще мрачнее Земля и все живущее на ней во власти произвола и рабства политического и экономического, где власть практически, своими действиями ежеминутно доказывает, что человек человеку не друг, а враг.

В таком мрачном состоянии десять лет брат, его жена, да сестра с мужем Иваном Матвеевичем были моими единственными утешителями безысходной скорби моей. От них шли частые письма, и они являлись нитями прежней жизни моей и морально вдохновляли переживать тяжелую жизнь в концлагере — царстве мрака и произвола.

У всех шести братьев от одного отца и матери жизнь сложилась по-разному, но в ранние детские годы у всех братьев жизнь была одинаковая. Каждый из нас имел товарищей-сверстников на улице и по школе, одни и те же игры-развлечения. Весной и летом игра в клёк[54], городки, лапту, козны[55]; купанье в реке Зигзаге, рыбалка; поездки на лошадях верхом в ночное, а там, во тьме ночной у костра игра в жгут[56], сказки, рассказы о небывалых и бывалых приключениях, слышанные от дедов, бабушек и отцов, с добавлением своей детской фантазии. Хождения в бор и дубраву за ягодами, грибами, на бахчи за арбузами, поездки на сенокос и многие другие развлечения. Все это радостно нас всех волновало.

А с наступлением зимы — новые развлечения: катанье с горы на салазках, ледянках, а то и дровнях, на коньках по Зигзаге или мельничному пруду. Мерзли пальцы рук, ног, носы и уши, но в играх так увлекались, что, придя домой, подолгу отогревались, забравшись на печь или полати.

Все условия быта у всех в детстве были одни и те же, бытие и сознание — развитие равные, но жизнь у каждого сложилась на свой лад, следовательно, не только бытие определяет сознание, но часто и сознание определяет бытие.

В возрасте восьмого года я начал учиться в шестиклассной школе, единственной школе во всей нашей волости, в других же селах имелись только четырехклассные школы. И как-то так повелось в нашем селе, что вся молодежь с детства стремилась учиться в этой общей школе, а потом или в ремесленном училище, или [в] учительской семинарии, фельдшерской школе, железнодорожном училище, а двое-трое побогаче учились в гимназии и реальном училище в Смурове.

Вся эта учащаяся молодежь съезжалась на летние каникулы к своим домам отцов, помогала им в полевых и домашних работах, а по вечерам и воскресеньям собирались все вместе, устраивали самодеятельные спектакли, играли, веселились, и каждый мечтал о житейских подвигах, о светлой жизни будущего.

Хотя жители нашего села жили беднее, чем соседних сел, но наше село являлось более прогрессивным, передовым по сравнению с другими.

В первый класс записал меня отец солнечным, тихим и теплым августовским днем, ласковым своими нежными лучами. В школу я пошел охотно, нам заранее внушали необходимость учиться, и что при хозяйстве делать нам нечего. И мы так и считали, что наше дело, наша детская и юношеская жизнь — в ученье, а какой в дальнейшем, после окончания школы, будет путь — ни родители, ни я не знали, а знали только одно: надо учиться.

Так с ранних лет и в дальнейшие годы осталось влечение от села к городу, подальше от грязного и неблагодарного труда земледельца-крестьянина, занимающего низшую ступень в обществе и ставшего впоследствии нарицательным именем «эх ты, колхозник!».

Но любовь моя к природе сохранилась неизменно, до конца жизни. Люблю простор полей, лугов, таинственную тишину или шелест леса, а более всего чудесную Зигзагу, ее лесистые берега, где многие годы собирал самородину, ежевику, черемуху, боярки[57], клубнику, калину и многое другое.

А сколько дней и ночей проведено на берегу благодатной Зигзаги! Хорошо в летнюю ночь до восхода солнца оставаться на берегу Зигзаги. Торжество ночной звенящей тишины нарушается только всплесками рыб да изредка звуками ночных птиц, и снова всеобщая тишина и безмолвие вокруг, и эта тишина становится чарующей, и как-то особенно торжественно и грустно становится на душе перед величием природы, безмолвного мироздания, постигаемого, но никогда не постижимого во всей полноте и бесконечности. И в это время рождается сознание великого в малом и малого в великом. Возможно, для многих родина, место рождения является священной, и что милее нет другого такого места, но многие люди боготворят величие и красоту природы и в других краях, ибо в конечном итоге природа и мироздание прекрасны повсюду в своей и не своей стране.

Итак, с первого сентября девятьсот четвертого года я начал «грызть гранит науки» с перерывами до двадцать третьего года. Школа находилась в ста шагах от нашего дома на площади близ церкви и казалась мне по моему детскому представлению громадного размера. Много классов, два из них имели раздвижную стену, и оба класса могли превратиться в один еще больших размеров, что делалось на новогодние елки и на утренние молитвы. А во времена существования нашей Старотопной республики в девятьсот пятом году в этих разъединенных двух классах проводились общие собрания граждан села для решения всех дел республики. Занимался я охотно, любимые мои предметы — русскую историю, изложения, сочинения и Ветхий и Новый Завет знал на отлично, а в географию и историю просто был влюблен.

Первыми моими учителями были незамужние сестры Рахманины Алимпиада и Екатерина Ивановна, которых мы все любили. Они организовывали нас в кружки самодеятельности, никогда никого не наказывали. Заведывающий школой учитель Писчиков П. К. тоже хорошо относился к учащимся, принимал активное участие в руководстве в нашей республике, а после разгрома ее властью царя его пожизненно сослали в Сибирь.

На его место приехал учитель Шимаев, занимавшийся рукоприкладством перстами и линейкой за школьные проделки и недисциплинированное поведение в классе. Года через три он перевелся в Мелекесс, и к нам приехал молодой заведывающий школой Зотов Дмитрий Иванович, из народников. Он был всеми любимый, но как неблагонадежного через год его уволили и куда-то направили на работу в глухомань, и к нам приехал заведывать школой учитель Смыслов Иван Алексеевич. Все заведывающие учителя мужчины вели занятия по основным предметам с старшими классами, а учительницы вели второстепенные предметы. Смыслов был душой всех старшеклассников, при нем я окончил школу и уехал учиться в Смуров.

В школе учились почти все дети нашего села, учились из других сел, но с четвертого класса многие бросали учиться в школе по собственному желанию и оставались работать в сельском хозяйстве, другие поступали в ремесленное училище. Обучение шло совместно с девочками в одну смену с девяти до трех часов дня. За проказы и всякое общественное нарушение норм быта и дисциплины в школе применялись наказания: ставили в угол, иногда на колени, оставляли без обеда на час за невыученный урок, то есть после занятий оставаться учить уроки, но иногда никакого наказания не делали.

Когда я учился в четвертом классе, учился и некто Карпачев Гриша, прозванный в классе Лисой за любовь поспать и подремать за партой во время урока, особенно в весеннее время, когда так тепло прогревает весеннее солнце сквозь большие окна класса. Высокий, худощавый, с белобрысыми волосами, веснушчатым лицом, острым кривым носом и гнусавым голосом. Сидел он всегда на задней парте. Шел апрель месяц. Солнце ярко, тепло и ласково пригревало наши ученические головы. Учитель Шимаев вел урок геометрии, объясняя нам, что такое дуга, круг, хорда и тому подобное.

Лиса начал дремать, а потом заснул под объяснение дуги и так крепко, что захрапел с носовым свистом, сначала тихо, а потом на весь класс. Шимаев все еще продолжал на классной доске делать объяснения, но вот и до него донесся храп с носовым присвистом; он увидел Карпачева мирно спящим на парте, положившим под голову руки, и возмущенным голосом громко позвал: «Карпачев!» Лиса быстро поднялся за партой и, помня, что засыпал он на дуге, громко, нараспев взвыл: «Дугою!» Как говорится, ни к селу ни к городу. В классе поднялся гомерический смех. Смеялись все ученики и учитель, поджав живот. Из-за тупости Лиса не окончил и четвертого класса, оставил школу и занялся вместе с отцом крестьянством.

Впоследствии через много лет я достоверно слышал, что он весьма преуспевал на поприще негласного агента и провокатора в период царствования Иосифа Кровавого, и немало пострадало невинных граждан от его черной работы в нашем селе.

По необъятным просторам России шел девятьсот пятый год. Начался этот год в Питере, Москве, Ивановознесенске и во многих других городах и селах и дошел до нашего села в морозные зимние дни. Этот год шел с надеждой и верой в победу новой жизни без царя, помещиков и всех извечных угнетателей трудового народа, во имя свободы земли в селах, фабрик и заводов в городах. Во многих городах и селах восстали рабочие и крестьяне — восстали, подняли бунт и в нашем селе две тысячи жителей, обездоленных землей и порабощенных властью эксплуататоров, восстали за землю и волю — за хлеб насущный, за равную землю и равные хлебы для каждого труженика.

Мне шел девятый год, и я хорошо понимал призывный звон церковного колокола на общее собрание граждан села в нашей школе, по окончании в ней занятий, и видел радостно-тревожные лица проходящих граждан[58]. Я видел и понимал, что крестьяне нашего села, мой отец и мать часто говорили о своем и других малоземелье, что земли у крестьян мало. Ею владеют помещики Коробов, Масленников, Ушаков и дворяне, сдающие земли в аренду, а в нашем селе, как и во всех других селах и деревнях, крестьянские хозяйства состояли из бедняков и середняков, с малой прослойкой кулаков.

И вдруг набатный звон возвестил о свободе земли, свободе слова, печати, собраний, о вековечной мечтанной вольной волюшке. Все забурлило, ожили мечты о воле и земле не на словах, а на деле. Все взрослое население пошло на всеобщее народное вече устанавливать новую жизнь без эксплуатации человека человеком. Не только труженики полей восстали, но вместе с ними плечо в плечо пошли и вся местная интеллигенция: учитель Писчиков, фельдшер Мошков, передовые крестьяне с[ела] Царевщины[59] Солдатов, Князев и другие — главные составители Хартии Старотопной Самоуправляющейся Республики[60]. Кроме Мошкова и Писчикова и царевских Князева и Солдатова, Андреев, Ельцов, Казанский, Дворников, Большаков и много других крестьян были активными ораторами, вождями старотоповцев.

Вся местная царская власть была объявлена низложенной и изгнанной из пределов волости — вместо нее постановлением общества объявлена Самоуправляющаяся Старотопная Республика, впредь до создания всеобщей Российской Республики. Была разработана и принята на общем собрании временная декларация, в частности в ней говорилось: все земли, леса, луга, реки и недра земли переходят безвозмездно во всенародное пользование и распределяются по числу членов семьи; и многие другие положения о Земле и Воле народной. Народ стал хозяином земли и своей судьбы — свободы.

Характерно, что в этом восстании принял участие местный старичок священник Трехсвятский[61] и его сын-студент, приехавший перед восстанием из Питера. Они оба, отец и сын, активно призывали население к экспроприации эксплоататоров, помещиков, говоря: «Все плоды земные созданы трудом вашим, земля и хлеб помещиков являются достоянием труда вашего, и только тот должен владеть всем, кто трудится». Это участие в бунте народном священника и его сына имело большое влияние на верующих.

В течение нескольких месяцев почти ежедневно по колокольному звону собирался народ на свое народное вече решать существенные дела. Много хороших и дельных речей произносилось и претворялось в жизнь самим народом. Говорилось, что по всей России идет революционная борьба с врагами народа, что началась новая жизнь во имя Земли и Воли — свободы, равенства и братства угнетенных. Во многих городах и селах власть перешла в руки самого народа. Постановили землю, хлеб, инвентарь и скот у помещиков отобрать и раздать малоимущим; организовать боевые дружины и много других решений.

Навсегда осталась в моей памяти демонстрация по улицам Старотопного с красными знаменами с надписью: «Долой царя», «Хлеб и воля», «За землю, хлеб и волю», с пением революционных песен. Я, как и другие малыши и подростки, шли тоже с демонстрантами, то впереди флагов, то сбоку их. Нас, малышей, демонстрация радовала, и мы восторженно шагали в ряд со взрослыми, с своими отцами, братьями и родными. Мы понимали, что все это делается для лучшей жизни нашего народа, будет больше земли, а следовательно, хлеба, одежды, домов.

Демонстранты подошли и остановились у царева кабака. Начался митинг. Один за другим, с короткими, но ясными речами высказалось несколько человек, с осуждением и порицанием царя и всех его соратников, спаивающих народ. И что характерно: особенно осуждающе выступали и большие любители зеленого змия — народ поднялся морально. И тут же двое из демонстрантов прибили к дверям кабака плакат: на бочке с вином верхом сидит царь с четвертью водки в руках, в объятиях зеленого змия. Появились доски, гвозди, молоток, забили дверь досками, а целовальнику заявили: «Если будешь торговать, то предстанешь перед судом народа!»[62]

Затем демонстранты подошли к дому урядника; снова короткий митинг и надпись на воротах и закроях[63] дома: «Убраться из пределов волости в двадцать четыре часа». В это время его жена почему-то в окнах дома металась от одного окна к другому с иконой в руках, видимо, от испуга. Но никто не хотел кровавой расправы над «шелухой» царского режима, ибо восставший народ проявляет больше к человеку великодушия, чем все власти Земли.

Демонстранты подошли к волостному правлению. Отстранили от службы старшину, волостного писаря, отобрали печати и тут же избрали трех старост, по одному на каждое общество, и одного милиционером, хотя в этом чине надобности не имелось, так как за все время существования республики не было ни одного случая нарушения общественного или частного порядка, как будто народ переродился, стал чище, гуманнее, ибо исчезли причины, порождающие злобу и ненависть между людьми[64]. В душе каждого республиканца расцвели гордость и великодушие и уважение к свободной личности. Сбылась заветная мечта о хлебе и воле старотоповцев, но многие города и села не восстали, оставались в ожидании нерешительности. В окрестные села и деревни были посланы старотоповские агитаторы, но решительного успеха не имели: вера в могущество царя и бога крепко еще держала порабощенные и забитые слои населения деревень и сел — «дрожжи еще не подошли»![65]

На очередном народном собрании-сходке обсуждался вопрос о захвате и разделе помещичьих земель, хлеба и имущества. После выступлений — речей Мошкова, Дворникова, Андреева, Кукая[66], братьев Салеевых, Солдатова, Князева и многих других — начал выступление и священник Трехсвятский… «Граждане! Все плоды земные от бога! Они являются делом рук человека, а следовательно, самого народа. Никто не вправе владеть большим, чем сам сотвориша! А поэтому я присоединяю свою совесть к вашему решению. Затем скажу вам, что года мои преклонны, и я не могу принять участие в общем труде, а потому прошу выделить мне плату за службу верующим, по своему усмотрению, а от всех сборов и поборов прошу меня освободить!» Его просьба была удовлетворена.

Никто на собрании длинных речей не говорил, да они и не нужны были, так как все мыслили едино, чувствовали едино и едино веками мечтали о лучшей жизни. Только страх держал народ в рабстве перед власть имущими до поры до времени, а стремление к свободе, вольной волюшке, к праву на все материальные блага каждого вечно живет в душе общества-народа.

Восставшие старотоповцы были людьми дела, а не слов, инстинктивно, «нутром» знали вечную истину, что дух революционного разрушения есть дух творческий. А поэтому на второй день пошли обозы к брошенным помещиками, убежавшими в Смуров, усадьбам. Сбивались замки с амбаров, нагружались воза хлебом, и полуголодные становились сытыми. Правда восторжествовала.

Никто из старотоповцев не был «большим» или «малым» — все равны в земле, хлебах, и каждый был волен и свободен выражать свои мнения, желания. Программа тружеников-производителей короткая и ясная: земля народу и сытые хлебы для каждого труженика; свобода слова, печати и собраний и вероисповедания; фабрики и заводы в распоряжение рабочим. Вся законодательная и исполнительная власть в руках самого народа. Все дела общества решались на общих собраниях истинно народной республики, а не на словах политических дельцов или разных партий, этих захребетников и болтунов революции, а потому не было и надобности в паразитах — органах насилия и угнетения.

Для защиты республика имела боевую дружину в сто человек, а в момент опасности — весь народ. Одновременно республиканцы держали связь с революционерами города Смурова, где на многих заводах и фабриках шло революционное восстание. Восставшие старотоповцы знали и верили, что солдаты из крестьян и рабочих не будут стрелять в своих же отцов, братьев и сестер. Так и оказалось на деле.

В начале марта, играя на улице, я и другие ребята увидели конного солдата. Он подъезжал почти к каждому дому, окидывал его взглядом и писал мелом на воротах цифру, и эта цифра, как я узнал потом, означала количество солдат на постой. На воротах нашего дома написал цифру два. Это был квартирмейстер прибывшего отряда на усмирение — разгром республики.

Но прибывший отряд солдат и их командиры бездействовали, дружелюбно относились к республиканцам. Ни та, ни другая сторона не враждовала. Наступило затишье, выжидание: никто решительных мер не принимал. Солдаты дружески относились к населению, они шутили, смеялись, перебрасывались шутками. По их отношению видно было, что они не очень-то намерены защищать царскую власть. Две недели пробыл отряд в нашем селе и был отозван куда-то в другое место, не причинив восставшим вреда.

С их отъездом снова начались ежедневные сходки по церковному колоколу решать дела республики. Собрание не более двух часов, речи короткие, а потому деловые, практичные. Сознание справедливого распределения и владение землей, помещичьим имением, лесами и всеми угодьями объединило все население в одно целое.

А потому радость и горе были единые, нераздельные, и это сплачивало всех в борьбе до полной победы республики. Но народ окружных сел и деревень нашей волости и других волостей не поддержали восстание старотоповцев, [хотя и] оставались лояльными к восставшим — не потому, что не хотели избавления от рабства, а страшились зверской расправы царских сатрапов в случае неудачи революционного восстания. Они сочувствовали, но не присоединялись к восстанию. Так крепко был забит народ вековым рабством, от «Адамовых» времен, хотя вечное стремление из поколения в поколение жило в каждом и глухой ропот на угнетателей. После мирного отъезда отряда солдат старотоповцы знали, что будет прислан на усмирение второй, а потому на общем собрании обсудили вопрос о вооруженном сопротивлении. Вооружение дружины слабое: несколько винтовок, десятка три охотничьих ружей и пистолетов, топоры и пики, наделанные в кузнице. Ясно было всем, что с таким вооружением невозможно вести открытый бой с карательным отрядом. А потому решили вести партизанскую борьбу.

Запомнились мне речи выступавших на общем собрании-сходке. Примерно говорили так: «Граждане свободной республики! Царско-помещичья власть послала на разгром нашей республики солдат — одетых в шинели наших сыновей и братьев. Две недели они пробыли у нас, но усмирять нас оружием не стали. Недалек тот день и час, когда войска соединятся вместе с нами, со всем народом России, и царская тирания будет уничтожена. Установится повсюду единая народная воля. Все народы России будут свободны сами создавать свою вольную жизнь и объединяться в самоуправляющуюся всероссийскую республику. Вся земля, весь хлеб, все фабрики и заводы перейдут в руки самого трудового народа, и они будут сами хозяева своего труда, как и мы с вами в данное время. А для достижения такой жизни нам надо объединиться вместе с рабочими и вести революционную борьбу. Вместе с ними и трудовой интеллигенцией идти в одном строю. Царская власть постарается задушить нашу республику, но мы не одиноки: по всей России идут восстания в городах и селах. Нам надо защищать республику всеми силами и средствами, и чем дольше мы продержимся, тем скорее наступит всеобщее российское восстание и царство свободы. Вольный народ на вольной земле. Все дела жизни будут решать вольные общества самих трудящихся. Наша цель: земля и хлеб — крестьянам, а фабрики и заводы — рабочим.

Мы создадим свои земельные советы, а рабочие фабрично-заводские. Затем эти советы через статистические бюро организуются в уездные, губернские и всероссийские. Мы дадим рабочим все свои продукты [в обмен] на товары их производства. Этот обмен будет осуществляться через сельскохозяйственные и фабрично-заводские склады. Сейчас царские власти посылают карательные отряды жандармов, казаков и диких чечен, ингушей и других наемников, но когда восстанет весь народ, то он непобедим… Да здравствует наша и всероссийская республика!» Возгласы всеобщего одобрения были ответом схода.

Затем собрание перешло к обсуждению своих внутренних дел и постановило: продолжать разгром помещичьих имений, а с наступлением весны начать распределение всей земли и угодий по числу членов семей, а лишнюю землю выделить в общественный республиканский фонд. Старотоповцы торжествовали: солдаты отозваны, следовательно у царя дела плохи, когда солдаты отказались усмирять своих собратьев. На утро следующего дня начали продолжать вывозку хлеба из помещичьих амбаров. Только церковный сторож не поехал за хлебом, хотя и нуждался в нем. К нему зашел священник Трехсвятский: «Ты что же, Василий Финагеевич, не едешь за хлебом? Поезжай, ты сделаешь справедливое божеское дело: неимущему дай, а если не дают, то надо взять — пред богом все равны!» После этого разъяснения Финагеич поехал за хлебом. Трехсвятского любил народ за мягкость сердца, открытую душу, а более всего за то, что он и его сын пошли вместе с народом на восстание против царя и помещиков. Церковную службу продолжал, но без упоминания царя и его родословной.

Борьба с угнетателями продолжалась, но силы монархии начали подавлять революционные восстания в центре России и других городах и селах, а позже произошел и разгром нашей республики.

Шел март девятьсот пятого года. Яркое солнце тепло и щедро начало согревать землю, и радостнее становилось на душе восставших, в надежде весеннего распределения помещичьих земель. Вскоре было получено сообщение, что из города Смурова для разгрома республики выехал конный отряд казаков, кавказской национальности чечен, ингушей и осетин. Революционный Совет республики немедленно созвал общее собрание восставших: оказывать ли сопротивление отряду карателей или без боя рассредоточиться в окружающих лесах и соседних деревнях и селах, с тем, чтоб по уходе карателей вновь провозгласить республику[67].

Одни требовали оказать вооруженное сопротивление, другие не оказывать. Последнее слово сказал Антипов Сергей: «Граждане Старотоповской Свободной Республики! Сегодня к вечеру или завтра утром надо ждать отряд карателей. Мы можем отдать жизнь за республику, погибнуть, но республику не спасем. Мы не имеем активной поддержки от окружающих нас сел и деревень. Разумно ли принять бой без надежды на успех? или сохранить силы для будущих боев? Мы одиноки сейчас в борьбе, но в недалеком будущем восстанут все села и города. Сохраним свои силы для всеобщего народного восстания. Недалеко то время, когда восстанут все угнетенные городов и сел! Сейчас отступим — потом наверстаем!»

Тяжело было собранию республиканцев слушать речь Антипова, но большинство с ним согласилось. Надвигалось снова царство мрака и рабства. Не сбылись народные мечты и грезы вековые о вольной жизни на Земле и о вольном труде для человека и общества, да и многие предвидели, что не всех минует чаша возмездия за республику. Решили: «Ввиду плохого вооружения сопротивления не оказывать и рассеяться по лесам и соседним селениям наиболее активным республиканцам на время нахождения карательного отряда в Старотопном».

Ранним мартовским утром по дороге из Смурова появился отряд карателей: казаков, чечен, ингушей и осетин. Отряд остановился на окраине села, опасаясь засады республиканцев. Два конных разведчика проехали рысью через мост к волостному правлению и, не найдя никаких засад, вернулись к отряду. С саблями наголо рысью отряд подъехал к волостному правлению, разделился на две части, и одна часть на большой рыси направилась в имение Коробова, а другая в имения Масленникова и Ушакова.

Некоторые республиканцы возвращались с возами хлеба от помещичьих амбаров. Никто точно не знал приезда карателей, и встреча с ними произошла на дорогах. Узнав, что везут помещичий хлеб — начали плетьми избивать республиканцев. Но они спешили в усадьбы помещиков на дневной и ночной отдых, и не допускать дальнейшего изъятия богатств помещиков. При въезде в усадьбы помещиков каратели захватили в плен, с возами хлеба, нескольких республиканцев. Началось избиение плетьми, часть успела бежать в лес, побросав подводы.

В тот же день из Смурова поступило сообщение, что революция в городе подавлена и началась расправа с республиканцами, а на второй день каратели приехали в волостное правление. Нашлись и в нашем селе два народопродавца-предателя. По ими составленным спискам начали вызывать в волостное правление, допрашивать и арестовывать более деятельных республиканцев. Изловили Мошкова, Антипова, Солдатова, Князева, Писчикова, Ельцова, Ахматова, Андреева, Казанцева, Большакова, Дворникова и многих других.

Вызвали и священника Трехсвятского. Его не арестовали — сан духовный, но он получил десяток плетей, когда проходил коридором волостного правления. Позднее его сослали в какой-то монастырь на покаяние. Арестованных отправили в смуровскую тюрьму. Одних сослали на срочное, других на вечное поселение в Сибирь, третьих присудили к различным срокам тюремного заключения[68].

Если десятки республиканцев отправили на ссылку, в тюрьму, то сотни их остались в Старотопном на свободе. Вскоре по отъезде карателей начались пожары. Это старотоповцы под покровом темной ночи поджигали дома, амбары, гумны предателей народа, осведомителей и сыщиков. Они ставили новые дома, и снова их поджигали, чем и вынудили их навсегда выехать из пределов волости.

Как и во всяком общественном движении за лучшую жизнь находится некоторая часть порочных морально людей, предателей дела борцов и всех трудящихся. Так случилось у нас после разгрома республики. Несколько человек предателей сообщили властям имена наиболее активных республиканцев. Обиднее всего было то, что эти доносчики жили здесь же, так же пахали землю, сеяли хлеб, женились, плодились, жили в обществе, встречались, пили-ели часто за одним столом, вздыхали и сочувствовали и… провоцировали, продавали, получая по тридцать сребреников за Иудину работу. Но пришло возмездие предателям: уцелевшие от тюрьмы, ссылки и часть вернувшихся республиканцев начали поджигать дома и прочие строения врагов народа. Бывало, спишь крепким ночным сном и вдруг просыпаешься от колокольного набата.

Все мы быстро вскакивали и бросались к окнам: где горит? кто горит? близко или далеко?! Поджигали тех, кого следует сжечь за людские слезы и неизбывное горе. Но вместе с теми горели и те, кто не должен гореть. Так только республиканцы могли в то время учить уму-разуму предателей, и нередко сами лишались своих домов. Виноваты ли были республиканцы, что жгли дома предателей-иуд, а часто горели и их собственные дома? — месть за предательство являлась естественной необходимостью.

После разгрома республики возвратились в свои поместья помещики Коробов, Масленников и Ушаков. Но республиканский дух в народе не угас, а продолжал жить и развиваться — в отдалении от села на гумнах, в поле, ночном, на рыбалке, сенокосе молодежь пела песни о свободе, вольной волюшке, те, что пели во время республики, что радостно воспринималось и нами, подрастающим поколением.

Народ в мыслях своих продолжал оставаться жить на прежних республиканских идеях и мечтал о создании республики труда из самих себя, а пока республика не существовала. Снова вступила в свои права абсолютная диктатура власти царя, помещиков и буржуазии, бюрократов и чиновников со всеми атрибутами власти. Появились придворные продажные литераторы, художники, композиторы, скульпторы — захребетники общества, рабские души, предатели народа, «аллилуйщики придворные».

Через много лет, по возвращении из тюрьмы революционер Незнамов рассказал, а я потом записал с его слов о диспутах его с революционером Марсовым. Так, Незнамов утверждал, что все революционеры разделяются на две основные противоположные группы: на авторитарных и свободных, что каждая группа имеет свое обособленное мировоззрение на пути, средства и цели уничтожения эксплуатации и достижения свободы, экономического, политического и морального равенства. Каждая партия считает себя избранной партией и порицает другую «не своей веры».

Одни подчиняют революционное движение народа единой и абсолютной диктатуре — другие решительно отвергают всякую диктатуру, доказывая на исторических примерах, что всякая диктатура неизбежно ведет к насилию и господству меньшинства над большинством общества, да и в самой партии, что диктатура во имя бога или во имя партии, в диктаторах единоличных или групповых партийных — развивает инстинкты звериного наследия, но не человеческого.

Незнамов утверждал, что если к власти поставить ангела, то и у него вырастут рога — он станет чертом. Марсов не соглашался и отстаивал свою диктаторскую теорию в революции. Эти диспуты являлись их занятием и развлечением в условиях тюремного быта, отвлекали их сознание от тюремной действительности. Незнамов утверждал: «Наша Старотопная республика возникла стихийно, без вождей и рыцарей от партии, то есть произошло всеобщее восстание народов труда сел и городов — общества. Тяжелые экономические условия явились той силой, которая создала восстание народа за лучшую долю свою на Земле. Если народ нашего села провозгласил республику, то народ других сел и деревень оставался нейтральным из‑за страха перед царем и его властями, боясь поражения республики и последующей расправы. Это значит то, что сознание еще не определило бытие, или же бытие не определило сознание? Ведь этот каламбур ваш, товарищ Марсов, не объясняет действия одних и нейтралитет других, а третьи даже враждебно настроены к революции, хотя они находятся в одних и тех же условиях бытия и сознания. Во всех случаях и во всех странах все революционные восстания имели основанием своим „хлебы“ — борьбу за экономическое право на хлебы и политическое равенство и свободу духа-мысли. Не бытие определяет сознание, а органическая потребность человека и общества, да и всякого живого существа: меньше страданий — больше удовлетворений. По этим никем не писаным законам живет и будет вечно жить род человеческий до последних его дней на планете Земле. Каковы бы ни были государственные формы — рабство экономическое, политическое и моральное будет уничтожено самим обществом. В мире тогда только наступит социальное успокоение и прекратится вражда за равенство материальное и духовное, когда сами народы не на словах, а на деле установят личную и общественную собственность на все производимое ими без паразитов и захребетников труда — властей. И только тогда человек человеку будет не на словах, а на деле другом и братом в словах и духе.

А до тех пор, какую бы форму правления ни сочиняли власти для народа — без экономического равенства мира в обществе и на Земле не будет. Вот почему все революции не смогли уничтожить насилия и рабства экономического человека над человеком. На основании стремления человека-общества к освобождению от экономического рабства происходят и будут происходить взрывы — революционных восстаний!»

«Нет! — сказал Марсов, — наша партия ведет борьбу за захват власти в свои руки через восстание рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции и установление диктатуры в обществе для подавления эксплуататорских классов! Мы боремся за создание пролетарской диктатуры в государстве, под командованием нашей партии демократов, за захват фабрик, заводов и земли в руки самого государства, где каждый будет работать на благо государства и общества. Все богатства народа, материальные и культурные, должны принадлежать государству и обществу через диктатуру нашей партии, которая будет регулировать жизнь общества и каждого человека законами, распоряжениями и указаниями.

Все орудия и средства производства и потребления будут в руках государства. Это будет первое в мире народное государство вначале в одной нашей стране, а затем во всем мире. Завоевав политическую власть, мы потом разрешим и все экономические вопросы рабочих, крестьян и интеллигенции. Затем мы поведем народ, общество к коммунистической жизни, а государство будет упразднено, мы его сдадим в музей вместе с прялкой и бронзовым топором. Ваша республика потерпела поражение так быстро потому, что в борьбе с угнетателями не было у вас диктатуры партии».

Долго еще Марсов продолжал говорить и доказывать необходимость диктатуры в государстве одной партии, и именно партии марксидов, единственной и непогрешимой в роде человеческом! Много он говорил о долге и чести трудящихся в государстве диктатуры, после победы в будущем революции.

Незнамов долго и молча слушал Марсова. Временами он порывался возражать, но усилием воли сдерживал себя до окончания речей Марсова. Споры о том, что поставить на первое место: экономическую свободу или политическую диктатуру, часто продолжались днями и ночами. Незнамов говорил: «Мы боремся за свободу тела и духа — за уничтожение рабства экономического, политического и морального для всего общества и каждого человека в отдельности вплоть до кухарки и батрака-разнорабочего. Ваша диктатура партии, как и всякая диктатура, а тем более после уничтожения господствующих классов — будет дубиной угнетения меньшинством большинства народа — общества. Ведь всякая диктатура обосновывает свое бытие на кнуте и прянике, основе основ всякой диктатуры. Зачем нужна диктатура после победы революции и [избавления от] всех эксплуататоров? Над кем тогда диктаторствовать? Над рабочими, крестьянами, трудящейся интеллигенцией и вообще над трудящимся обществом? Значит, диктатура нужна над трудовым человеком и обществом для того, чтоб стегать самих себя во имя политической, экономической и моральной свободы, а ведь свобода и любая диктатура исключают друг друга. Там, в том обществе, где есть власть, да еще диктаторская, нет и никогда не может [быть] свободы экономической, политической и моральной. Здесь, товарищ Марсов, какое-то затмение ума или его отсутствие, хотя вслух об этом не говорят, так как ни один человек или народ не жалуется на нехватку или отсутствие ума.

Если на протяжении веков угнетали народы во имя богов, царей, родины, отечества и прочих призраков, то вы их воскрешаете под другим соусом — соусом диктатуры партии, да еще во имя трудового народа — это чтоб его же терзать кнутом и пряником своей диктатуры. Ведь это издевательство будет над трудовым обществом и человеком, над революцией народов, над пролитой кровью лучших наших товарищей в борьбе за свободу „сытых хлебов“ и свободу духа. Где у вас логика, где мысль и сознание — чтоб народ мог желать для себя кнута и пряника? Верите ли вы в народ? Нет, вы в народ не верите, вы враги его, а не друзья и не имеете право решать за него — лишь только сам народ может быть хозяином своей судьбы. Ваша, да и всякая другая программа диктатуры подобна ветхозаветной диктатуре Моисея и его кровавого шефа — Саваофа! А народ вечно стремится к свободе, равенству экономическому, политическому и моральному. И народы в ходе революционного и эволюционного развития со временем осуществят свое освобождение, уничтожат всякую диктатуру и всякую власть, какой бы она ни называлась, ибо насилие порочно для всякого народа — общества. Всякая диктатура держится только кнутом для большинства и пряником для меньшинства. А потому народ — общество ведет и будет вести борьбу до полного уничтожения всякого насилия и рабства над собою». Так и случилось через двадцать пять лет, когда во главе марксистской диктатуры обосновался царь Иосиф Кровавый, именно царь без кавычек, в прямом смысле, понимании и действии.

[46] Консервативные настроения в глубинных селах характеризовал сотрудник «Самарской газеты» А. И. Матов в ноябре 1905 г. В Черемуховой слободе (в Казанской губернии, близ границы с Самарской) был убит «студент», по-видимому, мелкий торговец, за чтение царского манифеста — который был признан слушателями фальшивым, так как в нем ничего не было о земле. «Диво дивенское. Били его рычагами человек восемь; ничего не берет; верещит, живучей, как кошка. Ну, дедушка Силантий говорит, что окромя как осью его ничем не пошабашить, и чтобы у оси было беспременно три дыры. Побежали искать. Как дали раз — так и мозг у него разлетелся. С одного разу дух вылетел.

— Гляди-ко. Значит колдун.

— Знамо, если от антихриста прислан.

— У нас тоже оси приготовили, продолжал рыженький, ходили к попу спрашивать. Трясется весь, молчит» (Сперанский Н. Н. Указ. соч. С. 455–456).

В школьные годы я часто ходил в дом тети Паши и Фени, [к] Большаковым и Мусатовым. У тети Паши было пятеро детей, Настя, Павел, Катя, Надя и Коля. Павел, Надя и Коля погибли в молодых годах почти в одно время, изгнанные из своего дома, а Настя и Катя живут и по сие время, Настя в Абдулино с мужем Милоховым Алексеем, а Катя живет в Казани у сына.

У тети Фени было трое детей, Ваня, Ирина и Даша. Ира умерла лет тринадцати от дифтерита[69], Ваня и Даша обзавелись семьями и детьми. У Вани четыре сына Павел, Шура, Борис и Юрий, примерно четыре сына и у Даши и ее мужа Андрея. Но в свои школьные годы часто ходил к теткам по праздникам, и тоже когда возмужал и женился, во время каникул, а позже во время приезда в Старотопное в отпуск. Двоюродный брат Ваня Мусатов обосновался на жительство в областном городе, в Сад-городе, а Даша там же За Панским переездом[70]. Там же в городе живут и работают их дети.

Наши отцы и семьи дружно жили между собою. Во время больших праздников, свадеб и престольных праздников рано утром к воротам нашего дома подъезжал на санях дядя Данила. Заходит в дом, говорит отцу и матери: «Поедемте ко мне, кум и кума, в гости». Жил он на другом конце села и всегда за дальностью приезжал на лошади, а по пути заезжали за дядей Лаврентием. Это было начало, а к вечеру навеселе попадали в наш дом, на другой день к дяде Лаврентию, и так случалось, что гуляли по несколько дней. Водку пили одной рюмкой[71], не спеша, хорошо закусывая. Гуляли только поздней осенью да зимой, а с наступлением весны гулянья прекращались до осени, до окончания полевых работ.

Помню, как однажды в августе месяце мой отец, дядя Лаврентий, дядя Данила гуляли в доме нашего свата и моего товарища по школе, их сына Васи. Когда я взошел в дом свата, то увидел, что сват Василий, отец Васи, лежит в переднем углу на лавке как умерший, а его отпевают дядя Лаврентий, мой отец и дядя Данила. Затем положили его на полог и понесли дорогой вдоль порядка[72] с похоронным пением «Вечная память» и «Со святыми упокой». Затем «покойник возстал», и снова продолжалось их веселье в доме.

Никогда в их гулянье, да и вообще я не слышал и не видел брани, ссоры, а тем более пьяных драк. Хорошо умели гулять-веселиться наши отцы, и никаких убийств на селе не было. Помню из рассказов матери, что когда-то, лет тридцать тому назад, был случай убийства кого-то Балашовым, сосланным на каторгу. Об этом случае вспоминали много десятков лет как о необычайном событии в селе.

В школьные годы часто приходили к нам в дом товарищи брата Василия Ваня Николин и Гриша Доронин. Мать хорошо относилась ко всем детям, а особенно к сиротам и бедным, любила чем-нибудь помочь им. Так в течение многих лет привечала Николина И. Ф. и еще сироту, воспитанника детского дома Доронина Гришу. Мать усаживала их за стол, не спрашивая, хотят ли они есть или нет — чутьем чуяла, что бедные да сироты всегда есть хотят, и усиленно потчевала лучшим, что имелось в данный момент в доме. И так на протяжении многих лет. А когда Гриша и Ваня учились в Смурове, то каждый раз на зимние рождественские и пасхальные каникулы приезжали к нам в дом вместе с братом Васей погостить. Оба они окончили нашу сельскую школу, потом Ваня поступил вместе с братом в Смуровскую фельдшерскую школу, а Гриша в Кинельское сельскохозяйственное училище, благодаря добрым людям.

Гриша рано лишился отца. Осталось трое сирот с матерью. Жили так бедно, что иногда приходилось побираться — просить милостыню. Мать работала батрачкой, сторожем школы и в детском приюте, куда потом был помещен Гриша. По окончании сельской школы, при содействии заведующего школой Шимаева и попечителя, за отличные успехи в учебе помогли поступить в среднее сельскохозяйственное училище, которое он и закончил с отличием в девятьсот четырнадцатом году. А в пятнадцатом призвали в армию на фронт мировой бойни, откуда он вернулся наскоро сделанным прапорщиком. Во время Гражданской войны временно работал учителем. Затем был мобилизован в армию Учредилки и очутился в армии Колчака.

Еще с детских лет, испытав горькую долю жизни униженного и оскорбленного социальной несправедливостью, Гриша не имел никакого желания добровольно защищать угнетателей народа — всякую власть, к тому же еще в сельскохозяйственном училище увлекся учением Льва Толстого. Когда же второй раз мобилизовали его на гражданскую войну-братоубийство — Гриша восстал и рапортовал по начальству — сообщил об отказе [от] службы в армии, ссылаясь на свои убеждения, нежелание убивать людей. Он решил лично пострадать за свои убеждения, но людям не делать зла.

Там в Сибири полевым дивизионным судом [его] осудили за отказ от службы в армии к четырем с половиной годам каторжных работ. Но атаману Семенову, которому поступил приговор на утверждение, кто-то из штабных офицеров шутя подсказал — выслать его в Советскую Россию, и атаман Семенов наложил резолюцию: «Выслать в Советскую Россию»!

Больше года Гриша просидел в этапных тюрьмах Колчака, а по передаче его в Советскую Россию тоже заключили его в тюрьму по подозрению в шпионаже. Так он оказался «не подходящ» ни Колчаку, ни Советской власти, они находили ему место только в тюрьмах. В течение многих лет много раз Гришу то отпускали из тюрьмы, то вновь сажали и вновь отпускали за неимением каких-либо даже призрачных данных для содержания его в тюрьме. В промежутках между арестами он сумел закончить заочно Тимирязевскую академию, честно и преданно любил свою работу агронома. Таскали, таскали по следствиям и тюрьмам, десятки раз поступал на работу и столько же раз снимали его с работы, и в конечном счете совсем лишили его права работы за непримиримые требования в правильности агрономического дела. Эта принципиальность в работе и то, что он является политически неблагонадежным, послужило причиной изгнания его с работы.

Многократные аресты, допросы без пристрастия и с пристрастием, бесконечные увольнения с работы вроде по «сокращению штата» и другим надуманным причинам тяжело отразились на его психическом состоянии. Он стал считать себя ненужным человеком в обществе, и это сознание тяжелым грузом давит его и, возможно, придавит совсем, ибо цена человеку ниже цены скотины… Так с детства и до конца жизни пришлось Грише до дна испить горькую чашу жизненного бытия. А ведь он принадлежал с детства до конца жизни к гуманнейшим светочам человечества. Он душой, нутром своим ненавидел угнетение человека человеком и рабство эксплуатации во всех формах и проявлениях. Если не в молодости, то в зрелые годы решительно и бесстрашно проявил понимание жизни общества, его добра и зла. А много ли найдется людей, готовых в индивидуальном порядке восстать за права человека и общества?

Только сильные духом могут гордо заявить, что человек и общество превыше всех прошлых и настоящих богов и властей, со всеми их органами насилия. Таким был и таким остается человечным Гриша Доронин и в настоящее время, доживая свой срок жизни на хуторе Панкратовке. Есть у него сын Лева и две внучки, живут в Смурове, но жена Левы чуждается его отца. Есть племянники, племянницы его жены, но он им не нужен — в тягость[73].

Октябрьская народная революция распахнула двери вузов, и Ваня Николин поступил и окончил Смуровский медицинский институт. Долгие годы работал врачом в Смурове. Началась Вторая мировая война, Ваню мобилизовали в армию. Работая в военном госпитале с первого года войны, [он] как-то сказал, что у немцев сильная военная техника, почему наши войска и терпят поражения, и этого было достаточно, чтоб политрук — комиссар госпиталя сообщил в НКВД. Ваню арестовали по-сталински, по-сталински осудили тайным судом инквизиции на десять лет сталинских концлагерей. От звонка до звонка просидел в концлагерях Сибири и вернулся к семье в пятьдесят третьем году. Там одряхлел, ослаб и стал пенсионером. Правда, его полностью реабилитировали, восстановили военное звание капитана, дали военную пенсию, но что это все значит теперь, когда в концлагерях и тюрьмах потеряно безвозвратно физическое и духовное здоровье!

Встречаясь изредка с Гришей и Ваней, и даже теперь, когда моей матери и отца давно уж нет в живых, когда оба они находятся на закате лет своей жизни — всегда вспоминают с чувством глубокой благодарности и уважения мою мать и отца. Так добро, сделанное людям, живет многие годы по смерти украшением их прежней жизни и посмертной жизни небытия.

Во время учения в сельской школе появились и школьные товарищи Федя Карташев, Поляковы Володя и Коля, и Паша Кикин из хуторян; Ваня Князев, Вася Козлов, Федя Обыденнов, Федя Иванов-Хренов, Ваня Судов и многие другие. Вместе занимались в классах, ходили в школу и из школы, играли, встречались по вечерам и воскресеньям, вместе шли в займище[74], купаться на песчаные берега Зигзаги — без забот и тревог в душе и сердце. А через много лет судьба каждого из нас сложилась по-разному, но в общем невесело и малоотрадно.

Одни из нас остались при крестьянстве, другие достигли разных степеней учености. О двух старших товарищах Грише Доронине и Ване Николине я уже говорил. Володя и Коля Поляковы — агроном и фельдшер, бесследно исчезли в сталинскую мясорубку.

Произвол сталинских опричников был настолько дик и произволен, что глуховатого школьного сторожа-истопника, республиканца девятьсот пятого года, сидевшего в тюрьме за республику, Алексея Дворникова, на старости лет «удостоили сталинской чести» на десять лет концлагерей за то, что он не мог молчать о воровстве и издевательстве местных марксидов. Мишу Родионова по сталинскому набору отправили в сибирские концлагеря на десять лет за то, что он участвовал в девятьсот пятом году в создании Старотопной республики как эсер, а следовательно, как враг марксидов. Ахматов Даниил, агроном, тоже активный участник пятого года, [его] в течение многих лет то сажали в тюрьму и концлагерь, то выпускали, то снова сажали, и так без конца. Его жене и детям пришлось официально от него отказаться, чтоб спасти свою жизнь и иметь хоть какие-нибудь гражданские права на жизнь человеческую. Один из моих школьных товарищей, будучи лейтенантом, проходил по парку в Ленинграде с группой офицеров мимо двух памятников, Ленину и Сталину, и, показывая на тот и другой, сказал: «Ленин все же выше Сталина», и этого было достаточно, чтоб наутро арестовали и приговорили на двадцать лет в концлагеря. Вспоминаются тридцатые годы, разгром крестьян, их обнищание — моих школьных товарищей, осевших на земле. Имелось секретное распоряжение о высылке из Старотопного тридцати процентов жителей за девятьсот пятый год, как год «эсеровского восстания[75]».

В год окончания сельской школы в наше село приехал в дом своего отца Вася Милохов, за что-то исключенный из Вальской[76] учительской семинарии с третьего курса. Он был лет на пять старше меня. Хорошо начитанный, он все знал и был моим учителем в познании жизни. Долгие годы я был с ним связан общностью взглядов личных и общественных-социальных, и вместе, как братья, все переживали, мечтали, хлеб-соль делили в годы учебы в Смурове. О нем еще не раз будет сказано впоследствии с чувством братской дружбы и вечным светлым воспоминанием.

В школьные годы к нам в дом часто приходил мой товарищ-одноклассник Федя Карташев, обычно под вечер. Учили с ним уроки, а потом он обращался к моему отцу и говорил: «Разрешите покататься на вашей лодочке!» Лодку-долбленку сделал отец для забавы-развлечения, на одного-двух человек, кататься на мелком месте у берега, ввиду неустойчивости ее. Это мы знали и катались весьма осторожно. Но Федя этого не знал, и когда отец говорил: «Пожалуйста, покатайся, Федя», — он шел к лодке, садился и начинал кататься в заливных озерцах огородов, где плавали и навозные кучи, заготовленные для поделки кизяков. Через одну-две минуты Федя перевертывался вместе с лодкой, вылазил на берег весь мокрый, заходил к нам в дом, обогревался и темным вечером шел к себе домой. А чтоб дома его не ругали, мокрую шубу тайком зарыл в подполе. Но через некоторое время он приходил и так же просил отца покататься на лодочке и снова купался в холодной весенней воде, что задержалась от разлива Зигзаги.

Через два дома от нашего жил крестьянин дедушка Гурьян Хренов. [Был] как и все крестьяне, но имел в хозяйстве, как любитель, пасеку, зимой еще долбил колоды на продажу, а весной корчевал сосновые пеньки и гнал смолу. Роста высокого, большие седые волосы на голове, большая седая борода, длинная посконная рубаха до колен, подпоясанная шнурком-тесемкой, крупные черты лица. В праздничные дни, когда изредка бывал пьян, заходил в лавку, покупал пряников, конфет, складывал в подол рубахи и как бог Саваоф шел тихим шагом через площадь домой и по пути раздавал нам подарки, а мы, человек пятнадцать детей, собирались вокруг него и шли с ним до его дома, получая от него то пряники, то конфеты. Многое из памяти исчезло, но дедушка Гурьян и через полвека продолжает жить в воспоминаниях светлого детства.

Как я уже говорил, мать внушала нам, детям, религиозные чувства. Верила она искренне и в точности соблюдала все посты, а потому молока, мяса не давала, особенно тягостен для нас был почти двухмесячный Великий пост. До четырнадцати лет я аккуратно ходил в церковь. Меня интересовала служба, торжественность и песнопения, таинственность существования и вера в загробную жизнь. В то же время с колыбели я любил природу, утренние и вечерние зори, поля и луга, лес и займище по реке Зигзаге, купание и рыбалку, сбор ягод и грибов, а главное то, что там, вдали от дома хорошо мечталось.

На благодатную почву пали семена моей матери. Это она пробудила во мне с детства любовь к природе, часто брала с собой в лес. Несмотря на занятость в работе по хозяйству — всегда находила время на три-четыре часа для леса. Это была ее страсть, и больше всех она передалась и укрепилась во мне, чем другим моим братьям.

Я часто уходил и в одиночестве бродил по берегам Зигзаги и размышлял о природе, ее могуществе и таинственности всего мироздания. Я часто стал задумываться над началом начал жизни и всего существующего на Земле. Сотни раз вставали передо мною вопросы: если бог создал Землю, людей и весь видимый мир, то откуда сам-то бог взялся, кто его самого создал и так далее, и ответа [я] не находил. Думалось мне, что ученые в городах знают, и решил учиться и все узнать.

Верой в то, что так было вечно, я удовлетвориться не мог, ибо я оказался Фомой Неверующим. В бога Саваофа, старца с седою головой и бородой, что был в церкви изображен, я не верил с двенадцати лет, и первым моим отречением от такой веры было то, что я снял с себя крест на берегу Зигзаги и повесил его на ветку куста. Но до этого многие годы я ревностно верил в бога и святых, любил ходить в церковь каждое воскресенье и на говенье, вместе с классом, Великим постом, а особенно на Рождество, Пасху и Троицу, в чем находил душе отрадное явленье. Другие же мои братья не имели такого религиозного влечения, а когда мне исполнилось тринадцать лет — вера моя в бога поколебалась окончательно из разговоров с моим отцом, о чем я уже говорил, и то, как разъяснил мои сомнения священник Соколов. В то же примерно время я уже кое-что читал и слышал от старшеклассников об отрицательном отношении Льва Толстого к церкви и ее обрядам и помню, когда умер Толстой, как в нашей церкви отец Константин[77] предавал его анафеме — проклятию.

Разлад с церковью, верой в бога, неразрешимость и непонятность вечности существования мира я переживал в самом себе мучительно тяжело, и не к кому было обратиться за разъяснениями. И только потом, через много лет, в годы Октябрьской революции я нашел разрешение всех вопросов бытия небесного и земного мира, но до того времени мне была тяжела потеря того, чему верил, чем жил, поклонялся и молился.

До третьего-четвертого класса сельской школы я и мои меньшие братья в зимнее время ходили в школу в валенках, а весной и осенью в лаптях, а в весеннюю распутицу к лаптям подвязывали деревянные колодки, чтоб не промачивать ноги. Полушубки зимой, кафтаны осенью, весной. Но с четвертого класса отец покупал нам в Смурове на толкучке поношенные солдатские тупоносые сапоги и ситец на рубашки.

Как мать, так и отец любили много работать и мало отдыхать. Мать всегда словоохотливая, энергичная, а отец сдержанно молчаливый, но оба с чрезвычайной любезностью относились к нам и ко всем учащимся, с каким-то жертвенным почитанием. А потому не стремились втягивать нас в крестьянские полевые работы. Правда, мы принимали участие во всех полевых работах в свободное время от школьных занятий, но на нас они смотрели как на временных помощников, а не постоянных, как брат Павел и Дмитрий, и с начала и до окончания учебного года ни к каким работам нас активно не привлекали.

В поле на работу брал нас отец главным образом во время уборочной, а в другое время всю работу выполнял с двумя братьями, что остались работать в хозяйстве вместе с отцом. Уборка хлебов проводилась вручную серпами и косами. Железные плуги начали вытеснять матушку соху, а серп и коса до Октябрьской революции не уступали место жнейкам. Тяжел труд крестьянина летом в страдную пору: каждый рассчитывал только на себя, на свои силы и смекалку, работа продолжалась с зари утренней до зари вечерней.

Но вот в поле работы закончены. Хлеб сжат, скошен, свезен на гумно в копны; молотьба цепами, лошадьми или конной молотилкой, переходящей от одного двора к другому, закончена, короче становится рабочий день крестьянина. Осенние работы идут все еще напряженно, но не спеша, на гумне, вокруг дома, уход за скотом, заготовка на зиму дров и прочие уже мелочи в хозяйстве. В это время по хозяйству легко справлялся отец с старшим братом, и мы все переходили на положение учащихся до следующего лета. И мы становимся свободными ходить в школу, учить уроки, заниматься играми, ходить в лес, бор, рыболовить на Зигзагу и для многих других дел детского и юношеского возраста в познании внутреннего и внешнего мира.

Чрезвычайно увлекался я прогулками в займище один и вместе с другими ребятами-товарищами. Какая-то непонятная сила влекла меня на просторы природы, и я скучал по ней, если почему-либо приходилось долго не бывать в общении с нею, и до сих пор влечет меня к этим родным с детства местам, как истинно верующего мусульманина влечет в Мекку поклониться пророку Магомету. Во все времена года хочется там побывать, но не всегда сознание определяет бытие, а чаще бытие определяет сознание и создает двойственность жизни. Да и во всяком другом месте, в любой стране влечет меня к себе природа, любовь к ней, к ее просторам и широте, к свободе мысли и чувств.

В шестом классе, четырнадцати лет я страстно и тайно влюбился в синеглазую школьницу Циплякову Марусю. И влюбился первой детской любовью до слез, и казалось мне, что краше ее никого нет во всем свете. При встрече с ней в школе, на улице я бледнел, краснел и молчал. Она, конечно, не знала о моей к ней любви и никогда не узнала. Но пыл моей любви охладился, когда я узнал, что она дружит с сыном мельника Ваней Судовым. Он был старше меня на два-три года, а также и Маруся. Я перестал ее любить. Впоследствии и их пути жизни разошлись, но чувства этой вспышки любви к Марусе сохранили отрадные воспоминания. Через некоторое время мне полюбилась другая ученица, старше меня года на два.

На окраине села близ впадения речки Быстрянки в Зигзагу стояла водяная мельница среди зарослей могучих осокорей, ветел и кустарника. И там же неподалеку от мельницы и пруда находилась усадьба с большим домом с мезонином и надворными постройками Разумовского Ивана Никоноровича и его жены Серафимы Яковлевны с семьей из четырех дочерей и двух сыновей. Все дочери их учились в нашей сельской школе, и все остались при доме, хотя у них имелась большая возможность получить среднее и высшее образование. Только один сын окончил реальное училище[78].

Вместе со мной училась одна из дочерей Разумовских Таня. Мы часто встречались по дороге в школу, в самой школе и между уроками, но до шестого класса я и не мечтал о любви к ней потому, что она была богатая, а я бедный, да она и повзрослее меня — это и сдерживало мои тайные порывы любви к ней.

Но вот появились первые робкие, стыдливые и чистые ее записки ко мне с объяснением в любви. От неожиданности, что она полюбила меня, «плебея», счастью моему не было предела. Я ответил ей тоже запиской любви, но при встречах друг с другом о любви ни слова. Так продолжалось некоторое время. Затем в записках назначались свидания вдали от всех наедине, чтоб никто не видел и не знал нашей любви, и чем чаще становились наши встречи вдвоем, тем сильнее и любовь. Ее младший брат Борис некоторое время был нашим почтальоном — приносил ее записки ко мне домой и мои к ней и, конечно, втайне от ее и моих отца, матери. И если кто-нибудь из ее или моих родителей ради шутки намекнули на нашу любовь — не знаю как Таня, а я бы от стыда «сквозь землю провалился», несмотря на чувство вечной любви друг к другу. Если летом гуляли по берегам Зигзаги, то в зимние вечера часто встречались близ ее дома, часами ходили по скрипучему снегу, сидели и мерзли, но нашей любовью холод превращался в тепло, блаженство и неизъяснимую и бесконечную радость.

Как-то в один из воскресных дней я и мои товарищи Федя и Володя пошли к Разумовским, чтоб пригласить трех сестер (Таню, Лену и Зину[79]) погулять в займище по берегу Зигзаги, но их мать, Серафима Яковлевна, не разрешила своим дочкам пойти с нами погулять, видимо, решила, что мы, дети крестьян, не подходящие для ее дочерей товарищи, и мы все трое с обидой в душе ушли от них, но у меня с Таней тайно от всех продолжались встречи.

Осенью этого года, по окончании сельской школы, я уехал в Смуров и поступил в фельдшерскую школу, где уже учился мой брат Вася на третьем курсе, а мои товарищи Федя и Володя поступили в сельскохозяйственное агрономическое училище. В фельдшерской школе наряду с юношами учились и «папаши». Дело в том, что в фельдшерскую школу принимали от шестнадцати до тридцатипятилетнего возраста. Принимали обездоленных и изгнанных из других учебных заведений: семинарий, гимназий и других училищ и школ за различные нарушения, и детей крестьян, и горожан, к тому же в школе обучением ведали врачи, самые практические, реалистические преподаватели, философски смотрящие на жизнь и природу.

Так, например, при двухгодичном изучении курса анатомии преподаватель допускал такую философию: всю анатомию изучили, прошли, а души не нашли. И это во времена царизма! А другой преподаватель в заключение курса зоологии так закончил свою лекцию: «Человек — это животное, способное носить оружие». Такой вольный демократизм преподавателей настраивал и учащихся на демократический лад.

Почти всем учащимся земская управа выдавала пособие в пределах восьми рублей, а некоторым и стипендии в шестнадцать рублей, в том числе Ване Николину как круглому сироте. Пособие почти обеспечивало учебу, а стипендия полностью все потребности быта. Обычно на завтрак чай с белым хлебом и сахаром у себя дома на квартире, а обед из трех блюд за десять копеек, а десять еще доплачивало земство, и такой обильный и качественный [обед], что ужинали дома на квартире одним чаем. Кроме этого в столовой брали по стакану молока за одну копейку, а хлеб — калач и чисто ржаной грудами лежал на столах обедающих учеников.

В двухэтажном здании школы первый этаж занимали ученики и дирекция школы, а верхний ученицы. Как-то на одном уроке по хирургии на третьем курсе молодой врач назвал одну из учениц «милашкой». «Я вам не милашка», — ответила та. По окончании урока это «оскорбительное» слово было сообщено в старшие мужские классы, и они подняли все классы, даже нас, первокурсников, — прекратить посещение уроков и лекций в классах до тех пор, пока преподаватель не принесет публичное извинение перед оскорбленной ученицей или не будет уволен из преподавателей.

Преподаватель не соглашался с ультиматумом учащихся, тогда забастовали все классы: преподаватели шли в классы читать лекции, но классы были пусты, а учащиеся гуляли в коридорах и вокруг школы. Увещевания, уговоры инспектора и надзирателя положительных результатов не дали. Школьный совет встал на защиту оскорбившего преподавателя. Упорство с обеих сторон нарастало. Занятия парализовались, вокруг школы и в воротах появились полицейские посты. Тогда школьный совет послал на переговоры любимых учащимися старых преподавателей в качестве парламентеров. Они стали уверять, что оскорбивший преподаватель не хотел словом «милашка» оскорбить ученицу, и что это слово он употребил как старший к младшей, и что он еще молодой врач, и надо снисходительно к этому отнестись. Уважение и любовь к просьбам лучших преподавателей и фактическое признание извинения ими за неудачного преподавателя нашли ключ к прекращению бойкота-забастовки, и начались нормальные занятия в школе.

На рождественские, пасхальные и летние каникулы приезжал на лошади за братом, а потом вместе с братом и за мною отец, и мы ехали домой. Город и школа увлекали новизной впечатлений, и отчий дом постепенно начинал сглаживаться в сознании, но когда подъезжали к пенатам детства, то вновь воскрешались любимые [с] детства места, дороги, поля и Зигзага с чудесными берегами, и тогда радостно-грустное чувство глубоко наполняло сознание о былом, навсегда ушедшем из жизни. Иногда вместе с нами приезжал на свою сиротскую родину однокурсник брата Ваня Николин. Отец с своей подводой приезжал за нами в Смуров под вечер, и мы ехали в Старотопное.

Однажды мы поехали зимой на рождественские каникулы и взяли с собой Ваню Николина. Отец привез для нас тулупы, чапаны[80], и мы, хоть и были тепло одетые, но в долгую дорогу в морозно-ветреную зиму как тепло ни одевайся, время от времени надо сходить с саней, немного пройтись за санями, чтоб разогреться. Это мы и делали. Но Ваня Николин не хотел сходить с саней, чтоб погреться. Губы его начали синеть, тело сжиматься и вздрагивать. Мы все ему советовали: «Ваня, слазь, погрейся», но он упорно не слезал и говорил: «Лучше замерзну, но не вылезу!» Так Ваня до Старотопного и доехал, и не замерз, и не обморозился. И когда вошли в дом, Ваня сказал: «А знаете, почему я не вылазил из саней, хотя и дрожал от холода? Потому что гитару в тепле сохранял!»

Мать всегда поджидала наш приезд; смотрела в окно на дорогу и, увидев, выходила и встречала нас на крыльце или у ворот дома. Мы быстро, почти на ходу выскакивали из саней, а она встречала словами материнской радости и любви. Она целыми днями хлопотала около печки, на кухне. Пекла, варила, жарила, готовила для нас, что было лучшее в доме. Наполняли себя впечатлениями зимнего домашнего быта, так близкого для нас, а тут уж подходит конец каникулам. И снова едем с отцом в Смуров, а мать с молчаливыми слезами провожает у крыльца и долго смотрит нам вслед, пока не скроемся за поворотом.

Весной и осенью мы ездили по Волге пароходом через Царевщину или Курумоч, что в тридцати километрах от нашего села, и если к пристаням всегда нас отвозили, то из Смурова от пристаней часто за неимением попутных подвод шли пешком до дома, потому что в то время лошади были заняты полевыми работами, да и дома точно не знали нашего приезда.

В каждый приезд в Старотопное домой встречи мои с Таней продолжались так же тайно от своих и ее родителей в вечерне-ночное время, когда родители, да и все другие немолодые уже спали в своих домах, да в темноте мало кто мог нас видеть. Через младшего ее брата уславливались о часе и месте встречи. Встречались, гуляли по тихим окраинным улицам села, по берегам Зигзаги, и обоим нам мечталась впереди жизнь, полная упоения и блаженства бесконечного. Но я физически и психически чуждался ее родителей, они стесняли меня богатством, а я еще не оторвался от класса пахарей, не имел путевки в люди и жизнь. Возможно, что это только казалось так, что это моя надуманность, но наша любовь оставалась нашей тайной, тем более у Тани не было путевки в жизнь, кроме приданого, а у меня ровно ничего, и мне предстоял длинный путь приобретения путевки в люди и в жизнь, да, пожалуй, и на открытую любовь впоследствии.

Шла Первая мировая война, и мне предстоял досрочный призыв в армию, и наши мечты о беспрерывной любви отодвинулись в далекое будущее. Я уже учился на третьем курсе, когда война закружила в своем водовороте миллионы жизней. Почти в каждом доме, семье совершались и виделись скорбь и горе безысходные о насильно угнанных на мировую бойню отцах, мужьях, сыновьях и братьях, близких и дальних родных, знакомых, добрых и злых. Миллионы погибали и миллионам предстояло погибнуть. Истребляли, убивали, ранили, калечили друг друга ни за что ни про что: так только для корыстной прихоти властей того или иного государства. Несчастье и печаль черной ночью вошли, стали достоянием каждой семьи и почти во всем мире. А власти продолжали безумствовать: гнали и гнали «своих возлюбленных» и «верноподданных» на убой во имя бога, отечества, родины и идеи-царя, и всяких других фантастических призраков.

Но сами народы не хотят войны и не могут ее хотеть — у них истинно нет личной и общественной вражды друг к другу, а, напротив, они стремятся к дружбе и к взаимному уважению. А во всех войнах-бойнях человеческих повинны только господствующие правящие классы, касты и партии. И независимо от исхода войны, победы или поражения одних народов над другими — жизнь правящих каст и классов не изменяется, тогда как жизнь народов делается еще несчастнее, беднее, горестнее.

А миллионы покалеченных, погибших и оставшихся в живых, ведь для власть имущих они явилися и являются удобряющей почвой для их господства над народами в дальнейшей жизни. Без войн — людских боен государства не могут существовать, ибо все они одержимы манией господства над своими и не своими подданными. И только с исчезновением всякого государства — господства меньшинства над громадным большинством — наступят мир и счастливая жизнь для всех народов и каждого человека. Только тогда имя человека будет на деле звучать гордо и неприкосновенно, ибо не будет материальной и духовной эксплуатации человека человеком. В то время я этой истины еще не знал, и она открылась мне позже.

На второй моей родине, в Смурове самым близким моим другом был Вася Милохов, о котором я говорил ранее, что вначале он учился в учительской Вальской семинарии, из которой был исключен «за вольности бунтарские» и одновременно со мной поступил в фельдшерскую школу. Изумительно способный, много начитанный, для меня он являлся старшим не только по годам, но и по знаниям. Характер ровный, в меру выдержанный, оптимистически-мечтательный. Лицо открытое, ясные голубые глаза и открытый прямой взгляд.

Вместе мы жили в одной комнате у Паляевых на Шихобаловской улице, недалеко от школы, и повсюду были неразлучны: в школе, на театральных галерках, на вечерних гуляниях в городском саду. Вина не пили и не курили. Иногда в долгие осенне-зимние вечера часами не зажигали огня и мечтательно грустили, грустью юношей. С того времени я начал писать социально-лирические стихи, и все они через много лет исчезли в анналах опричников Иосифа Кровавого. Вася тоже изредка писал стихи, но относился к ним по-толстовски.

Много мы философствовали о жизни, душе человека, о боге и о житье-бытье. Питались сообща из одной чашки, продуктами, привозимыми из дома его и моими родителями, или нами самими во время каникул в добавление к тем обедам, что имели в нашей закрытой ученической столовой. Один раз в год отцы покупали нам ботинки, калоши, брюки и пиджаки, на что расходовали десять-пятнадцать рублей.

Начавшаяся мировая война захватила и нас досрочно в свои объятия, и мы на три года расстались, а после окончания войны и благополучного возвращения в Смуров для продолжения учебы мы снова в той же комнате у Паляевых продолжали учебу и нашу дружбу. Затем я поступил на медфак госуниверситета[81], а Вася, окончив школу, на время поехал поработать фельдшером в район и там застрял навсегда. А пока шли годы Гражданской войны — борьба нового со старым. Мы, конечно, оба были целиком в новом лагере и по своим убеждениям были не только с Октябрьской революцией, но даже впереди ее.

Наши хозяева квартиры старики Паляевы, дедушка и бабушка, были седы и стары. Помню, как однажды, сумерничая у себя в комнате, мы услышали такой переговор между дедушкой и бабушкой за самоваром-чаепитием. Бабушка ходила на Воскресенский базар и делилась своими впечатлениями, а шел восемнадцатый бурный год. Там на рынке она видела митинг, а в то время митинги «висячие»[82] были на каждом углу, и вот она докладывала дедушке: «Ходила я на базар, видела там митинг, а он старый, лысый, в очках, говорит и машет руками — пролетайте через все страны и кому где удобнее, и что бога нет! Вот господь бог руки-то и язык у него отнимет», — на что дедушка философски возразил: «Ему, подлецу, сейчас бы руки-то и язык отнять надо, а то потом-то он и знать-то не будет, за что», и молча продолжил пить чай. Мы слушали и в спор не вступали, зная, что с их верой в бога они родились, жили и закончат дни своей жизни.

В это время начали складываться и крепнуть наши взгляды на жизнь, ее бытие и сознание. Вера в бога, в высшее существо исчезла. Чудес небесных не существовало, а также не стало существовать на земле. Мы уже не верили в то, что «кто-то» и «что-то» может дать и сделать для человека и общества, не захватив вначале лучший кусок хлеба для себя. Мы понимали и разбирались, что «он» или «они» не избавят человека и общество от рабства. Как бы они ни говорили и ни писали, что они являются избавителями рода человеческого от всех зол Земли и что те или другие являются «святыми и пророками» нового революционного построения социального строя, [это было] подобно всем религиям, но только спущенным с небес на землю. Мы это знали и не верили, что они могут уничтожить старое рабство без того, чтоб не создать новое рабство тирании во имя своих земных богов, что и показалось потом в действительности в царствование Нерона — Иосифа Кровавого, следовательно, пряник и кнут существуют и будет существовать рабство в хлебах и духе. И если уж делать, перекраивать мир жизни на справедливый лад без господ и рабов, то во всяком случае без небесных и земных богов и кумиров, древних и новых.

А когда еще шла Первая мировая война — в 1915 году, то мой товарищ был призван в армию, а массовые призывы — мобилизации в армию, этот патриотический психоз стадности захватил и меня, вернее не патриотизм, а просто желание быть вместе со всеми и тремя моими уже мобилизованными братьями. Решил я идти в армию добровольцем, зная, что вскоре будет призываться мой год, и начал готовиться [к экзаменам] за среднюю школу, чтоб отбывать службу по разряду вольноопределяющегося. Сдал экстерном за шесть классов [в] Первой мужской гимназии и поехал в Старотопное проститься с родными и Таней перед отъездом в армию.

Быстро прошли десять дней в доме отца. Брат Александр писал, чтоб ускорил я отъезд, покамест его воинская часть находится в Баку.

Морозным декабрьским поздним вечером я простился с Таней близ ее дома. Оба мы знали, что это, может быть, последняя наша встреча. Мало было сказано слов любви, да они и не нужны были — нам казалось тогда далекое близким и ненарушимым навечно. Мы крепко полюбили друг друга, а почему и за что — разве может кто объяснить эти законы любви, тайны взаимного познания и единения. Смотрели и не могли насмотреться, целовались, миловались и счастливо-грустные расстались, мучимые будущей неизвестностью.

Когда я утром проснулся, то увидел, что мать напекла мне подорожников[83], любящими, скорбными глазами смотрела на меня и говорила последние наставления беречь себя и часто писать, а отец в это время хлопотал на дворе около лошади и саней. Сели завтракать, но еда не шла, как это бывает перед дальним отъездом в дальнюю дорогу: каждый думает свою невеселую думу, слова и фразы говорятся редко и коротко, через некоторые промежутки молчания. Я шел четвертым сыном. Дома оставались пятнадцатилетний брат и взрослая сестра Мария с дочкой Паной и две бабушки. Тревога за жизнь сыновей, работа в поле и по хозяйству в доме тяжело ложились на плечи отца и матери, и все это угнетало и глубоко печалило их.

Наступил момент отъезда, простился с матерью. Она тихо плакала, молчаливо и скорбно стояла у крыльца дома и смотрела нам с отцом вслед, пока скрылись мы и наши сани за поворотом у церкви. Так началось мое первое путешествие в далекие края на Турецкий фронт.

Я вовсе не думал, что могу погибнуть на войне. Война представлялась мне романтическим подвигом. Сколько потом, в первые дни и месяцы было раскаяний, но возврата оттуда не могло быть — широки двери в ад войны и узки из ада войны.

В Смурове простился с отцом, купил билет третьего класса до Баку, где я должен еще застать брата Александра, и пятнадцатого декабря пятнадцатого года выехал из Смурова через Пензу, Ртищево, Тихорецк, Дербент. Поезд в Баку пришел поздно вечером. Я не знал, где ночью найти воинскую часть брата, и решил до утра переночевать в гостинице. Сдал чемодан в камеру хранения, нанял извозчика из нацменов и вместо гостиницы ошибочно сказал ему — вези меня в номера переночевать. Вижу, что повез он меня куда-то на окраину города — я начал беспокоиться и снова ему объяснять, что мне надо эту ночь спать — тогда он понял меня точно и повез в центр города в те номера, где спят, а не туда, где развлекаются. В одной из гостиниц оказался свободный номер, а когда служитель спросил у меня паспорт, то [оказалось, что я] по своей неопытности вместе с багажом сдал его в камеру хранения. Тогда он, видя мою неопытность, до утра разрешил переночевать без паспорта.

Рано утром пошел искать часть брата, там мне сказали, что он с частью выехал в Карс. С унылым настроением пришел на вокзал. Надо было ехать в Тифлис, о чем писал мне брат еще домой, если не застану его в Баку, и там в Тифлисе обратиться к воинскому начальнику для поступления на службу вольноопределяющимся. Билет у меня был взят только до Баку, а доехать до Тифлиса на билет денег почему-то не хватало. Вышел из вокзала на перрон. Вижу, стоит пассажирский поезд на Тифлис. «Скажите, — обратился я к кондуктору, стоящему у одного из вагонов, — мне надо ехать в Тифлис, а денег на билет не хватает, не можете ли меня довезти?» И его добрая душа ответила: «Можно», и довез до Тифлиса за небольшую плату.

В Тифлисе ждали еще большие неприятности. Когда я пошел к воинскому начальнику для оформления поступления вольноопределяющимся и сдал документы, то через час мне их вернули, за неимением справки от смуровского губернатора о политической благонадежности, а у меня имелась только справка о поданном заявлении смуровскому губернатору. Несколько дней я ходил к воинскому начальнику, и каждый раз мне отказывали, как будто я к ним в гости напрашивался, а не на бойню людскую. Все же на четвертый день хождения документы приняли и зачислили. Через два часа вышел к нам в ожидальню, где в этот день было принято несколько десятков таких же, как я, конвоир-фельдфебель, сделал перекличку и отвел нас в двести восемнадцатый запасный стрелковый полк на окраину Тифлиса Навтлуг. По своей простоте и чистоте я полагал, что никакие препятствия не могут быть на моем пути к поступлению вольноопределяющимся, но в жизни оказалось не так: желания, мечты и грезы дают человеку стимул к жажде жизни, но часто, как дело доходит до действительности, желания, мечты и грезы превращаются в ничто, и героика заменяется нудной, серо-будничной жизнью казармы, концлагерем солдата.

На второй день одели всех новичков в шинели, дали винтовки, и началось ученье строевое, полевое, боевая стрельба в цель по мишеням, колотье штыком соломенных чучел, изучение механизмов винтовки, пулемета и пушки, изучение полевого и строевого устава, чинопочитания и прочей премудрости военной науки. А по вечерам повзводно выводили на плац казармы, строили в круг и под ногу, с топтанием на месте, под руководством и [по] команде ефрейтора разучивали и горланили солдатские песни. Кормили в полку хоть и однообразно, но сытно.

Через неделю, еще не усвоив — не разобравшись как следует в чинопочитании, я и еще один волонтер из армян пошли в воскресный день навестить его тифлисского родственника. Мы пробирались окраиной города, где меньше встречается всяких чинов, чтоб избежать с ними встречи и отдания чести. Через некоторое время нас останавливает священник. «Какой части?» Мы сказали. «Разве не знаете, что я ваш полковой священник, почему не отдаете мне честь?» А мы еще ни разу у себя его не видели, и [он] предупредил нас, чтоб в будущем отдавали ему честь.

Через месяц после поступления в полк пришлось переживать дикое бесчеловечное оскорбление от взводного, старшего унтер-офицера Сальникова, отъявленного пьяницы и взяточника. У каждого солдата он вымогал взятки, а кто не догадывался дать — тем, как говорится, житья не давал и придирался по всякому поводу и без повода по принципу «для начальства и беззаконие закон», и в то же время применял отборнейшую нецензурщину, и мы очень завидовали солдатам соседнего взвода, где взводным был старший унтер-офицер Климушкин — к солдатам своего взвода относился с человеческим достоинством.

Как-то, возвратившись в казарму после учебной стрельбы из винтовок, я, как и все другие, вычистил винтовку и поставил ее в пирамиду. Пообедали и, пристроившись на сундучке, на нарах — начал писать письмо к родным. Вдруг подходит Сальников с красно-сизым пьяным свирепым лицом и сиплым пропойным голосом рявкнул: «Почему винтовку не вычистил?» — и моментально сбросил на пол бумагу, ручку и чернильницу, забрызгав чернилами одежду и нары. Я ответил, что винтовку вычистил, но Сальников, обругав меня, пошел в конец казармы в свою отдельную комнату-кабину. Такое хамское отношение всех нас возмутило и, конечно, больше всего меня. Мы добровольно пошли на защиту Родины, и вдруг с нами поступают как с врагами. Товарищи посоветовали заявить жалобу ротному командиру, прапорщику из армян, и я пошел к Сальникову, по уставу, заявить через него и на него же жалобу ротному командиру. Когда ему сказал, что имею на него жалобу и прошу сообщить-доложить ротному командиру, вначале глаза его позеленели, полезли на лоб, лицо приобрело свирепое выражение бульдога. Несколько секунд он молча, как удав, пожирал меня глазами, а потом гаркнул: «Что?! На меня жаловаться?!» Я ответил: «Да, на вас». Он тут же мне рявкнул: «Кругом марш!»

На второй день, в послеобеденный отдых дневальный по роте закричал: «Трудников к взводному!» Я быстро встал с нар и вижу перед собою ротного и рядом с ним Сальникова. «В чем ваша жалоба?» — спросил ротный. Я изложил обстоятельства жалобы. Он молча слушал и, когда я закончил, сказал: «Десять часов под ружье». Как кипятком ошпарило меня такое несправедливое решение ротного. Это значило, что после занятий, во время послеобеденного отдыха я должен отстоять пять суток по два часа с винтовкой на плече, вещевым мешком с полной выкладкой, по стойке «смирно», не шевелясь. Такое шемякинское решение[84] возмутило и оскорбило во мне лучшие чувства о духе единства армии.

Но я продолжал верить, что если не здесь, то там, на фронте найду товарищеские, человечные взаимоотношения, где дух патриотизма роднит всех и объединяет в единую семью. И я решил проситься на фронт, а если откажут, то просто сбежать с маршевой частью, идущей на фронт. Тогда я не знал, что за редким исключением у людей, имеющих власть, развиваются чаще звериные инстинкты, чем человеческие.

А пока что я отбывал в послеобеденный отдых наказание и, конечно, очень трудно было бы точно и полностью выстоять столбом, когда через час начинало деревенеть все тело. Но так как из начальства никто не захотел наблюдать за выполнением наказания, то приказали дневальному ставить меня под ружье и снимать, то есть своему же собрату солдату. И он, свой собрат, снимал меня не через два часа, а через полчаса стояния, а в наряде отмечал, что отстоял полностью два часа.

Вот с этого момента я начал раскаиваться в добровольном поступлении на службу в армию, но назад возврата не было, да уж и мой год начали призывать. Вскоре неожиданно пришло распоряжение направить всех вольноопределяющихся в Горийскую школу прапорщиков, в том числе и меня. Так и остался я в долгу перед местным начальством, не отстояв еще шесть часов под ружьем.

В Горийской военной школе отношение начальства к нам резко изменилось. Называть стали на «вы», так как здесь нас готовили на младших офицеров — прапорщиков. В Горийскую школу приезжал ко мне с фронта повидаться брат Александр уже в чине поручика. Тогда ни он, ни я не знали, что это последнее наше свидание, что потом пройдут многие десятки лет, и мы не сможем встретиться. Я уже говорил, что волею судьбы брат попал в плен и обосновался в Югославии, там обзавелся семьей и по настоящее время здравствует на своей второй родине, и теперь я говорю: «Да здравствует космополитизм! — место человека на Земле должно быть повсюду без границ!»

Восторженность к защите Родины исчезла, и об этом писал Тане, она сочувствовала и писала, что в ад дорога широка и из него узка. Энтузиазм, патриотизм и прочие хорошие слова потеряли свое значение. Но назад возврата нет. Хочешь или не хочешь, а лямку тянуть надо, в угоду власти и всеобщей принудительной стадности. Вначале письма получал часто, но с отъездом в действующую Кавказскую армию переписка становилась реже. Письма шли подолгу, Таня писала в каждом письме то, что пишет влюбленная девушка, — о бесконечной любви, преданной и зовущей к неизведанному счастью, — отчего еще сильнее создавалось отвращение к войне и службе, а [появлялись мысли] о Тане, тоска о ней становилась еще сильнее и милее. Из дома каждое письмо было почти одинаковое — печаль и скорбь о нас, пятерых сыновьях, да и то, что пока всех бог хранит.

По окончании Горийской школы прапорщиков я получил назначение в формирующийся полк в Александрополе[85], но вскоре перевели в этапно-транспортный отдел Кавказского фронта, где получил назначение командиром военного конного транспорта по снабжению фронта боеприпасами и продовольствием. В течение двух лет транспорт следовал за фронтом, в направлении Эрзерума, Байбурта, Трапезунда[86], затем Джульфы[87] и озера Урмия[88]. Два-три раза приезжал в длительные командировки в Тифлис для пополнения транспорта и, отдавая дань молодости, флиртовал в Александрополе с девушкой Марусей, армянкой, а в Тифлисе с грузинкой Миной Джоржадзе. Но зная, что меня ждет Таня, — флирт был несерьезный.

Война на Турецком фронте шла с неизменным успехом русских войск. Население оккупированных нами районов, обобранное вначале турецкими реквизициями, а потом русскими, относилось к нам сдержанно-враждебно, замкнуто по житейской мудрости: «Не все ли равно, чья палка бьет». Своя или чужая — одинаково больно и оскорбительно. Палка и кнут интернациональны!

Когда первый раз пошли в поход с транспортом, то Эрзерум был уже взят нашими войсками, и мы догнали фронт за Байбуртом и включились в снабжение фронта. В пути следования в Эрзеруме имели двухдневный отдых. Осмотрел Эрзерум, как и в большинстве азиатских городов дома и ограды глинобитные, кучи мусора и навоза на кривых улицах города. Крепостные валы, рвы и форты вокруг города, заметны разрушения при взятии нашими войсками. Железных дорог нигде не было, и редко встречались шоссейные, кажется, одна и была Эрзерум — Байбурт — Трапезунд, а поэтому вся наша и турецкая армия снабжались колесным, а в горах конно-вьючным транспортом, и в небольшом количестве автомобилями, где можно было проехать. Наши саперы по мере продвижения наших войск строили шоссейные дороги.

Как-то в Байбурте я ехал, как и всегда, верхом на лошади и случайно встретился с братом жены моего двоюродного брата Мусатова Вани, с Крючковым Андреем, с которым раза два встречался в Старотопном. Проезжая городом Байбуртом, увидел навстречь идущего солдата — унтер-офицера. Лицо его показалось мне знакомым. Остановился и спрашиваю — какой губернии, волости и села — он точно ответил, откуда родиной и я, но меня он не узнал, а когда я назвал себя, и он тут же признал меня: «Ну вот где нам пришлось встретиться». Пригласил его к себе в часть, что в двадцати верстах от Байбурта, а он работал писарем в какой-то стоявшей в Байбурте части. Написал записку его командиру, чтоб он отпустил как моего родственника повидаться со мною. На следующий день приехал Андрюша ко мне и два дня гостил у меня, и только потом, через много лет мы встретились на свадьбе Мусатова Шуры в Старотопном, когда он работал бухгалтером в ресторане «Националь» в Смурове, а я уже работал врачом.

Турецкий фронт по сравнению с Западным был более легким: ни разу турками не прорывался, войска не окружались, и почти не было отступлений наших войск, и они успешно продвигались вперед, чего не было на Западном фронте. Через четыре месяца триста километров прошли походным маршем до Трапезунда и обосновались в местечке Платана близ города. Если в северной части Турции дожди идут вперемежку со снегом, то в районе Трапезунда в декабре в садах и лесу зреют лимоны, апельсины, и стоит такая теплая погода в зимние месяцы, что я и солдаты купались в Черном море, тогда как там в Смуровской области давно уж все реки были скованы льдом.

Много хороших воспоминаний осталось о сослуживцах, в частности о Тарасове Василии Иосифовиче из Сочи, который выполнял в транспорте должность делопроизводителя и кассира, старше меня лет на десять. Вместе мы ели, пили, вели задушевные беседы, играли в карты, ящиками покупали апельсины и ели их, как едят крестьяне картошку — так они были дешевы.

О событиях в России доходили до нас сведения неясные, туманные, но всеми предчувствовались надвигающиеся великие события, но фронт не останавливался, а двигался вперед победоносно.

Во время нахождения на берегу Черного моря я впервые встретился с морем. Его вольность, простор, и мощность, и величие очаровали и захватили меня. Какая прекрасная стихия! Она зовет и манит к вольности духа и тела. Особенно прекрасно море после шторма на второй день утром. Ясное тихое теплое утро, ослепительно ярко светит солнце, волны стройными грядами, где-то рожденные в необъятных просторах, мерно и плавно, одна за другой идут и подходят к берегу, клубясь, с шумом скатываются обратно в море, навстречу идущим собратьям-волнам, снова поднимаются и, клубясь, выходят на берег и, глухо шумя, уходят в море.

Вот тогда-то захватывает море сердце и душу! Что-то неотразимое влечет к нему, пугает и в то же время манит к себе неизведанными чувствами. Я въезжаю в море верхом на лошади по колено, во время отлива волны, но вот набегает волна и почти до самого седла заливает мои ноги и лошадь. А лошадь поставлена прямо в море[89], как и мой взгляд. Она тоже чувствует его мощь и пугливо вздрагивает мелкой дрожью. Постояв так несколько минут, выезжаю на дорогу, и оба мы — я и лошадь — все же благословляем твердь земли.

Весной семнадцатого года мой транспорт расформировали ввиду больших потерь в конном составе, а меня командировали в Тифлис за получением нового конного транспорта. От Трапезунда до Батума ночью шли на военном морском транспорте — пароходе, со всеми предосторожностями от нападения турецких подводных лодок. Рано утром пришли в Батум. Осмотрел город на извозчике и выехал в Тифлис, этапно-транспортный отдел, где получил месячный отпуск и выехал домой в Старотопное. Проезжая по тылу страны, я видел и слышал разливающееся революционное бурление народа. Армия еще молчала, но в стране шло пробуждение к новой светлой жизни: изгнанию помещиков и фабрикантов, всех эксплуататоров, и передаче всех богатств в руки тех, кто их производит. Когда приехал в Старотопное, то увидел земли помещиков уже в общинном владении крестьян — осуществилась их заветная мечта о земле, хлебе и воле.

Таня Разумовская с нетерпением ждала окончания войны и моего возвращения, чтоб быть вблизи друг друга. А нужно ли говорить, что отец и мать, как и все матери и отцы, ждали возвращения своих детей домой!

Через две недели я выехал в обратный путь и заехал повидаться с братом Васей в эвакогоспиталь, близ Смурова, где он служил фельдшером. Он мне рассказал, что незадолго до моего приезда у него получился конфликт с начальником госпиталя из‑за романа с медсестрой госпиталя. Теперь начальник госпиталя собирал и оформлял материал, чтобы отдать его под суд. Я уже знал по себе, что у начальства и беззаконие — закон, то предложил брату уехать сейчас же со мной в мою часть, в Кавказскую действующую армию, где искупятся все мелкие воинские прегрешения близостью фронта, к тому же у меня, как командира отдельной части, имелись с собою бланки с печатями.

Договорились, что на следующий день брат соберется и приедет ко мне в Смуров, где мы и встретимся на квартире общих знакомых, и точно брат приехал — вернее, сбежал ранним утром из зоны госпиталя, когда еще начальство спало, и мы знали, что теперь брату еще и дезертирство припишут. Здесь, в Смурове, сходили повидаться и сфотографироваться с общим другом Ваней Николиным. В одной из гостиниц Смурова я заполнил бланк своей части, что брат является фельдшером моего транспорта и возвращается в часть из отпуска.

В Тифлисе узнали, что мой транспорт сформировали и отправили через Персию в направлении Урмийского озера. Из Тифлиса выехали по железной дороге. И так были переполнены вагоны, что пришлось устроиться в коридоре вагона, где мы крепко уснули на своих чемоданах, и так крепко, что не слыхали, как прорезали под нами чемодан и вытащили часть вещей. Поездом доехали до озера Урмия, а дальше путь предстояло проделать на пароходе через озеро Урмия и дальше до транспорта подводами.

Нам сказали, что в озере вода так плотна от солей, что в нем человек не тонет. Мы с братом решили искупаться, и действительно, в воду тело погружается только наполовину, и не было возможности «утонуть». А когда вышли из воды, то кожа вскоре покрылась тонким слоем кристаллов поваренной соли.

Пароходом «Свобода»[90] переехали Урмийское озеро, а невдалеке оказалось и расположение моего транспорта. Я принял командование им и зачислил брата фельдшером транспорта, но вскоре его попросили, и он перешел работать фельдшером в полевой артиллерийский парк. Из переписки с товарищами брат узнал, что его там в госпитале объявили дезертиром. Тогда я по озорству телеграммой запросил начальника его госпиталя, чтоб выслали мне в часть аттестат на довольствие брата, и все это ради озорства, чтоб поиздеваться над администрацией госпиталя. Аттестата они, конечно, не прислали, да в нем никто и не нуждался.

В марте семнадцатого года наступление русских войск на Турецком фронте приостановилось. В частях армии начали создаваться солдатско-офицерские советы, а в октябре началось всеобщее отступление — отход всей Кавказской действующей армии согласно перемирию, заключенному с Турцией Советским правительством по принципу «мир без аннексий и контрибуций». В частях начались демобилизации. Все военное имущество, склады и прочее остались на месте. Мне приказали солдат транспорта демобилизовать, а транспорт со всеми лошадьми и имуществом сдать бригадному командиру, что я и сделал, и выехал вместе с солдатами в Тифлис в распоряжение этапно-транспортного отдела, брат же демобилизовался и выехал в Россию раньше меня.

Гуляя в Тифлисе по Головинскому проспекту, я встретил поэтов Сергея Городецкого и Бальмонта[91]. За ними шла толпа поклонников — присоединился и я к ним и вместе с ними зашел погулять в парк дворца бывшего наместника Кавказа. В Тифлисе бурлила революция. Множество всяких партий, бесконечные и бесчисленные собрания, митинги, заседания. Все пришло в движение — революция расковала свободу мысли, слова, печати, собраний. Человек почувствовал себя человеком, уничтожив власть царя, его диктатуру и всех его сподвижников — угнетателей и эксплуататоров. Но надолго ли? Уж слишком много появилось партий, жадных до власти, угнетения меньшинством большинства. Старая власть пала, новая еще не созрела и не озверела, а потому каждый жил и чувствовал себя вольным и независимым. Народ торжествовал в познании самого себя.

Наконец-то исполнилось мое желание — я демобилизовался и выехал домой в Старотопное на подводах по Военно-Грузинской дороге от Тифлиса до Владикавказа. Вместе со мной ехал писарь из армян, а их почему-то горцы преследовали, да еще русских казаков, и чтоб спасти этого солдата-армянина, я заранее написал на запасном бланке, что он солдат моего транспорта с греческой фамилией, демобилизовался в Армавир домой. И тем спас его от задержания в горах Кавказа горцами-осетинами.

По пути от Владикавказа до Смурова бурлила революция, свобода пьянила всех. Поезда переполнены, часто вместо двери приходилось лазать через окна вагона. Ехали на крышах, паровозах, но все чувствовали себя величаво, как-то торжественно, с гордо поднятой головой и ясным взглядом. Люди стали какими-то светлыми — ведь рухнул, сгнил трехсотлетний гнет царей Романовых.

И вот я в Старотопном. Братья Вася, Дмитрий, Павел уже дома, не убиты, а ранения в счет не идут. Четыре брата снова съехались в доме отца, только не было пятого брата, и не знали, где он, Александр. Отец и мать, и все мы рады были встрече, а ведь потом к осени снова будем разъезжаться кто куда. В это лето восемнадцатого года в Старотопное вернулись из армии Федя Карташев, Володя Поляков и другие товарищи. На радостях погуляли до осени, а потом их призвали в армию Комуча[92], и они на многие годы потерялись в Сибири.

Брат Вася вскоре уехал работать фельдшером под Мелекесс в Тиинскую участковую больницу, а через месяц в августе я поехал к нему погостить, благо до сентября и мне делать дома нечего. Погостив у брата, выехал в обратный путь и вот на палубе парохода за агитацию против Комуча я попал в лапы чехословацкой контрразведки, о чем рассказано мною ранее. По приезде домой в Старотопное я и мои товарищи Милохов Вася, Карташев Федя, Евсеев и Большаков Ваня решили организовать коммунистическую общину. Рассчитали, что удобнее взять в волостном земельном отделе два гектара земли и засеять ее просом. Земельный отдел охотно отвел нам землю. Произвели пахоту, посев, прополку, но к осени наша коммуна распалась: одни были призваны в армию, другие поехали продолжать учебу. Посев пришлось убирать нашим семьям на равных общинных началах.

В этом же восемнадцатом году я получил окончательное социальное становление в экономическом, политическом и моральном понимании жизни прошлой, настоящей и будущей в крайне левом направлении. В этом отношении большое влияние оказал и помог моему развитию мой двоюродный брат Большаков Павел. В жизни он прошел «огни и воды и медные трубы». Вначале учился в Вальской учительской семинарии, из которой был исключен с третьего курса за оскорбление священнослужителя семинарии. Поступил в Смуровскую фельдшерскую школу и был исключен за непосещение лекций, тоже с третьего курса. Затем лет пять служил счетоводом у сахарозаводчиков на Украине. Несколько лет вместе с Бариновым Егором ездили на заработки в Астрахань, Украину. Вернувшись из армии, занялся садоводством и огородничеством в своем приусадебном участке в доме родителей. Старше меня на пятнадцать лет, а потому и больше видел и знал жизнь. В армии семнадцатого года участвовал в армейских солдатских советах и там постиг разные политические партии, и по душе ему пришлись крайне левые. Приехал домой с установившимся политическим направлением.

У меня же оформленного идейного направления еще не имелось, и вот, разбирая партийные программы, он посоветовал мне съездить в Смуров и там купить политическую литературу всех партий и в особенности рекомендовал литературу крайне левых направлений как единственное ученье за правду жизни. Съездил в Смуров, набрал много разной политической литературы, и из всей путаницы по душе пришлось единственное ученье, крайне левое — безвластное. Так Павел указал мне истинный путь, маяк к той жизни, к которой инстинктивно стремится всякое живое существо, а тем более Человек с большой буквы, а затем, уехав в Смуров, изучая и посещая все клубы, лекции и диспуты разных партий, я окончательно убедился в своем социальном становлении. Одновременно этим летом я готовился поступать в медфак, двери которого широко открыла Октябрьская революция.

Находясь еще в армии, с первых дней во мне началась переоценка ценностей — отрицательное отношение к войне, службе, ее жизни и быту, бессмысленности и преступности массового истребления людей. Это сознание зрело во мне все годы службы в армии: хорошо, если я успею выстрелить в турка, а если он опередит меня, направит дуло ружья в меня и прямо в рыло — пожалуй, тогда и скажешь, что всякая государственная война является звериным наследием рода человеческого.

По приезде в Старотопное наши отношения с Таней стали омрачаться тем, что ей хотелось выйти замуж, а мне учиться, чтоб иметь путевку в жизнь. Это охладило наши любовные отношения, да к тому же я был увлечен познанием революционного движения.

Восемнадцатый год. Рабочие, крестьяне, все труженики торжествовали — они стали хозяевами земли и всех богатств, созданных ими самими. В селах и деревнях с исчезновением помещиков начали исчезать и бедняцкие хозяйства, земля стала достоянием крестьян — исполнились заветные их чаяния.

В это лето в Старотопное съехалась почти вся учащаяся до войны молодежь, и поскольку наше будущее определялось жизнью и работой вне крестьянства, то нас, учащихся, к планомерной работе в поле не неволили. В нашем старотопном обществе учащихся были две сестры Соколовы, две Пономаревы, Каменские Валя, Шура и Рая, Полякова Клавдия и другие. Беззаботно, весело часто собирались и затевали разные игры, ходили в лес, на Зигзагу, жгли костры, участвовали в любительских спектаклях, в бывшем ремесленном училище «на горе». Наши отношения — девушек и ребят — были тургеневские, чистые и равные ко всем. Группой ходили в лес, на Зигзагу, и вместе возвращались в Старотопное. Были, конечно, и взаимные влечения одних к другим, но они сдерживались тем, что надо сначала учиться, а потом уж в будущем, по получении путевки в жизнь, любить и жениться.

Дорогая, светлая юность! Ты соловьем залетным пела мне свои чудесные песни о жизни, о любви к ней, к людям, о вере в светлое и неведомое будущее. Но отшумели годы юности и зрелости, и мало что осталось от того, во что верил, чему поклонялся и восторгался: все уничтожилось бытом жизни. Вера и надежда в любовь, равенство экономическое и политическое оказались мифом! Снова подтвердилось прежнее, старое: «человек человеку враг» и новое, современное: «все за каждого, но каждый за себя» — этот экономический, политический и моральный каламбур на современный лад. Так закон животный Дарвина одержал победу и в роде человеческом над всеми идеями экономическими, политическими и моральными и на этот раз, и только потому, что всякая власть зиждется на этом животном законе Дарвина.

Эта истина мне ясна была с первых лет Октября теоретически, а потом, особенно после много прожитого и перенесенного познания жизни — подтвердилась и практически. Я искренне радовался революции пятого года, когда мне было восемь лет, и Октябрьской, когда мне было двадцать лет, и верил, что теперь-то наступит справедливая жизнь на земле моей страны. В лабиринтах разных партийных программ я начал искать такое революционное направление, которое более человечно, то есть всенароднее, в разрешении сытых хлебов для всех не на словах, а на деле. Как уже я говорил, в этом оказал мне незабываемое разрешение двоюродный брат Павел, [а также рекомендованная им] крайне левая, а потому и более народная литература, порицающая всякую частную и государственную собственность, основу основ государства. Мне стало ясно, что покамест будут строиться разные государства, эти Вавилонские башни, они так же не будут достроены, как и библейская башня, хотя и будут строиться по новым земным идеям, ибо господство одной или нескольких партий над человеком и обществом — в насилии над людьми через государственную машину, так же как и ранее прежние государства, будет пожирать труд и все производимое человеком — обществом. Поэтому необходимо всеми силами стремиться к достижению всенародного самоуправления — советам, а не угнетению и насилию хлебов и духа общества.

Осенью этого года с Павлом пришлось расстаться. Через Старотопное проходил конный отряд Красной гвардии, и его добровольно мобилизовали на должность фельдшера отряда, и с тех пор с ним не встречался. Были слухи, что он от сыпного тифа умер где-то под Уфой[93]. В этом же году осенью мобилизовали в армию Комуча Федю Карташева, Володю Полякова и других моих товарищей, но я еще оставался дома, а вскоре мобилизовали и меня. В тот же год ушли добровольцами мой брат Петр и Храмов Василий в проходивший через Старотопное полевой трибунал Инзенской дивизии, и этим же трибуналом были арестованы и расстреляны за Красным Яром Миронов Павел и Слесарев — зав[едующий] ремесленной школой. В дальнейшем, через несколько лет оба добровольца бесславно и досрочно закончили свою жизнь от тех, за кого боролись, за господство одних над другими[94].

Мобилизовали и меня — в армию Комуча, но того не знали, что у них я служить уже не мог, как это было в начале мировой войны. Когда власти мобилизуют, о желании не спрашивают, ибо кнут — основа мобилизации, и гонят народы на бойню человеческую, именуемую войной, подбадривая воинов кнутом и пряником во имя идолопоклонства земным или небесным властям или обеим вместе, что является людоедством, но на современный облагороженный культурный двадцатый век, обещая «рай» в небеси или «рай» на земли. «Патриархи» и их сообщники от власти кнута и пряника требуют от человека-общества верить в будущее, как будто человек и общество сегодня хлебов не хотят, а только завтра — в будущем, а сегодня желают быть сытыми духом небесным или земным. Но сами благодетели земные или небесные хлебы едят сегодня, а не завтра в будущем, как это проповедуют человеку-обществу. Народы же терпят такое людоедство властей до поры до времени, а затем восстают. Так было и так будет до полной победы за хлебы нынешнего дня над хлебами завтрашними.

Летом восемнадцатого года меня мобилизовали и из канцелярии воинского начальника направили в офицерскую роту вновь формируемого запасного полка в казармах на окраине Смурова. С первого же дня я увидел и услышал в полку подавленное нежелание воевать ни с чужими, ни с своими рабочими, крестьянами и интеллигенцией. Пробовал сдержанно агитировать на дезертирство — никто не соглашался, боясь тяжелых последствий наказания.

На квартире временно остановился у родственницы Чеплановой, в доме Челышева, где она работала много лет прислугой у Гладыш[95]. Оставаться на военной службе я не мог по своим глубоким взглядам на бессмысленность войн по принуждению и на седьмой день службы из полка уехал — дезертировал — к себе в Старотопное, с тем намерением, чтоб осенью поступить и продолжить учебу в Смуровском медфаке. Домашним сказал, что меня от военной службы освободили.

Снова принялся читать и изучать учение Бакунина, Кропоткина, Прудона, Цоколли, Себастьяна Фора и других светочей человечества — все же другие партии с государственной властью уже противоречили моему пониманию свободы, равенства и братства. В домашнем и полевом хозяйстве отец с братом Дмитрием справлялись одни, а потому в моей помощи не нуждались, а осенью предстояла поездка в Смуров на учебу. А поэтому днем читал и изучал политическую литературу, а на ночь уходил рыбачить на Зигзагу.

В один из теплых августовских вечеров я и двоюродный брат Павел поставили сеть и переметы, наловили бреднем рыбы для ухи, набрали сучьев и готовились к отрадному отдыху за ухой у вечернего костра на берегу Зигзаги. Чувствовалась общность с Зигзагой, с дубравой по правому берегу и бором по левую, с темно-голубым небом, звездным миром и звенящей ночной тишиной. Вдали послышался стук колес, постепенно он становился громче, а через две-три минуты подъехал на тарантасе брат Дмитрий и сообщил, что от тети Фени[96] получено из Смурова письмо, в котором написано, что к ним приходил конвой и разыскивают тебя, и, наверное, будут искать и здесь, в Старотопном, в доме отца.

Я понял, что здесь, в Старотопном, дольше оставаться нельзя. Простился с Павлом и в мрачном состоянии духа поехал с братом домой. По дороге к дому решил уехать в Смуров, а в сентябре начать науку. Паспортов и военных билетов в то время не было, а потому никто не мог знать, обязан ли я служить в армии.

Дома ждали меня встревоженные отец и мать. На семейном совете решили — уехать мне в Смуров, и как можно быстрее. В эту ночь я и мать не спали. Я думал о своей судьбе, а она собирала белье, пекла подорожники. Я долго не спал и слышал, что отец тоже не спит, часто встает и выходит во двор. Мне вдвойне было тяжело — за себя и родителей, чтоб их избавить от страданий и самому избавиться от розыска. Уж на рассвете мать закончила мои сборы, тихо вошла в переднюю комнату, встала на колени перед иконами и начала молиться.

Тихо губы ее шептали слова молитвы к несуществующему богу, с просьбой помочь ей в ее материнском горе, в ее и моей судьбе. Молилась страстно и искренне, с фанатической верой, то склоняла голову земно, то снова лицом обращалась к потемневшим ликам святых и шептала им вдохновенно слова любви, веры и надежды. Свет лампады смутно освещал лики святых и медное распятие Христа, и на ее скорбную мольбу скорбно смотрели очертания святых, и еще глубже делалась скорбь матери, но в то же время она обретала веру и надежду в божью помощь, и это давало ей духовную силу преодолевать печаль и несчастья. Это я хорошо знал с детских лет, видел и понимал, что вера матери является утешением ее в скорбях и печалях жизни, которых так много у каждой матери. Она свято верила в жизнь на том свете по смерти.

Этой верой своей она напоминала веру древних христиан из «Камо грядеши»[97], и эта вера давала ей моральные силы переживать многократные удары судьбы в ее жизни. Она не знала и не могла знать, что бог — творенье человека, но в этом ее духовная основа, надежда и утешение в горестях и печалях земли, где до сих пор миром правит не добро, а зло, где в жизни каждого человека и семьи больше тягостных, чем отрадных дней и лет.

Рано утром до восхода солнца отец вышел во двор запрягать Гнедка в тарантас, мать хлопотливо начала собирать на стол завтрак, но так рано есть никому не хотелось, да и тревожное состояние к завтраку не располагало. Со двора в дом взошел отец, брат Дмитрий стал собираться в дорогу, отвезти меня до Курумоча на пристань. Собрался и я. Мать — губы ее заметно вздрагивали, заблестели слезы на глазах. Отец взволнованно ходил по дому и двору, как будто что-то искал потерянное, но очень нужное. Тяжелее становилось с каждой минутой, и я сказал: «Что же, поедем, Митя!»

Мать подошла, благословила, и я не отверг ее веру — это последнее ее утешение на закате лет ее жизни. Пусть она унесет с собою эту свою святую веру, облегчающую ее душевные страдания. Вышли во двор, сели в тарантас; отец отворил ворота. Мать стояла на крыльце, скрестив руки на груди, стояла неподвижно и неотрывно смотрела печальным прощальным взглядом на нас и на дорогу вслед нам до тех пор, пока мы не скрылись вдали. И я знал, что мать не одну ночь будет стоять перед образами икон и просить у бога защиты и милостей для меня и для всех своих семерых детей. Мать верила в человечность каждого человека: малого, взрослого и старого. Бескорыстно и с душевной простотой и теплотой принимала в дом каждого и чем могла кормила и поила. Такие люди, как мать, ближе стояли к практическому коммунизму, чем на словах всякие политиканы, на деле, в жизни, живущие за счет хлебов других.

Брат довез меня до пристани Курумоч, простились, и вот я в Смурове. Поселился на той же квартире у Паляевых, где жил, когда еще учился в фельдшерской школе. Мы торжественно встретились с Васей Милоховым и, как и ранее до войны, стали жить вместе.

В начале октября в Смурове установилась Советская власть, а Комуч был изгнан из Смурова к Уралу. Мы в числе первых встречали победные отряды войск Чапаева. С приходом Красной армии окончилась моя полулегальная жизнь, и в это время меня зачислили на медфак, ибо широко раскрылись двери для рабочих и крестьян всех учебных заведений, чего не могло бы быть при власти царей Романовых.

До половины девятнадцатого года в Смурове всюду свободно продавалась революционная литература крайне левого направления. Читались массовые публичные лекции, устраивались диспуты в клубах и общественных местах на политические и религиозные темы, которые мы с Васей часто и аккуратно посещали в свободное время от учебы. Мы, конечно, оба были целиком в новом лагере и по своим убеждениям были не только с Октябрьской революцией, но даже впереди ее.

Мы проходили школу всех политических партий от марксидов до анархистов, которые как-то сразу нас очаровали ясностью и простотой — они брали сразу «быка за рога», а не за хвост, то есть разрешали экономическую проблему в первую очередь, тогда как все другие партии учили брать быка за хвост — начинать с политики.

Нам стало ясно, что покамест существует государство — будет существовать экономическое неравенство, то есть эксплуатация меньшинством большинства, правящей партией или классовой аристократией. Следовательно, партии по форме видоизменяют и создают государственную машину экономического неравенства в новом общественном строе, правда, с большими улучшениями, но с теми же старыми принципами угнетения и насилия над человеком и обществом. Из всех партийных теоретических и практических учений по душе пришлось только анархическое, разрешающее полную свободу личности и общества в экономическом, политическом и моральном отношении.

В то время в Смурове с публичными лекциями выступали долгое время Рогдаев Николай и Владимир Александрович[98] Поссе, и многие другие в клубе анархистов и предупреждали, и доказывали, что покамест будут существовать какие-либо государства — будет существовать и эксплуатация человека человеком, будут богатые и бедные, угнетатели и угнетенные, одни будут жить в роскоши, другие в бедности, что и подтвердилось особенно ясно во времена Иосифа Кровавого.

Так почти в течение двух лет мы просвещались лекциями, докладами, диспутами и книгами разных партий. Десятки лекций прочли Рогдаев и Поссе в зданиях театров «Триумф», «Художественный»[99] и в клубах на рабочих окраинах. Оба они много лет находились в эмиграции, хорошо владели европейскими языками и хорошо знали политическое движение европейских народов и были лично знакомы с семьей Ленина по работе в эмиграции. Взамен государственной машины рабства они предлагали всеобщие самоуправляющиеся советы самого народа, советы от низа вверх, а не сверху вниз — эти барские советы барской демократии и барского государственного социализма и коммунизма.

Поссе — революционер, бытописатель, по окончании Казанского института работал участковым врачом в Нижегородской губернии, а потом литератором-революционером, в связи с чем ему пришлось эмигрировать за границу и возвратиться в Россию после свержения монархии. Особенно большим прозрением для нас, студентов и учащейся молодежи, была его лекция о личных воспоминаниях и характеристике писателей — Горького, Короленко, Андреева, Достоевского, Чехова, Куприна и Толстого. Характерная черта — когда Поссе эмигрировал за границу и оттуда просил Горького принять участие в распространении революционной литературы в России, то он отказался от этого предложения.

О Достоевском Поссе сказал: «Достоевский — величайший психолог-писатель мира, он первый разрушитель веры в бога, во всех земных идолов-кумиров», указав, в частности, на его «Братьев Карамазовых», где вера в бога и государство разоблачена так ясно и просто его героями, что, однако, идолопоклонниками бога и государства печатно и устно отрицается и клевещется на творчество и личность Достоевского. В творчестве Короленко преобладает созерцание благополучия быта. В Чехове прогрессивная созерцательность и серьезность. В Толстом — величайший художник-писатель, в его творчестве, [а также] Андреева, Куприна и Достоевского преобладает величайший революционный гуманизм — они близки и родственны по духу мировоззрения, что видно по «Братьям Карамазовым» Достоевского, «Савве» и «Сашке Жегулеву» Андреева, «Поединку» Куприна, «Войне и миру» Толстого и другим сочинениям. О Горьком — это поклонник силы, откуда бы она ни исходила.

Лекции Рогдаева и Поссе настолько всегда были убедительны и просты, подтверждаемы фактами жизни, что после их докладов не находилось ни одного оппонента от политиканов-государственников.

Так благодаря Октябрьской революции в сравнительно короткое время, в два-три года я теоретически стал законным атеистом и антигосударственником, а Советскую власть, по тогдашней еще наивности, рассматривал как переходную ступень-фазу в безгосударственный строй жизни общества в ближайшие годы, рассматривал Советскую власть не как цель, а как средство к цели.

По своей политической и экономической программе Советское государство ближе других подходило к требованиям народа, его нуждам, да к тому же вначале, в первые годы революции у «ангелов марксизма» еще не выросли рога, как это оказалось в последующие годы их властвования над человеком и обществом. Вот почему все мы, учащиеся, стояли на платформе Советской власти, как переходной к высшей форме общественного строя — Вольному безгосударственному советскому коммунистическому обществу без кнута и пряника, к советам снизу вверх, а не сверху вниз.

Так вместе с другими учащимися в те годы мы питались духовной пищей, а материально с Васей бедствовали, не имея досыта хлеба насущного, но бодрые духом стремились постичь тайны науки и социальный круговорот революции.

К весне двадцать первого года весь хлеб у крестьян был изъят и съеден. Продотряды один за другим приезжали в села и деревни и под метелку отбирали все, что находили хлебное. Даже были случаи в Старотопном, что последнюю муку высыпали из квашни, приготовленную печь хлеб.

Видя неминуемую гибель от голода, некоторые начали прятать остатки хлеба в землю и другие места, чтоб спасти себя от голодной смерти, но это мало помогало — хлеб находили и отбирали. Наступившее лето двадцать первого года превратило в пустыню всю землю Поволжья. Миллионы людей в селах и деревнях Поволжья были лишены всякой возможности найти себе хлеба. Скот весь съели, начали есть коры деревьев, глину. Началось умирание целыми семьями.

В городах хлеб выдавался по карточной норме, а в селах и деревнях весь народ был предоставлен на божью волю — «спасайся кто как может» без веры и надежды на жизнь. Сельские и деревенские власти сбежали в города, а на дверях сельских советов висели замки. Народ был брошен на произвол судьбы — началась трагедия голода. Люди умирали семьями и в одиночку, в домах, на улицах и дорогах и подолгу там оставались — некому, да и не было сил убрать и похоронить умерших.

Гражданская война продолжалась, и продолжалась разруха в стране. Земля Поволжья на тысячу километров лежала обнаженная, пепельно-серого цвета; деревья без листьев стояли черные, птицам не из чего было строить гнезда и чем питаться — природа перестала существовать. Но человек, люди продолжали борьбу за жизнь, за свое существование. С наступлением зимы начались случаи людоедства мертвых, а потом живых людей. Люди теряли рассудок, сходили с ума. Все было съедено, что можно было съесть. Вот прошел слух: где-то обнаружена съедобная глина — люди начали есть глину и умирать.

Миллионы начали превращаться в живые трупы-мощи, отекать и пухнуть, грязные, обросшие, с бессмысленными блуждающими глазами бродили по селам и деревням в поисках чего-либо съедобного. Не было сил и некому было во многих семьях нарубить и истопить печь, принести воды напиться. По дорогам и в домах лежали трупы умерших и замерзших. Страна изнемогала в Гражданской войне и хозяйственной разрухе, помочь миллионам, голодным и гибнущим людям не могла.

Десятки тысяч людей уезжали из Поволжья в хлебные окраины страны и там отдавали последние пожитки за кусок хлеба, а другие и там умирали от голода. В районе голода дома отдавались за два-три пуда хлеба, но и их покупать было некому. Бумажные деньги обесценились, считались на миллионы и носились не в карманах, а в мешках, и хлеб на них не продавался.

Осенью этого года я поехал в Старотопное к родителям, собрал из одежды что можно было взять на обмен хлеба и вместе с группой студентов под видом экспедиции поехали в Сибирь, Алтайский край за хлебом. Выхлопотали вагон-теплушку на двадцать человек с двойными нарами и тронулись в далекий Сибирский край. Около двух месяцев продолжалась наша поездка в Семипалатинск и в район Усть-Каменогорска в село Черемшанка[100]. Там меняли вещи на хлеб, масло и мед. Каждый студент наменял от четырех до восьми пудов хлебного зерна.

В Семипалатинске случайно встретился с старотоповцами, тоже приехавшими за хлебом: учителем Смысловым, крестьянином Кузнецовым и Каменским Николаем. Встретился с ними на эстраде в кинотеатре, куда пришла и часть наших студентов. Это трио давало бесплатно концерт. Пели хорошо, слаженно русские песни новые и старинные. Потом мы уехали пароходом по Иртышу в Усть-Каменогорск, а они остались в Семипалатинске.

Вместе с нами ехал студент Гуров, обладатель прекрасного баса. В дороге туда и обратно безустанно, по нашей просьбе и без просьбы исполнял оперные и народные песни, и все мы искренне были благодарны ему. Я с большим вниманием и уважением относился к студенткам Никоновой и Поляк и так же пользовался взаимным уважением и с их стороны, но я, студент третьего курса, сторонился их, ибо не мог совместить несовместимое — ученье и увлеченье близкой любовью. Этого я сторонился — «Сначала ученье, а потом любовь и обрученье».

Возвратились из экскурсионной поездки за хлебом в октябре, когда в медфаке начались занятия и нас, как опоздавших к занятиям, не допустил комиссар медфака Циммерман. Он требовал письменного объяснения причин опоздания, а когда кто-то ему сказал, что мы ездили за хлебом, то обвинил нас в спекуляции и не разрешал посещать лекции, тогда как моему товарищу — коммунисту Филекину — никаких препятствий не чинил — свой брат! Только вмешательство декана помогло нам продолжить занятия в alma mater.

Часть привезенного хлеба я отослал в Старотопное родителям, часть оставил себе на еду, а часть обменял на рынке на сапоги и брюки.

В средине зимы запасы привезенного хлеба приходили к концу. В студенческой столовой кормили капустной жижицей, и вот в это время заходит к нам в общежитие староста курсов и объявляет: идите, ребята, в склад и по списку получайте американский паек. Мы все гурьбой бросились в склад и, действительно, бесплатно получили по пуду муки и по пять килограммов маргарина и сахару. Такой богатый паек и во сне никому не снился, и мы искренне благодарили тех, кто в нужде протянул нам руку помощи. Дважды мы получили дарственные пайки, а потом почему-то выдавать нам прекратили. Я и мои товарищи делали из муки на воде лепешки и пекли их на кухне на маргарине или рыбьем жире.

Вскоре в Старотопном и других селениях Поволжья открылись американские и шведские бесплатные столовые для детей дошкольного и школьного возраста. Взрослое же население по-прежнему оставалось без всякой чьей-либо помощи.

Чтоб улучшить питание, я поступил на вечернюю работу в Детский эвакуационный пункт. Днем на лекциях в медфаке, вечером на работе в эвакопункте, а уж поздно вечером и ночью за учебники. Я был сыт, но в Старотопном отец, мать, два брата голодали, и я не мог не поделиться с ними сытым питанием, и я решил кого-либо из родителей взять к себе: «Сыты не будем, но и с голоду не помрем». По моему письму приехал отец. Сначала он жил вместе со мной в общежитии, а потом через студента Гурова и врача Кана поместили отца в больницу водников, где уже лежал и отец Гурова, тоже спасаясь от голода.

Зимою этого же года эпидемия сыпного тифа не миновала и меня. Еще раньше голода на Поволжье началась эпидемия сыпного тифа и унесла из жизни в небытие часть населения, а потом голод продолжил истребление оставшегося в живых народа. Три недели пролежал в инфекционном госпитале, порой в бессознательном состоянии. В это тяжелое время единственным моим посетителем была студентка Никонова, за что навсегда она осталась в моей памяти. Я часто бывал у нее в доме и находил в общении с нею большое удовлетворение, но не такое, которое могло бы увлечь и вскружить мне голову, к тому же я дал себе зарок — пока не окончу медфака, никаких увлечений, хотя от такого зарока порой чувствовал себя неудовлетворенным.

Через много лет мне стало известно, что в ее семье считали меня будущим женихом, но судьба личной жизни каждого из нас сложилась по-разному. По выписке из больницы до окончания медфака я продолжал ходить в ее дом, где меня приветливо встречали она и семья ее брата Сергея.

Как-то вместе с студентом Оглоблиным пошли к Никоновой; там весело провели вечер в обществе с другими ее гостями и задержались до полуночи. Стали расходиться по домам, а мы пошли некоторых студенток провожать. В это время в двух или трех местах города в небе появились лучи прожекторов. Я и мой товарищ остановились и посмотрели силу света прожекторов и пошли к своему общежитию.

Вдруг справа от нас в полумраке слышим голос: «Стой! Кто идет?!» Мы остановились. Подошли трое в форме солдат из особого отдела и приказали следовать за ними. Привели в какой-то военный штаб. Здесь присоединили к нам еще десятка три задержанных за хождение по городу после двенадцати часов ночи и под конвоем повели всех в городской штаб Чека. Поместили нас в большом холодном зале, без всякой мебели, где уже находились более двухсот задержанных патрулями.

Большинство стояли возле стен, некоторые сидели на полу, некоторые полулежали. Выражение лица у всех было рассеянное, тревожное. Каждый считал себя правым, но в то же время боялся за исход задержания. В течение ночи по одному вызывали на допрос-следствие в другую комнату в этом же доме, где за двумя столами, покрытыми красной материей, сидело четыре следователя Чека, а вокруг всех стен, полукругом на стульях сидели вооруженные солдаты-охранники, так что когда приводили на допрос задержанного, то он был виден со всех сторон во время обыска.

Допросы велись перекрестной системой, об одном и том же, и горе тому, кто на повторный вопрос ошибался. Оглоблина вызвали раньше меня и отпустили. У него был с собой какой-то документ. Вызвали и меня. Документов с собой никаких не было. Одет я был в черный дубленый полушубок, отороченный белым барашковым мехом, и в шапке-кубанке. Как только я вошел — команда: «Руки вверх! А, что, с Кубани?» — грозно сказал один из следователей: «Обыскать и отправить в подвал, а там разберемся».

Напрасно я старался разъяснить, что я вовсе не с Кубани, а житель Старотопного и учусь здесь в медфаке на третьем курсе, но все было напрасно: отдельной группой с другими задержанными конвой отвел в подвальную тюрьму Чека, что еще больше обострило тяжелое душевное состояние, помня извечную истину — у власти «и беззаконие закон»!

Тем временем отпущенный товарищ Оглоблин сообщил моему товарищу-однокурснику Филекину, с которым вместе жили в одной комнате общежития, чтоб он принес мне мои документы, подтверждающие мою личность. Часа через два пришли Оглоблин и Филекин с моими документами, предъявили их следователю, разъяснили ему, что я студент и их сокурсник, и мы все трое вместе вышли из комендатуры домой — «поминая царя Давида и всю кротость его»[101].

Во время летних каникул, отдыхая у себя в Старотопном, начал часто встречаться с Панкратовой Клавдей, и вскоре наши встречи перешли в сильное взаимное увлечение. Клавдю я знал с детских лет, когда учился в первом классе сельской школы — она училась в шестом, тогда и мечтать не мог об увлечении ею когда-либо по ее возрасту.

Жила она в доме большой семьи отца-хуторянина в двух километрах от Старотопного. После замужества через два месяца осталась солдаткой — муж ее был мобилизован в армию Комуча и находился без вести где-то в Сибири в армии Колчака. Летом Клавдя жила в доме отца, а с осени до весны при школе на хуторе Лаврова, где занималась с учениками начальных классов.

Возможно, что безнадежность на возвращение мужа из армии и будущей жизни с ним и повлияла на увлечение мною на третьем году ее вдовства, и кто знает, может быть, в тайниках ее души зародилась мечта о жизни со мною. В жизни мне приходилось испытывать на себе, видеть, слышать и читать, что если женщина полюбит, то становится невменяемой эгоисткой, никакие светские условности для нее не существуют. Она решительно идет на крепкую длительную связь. Этого желала от меня и Клавдя.

Наши встречи продолжались полтора года в летние и зимние каникулы. Много прекрасных отрадных дней и часов прошло через наши сердца, полных молодой неизведанной жизненной силы. Она искренне и пламенно дарила мне свою любовь, но я был так молод и чужд большой ее любви, во имя путевки в жизнь, что в дальнейшем наши взаимоотношения прекратились навсегда по моей вине, о чем после много скорбел.

Будь эта встреча по окончании медфака — моя и ее жизнь могла быть более отрадной, чем она сложилась для нас в отдельности впоследствии. Видимо, не в добрый час мы встретились, а потому на ее предложение создать семейную жизнь я уклонился: слишком был молод хорошо разбираться в этих делах, что и послужило поводом расхождения жизненных путей, ибо в то время я был в плену собственных идей — «не от мира сего». Много и ей пришлось испытать невзгод, и когда она через много лет раза два в разное время заходила к Бубнову Петру на квартиру в Смурове проездом, то он не мог сразу ее узнать — настолько она изменилась, преждевременно состарилась, сгорела от кипения собственной энергии. Но я благодарен ей остался на всю жизнь за ласки огневые[102] и чистоту тех чувств, что называются любовью.

В годы студенчества приходилось жить в общежитиях, коммунальных и частных квартирах с студентами своего и других курсов и разных возрастов. Со многими я был в близкой дружбе и много дум заветных с ними передумано, и лучшими друзьями они остались на всю жизнь. Одним из них был Котов из Кинель-Черкасска[103], бывший член Бугурусланского совдепа и партизан Гражданской войны. Вместе учились и работали многие годы в Смурове, часто вместе ходили в анархический клуб, читали литературу, обсуждали, спорили об устройстве лучшей жизни для всех людей России и всего мира.

Умер он в пятьдесят втором году, в то время, когда я находился в сталинском концлагере. Эту потерю лучшего друга по духу до сих пор тяжело переживаю. В дальнейшем я еще не раз буду говорить о нашей дружбе. Один из его сыновей работает врачом, другой мастером станкозавода.

Лишился еще многих друзей — другие здравствуют поныне. Никогда не забудутся студенты Постников Паша, гуманнейший человек, Паршин Гриша, бывший батрак, Саша Оглоблин[104], Малов Ваня, Межуев, Устин Артюша, Гуров Ваня и многие, многие другие друзья надежды и веры в светлую жизнь будущего без кнута и пряника, чьего бы то ни было, и в осуществление этого мы организовали коммуну в Смурове по посеву картофеля, чтоб труд и продукты его были нашим общим достоянием. Наша коммуна испытание выдержала. После окончания работ в коммуне я выехал в Старотопное в дом отца.

Это было лучшее время безоблачной жизни на родине детства после окончания двадцать первого года, кошмарной трагедии голода и смерти миллионов людей. Начался год гигантской мощи природы: урожай хлебов был так могуч, что там, где и не сеяли, собирали хороший урожай, от оставшихся редких и хилых колосьев прошлого голодного года. Выросли обильные травы и расцвели цветы, где никогда не росли и не цвели. Такова жестокость и милость природы. Это чудесное явление я видел в конце весны, наблюдая окрестности Старотопного в полях, лугах и лесах.

До окончания медфака каждый год я приезжал в Старотопное в дом отца, помогал в полевых работах и продолжал встречаться с Таней. Она продолжала жить в доме своего отца, ожидая моего окончания медфака. Много солнечных дней и лунных и безлунных ночей прошло у нас в их саду и в займище на берегу Зигзаги, и казалось, что ничто и никто не нарушит наше счастье. Так думалось, так желалось нам, но не так сложились обстоятельства того времени: ее семья, как имевшая собственность — мельницу, с одним наемным работником — подлежала ссылке в края отдаленные. Местный председатель комитета бедноты явился в дом отца Тани и предложил: если отдадите за меня дочь Таню, то помогу задержать вашу ссылку.

В этом ему отказали, то их семью сослали в то время, когда я был в Смурове. Всякая связь прекратилась, но чувства, милые чувства, никогда не меркнущие первой юношеской любви, остались жить в моем сердце. Когда приехал в Старотопное — тяжелая грусть неведомой силой влекла к тем местам, где проводили время с Таней. Моим другом осталась природа, влекла к себе, и в ней я находил великое торжество силы жизни и ничтожество человеческого зла — этого звериного наследия многих, имеющих власть над людьми, да и без власти. И в этой природе, моей безымянной матери, я находил утешение и разрешение скорби по Тане. А после окончания медфака это было последнее мое лето беззаботной жизни в родном краю.

Я стремился утолять жажду жизни среди природы, а по вечерам собирал соседних ребят, уходил с ними на Зигзагу до утра, разжигали костер, ловили рыбу и варили уху, пели песни, вели рассказы о были и сказки, а кругом — всеобщая тишина, звездное, бесконечное темно-голубое небо, тихо потрескивает костер, и его яркий свет согревает нас всех, и все это навевает думы о великом и малом значении человека в мироздании. Меня никогда не утомляло общение с природой, с душой ее. Меня влекла она из дома, вдаль, где дышится и думается вольно на безграничных просторах, и до сих пор, на закате моей жизни — природа страстно влечет к себе своей свободой. Мне отрадно быть с нею, понимать ее, жизнь общая и жизнь каждого человека в отдельности — так ясно там познается на просторе и свободе.

Часто и теперь, на закате лет вспоминаются годы прошедшей жизни, они встают передо мной, и я ясно вижу и вновь переживаю былые дни и годы с детства до настоящего дня, за товарищей, друзей, знакомых детских, отроческих, юношеских и зрелых лет.

Где-то вы теперь, друзья мои по ночным бдениям на берегу Зигзаги?! А вы, друзья студенческих лет! Ты, сатирик Володя Бочкарев, ты, политэкономик Саша Оглоблин, ты, неподкупный люмпен-пролетарий Гриша Паршин, ты, моей души отрада единоверный Коля Котов, ты, поэт ранних лет Вин Ващакин, ты, воинствующий Артюша Устин, ты, философ Павлуша Постников, ты, товарищ юных и зрелых лет вольнолюбивый Вася Милохов, ты, критик Вася Симаков, ты, певец воли Ваня Гуров, и вы, многие друзья абсолютной свободы духа, равенства и истинного братства народов всего мира! Так ли полна ваша жизнь кипучей энергии, как в былые годы в alma mater, надеждами и грезами в те же годы горения?! Нашли ли в личной, семейной и общественной жизни свою долю мечтанного счастья, или для вас жизнь оказалась мачехой?! Для многих из нас после ухода из alma mater жизнь сложилась по-разному, на свой лад, а в целом одинаково у всех — безотрадная, с малым счастьем, с большими невзгодами. Теперь уж многие из нас ушли в небытие, другие на пенсию, третьи еще трудятся на службе, и все доживают свой век жизни. А ведь как будто все прошедшее не так давно было, и в то же время годы возраста и силы говорят о десятках лет!

И вот теперь, перелистывая в памяти книгу истории жизни свою и других с детства и до настоящего дня, мне кажется, что жизнь студенческих, детских и юношеских лет лучше, чище, краше и ярче, торжественней, чем жизнь зрелых и закатных лет. Может быть потому, что тогда мы были полны веры и надежды в будущую жизнь, и только потом, с годами, в борьбе житейской за сытые хлебы — наступило практическое разочарование от экономического неравенства и свободы для одних — рабства для других. Я часто думаю: куда девалась сила могучая духа и тела, и вера в чудесную жизнь человека?! Ведь в каждом из нас кипели жизни силы и разливались через край от избытка их и казалось, что никогда они не иссякнут. Но силы человека гибнут в борьбе за сытые хлебы, в условиях его бытия, ибо на всей земле существуют звероподобные власти-государства, а не человекоподобные, зверства же — основа основ всякой власти. Многих из нас, волею бытия, не стало: одни получили вечное успокоение по своей воле, другие в концлагерях Иосифа Кровавого, третьи замкнулись в свои семьи и работу по борьбе за хлебы, с двумя лицами — одно для власть имущих, другое для себя и семьи. Другие вольно или невольно превратили свою жизнь в щедринских пескарей[105], ибо всякая щука-власть всегда остается щукой для человека и общества, а другие сами превратились в щук и щурят.

Потребности духа сузились, ограничились и замкнулись в борьбе за сытые хлебы — отец скорби желудок оказался сильнее и могучее всех других основ жизни и подчинил себе все идеи и мечты юности и зрелых лет. Через многие годы пролетевшей жизни случайно или не случайно встречаюсь с «Самсонами»[106] былых лет по школе, медфаку и работе, друзьями и товарищами по духу и мечтам, и каждый из них теперь как-то смущенно и как будто виновато за настоящее, но с искрой оживления в лице вспоминает те прошедшие годы, когда так хорошо желалась жизнь для всех без насилия и угнетения, без господства в хлебах и духе одних над другими. И снова где-то там, в тайниках души воскрешались светлые лучи годов дерзаний и желаний в прошлом. Так власть-государство убивает в человеке и обществе все лучшее и светлое в человеке и обществе.

Если в годы молодости сознание определяет бытие, то потом, в зрелых годах и на склоне лет не сознание, а бытие определяет сознание. И тогда смиряется гордый дух человека — оказалось не по силам человеческим преодолеть до конца рабство личное и общественное в государстве, ибо слишком много исторического рабства досталось в наследие человеку и обществу.

На смену нам идет новое поколение — молодое, у которого сознание еще определяет бытие, а не хлебы, как это есть у нас, а потом будет и у них. Наша полоса жизни очарований и разочарований, вера в добро и зло, в самих себя и в людей заканчивается. Приближается лебединая песня у камина, где сгорают былые мечты и грезы о вольной волюшке — свободе духа и тела в своем и соседнем доме… Но прожитую жизнь свою и моих друзей школьных, студенческих, зрелых и закатных лет — я благословляю, ибо мы жили и живем так, как жили, и не наша в том причина, что пришлось быть больше в бытии, а не в сознании человечности. И то, что в нашу жизнь не пришлось совершить, то будет осуществлено последующими поколениями, так как органический закон существования всякого живого существа, а тем более человека, лежит в основе самой жизни на Земле — это вечное стремление со дня рождения человека к максимальному удовлетворению своих потребностей в хлебах и духе свободы, и только в государстве он становится рабом господствующего класса или касты.

После сдачи выпускных экзаменов[107] и торжественного банкета нам выдали дипломы без каких-либо распределений на работу — каждый из окончивших медфак мог ехать работать в любое место на восток, запад, север и юг страны. Мне очень хотелось остаться на работе в городе, но материальная необеспеченность вынудила поехать на работу в сельскую участковую больницу, где на первых порах легче и проще устроиться в бытовом отношении.

Когда был студентом, бедность пороком не являлась. Одна пара простых сапог или ботинок, гимнастерка и брюки носились до износа, а ставши врачом надлежало принять и соответствующее социальное положение, особенно в условиях города. Заработная плата врача так была мала в двадцать третьем году, что обеспечивала только полуголодное существование. Жизнь и работа в городе манила меня к себе и в то же время отталкивала материальной необеспеченностью.

В этой двойственности я видел власть капитала: чем больше человек обеспечен материально — тем более он удовлетворяет свои запросы и потребности, а следовательно, он более независим и свободен. Ведь никто и никогда не поступился своим социальным привилегированьем, материальными благами, что именуются хлебами. История человечества за свое существование знает не более сотни имен, когда богатый собрат сытыми хлебами делится с другими бедными, но никогда во власти стоящие добровольно не откажутся от тех благ, что сами они себе создали и установили этим свое господство над обществом. Отнимите у них привилегии-богатства и поставьте их в один ряд с рабочим или крестьянином, то от их идеи, веры в государство-власть не останется и следа. А ведь каждый человек в силу своего существования хочет иметь в жизни больше наслаждений, меньше страданий, и по этому органическому закону происходят революции, восстания, бунты угнетенных и обездоленных хлебами.

Все это ясно, но надо жить и иметь для существования хлебы, и я уехал из города к людям под соломенными крышами — [в] села и деревни на врачебную работу. После короткого отдыха в доме отца, в августе двадцать третьего года, уехал на работу в участковую больницу нашей губернии. Бывшая земская больница, построенная на окраине села с стационаром на пятнадцать — двадцать пять коек, амбулатория, инфекционный барак, баня, прачечная, дом для врача и дом для фельдшера и акушерки, каретник и погреб и сараи. А в средине прямоугольного двора — колодец, а кругом по изгороди декоративный сад.

Врачебная практика каждого начинающего врача в первые годы является приобретением практического опыта, навыка в лечении и обращении с больными, мышления в постановке диагноза и лечении. Здесь нет старших опытных товарищей-врачей по работе, с кем бы можно было провести консультации больных, проверить правильность своих выводов и прочее. Другое дело в городе — там лаборатории и опыт квалифицированных врачей по узким специальностям. А потому тяжел труд участкового врача: с восьми-девяти часов утра обход стационарных больных, затем амбулаторный прием больных до трех-четырех часов дня, после частые вызовы к больным на дом по врачебному участку днем или ночью во всякую погоду за пятнадцать-двадцать верст от больницы. Участковый врач универсал — он лечит все болезни, и единственные его консультанты — книги и учебники для врачей и студентов. И что замечательно — все медикаменты-лекарства отпускались больным бесплатно, и только с коллективизацией массовое лечение больных стало платное.

Тоскливо и скучно шли годы в селе, где негде отдохнуть и развлечься от усталости в работе — никаких культурных развлечений в обществе по своему развитию. В первые три года целиком отдавался практическим навыкам в работе и в этом находил большое удовлетворение. С самого начала врачебной практики больше интересовался акушерско-гинекологическими и кожно-венерическими болезнями, а через шесть лет участковой работы специализировался только в последней специальности.

За это время, что работал участковым врачом, терпеливо ждал вестей от Тани Разумовской. Так в ожидании прошло три года. И еще одна заветная мечта жила во мне, мечта неосуществленная, «кощунственная» — съездить за границу. А пока за работой шли годы, ни то, ни другое не осуществлялось. Становились тоскливее и мрачнее жизнь и работа в селе. Появилась тоска по городу, и ко всему этому надо было уметь угождать, приспосабливаться и прислуживать самодурам власть имущим. Кажется, Шопенгауэр сказал: «Власть и женщин не хули, и будешь долголетен на Земле». Как часто потом вспоминал я это мудрое изречение и, если б его строго придерживался, то был бы самым лучшим безгласным почитаемым гражданином у власть имущих, а не тем, кем стал впоследствии, — презираемым и гонимым в черте оседлости.

Когда приехал на работу в Борискинскую участковую больницу[108], вторым врачом там уже работала врач Ясинская Оля, тоже только что со школьной скамьи. А потому и трудности в работе преодолевались по-молодому: смело, решительно, с верой в успех лечения больных. Мне было двадцать шесть, а ей двадцать пять. Обе они с матерью относились ко мне весьма более чем благосклонно, видел и чувствовал их желание, чтоб я вошел в их семью, нравились и они мне, но я был своим собственным пленником, ибо моя идея побывать во всех странах Европы и увидеться с братом Александром крепко жила во мне, а семья явилась бы тормозом в этом деле моей мечты. Вместе с нами в больнице работали молодые муж и жена Горшковы — он фельдшером, она акушеркой, а через несколько лет жена его окончила мединститут, а он зубоврачебную школу. Хорошими знакомыми были старичок лесничий и его молодой помощник Варенников и местные жители бывший матрос Безбородников, Кочетков и Злодеев из села Добрино, и дорожный мастер станции Дымка.

Так как не единым хлебом сыт человек, то в часы досуга, однообразного сельского быта, поневоле организовали культкружок. Местный сельсовет охотно предоставил нам заброшенное здание бывшей школы. Своими силами сделали ремонт, сцену и кулисы. Здесь наши лекции и спектакли пользовались у населения большим успехом. Так разнообразили сельскую жизнь.

Заработная плата в то время настолько была мала, что за двухмесячную зарплату смог купить себе в Бугуруслане только простые кожаные сапоги, а потому приходилось питаться «подаяниями за благодарность» от больных. Изредка ездил в Бугуруслан, где заведывал уездздравом мой однокурсник врач Дорохин, и там же работал в вендиспансере мой старый друг и товарищ врач Котов. Как ни скромна была наша зарплата — мы по молодости лет не печалились и на рабочие часы не смотрели, а работали днем и ночью столько, сколько требовалось по обращаемости больных. А так как многие мои однокашники работали в городе, то меня потянуло поближе к городу.

Для увольнения с работы требовалось подать заявление за две недели, и никто не мог задержать. Уволился и поступил на работу в семи километрах от города Бугульмы в Крым-Сарайскую участковую больницу[109]. Здесь моими помощниками оказались односельчанка, акушерка-фельдшерица Бубнова и ее муж фельдшер Казанцев, и еще один фельдшер. Все мы хорошо и дружно проводили лечебно-профилактическую работу. Поскольку энергии в нас было много, то и здесь организовали культкружок на зимнее время. Особенно активное участие принимали в нашем кружке местные жители Лыков Родион, Панарины кузнец и портной, и братья Стуловы. Читались лекции по атеизму, по медицине, и ставили спектакли. Параллельно нашему кружку имелся узаконенный кружок при избе-читальне, и когда наш кружок завоевал своим авторитетом население, то прежнее либеральное отношение клубного кружка избы-читальни перешло во враждебное: население к ним не шло. Уговаривали нас слиться с ними в один кружок, но члены нашего кружка категорически отказались: не захотели находиться под казенным руководством, лишиться добровольного самоуправления советом участников кружка. Тогда избачи начали делать нам различные препятствия, кляузы.

Однажды я послал члена кружка санитара Астафьева расклеить объявления о лекции-беседе на антирелигиозную тему, но случившийся в селе секретарь райкома — волисполкома запретил расклеивать объявления, а расклеенные посрывал и велел санитару передать мне, что без его ведома делать лекции нельзя. Это значило, что я должен ходить к нему за разрешением на право проводить лекции. Так закончилась моя «внештатная» культработа, а вскоре самораспустился и культкружок при нашей больнице благодаря официальным глушителям власть имущим, а население лишили возможности получить от нас те знания, которые мы имели желание передать им. Так оказалось, что без указания свыше нельзя в обществе проводить культработу, после чего я окончательно прекратил полезную работу для общества.

Работая в Крым-Сарае длительное время, я познакомился и увлекся замужней и детной Тоней, старше меня на пять лет. Ее муж, служитель культа знал о наших интимных отношениях с нею, но внешне не проявлял недовольства — видимо, он был «не от мира сего».

За годы трех лет работы на участке я в совершенстве научился делать сложные патологические акушерские операции, и всегда с благополучным исходом, порой и сам удивлялся «легкости руки» своей. Да и во всей универсальной врачебной работе наступила практическая ясность, и мне казалось, что ничто теперь, никакой случай заболевания не поставит меня в тупик в его разрешении.

Когда я работал в Коровинской участковой больнице[110], ко мне на практику прислали студентку пятого курса из Саратовского университета Вишнякову. Она поместилась на жительство в одной из комнат моей врачебной квартиры. Работа и быт, да и молодость сблизили нас, и мы стали жить мужем и женой. В конце августа[111] уехала оканчивать университет в Саратов, без определенной ясности наших взаимоотношений.

Здесь я впервые увидел курные избы — топку по-черному, времен крепостного права — в селах мордвы и чуваш. Об этих курных избах я знал только по рассказам бабушек да из книг, а теперь воочию убедился: тот дом, на крыше которого виднеется большое деревянное дупло — значит, курная изба.

В марте месяце я переехал на работу в Урицкую участковую больницу, что в ста двадцати километрах от Кустаная[112]. От Кустаная до Урицка дорога шла бесконечной степью. Ехал я с местным ямщиком и впервые увидел, как в степи, покрытой глубоким снегом, вдали от дороги стадо лошадей ногами разрывает снег, за ними шло стадо рогатого скота, а позади его — овцы. Это они сами себе добывают из-под снега корм, степной ковыль, подобно северным оленям, в тундре добывающим мох из-под снега.

Урицкая больница — типовая земская, хорошо оснащена на двадцать пять коек, со всеми подсобными постройками, удобными квартирами для медработников, а поэтому и работалось приятно, тем более штат средних и младших медработников вполне достаточный: три фельдшера, акушерка, завхоз и другие. Большая аптека, по соседству ветпункт с врачом и фельдшером. С первых же дней я подружился с ветврачом, его женой и трехлетней дочкой. Но недолго пришлось здесь жить и работать.

Мой отец никогда не болел, и я не знал и не слыхал, чтоб он когда-либо обращался в больницу. Роста среднего, кряжистый, длинные волосы под кружок с проседью; все зубы целые, белоснежные. Летом я приезжал в отпуск, отец ни на что не жаловался, и думалось, что проживет до глубокой старости. Но по приезде в Урицкую больницу получил неожиданно извещение от брата Дмитрия, что отец умер, а я так надеялся, что он долго будет жить!

Потом я узнал, что умер он отчасти по своему неведению и невнимательного отношения врачей Большекаменской и Новобуянской больниц, где катетером дважды выпускали ему мочу, вследствие воспаления шейки мочевого пузыря — аденомы простаты. Надо было немедленно и в третий раз поехать к врачу или съездить за врачом, но отец никуда не поехал, надеялся превозмочь болезнь и умер от уремии. Досадно мне было, что не мог помочь ему в беде и что лечащие врачи строго не предупредили его, что при повторной задержке мочи немедленно обратиться к ним за помощью.

Вместе с отцом умерла и часть жизни моей, детских, юношеских и зрелых лет. Умер отец в начале самостоятельной жизни моей! И с тех пор, когда приезжаю в Старотопное, посещаю и оправляю могилу отца. Поставил металлический памятник — крест и металлическую надпись, при помощи племянника Вити, электросварщика. А рядом с отцом и могильный холм старшего брата Павла. Оградка деревянная, но мечтаю со временем поставить железную. На могиле отца, брата Павла и других родных посадил березки, тополя, многие без ухода за посадками погибали, но в каждый приезд в Старотопное продолжаю сажать новые, чего не могу сделать на могиле матери, ибо она потерялась на Смуровском кладбище в годы Второй мировой войны, когда деревянные памятники кем-то истреблялись на дрова-топливо[113].

А ведь лучшие годы детства прошли в материнской и отцовской заботе обо мне и всех братьях моих. И не только у меня и других братьев хранится добрая память о нашем отце и матери, но все односельчане чтут их при воспоминании, что на многие годы является нерукотворным памятником для них.

В мае месяце я поехал вместе с завхозом больницы на своей больничной лошади по району своего участка — фельдшерским пунктам, а председатель волисполкома Сидоренко поручил мне выяснить причину смерти внезапно умершего гражданина в селе на берегу реки Ишима, так как ходили слухи, что его отравили. «Хорошо — я выясню и вам сообщу». И на второй день выехал. По приезде на место обратился к председателю сельсовета и с его ведома и в присутствии его и понятых извлекли труп из могилы. Там же на кладбище я сделал и вскрытие и установил отравление алкоголем, о чем составил патолого-анатомический акт и по приезде передал его предволисполкома Сидоренко.

Дня через три, во время приема больных в амбулатории пришел милиционер, предъявил мне ордер на арест и предложил идти вместе с ним в кабинет районного прокурора. Прокурор учинил по всей строгости закона допрос и предъявил мне обвинение в самовольном вскрытии трупа без представителя следственной власти. Я объяснил, что вскрытие производил не судебно-медицинское, а патолого-анатомическое с диагностической целью, к тому же и по просьбе председателя вика Сидоренко. Мои доводы оказались неубедительными для прокурора, и он приказал отвести меня в местную тюрьму-каталажку.

На второй или третий день моего заключения открывается дверь камеры, и не верю своим глазам: входит старший мой фельдшер, Катурга, в солидных годах, коммунист-марксид и тоже арестованный — по обвинению за соучастие в отравлении одного из больных в стационаре больницы. Оказывается, что когда-то, еще до моего приезда, на излечении в больнице находился лет восьмидесяти старик. Его приходила навещать его жена старушка и всегда что-нибудь приносила ему из дома покушать.

Как-то она принесла ему пирожков. Больной муж кушать их не мог, не хотел, и дня через три-четыре попросил санитарку убрать их из тумбочки, выбросить. Одна из санитарок съела часть прокисших пирожков, ее стошнило, а через несколько дней больной умер. Санитарка по своей медицинской неграмотности где-то на селе сказала, что больной старик отравился пирожками, что приносила ему старуха жена. Этот слух дошел до ушей прокурора, и вот теперь он вспомнил и предъявил фельдшеру Катурге, как временно заведующему больницей, обвинение в том, почему он об этом не сообщил следственным органам.

Дня через два Катургу отпустили, а потом отпустили и меня под расписку о невыезде из района. Прокурор пытался посадить и председателя волисполкома, но не имел на него права по занимаемой им должности.

Когда я находился в каземате, питание приносили сотрудники больницы, а также и молодая чета, ветврач и его жена. В этом прокурор предусмотрел их сочувствие мне и вскоре им отомстил. В день рождения ветврача в числе других был приглашен и я, но не был приглашен прокурор и его соратники, что он посчитал оскорблением своей персоны. Тогда он подослал пьяного гражданина вызвать ветврача к заболевшему животному на дом. Ветврач вместо себя предложил сходить своему помощнику ветфельдшеру, но он от его помощи отказался, стал скандалить, требуя, чтоб пошел ветврач, и с тем ушел. Часа через два явился милиционер и объявил, что по распоряжению прокурора велено арестовать и доставить к нему ветврача. Именинный вечер прервался, и гости разошлись. Вместе с ветврачом пошел и я. Мне не хотелось его оставлять. Да и то подумал про себя, если уж он такой отъявленный самодур, то ничего ему не стоит посадить в каталажку обоих врачей, медицинского и ветеринарного, и оставить людское и скотское население без лечебной помощи и, может быть, тогда призовут Фемиду правосудия к порядку, что через некоторое время и совершилось.

Милиционер доставил нас в кабинет прокурора и, когда вошли, он по-ефрейторски гаркнул: «Почему сам не пошел, а послал фельдшера к заболевшему животному? Что, некогда было, именины справлял?!» Ветврач и я разъясняли ему, что первую помощь мог оказать фельдшер, а потом, если потребовалось, пошел бы и врач. Но богиня правосудия Фемида изрекла, обращаясь к милиционеру, указывая перстом на нас: «Посадить обоих! Милиционер, отведи!» Так я попал второй раз в каземат. Продержав нас одну ночь в каземате, Фемида прозрела и приказала отпустить нас на работу.

Шел май месяц. Всюду пробуждалась в природе жизнь. Солнце ласково, величаво и спокойно совершало свой путь над землею, наполняя ее и все живущее на Земле светом радости и нежно-любящим теплом матери, посылая на землю живительные лучи свои добрым и злым людям, животным, птицам, насекомым, деревьям и травам, не требуя себе взамен никакой награды от людей и всего сущего на Земле. И только солнце оставалось моим добрым гением в эти безрадостные дни жизни, да сочувствие близких знакомых.

Никто из власть имущих в районе не подал мне руку помощи, ведь все в окрестности знали о беспробудном пьянстве, взятках, изнасиловании женщин прокурорско-уголовными властями — этими современными опричниками Урицкого района. Оставалось одно: уехать на работу в другую больницу области и избавиться от нетерпимого произвола властей, и, нарушив подписку о невыезде, уехал в облздрав Кустаная со всеми своими небогатыми вещами.

Там доложил докладной запиской о происшедшем и категорически заявил, что на работу в Урицкий район не вернусь, попросил предоставить место работы в другой участковой больнице, а пока предоставить мне отпуск. Дали отпуск, и я выехал на родину в Старотопное и в Саратов к Вишняковой. Побывал в своей Мекке, съездил в Саратов к Вишняковой, и вместе выехали с четырехмесячной дочкой в Кустанай. Когда я явился в облздрав, то мне сообщили, что прокурор, начальник милиции и уголрозыск Урицкого района арестованы и посажены в городскую тюрьму за пьянство, взяточничество, вымогательство и изнасилование, и что я могу спокойно работать в Урицкой больнице вместе с женой, от чего я отказался, и уехали на работу в Львовскую бывшую земскую участковую больницу, что на реке Тоболе[114].

От Кустаная до Львовской больницы дорога шла то вдоль Тобола, то близ его — от села до села ехали на обывательских подводах более ста километров. Кругом бескрайняя степь, простор и ширь ковыльная, без полей, лесов и гор. Львовская участковая больница, как и все бывшие земские больницы, благоустроенная. Та же работа: утренний обход больных в стационаре, затем амбулаторный прием больных до трех-четырех часов дня. Дневные и ночные срочные выезды к больным на дом если случались не каждый день, то и не так редко. В свободное время от работы я уходил на Тобол и отдыхал там за рыболовством или с ружьем охотился за утками.

Шел двадцать седьмой год — год расцвета НЭПа[115], и здесь, в с[еле] Львовка в августе такая была обширная ярмарка-торжище, что невозможно было за день обойти. Десятки тысяч лошадей, верблюдов, рогатого скота, овец покупались и продавались оптом и в розницу во все районы России и Сибири в течение семи дней. Такого ярмарочного богатства нет и, пожалуй, никогда не будет — все заменено машинами государственной собственности.

В работе иногда я удивлялся природной крепости организма больных. Из поселка в ста шестидесяти километрах от больницы муж привез жену на рыдване с сеном, в запущенном двухдневным поперечным положением плода [состоянии], с вколоченным плечиком и выпавшей ручкой. Ребенок был мертв. Я с помощью жены приступил к операции расчленения и извлечения ребенка по частям. Операция продолжалась не менее двух часов, а через семь дней больная уехала домой здоровой в свои бескрайние степи. Как в этот раз, так и ранее мне приходилось разрешать сложные патологические роды и всегда благополучно, если не для ребенка, то для матери, с хорошим исходом там, где я и не предполагал.

Ведь в медфаке как я, так и другие практики не имели, лишь изучали теорию, да издали смотрели на операции своих руководителей. И вот здесь, на участке не только знание теории, не только «легкая рука» давали удачные исходы; но, видимо, организм сельских тружеников, закаленный в тяжелом труде и житейских невзгодах, имел существенное значение.

В Львовской больнице не было штатного места второго врача, и жена числилась нештатной единицей фельдшера. Такое положение нас не устраивало, а поэтому, заранее списавшись, решили переехать на Урал, где нам обоим предоставлялось место работы.

Да, кстати сказать, что жители поселка Львовки говорили нам, что они только три года на целине сеют хлеб-пшеницу, а потом переходят на другое цельное место, так как более трех лет земля целинная не дает урожая. Этого положения почему-то не знало государство и попало в бедственную ловушку при посевах на целине.

Морозным декабрьским днем на двух санных подводах выехали до станции Каратала и далее поездом через Троицк, Челябинск, Свердловск и Нижний Тагил. Вначале работали в Серебрянской, а потом в Нижнетуринской больнице[116]. Если в Кустанайской области были степи бескрайние, то здесь, на Среднем Урале, горы и тайга бесконечные. Население на Урале более грамотное, жизнь и быт культурнее степняков, и их поселки имеют более рабочую типичность — в большинстве из них имелись в прошлом и имеются в настоящем заводские предприятия, и в массе своей население связано так или иначе с заводами.

Я видел, что население требовательнее относилось к медицинским работникам: им нужнее иметь врачей узкой специальности, а этого у меня и жены не было, чем создавалась неудовлетворенность в работе. Затем не всегда лояльное отношение к врачам со стороны власть имущих, даже со стороны своих медицинских руководителей.

Как-то приехал ко мне врач соседнего участка и рассказал, что ему предложили переехать на работу в другой врачебный участок на живое место, где продолжал работать с земских времен другой врач около сорока лет, но кому-то там не стал нравиться. Здравотдел не мог его уволить сам, не имея для этого основания, а дал назначение другому врачу, чтоб он занял собою место опального врача.

«Когда я приехал со всей семьей, — продолжал мой сосед по участку, — на ближайшую станцию и позвонил в назначенную больницу, чтоб прислали за мной лошадей, то тамошний врач сообщил мне по телефону: „Здесь работаю я. Как же вы едете работать на мое место, а куда мне деваться?!“» Мой сосед ответил: «Назначение дал в вашу больницу здравотдел, и не сказали, что место врача занято вами, прошу извинения — на живое место я не поеду! Честь, совесть, врачебная этика не позволят мне быть хамом!» Сообщил о своем отказе в здравотдел. Он вернулся на работу в прежнюю больницу, где работал, но впал в немилость за ослушание начальства, начались придирки, гонения, и ему вскоре пришлось уехать на работу в другую область. Перед отъездом он приехал ко мне повидаться и рассказал этот печальный с ним эпизод.

Подобные каверзы явно мешали работе на участке, частые конфликты по всякому поводу и без всякого повода с местными чиновниками власть имущих в условиях участковой работы, к тому же все настойчивее диктовала действительность приобрести узкую специальность, а следовательно, и работу в условиях города, в более культурном обществе и, следовательно, более гуманном.

Еще с древних времен врачи, как люди свободной профессии — более других были свободны в своей работе. Врачебное искусство в равной степени применялось у постели богатого и бедного больного, ни перед кем не раболепствовали и не идолопоклонничали. Пожалуй, из всех профессий умственного труда врачи самые рациональные и свободолюбивые — у всех же других профессий умственного труда есть те или иные идолы, но для врачей никаких идолов не существует, врачебная наука и практика космополитичны — интернациональны. Им чужда расовая, национальная и прочая дребедень этого звериного наследия в роде человеческом. Врачебная наука и практика видят в каждом больном Человека с большой буквы без мундиров, чинов и званий.

Вот это-то положение часто и приводит к конфликту с существующей действительностью, которая вынуждает иметь разный подход к больному человеку, по занимаемой должности и чину, как будто они имеют патент на право быть лучшими миллионов своих собратий по рождению. К тому же на участке врач обязан работать без часов, в любое время года днем и ночью.

Здесь, на Урале в Серебрянке, родилась вторая дочь, а я мечтал о сыне. Если географически Урал интересен, то климатически плох: длительные осенне-весенние дожди, густые туманы и влажные испарения отразились на мне обострением хронического бронхита, и мы решили уехать на работу в степной район, Сине-Шиханскую больницу золотых приисков Оренбургской области. Это было последнее место работы в районе, и здесь в степях, прекрасных летом и ужасных в зимнее время, едва не пришлось погибнуть от степного бурана.

В феврале я и приисковый возница выехали на паре лошадей, запряженных в сани, на соседний прииск в пятидесяти километрах от Синего Шихана. На пути ближайшая казачья станица в тридцати пяти километрах. Через час поднялась небольшая метель. Короткий зимний день заканчивался заходящим красно-медным холодным диском солнца. Впереди нас, в ста метрах по дороге бежала мелкой рысцой стая, шесть-семь, степных волков.

Увидев их, мы с ямщиком стали советоваться, что предпринять: ехать ли вперед или повернуть назад. С собой у нас было дробовое ружье и топор. Посовещались и решили ехать вслед стае волков, а если они нападут, ружье и топор помогут нам отбиться. Однако волки свернули с дороги в степную балку, скрылись из вида, и мы без тревоги продолжали свой путь. Солнце стало скрываться за горизонтом, начали спускаться сумерки и быстро темнеть.

Начавшаяся метель быстро усиливалась. Все покрылось белой пеленой — земля и воздух побелели и посерели во мраке ночи; быстро замело след санной дороги, лошади начали сбиваться с дороги в подветренную сторону и, не видя дороги, ямщик не правил лошадьми, а предоставил им самим находить твердь дороги. Ехали шагом. Но лошади начали часто сбиваться помимо дороги.

Мы останавливались, ямщик вылезал из саней и начинал кружить, разыскивать, вернее — нащупывать ногами дорогу, находил, ехали и снова сбивались. Когда убедились, что окончательно заблудились, то остались стоять на одном месте, чтоб не уехать еще далее от дороги в бескрайнюю снежную степь. Нами овладело состояние тревоги и безнадежности — ночевать в степи до утра? Но метель еще сильнее разгулялась, и, возможно, продолжится она двое или трое суток.

Это тяжелое раздумье продолжалось двадцать-тридцать минут, и вдруг слева от нас появился бело-серый силуэт верблюда, за ним второй, третий… Это шел обоз казахских подвод, и, чтоб не сбиться с дороги, казахи вели верблюдов в поводу. Выехали на дорогу и через час добрались до казачьей станицы, где на заезжей заночевали. Трудно предположить, что бы с нами и лошадьми произошло, если б не казахский обоз.

Если раньше из книг Мамина-Сибиряка я знал о причудах приискателей, то здесь убедился на практике. Один из старателей в степи нашел кустовое золото и сдал его в банк что-то тысяч на тридцать пять. Поехал в Орск, нагрузил две подводы водкой и загулял у себя на приисковом поселке Кумак так, что все пьющие в поселке день и ночь бражничали трое суток. Затем через всю улицу, от одного порядка до другого плотной цепочкой-стеной наставил бутылок с водкой, чтоб никто не мог проехать или пройти, не искусившись живительным бальзамом. И каждый, кто шел или ехал по этой дороге, останавливался и принимал участие в торжестве счастливого случая нахождения золота. Потом счастливый приискатель продал свою заявку богатому казаку, который понес большой убыток, «золото ушло».

Работа участкового врача меня и жену больше не интересовала. Надо было уезжать в Смуров на специализацию, чтоб потом остаться на работе в городе. Начали настойчиво хлопотать об увольнении с работы. Почти семилетняя жизнь и работа в участковых больницах убедили меня в том: чтоб стать хорошим специалистом — необходимо получить узкую специальность. С начала врачебной работы меня интересовали акушерско-гинекологические и кожно-венерические болезни, а жену глазные болезни.

Но никто увольнять нас не хотел. Тогда я сдал больницу фельдшеру и обратился в свой профсоюз за содействием об увольнении по собственному желанию, так как я заранее, за два месяца предупредил администрацию о своем уходе с работы и считал [себя] вправе оставить работу. Но этот приводной ремень администрации вынес решение: уволить по шестому пункту кодекса, без права поступления на работу в течение шести месяцев. Так раньше, во времена Салтыкова-Щедрина и Чехова неугодных увольняли по седьмому пункту, а теперь по шестому.

С таким документом ехать на работу в город, да еще поступать на курсы специализации я не мог и вынужден был «через сгибание спины перед старшим писарем полка» получить справку, что уволен по собственному желанию.

В марте тридцать первого выехал в Смуров — семья же пока оставалась на месте до устройства с квартирой в Смурове. По приезде остановился на квартире у старых моих хозяев Паляевых на Крестьянской улице. Пошел в горздрав с просьбой назначить меня в областной кожно-венерологический диспансер на работу стажером-субординатором и предъявил требуемые документы, с справкой с последнего места работы, то мне там учинили формальный допрос, как обвиняемому: «Как это вас могли уволить по собственному желанию, что, там врачи не нужны?!» И отказали мне в моей просьбе, и, видимо, потому что не захотелось мне быть крепостным. Говорили со мной надменно, с высоким превосходством чиновничьего тщеславия. Такие чиновники имеют успех, почет и продвижение по службе — [в] должностях и окладах.

Неудавшаяся попытка закрепиться в городе через горздрав вынудила идти на поклон в облздрав. Там предложили заключить договор: отработать по окончании стажа один год в районе, на что я охотно согласился, так как другого выхода не было, а через год могу остаться на работе в городе с узкой специальностью. Вскоре приехала и моя семья. Жена поступила на стаж по глазным болезням.

В областном кожно-венерическом диспансере вместе с другими шестью стажерами наша специализация проводилась по кабинетам кожному, сифилитическому, гонореи острой, хронической и женской, под руководством ординаторов и директора доктора Неймана. Хорошая светлая память сохранилась о моих учителях: докторе Петрове Сергее, Громове Владимире, Мореве и других. Жизнерадостные, критически мыслящие — мы все вместе составили медицинский сатиро-юмористический журнал, имевший успех у сотрудников диспансера.

Среди врачей особенно энциклопедическими знаниями обладал Петров Сергей. К нему обращались за теоретической и практической консультацией. Давно жизнь подтвердила, что чем большими знаниями владеет человек, тем человечнее он относится к сотрудникам по работе и к каждому человеку в обществе.

Многолетние недостатки и нехватки в продуктах питания иногда вынуждали заходить обедать в общественные столовые. По приезде в Смуров я пошел первый раз в столовую. При входе мне дали ложку, прошел к кухонному окну, отдал чек, получил на обед полусилосные щи и кашу, поел и пошел к выходу, но в дверях меня задержали и потребовали от меня отдать ложку, которую дали мне при входе, но я не знал, что ее надо было возвратить при выходе. Так меня заподозрили в хищении ложки, и только вмешательство зава столовой и мое звание врача освободило от подозрения в хищении ложки, которую после обеда, по моем уходе от столика, кто-то быстро стащил. После этого случая с ложкой в столовой не расставался.

Другой неприятный случай произошел с веником. На Троицком рынке случайно купил камышовый веник и нес его на виду под мышкой. Шел многолюдной Ленинградской улицей, и вот начались возгласы вблизи и вдали: «Гражданин с веником! Где покупали?», отвечаю, через одну-две минуты снова: «Гражданин с веником — где покупали?» Мне эти возгласы стали надоедать, тогда я спрятал веник под полу пальто и спокойно пришел домой.

Окончилась шестимесячная стажировка. Нейман провел с нами семинар, нашел, что мы достаточно подготовлены к самостоятельной работе, и направил в распоряжение облздрава[117]. В облздраве я получил направление в Байтуганский район заведовать соцотрядом[118] — кожно-венерологическим и глазным — по борьбе с венерическими и глазными трахоматозными заболеваниями. Два врача, две медсестры и две санитарки выехали из Смурова и по совету местного участкового врача обосновались в Русском Байтугане[119] — центре трахомы, сифилиса и гонореи. Два месяца проводили подворные обходы-осмотры в селах района, затем развернули лечебную работу в приспособленном доме раскулаченного крестьянина.

Работа в соцотряде узкоспециальная, даже в условиях района имела большое преимущество перед универсальной работой участкового врача. Там, в районе сделал попытку выяснения поездки на свидание с братом Александром в Югославию. Подал заявление в Смуровский облисполком. Оттуда мне сообщили, чтоб я обратился в Бугурусланский отдел исполкома. Но вскоре приехал районный уполномоченный НКВД, «опекун духа и мысли», сделал допрос. Все же, хотя и чуя, что его допрос не к добру, поехал в Бугуруслан. Когда я говорил с чиновницами отдела, они непрестанно спрашивали: «Вы русский?» — «Да, русский». — «Подождите», и так отвечали мне несколько раз. Потом сказали, что уполномоченный выехал в район: «Зайдите через два-три дня». Ждать не стал и поехал в Смуров. Встретившись там с другом Котовым — он решительно посоветовал оставить попытку съездить к брату ввиду неблагоприятной внешней обстановки, и с того времени мечта моя о поездке к брату была погребена на многие годы, до шестьдесят второго.

Лечебно-обследовательская работа продолжалась более года. В конце тридцать второго года соцотряд расформировался, и мы с женой возвратились на работу в город Смуров. Вначале работал в поликлинике венамбулатории центральной больницы. Перешел в железнодорожный вендиспансер, через год работал начальником поликлиники, одновременно совмещая то в скорой помощи, то доверенным врачом в обкомах профсоюзов. Почти десять лет пришлось работать по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, чтоб приобрести мало-мальски подходящую квартиру. Для этого нужны были деньги, много работать и во многом себе отказывать. Предлагали перейти ординатором на работу в клинику мединститута, но от этого почетного предложения пришлось отказаться по малой обеспеченности заработной платой: необходимо было работать на двух-трех службах, чтоб мало-мальски сводить концы с концами — клиника же морально и материально исключала еще работу где-то по совместительству.

В то время модным было посылать на некоторое время врачей города в район, и мне как молодому врачу предложили поехать на год-другой в район. Вызвали в горздрав, предложили поехать — я отказался. Тогда специальным отношением сняли меня с работы с явкой в распоряжение горздрава. Таким образом я оказался без работы, а следовательно, и зарплаты. Когда же я обратился к шефу, профессору Зенину, тщеславному чиновнику, чтоб он помог остаться мне на работе, то чинуша заявил: «Нет, поедете». — «Нет, не поеду», — сказал я. Мне стало ясно, что другого выхода нет, как искать работу где-то помимо горздрава в другом ведомстве. Тяжело было сознавать эту отчужденность собратий по работе-профессии, разделение на привилегированных и обездоленных в правовом и материальном неравенстве. Начались поиски работы.

В железнодорожной поликлинике доверенным врачом дороги работал мой однокашник врач Малов. Я обратился к нему узнать: нельзя ли где у них получить работу. Малов хорошо знал меня и сказал, что есть место работы врача медпункта вагонного завода, «а потом, когда познакомишься с сигнализацией заболеваемости, можешь принять заведование поликлиникой, так как сейчас нет у них на эту должность кандидата более достойного». Так как мне нужна была работа, а следовательно, и средства к существованию — я с благодарностью принял его предложение. Через два месяца лечебно-санитарным отделом дороги был назначен по его рекомендации начальником поликлиники.

Профессор Зенин в то время жил небогато и имел часы консультанта в железнодорожном вендиспансере. И вот однажды явился в канцелярию поликлиники за получением заработной платы. Знал ли он или не знал, что я работаю начальником поликлиники, но, встретившись со мной, начал восклицать: «Вы здесь работаете, а мы вас как венеролога потеряли, неужели вы порвали со своей специальностью… вы заходите ко мне поговорить… полагаю, что не оставите свою специальность!» Я поблагодарил за сочувствие и пожелание и сказал бухгалтеру, чтоб он выдал побыстрее ему зарплату. Так Магомет поклонился горе.

Оставаясь начальником поликлиники, одновременно начал работать вечерами в вендиспансере на полставки, чем еще больше укрепились материальная база и знания по специальности. Встречаясь на работе, я держался с Зениным лояльно, зная, [что] в дальнейшей жизни придется работать под его шефством. От прежнего его гонора не осталось и следа. Тон разговора и выражение лица имели дружеский, товарищеский характер, а не тот, прежний: «Поедете!» Такая артистическая метаморфоза произошла потому, что я от него не зависел и просто мог закрыть его консультацию в диспансере, лишив его части заработка. Так материальная зависимость меняет характер человека.

Следовательно, на взаимоотношение людей в условиях частной или государственной собственности влияет капитал. Разность заработной платы по-разному создает судьбу жизни отдельного человека и общества. Большинство живут в относительной материальной бедности тела и духа, а меньшинство в достатке того и другого.

Прошло несколько лет с тех пор, как Таня, ее отец и мать [были] отправлены из Старотопного на ссылку. Несколько раз в разное время разыскивал их, но поиски были безрезультатными, да никто [и] не знал участи миллионов ссыльных, заключенных в концлагеря, тюрьмы и расстрелянных в царствование Кровавого Иосифа — марксида.

А чувства первой, юной любви оставались с Таней. Порой ярким, пламенным желанием воскрешалась и снова подавлялась любовь тоской безысходной. Говорят, что любовь, как и вера, без дел мертва. Да, время сглаживает остроту чувств, но желание того, что когда-то переживалось, прекрасное, всем существом, — любви — не может забыться. Воспоминания при всех условиях жизни будут отрадным отдохновением, радостно-тоскливым, мучительным, вечно желанным стремлением к тому очаровательному прошлому, которое осталось вечно жить в душе и сердце.

Ее со мной не было, но она жила в душе моей немеркнущим пламенем в сокровенной мечте о встрече с ней. А совместная жизнь с женой с первых лет не ладилась. Она трижды инсценировала уход и трижды возвращалась. Предвиделся распад семьи, по причине ее замкнутости и грубо-эгоистического характера, что омрачало ее положительные свойства.

В начале тридцать пятого года, перед поездкой в Казань на курсы усовершенствования, у меня произошла с женой одна из очередных глупо-унизительных ссор. Из одного учреждения, которое режимит общество, неожиданно уволили племянника Николая, и он оказался без средств к жизни. Я сделал ему небольшую материальную помощь: у него не было брюк под ботинки, я отдал ему из своих одни брюки, и этого достаточно было, чтоб произошли взаимные унизительные оскорбления. Много раз предупреждал ее, что если не изменит своего отношения, то разлад окончится тем, что я уйду от нее, на что она отвечала: «Я не держу, уходи». «Что же не уходишь?» — говорила на второй и на третий день. Любила ли она меня? Любила, и много, о чем я узнал впоследствии, когда произошел окончательный разрыв.

В течение многих лет я знал издалека подругу племянницы, студентку Петриченко. Вместе они прежде учились в фельдшерско-акушерской школе, затем в мединституте[120]. Ходили часто к моей сестре на дачу. Там они отдыхали в выходные дни. Бывая у сестры, иногда встречался с ней, но каких-либо видов на любовь к подруге племянницы не имел ни я, ни тем более сестра и племянница.

И вот, будучи уже в Казани на курсах усовершенствования, неожиданно получил от нее письмо. Она писала, что знает о моей неприятной семейной жизни с Вишняковой и сочувствует в неудавшейся мне жизни. Писала о своих положительных, дружеских теплых чувствах, на что я ответил ей письмом, что ее хорошее отношение ко мне явилось светлым лучом в моей неудавшейся семейной жизни. Она снова написала более откровенное письмо, второе, третье и так далее, на что я восторженно отвечал.

Этим годом она заканчивала мединститут, и предстояло ей куда-то по разверстке ехать на работу в края отдаленные. Я начал идеализировать ее отношения ко мне, как искренние чувства любви, о чем писал ей в ответных письмах, что она восторженно принимала и отвечала полной взаимностью. По приезде из Казани наши отношения взаимности «теоретически» еще более сблизились. Думалось и мечталось мне, что в ней нашел идеал себе подобный навсегда, и не мог подумать, что когда-либо в жизни она отвернется от меня и уйдет к другому, как это случилось впоследствии, когда я попал в тяжелое бедственное положение. А пока мечты о взаимной счастливой жизни будущего захватили нас обоих, как и всех других в таких случаях, мечтающих прожить жизненный путь в любви вечной, так, как об этом мечтают миллионы людей и многие из них, в том числе и я, [не знают], что впоследствии эта любовь обернется горечью страданий. Я не знал, что только исключением из общего правила являются Волконские, Трубецкие, Раевские и другие, любящие самих себя сверхчеловеческой любовью и близких своих при всех обстоятельствах невзгод жизни. Такая глубина и широта любви может рождаться, цвести и жить в светлых душах, честных сердцах и мудрых умах познания, людей, достойных жить в будущих временах столетиями. Но их «не от мира сего» ничтожно мало, и только в будущем, в каком-то столетии их станет большинство в вольном обществе. И тогда исчезнет в людях во всех видах всякое небесное или земное рабство духа и тела — насилие над человеком и обществом.

Перед окончанием мединститута Петриченко получила путевку — назначение на работу на Дальний Восток в сельский район. Через месяц по моем приезде в Смуров, в начале тридцать пятого года началась наша совместная жизнь и началась переписка с министерством об отмене путевки-назначения ее на работу в края отдаленные ввиду замужества[121]. Каждый окончивший врач обязан, должен по разверстке проработать три или чаще более лет там, где укажут власть имущие. Затем последовало из центра «милостивое решение» передать ее в распоряжение облздрава, а этот направил ее за двести пятьдесят километров в участковую Старо-Кряжимскую больницу Пензенского района, и никакие доводы-хлопоты не смогли оставить ее на работе вместе со мною в Смурове, как мою жену. Начались мои поездки к ней и, [к] нашей общей радости, она забеременела, и то, что на четыре месяца получит декретный отпуск, приедет ко мне в Смуров, и как-нибудь найдем выход, чтоб зацепиться на работе в Смурове, а пока мы были счастливы.

Комната, где с ней жили до ее отъезда в район, оказалась совершенно непригодной для зимнего жилья — вся заплесневела. С большим трудом нашел и снял комнату в восемь метров, побелил, покрасил полы, окна, а в феврале тридцать шестого года поехал к жене, получившей декретный отпуск, и вместе приехали в Смуров. Комната в восемь метров нас устраивать не могла, а чтоб достать большую, надо было иметь деньги. Одна служба не могла дать средств накопления, а потому я начал работать на двух-трех службах без выходных дней, чтоб через несколько лет скопить некоторую сумму денег на обмен-покупку большей квартиры.

В апреле у жены появились первые признаки рождения нового человека. Ранним апрельским тихим и теплым солнечным утром жена сказала, что время идти в родильное отделение, а на мое предложение поехать отказалась: «Я хочу идти пешком». По дороге несколько раз просила остановиться во время болей. А утро было такое ласковое, улыбающееся, да и мы оба были солнечно-ласковые душой и сердцем. Благополучно пришли в родильное отделение центральной больницы. Простились. В ночь следующего дня, двадцать первого апреля, родился сын, и сбылась моя многолетняя мечта иметь сына!

Когда я утром пришел навестить их, то она запиской сообщила, что сын просит принести ему модных в то время папирос «Пушки». Я хотел назвать сына Александром[122], но жена настояла на Сергее. На седьмой день мы шли из родильного отделения, я нес на руках сына и поддерживал под руку жену, и, счастливые рождением сына и счастливые друг другом, не знали судьбы своей, что через пять лет она разъединит нас на десять лет с сыном, а потом и навсегда.

Через месяц после родов жена заболела маститом — грудницей. Два месяца пролежала в железнодорожной больнице вместе с сыном, и я каждый день два раза, утром и вечером приходил навещать их и что-нибудь приносил жене вкусное, посмотреть на сына, посидеть у кровати жены или побыть с ней и сыном в больничном садике час-другой.

Окончился декретный отпуск жены. Пришло время возвращаться с грудным ребенком на прежнее место работы: хоть три года она обязана там отработать, а что семейная, это в расчет властями не принималось. Надо было какими-то путями устраиваться на работу в городе, но прав на работу в городе никаких, да к тому же она не имела узкой специальности, но, как говорится, свет не без добрых людей, и такой человек нашелся: в аппарате горздрава работала врач — однокурсница по мединституту. Они хорошо знали друг друга, и это помогло жене поступить «по бумажке» от горздрава сверхштатным ординатором-стажером на работу в акушерско-гинекологическую больницу Института охраны материнства и младенчества. А через три месяца ее зачислили в штат, и с того времени работа ее в городе стала прочной, она навсегда избавилась от работы в районе, и началась наша спокойная служебная и семейная жизнь.

Квартирные условия оставались те же. В течение трех лет работы со всеми совместительствами — создали себе возможность обменять комнату-квартиру на большую. Обменяли, но через год сделали второй обмен, на квартиру в тридцать восемь метров. Теперь вся заработная плата расходовалась на самих себя. Жизнь стала лучше, отраднее. Каждый год на время летних отпусков мы уезжали в Старотопное, в мой отчий дом и родину моего детства, где в то время жила с тридцать второго года жена брата Наташа с четырьмя детьми дошкольного и школьного возраста Шурой, Сережей, Витей и Лидой, после гибели брата моего Дмитрия на канале Москва — Волга, куда на десять лет отправил его за три пуда хлеба Иосиф Кровавый.

Там днями и вечерами гуляли по берегам Зигзаги, купались, закаливались, ловили рыбу, собирали лесные ягоды, набирались сил, крепли здоровьем физически и морально. Сын вместе с Витей ловили пескарей маленьким бреднем под нашим наблюдением. Все это всех нас радовало, а однажды жена так была увлечена радостью жизни, что искупалась вместе с ручными часами. Сын с раннего детства подвижный, энергичный, неугомонный, но послушный — радовал нас обоих. Дети свою мать звали мамакой, а потому и наш сын стал тоже звать ее мамакой. Когда приезжали с Сережей еще в грудном его возрасте, клали его в зыбку, а Витя, за ком сахару, укачивал его и тонким голосом пел — ии… ии… ии.

В Смурове поздней осенью, после работы или в выходной день вместе с сыном, а иногда и женой ходили рыболовить большим бреднем в озера и баклуши[123] за реку Самару, до Хлебной площади ехали трамваем, по пути заходили за знакомым фельдшером и шли километра два пешком. По дороге до места рыбалки — сына два-три раза сажал себе на спину, что он любил, а через некоторое время он снова бежал впереди нас. Эти походы наши всегда были удачными — без рыбы домой не возвращались, и часто рыбок Сережа относил в свой детсадский аквариум.

А однажды ранней весной в разлив мы с сыном стояли на берегу Волги по Некрасовскому спуску. Смотрели на ледоход и на весь окружающий нас мир жизни. Вдруг в мутной воде у самого берега появился всплеск воды и часть самой рыбы. Быстрым движением руки вместе с водой я выбросил налима на берег. Насадили его на кукан[124], и сын сам нес всю дорогу до дома, а там жена поджарила, а сын с большим аппетитом съел. В то время ему было около трех лет, и, кажется, он этот случай запомнил.

Некоторое время моя мать жила в Смурове то у меня, то у дочери на даче, где ее муж Иван Матвеевич работал конюхом-сторожем. Здоровье матери стало слабеть, и с лета тридцать шестого года мать слегла в постель — началось общее увядание организма, но сознание почти до конца жизни не теряла. Я часто ее навещал, приезжал из Ставрополя старший брат, вызывал врачей из города, но врачи уже были не нужны: мать медленно умирала — износился организм, его ткани, и в первых числах августа тридцать шестого года семидесяти восьми лет ушла в небытие с искренней верой в потусторонний мир бытия. Сознание умирания, наступающей смерти трагически тяжело переживается каждым, но мать верила и умирала с верой в будущую жизнь и умерла с этой мечтой.

Что же! Пусть мать унесла с собой эту веру облегчения душевных страданий. Эта вера морально поддерживала ее в тяжелой и трудной жизни в условиях частной и государственной собственности и всех их пороков. Все лучшие события в ее жизни были связаны и освящены религией, и в ней находила она забвение и утешение от житейских и душевных невзгод, от экономической и моральной несправедливости в жизни людей и общества.

Вечером тринадцатого августа, в воскресенье, тридцать шестого года, во время моего дежурства на скорой помощи, приехал на станцию муж сестры Марии Иван Матвеевич и сообщил: «Мамаша скончалась». Я тут же отпросился, сдал дежурство, зашел домой известить жену и тут же уехал на всю ночь к дорогой и любимой, верной и неизменной матери. В жизни много было любви к другим и от них ко мне, но никогда не было от них истинной, всепрощающей, преданной, душевной материнской любви. Я предвидел этот неизбежный конец ее жизни и ждал со дня на день, но когда закончился ее путь жизни — я почувствовал, что она с собой унесла и часть моей жизни. Ведь лучшие годы детства прошли с ней, семейные и общие переживания, что разделялись нами вместе одной душой и одним сердцем.

В течение двух дней хлопотал об оформлении похорон, извещал родных и все ночи находился при матери в тяжело угнетенном состоянии. В день похорон собрались все родные, кто мог, и ни одной слезинки не проронил до выноса матери из дома сестры. Но как только взяли из дома гроб с матерью — неудержимым потоком полились слезы печали и скорби и неутешимые рыдания. Жена стала утешать меня и сама расплакалась. Так часто [бывает] с человеком в настигшем его тяжелом горе, что вначале он все видит, знает и понимает, но истинное познание случившегося проявляется с особой ясностью и силой через какой-то промежуток времени.

Похоронили мать на городском кладбище в Смурове. Перед опусканием в могилу кладбищенский священник пропел вечную память.

Дважды в год, весной и осенью в течение пяти лет посещал могилу матери вместе с женой, а иногда вдвоем с сыном, но в декабре сорокового года я был схвачен опричниками царя Иосифа Кровавого и отправлен в тюрьму, а потом в концлагерь на десять лет, а вскоре началась всемирная человеческая бойня — война, и она дошла до кладбища: большая часть памятников-крестов из дерева были спилены на дрова-топливо. Когда я через десять лет возвратился из сталинского концлагеря и пошел на могилу матери, найти ее уже не мог — кресты спилили.

Шли дни, годы. Сережа рос и развивался. В жизни в условиях города много преимуществ перед сельской жизнью детей: в городе общая и частная культура, больше развлечений, библиотеки, театры, цирк, зверинец, музеи, храмы, парки, десятки учебных заведений, клубы и многое другое, чего нет и не будет в сельском быту, но в условиях жизни города познание природы ограничено: видеть и чувствовать ее можно только в селе. Поэтому каждый год брали отпуск в летние месяцы и все вместе уезжали в Старотопное на простор мысли и мечтаний, полей, лесов и Зигзаги и, возможно, что тогда еще сын полюбил природу и впоследствии и стал геологом, а в Смурове в выходные дни уезжали к сестре и ее мужу на дачу четвертой просеки, где они в то время жили. Между нами установились дружески-доверительные отношения. Они радушно нас встречали, и никто не знал, что жена оставит меня в годы бед и несчастий в тяжелой судьбе и что за многолетние хлеб-соль сестры жена отплатит черной неблагодарностью. А было тогда прекрасное время. Еще жива была моя мать, она брала Сережу на руки, держала на коленях и была счастлива нашим общим счастьем.

До трехлетнего возраста сын оставался дома с няней, а потом до школьного возраста — в детсадике, и чаще, чем жена, идя на работу, я отводил его, а идя с работы, заходил, и шли домой, где нас ждала и радостно встречала моя жена и мать сына.

Все же, несмотря на большую занятость «хлебами насущными», находилось время побыть вместе час-другой с товарищами и друзьями по медфаку и друзьями по революционным идеям, теориям и увлечениям коммунизмом нынешнего дня, но коммунизмом безгосударственным — вольным и ни от кого не зависимым. Все мы, молодежь, в студенческие годы, во время революции и Гражданской войны впитывали в себя все новое, революционное. Мы ясно поняли, что все, что угнетает человека и общество, должно исчезнуть в России теперь же, сегодня, а впоследствии во всем мире. По своим воззрениям на революцию стояли выше многих других в понятиях свободы мысли, слова, политического и экономического разрешения неравенства. Много спорных вопросов возникало среди нас, а некоторые с оружием в руках и с глубокой верой защищали дело революции, новый строящийся мир Страны Советов. А поэтому дух разрушающий — дух созидающий являлся нашим молодым идеалом, символом веры, и поэтому и мы держались крайне революционного направления. Когда совершилась Октябрьская революция — тогда двери учебных заведений широко раскрылись для детей рабочих, крестьян и всех трудящихся, и в этом мы видели знамение новой рождающейся жизни без слуг и господ не только в хлебах насущных, но и в духе и мысли. Крестьяне, рабочие и служащие в солдатских шинелях и без шинелей защищали на фронтах Гражданской войны землю, хлеб и волю, фабрики и заводы не за страх, а за совесть: такова была у всех сила жажды к вольной жизни сытых хлебов для всех. Все стремились к равной экономической, политической и моральной жизни без богатых и бедных, без эксплуататоров и эксплуатируемых, к жизни без чинов и рангов. Мы были молоды и полны решимости создавать всеобщее равенство человека и общества на одной шестой части планеты Земли.

Но потом, в последующие годы начался разлад. Одни в меньшинстве начали жить в лучших хлебах, другие, большинство, в худших, и чем больше крепло государство, тем значительнее и бессовестнее шло расслоение общества. Одни имели партийный патент на сытые хлебы — другие, масса, его не имели. Началось экономическое, политическое и моральное расслоение общества, но мы, молодежь, оставались многие годы на прежней вере в экономическое равенство в хлебах и заработной плате для всего общества и, в конечном итоге, в условиях диктатуры-господства партии марксидов непреложный извечный закон стремления каждого человека к большему удовлетворению своих потребностей — в условиях государства стал достоянием партии марксидов — стократного меньшинства. Общество разделилось на управителей — господ чиновников, и управляемых — тружеников сел и городов.

И вот, вопреки своим убеждениям, материальная скудность в хлебах побудила меня заняться частной практикой, и с этого времени прекратилась изнуряющая низкооплачиваемая работа на двух-трех совместительствах — в этом не было больше необходимости. В доме появился материальный достаток. Стало больше свободного времени для личной культурной жизни. Появилась возможность мечтать о поездке на берег Черного моря весной или летом будущего года всей семьей.

Шел сороковой[125] год. Радостно было сознавать, что жизнь материальная становилась светлей, улыбающейся. Все мы были счастливы, и казалось нам, что никогда так много не было любви между нами в семье. Окружающая жизнь и люди начали казаться солнечнее.

В декабре начали готовиться к Новому году. Купили елку и украшения к ней; как и каждая семья готовилась к Новому году и новому счастью, как и раньше сотни лет назад, но и так же, как и тогда, счастье для большинства оставалось вечной несбыточной мечтой в условиях частной или государственной собственности. А вера, желание человека и общества в лучшую долю жизни на Земле никогда не исчезнет в людях, даже в тюрьмах, каторгах и концлагерях, при виде петли и расстрела. Такова жажда к жизни в каждом человеке. Это стремление к лучшей жизни каждого человека начинается со дня его рождения и продолжается всю жизнь, но только меньшинство, стоящее во власти и у власти, достигает границ сытых хлебов, а все прочие остаются при малых хлебах, а с начала частной практики я тоже стал переходить от малых к большим хлебам.

Но неисповедимы пути богов земных и небесных, и часто человек и общество не знают судьбы своей, ибо она находится в руках богов земных, господствующих и властвующих. И вот в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое декабря сорокового[126] года произошла трагедия в моей жизни, а следовательно, и в жизни семьи и моих родных. Исчезла семья, родные, знакомые, работа, елка и поездка на берег Черного моря, исчез и я. Во мрак многолетней жизни погрузилась жизнь. Скорбь и печаль бесконечные наполнили наши души и сердца. Померкло солнце жизни.

В некотором царстве-государстве, больше двадцати лет тому назад, в годы студенчества я и многие другие увлекались идеями нового быта, исканием других, еще не изведанных путей счастья жизни для своей и других стран, ведущих к обетованному раю жизни на всей Земле, для всех людей мира без всего того, что порождает насилие и угнетение человека и общества ужасным, звериным экономическим, политическим и моральным неравенством.

Многие из нас во время революционного разрушения старого и созидания нового, если не в данный момент, то в ближайшем будущем мечтали об осуществлении равенства экономического, политического и морального. Всей душой приветствовали Октябрь, как начавшуюся зарю солнечной жизни в роде человеческом. Нашему юношескому увлечению не было границ. Мы со всей страстью юношеской энергии обрушились на все религии мира, неизменно вели борьбу на диспутах, утверждая, что не бог, а человек создал богов по образу своему и подобию. С первых дней Октября посещали все клубы всех партий, митинги, диспуты, лекции и с юношеским пылом воспринимали все революционное, прогрессивное и добавляли из книг и брошюр, свободно покупаемых в магазинах и книжных ларьках города Смурова.

Часть книг с того времени имелась у меня в личной библиотечке, там же находились книги Бухарина о политэкономии, Кнорина «Азбука коммунизма»[127] и другие, по которым велось преподавание в медфаке и других учебных заведениях до тридцать пятого года.

Тогда же я написал стихотворения о порочности земных и небесных властей. Обе книги-тетради также находились в библиотечке. Имелось еще десятка два книг о создании безвластного коммунистического общества борцов за жизнь людей с большой буквы — Бакунина, Кропоткина, Цоколли, Себастьяна Фора, Прудона, Штирнера и других.

Тогда же студент Котов, мой товарищ, дал мне несколько килограммов печатного шрифта для дроби, и вместе с ним распространяли листовки о Кронштадтском мятеже в медфаке. Но промчались годы студенческой жизни, окончен медфак, много лет пролетело в врачебной работе. Другие интересы, запросы, хлопоты и заботы пришли и утвердились, оставив былое воспоминанием. И вот через двадцать лет, вспоминая изредка в кругу товарищей по студенческим годам былое в годы революции — в кругу знакомых оказался агент-осведомитель опричников царя Иосифа Кровавого.

Казалось, что бы особенного в том, что во времена давно минувших лет я и многие другие посещали клубы, диспуты, доклады, митинги, преимущественно крайне левых направлений. Что было особенного в том, что политэкономию изучали по Бухарину, а азбуку коммунизма по Кнорину, по приказу этих же власть имущих марксидов, и что шрифт израсходован на дробь, и что распространял правдивые листовки Котов при моем содействии, и что особенного в том, что имелись книги Ю. Стеклова о Бакунине[128], Бакунина, Кропоткина, Прудона, Цоколли, Себастьяна Фора и других, изданные после Октября КОГИЗом[129], и, наконец, что особенного в том, что имелись стихи, зовущие к конечной цели общества — безвластному коммунизму.

Оказывается, власть марксидов превратилась в такую диктатуру ужаса и тирании во времена царя Иосифа Кровавого, что все, чему вначале поклонялись, начали истреблять. У власти выросли рога — она превратилась в черта и частично пожрала сама себя, своих первоначальных соратников. А поэтому можно было читать и иметь у себя только те книги, которые имеют библейское сказание марксидов от Иосифа Кровавого — все же, исходящее не от него, являлось преступлением и истреблялось. Следовательно, всякий человек инакомыслящий и всякие книги не от Иосифа Кровавого объявлялись вне закона и уничтожались, независимо от того, к какому времени они относятся, а потом психоз истребления достиг такого размаха, что каждый ложившийся спать сегодня дома не знал, где будет находиться через час или через день, на работе или в застенках опричников Иосифа Кровавого.

Так целиком и полностью, душой и телом Иосиф Кровавый, бывший семинарист, а потом марксид кровавый усвоил из учения семинарии звериный библейский завет Иеговы, перенесенный и примененный в реальном человеческом обществе. И этот звериный семинарский завет библейский явился программой его деятельности, ибо он соответствовал его тоже звериной натуре, а он гласит: «Я есть бог твой, да не будет тебе другого бога, кроме меня! Если же у тебя будет другой бог и поклонение ему — то смерть тебе и богу твоему!» Такая звериная заповедь Моисея стала заповедью семинариста марксида Иосифа Кровавого. И Иосиф выполнял этот Моисеев завет так точно, что истребил полностью всех своих современников, лидеров марксидов дореволюционного и послереволюционного периода. Таковые оказались логика и нравы в двадцатом веке у царя марксидов Иосифа Кровавого.

Мирно шла моя жизнь в трудовых — служебных, бытовых и семейных делах. В свое время родился, в свое время окончил сельскую школу, в свое время отслужил на Турецком фронте, в свое время окончил медфак и в свое время влюбился и женился. Шесть лет прослужил на селе участковым врачом, а последние десять лет жизни служба в Смурове.

Да… последние и… тюрьма… трагедия в настоящем и будущем… жизнь кончилась.

Глубокой зимней ночью пришли и взяли сонного. Жена и сын так же беззаботно спали, спали вокруг все соседи, и спал весь город после трудового дня.

Только не спал «черный ворон»[130]. Он рыскал по городам и весям и творил свое черное кровавое дело.

Врывался в дома и квартиры, как тать ночная, схватывал и увозил в свое логово свою ночную добычу, в сталинскую тюрьму на кровавую расправу.

Да, я в тюрьме за решеткой. Как это случилось и за что?!

Накануне трагедии тихо и спокойно текла жизнь. Как и всегда встал в семь утра, включил электрочайник, умылся, вскоре встала и жена, довольная тем, что чай был готов. Позавтракали. Затем проснулся сын, присоединился к завтраку. Позавтракав, жена ушла на работу, а я пошел проводить сына в детсад, а оттуда к себе на работу.

Домой возвращался раньше жены, а потому заходил в детсад за сыном и вместе шли домой. Через час-другой приходила жена, готовила обед, а после обеда и короткого отдыха шли гулять. После прогулки чем-нибудь занимался с сыном, потом вел прием больных. А накануне все ездили на дачу к сестре, где хорошо отдохнули. Со дня начала работы на дому — частной практикой — появилось лучшее материальное обеспечение, больше стало досуга, и жизнь стала более солнечной.

В этот день часов в десять поужинали всей семьей, вначале сын, а потом жена легли спать, чтобы завтра идти на работу в коллектив врачей, медсестер, санитарок и больных. Дома была приготовлена елка и елочные украшения для встречи Нового года, и как-то много хотелось тихо-радостных дней в будущем.

В эту ночь спать почему-то мне не хотелось: какое-то неясное, тревожное предчувствие овладело мной. Что-то неспокойно было на душе. Мысленно стал проверять сегодняшний день на работе, в семье, прошедшие недели, месяцы и годы своей жизни и жизнь окружающих людей и ни в чем не мог найти причину тревожного состояния. Начал читать медицинскую книгу — отложил, что-то не читалось, взял беллетристическую — тоже не читалось. Появившееся предчувствие душевного беспокойства продолжало усиливаться. Я оставил чтение, прошелся много раз по комнате в своем кабинете и так [и] не мог определить причину беспокойного тревожного состояния.

Время подходило к двенадцати часам ночи. Разделся, выключил свет и лег вместе с женой. Говорят: полежишь — уснешь, зная, что сон лучший врач недугов духа и тела, но сон не шел, а наступило забытье, когда человек сознает, что он не спит, и в то же время не бодрствует.

И вот увидел я себя то идущим полем, то по росистому, цветному лугу, озаренному лучами заходящего солнца, то по лесу, в сгущающихся сумерках, то вдруг поднимаюсь и лечу по воздуху, радуюсь и славлю высь поднебесную и косые лучи заходящего солнца. Славлю жизнь свою, родных, и знакомых, и друзей, и людей всего мира — так радостно и светло стало в душе моей.

Исчезло понятие о неравенстве в хлебах между людьми — это зло всех времен и всех народов, и осталась на Земле одна радость добра истинного отношения между людей, одетых в серебряные одежды, с лицами сияющими всеми цветами радуги. Исчезли границы между народами во всем мире… Исчезли люди с оружием: некого стало угнетать и некого защищать, ибо каждый был сытым и одетым. Все орудия, средства и продукция производства принадлежали самому народу, народу, самоуправляющемуся через статистическо-экономические и культурные бюро. Исчезло зло господства одних и рабства других, пороки и вражда человека с человеком, ибо не было больших и малых, угнетателей и угнетенных на всей Земле. Никто не имел больше того, чтоб быть сытым и одетым… Слышался голос Земли: «Славьтесь, славьтесь, солнечные люди и солнечная Земля, ибо зло Земли — Власть умерла!»

Но вот в небесной выси начали сгущаться черные тучи, и начались грозные раскаты грома. Молнии прямыми стрелами пронизывали небесную и земную твердь… Померкло солнце, и всюду наступила тьма непроглядная и бесконечная… Взвилась страшная буря и прибила меня к земле. Тысячи тысяч людей приближались ко мне с воем и скрежетом и лясканьем зубовным все ближе и ближе. Вот они совсем уж близко, идут, ползут… От их зловонного, смрадного и хриплого дыхания я начал терять сознание и… все исчезло — я проснулся.

В коридоре за дверью послышались топот нескольких ног и звонок в квартиру. Встать и открыть дверь мне почему-то не хотелось: во втором часу ночи никого к себе не ждали. Встала жена, включила свет, накинула на себя халат и на вопрос: «Кто?» — услышала знакомый голос соседки: «Откройте». Я приоткрыл веки и увидел неожиданных ночных посетителей: взошли двое в военной форме, один в штатской, и двое знакомых по дому с перепуганными лицами, как выяснилось потом — понятые, а трое неизвестных назвали себя сотрудниками МГБ[131].

«Здесь живет Трудников Сергей Петрович?» — спросил в штатской форме. «Да, здесь, это я». Я приподнялся в кровати и спросил: «Что вам угодно?» — «Оденьтесь, мы пришли по нужному нам делу».

Слез с кровати, оделся. Мне непонятно было, зачем они пришли, но чувствовал и знал, что их посещение несет с собой горе и несчастье: их произвол так свирепо начался еще с тридцатого года, о чем знал стар и мал. Жена бледная, испуганная безмолвно сидела на краю кровати. Один из сатрапов позвал меня в кабинет и предъявил мне два ордера: один на обыск, а второй на арест. С дрожью в голосе, со слезами на глазах, побелевшими губами жена спросила: «За что?» — «Не знаю», — ответил я, да я и знать не мог, что нахожусь в чем-то неблагонадежным пред святейшей инквизицией опричников.

Затем один из них поставил стул к стене, указал пальцем и злобно прохрипел: «Садись, со стула не вставать, ты арестован!» Я молча сел на указанный мне стул и продолжал сидеть во все время обыска. Холодный пот выступил на моем лице, а по бледному лицу с посиневшими губами жены катились слезы. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и спрашивала: «За что? За что?»

Я знал, что начиная с тридцать четвертого года по ордерам и без ордеров многие тысячи тысяч арестовывались по ночам из квартир и днем из учреждений, и почти все они безвестно и безгласно исчезали. Понятые молча и безгласно, окаменело стояли у входной двери. Один из сатрапов газетами закрыл все окна сверху донизу. Обыск продолжался. Книги, мебель, матрац, чемоданы, табуретки — все перевернули вверх дном. И в это время я вспомнил, что когда-то жена говорила мне уничтожить эти книги, ставшие теперь моим несчастьем. Тогда я не соглашался с ней и не считал их недозволенными, а теперь из мухи будет создан слон обвинений меня во всех воображаемых преступлениях. И это ослушание жены еще мучительнее угнетало мое сознание.

Обыск закончился, отобрали документы, книги и предложили взять с собой пять пар белья и что-нибудь поесть. Я встал, простился с женой и остановился у кровати над безмятежно спящим сыном. Увижусь ли и когда, да придется ли увидеться с ним и женой? Останется один с матерью без отца, будет расти, жить многие годы, не согретый заботой и любовью отца, и много лет будет вместе с матерью нести голгофский крест.

А завтра же, ради страха иудейского, сослуживцы и знакомые жены и мои будут только втайне сочувствовать нашему несчастью, но явно избегать всякого сочувствия, да и к сыну-ребенку потом будут относиться с ущемлением гражданских его прав в ученье, работе и быту. А мои переживания в тюрьме и, если оставят жить, в концлагерях, о сыне, жене, родных и своей жизни разве можно взвесить на каких-либо весах?! Я ранее из рассказов других знал о страшном произволе-безвременьи в годы коллективизации, с тридцатых годов, что взятые в сталинские застенки назад не возвращаются, а если и возвращаются, то с чертой оседлости и с практическим лишением прав.

Но перед выходом из квартиры жандарм в штатском задержался у кровати сына и, обращаясь к жене, сказал: «Уберите ребенка в другое место». Жена молча перенесла сына на нашу постель. Сатрап-жандарм перевернул постель кровати и все разбросал по полу. Затем спросил жену: «Есть ли дровяник, погреб, покажите». Двое сатрапов и понятые ушли в дровяник, разбросали дрова и вернулись, третий же сатрап сторожил меня в квартире.

Ну, теперь пойдем. Жена в последний раз спросила: «За что?» — «Не знаю», — ответил я. Да так и было. Я никаких дел антигосударственных не совершал. Если ранее, в годы становления Советской власти, в первые годы революции по Бухарину и Кнорину изучали в медфаке основы марксизма, то в этом я своей вины не видел, а также и в отношении книг по анархизму, изданных легально в годы Советской власти — в то бурное и прекрасное время революционных преобразований более двадцати лет тому назад.

В крайнем нервном возбуждении я встал со стула, еще раз простился с сыном и женой. В это время сатрап гаркнул: «Быстрее, без церемоний, бери связку книг и выходи». Во дворе жандармы подхватили меня под руки. Там у дома ждал «черный ворон». Один жандарм сел с шофером, а два другие втолкнули меня в машину и сели по бокам со мною… и вспомнилось царское: конвойные сбоку сидят.

В третьем часу ночи машина остановилась у сталинского здания во весь квартал «Святейшего синода». Двери «черного ворона» открылись. «Выходи!» — послышался грозный сиплый голос во мраке ночи [того, кто был] в штатском. Я вышел с книгами в руках, снова подхватили под руки сатрапы и повели на третий этаж своего департамента — Главного областного политического управления МГБ.

Ввели в большой кабинет со множеством ковров, массивных столов, диванов, кресел, стульев и [c] черными портьерами на окнах, подвели к большому столу и указали на стул: «Садись!» Я сел. Подошел мордастый лет тридцати пяти сатрап. Его хмурое, сонно-серое обрюзгшее лицо хронического наркомана, его взгляд мутных глаз — смотрел на меня как бы спросонья — предвещал физические и моральные истязания и тяжелый исход предстоящих допросов. «А, это ты, Сергей Петрович! Давно тебя ждал. Я начальник следственного отдела Селезенкин[132]. Ну, наша работа с тобой будет еще впереди, а пока подпиши эти свои книги, что хранил их у себя — эту антисоветскую литературу».

На каждой книге расписался, да и не думал отказываться от них. Несмотря на трагическое душевное состояние от случившегося, я нашел в себе силы и решимость сказать — эти книги издавались не мною, а Госиздатом в первые годы Октябрьской революции, когда уж существовала Советская власть, и эти книги свободно продавались и покупались в Смурове и других городах.

— Но об этом поговорим, — прервал меня Селезенкин, — я тебе покажу, кем эти книги изданы, — и уставился на меня взглядом удава. — Отвести в комендатуру арестованного.

Подошли два сатрапа. «Ну, пошли!» Повели длинными коридорами прямо, потом налево, а направо и налево комфортабельные следственные кабинеты, а во дворе их, соединенная коридорами, мрачная внутренняя тюрьма, со всех четырех сторон окруженная беспрерывными четырехэтажными строениями. Там сдали меня под расписку дежурному коменданту и его сатрапам.

Небольшая квадратная комната, решетчатые окна, на стенах от потолка портреты верховных бандитов царя марксидов Иосифа Кровавого и его Малюты Скуратова — палача Берии, с свирепыми лицами садистов. Начался личный обыск. «Разденься», — приказал дежурный комендант. Я снял верхнюю одежду — шляпу, пальто, пиджак — кругом ни стула, ни скамейки — положил на цементный пол и вопросительно смотрю на своих мучителей. «Раздевайся совсем!». Этого я не мог понять: ведь я разделся. Снова грозный окрик: «Раздевайся! еще раздевайся, донага».

Теперь я понял. Снял рубашку, брюки, нижнее белье и предстал пред их грозными очами в адамовом виде, до его грехопадения с Евой. Жду, что будет дальше. Снова окрик: «Подыми ногу одну, другую, нагнись, стоять; подними руки вверх, опусти!» В это время другие сатрапы прощупывали и перебирали мою одежду. Когда был закончен обыск одежды и тела, последовал окрик: «Одевайся». Оделся и жду, что будет дальше. Явился тюремный конвой, повел куда-то полутемными коридорами и у одной из дверей остановился, открыли замок, отодвинули железный засов, открыли дверь, и — окрик: «Заходи».

Я вошел, железная дверь закрылась, загремел засов, щелкнул замок, и увидел себя в большом каменном мешке — лабазе[133] без окон. Тускло падал свет от электролампы у входа в камеру вверху на потолке. В одном углу цементного пола груда мусора-земли и крысиные норы, в другом — куча соломы. На стенах облезлые с выбоинами кирпичи. Невольно мелькнула мысль: здесь, наверное, расстреливают озверевшие инквизиторы. Грязный, захламленный пол; ни скамейки, ничего, на что бы можно было сесть или лечь, тусклый свет. От усталости хотелось сесть, лечь.

Отошел на средину лабаза-камеры, подальше от крысиных нор, снял и положил на пол пальто и шляпу, мешок с бельем и пирожками, что положила жена при аресте, постоял минут десять и сел на вещи. Спать не хотелось. Состояние оглушения арестом я сознавал как гибель моей жизни, потерю семьи, родных, друзей и товарищей.

А перед глазами творимые ужасы безвременья с тридцатого года, когда были истреблены и замучены, сосланы и заключены в концлагеря миллионы невинных людей, большей частью там погибших, когда никто не уверен в своей жизни на завтрашний день — все это сейчас приводило душу и сердце в смятение и ужас. Мысли беспрерывно неслись по трем направлениям, соединяясь в одно целое, расходились и снова возвращались: жизнь прошлая, до ареста — отрадная, настоящая — скорбная и будущая — во мраке неизвестности.

Все лучшее, что было завоевано Октябрем — уничтожено моисеевским марксидом-царем Иосифом Кровавым. Уныние и скорбь трудового общества всей страны — стоны и ужасы кошмара в тюрьмах и концлагерях миллионов. Дамоклов меч в любой час может опуститься на голову каждого из многомиллионных «грешных» по природе своей «Каинов». Мир жизни для миллионов стал злой мачехой по существу и по форме.

Мысли неустанно неслись к жене, сыну, родным, к их ужасным переживаниям и несчастной судьбе. Я сознавал, что как я для них, так и они для меня потеряны на многие годы, а может быть, и навсегда. В течение трех суток не хотелось спать и пять суток — есть. Неотступно мной владела одна мысль-дума: почему, зачем, кто виноват, «пастухи» или «стадо»? Почему добро является злом и зло добром? Кто так зло смеется над человеком и человечеством во имя рабства сытых хлебов? В таком состоянии раздумья прошло какое-то время. Послышались глухие шаги над потолком камеры — решаю про себя, что надо мной имеется второй этаж, и началось позднее зимнее утро.

Мне почему-то стало холодно — надел шляпу и тут же увидел в верхней решетчатой части двери половину головы человека с большим носом и блестящими глазами, и не могу понять, что бы все это значило. Тут же услышал: «Сними шляпу». Я молча, не отрывая глаз от головы, снял шляпу, и голова в двери молча исчезла. «Что бы это значило?» — думал и не мог решить. Чувствовал общую слабость и упадок сил физических и моральных.

Вскоре открылась в двери камеры форточка. Лунообразное лицо надзирателя предлагало мне взять пайку хлеба. Я отказался: есть не хотелось, не мог — так велико было мое горе, переживания. Надзиратель настойчиво предлагал взять — я отказывался. Кажется, он понял мое состояние и ушел, а часа через два в двери камеры послышался лязг и скрежет железного замка и засова, дверь приоткрылась, появился надзиратель и предложил идти за ним.

Прошли коридором прямо, потом повернули направо и очутились в замкнутом стенами внутреннем дворе тюрьмы. Вошли в небольшой каменный пристрой. Здесь парикмахер машинкой остриг волосы, перевели в другую камеру, где старичок фотограф фотографировал[134] и снимал отпечатки пальцев. Добродушный старичок фотограф, видя мое подавленное состояние, начал утешать, говоря: «Ведь здесь не все остаются, некоторые выходят домой». Его неуверенный тон утешения будто говорил, что отсюда возврата нет, а я и раньше знал, с тридцатых годов, что значит попасть в руки садистов Иосифа Кровавого.

Закончив дела в фотографии — надзиратель повел в душевую, а из нее в камеру внутренней тюрьмы, соединенной коридорами с следственными кабинетами с громадными четырехэтажными зданиями, окружающими внутреннюю тюрьму в самом городе, так что с улиц города видны только фасады этих зданий, а тюрьма как бы спрятана, замкнута этими зданиями. Горожане знают это ужасное учреждение, и редко кто отважится пройти близ него.

Подошли к двенадцатой камере. Надзиратель передал меня дежурному под расписку, тот принял. Открыл замок камеры, отодвинул железный засов двери и рыкнул: «Заходи». Я вошел, дверь захлопнулась, лязг засова и замка, и здесь закрылась моя вольная жизнь с девятнадцатого декабря сорокового года на много лет, и только через десять лет увиделся с сыном, родными и навсегда потерянной женой.

Камера в три шага длиной, полтора шириной, одно небольшое, под потолком окно с железной решеткой и наглазником, из которого через узкие щели видна полоска серо-белого зимнего неба. Желтый свет электрической лампы. В камере ни стола, ни стула, в продольной стене приклеплены две деревянные полки-лежанки, [камера,] рассчитанная на двоих, а при надобности «большого урожая» набивают до отказа: только стоять и сидеть. У двери камеры в углу стояло железное ведро — параша для ночных и дневных дел по малому и по большому делу.

Ежедневно с утра до вечера выводили заключенных во двор внутренней тюрьмы на десять-пятнадцать минут подышать свежим воздухом в калде[135], под дулом ружья стрелка с вышки. На завтрак — в открытую форточку двери пайка хлеба в двести граммов и кружка горячей воды. В обед — немного тюремного супа, ложки четыре каши и двести граммов хлеба, а на ужин тоже двести граммов хлеба и кружка горячей воды, а иногда горсть магарной[136] каши.

В короткое время от такого питания наступало хроническое истощение и дистрофическое изменение тканей организма, чем и достигалось медленное истребление арестантов к вящей славе Иосифа Кровавого и его соратников. Чувство голода арестантов не оставляло ни днем, ни ночью, и только во время допросов забывались голод и все, кто и что осталось за тюремными стенами. А для большего физического и морального изнурения категорически запрещалось лежать днем на полке-наре, а по ночам допросы, и так без сна и отдыха много дней и ночей — пытка, достойная инквизиторов средневековья.

Когда я вошел в камеру, там находился молодой паренек, лет семнадцати-восемнадцати. Познакомились. Приятное еще безусое лицо, доверчивый взгляд начинающего познавать жизнь юноши. Узнаю, что он из городка Смуровской области, их в тюрьме четверо ребят, рассаженных по разным камерам. Обвиняют в антисоветской деятельности: во время очередных выборов в Советы депутатов они, четверо товарищей-ребят, озорничали и безвредно хулиганили. Так ли это было или нет — я не знаю, но мне было ясно одно, что это не какой-либо политический деятель, а просто молодой парень, порой не знающий, куда деть свою молодую силу-удаль и, конечно, никаким сознательным антисоветским деятелем не мог быть. Летом работал трактористом, а зимой сельским киномехаником, рано лишился отца, жил с матерью и двумя младшими сестрами и являлся их кормильцем, и он часто говорил с болью, что некому теперь без него позаботиться о них: кто теперь купит им муки, привезет дров?! Как-то само собой, без сговора он стал называть меня дядей и Сергей Петровичем, а я — сынком и Колей.

Коля был арестован раньше меня на два месяца. Сначала сидел с своими товарищами в тюрьме своего городка, а потом там решили [их], как государственных преступников, передать на расправу в тюрьму МГБ. Острота психической травмы давила и не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Оба мы находились в состоянии невыносимого психического возбуждения, и удивительно то, что явилась непреодолимая потребность что-то делать, двигаться, ходить до предела физической усталости, чтоб на какое-то время дать отдых нервному состоянию, забыться от зримых и незримых страданий. А потому мы с Колей установили очередность хождения по камере, потому что, если ходит один, другой, чтоб не мешать, стоит у стены. Сначала ходит один минут пять-семь, затем другой три шага вперед, три назад, и так попеременно такое хождение продолжается час-другой. Появляется физическая усталость, желание посидеть. Тогда уменьшается, тупеет острота переживаний обо всем, что осталось за стенами тюрьмы. Первые два дня полностью прошли в камере, а потом дни и ночи делились пополам: половина в камере и половина в кабинете следователя на допросе.

В восемь часов вечера мы с Колей поужинали магарной кашей, до усталости походили по камере гуськом. Я молчал, а Коля в десятый раз рассказывал мне о своем безотрадном детстве, о бедности его матери и сестер, что они там, без его помощи еще более бедствуют, и все повторял: «Кто им будет покупать хлеба, дров?» Так велики были страдания, что он думал только о семье, а не о своем будущем, личном.

Десять часов вечера. По коридору идет дежурный надзиратель, открывает дверные форточки камер и шепотом приказывает: «Спать!» Откинули свои лежанки, легли. Наконец-то настала блаженная пора: можно забыться от мучений судьбы во сне. Только что начали забываться в полусне, как в открытую форточку слышится настойчивый шепот: «Трудников, оденься!» Это значит одеть брюки, пиджак, ботинки и обязательно что-нибудь надеть на голову, заложить руки назад и ждать открытия двери камеры. Лязг замка, засова и окрик шепотом: «Выходи».

Надзиратель ведет по коридорам тюрьмы, по каменной лестнице на второй этаж в помещение следственных кабинетов. У двери одного из кабинетов конвойный остановился, постучал и на голос: «Войдите», — открыл дверь, вошли вместе, я впереди — надзиратель сзади, получив расписку, что сдал меня следователю, ушел. Здесь я должен соблюдать дикий звериный этикет: поклониться своему мучителю-следователю и сказать: «Здравствуйте!».

В огромном кабинете четыре письменных стола с красным сукном, кресла, стулья, диваны, ковры, громадный сейф; на стенах в рост императора Александра Третьего портреты вседержавного сатрапа царя Иосифа и его подручного заплечных дел Берии. За столами и сбоку столов, в креслах, на стульях и диванах в позе древних римлян-сенаторов восседали девять следователей разного возраста, роста, полноты и худобы, цвета волос, причесок и без причесок, с разными физиономиями, с застывшими глазами рыб и удавов, одетые в штатскую и военную форму.

Один из них среднего роста, с серо-зеленым лицом, опухшими веками с бесцветными застывшими глазами ходил по кабинету, косо вбок бросал взгляды, как бы готовясь к прыжку, чтоб половчее растерзать и проглотить намеченную жертву, в то же время и другие восемь пар глаз смотрели в упор безотрывно. Тот, что ходил по кабинету — потом я узнал — старший следователь отдела дознания, начальник, капитан Потрохов.

Походив по кабинету молча, взял стул, поставил у дверного косяка и сказал: «Садись. Ну, Сергей Петрович! Рассказывай нам о своей антисоветской деятельности, а следовательно, контрреволюционной. Нам об этом известно на шестьдесят-семьдесят процентов, а ты расскажи еще о тридцати скрытых от нас, но раньше назови всех родных, знакомых, родителей, кто, где и кем работает теперь и раньше до Советской власти, о целях хранения контрреволюционных книг».

Я вкратце рассказал свою биографию, отца, матери, братьев, о своем увлечении крайне левым революционным движением более двадцати лет тому назад, а по книгам Бухарина и Кнорина учили нас на медфаке и всюду до тридцать седьмого года, до их расстрела, и они — книги их — случайно оставались у меня в числе других книг, и нигде не сообщалось о их уничтожении. «Работу мою вы можете видеть по трудовой моей книжке, где за последние десять лет имею несколько премий и благодарности за хорошую работу».

Едва окончил я повествование о родителях, себе, родных и знакомых, как началось вавилонское столпотворение — все девять следователей разом заговорили, задвигались, некоторые повставали и наперебой начали кричать мне в лицо: «Не прикажете ли извинение принести и домой на машине отправить, — яростно кричал главный из них. — А если б попался в тридцать седьмом-восьмом году, с тобой бы и разговаривать не стали. Почему держал антисоветские книги, почему вел антисоветские разговоры в рассказах о студенческих годах? Почему брат остался за границей, почему другой где-то скрылся, почему третий в колхозе украл два пуда хлеба себе на еду? Куда девал типографский шрифт? Тебе и хлеба давать не надо, на колени надо встать перед Советской властью». И так далее и тому подобное изрекали опричники Иосифа, и один перед другим изощрялись в словах и предложениях матерной ругани.

«У вас все село Старотопное контрреволюционное со времен девятьсот пятого года, тогда вы еще объявляли себя самоуправляющейся республикой — это у вас всех в крови осталось». Я сидел на стуле, молчал, слушал и думал: «Разве это Советская народная власть, разве это правое и скорое следствие — нет, это следствие произвола и насилия, расстреляют или сгноят в тюрьме и концлагерях». Мне стало холодно. То по очереди, то одновременно трое-четверо задавали вопросы и отвечали за меня сами в таком «вежливом» тоне, что меня и расстрелять мало. Так продолжалось часа три-четыре. Вначале я отвечал, защищался, а потом замолчал. Видимо, надоело и им, циркачам, — устали. Старший нажал кнопку, явился надзиратель. «Уведи», — сказал он охрипшим голосом, а когда я пошел, то один из них прокричал: «Ему бы морду набить надо».

Было два или три часа ночи, когда надзиратель привел в камеру. Сынок Коля не спал, а ходил по камере — ждал моего возвращения: «Ну что, дядя Сережа, что там было, тяжело, грозили, ругали, били?» — «Нет, Коля, бить не били, но грозили и матерно ругали так, как за всю жизнь нигде не слыхал такой мерзкой матерщины. Видимо, они специальную такую школу проходят, академию психологической матерщины. А в заключение сказали, что меня и расстрелять мало».

Эта атака опричников предрешала исход. Нервы не выдержали. Потекли слезы, и я зарыдал тяжело и неутешно. Коля со страданием смотрел и, сам страдая, говорил мне юношеские слова утешения: «Дядя Сережа, может, и не расстреляют».

— Может и это быть, но ясно одно, Коля, что жизнь моя кончилась, будет не жизнь, а просто существование, с вечным клеймом неблагонадежного под негласным и гласным надзором, с ограничением в правах, работе и месте жительства. А может, не придется дожить ни до того, ни до другого. Ведь закон-то у них, Коля, в кармане, а потому и беззаконие для них — закон. Вспомни, Коля, годы коллективизации, тридцать четвертый, тридцать седьмой, восьмой, да все годы с тридцатого года. Массовое истребление мирных неповинных людей. Ни одна история народов Земли не знала такого массового истребления народов, тружеников общества, как [история] нашего народа в стране опричников Иосифа. Ведь он — шизофреник — провозгласил: чем ближе к коммунизму, тем больше врагов! Так шизофреник провозгласил, а его двухмиллионные соратники — верноподданные — радуются и торжествуют, хотя он и их самих порой не милует.

Изредка я, Котов, Смеловский, Смирнов и другие товарищи по медфаку и близкие знакомые собирались в знаменательные дни событий, за чашкой чая и рюмкой вина — вспоминали свои студенческие годы, увлечения революционными идеями — всем тем, чем была богата бурлящая молодость, а года за три до ареста на этих вечеринках иногда бывал вместе с нами некто по фамилии Смирнов[137] — платный агент МГБ, как это выяснилось впоследствии, еще до ареста, по его безобразному лабазному[138] хулению Советской власти. Он был знакомый одного из моих товарищей, который и приглашал его с собой на наши вечеринки, как хорошего своего знакомого. А оказалось, что зарабатывал он деньги тем, что письменно сообщал о студенческих увлечениях, а от себя добавлял о нас всякие антисоветские небылицы, в Смуровское МГБ.

Когда он увидел и почувствовал, что нежелателен по мерзопакостному хулению существующего строя — исчез с горизонта. Обо всех юношеских увлечениях более двадцати лет тому назад им было сообщено в МГБ, что и стало моим обвинением и троих[139] моих товарищей — техника Кроля, учителя Смирнова и Котова. И вот за эти давно минувшие дни и за несуществующие дела, за мысли объявили государственным преступником, да и вся страна превратилась в миллионы преступников.

Начались бесконечные повторные допросы об одном и том же обвинении. Почти в течение года то вызывают на допросы подряд несколько дней и ночей, то неделями оставляют сидеть в камере, то снова вызывают на допрос без пристрастия или с легким пристрастием, без скулокрушения, но так, чтоб белое становилось черным, а черное белым. А все эти допросы сопровождались отборнейшей омерзительной десятиэтажной матерной руганью, и настолько отвратительной, что, сидя на допросе, я молча смотрел и думал: «Ведь этот зверь, наверное, имеет семью, жену, детей, мать, отца, и как только может иметь их! Еще раз подтверждается — человек вышел из рода звериного, и наиболее хищные те из них, которые имеют больше не человеческих, а звериных качеств, ибо в этом их гордость, красота, радость и наслаждение. А ведь случается, что они могут любить и плакать, но любовью и слезами не человеческими, а крокодиловыми». Кто не знает сказку про белого бычка — советую узнать[140]. По этой сказке велись и ведутся допросы и обвинения опричниками царя Иосифа-марксида.

В продолжение двух недель ни меня, ни Колю на допросы не вызывали, и мы как-то рады были этому: ведь здесь, в камере никто не ведет издевательских допросов с пристрастием, чтоб осудить. Дни шли за днями. Утром в шесть подъем, выход и вынос в общую уборную ночного ведра, там же умывальня, снова камера, кусок хлеба и кружка воды на завтрак, иногда до обеда или после обеда вывод на десятиминутную прогулку тюремного двора. В обед щи или суп, каша и пайка хлеба сто пятьдесят граммов. На прогулке мы с Колей старались больше надышаться: в камере была настоящая жара, вызывающая вялость и утомление физическое и моральное.

Вечером под Новый год на ужин нам дали синюю кашу из магары в виде плотного студня, а когда Коля стал вынимать ее из миски — она выскользнула из рук и упала на грязный пол камеры. С сожалением смотрели на загрязненную кашу, но все же решили очистить от грязи и съесть.

Было десять часов вечера. Неожиданно открылась дверная форточка камеры, появилась голова надзирателя: «Вот тебе, Трудников[141], передача — получай!» В этой неожиданной передаче жена прислала табак, масло, сыр, сахар и еще что-то. Где и как сумела она достать и на какие средства — не мог понять — видимо, помогли добрые люди. Дорога была передача, как передача, но еще дороже проявленная забота близкого, родного человека, тоже страдающего морально и физически. Радость, отраду принесла с собой посылка, но в то же время и еще большую тяжесть душе и сердцу: с новой силой нахлынули воспоминания непоправимого ужасного горя со мной и семьей, родными и друзьями, оставшимися там, за тюремной стеной, [где] хоть в безвоздушном пространстве сталинского безвременья, но все же можно с оглядкой дышать и жить. Как ни тяжело нам было с Колей, но встреча Нового года передачей нас обоих как-то радостно умилила.

На второй день вечером неожиданно открылась дверь камеры, и надзиратель, обращаясь к Коле, сказал: «Собирайся с вещами». Коля надел шапку, полушубок, взял в руки узелок, посмотрел на меня доверчивыми юношескими глазами, проговорил: «Прощай, дядя Сережа». — «Прощай, Коля». Дверь камеры закрылась. Проходит неделя, вторая, третья — ко мне никого не помещают — это одиночка. Стало тяжелее на душе: долгое одиночество мучительно без общения с другими собратьями по несчастью. Начинаю чаще и дольше ходить по камере. Устаю, отдыхаю и снова хожу до усталости, и так изо дня в день. Тяжко гнетут думы, и все их надо переживать в самом себе, а они неустанно гнетут с утра до вечера и с вечера до утра за тюремной решеткой. Снова и снова до бесконечности страдания семьи, родных, сочувствие друзей, товарищей и знакомых, но никто из них не может протянуть мне руку помощи, сочувствия и внимания к моей участи, страшась быть схваченным опричниками царя Иосифа.

А мысли воспоминаний всех близких душе и сердцу приходят, уходят и возвращаются вновь. Как в калейдоскопе вижу себя в детские и юношеские годы в семье отца, матери и братьев, своих товарищей и сверстников по сельской школе, наши забавы и увлечения в познании окружающего мира и первое чувство любви — юношеских увлечений, исхоженные дороги в зимнюю стужу и летнюю жару от Смурова до Старотопного, от пристаней Курумоча и Царевщины до Старотопного во время зимних и летних каникул. Вспомнилась Первая мировая война, служба на Турецком фронте в Турции и Персии, возвращение в Старотопное в дом отца, студенческие годы, товарищи и друзья Гриша, Саша, Нюра, Вася, Ваня, Тоня, Оля, Павлуша, Таня Разумовская, Клавдя и многие другие. Молодые и сильные духом и телом в познании жизни — добра и зла, полные желанием построить жизнь в сытых хлебах для себя и общества.

Месяца через три перевели тоже в одиночную камеру второго этажа, шестьдесят третью, и в первую ночь, после длительного перерыва — начались допросы. Днем спать или просто отдыхать-лежать запрещалось. В волчок камерной двери бесшумно и постоянно наблюдал дежурный надзиратель. Разрешалось только сидеть, а сидеть не на чем — лежанка-кровать высоко отстояла от цементного пола.

Десять вечера. Ложусь спать, и только что начал забываться в дремоте наступающего сна, как слышу настойчивый шепот: «Трудников, соберись, оденься!» Открываю глаза и вижу в форточке двери лицо дежурного надзирателя. Оделся, щелкнул замок, лязгнул железный засов, и открылась дверь камеры. Надзиратель бесшумно ведет по знакомым уже коридорам и в одном из них останавливается; он стучит в дверь, а нас там уже ждут, и голос: «Заходи!»

Это кабинет начальника следственного отдела Селезенкина. Огромный, со многими столами, диванами, креслами, стульями, коврами, портретами царя Иосифа и Малюты его — Берии. Получив расписку от Селезенкина, что я сдан ему — надзиратель уходит, дверь автоматически закрылась. Остался с глазу на глаз с Селезенкиным, стоять близ порога кабинета. Селезенкин некоторое время ходит по кабинету, круто поворачивается и молча бросает на меня косые взгляды, молча смотрит на царя Иосифа исступленно-фанатично, а затем на меня ненавидящим взглядом мутных глаз.

Берет стул от одного из столов, подносит ко мне и говорит: «Садись». Настороженно с тревогой молча сел и жду «скорого и правого» пролетарского следствия, «народного, советского», самого «гуманного» в современном мире. На Селезенкине военная форма МГБ, на плечах погон еще нет — они с рукавов переползли сначала на воротники и только во время войны переползли на плечи — царь Иосиф жаждал иметь маршальские погоны на своих божественных плечах, а пока по шейным знакам отличия виднелся старший лейтенант. Селезенкин продолжал ходить по кабинету, молчал — молчу и я.

— Ну, — сказал Селезенкин, — давай рассказывай о своей антисоветской, а значит, контрреволюционной деятельности. Нам известно больше чем наполовину, а теперь об остальном расскажешь сам. Нам хорошо известно, что ваше село, где ты родился, — эсеровское, а значит, контрреволюционное, наши противники. Это там у вас была Старотопная самоуправляющаяся республика в пятом году. При царе бунтовали — это хорошо, а теперь пакостят нам, марксистам. Какая у тебя связь с Старотопным, и кого там знаете? Кто Андреев Леонтий, вернувшийся из Сибири с вечной ссылки, какая связь с сыном Просторова Ильи, что поджег дом председателя совета в Новом Старотопном селе?

— Мне в девятьсот пятом году было восемь лет, а потому я не мог иметь какого-либо отношения к эсерам по возрасту лет. В годы Гражданской войны разделял взгляды большевиков и анархо-коммунистов, которые в первые годы Октябрьской революции не преследовались властью большевиков. В те годы два моих брата служили в Красной армии, а когда закончилась Гражданская война — они погибли в концлагерях. О[б] Андрееве Леонтии я слышал, что такой есть, но никогда с ним не встречался, точно так же сына Просторова Ильи не знаю[142].

— Зачем держал контрреволюционную литературу Бухарина, Кнорина и анархическую?

— Так ведь эти книги в свое время Советской властью не преследовались, а издавались и печатались и открыто продавались, правда, это давно было, двадцать лет тому назад. Я интересовался всеми политическими левыми партиями, и книги просто находились в моей домашней библиотечке. Меня особенно интересовала литература по анархическому коммунизму, и по убеждениям своим [я] стоял на платформе Советской власти, имея в виду, что марксизм является переходным этапом к анархическому бесклассовому обществу, без частного и государственного капитализма, и что Советское государство временное и преходящее, ибо государство и коммунизм взаимно исключают друг друга: там, где существует частная или государственная собственность, построение коммунизма исключается. Так в то время думалось и мечталось. В те годы, первых лет Октября, политэкономию изучали по Бухарину, а коммунизм по «Азбуке коммунизма» Кнорина. Эти и другие книги находились у меня как архив былых годов. Вам известно, что антисоветской деятельностью я не занимался и в последние десять лет врачебной службы имел ряд поощрений за хорошую работу, о чем можете узнать на месте моей работы.

— Да, мы знаем, — прервал Селезенкин, — справлялись. На работе ты был советский, а в быту антисоветский.

— Нет у вас таких сведений и не может быть — мне лучше знать это, чем вам.

— Молчать! — прохрипел Селезенкин, — Я тебе покажу Советскую власть. Назови всех своих родных, друзей и знакомых по службе и быту. А кто это твой друг Котов, как он настроен к Советской власти?

— Котов в восемнадцатом году был членом Бугурусланского совдепа, был партизаном по борьбе с генералом Дутовым на Уральском фронте. Вместе с ним учились в медфаке, и, думаю, что он предан Советской власти.

— А почему он часто стал бывать у твоей семьи после твоего ареста?

Я молчу. Дорогой друг Коля! Здесь я узнал, что ты часто заходишь к моей семье узнать что-либо о моей судьбе. Я знал, что ты глубоко опечален и разделяешь постигшее меня горе, зная, что за моей квартирой установлена агентурная слежка-наблюдение — все же добрые чувства твои оказались сильнее произвола МГБ.

— Говори все то, что знаешь, если хочешь уменьшить свою вину перед Советской властью, — рявкнул Селезенкин. — Снимай с себя антисоветский груз и раскладывай его на других, на всех.

— Нет у меня такого груза, и мне нечего раскладывать, и я не считаю себя виновным. Если в юношеские годы, двадцать лет тому назад интересовался всеми политическими партиями, то с тех пор, по окончании Гражданской войны — я знаю только работу-службу и семью.

Во время допроса лицо Селезенкина делалось серее, злобнее, глаза округлялись, левое веко заметно начинало дергаться, губы кривились, шаги делались больше и чаще. Я видел приближение невменяемости его состояния. Вдруг Селезенкин прыгающей походкой подбежал ко мне, схватил за руку, рванул, отбежал и снова подбежал, рванул. «Тебе на колени надо встать перед Советской властью», — и тяжело ударил по лицу, голове. Я упал вместе со стулом на пол. На какое-то время потерял сознание. Из носа и рта шла солоноватая кровь. Открываю глаза и вижу злобное лицо надзирателя. «Вставай, пойдем в камеру».

Поднялся на ноги, вытер рукавом рубахи кровь с лица и, уходя с надзирателем от Селезенкина, услышал его глухой голос: «Узнаешь Советскую народную власть, контра». — «Спасибо», — почему-то неожиданно для себя сказал ему и медленным шагом пошел впереди надзирателя в свою камеру.

Через щели наглазника окна и решетки виднелось бледное, серое утро. Мысли путались: то я видел себя в семье дома отца и матери в детские годы, то видел среди своей семьи, то вновь видел прыгающего и угрожающего мне следователя. Вот он поднялся и шагает в кабинете по воздуху… смеется, манит к себе и дразнит, высунув мне язык: «Ну, что — узнал теперь Советскую власть!» Сознание исчезло. Наступил сон.

Чувствую во сне, кто-то толкает меня в плечо, но я никак не могу проснуться, прийти в себя. «Вставай, вставай, не притворяйся, ночью выспишься». С трудом открываю глаза, вижу в камере надзирателя. «А что, собираться идти на допрос?» — «Не собираться, а не надо притворяться и вставать вовремя. Хватит для тебя и ночи спать, поспишь в кабинете следователя». Я встал. Надзиратель вышел, гремя в замке ключами. Сел на пол, прислонившись спиной к стене камеры, и просидел весь день до вечера, грустно размышляя о дальнейшей своей судьбе и семье. Есть не мог, не хотелось, и только вечером вспомнил, что на мне еще не смыта запекшаяся кровь.

Умылся над парашей, щупаю — лицо припухло. Является надзиратель — «Собирайтесь», и повел на допрос к следователю.

Вхожу в кабинет следователя и думаю горькую думу, что еще будет он делать со мною. Готовлю себя ко всяким неожиданностям, мучениям и издевательствам.

— А, Сергей Петрович! Проходи, садись, пожалуйста, закури!

Я молча сел на стул.

— А почему со мной не здороваетесь?

— Я поздоровался, вы не слыхали, — тихо ответил ему.

— Ну скажите: хорошо ли мне тебя обижать, ругать, а лучше давай по-хорошему все расскажи о своей антисоветской деятельности, и делу конец. Ведь время работает на нас, и чем дольше будешь запираться, тем хуже будет для тебя.

— Мне нечего вам говорить.

— Так, так — ну, хорошо. У тебя нет, зато у нас есть. Ты знаешь, что Максим Горький сказал: если враг не сдается, то его уничтожают, а если сам покаешься перед Советской властью, то это будет учтено и принято во внимание, уменьшится наказание.

Я молчу. Проходят десятки минут.

— Ну, надумали, что говорить?

— Нет!

— Подумайте еще.

Я молчу. Стенные часы в кабинете показывают двенадцать ночи. Селезенкин делает вид, что он чем-то занят, перебирает в папках ящика стола какие-то бумаги, часто открывает и закрывает ящик стола.

Начинает поламывать спину от долгого неподвижного сиденья.

— Ну, что, надумал?

— Нет!

— Думай!

Тихо в кабинете, только слышно монотонное тиканье больших стенных часов, и вдруг послышался душу раздирающий, женский плачущий крик — это где-то в одном из кабинетов следователей ведется допрос с рукоприкладством. Сижу в кабинете советского следователя, вижу его лицо садиста, а мысли далеко унеслися в прошлое, в мрачное средневековье инквизиции, когда в советской марксидской власти человек человеку становится хищным зверем. Вот они, эти воскресшие инквизиторы-звери сидят в сотнях следовательских кабинетов Смурова и творят свое гнусное, черное, жестоко-зверское дело по истреблению тех, кто кажется им действительным или воображаемым богоотступником от марксидской библии, их символа веры.

— Ну, надумал? Что там в камере тебе не думается, так здесь подумай.

— Мне нечего думать и говорить. Я все сказал обо всем, что было в мои студенческие годы, много раз повторял, десятки раз записано вами в протоколы дознания.

Следователь молчит, что-то перебирает у себя в ящике стола. Проходит двадцать, тридцать минут, час, и снова: «Ну, будешь говорить?!» Я молчу, молчит и господин следователь… Через пять-десять минут снова: «Ну, говорить будешь о своих сообщниках и единомышленниках?» Я молчу, молчит и господин следователь. Снова: «Ну, надумал?» — еще грознее кричит инквизитор, уставившись в мое лицо своими мутными фарами глаз.

Так продолжалось пять дней и пять ночей по шести-восьми часов днем и столько же ночью, причем дневного следователя сменял другой ночной, но я оставался бессменный днем и ночью.

Часы показывали четыре утра. Взошел бесшумно надзиратель. Селезенкин, видимо, тоже устал — служба собачья. «Иди и еще подумай в камере». Открылась и закрылась дверь камеры, а через час подъем. Устал, хочется спать, а ложиться уже нельзя. Сажусь на пол камеры, время от времени встаю, хожу и снова сажусь. Силы физические и моральные слабеют в тоске о свободе, родных, от изнуряющих допросов днем и ночью без сна и от всего того, что называется тюрьмой.

В десять вечера ложусь спать — законный час, желанный час забвения арестанта от мучений во сне, и только что погрузился в дремотный сон — слышу голос-шепот: «Вставай, оденься». Открылась и закрылась дверь камеры, и шестые сутки без ночного и дневного сна и отдыха.

Я в кабинете следователя.

— Ну что, надумал, нет, вот садись и думай!

Чтоб прекратить попугайство, я решил молчать. Молчал и Селезенкин. Молчание длится час-другой. Я перестал видеть перед собой моего мучителя, как следователя, а видел просто человека, не имеющего ко мне отношения. Мысли далеко витали за пределами этих стен, там, на воле, среди близких родных, друзей, товарищей и сослуживцев, там, где свободное солнце свободно и величаво озаряет всю землю и дает жизнь всем добрым и злым, не требуя себе взамен наград и поощрений.

Я погрузился в созерцание жизни человека и человечества за пределами тюремных и следовательских стен, ненавидящих меня инквизиторов, которым никогда я не сделал зла. Да кто дал им право распоряжаться моей, а мне их судьбой? Да кто это так зло смеется и издевается над судьбами человека и общества? Не тот ли тщеславный прохвост, пролетарский кот — в лице кровавого жандарма царя Иосифа Марксида! Да, все эти и подобные им господа диктаторы-государственники, поработители человека и общества, в какую бы краску ни красились — в большей или меньшей мере стоят друг друга в порабощении человека и общества, меньшинством большинства.

Во время этих размышлений — следователь превратился в постороннего человека, не имеющего ко мне отношения. Но грозный окрик: «Говорить будешь?» — вернул меня к действительности. Я пошел на крайность, чтоб избавиться от шести почти суточного сидения на стуле, и резко ответил: «Нет, не буду!» Такого ответа Селезенкин не ожидал, вначале как-то растерялся, а потом подошел, размахивая кулаками перед моим лицом — прохрипел: «Ты еще у меня будешь говорить».

Пришел надзиратель и увел в камеру, и с этого времени окончилось мое сидение на стуле, и только через две недели вызвали на допрос. Господин инквизитор называет фамилии неизвестных мне людей и предлагает признать их и мое участие с ними в каких-то преступлениях не то политических, не то бандитских. Как из плакатного рога изобилия сыплется из уст инквизитора никем не превзойденная, многоэтажная нецензурная ругань, как будто эти господа марксиды окончили специальный международный марксистский институт по зверской матерщине.

Все же это были цветочки, «благодать божья» по сравнению тридцать седьмого-восьмого годов. Тогда просто избивали, скуловоротили. Если приводили из камеры на своих ногах, то после допроса с пристрастием уводили под руки или уносили в камеру на носилках. Большинство заключенных не выдерживало пыток и подписывало то, что хотели господа инквизиторы-марксиды царя Иосифа Кровавого. Подписывали протоколы допросов о преступлениях, никогда не совершенных, чтоб избавиться от физических и моральных истязаний. Некоторые из заключенных избавлялись от мучений самоубийством. Так продолжалось царствование Нерона российского — марксида царя Иосифа Джугашвили.

От полного физического садизма господа инквизиторы в сороковых годах перешли к более утонченному способу производства допросов. Так, например, во время допроса с художественной матерщиной приказывали держать руки на коленях. Один из инквизиторов подходил матершиня, хватал за руки, сбрасывал с колен, снова заставлял держать на коленях, вновь подходил, хватал и сбрасывал, и так в течение часа-двух. Другие во время допроса с отборной матерщиной и проклятиями налетали петухом, топали ногами, вертели перед лицом кулаками, брызгали и плевались слюной, убегали к своему столу, брали разгон, подбегали с поднятыми кулаками, прыгая, топая вокруг своей жертвы.

А иные господа садисты увещевали: «Покайся чистосердечно, и тебе простится сорок смертных грехов», — на что я отвечал: «Мне не в чем каяться, никаких преступлений я не совершил и не совершал в прошлом». Но инквизитор возражал: «Это по-твоему так, а по-нашему не так».

Из допросов мне стало ясно, что не только инакомыслящие, а просто критически относящиеся к явлениям быта, работы и прочему — являются для марксидов преступниками и рассматриваются как «враги народа» — Советской власти.

Старший инквизитор прочитал мне статью обвинения — мне стало ясно, что судьба моя предрешена. В нее входило: хранение книг, сочинение, распространение, печатание, агитация, анекдоты — все это преследовалось наказанием до десяти лет в тюрьме и концлагере в мирное время, а в военное — до расстрела. Но господам инквизиторам было мало того, что предрекли мне десять лет — им нужно было подвести обвинение под расстрел. А поэтому они состряпали показания одного из заключенных ранее, что я якобы имел с ним террористические высказывания в отношении коммунистов.

В первую мировую человеческую бойню попал в плен чех Кроль молодым солдатом и по окончании войны остался в России на жительство и работу техником. Женился и много лет работал в Смурове техником горкомхоза. По радиоприемнику иногда слушал передачи с своей бывшей родины Чехословакии и был обвинен в шпионаже на десять лет[143].

Года три тому назад совершенно случайно, еще до его и моего ареста мы единственный раз были вместе с ним на именинах у общего знакомого. Во время всего вечера никаких разговоров друг с другом не имели и никогда более не встречались.

Ночь. Надзиратель приказывает встать, одеться. Открылась и закрылась дверь камеры. В коридоре следственных кабинетов встречает один из молодых следователей и приказывает повернуться лицом к стенке и стоять. Через несколько минут приказывает идти по коридору и вводит в один из кабинетов следователя; сажают у входа на стул. Вижу, напротив меня по другую сторону двери у стены сидит какой-то незнакомый мне плохо одетый, обросший, истощенный, лет за пятьдесят гражданин.

В кабинете за столом в разных позах сидят четыре следователя и одновременно задают мне и этому гражданину вопросы, узнали ли мы друг друга. Я смотрел на него, а он на меня, и искренне им сказали, что мы друг друга не знаем. Снова и снова начинаю всматриваться в лицо незнакомого гражданина, и мне показалось, что где-то с ним встречался, кажется, у знакомого гражд[анина] Тарасова. «Скажите, вы не были ли года два тому назад на именинах зимой у Тарасова?» — «Да, был, но вас не помню», — отвечает он. Я говорю следователям, что будто бы видел его на именинах, но не уверен, что там он был. Минуту или две смотрим друг на друга. Все восемь пар глаз следователей неотступно наблюдают за нашими лицами, движениями.

Один из них говорит: «Да, времени прошло много, посмотрите еще, а может быть, признаете друг друга». Снова смотрим. Нет, точно друг друга не признаем. Я припоминаю: пришел на вечер поздно, часов в десять, когда уже все гости были в сборе. Я сделал общий поклон и сел при входе в конце стола, а на другом конце, кажется, сидел этот гражданин. Фамилию его не знаю и за весь вечер ни о чем с ним не говорил и после никогда с ним не встречался.

— А какие террористические разговоры вел он с тобой? — показывает на меня кивком головы один из следователей.

— Нет, я с ним ни о чем не разговаривал. Я даже не помню, что он был на этом вечере.

— Ну, хорошо. Тогда скажи, что ты слышал, как Сергей Петрович с другими говорил о терроре.

— Нет, ничего не слышал, да никто о политике не говорил, — отвечает неизвестный мне гражданин.

Такой исход очной ставки не удовлетворил опричников царя Иосифа. Явился надзиратель и отвел меня в камеру, и только на суде и уже будучи осужденным, в камере Ульяновской тюрьмы я встретился с этим неизвестным гражданином и узнал его фамилию — Кроль. Я уже говорил, что ему приписали шпионаж за слушание по радио в своей квартире передач из Чехословакии. Он рассказал, как попал в плен и остался в России, обзавелся семьей, работой. Особым совещанием дали ему десять лет полгода тому назад, а из концлагеря привезли на очную ставку со мной.

Кроль продолжал: «После очной ставки с вами, Сергей Петрович, меня отвели в подвальную жаркую камеру-погреб. Воздуха для дыхания не хватало, мучила жажда, есть ничего не давали восемь дней. Появилось сильное головокружение, тошнота, головные боли, шум в ушах. С каждым днем силы падали. На восьмой день я не мог подняться на ноги. Умирать не хотелось — дома жена, дети. Хотелось жить и верить во встречу с ними в будущем.

В камеру-погреб на восьмой день пришли два следователя, взяли меня под руки и повели на допрос. Там, в кабинете следователя начали требовать от меня, чтоб я подписал протокол о террористических высказываниях в отношении коммунистов-марксидов вами, Сергей Петрович. От подписи я отказался. Тогда они написали другой протокол, что якобы я слышал, как вы, Сергей Петрович, говорили с другими о терроре против коммунистов-марксидов, и я под этим ложным протоколом подписался, чтобы спасти себя от смерти, и после этой моей подписи, которую делал следователь моей рукой, ибо я настолько ослаб, что не мог сделать сам свою подпись — меня стали хорошо кормить и больше на допросы не вызывали».

Об этом мошенническом трюке я тогда не знал, что следователи так подводят меня под расстрел, и только на суде узнал, какую жестокую участь готовили мне опричники-марксиды — «друзья народа». Но Кроль категорически заявил, что подписал протокол ложного обвинения, чтобы спасти себя от смерти, и этим отвел более жестокий удар по моей судьбе. Жив ли ты, Кроль, и вернулся ли к семье своей, или погиб в концлагере во славу господства царя Иосифа и его кровожадных опричников? Но я с благодарностью вспоминаю тебя, Человека с большой буквы, твою благородную родину Чехию — родину Иоганна Гуса.

Длительное время находился в камере вместе со мною, как потом выяснилось, тайный агент МГБ, якобы арестованный за служебный саботаж, под видом железнодорожного служащего, дежурного по станции Кинель. Из его рассказов я узнал, что сидит следственным третий год, что многих, до ста человек, оговорил, и многим заключенным в разных камерах, где он перебывал за это время, советовал соглашаться в признаниях в интересах следователей, что сопротивление бесполезно, что лучше быстрее получить путевку в лагерь, где легче жизнь, чем в тюрьме. Меня удивляло это обстоятельство и то, что он часто получал усиленное питание — больничный паек, хотя ничем не болел. Он часто вызывался на следствие и еще чаще сам вызывал дежурного надзирателя и просил отправить его к следователю, что тот охотно выполнял. Он безнаказанно вступал в пререкания с охраной — дежурными надзирателями.

Пробыли мы вместе около трех месяцев и возможно, что дольше [бы] оставались вместе, но как-то я в шутку назвал его камерным королем за почти трехлетнее нахождение в следственной тюрьме без особых причин, по его малому «делу». Он как-то весь встрепенулся, беспокойно заходил по камере, его бесцветное лицо, глаза выражали беспокойство, перестал со мной разговаривать. Ночь лежал молча с открытыми глазами. Рано утром попросил надзирателя отвести его к следователю и по приходе в камеру тут же собрался с вещами и исчез в другую камеру, а может быть, на этом «срок его службы» закончился.

А через полтора-два месяца снова поместили второго, под видом агронома, с беспечным настроением. Этот ни о чем не расспрашивал — его интересовала игра в шахматы. Но через месяц куда-то и его увели.

Мне кажется, что каждый, кто заключен в тюрьму по-настоящему, всегда находится в угнетенном, безотрадном состоянии, тогда как ненастоящий заключенный долгое время не может исполнять свою артистическую роль настоящего заключенного.

Самыми тягостными днями в тюрьме были дни получения передач от родных — жены и сестры. Ноющая скорбь по близким родным, знакомым, по свободе, по потерянной жизни и беспросветному будущему переходила из хронической в острую, и невозможно, не было сил оставаться на одном месте: нервно-психическое состояние становилось крайне напряженным, и я начинал быстрее ходить по камере: два шага вперед — два назад десять, двадцать, тридцать минут, а может быть, и час, до изнеможения физических и моральных сил.

Передачи приятны, дороги — это забота о несчастном, запертом на замок на долгое время, оторванном не только от родных и близких, общества, но и от всей природы — единственного вечно-верного друга человека. И в то же время передачи тяжелы: они воскрешают во всей полноте жизнь и быт родных и близких, с которыми связаны годы радостей и печалей, и это рождает мучительную тоску любви о всех и всем, что осталось по другую сторону тюремной решетки и замка. Нередко эти страдания души человека с чрезвычайной впечатлительностью, переходящей предел выносливости, доводят до самоубийства, особенно в весеннее и осеннее время года. Так, в мае месяце в соседней камере удавилась неизвестная заключенная. В том же месяце одна заключенная сошла с ума, и несколько дней были слышны ее безумные, дикие слова и выкрики и битье стекол своей камеры.

Один молодой заключенный паренек целыми днями пел приятным тенором песни и читал стихи Некрасова. Я видел его, когда шел коридором тюрьмы и почему-то [заглянул] в открытую дверь его камеры. Красивый, лет восемнадцати юноша сидел на полу. Надзиратели сажали его во все камеры тюрьмы, но юноша продолжал петь своим сильным и приятным тенором.

В течение десяти месяцев велись допросы об одном и том же, десятки и двадцать раз. Исписано сотни листов в четыре тома. Писалось от рождения деда, отца, о всех близких и дальних родственниках, о знакомых близких и дальних, семейных и служебных, и все это десятки раз. Бог земной марксидский, как и бог небесный, объявил всех инакомыслящих Адамов своими врагами и проклял их отцов и детей их до седьмого колена, их, стремящихся в жизни к познанию добра и зла, к познанию сытых хлебов для себя и общества. Дела никакого не было, а его надо было создать, и вот все, чем увлекался я в студенческие годы, двадцать лет тому назад — следователи перенесли все это на нынешний день, как будто было все сейчас, вчера, а потому все даты в протоколах относились к данному моменту. «Святейший марксидский синод» вел допросы свирепо, жестоко, по образу и подобию своему звериному психологическому, физическому и моральному, истребляя и уродуя жизнь миллионов своих подданных, рассматривая общество как навозное удобрение для своего господства над ненашими — не марксидами, а потом так увлеклись, что начали истреблять и своя своих не познаша!

Я знал, что отсюда путь один — тюрьма и концлагерь, что здесь скорее можно погибнуть, чем в концлагере — из своих когтей они меня не выпустят, и решил подписать несколько протоколов, ибо для власти и беззаконие — закон. Перед праздником первого мая в мою одиночную камеру пришли два надзирателя, сделали обыск, проверили на крепость оконную решетку, имея в виду, не подготовился ли я к побегу. Все оказалось вне подозрения.

Десятки, а может быть, сотни раз, особенно в одиночке, прошла передо мной вся моя [жизнь] и других, с кем была связана моя жизнь с детства и до заключения. Все в прошлом было так просто и интересно. Прошло двадцать лет, кончилась студенческая жизнь, и кончились вместе с ней увлечения. Я думал, что в данное время можно все рассказать следователям, как о давно минувшем явлении без какого-либо вреда для советской марксидской власти и их царя Иосифа, но сие суждение человеческое не для их понятий, не для их ума и ушей.

Примерно через два месяца начались ежедневные вызовы на следствие, но уже к другому следователю, Зайцеву. Невысокого роста, коренастый, с сталинской прической и трубкой и звериной походкой: медленной, тихо крадущейся — «копирует повадки царя Иосифа», — промелькнуло сравнение при первой встрече с ним.

— Ну, подходи, подходи, вот садись сюда к столу — будем работать. Вот лист бумаги. Напиши мне все, что знаешь о Котове, своем товарище.

Я написал, что знал о нем: принимал активное участие в становлении Октябрьской революции, был депутатом Бугурусланского совдепа, потом красным партизаном на Дутовском Уральском фронте.

Следователь Зайцев вначале сидел за столом. Затем встал и начал ходить по кабинету звериной сталинской походкой.

Я все написал о Котове.

— Ну, прочти.

Я прочел. Но оказалось, [что] это показание Зайцеву не понравилось, и я услышал его грозный окрик:

— Ура, еще напиши, — и сел на диван. — Порви — мне не хочется вставать.

Я молча сижу и не рву показания о Котове.

— Порви, тебе говорю!

— Ну, что же — если вы так хотите — порву.

— Вот ты написал стихи о черте, нищем, и о Горьком и другие — кого в них изображал?

— Во всех случаях я имел в виду социальную несправедливость к человеку и обществу.

— Так, так!

Я продолжаю молчать и понимаю, что мои объяснения его не устраивают, они ему не нужны. Во время допроса голос Зайцева все повышается, потом переходит на истерические выкрики. Он уже не ходил, а бегал по кабинету. Подбежал ко мне, размахивая кулаками.

— Тебя и хлебом не надо кормить. Ты на кого руку поднял? — показывая на портрет царя Иосифа, зло рванул за руку, как ранее Селезенкин, и ударил по лицу. Посыпалась одноэтажная и многоэтажная матерщина, какой во всей своей жизни не слыхал. Зайцев бегал по кабинету, кричал и брызгал слюной, с трубкой в зубах. Подбегал ко мне, грозил и махал кулаками перед лицом, хватал за руки. Я смотрел на его беснующееся состояние и ясно видел — садист, и опять еще одна мысль — ему лет сорок-сорок пять, и возможно, что этот садист имеет семью, детей, и как он может быть мужем и отцом детей. Неужели часть марксидов уподобились, докатились до крокодилов, поедающих свою жертву-добычу со слезами на глазах от удовольствия.

— Ну, что скажете о распространении листовок о Кронштадтском мятеже?

— Скажу то, что и раньше говорил: листовки в аудиториях двадцать лет тому назад были распространены кем-то из студентов, привезли их из Ленинграда.

— Нет, ты мне скажи, кто тебе их давал и кто распространял.

— Этого я не знаю.

— Так, так, — прорычал Зайцев, — подожди, все скажешь, отца-мать забудешь, а скажешь. Ну, а уж заодно скажи: где взял шрифт и где он сейчас находится?

— Об этом я уже говорил: купил студент Дорохин на рынке, и перелили его на охотничью дробь.

— Хорошо, на эту тему у нас будут еще разговоры, и я добьюсь, что признаешься во всем.

Пришел надзиратель и увел меня в камеру.

Начались беспрерывные вызовы на допросы к Зайцеву. Сотни раз заставлял и требовал от меня рассказывать об одном и том же. Отборная матерная ругань сыпалась из его марксидских уст подонков всего земного шара. Зайцев время от времени подбегал ко мне, махал кулаками, брызгал слюной.

— Я тебя загоню, где Макар телят не пас.

Такие ночные допросы продолжались около трех недель. Физические и моральные силы все больше слабели. Видимо, не мытьем, так катаньем решил Зайцев добиться моего обвинения.

Началась и шла Вторая мировая война. Мне объявили, что следствие закончено и вскоре должен быть закрытый суд, ибо открытым судом не за что было судить.

Перевели почему-то в подвальную камеру без окон, с слабым электрическим светом и голым цементным полом. У потолка камеры проходили паровые трубы, закрытые побеленными досками. Железная дверь камеры плотно закрыта. В камере было так жарко, что через десять минут я сделался весь мокрый от обильного пота. Вначале разделся до белья, а потом донага, оставшись в одних кальсонах. Но пот градом катился с лица, не хватало дышать воздуха, дыхание становилось чаще, поверхностнее. Дважды обращался к тюремной администрации с протестом: за что посадили меня в эту душегубку? Мне отвечали: так распорядился следователь, а когда обратился к нему — это зависит не от меня, а от начальника тюрьмы, и круг замкнулся. Пятые сутки продолжаю находиться в этой камере.

Появились мысли о конце жизни. Силы слабеют. В памяти воскрешаются воспоминания лет детства, отрочества и юности. Дорогие и милые отец, мать, сын, жена, братья и родные, однокашники по медфаку, сослуживцы. Дорогое, милое Старотопное и родная Зигзага и природа всех четырех времен года стали мне еще милее, ближе. Страшно давят грудь скорбные мысли о настоящем, а будущее во мраке без надежд и веры в жизнь. Туманится сознание… лег на голый цементный пол… мысли стали путаться, и я потерял сознание.

Не помню, сколько времени пролежал, открываю глаза и вижу, [что] передо мной стоит надзиратель и лежат мои зимние вещи. «Вот ваши вещи, возьмите», — и вышел из камеры, закрыв дверь. Я недоумевал: почему это вдруг в конце июля принесли мне зимние вещи, да еще в камеру с температурой свыше тридцати градусов. Потом я стал догадываться — решили куда-то отправить, но куда, не мог знать.

Поздно вечером, когда на землю спустилась теплая и тихая июльская ночь — загремели замок и железная задвижка — дверь открылась, и надзиратель скомандовал: «Собраться со всеми вещами, пошли» — и вывел во двор тюрьмы, где уже стояли, сидели на земле арестанты других камер. Вижу темно-голубое небо и далекие мигающие звезды. С наслаждением вдыхаю бодрящий ночной воздух и радуюсь, что могу им дышать и видеть просторы вселенной. Подошла машина «черный ворон», и всем находящимся во дворе тюрьмы скомандовали: «Садись в машину!»

Всматриваюсь в измученные, исхудалые бледно-серые лица — ни одного знакомого, но всех роднит участь сталинского потока — кровавого марксида. Битком набили машину заключенными, закрыли двери, загудел мотор, и выехали со двора тюрьмы. Минут через пятнадцать машина остановилась, открылась дверь, и команда: «Выходи!» Вышел, осматриваюсь. Узнаю в ночной тьме двор и лабазы товарного двора станции Смурова, а невдалеке железнодорожную поликлинику, где когда-то работал заведующим. Стало тяжелее на душе, а вокруг вся группа заключенных окружена плотным конвоем и немецкими овчарками. До рассвета два «черных ворона» вывозили заключенных из тюрьмы и добавляли к нам, как потом выяснилось — разгружали Смуровскую тюрьму для эвакуированных заключенных московских тюрем.

Утром подошли вагоны на товарный двор, и несколько сот заключенных погрузили в вагоны. Отъезжая со станции Смурова, мы увидели через решетки окон вагона яркий плакат с надписью: «Все как один на защиту Отечества». Кто-то из нас спросил стоящего в коридоре вагона охранника: «Что означает эта надпись?» — «Как будто не знаете», — ответил он, а из соседнего отделения вагона через коридор послышался голос: «Началась война с Германией». Это известие нас не обрадовало и не опечалило: у каждого из нас была своя несчастная судьба тяжелее, чем война. Она казалась второстепенным делом, как и все прошлые войны народов Земли.

Поезд шел на запад, прошел сызранский мост и остановился вблизи белокаменной Сызранской пересыльной тюрьмы. Ввели во двор и развели по камерам, битком набитым арестантами. Часть заключенных стояли, некоторые сидели и лежали на нарах, на полу и под нарами. Теснота и духота ужасные. Во время раздачи воды и обеда у окна двери камеры толпилось около двухсот заключенных, и многие не могли получить скудного обеда и воды.

Через две недели вместе с группой заключенных снова отвезли в Смуровскую внутреннюю тюрьму на суд, под охраной автоматов и собак-овчарок. В камере нар для всех не хватало, и большинство разместилось на полу.

Шел конец июля. Теплые солнечные дни и ночи все более волновали, и хотелось простора жизни за тюрьмой. В один из таких вечеров раскрылась дверь камеры, и к нам втолкнули с посохом в руке белого как лунь древнего старца лет восьмидесяти-девяноста, с большой седой бородой во всю грудь, с мутными белками глаз. У порога камерной двери молча остановился и немым невидящим взглядом смотрел в пространство. Вид этого старца живо напомнил патриарха древних христианских времен. «А, представитель земли Русской, — сказал один из заключенных, — проходи». Но старец стоял у порога, не двигаясь, на одном месте. Оказалось, что он полуоглох и полуслеп. Двое заключенных подошли к нему и провели в передний угол камеры поближе к окну, уступив ему свои лучшие места. Всем заключенным по своему возрасту старец был отцом или дедом. Каждый из нас желал делать ему приятное: делились [тем,] что имели из питания, говорили ему, крича в ухо.

От него мы узнали, что как-то днем в ясный теплый солнечный день он вышел посидеть на завалинке своего дома погреть старые кости. Второй месяц шла мировая бойня по истреблению людей. И вот в разговоре с другими соседями он сказал, что трудно будет победить немцев. Кто-то из марксидов донес куда следует, его арестовали и предъявили обвинение в агитации против Советской власти.

Жалел он об одном, что не придется помереть на родной земле, своих кладбищах. Как сложилась его судьба, да и всех других нас, — неизвестно: осудили, вернее, надавали всем разные сроки концлагерей, а может, кого и расстреляли, а оставшихся в живых развезли по необъятным концлагерным и тюремным просторам страны России строить города, заводы, шахты, железные и шоссейные дороги и многое другое, что могут творить люди труда, одетые в черные арестантские бушлаты.

На второй день к нам в камеру втолкнули крепкого коренастого мужчину лет сорока, грузчика по профессии с улицы Обороны города Смурова. Следствие его еще не закончилось, но он лишился всякого покоя: днем и ночью ходил по камере, подходил поочередно к каждому из нас двадцати семи человек и неизменно говорил тихо и печально: «Меня расстреляют». — «А что же ты сделал, что должны тебя расстрелять?» — говорили ему. «А то, — отвечал он, — напившись пьяным, в своем дворе, где я проживаю, встретился с давним врагом моим завхозом, всячески обругал его, а поскольку он коммунист, то, ругая его, сказал, что таких коммунистов вешать надо. На меня он составил акт, что будто я сказал, надо вешать всех коммунистов, а за это полагается расстрел, о чем мне заранее сообщили на следствии». Все мы старались его успокоить, что, мол, если приговорят к расстрелу, то может Москва не утвердить и заменит тюрьмой и концлагерем. Через несколько дней грузчика из камеры увели.

В ночь накануне суда я увидел сон. Стоит гигантских размеров черное дерево на плечах народов всех стран с тремя могучими сучьями, а от них идут много других. На основном стволе надпись: «Власть-Насилие», а на главных трех разветвлениях рабство экономическое, рабство политическое, рабство моральное. А далее на каждом из трех разветвлениях надписи прочих пороков власти, вытекающие из трех основных. А на самой вершине дерева сидит Змей Горыныч в короне, а вокруг — его поколение змеят.

Крепко обвили они телами своими дерево Власть и сосут его соки корней народные, наслаждаются и все хором взывают к питающим их корням сытыми хлебами: «Именем бога, именем Змея Горыныча, именем отечества, именем родины, именем патриотизма, именем… именем чести, славы, доблести… именем… именем… служите верой и правдой и поклоняйтесь нам, богам власти, избранникам кнута и пряника над народами и во имя народов, иначе смерть вам, детям и внукам вашим».

Но вот появилось несметное число людей, яростно штурмующих дерево Власть с тремя и прочими его разветвлениями. Началась борьба. Змей Горыныч вместе со змеятами и другой нечистью заглатывали людей и, наглотавшись, поиздыхали, а оставшиеся в живых люди праздновали победу. Но часть людей, опьяненных победой и жадных до власти-насилия над людьми — заполнили места Змея Горыныча, его змеят и прочей нечисти. Но лезли все новые и новые люди власти на занятые ранее места другими, срывались, ушибались, убивались и снова лезли на дерево власти и все его разветвления, взывая к народу и во имя народа.

Так велика многовековая вера в силу рабства — господства Власти, дающая ей сытые хлебы, что каждый стремится быть на дереве Власть, его сучьях, ветках или хоть листьях. Так велика жажда господства одних над другими в сытых хлебах. Но только ловкие, хитрые, более подлые и звероподобные из них удержались на сытых хлебах Власти, а масса-народ остался на малых хлебах под сенью Власти, ее удобряющей почвой.

И на Землю спустилась черная ночь. По небу пошли черные тучи, и черная молния опоясала всю Землю. Началась жизнь торжествующих в сытых хлебах меньшинства и жизнь скорби в малых хлебах большинства — господ и рабов. Мрак ночи сковал всю Землю и все живущее на ней. Слышались отовсюду стоны, плач и крики о помощи, крики о потерянной и нерожденной настоящей жизни человека и общества, крики о жизни Солнца без зла — мечте человеческой.

Но все поглощалось тьмою многовековой, господством одних и рабством других — экономическим, политическим и моральным. Это дерево, символ господства и рабства, осталось жить и продолжало существовать, видоизменялось, обновлялось, но не уничтожалось, а лишь меняло одних господ на других. На смену одним садились другие и продолжали давить и душить большинство во имя этого же порабощенного и угнетенного большинства. Так замкнулся и на этот раз вечный круг угнетения и рабства духа и тела — perpetuum mobile[144]!

Прошло некоторое время. Появился восходящий свет утренней зари, а вслед за нею взошло вечно живое, светлое и яркое солнце, и сгинула тьма — власть черного дерева — господство и рабство духа и тела. Но прошло еще какое-то время, и вновь наступила тьма.

Вижу в полутьме пустынную каменистую бледно-серую местность и желто-серое туманное небо на заходе солнца. Появился огромный воз соломы. Тяжело везла его на крутую гору черная лошадь. Я шел следом за нею до вершины горы в тревоге за силы черной лошади. С трудом черная лошадь вывезла воз на вершину голой горы и остановилась; я тоже остановился и услышал: «Трудников, соберись на суд!» Сон исчез, а [стали видны] та же душная полумрачная камера, мрачные лица людей и мрачная жизнь — я стал собираться на суд.

В сопровождении охраны вышел из камеры во двор тюрьмы, где уже стоял «черный ворон». Одного за другим приводили заключенных и, набив машину до отказа, выехали со двора тюрьмы. Через несколько минут «черный ворон» въехал во двор областного суда. Построили цепочкой в затылок друг другу с охранниками через одного заключенного и повели в здание суда.

Здесь впервые за десять месяцев я увидел жену и сына, стоящих вблизи от меня. Жена держала в руках пачку табаку и что-то еще. Когда я поравнялся с ней, идя в колонне, она протянула мне руку и хотела передать пачку табаку, но конвой грозно прикрикнул на меня, вырвал из моих рук эту пачку и отбросил в сторону.

Как милы и прекрасны жена и сын, что особенно я понял теперь, что единственное, главное счастье человека и общества в условиях государственности — эксплуатации человека человеком — социального неравенства в хлебах является семья и общение с обществом трудящихся, не стоящих во власти и у власти.

Черным ходом ввели нас в общую камеру ожидания заключенных до вызова в судебную комнату. Здесь находилось до тридцати человек, обвиняемых в разных преступлениях. Был день субботний[145]. В нашей стране все политические суды производились втайне от народа, скрытно — настолько считали их опасными для своего господства-произвола патриархи марксидов.

В ожидании судилища к нам в камеру к тридцати мужчинам ввели молодую женщину из села Алексеевки. Мобилизованного мужа жена провожала со станции на фронт и, переживая ужасную насильную разлуку, возможно, что навсегда — она имела неосторожность сказать среди провожающих: «Вот, наших мужей забирают на фронт, а других мордастых оставляют, потому что они партийные». Тут оказались шпионы-марксиды, взяли двух-трех свидетелей, забрали эту женщину, отвели куда следует и там предъявили ей обвинение в терроре против коммунистов-марксидов.

Рассказ ее прервался вызовом в судебную комнату. Не прошло и часа, как ее привели обратно в нашу комнату, бледную, в полусознательном состоянии. Задыхаясь от волнения и рыданий, она говорила нам: «Дали десять лет, а прокурор требовал расстрела». Так мужа на фронт, на защиту отечества — жену в тюрьму и концлагеря, а дети?! Какая их судьба ожидается без отца и матери, как она сложится без отца и матери, их жизнь, кто их приютит и согреет, приласкает и накормит и помоет — ответа нет. Так и в наше время подтвердилась мораль Шекспира: власть и женщин не хули, ибо те и другие очень обидчивы.

Сквозь решетчатую клетку-камеру в здании суда вдали по коридору я видел заплаканные лица сестры и жены и других. Они не знали, за что арестован и буду осужден, ибо им и в голову не могло прийти, как и всему обществу, что справедливо, за дело арестовали и предали суду — [марксиды] сами создали преступников в угоду царю Иосифу Кровавому. И вот какими-то неведомыми путями сестра и жена узнали о дне суда и пришли хоть издали увидеться со мною, но слабый дневной свет и дальность расстояния, на десятки метров, позволяли видеть только общие очертания лица.

Перед началом закрытого суда в камеру вошел казенный защитник и обратился ко мне с предложением: не желаю ли я дать согласие взять его защитником на суде. Зная, что если обвиняемых по сталинской статье защитник будет защищать в пользу обвиняемого, не по-сталински, то ему самому грозит тюрьма и в лучшем случае изгонят с работы, я ответил: «Если эта формальность нужна для суда — не возражаю».

В небольшой комнате в два окна начался суд. Вокруг стола, покрытого красной материей, — деревянные скамейки. За столом судья, два заседателя — молоденькие женщины, справа прокурор, женщина, слева защитник, секретарь суда, а сзади, у дверей с автоматами два конвоира. Судья Черепанов, с плотно сжатыми тонкими бескровными губами, с глазами, смотрящими в пространство, с окаменелым бесстрастным лицом скопца. Понуро-смущенно сидят, как будто на похоронах, две молоденькие женщины-заседатели, смотрят перед собой на стол. Свирепо, величаво и решительно и властно запрокинувшись назад, сидит за столом прокурор — женщина лет сорока. Она заранее предвкушает торжественную победу над обвиняемым. Спокойные и безучастные к судебной комедии два молодых действительной службы конвоира воинской части МГБ. Они выполняют устав воинской службы и с нетерпением ждут окончания срока бессмысленной службы и возвращения к своим семьям, отцам, матерям и родственникам.

Началось так называемое судебное следствие: те же пункты обвинения, перенесенные с тысяча девятьсот восемнадцатого — двадцать второго года в тысяча девятьсот сороковой год. «Признаете свои показания на предварительном следствии?» — говорит судья. «Да, частично признаю, если в этом есть моя вина: те книги, что имел, напечатаны и изданы в свое время Советской властью, и я их держал с исторической точки зрения, а не с политической. Тем более нам тогда в медфаке политэкономию преподавали по Бухарину, а азбуку коммунизма по Кнорину. Как эти, так и прочие книги читать никому не давал, не распространял и не печатал. А что касается типографского шрифта около двух килограммов, так я и мои товарищи еще двадцать лет тому назад переделали на охотничью дробь. К распространению листовок о Кронштадтском мятеже имел не прямое, а косвенное отношение. То, что за последние десять лет по работе-службе имел ряд поощрений, отрицает мое антисоветское настроение, что можете посмотреть в моей трудовой книжке. Что же касается того обвинения, что я восхвалял немецкую армию, [это] совершенно неверно. Сам был участником Первой мировой войны и знаю, что их армия оснащена вооружением лучше нашей, почему тогда русские войска несли тяжелые поражения[146]».

Во время суда, который начался поздно во второй половине дня и [продолжился] на второй день, заседатели не задали ни одного вопроса, а также и защитник. Только изредка задавала вопросы мужеподобная прокурорша. По существу и не по существу судья один вел все так называемое судебное следствие.

Был день субботний, второе августа[147]. Снова «черный ворон», камера тюрьмы, бредовое воскресенье. В понедельник в девять часов утра «черный ворон» привез около двадцати заключенных на продолжение комедии во двор суда, а во дворе уж ждали жена и четырехлетний сын. Снова цепочка заключенных через одного вперемежку с конвоем. Смотрю вокруг и вижу вблизи стоящих сына, жену. Печально и грустно смотрит на меня жена и малосознательно сын — ему еще непонятно все происходящее и, пожалуй, это для него хорошо: пока не знать ужаса случившегося.

«Направляющий вперед», — слышится команда, и колонна заключенных с конвоем пошла в здание суда. Только глаза мои смотрят налево, на жену с сыном до самого входа в здание суда. Ни слова приветствия жене и сыну — дано предупреждение конвоем: идти молча, руки назад, не разговаривать, по сторонам не смотреть.

И нет жены и сына. Ввели в судебный кабинет. Суд в том же составе. Но вот вводят чеха Кроля и сажают на скамью подсудимых рядом со мною, но как свидетеля обвинения. Я полагал, что после очной ставки с ним никогда не увижусь. Судья обращается к Кролю:

— Подтверждаете вы свои показания, данные на предварительном следствии?

— Нет, не подтверждаю, они были ложными!

И вот здесь-то я узнал то, о чем уже рассказал ранее: о страшном обвинении меня в терроризме, ведущем к статье расстрела. Начались препирательства судьи и прокурора с Кролем.

— Вы подписали показания о террористических высказываниях Трудникова?

— Да, я!

— Значит, это верно?

— Нет, не верно!

— Так почему же, вы ведь подписали свои показания, а теперь отказываетесь?

— Да, я подписал, потому что, гражданин судья, я был полутруп, полуживой! Меня под руки привели к следователю Зайцеву, и я подписал, потому что не хотел умирать.

— Значит, это верно?

— Нет, не верно! Сначала меня заставлял следователь Зайцев подписать протокол о том, чего не было. Гражданина Трудникова я не знаю, и никогда никаких разговоров у меня с ним не было. На вечере именин я сидел за одним концом стола, а он за другим, и за весь вечер я не мог слышать каких-либо его разговоров. Это следователь Зайцев сочинил, что будто я слышал террористические высказывания Трудникова с другими гостями на вечере, а я подписал.

— Так почему же вы подписали протокол дознания, а теперь отказываетесь, что вы в одной камере сидите с Трудниковым, договорились?

— Нет, вместе мы не сидели и не о чем мне с ним договариваться, даже если б и сидели в одной камере вместе. На очной ставке я видел его второй раз в жизни и не мог узнать, припомнить. Когда я отказался подписать ложный протокол дознания, то следователь Зайцев велел посадить меня в подвальную жаровую камеру. Там не давали мне пить и есть семь дней. На восьмой день я начал умирать. Тогда пришли два человека, взяли меня под руки, полуживого привели к Зайцеву, и он приказал мне подписать протокол — ложные показания. Мне не хотелось умирать в тюрьме, и я подписал, с тем чтоб потом отказаться на суде.

— Значит, ваша подпись на протоколе?

— Да, моя.

Так продолжались эти объяснения Кроля с председателем суда и дача ответов на вопросы прокурора не менее часа. Такие показания Кроля не входили в расчеты судьи и прокурора. Они десятки раз спрашивали Кроля, но желательного для себя обвинения меня в терроризме не достигли.

Благодарю тебя, Кроль, за твою честность и мужество. Ты истинный и достойный сын Иоганна Гуса!

Во время судебной комедии мой казенный защитник молчал, молчали судья, прокурор и заседатели, когда Кроль и я изобличали преступный метод предварительных следственных допросов в тюрьме МГБ, — так велик и могуч был страх перед царем Иосифом Кровавым. Каждый трепеща старался сохранить свою жизнь от всеобщего истребления — от крестьянина до академика. Все жили «в страхе божием» и каждый мыслил про себя, как некогда истинно верующие на сон грядущий творили молитву: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его», — примерно так мыслил каждый в каждый прожитый день.

Бесследно прошло мое последнее слово обвиняемого о фактической моей невиновности. Защитник молвил десяток слов о моей первой судимости и частичном признании в хранении антисоветской крайне революционной литературы. Зато уж мать прокурорша поусердствовала — потребовала от марксидско-комедийного суда десять лет тюремного заключения и пять лет поражения в правах.

Во время судебной комедии в условиях марксидской диктатуры жена с сыном находились во дворе и смотрели со двора в полуоткрытое окно второго этажа, где шло шемякинское судилище, смотрел и я на них временами, когда стоял, но как садился на скамью — не мог их видеть через высокий подоконник — это увеличивало мое волнение и напряжение.

В ожидании вынесения шемякинского приговора вывели в коридор под охраной двух конвоиров, а Кроля, как свидетеля и уже отбывающего срок заключения, отправили в концлагерь. Когда шло совещание суда о мере наказания — прошел мимо меня в суд следователь Зайцев, а через полчаса вышел.

Тут в коридоре девочки провели ко мне за дверь сына. Я взял его на руки, посадил на колени, прижался к нему, смущенному необычной обстановкой, а два солдата-конвоира, допустившие ко мне сына, сочувственно смотрели, а минут через десять вежливо попросили отпустить сына за дверь к жене — строго запрещалось свидание с родными всех возрастов.

Вскоре снова ввели в комнату суда слушать приговор — решение шемякинского партийного классово-кастового суда. «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… такой-то… обвиняется в том — идет перечень преступлений — … на основании изложенного, что предусмотрено статьей пятьдесят восьмой, пунктом десять, части первой, Спецколлегия Смуровского уголовного областного суда приговорила… к десяти годам тюремного заключения и пяти годам поражения в правах. Вам понятен приговор суда?» — «Да, понятен». — «Распишитесь в трех экземплярах приговора».

Таковыми оказались «профилактические» мероприятия диктаторского партийного суда, о чем мне говорил в первый день следователь Селезенкин, что «мы изолируем вас, Сергей Петрович, профилактически». И… изолировали.

Подошли конвойные, вывели во двор к «черному ворону». Было уже темно, и потому жену с сыном, стоящих в глубине двора, ясно видеть [я] не мог, а они видели меня в освещенной полосе от окон здания суда. Так издалека в последний раз виделся перед десятилетней тюрьмой и концлагерями с женой и сыном. Тогда я и думать не мог, что за время моего заключения жена уйдет к другому, а у сына будет вечное двойственное сознание между отцом и матерью.

Десять лет… и за что — за то, что полюбил свободу мысли и человеческое общество без кнута и пряника одной только верой во имя того предела, когда люди сами станут богами в познании жизни человека и общества без господ и рабов, когда все общество и каждый в отдельности будут решать свою судьбу хлебов вольно и ни от кого не зависимо. Если за мысли — в тюрьму, концлагерь и к расстрелу, а что бы было, если б эти мысли проявлялись в слове печати, как в других странах, где за это никого не судят и в тюрьму не сажают?! Даже людей, не имеющих таких мыслей, преданных диктатуре кнута и пряников, царю Иосифу, — марксидов — убито, заключено в концлагеря и сослано в края отдаленные сотни тысяч именем диктатуры марксидов во имя господства одних над другими — молох пожирал своих марксидов и не своих немарксидов. Так диктатура тирана царя-марксида Иосифа дамокловым мечом повисла над обществом и каждым отдельным человеком, страна погрузилась в мрак слез и крови, и только рабы и фанатики-марксиды торжествовали во имя своего идола-царя, ибо он кормил их сытыми хлебами.

После суда через пять-семь дней вторично направили в Сызранскую пересыльную тюрьму в числе сотен осужденных за эти дни. Шел август месяц. Стояли теплые, нежно-ласкающие предосенние дни, но в душе у каждого заключенного жили грусть и скорбь безысходная. Вся жизнь личная и общественная осталась в воспоминаниях прошлого в потустороннем мире, а в настоящем мрак и стенания во мраке тьмы и скорби. Погрузили в специальные столыпинские вагоны[148], также на товарном дворе Смуровской железной дороги, тихой августовской ночью скрытно от народа, а на противоположном конце станции, на воинской площадке, там же грузили на фронт ратников запаса, так же как и нас — в неизвестное будущее. Родные и близкие провожали их с плачем, рыданиями, причитаниями и прощались с ними, как с заживо погребенными.

Их участь была подобна нашей — заключенных, и это тех и других всех роднило. Многие из тех, кого везли под ружьем, и тех, кто ехал с ружьем, назад не вернулись: одни остались навечно на полях сражений, другие в концлагерях и тюрьмах. Таков звериный закон частного или государственного капитализма, особенно в условиях диктатуры марксида-царя Иосифа Кровавого.

Две недели продержали в Сызранской тюрьме. Заключенных так много было в каждой камере, что многие не имели места где сесть — днем стояли, а ночью, не имея сил стоять, валились один на другого на полу. Нары брали с бою, и счастливы были те, кто занял место под нарами на грязно-черном полу. Дней через десять все заключенные были завшивлены. Питание давалось два раза в сутки настолько скудное, что силы все более таяли с каждым днем. Бледные, истощенные, обросшие, грязные, кто с возбужденным, кто с безразличным лицом, стоя, сидя, лежа — все сто шестьдесят человек, загнанные в одну камеру, напоминали обреченных животных на калде-бойне.

На седьмой день я заболел поносом. Тюремная медсестра направила в тюремную больницу. Там в палате находилось двадцать заключенных больных с разными заболеваниями. Одни умирали здесь от туберкулеза, другие от дизентерии, третьи от разных других хронических болезней. На пятый день поноса не стало. Выписали из больницы в ту камеру, где и на полу места не было. Пришлось поместиться под низкими нарами, вползая туда и выползая оттуда на животе, и это было счастьем, что можно лежать на холодном, грязном полу, и имелась возможность растянуться ослабшему телу.

В конце августа заключенных стали развозить по другим тюрьмам и концлагерям. Я попал с группой арестантов в Ульяновскую тюрьму. Во дворе тюрьмы в ожидании размещения по камерам всех нас сгрудили у тюремной стены, и здесь впервые я увидел направлявшуюся лавину клопов. Они шли к нам от вынесенных на средину двора столов и досок с нар, вынесенных из камер на санобработку, на запах человеческих тел. Клопы стремились к нам, чтоб быть с нами в камере.

Поздно вечером нас разместили по камерам. Здесь каждому из нас, тридцати человек, предоставили место на нарах. Можно было лежать, спать, сидеть и ходить. Посредине длинные дощатые столы, две скамьи, а в углу у двери камеры неизбежная спутница тюрьмы параша — деревянная кадушка для дневных и ночных дел. Опоражнивалась она два раза в сутки утром и вечером, во время выхода всех арестантов камеры в общую уборную в конце тюремного коридора.

В камере, особенно вблизи деревянной параши воздух крепко был насыщен аммиаком, сероводородом и другими неприятными ароматами. Одно небольшое окно за железной решеткой у самого потолка почти не пропускало лучей солнца. Вентиляции никакой — ни оконной, ни печной. Кто имел табак, курили. И этим табачно-аммиачно-сероводородным воздухом неделями, месяцами, а некоторые годами дышали.

Однажды привели в камеру арестанта рабочего. Его осудили на шесть лет за то, что он в разговоре сказал что-то «о гоге-магоге» и был обвинен в агитации против Советской марксидской власти. Он подал кассационную жалобу. Через несколько дней к нему пришел защитник и через форточку камерной двери передал ответ на кассационную жалобу. Все тридцать пять человек окружили кольцом получателя ответа на кассационную жалобу, и один из нас начал читать вслух. Все затаили дыхание. Там говорилось… Свидетельские показания по обвинению противоречивые, а потому считать обвинение недоказанным… но приговор суда оставить в силе. Точно по шемякинскому суду: у власти закон — закон, и беззаконие — закон.

Все мы, тридцать пять человек, с нетерпением ждали тяжелого этапа в концлагерь, где можно хоть дышать свежим воздухом, видеть солнце, где можно иметь место для отдыха и сна после изнуряющего подневольного труда и нравственного мучения. Но почему-то до этапа в концлагерь нашу партию в двести человек в течение трех месяцев провезли по трем тюрьмам: Ульяновской, Уфимской в третий раз, и Сызранской, и только после этого отправили в Печорский концлагерь на постройку железной дороги от Кожвы до Воркуты, четырехсотпятидесятикилометровой трассы, и когда была построена дорога — власти ее назвали комсомольской, а в действительности это триста тысяч заключенных всех возрастов построили дорогу, а комсомольцев там не было ни одного человека.

По пути этапа в Ульяновскую тюрьму, в трехэтажных столыпинских вагонах, разместили в отсеках каждого вагона по двадцать — двадцать восемь человек. На нижних полках можно было только сидеть, местá в ногах на полу и под полками являлись ночным и дневным отдыхом. Вместе с «политическими» везли наполовину уголовников — воров-рецидивистов и бандитов. Пока шел этап от Сызрани до Ульяновска, уголовники успели обобрать всех, кто был «не их веры» — хлеб, одежда, обувь перешли к рецидивистам. На наши жалобы и просьбы прекратить грабеж — конвой не обращал внимания. На нас смотрели как на государственных преступников, врагов народа, а на воров-рецидивистов и бандитов как на «друзей народа». Лишенные всех человеческих прав, все мы с момента ареста находились вне закона.

В Ульяновской тюрьме подержали нас месяца полтора и, видимо, надоело начальству возиться с нами, и в дождливый октябрьский день всех заключенных из нашей и других камер собрали в большой этап, погрузили в столыпинские вагоны и повезли куда-то на восток. «Это значит в Сибирь», — решили мы.

Через решетки окон вагона на полях [мы видели] почерневшие скирды хлеба и хлеб на корню, и ни одного человека, машины или подводы по уборке гибнущего в поле хлеба. Только изредка кой-где виднелась подвода с одной-двумя женщинами у погибающих в полях хлебных скирдов.

На Уфимском вокзале вывели из вагонов, и конвойные прочитали дорожную арестантскую молитву: «Идти молча, руки назад, по десять человек в ряд, шаг вправо, шаг влево считается побегом — конвой применяет оружие без предупреждения».

В большой камере Уфимской тюрьмы поместили восемьдесят человек, вместе с уголовниками-ворами. Я долго не мог заснуть и только глубокой ночью начал засыпать. Но сон был не крепкий: услышал сдержанный, отрывистый разговор. Открываю глаза и вижу при тусклом освещении камеры на противоположных нарах группу воров, что-то живо обсуждавших. Вот четверо из них отделились, подходят к спящему арестанту, тихо, вежливо толкают в бок или просто выдергивают из[-под] голов скудный арестантский вещевой мешок, вытряхают на нары все, что там есть, перебирают, и что находят подходящее для себя — забирают. И так обходили всех «не своих» от одного к другому и в течение двух часов грабили всех, кто не принадлежал к их корпорации, и поделили между собой под руководством своих вождей по принципу социализма: от каждого по способностям — каждому по труду.

Мне надоело смотреть на их операции — заснул. Когда я проснулся, то обнаружил, что «друзья народа» во время моего сна забрали у меня табак и несъеденную оставленную на утро пайку хлеба. Я попросил их главарей вернуть мне хоть часть взятого — они пообещали, но не вернули. Когда утром вся камера проснулась, начались пререкания с грабителями, что не стыдно, мол, грабить своих же собратий по заключению — арестантов. Пререкания перешли в ссору, взаимные оскорбления, и могла начаться драка. Начали с обеих сторон вооружаться досками с нар. Страсти разгорались. В это время на шум пришли тюремные надзиратели, часть воров перевели в другую камеру, и этим предотвратился переход камерной холодной войны в горячую. Психология воров-бандитов чужда обществу. Они считают себя стоящими над обществом, над всеми, кто имеет любую собственность, личную или общественную, однако сами они стремятся иметь богатую личную собственность за счет других и общества, как и всякое государство.

А наутро снова в этап — конвой с автоматами, собаками привел на станцию, погрузили в те же вагоны, которыми привезли, и поезд пошел обратно на запад по Волго-Бугульминской дороге. Та же унылая картина полей. На станции Мелекесс в нашу вагонную камеру ввели средних лет мужчину, рабочего столяра мелекесского кирпичного завода, где он перед арестом работал счетоводом. Видя его возбужденное состояние — расспросами его не одолевали, а потом он нам рассказал [следующее].

— Работал и жил ранее в Ленинграде, а потом мне пришлось выехать в Мелекесс — в двадцать первом году, чтоб избежать ареста во время разгрома и гонений на ленинградских анархистов за наши революционные дела и идеи крайне левого революционного направления. Поступил работать столяром, а потом счетоводом на кирпичный завод близ Мелекесса. В Мелекессе я женился. Сейчас трое детей. Директор завода приезжал на лошади в город и часто бывал у меня в доме-семье в гостях. И вот по дороге на завод, при кучере и директоре рассказал два-три анекдота о марксиде Иосифе. Этот директор и кучер оказались агентами и сообщили в МГБ. Через несколько дней меня арестовали, а областная выездная сессия приговорила к расстрелу.

Вид его был ужасный, блуждающий мутный взгляд, не мог спокойно сидеть. Чем могли, мы старались утешить и облегчить его страдания. За три анекдота — смерть! Знай наших! Помните, потомки, что Россией правит обер-бандит от марксидов, царь Иосиф Кровавый. Думаю, что если у Джугашвили когда-нибудь имелся человеческий образ, то, встав у власти диктатуры, — превратился в кровожадного зверя, и что еще ужаснее — в маньяка-шизофреника.

На станции Ульяновск его высадили в Ульяновскую тюрьму, и какова была его дальнейшая судьба, знают только архивы МГБ, где и когда расстреляли, или погиб в концлагере, если Москва заменила расстрел.

Эшелон остановился у Сызранской тюрьмы. Снова переполненная камера. Заключенные стоят, сидят, лежат на нарах, под нарами и в проходах на полу, толкотня, давка, смрадный воздух, зловонная параша на все сутки для ста двадцати человек камеры. Негде было вымыть руки, лицо[149].

Во все дни, недели и месяцы в Смуровской, Ульяновской, Уфимской, Сызранской и снова Сызранской тюрьмах мысленно я оставался жить со своей семьей, родными, близкими и дальними друзьями, товарищами. Жизнь моя оборвалась с того дня и часа, когда объявили мне, что я арестован, и так продолжалась она оборванной почти десять лет в муках и тревогах за настоящее и будущее. О жизни, вернее о существовании арестантов, о трагедии каждого в отдельности и всех в целом, находящихся в казематах, концлагерях, о быте и нравах охраняемых и охранителей — я не повествую, ибо нового в этом ничего нет. Принципы все те же, что были и раньше, со времен Ивана Грозного, только жесточе теперь, при царе Иосифе Кровавом.

Шел ноябрь месяц сорок первого года[150]. Снова этап: двести заключенных погрузили в два столыпинских вагона. Точно никто не знал куда, в какие везут лагеря, но рецидивисты, побывавшие во всех лагерях страны царя Иосифа, утверждали, что везут в Печорские концлагеря строить железную дорогу, где почти «двенадцать месяцев зима — остальное лето».

Этап шел медленно: движение поездов, их регулярность и точность резко нарушилась войной. Пятый день заключенные не получали паек хлеба, и без того истощенные тюрьмой и допросами с пристрастием — начался ропот, постепенно он перешел в бунт. Многие заключенные настолько обессилели, что, когда их выводили в уборную в конце вагона, они еле шли, придерживаясь руками за стены коридора, чтоб не упасть на пол.

На станции Арзамас наши вагоны загнали куда-то в тупик на товарный двор, где стояли двое суток в ожидании прицепления к поезду, идущему на север. В сумерках первого дня в Арзамасе мы увидели и услышали стрельбу из зенитных орудий по немецким самолетам-разведчикам. В это время охрана-конвой моментально выбежали из вагона и залегли за насыпью железнодорожного полотна, опасаясь бомбежки с самолетов, мы же оставались за решетчатыми дверями под замком.

Когда немецкие самолеты удалились и прекратилась стрельба из зениток, по предложению рецидивистов все двести человек обоих вагонов начали требовать от конвоя хлеба. Конвой обещал дать нам хлеба еще в дороге, но не дал, и теперь ему, его обещаниям не верили. И вот, чтоб добиться от конвоя хлеба, все заключенные в один голос от дискантов до октав начали кричать мольбу о хлебе: «Хлеба… хлеба… погибаем… погибаем… погибаем… хлеба… хлеба… хлеба… погибаем». Этими криками о помощи рассчитывали обратить внимание железнодорожных рабочих и служащих, проходящих вблизи граждан и солдат, чтоб они услышали о нашей гибели — гибели людей, запертых в вагоны, хотя бы и заключенных. Так мы обратились к общественности — единственному правдивому органу разрешения всех вопросов бытия человека и общества.

В начале нашей забастовки-«джаса[151]» конвой стрелял из пистолетов в крышу вагонов, рассчитывая этим устрашить нас, требуя прекратить «бунт». Но мы знали, что в вагоне, за решеткой и замком, стрелять в нас не будут, а потому на стрельбу и окрики конвоя не обращали внимания, а продолжали кричать о помощи: «Хлеба, хлеба… погибаем…» Что-то тревожное и жуткое, обидное и бессильное овладевало душой каждого… У некоторых на глазах появились слезы, а крики мольбы о помощи все продолжаются. Крики обреченных — созданы самими государственными капиталистами марксидами, во имя своего господства, своих сытых хлебов.

Старший по охране и конвоя начал уговаривать нас, чтоб прекратили «бунт», что поехали за хлебом и часа через два привезут. Согласились. Ждем час, другой, а хлеба все не везут. Раздаются голоса: «Нас обманывают. Давайте раскачивать вагон, чтоб свалить его набок вместе с командой конвойных».

И вот все сто человек встали, уперлись руками в боковую стену вагона и по команде: «Раз, еще раз, еще раз и…» действительно вагон начал давать опасные наклонения. Конвой выбежал из вагона. В это время привезли хлеб, начали каждому давать по два кирпичика хлеба, и бунт прекратился. Нашли десяток зачинщиков, надели им наручники и посадили в холодную камеру вагона.

Каким милым, дорогим был хлеб! С наслаждением и радостью ел и не мог оторваться от кислого ржаного хлеба. Кажется, наелся, положил целый и недоеденный кирпичик в мешок, а через две-три минуты снова начал есть недоеденный кирпичик.

Шел декабрь месяц. Поезд медленно, но упорно вез нас на север. Проехали Арзамас, Горький, Киров и, чем дальше на север, тем холоднее, снежнее и морознее становилась зима. Изнуренные допросами, тюрьмой и этапом арестанты физически настолько ослабли, что некоторые выходили в уборную по стенке вагона.

От сознания, что везут нас на север, ближе к Ледовитому океану — заранее все мы ощущали ледяной холод долгой полярной зимы и режим концлагерей. Сбылось желание опричника Зайцева: загнать туда, где Макар телят не пасет. Все же даром наша мирная забастовка не прошла — несколько дней мы были сыты хлебом. В нашем купе-камере помещалось двадцать четыре человека, осужденных по пятьдесят восьмой статье вместе с рецидивистами-уголовниками. Среди нас находились польский военнопленный солдат, два узбека, десяток бандитов и рецидивистов, и эти последние были хозяевами вагона и камер: они из рук вырывали хлебные пайки у других во время раздачи и грабили по ночам.

Особенно издевались бандиты над бывшим польским солдатом и узбеками. Если они сразу не съедали хлебную пайку, то рецидивисты набрасывались на них, а они, защищая свой кусок хлеба, получали синяки лица, рук и лишались хлеба. Несчастный польский солдат, узбеки и другие русские к концу этапа не могли стоять на ногах. Когда грабили у них пайку хлеба, они кричали, сопротивлялись, просили защиты, но конвой оставался безучастным к их мольбам. И надо удивляться, как они могли остаться живыми и доехать до Печорских лагерей, не умерев от истощения физических и моральных сил[152].

Среди нас был инженер-коммунист Кириллов, работник управления Смуровской железной дороги, осужденный по пятьдесят восьмой на десять лет [заключения] и пять лет поражения в правах — всю дорогу в этапе он сокрушался до слез и говорил: «Если б был жив Ильич, то не было бы произвола и врагов народа». Дома у него остались жена с пятью детьми и матерью старушкой без средств к существованию. Через два года я узнал, что он умер от воспаления легких в Печорском лесокомбинате, где работал инженером-строителем.

На станцию Печора наш этап прибыл семнадцатого декабря. Была морозная ветреная с поземкой погода. Шел колючий снег. До пересыльного пункта надо было идти три километра, где конвой должен нас сдать в Печорский концлагерь. Одет я был в полуботинки, демисезонное пальто, в шляпе, да большинство заключенных были одеты по-летнему, а зима в Печоре уже в разгаре третий месяц.

Когда вывели из вагонов и построили в колонну, то многие не могли идти — их вели под руки. Еле передвигали ноги польский солдат и узбеки. Снег засыпáлся в ботинки, мерзли уши, лицо, пальцы рук и ног, а колонна шла по занесенной снегом дороге. Кругом завывала метель — содрогались от холода и голода двести человек заключенных, пробираясь к пересыльному пункту, главным воротам Печорского железнодорожного концлагеря.

В громадном пересыльном лагере — сотни больших бараков. Теперь тесные тюремные камеры с решетками и железными дверями сменились на просторные бараки, огороженные высоким общим забором с колючей проволокой, вышками с охранниками и овчарками. Теперь здесь каждый арестант мог, когда хотел, напиться воды, сходить в уборную без конвоира в любое время, подышать во дворе зоны свежим воздухом[153]. Написать родным письмо, чтоб пока поминали за здравие, а не за упокой. Этой возможностью я воспользовался в первые дни — написал сестре, брату и жене, что жив, что солнце светит днем два-три часа, огненно-красного цвета, светит, но не греет. А кругом вековечная тайга, угрюмая, холодная, мрачная — подавляющая еще более безотрадное состояние арестантов. Может быть, тайга не казалась бы такой мрачной, но сознание многолетней жизни — вернее, существования в условиях концлагерей настолько подавляет душевные силы, что вечно прекрасная природа и вселенная вызывают изнуряющую тоску, а не наслаждение — ибо арестант не может и не должен иметь веселого вида, он на многие годы лишен всего, своего у него не существует, он обезличен, здесь он раб имущих власть.

Только рецидивисты-уголовники чувствуют себя относительно хорошо, как дома, особенно когда есть условия поживиться за счет грабежа — отнять кусок хлеба, рубашку, сапоги или валенки, шапку, теплую одежду, подушку, домашнее одеяло у собрата по заключению, не принадлежащего к их «корпорации».

После длительного тюремного заключения, допросов с пристрастием, суда, этапа, полуголодного питания и тяжелого морального угнетения — начались отек ног и одышка во время ходьбы почти у всех заключенных-этапников, и почти все оказались нетрудоспособными, положили в лазарет на излечение до рабочего состояния. А привезли на постройку железной дороги на пополнение рабочей силы, к тем тремстам тысяч, что уже работали на трассе от Печоры до Воркуты четыреста пятьдесят километров.

Через две недели пришли лагерные хозяйственники, опросили каждого, кто какую имеет специальность, записали и через вторую часть — арестантский отдел кадров, по нарядам разослали по отделениям и колоннам. Меня, как имеющего специальность врача, отправили на работу здесь же в пересыльном лазарете. Дали обмундирование — валенки, ватный бушлат, ватные брюки, шапку-ушанку.

На пятый день работы в лазарете я делал утренний обход больных и на одной наре-вагонке в температурном листке прочитал свою фамилию. Кто бы это мог быть — будто никого из родных в Печорских лагерях ранее меня не было. Возможно, кто-нибудь из дальних родственников или просто однофамилец, но фамилия моя редко встречается.

Передо мной на вагонке лежал мужчина лет за пятьдесят, обросший, исхудалый, с крупозным воспалением легких. В детстве, в Старотопном я хорошо его знал: он был товарищем моего старшего брата Александра. С первых слов я сразу узнал его и спросил: «Вы меня не узнаете?» — «Нет, не узнаю». Начинаю говорить ему: «Вы не из Смуровской области, села Старотопного?» — «Да, из Старотопного». — «А скажите — я назвал имя и отчество отца — знаете его и его сына Сергея?» — «Это разве ты, Сережа! Ну, вот где довелось нам встретиться, четвероюродным братьям».

Когда-то в далекие годы молодости он жил в Старотопном, занимался крестьянским хозяйством, а с начала коллективизации уехал с семьей в Магнитогорск, где работал впоследствии старшим мастером до ареста. Он был осужден на шесть месяцев за мелкий служебный проступок — опоздание на работу. И вот с этим шестимесячным сроком за тысячи километров был послан на работу в Печорский лагерь бригадиром, где проработал два месяца и по окончании срока возвращался домой к семье в Магнитогорск. Вспомнили Старотопное, родных, знакомых, житье-бытье далеких, но почему-то теперь так милых лет.

Через два дня меня отправили на работу в пятый лазарет, в трех километрах от Печорского пересыльного пункта, расположенного на берегу реки Печоры в сосновом бору тайги[154]. Договорились с Михаилом Ивановичем о встрече со мной в лазарете по его выздоровлении и получении документов об освобождении, кстати по пути его маршрута на станцию Кожва — [а далее в] Магнитогорск.

Недели через две Михаил Иванович выздоровел, освободился и поздним темным морозным январским вечером зашел в лазарет проститься со мной, но охрана на вахте не разрешила ни пройти ко мне, и не разрешила повидаться на вахте, а разрешила поговорить через железные решетчатые ворота. Я пожелал ему хорошо доехать до семьи в Магнитогорск, а он пожелал мне благополучно закончить срок и вернуться к своей семье. Мне хотелось пожать ему руку, передать ему немного продуктов на дальнюю дорогу, сообщить родным о нашей встрече, но закону насилия чужды всякие человеческие чувства, и мой собрат в ночь и мороз пошел пятнадцать километров до станции Кожва глухой и темной тайгой, а ему хотелось здесь переночевать, чтоб выйти утром-днем до железнодорожной станции Кожва.

Отеки на ногах дошли до средины бедер. Я начал думать, что не конец ли пришел бренному моему существованию. Но месяца через четыре отеки стали исчезать. В лазарете врачи — собратья по заключению — приняли меня радушно: доктор Попеляев, Янавичус, Смирнова и Ремпель[155] — все старше меня на десять-пятнадцать лет. Пробыл некоторое время на положении больного, а как только стало улучшаться мое здоровье, мне дали один корпус на сорок больных, а через неделю еще корпус на шестьдесят больных. Одновременно передали в мое ведение лечение всех кожно-венерических больных, и с того времени началась моя лечебная работа, [продолжавшаяся] все десять лет заключения. А это давало мне право на сытую жизнь — лагерную привилегию над тысячами заключенных, но неотступно тяготила тоска по относительно вольной жизни в прошлом до ареста, семье и родным, сослуживцам по работе и всему тому, чем жил сорок три года. Затем будущее было покрыто мраком неизвестности: удастся ли пережить заключение в концлагере, — черта оседлости после освобождения и негласный надзор всю жизнь, жизнь на положении опального царя Иосифа. Все разрушилось! И особенно тяжко становилось в день получения писем от семьи и родственников. Снова и снова воскресают в памяти непрерывным потоком светлые, радостные годы жизни в прошлом. Они ярким пламенем жгли душу — это прошлое теперь было моей отрадной действительностью в настоящем.

Все мечты и грезы юности, все верования зрелых лет в лучшую жизнь на Земле человека и общества — исчезли на многие годы как мираж, утопия. Изменились формы, кое-что сделано новое, но основа основ, неравенство в хлебах, остались те же, что и при царях Романовых: господство меньшинства над большинством, господство чиновников-тунеядцев и рабство трудовиков. У этих марксидов меньшинства лучшая доля жизни, чем у большинства трудящихся.

И для чего же надо было большинству «огород городить» — мечтать и создавать для себя и соседа лучшую долю жизни, когда плодами большинства живут тунеядцы-чиновники от марксидов.

Началась долгая полоса концлагерной жизни. В бесконечные зимние вечера сижу у себя в комнате-кабинке барака лазарета и предаюсь размышлениям о всякой всячине, о том, как надо было жить, мыслить. Критически разбираю трагедию своей жизни, других, окружающих собратий по заключению, то, что было, то, что есть, и что будет впереди. А тут ежедневно умирающие больные, напоминающие о бренности жизни, об истреблении одних людей другими людьми — подвластных — властью тюрем, концлагерей и просто уничтожением. Ведь есть уже теперь человеческие общества, где Фомы Неверующие не считаются преступниками и их верования — преступлениями.

Все это так, но факт остается фактом: размышляй, не размышляй, а десять лет и черта оседлости. Начальствовала над нами, врачами, и лазаретом некто Кожевникова, весьма истеричная особа. Она систематически по очереди, без всякой обоснованной причины нападала то на одного, то на другого врача. Когда грызла врача Янавичуса, то мы знали, что через две-три недели будет грызть следующего, очередного. В дальнейшем к этим ее фокусам привыкли и серьезного значения не придавали, но все же это нас волновало: любого из нас самовластно могла снять с врачебной работы в лазарете и отправить на колонну на общие земляные работы. Жаловаться на незаконные действия начальства — это значило весь срок быть на общих земляных работах с десятичасовым рабочим днем зимой и двенадцатичасовым — летом. Редко кто мог вынести такой режим десять лет и остаться живым.

Каждый врач в своих бараках имел около ста больных. Работа начиналась с восьми часов утра — обход и назначения до двух часов дня. Перерыв на обед, и с четырех до восьми вечерний обход, ужин, и в десять вечера отбой на сон. Кроме этого, дежурный врач вел прием и распределение по баракам поступающих в лазарет больных с колонн. В каждом бараке по одному-два фельдшера, четыре санитара. Большинство фельдшеров и санитаров подготовлялись самими врачами из числа более грамотных осужденных по пятьдесят восьмой.

Почти вся медицинская лечебная и профилактическая работа в лагере проводилась заключенным медперсоналом, [в отношении] как арестантов, так и всего вольнонаемного режимно-хозяйственного аппарата и их семей. Вследствие этого медицинские работники — врачи и фельдшеры — до некоторой степени находились на привилегированном положении. Каждый врач имел дневального из числа выздоравливающих больных. Кроме работы в лазарете врачи периодически, один раз в три месяца по пропускам или с конвоем посылались на колонны концлагеря для комиссовки с лагерным начальством по установлению категории труда заключенных, в соответствии [с] которой определялась норма выработки, а следовательно, и норма питания.

Здания лазаретов и бесчисленных колонн полуподвального типа, крыша над зданиями является и потолком, стены бревенчатые или засыпные. День и ночь топятся железные печи-«буржуйки»[156] или приспособленные железные бочки. Больные лежали на набитых стружками матрацах, подушках, у большинства имелись простыни, одеяла. Питание трехразовое, достаточное по калорийности. А поскольку в массе преобладали больные авитаминозами, то во всех лазаретах и концлагерных колоннах готовили хвойный настой, проращивали горох, рожь и давали порциями больным и здоровым.

Но в тяжелых климатических условиях Заполярья питание и обмундирование явно были недостаточными, и заключенные заболевали авитаминозами и просто истощением, почему тридцать — тридцать пять процентов заключенных в Печорском концлагере не могли выходить на работу на постройку железной дороги. Мне много раз приходилось видеть во время комиссовок на колоннах заключенных, проработавших на общих работах десять лет, крепких по телосложению, ничем не болевших, которые к сорока годам становились настолько состарившимися, что им можно было на вид дать шестьдесят-семьдесят лет.

Особенно тяжело было первые год-другой: острая гнетущая день и ночь тоска тяжелая, безысходная от сознания десятилетнего срока в неволе, а следовательно, и невозможности видеть семью, родных и товарищей, от сознания возможности умереть здесь от болезни или просто быть уничтоженным при некоторых неблагоприятных обстоятельствах, и от сознания, что по выходе отсюда придется жить и работать в условиях черты оседлости, под негласным и гласным надзором опричников царя Иосифа, которые в любой день и ночь могут прийти, арестовать и уничтожить.

Тяжелы мысли и думы в настоящем, безотрадны в будущем. Днем во время работы с больными, общения с медработниками эти мысли несколько рассеиваются, но с наступлением предвечернего времени, когда все работы закончены, я уходил в уединенное место за угол барака и погружался в свои невеселые печальные думы. Мысли вереницей неслись туда, в Россию, к семье и родным, к годам далекого, но близкого детства, юности и зрелых лет. Теперь жизнь в прошлом казалась мне счастьем. Больно сжималось сердце, безмерно страдала душа, и часто порой в этот час невольные слезы текли по лицу. И нет, и не может никто взвесить на весах или измерить страдание и горе человека и общества и всего человечества. И если б были изобретены такие весы, то содрогнулись бы все люди и уничтожили причины, порождающие горе и страдания каждого человека и всего земного общества. Только тогда исчезнут в хлебах и труде господа и рабы, господствующие и подчиненные, живущие одни за счет других в сытости и довольстве, а следовательно строящие счастье свое на несчастье других, когда исчезнут богословы царей и партий всех цветов, жадных до власти, только тогда человек станет Человеком с большой буквы.

Но когда это произойдет, в каком столетье — ответа нет; разрешат этот вопрос будущие поколения, когда сознание в равных хлебах овладеет большинством людей общества. А покамест с грустью и тоской безысходной надо жить и работать десять лет в муках и страданиях каждого дня, месяца и года, не только мне, но и всем миллионам заключенных.

Поздно вечером в марте месяце нежданно-негаданно пришел нарядчик лазарета и объявил мне, чтоб я собрался с вещами для отправки на колонну на общие работы. «За что, почему, что я сделал плохое начальству?» — спросил нарядчика. «Так распорядилась начальница лазарета». Дело в том, что я выдал справку заключенной больной, так этого делать без разрешения начальства нельзя. Больного надо отправить на колонну, а моя справка как врача препятствует отправке. «Собирайтесь и идите на вахту — там вас уже ждет конвой».

Собрал свой убогий скарб, потеплее оделся, попрощался с коллегами врачами, фельдшерами, санитарами и больными и уж готов был идти к вахте, но мой старший санитар — старый лагерник Шашлов, бывший железнодорожник, сказал мне: «Сергей Петрович! Знаете, что я вам посоветую: сходите к начальнице на дом (она жила в домике в зоне лазарета), извинитесь перед ней, и вас она оставит на работе в лазарете. Я уже пятый год работаю здесь, изучил ее характер».

С малой надеждой на успех пошел. Вхожу. Рапортую: «Разрешите доложить вам, что я в лагере недавно и не знал всех порядков, сделал заключение о болезни без вашего разрешения. А поэтому прошу вас великодушно извинить меня». — «Хорошо, я вас оставлю в лазарете, но скажите, почему вы и другие врачи не приходят ко мне с своими вопросами по работе, а являетесь только по моему вызову». Думаю, что ей ответить, и надумал: «Не хочется вас беспокоить». — «Почему — я коммунистка, получаю зарплату, и можете приходить ко мне не в рабочее время». — «Хорошо, будут вопросы — приду». Так я был прощен и оставлен на работе в лазарете — совет Шашлова избавил меня от общих работ.

Вечерами в свободное время, а чаще по воскресеньям все врачи собирались ко мне в кабинку, обсуждали диагнозы и лечения тяжелобольных, делились воспоминаниями о житье-бытье до лагеря, говорили о семьях, родных, о литературе, о лагерной жизни, о перспективах на будущее и о многом другом. Врачи Янавичус и Попеляев старше меня по возрасту. Мы с Янавичусом курили — Попеляев не курил. Если Янавичус был оптимистом, Попеляев — пессимистом, но прекрасно разбирался в литературе и искусстве. Оба они были мне по душе, но более мне нравился Янавичус, поскольку мы оба оптимисты.

Я часто писал письма жене, родным сестре и брату, иногда минуя лагерную цензуру, через вольнонаемных медсестер, но Попеляев ни одного письма не послал жене и дочке в Ярославль, чтобы не подвергать их моральной травме. «Они меня похоронили, — рассуждал он, — свыклись с мыслью о моей гибели, а тут снова напомню им о своем существовании, да и то надо иметь в виду, что мои письма могут повредить их жизни, да к тому же и надежды не имею вернуться отсюда, по возрасту и здоровью». Возможно, что он в этом понимании был прав. Но в шутку мы его про себя окрестили «чернокнижником».

Врачу Янавичусу некуда было писать: его родина Латвия была оккупирована Гитлером, а его два сына бежали в Англию, в доме оставалась одна жена.

Читали много книг: вольнонаемные медсестры хорошо к нам относились и охотно выполняли наши просьбы — они брали книги в Печорской библиотеке Главного управления лагерей.

До тюрьмы и лагеря врач Попеляев, как я уже говорил ранее, был приговорен по статье пятьдесят восьмой к расстрелу. Три с половиной месяца находился смертником, ожидая каждый час, минуту прихода охранников на вывод на расстрел, но Москва заменила расстрел десятью годами с поражением в правах на пять лет и ссылкой на пятнадцать лет после концлагерей. До заключения он работал врачом коммунальником водоснабжающих сооружений. В семнадцатом году был членом городской управы от социал-демократов меньшевиков, а через двадцать лет, в тридцать седьмом году, «вспомнили», что он был лидером социал-демократов меньшевиков. Так через двадцать лет честной работы по специальности обвинили его и осудили по шемякинской системе как врага народа. И действительно, его уничтожили, как того хотели власть имущие марксиды. Полуживого привезли в концлагерь, и здесь через два года на севере диком он получил вечный покой и истинное досрочное освобождение и отдохновение в познании добра и зла в роде человеческом.

Врача Янавичуса осудили тоже по пятьдесят восьмой особым совещанием на восемь лет, о чем дали ему прочесть приговор в коридоре тюрьмы и расписаться, что читал — на восемь лет концлагерей. Врачи Ремпель и Смирнова осуждены особым совещанием как члены семьи «врагов» народа — жены мужей по восемь лет по пятьдесят восьмой. И им осталась неизвестной судьба их мужей и детей. Как их мужья, так и они сами никакого преступления не совершили.

Затем десятки фельдшеров, тысячи тысяч других заключенных по пятьдесят восьмой всех специальностей, от колхозников до профессоров, невинно принимали мученические муки в концлагерях царя Иосифа от марксидов. Только в одном Печорском лагере сотни заключенных врачей по пятьдесят восьмой, а по всем бесчисленным концлагерям — десятки тысяч.

В нашем небольшом лазарете на четыреста больных умирало в месяц по сорок-пятьдесят человек, тогда как в других лазаретах на девятьсот больных умирали не менее ста заключенных в месяц, а еще ранее, в начале первых лет постройки железной дороги через год на колоннах оставалось десять процентов заключенных. Умирали от эпидемических заболеваний — дизентерии, туберкулеза, а главное, от общего истощения: тяжелый земляной труд по десять-двенадцать часов в день, скудное однообразное питание, тяжелые непривычные климатические условия, скученность, острая или хроническая психическая травма — все это быстро изнашивало организм заключенных, что и приводило к большой смертности.

На всем протяжении от Кожвы до Воркуты, четыреста пятьдесят километров, строили и построили железную дорогу руками заключенных. Беспрерывным потоком шло пополнение заключенными, на место умерших — получивших истинное досрочное освобождение. Многие лазареты открывались вновь, а часть старых закрывалась по мере продвижения постройки дороги к Воркуте, и перемещались врачи из одного лазарета в другой, а потому в течение десяти лет проходилось встречаться и работать с десятками и сотнями врачей, фельдшеров по работе и тысячами заключенных.

В лечении кожных и венерических больных я был единственным специалистом на юге Печорских лагерей и имел практику у вольнонаемного состава охраны и режима, хозяйственно-административных чиновников и их семей. А так как надобности в деньгах не имелось, да и хранить их у себя не разрешалось, то одна из вольнонаемных медсестер, Женя, согласилась делать почтовые переводы моей семье, что и делалось мною периодически. Ее муж находился в заключении на одной из колонн, осужденный на семь лет за то, что где-то сказал, что трудно воевать с немцами, и за это слово семь лет концлагерей. Зная, что вольнонаемные работники подпиской обязаны не иметь частных отношений с заключенными — они сочувственно относились к врачам, делали частные услуги, и мы, врачи, старались делать для них что-нибудь приятное. Впоследствии я помог ее мужу, Жени, перевести его с общих работ на колонне в лазарет к себе [в] барак на работу старшим санитаром, где они могли встречаться.

Среди сотрудников лазарета и выздоравливающих больных имелось немало с средним и высшим образованием, и нам, врачам, было предложено начальством возглавить организацию и постановку ряда спектаклей, декламаций, художественных чтений для сотрудников и больных лазарета. Я, Попеляев, юрист Черник, почти все фельдшера, медсестры и многие другие, преимущественно молодежь, охотно приняли участие в художественной самодеятельности. Режиссировал Черник из города Шуши, отбывающий десятилетний срок заключения по пятьдесят восьмой, с тридцать восьмого года. Врач Янавичус не принимал участия в этом деле, а я ограничился только организационной частью. Мы с Янавичусом, да и многие другие смотрели на это дело, в условиях концлагеря, отрицательно.

Шел сорок второй год. Местный культорг и приезжее начальство усиленно призывало нас к патриотической деятельности среди больных, выздоравливающих и отправляемых на колонны. Призывали лучше работать здесь в тылу — [на] тыловом фронте и тем самым помогать фронту на передовой линии. Заключенных стали называть товарищами и призывали подписываться на внутренний заем. Такой демократизм в отношении заключенных нам не был понятен.

В условиях концлагеря дают незначительную сумму денег, так называемое премиальное вознаграждение, ибо сатрапы царя Иосифа считают, что заключенные не работают, а отбывают срок заключения, а с тридцатого года заключенным платили полностью зарплату, и к концу срока заключения накапливалась большая сумма денег.

За зону лазарета разрешалось выходить заключенным, имеющим пропуск на бесконвойное хождение. Пункт десятый пятьдесят восьмой статьи подходил для пропуска, но не раньше шести-восьми месяцев по прибытии в лагерь, то есть после негласного наблюдения завербованными агентами из числа заключенных. Видимо, я выдержал испытание и в августе сорок второго получил круглосуточный пропуск на бесконвойное хождение со стороны охраны и режима, но на выход из зоны не по служебным причинам требовалось еще согласовывать с хозяйственником — начальницей лазарета — хозяина и господина «служащих» лазарета.

А так иногда хотелось побыть вдали от людей на берегу Печоры, в тайге, походить по лесу, хоть на время забыться, отвлечься от действительности проволочной зоны лазарета, а этой возможности не было. Порой и горькие слезы были пролиты о потерянной жизни, о неизвестном настоящем и будущем, о том, что разрушилось, чему верил и поклонялся: вместо свободы и равенства — рабство и угнетение.

И все же, как ни тяжело было находиться в концлагере, но получение пропуска есть освобождение от унизительного и оскорбительного следующего по пятам конвоира. Затем, как длительное одиночество, так и длительное нахождение в одном котле в массе людей для каждого человека утомительно, ибо человек в одно и то же время является и обособленной личностью и общественной. Вот почему каждый живет в сочетании личных и общественных интересов, и когда условия одних преобладают над другими — нарушается гармония человеческих взаимоотношений в обществе и быту, в производстве и потреблении хлебов, науке и искусстве. Короче говоря, меньшинство господствует над большинством. Так было в древние, средние времена, так есть и какое-то время еще будет в будущем. Когда с вахты ко мне в кабину барака пришел надзиратель и сообщил, что на вахте лежит мне пропуск на бесконвойное хождение — радостное волнение охватило меня: теперь я мог в свободное время от работы в лазарете уйти за зону на реку Печору, в лес-тайгу, что вокруг лазарета, за ягодами, грибами, покататься по Печоре на лодке и просто погулять по берегу Печоры или тайге одному, без конвоя.

В тот же день, как только закончил работу в лазарете, пообедал и объявил своим коллегам: сейчас пойду за зону лазарета гулять по тайге, по берегу, в Печоре, разуюсь, купаться холодно, помою ноги, то в лицах их увидел радостно-сочувственные улыбки моей относительной свободе в лагере.

Пошел на вахту, взял пропуск и первый раз за два года я очутился вне тюремных стен и проволочной зоны. Один среди природы! Радость и воля дышать и видеть мир жизни вокруг себя, смотреть на небо, видеть солнце, звезды. Я упивался воздухом и заходящими лучами солнца, полетом птиц, всем, что окружало меня, что видел и слышал среди тайги. Меня охватило волнующее чувство: я быстро ходил близ лазарета, то приближаясь к нему, то удаляясь от него вглубь тайги. Как вырвавшийся конь из ненавистного стойла, я не ходил, а метался по тайге, ее полянам, вдыхал терпкий сосновый воздух, трава и цветы, то подходил к реке Печоре, то снова уходил в тайгу и ее сопки. Всюду вокруг меня была и жила свобода. Я не видел колючей проволоки зоны лазарета, дозорных вышек вокруг, днем и ночью наблюдающих за заключенными внутри зоны и вокруг ее, не видел скорбных и мрачных лиц больных и заключенных, всех, кто работал в лазарете.

Временами я забывался на какое-то время от мучительных дум заключения. Далеко уходил от лазарета, потом подходил к Печоре, садился на ее крутом берегу и смотрел в ее темно-свинцовые воды — они напомнили мне годы и время, проведенное в родных краях на берегу Зигзаги и Волги. Светлая грусть вошла в сердце, душа исполнилась созерцанием, а мысли от настоящего к прошлому и от настоящего к будущему текли бесконечно и необъятно. Сумерки сгущались все больше и больше, вода в Печоре также потемнела. В темно-голубом небе зажглись магические, зелено-светлые мерцающие звезды и широкой россыпью Млечный Путь, а вскоре появилось северное сияние. С Печоры потянуло сырой прохладой, где-то вдалеке послышался крик ночной птицы. Я продолжал сидеть на берегу Печоры и мысленно жил свободой одиночества и с теми, кто был от меня за тысячи километров.

Вдали показались огни небольшого парохода, какие ходят на местных волжских линиях, и на короткое время мысли мои перенеслись на Волгу, на ее пароходы, гористые и луговые берега, где проведено много дней и ночей в отдыхе за рыбной ловлей при свете дня и мраке ночи у всегдашнего спутника человека — костра. С Печоры потянуло ночной прохладой, но я продолжал мысленно видеть себя за тысячи километров и совершенно забылся, что будто я уже не заключенный на десять лет. Теперь уж в небе заиграли волнообразные сполохи северного сияния, и это вернуло мое сознание к действительности. Я медленно и тяжело встал и пошел в зону лазарета. С собой я нес букет цветов, ягоды черники, чтобы утром следующего дня торжественно вручить их конвойным собратьям.

В зоне лазарета все были погружены в сон. Только бодрствовала охрана на вахте, на вышках, да овчарки тявкали между вышек. Я вошел на вахту и зону лазарета. Из открытых дверей бараков слышались приглушенные стоны и крики тяжелобольных и умирающих — они были каждый день, и когда мы, врачи, говорили между собою об умирающих, то доктор Янавичус обычно грустно и торжественно говорил: «Получил истинное и досрочное освобождение!»

Когда я вошел в кабину нашего общежития — Янавичус и Попеляев бесшумно спали. Я разделся, лег на свой топчан-кровать и также бесшумным сном присоединился к их сну — целительному отдыху от мучительных дум и снов в концлагере наяву. Но я помнил, что в зоне лазарета ждут меня мои коллеги. Для них я собрал букет цветов, ягод черники и утром следующего дня торжественно вручил конвойным собратьям букет цветов и ягоды.

Печорские концлагеря по географическому положению входят в зону Заполярья, северная граница концлагеря находится в трехстах километрах от берега Северного Ледовитого океана. Район южных концлагерей находится в лесах тайги, средние в лесотундре, и северные в тундре с вечно полумерзлой почвой. Весна, лето и осень продолжаются всего три месяца, а зима девять. Если зимой солнце восходит на один-два часа, и длится почти круглосуточная ночь, то летом солнце светит почти все сутки.

Время час ночи. Солнце светит ярко, но не жарко: его лучи скользят по земле. Чувствуется общая вялость во всем теле. Старожилы концлагерей, обслуга и больные спят, кто мирным, кто тревожным сном, но мне спать не хочется: сон при свете солнца нейдет, и только после двух часов вынужденного лежания в постели наступает сон. Так продолжалось три месяца, и постепенно я стал засыпать вместе с старожилами, натянув на себя с головой простынь или одеяло для создания «ночи».

Всех заключенных лазарета и колонн несколько раз время от времени собирала на своих местах на общие собрания администрация лагеря, призывала к трудовому соревнованию в работе во имя победы над Германией, обещая лучшим из нас по работе досрочное освобождение из концлагеря. Некоторые новички, в том числе и я, хотели верить этим обещаниям, но старожилы подсмеивались над нашей верой. Проверка временем показала, что они были правы, ибо они уже многократно прошли через эти этапы обмана и надувательства.

Шел конец августа. На левом луговом берегу Печоры в пойме, поросшей чернолесьем, уродились в изобилии черемуха, черная и красная самородина. Вольнонаемные часто переезжали через Печору на луговой берег и набирали много ягод. Заключенные годами не ели и не видели никаких ягод. Съесть немного свежих ягод — было заветной мечтой каждого. Мои коллеги и знакомые настойчиво просили меня съездить за ягодами, как имеющего пропуск: «Ну что вам, Сергей Петрович, стоит съездить. Попросите начальницу лазарета поехать с обеда, а мы вашу работу выполним сами». — «Хорошо, — сказал я, — завтра, если разрешит начальница, то прихвачу на свою ответственность двух своих санитаров, и на лазаретной лодке съездим».

Начальница и охрана разрешили, и мы с утра поехали на ту сторону Печоры. Втащили лодку на берег и пошли искать самородину. Недалеко от берега увидели громадные заросли черемухи, с созревшими ягодами, более крупными, чем у нас в России, но менее сладкими, как и все ягоды севера. Здесь заготовляли черемуху для сдачи в аптекобазу: черемушные стволы рубили топором наповал, а потом собирали с веток гроздья зрелой черемухи.

В заливных оврагах и долинах увидели горевшие заревом мощные кусты красной самородины и вперемежку с ними кусты черной самородины. Начали набирать черную самородину — более витаминную. Быстро набрали ведра два черной самородины и пошли ради любопытства вглубь от берега Печоры — там начиналась дремучая тайга, могучие сосны и ели и лиственницы поросли у основания мхом. Некоторые из них, отжившие свой век, лежали на земле и преграждали нам путь.

Мы делали обходы то вправо, то влево. Солнце временами закрывалось облаками. Обходили небольшие озера. Поднялся ветер, тайга зашумела. Мы решили возвратиться в лазарет и пошли к берегу Печоры, к лодке. Чем дольше шли, тем тайга становилась все глуше и девственнее. По нашим расчетам мы должны быть уже на берегу Печоры, но перед нами стояла тайга. Невольно явилась мысль, что мы заблудились. По какому-то инстинкту повернули влево и через десять-пятнадцать минут увидели берег Печоры, а по береговым признакам нашли место стоянки лодки.

«Ну вот, хорошо, что в тайге не заблудились, скоро вышли, а если б два-три дня проплутали там, нам бы с вами, Сергей Петрович, побег приписали, — сказал Шашлов, — и снова второй срок дали». — «Да, Саша, могло бы и так случиться». Столкнули лодку в воду, переехали Печору, на вахте угостили охрану, а в зоне лазарета ждали нашего возвращения Янавичус и Попеляев. Радостно они встретили нас с двумя ведрами самородины. Более опытный в делах лагерных Шашлов набрал таз лучшей самородины и отнес начальнице лазарета. «Это для того, — объяснил он, — чтоб впредь отпускала за ягодами».

Три дня наслаждались мои коллеги и другие сотрудники плодами наших трудов, но никто из начальства не организовывал сбора [при] изобилии ягод по ту сторону Печоры против лазарета.

С получением пропуска увеличилась моя работа за зоной лазарета по лечению членов семей работников лагеря. Почти ежедневно приходили в лазарет члены семьи или сами служащие к начальнице лазарета и просили ее отпустить меня к ним для лечения больных на дому в поселке — она разрешала, и я шел в поселок за два километра от лазарета, оказывал помощь и уже под вечер, на обратном пути подолгу сидел на берегу Печоры и предавался размышлениям о своей судьбе, о близких и далеких. Затем уныло шел в зону лазарета.

К этому же времени установилась хорошая переписка с женой и родными, а вскоре я начал и сам делать денежные переводы и посылки, через благодарных вольнонаемных больных, тем более [что] от Печоры до Воркуты вольнонаемных врачей почти не было, и это обстоятельство заставляло охрану и администрацию считаться с заключенными врачами, ибо они были единственными их и членов семей врачами при оказании помощи и, таким образом, до некоторой степени относились либерально к нам, заключенным врачам, кроме опричников царя Иосифа — лагерных МГБ, которые и в лагере старались создавать шемякинские суды, а то и просто особым совещанием давали вторые и третьи срока, ибо эта их работа являлась их хлебом насущным и повышением в чинах и в зарплате. За каждое «дело» премия и повышение в чине.

А некоторым собратьям по заключению по окончании срока заключения предлагали расписаться, что задерживаются до особого распоряжения. Так творили свое черное и гнусное дело по Шемякину-Сталину его сатрапы с не меньшим рвением и в концлагерях.

В десять лет жизни и работы в Печорских концлагерях мне пришлось перезнакомиться почти со всеми врачами, фельдшерами и многими другими, и ни в ком не мог видеть и тени того, что тот или другой был осужден по действительному преступлению, а не понарошке органами «Святейшего синода».

Размышления и выводы — это одна сторона дела, а само существование в условиях заключения — вторая сторона, и мы, заключенные, принужденно довольствовались тем малым правом на жизнь, что нам предоставлялось. В свободное время тридцати-, сорока- и пятидесятилетние как студенты собирались вместе, вспоминали минувшие годы жизни с детских лет, читали, организовывали кружки самодеятельности, брились в парикмахерской, тоже у своего собрата по заключению, мылись в бане и честно лечили собратьев по заключению и тех, кто нас охранял, держал и эксплуатировал.

Каждый из нас по-своему жил и переживал участь своей судьбы, но многое было и общее, нераздельное, объединяющее в одно целое — злободневные вопросы по работе, с администрацией и охраной. Были короткие радости, но больше длинные печали. Мне много раз приходила на память картина художника [Ярошенко] «Всюду жизнь»[158]. Так и во всем живом, в любых условиях, в больших или малых размерах идет жизнь, ее сила. И как бы тяжелы и велики ни были эти условия — в конечном итоге жизнь побеждает.

И я пользовался данной мне возможностью: уходил в тайгу собирать ягоды и угощать тех, кто лишен этой возможности, да и то хорошо, что какое-то время побудешь вдали от долгого вынужденного нахождения в обществе насильно согнанных. Тяжело находиться длительное время в одиночестве, но тягостно становится и длительное время находиться в обществе, с людьми, собранными в кучу не по собственному желанию. Поэтому с большим наслаждением пользовался пропуском, чтоб уходить за зону лазарета, что отвлекало и рассеивало на время мои мысли от лагерного быта.

Одежда в зимнее и летнее время для всех одна и та же: ватный бушлат-пиджак до колен, ватные брюки, шапка-ушанка, валенки и рукавицы зимой, летом гимнастерка, брюки, ботинки или кирзовые сапоги. Вся одежда черного цвета. Но врачам и фельдшерам предоставлялась привилегия: они могли носить длинные волосы, свою вольную форму, галстук. С самого начала и до последнего дня заключения я носил черный галстук и серую шляпу, и охрана и администрация не протестовали, не могла запретить — так нужен был я для них самих и их семей, как врач с пропуском, и они широко пользовались моими услугами в лечении в любое время дня и ночи, и часто бывало так, что напоят и накормят у себя в семье.

К этому времени отеки ног и общая слабость исчезли, и я стал чувствовать себя вполне здоровым. Увеличилась душевная скорбь — неизбежный спутник в жизни каждого заключенного, и надо удивляться, что человек может длительное время переносить мучения, дни, месяцы, годы и десятилетия. Изо дня в день, из ночи в ночь встаешь и ложишься с одной и той же мыслью: «Впереди не дни и месяцы, а годы заключения, и ты бессилен их сократить, ты целиком находишься во власти „Святейшего синода“ марксидов, ты лишен даже права на самозащиту, ты ничто!»

В конце августа сорок второго года на меня пришел наряд, и перевели на работу в первый лазарет, что при Главном управлении Печорского лагеря, имея в виду использовать меня на работе в лазарете заключенных и в амбулаторном приеме вольнонаемных больных по венерическим и кожным болезням, а также обслуживать вызовы на дом вольнонаемного населения.

Попрощался с своими коллегами и дал им слово, что буду время от времени навещать их — расстояние до Первого лазарета, нового места работы, четыре километра, и с пропуском в кармане трудностей навещать друзей не будет.

В этом лазарете заключенных врачей и фельдшеров было больше, да и больных вмещалось до шестисот-восьмисот человек. Кроме заключенных, здесь работало три вольнонаемных врача. Здесь же находился в заключении известный врач-микробиолог профессор Зильберт Л. А.[159], он работал лаборантом в лазаретной лаборатории. Несколько раз нам, медицинским работникам, по вечерам Зильберт читал лекции по инфекционным заболеваниям. Года через два, когда я уже работал в Абезьском лазарете, узнал, что Зильберт отозван в Москву, там его реабилитировали и допустили работать на прежнее место, где работал до ареста.

Здесь же в этом лазарете ранее, до моего прихода на работу, находился в заключении маршал Рокоссовский в качестве заведующего баней. Через некоторое время был отозван в Москву, реабилитирован и вновь возвращен на службу в армии.

Во дворе лазарета имелся небольшой домик — общежитие для врачей, где поместился и я вместе с старожилами провизором Ковнером, братом известного ленинградского артиста[160], которого за семидесятилетний возраст мы в шутку называли Гришей, отбывающего восьмой год концлагерей[161], врач-стоматолог Бездетный, тоже с тридцать пятого года — «дядя Костя»[162], врач-окулист Елистратов, набора тридцать седьмого года[163], врач-терапевт Гельман, набора тридцать восьмого года. Врачи Лакоза[164], Штерн и другие жили в кабинках своих корпусов больных, а вольнонаемные имели квартиры в поселке Печора.

Как только я прибыл на работу в этот лазарет, то «дядя Костя» предупредил меня: из всех заключенных врачей в Печорском лагере имеются два стукача — тайных агента особого отдела лагерного МГБ, это врач Гельман, а второй врач, Туев, что сейчас работает в Абезьском лазарете. Этот Гельман, с которым свела меня судьба под одну крышу, в разное время оклеветал дважды бывшего военного польского врача Штерна. Его дважды судили в лагере, и оба раза срок заключения добавляли до десяти лет по статье пятьдесят восьмой, «за агитацию» в мыслях.

По своей работе в лазарете и благодаря пропуску я имел широкий круг знакомых среди заключенных и вольнонаемного начальства и служащих, а потому ни в чем не нуждался, хорошо жил материально, что явилось достоянием зависти и каких-то других расчетов врача-стукача Гельмана, и он сообщил оперуполномоченному, что я имею частные связи с вольнонаемным населением, что категорически запрещалось заключенным, имею много денег и хорошо живу материально.

Как-то утром во время обхода своих больных в бараке — явился ко мне оперативник и спросил: «Вы скоро освободитесь?» Я понял, что он пришел за мной. Я прекратил обход и спросил: «А что вам нужно?» — «Пойдемте в оперативный отдел». Пошли. На вахте спрашиваю свой пропуск: «Он у меня», — ответил оперативник. Я понял, что пропуск с вахты уже изъят.

Привели в оперотдел, там допросили и посадили в местную лагерную тюрьму, о чем я уже упоминал ранее. Характерно то, что когда я на допросе сказал, что все это состряпано Гельманом и относится не ко мне, а к нему, его домыслу, на это оперуполномоченный резко мне ответил: «Гельман нужен нам и государству» — этим дал понять мне, что у власти закон — закон, и беззаконие — закон. Опер вызвал начальника тюрьмы и, указывая на меня, сказал: «Посадить». Начальник тюрьмы Ранцев, бывший мой пациент, спросил: «В какую камеру, доктор, вас посадить?» — «В ту, где меньше клопов». Мое желание Ранцев удовлетворил.

Многие заключенные вторично попали в лагерную тюрьму, главным образом из рецидива, а некоторые из них лечились у меня, то когда узнали, что и меня посадили, то шумно начали приветствовать и оказывать мне тюремное внимание. Однако такой авторитет мне не нравился, ибо могут еще приписать мне и связь с уголовниками-рецидивистами. Через семь дней отправили меня в зону лазарета, но по ходатайству Гельмана перед начальником лазарета от работы в лазарете отстранили и направили на общие работы очищать от снега станцию Печора, а потом начали наряжать на строительные работы моста через реку Печору, возить на тачках грунт для насыпи полотна по распоряжению оперуполномоченного, вопреки желанию санчасти. Возможно, что в каком-то столетии будет проезжать через мост группа туристов и помянет добрым словом строителей этого моста и всей железной дороги от Кожвы до Воркуты — строителей героев-заключенных, тружеников-страдальцев, десятками тысяч легших костьми во время постройки дороги.

Когда начальник санитарной части отделения сообщил о моем снятии с врачебной работы в лечебно-санитарный отдел Главного управления Печорлага, к тому времени переехавшего из Печоры на двести пятьдесят километров на север, в поселок Абезь, то лечебно-санитарный отдел выслал на меня спецнаряд, чтоб отправили туда к ним на работу.

Лечебно-санитарный отдел являлся до некоторой степени нашим врачебным шефом и о каждом заключенном враче хлопотал, чтоб он работал по своей специальности в интересах здоровья заключенных, чтоб они меньше болели, а больше работали по постройке железной дороги. К тому же на весь Печорский концлагерь на протяжении четырехсот пятидесяти километров — двадцати двух отделений, сотен колонн и десятков лазаретов, где от четырехсот до девятисот в каждом находилось заключенных больных, — имелось на весь лагерь три врача, специалиста по кожным и венерическим болезням для заключенных и вольнонаемных.

По прибытии этапом в Абезь через семь дней я получил пропуск. Днем работа в лазарете заключенных по общим и специальным болезням, а вечером прием больных по кожно-венерическим болезням в вольнонаемной поликлинике. Здесь еще более широкое общение началось со всеми, с кем соприкасался по работе.

В выходные дни я и заключенный фельдшер Чернышев Петр Петрович, тоже пропускник, уходили на реку Ольховей вглубь лесотундры. Этот фельдшер был на десять лет старше меня и немного глуховат. Он как-то слушал радиопередачу с фронта, и ему послышалось, что немцы окружили Москву. Работал он начальником одной санчасти. При посещении лазарета на вахте спросили его охранники: «Что слышно о фронте?» Он отвечал, будто немцы окружили Москву. Эти два охранника написали заявление оперу, что Чернышев распространяет ложные слухи. Через два месяца его арестовывают и дают пять лет концлагерей.

И когда кто-нибудь из заключенных спросит его в шутку: «Вы слушаете, Петр Петрович, радио?» — он отвечает: «Слушаю, но молчу». Вот с ним, пока я два года находился в Абезе, часто уходили не столько рыболовить сетями, вентерями[165] — сколько отдохнуть от зоны и вышек лазарета. Забирали с собой хлеб, американский бекон, масло, сахар (дар больных вольнонаемного состава) и уходили от Абезя по реке Ольховей или Усе за десять-двенадцать километров, облюбовывали себе место рыбалки и начинали ставить снасти и забывали на какое-то время, что мы находимся в заключении. Пойманную рыбу там же на берегу реки или озера варили, жарили, а иногда приносили в зону лазарета и отдавали своим коллегам и знакомым.

Как с первого дня заключения, так и во все дни и годы тяжелая, незабываемая скорбь никогда меня не покидала о жене, сыне, о родных, близких, знакомых, о вольной волюшке, о том, что по выходе из заключения жизнь ничего хорошего не сулит, ибо тайный и явный надзор, ограничение гражданских прав, с чертой оседлости, в любой момент могут прийти опричники царя Иосифа и приказать: «Собирайся в края отдаленные» или еще что похуже — все эти размышления делали тяжелым и безотрадным будущее. Одним словом: «веселись и радуйся» царствованию и правлению царя Иосифа.

Поскольку я имел бесконвойное хождение, то сравнительно легко установил почтовую связь помимо лагерной цензуры письмами, денежными переводами, а потом и посылками. Правда, все это носило нерегулярный, случайный характер, существенной помощи не имелось, но мне отрадно было сделать приятное дорогим и близким, этой малой возможностью из заключения.

Однажды летом сорок третьего года, в теплый солнечный день, часов в семь пополудни вместе с Петром Петровичем поставил сети в реке Ольховей близ лазарета, а Петр Петрович ушел ставить вентеря поблизости от реки в озере. Вся пойма реки зеленела и цвела, воздух чист и прозрачен, кругом всеобщая тишина, в вышине звенела песня жаворонка, а над ним безмерное голубое небо. Было так томительно-торжественно хорошо на душе, что ничего не хотелось делать или идти к Петру Петровичу. Я полулежал на мягкой душистой траве с цветами и смотрел вокруг на землю, на окружающие дали и чистое бесконечное небо. В душе таилась необъяснимая грусть торжества сознания и величия непостижимого, но постигаемого мироздания.

Мысли мои унеслись в высь поднебесную. Мною овладело состояние отвлеченности от всех земных дел и тревог, забот и хлопот повседневных настолько могучее, что мысли и чувства превратились в созерцание. Косые, почти параллельные лучи заходящего заполярного солнца создавали длинные тени от холмов, кустарников, травы и луговых цветов, и вдруг вдали появилась медленно, величаво и торжественно идущая ко мне она, одетая в черное платье. Вместе с ней шли двое двух-трехлетних детей — она вела их за руки.

Лица их светлелись, но черты скрывали тени начавшихся сумерек, а очертания форм, рост и профиль лица были ее. Я стоял во весь рост и неотрывно смотрел на чудесное видение с восторгом и тревожной радостью. Но почему двое детей, ведь с ней оставался один… Неужели это чудесное знамение, что будет в жизни у нас еще второй? Она все шла ко мне, ближе и ближе и, не доходя до меня, еще там, вдали, начала поворачивать влево и исчезать вместе с детьми в тени наступивших сумерек, удаляясь к видневшемуся на горизонте полустанку железной дороги, все более уменьшаясь до полного исчезновения. Я долго стоял и смотрел туда, где скрылось чудесное виденье. Может быть, в этот час чудесного виденья и она там, в России переживала чувства воспоминания о прошлом, все, что было прекрасного в прожитой нашей жизни до ареста и заключения. С тяжелым чувством в душе и болью в сердце по потерянному Эдему, близких и дорогих — я лег на еще не остывшую землю и стал смотреть в начинающую чернеть голубую бездну неба и зеленый свет звездного мира. А мысли неслись за тысячи километров туда, к ней и сыну. Чувства мои были переполнены к ним безмерной любовью экстаза и самоотречения. Ни одного мрачного облачка, тени его не было во мне к ней и ему — а жила только нежная и светлая любовь, полная сиянием солнца и лунного света. Никогда я так не любил ее и сына, такой чудесной любовью во все годы, как в этот вечерний летний день созерцания. Это была единственная и неповторимая любовь души и сердца по глубине и полноте чувств.

Я продолжал оставаться на берегу реки, погруженный в мечты и грезы. Стало совсем темно. В это время подошел Петр Петрович и позвал меня: «Пора идти в лазарет, там скоро вечерняя проверка, завтра утром пораньше до работы придем проверять свои снасти». Молча шли мы в свою обитель — зону «всех скорбящих». Говорить мне и почему-то Петру Петровичу не хотелось. Молча пришли в лазарет и оба без ужина легли спать.

Отношение здешней лазаретной администрации к врачам по сталинскому набору было необоснованно придирчивое по работе и питанию. Надо было всячески угождать, гнуть спину по делу и без дела перед начальницей лазарета, старшим поваром из числа рецидивистов, вместе с администрацией крадущим продукты питания у больных себе за зону, а поэтому шайка поваров у администрации имела большее уважение, «как друзья народа», чем все прочие сталинского набора «враги народа», и дело иногда доходило до того, что некоторые врачи во время работы в бараке больных снимали халаты и уходили на общие работы. Так начальница в этом, Абезьском лазарете распорядилась перевести врачей на общее полуголодное питание. Затем начала вмешиваться в специальную работу каждого врача, не имея познания в этих специальностях.

Тогда врач-хирург Денисов Василий Дмитрович из Ярославля, с десятилетним сталинским сроком, и врач-невропатолог Тартаковский из Саратова, тоже с десятилетним сталинским сроком, сняли во время работы халаты и ушли в бригаду на общие работы по заготовке дров для лазарета. Но лечебно-санитарному отделу не было расчета держать врачей на общих работах, а потому через некоторое время их отправили на работу по специальности в другие отделения лазаретов.

Шел сорок четвертый год. Заключенные на десять лет и больше могли погибнуть и гибли от тяжелых условий климата, работы, хронического недоедания, сурового режима, от разрушенной личной и семейной жизни, от сознания беспросветной жизни в случае выхода из концлагеря и невозможности иметь хоть те же гражданские права, что были до заключения. Все эти внутренние и внешние причины систематически убивают тело и душу каждого заключенного, и кто знает, что после окончания срока заключения вновь его не продолжат тут же или по выходе из заключения в будущем — закрытым шемякинским судом или просто без суда, особым совещанием, или просто схватят и отправят в края отдаленные или расстреляют.

Так, у врача Бездетного окончился срок заключения — его задержали до особого распоряжения. У врача грузина из Тифлиса окончился срок — оставили в лагере тоже до особого распоряжения, и каждый из них просидел в концлагере еще по два-три года дополнительно-сверхсрочно. Как эти, так и многие другие были оставлены сверхсрочниками на несколько лет. А экономист пятого отделения, бывший командир дивизии Павлов три раза оканчивал срок, три раза вызывали его на освобождение и три раза добавляли ему срок заключения по три года. Видимо, он так и сидел в концлагере, и если остался жив, то надо полагать, он сидел в лагере до конца срока жизни царя Иосифа, когда «хватил его кондрашка».

Шел сорок пятый год — пятый год жизни и работы в концлагерях — лазаретах. Если первые три года жена писала часто и хорошие письма, то с конца сорок четвертого года письма приходили все реже и реже, да и тон писем становился суше, холоднее, но мысль об отдалении ее от меня, уходе ее к другому была чужда мне. Все пять лет я мечтал о будущей жизни с женой и сыном по возвращении из концлагеря. Моей единственной отрадой были письма жены, сына — ученика первых классов, брата Василия и сестры Марии. В них я находил утешение своим скорбям, они вселяли в меня бодрость духа на преодоление неволи. Я жил ими, они являлись лучом солнца во мраке концлагерной жизни. Они были моей потребностью. В письмах к жене и сыну я отдавал все лучшие чувства, идеализировал их обоих вместе и поклонялся им.

В сорок четвертом году трижды были у жены мои знакомые посланцы. Дважды были с ними короткие встречи других моих знакомых, а в третий раз семь дней жил у жены мой бывший пациент фотограф Миша. Он ездил в Смуров в служебную командировку. Когда он вернулся в Абезь, то при встрече со мной о многом умолчал, что видел и слышал там в квартире моей жены: ему не хотелось причинить мне большое горе, второй удар судьбы. А поэтому он скрыл от меня то, что я узнал позже, примерно через полгода из писем сестры и брата.

Осенью сорок четвертого года санитарный отдел отправил меня на работу в Пернашорский лазарет, еще севернее, ближе к Воркуте. Много встречал я в лазаретах и колоннах хороших добрых людей, но еще больше плохих, нехороших. Никого я из них не виню: всему виновата сама система социального быта. Ни о тех, хороших, ни о других, плохих, об их житье-бытье частном и общем рассказывать не буду — об этом много рассказано ранее при царях Романовых, и в данное время нового в этом ничего нет: те же песни Ланцова[166] поет народ, да краски погуще… Мало говорю о своих коллегах-врачах, об их житье-бытье и многих других, о их малых радостях и большом горе в концлагерях, но всех нас объединяло общее несчастье народов России… Мы радостно и печально приветствовали друг друга, и ужасно было видеть самых человечных людей в условиях самых бесчеловечных средневековых азиатских и русских стран.

В Пернашорском лазарете, близ станции Сивая Маска, осенью сорок пятого года приезжала ко мне повидаться на десять дней дочь Н.[167] С тяжелым чувством встретил ее, ибо вопреки здравому рассудку она избрала пагубный путь жизни, и я искренне желал, чтоб перестала она существовать. Короче говоря, она встала на путь воров-рецидивистов в возрасте шестнадцати лет. Мои увещевания и моих друзей, советы, наставления начать трудовую жизнь или ученье до ее сознания не доходили. Правда, она обещала учиться по приезде к матери в Смуров, а я обещал ей материальную помощь посылками и деньгами, если она будет учиться — приобретать трудовую путевку в жизнь.

Прожила десять дней, днем с утра раннего до поздней ночи находилась со мной в зоне лазарета, а ночевала за зоной в семье завхоза и, видя мое хорошее положение в отношении питания и одежды, сказала: «Ты хорошо, папа, и здесь живешь». На что я ответил ей: «Я ведь имею специальность врача — поэтому и здесь хорошо живу. Приношу людям пользу, а не вред, за это и они меня ценят».

Через десять-двенадцать дней хорошо снабдил ее продуктами питания, деньгами и обувью. Проводил ее в поезде до станции Сивая Маска, простились, и я вернулся в лазарет.

Я начал писать ей в Россию, но ответа не получал. Она упорно не захотела учиться, хотя все возможности для этого имелись и без моей помощи. Второй раз попала под суд, но по амнистии была освобождена, а первый раз до приезда ко мне ее освободила мать — бывшая моя разведенная жена, и так осталась на всю жизнь без руля и без ветрил. После безуспешных моих просьб к ней начать учиться — я навсегда прекратил с ней всякие отношения, а поскольку другая дочь, М.[168], не пожелала уйти от Н. и матери, с которыми жила вместе, то со всеми прекратил хоть лояльные отношения, ибо связь с ними, помимо всего прочего, могла иметь для меня печальные последствия: связь с уголовным миром — социальными тунеядцами.

Я понимаю, если человек от низшего положения стремится к высшему — это прогресс, но для меня совершенно непонятно стремление от высшего к низшему, к регрессу, при наличии возможности добиться лучшей социальной доли жизни.

В этом же сорок пятом году письма от жены стал получать все реже и реже, а потом прекратились совсем. Вначале сестра, а вскоре и брат в письмах сообщали, что жена оставила меня и вышла замуж за другого. Это был второй удар судьбы — следствие первого, не менее тяжелый, чем арест и заключение в концлагерь. Два дня не мог работать: оборвалась и прекратилась навсегда надежда и вера на радостную счастливую жизнь по выходе из концлагеря, о чем мечтал все годы при свете дня и мрака ночи. Конец мечтам и надеждам! Умерло близкое и дорогое душе и сердцу! Злой рок лишил меня того, что давало мне силы жизни переносить неволю. Я лишился радости возвращения в семью, к жене и сыну.

«Кому скажу, кому повем печаль мою[169]!» Ведь десяти-, пятнадцати- и двадцатипятилетние сроки заключения в тюрьмы и концлагеря разрушили миллионы семей заключенных, оставшихся в живых и вернувшихся из концлагеря. У каждого бесконечное горе на всю жизнь, и каждый этот второй удар судьбы хранит в самом себе, в своей душе, ибо больно становится на сердце говорить с другими собратьями по заключению, ибо у каждого свои безмерное горе и страдания.

Невольно и естественно возникает вопрос: почему многое множество разрушается семей заключенных. Да, разве эти лошадиные сроки заключения и безнадежность возвращения к семье, а в случае возвращения — черта оседлости, гласный и негласный надзор, всеобщая боязнь и страх вторичного заключения, никакой уверенности в завтрашнем дне: в любой час могут явиться опричники царя Иосифа, арестовать, заключить в тюрьму и концлагерь или расстрелять, и все это втайне от общества-народа, ибо царь Иосиф, именуемый своими соратниками «отцом родным» всего народа, провозгласил: «Чем ближе будем к коммунизму — тем больше будет врагов народа из народа!» Это хорошо знали все заключенные и их оставшиеся семьи, и все общество, что и отталкивало жен от мужей. А поэтому каждый жил и работал «в страхе божьем» и поминал про себя на сон грядущий «молитву царя Давида и всю кротость его». И нет ничего удивительного в том, что жены заключенных, вопреки своему желанию, стремились, где формально, где фактически отгородиться от мужа и отца детей и тем несколько обезопасить свой жизненный путь от рогаток марксидов и не быть осужденными как члены семьи «врага народа», не лишиться детей и не обречь их на еще более бедственное существование.

И только немногие самоотреченные натуры жертвовали жизнью своей, подобно Волконской, Раевской, Трубецкой и другим. Так велик и могуч был террор царя Иосифа на троне Романовых, что многие пали пред ним ниц, славословили мудрость его во имя истребления своих и не своих — партийных и беспартийных. Своим царским единодержавным террором он довел весь народ, всех своих подданных до фашистского раболепия и страха: пал народ до рабства — марксид царь Иосиф стал богом-палачом.

Весьма возможно, что жена «страху убояся» — решила уйти от меня, «прокаженного», и связать свою жизнь с другим, чистым, и еще лучше, с «правоверным»-марксидом. Она не смогла подняться даже до тени Волконских, Трубецких, Раевских и других русских женщин, да и вряд ли она знала об этих женщинах по своей флегматичности к литературе и истории, по своему ограниченному общему развитию. Да и то надо сказать, что в такие лихие времена духовной инквизиции только редкие отдельные личности могут иметь мужество и достоинство до конца оставаться на высоте человечности, ибо мало кто хочет добровольно идти на убой в руки «Святейшего сталинского синода».

Такие мысли невольно рождались про себя у миллионов граждан в концлагерях и вне их, но только «кондрашка» избавил весь народ от мук и страданий. Но что ужаснее всего — так это то, что не нашлось в защиту народа достойного человека, чтоб избавить народ от тирана-шизофреника, тридцать лет царствовавшего и душившего народ.

Теперь, когда пишу об этом, то все давно уже в прошлом, переболело, перемучилось, перестрадалось-сгладилось. Но в декабре сорок пятого года этот второй удар судьбы мучительно тяжело переносился. Ведь я сжился с тоской по жене и сыну, они были частью моего «я». И вдруг письмо:

«Дорогой и милый братец! Вчера я ездила в город и зашла к А. П.[170] Сережу дома не застала — он ушел в школу, а в комнате сидел какой-то седой дядя. А. П. говорит мне: познакомьтесь — это мой муж. Я так и обмерла и не знала, как ушла от нее. Так мне было обидно за тебя и за себя. Ведь много лет я ее привечала как родную, еще девушкой, когда она с моей дочкой Паной вместе училась и дружила, и я считала ее за одну семью. Ну, бог с ней, раз она оказалась такой свиньей. Не горюй — не стоит она этого».

Вскоре прислал письмо и брат. Он также подтвердил уход А. П. к другому, причем утешал меня тем, что А. П. не была хорошей женой и матерью для сына, кой-как одетого и вечно с худыми и грязными носками, что человек она недалекого ума и что этого от нее можно было ожидать.

Так разрушилось единство, цельность моей жизни в настоящем и будущем с женой и сыном, разрушилась наша общая жизнь, радости и печали, хлопоты и заботы. Тоска моя жила о них во мне, и я в ней. Теперь я стал одинок в личной жизни. Грезы и мечты рассеялись — произошло опустошение в душе и сердце. Мир жизни людей и всех, кто правит обществом, стал казаться еще более серым, будничным, менее человечным — ближе стоящим к животным. Только общее желание жить, могучее и вольное, ни от кого не зависимое, осталось жизнеутверждающей силой и вечной красотой моей, оно заполнило пустоту души моей. Частное перестало существовать — осталось это общее, без страстей и грез в дальнейшей моей концлагерной жизни, да, пожалуй что, и в будущей, вне лагеря.

В это время оказался прав Спиноза, когда он произнес: «Не смеяться, не плакать — а понимать»[171]. Впереди предстояла личная встреча с ней, по возвращении из лагеря, и кто знает, как встретит она меня живого, а не воображаемого за тысячи километров. Но мысль, что А. П. живет с другим, другой жизнью, другими радостями и печалями, чуждыми мне, — отталкивала от нее. Единство, цельность жизни разбились навсегда.

Оптимизм — прекрасное свойство человека. На оптимизме основан род человеческий на Земле, его прогресс до безвластного, безначальственного коммунизма во всем мире, когда труд и хлеб станут равными для всех и каждого, и на этом экономическом равенстве расцветут здоровые моральные основы взаимоотношений между всеми людьми мира. Тогда и только тогда все богатства, созданные человечеством, материальные и духовные, станут достоянием каждого трудящегося. Тогда исчезнут преступления и преступники, ибо не будет причин, порождающих их, — экономического неравенства, этой рабской зависимости одного человека от другого. Такое сознание давало мне силу и веру в жизнь, в ее смысл и [помогало] переносить все невзгоды и удары судьбы.

Мне стало ясно, что если вернусь в Россию, то личную, куцую жизнь придется создавать заново, но уж без кипения в душе, ибо часть ее невозвратно осталась с А. П. и еще более с живущим с ней сыном, и не будет чарующей красоты единства в любви. А впереди еще около пяти лет концлагерной жизни, и никто заранее не может знать исход ее, ибо у святейшей инквизиции царя Иосифа беззаконие — закон является основой его существования.

Внешне было ясно — А. П. ушла к другому, чужому берегу жизни, и что там нет места другим, но в глубине души этот вопрос оставался нерешенным. Верилось и не верилось, что А. П. ушла к другому так просто, без объяснений со мной. Ведь от нашей общей жизни так много осталось счастливых, отрадных, полных любви и счастья воспоминаний. Много раз в ночной тиши, в мечтах и грезах видел нашу встречу по возвращении из концлагеря, и что во время нашей встречи с А. П. и сыном произойдет в душе ее чудо — прозрение. Я хотел этого ее воскрешения — возвращения к началу нашей жизни.

Я был одинок, свободен в самом себе, а она уж пять лет будет жить с другим. Я жду от нее первого слова еще и потому, что наш сын живет с нею, но этого первого слова ее так не услышал и не дождался. А мне хотелось в лице ее видеть радостную грусть, в ее глазах надежду и светлую любовь, в голосе и движениях всепрощающую любовь жены и матери сына.

Нет! Ничего этого в ней я не нашел при встрече. Не нашлось у нее этих чувств, чтоб забыть прошедший кошмарный сон — трагедию нашей жизни. Мы не взяли друг друга за руки и не пошли в будущую жизнь с любовью и верой в самих себя, в наше общее единство во имя самих себя и сына. Своим женским и материнским сердцем она должна была знать, что любовь все прощает и побеждает, очищает душу и сердце, она рождает в человеке могучее, светлое и гордое жизнеутверждающее чувство и сознание бытия. Но этого не оказалось — настолько охладело ее сердце, как это и подтвердилось потом при встрече через девять лет заключения.

Так в течение многих лет представлял мысленно первую неизбежную встречу с А. П. Царь Иосиф разлучил меня с сыном, когда ему было около пяти лет, когда детские впечатления, радости и горе не запоминаются на долгое время. Многие годы скрывали от него мою концлагерную жизнь во владениях царя Иосифа, и мне кажется, что точно он не знал причину моего длительного отсутствия. Возможно, что смутно предчувствовал неясность моего нахождения и позже, но в первые годы точно не знал — взрослые о месте моего нахождения ему не говорили — скрывали. Но он знал, что я жив, и в течение многих лет получал от меня письма, денежные переводы и посылки.

Я не допускал мысли о том, что А. П. может начать открытую связь — сожительство с другим, не поставив об этом меня в известность. Я мог допускать ее тайные связи, но никогда явные, тем более что ее натура весьма флегматичная, и ею руководила не страсть, а холодный расчет ума. Она стала ненавидеть тех, которых раньше почитала и уважала, не считаясь и с тем, что этот другой не сможет заменить сыну отца или при живом отце, но и при неживом. Так холодный расчет ума явился чашей ее весов в уходе от меня к другому. Это заставило ее разбить прежние скрижали и создавать новые. Но она того не знала, что в жизни все течет, видоизменяется, порой от лучшего к худшему, а главные изменения происходят от худшего к лучшему — ведь не вечно же могли царствовать обер-бандит Иосиф и его опричники. Но надо сказать и о том, что от его руки погибли неисчислимые миллионы невинных жертв, в безвестных застенках тюрем и концлагерей, и еще более осталось несчастных членов семей.

По моей инициативе в сорок третьем году лечебно-санитарный отдел создал венерическую колонну при Хановейском, пятом отделении, куда и направил меня для лечения заключенных больных и вольнонаемных в поликлинике[172].

Накануне отъезда из Пернашорского лазарета его посетил заместитель начальника Печорлага Артамонов. Собрал всех заключенных врачей и начал исповедовать, вернее, издеваться над врачами, будучи в состоянии сильного опьянения. Спрашивает врача литовца шестидесяти лет: «Ты за что попал, по какой статье, пятьдесят восьмой? Что плохо работаешь, о чем ты думаешь?» — «О внучатках, гражданин начальник». — «Работать не хочешь, вот и думаешь о внучатах».

«А ты за что попал?» — обратился Артамонов ко второму врачу в возрасте за пятьдесят лет. Он молчит. Артамонов читает ему мораль, поносит его персонально, а в общем всех врачей. Спрашивает третьего врача, лет тридцати: «За что посажен?» — он отвечает, что посажен за мягкотелость во время выселения чечен, был недостаточно активен. «А ты за что?» — спрашивает четвертого врача, лет двадцати восьми. «За плен, гражданин начальник, наш полк попал в окружение во время войны с финнами, нас окружили, мы не сдавались. Когда съели всех лошадей и не дождались подмоги — сдались в плен, нас обменяли, а потом осудили за измену родине».

Опросил еще двух-трех врачей, обозвал всех контрами, предателями, врагами народа. «Вы не о работе своей в лазарете думаете, не о том, как искупить вину свою перед Советской властью, а как скорее срок кончить», — хотя работа врачей в лазарете стояла на хорошем счету. Начальству надо было показать себя, что оно есть начальство, а заключенные — навозное удобрение их господства. Наконец начальство натешилось и отбыло. Разошлись врачи по своим баракам больных.

Когда я вернулся с колонны в лазарет, финский пленный врач Василий Дмитрович поздравил меня с счастливым отсутствием и сказал: «Да, Сергей Петрович, я где-то у кого-то читал: „У всякого свое ремесло: одни едят — другие чтоб их ели, для одних политика — для других земля. Иметь суждение не наше дело. Быть хозяевами земли, огня, воды, воздуха — всех четырех стихий и служить на утеху начальства. Мы вьючный скот и созданы для того, чтоб нас били. Об этом я не спорю. А чей кулак нам приятнее, и от чьей дубинки легче нашей спине — это, друг мой, вопрос важный и моему уму не постижимый. А сказать вам по совести — мне все равно. Чтоб знать, надо самому взять обе дубинки в руки, взвесить ту и другую, да самому испытать их как следует. А так приходится терпеть. Терпи, терпи, наковальня — бей, начальство, своим молотом!“[173]» И еще долго, до полуночи говорили о судьбах человека и общества в прошлом, настоящем и будущем. Разошлись по своим кабинкам с думами о своей судьбе и конце срока заключения. Прав ты, гражданин начальник!

Шли месяцы и годы концлагерной жизни и работы. Вторая трагедия опустошила душу и сердце. Далеко позади осталось первое юношеское увлечение Таней Разумовской, но в то же время оно осталось светлым воспоминанием, и от этого воспоминания теплее становилось на сердце, и особенно милыми и дорогими стали эти воспоминания с уходом от меня А. П. к другому, и горьким раскаянием терзалось мое сердце, что я мог бы не потерять то, что никогда не теряется: первую любовь, не знающую зла любящего сердца. Какой далекой, но бесконечно сердечной и близкой была теперь Таня Разумовская. Я знал, что она никогда бы не оставила меня в беде. Все чаще и чаще мой взор, мои мысли уходили к ней, далекой в неведомых краях, но такой близкой, неотделимой. В этих частых воспоминаниях и мечтах о Тане прошел год.

Размеренно текла моя концлагерная жизнь: проверка утром в шесть часов, завтрак, работа с больными заключенными в стационаре лазарета, на венколонне; в три-четыре часа дня обед и отдых; прием вольнонаемных больных в амбулатории поселка с пяти до семи вечера, проверка, ужин, чтение книг, газет. Поездки пассажирским поездом в Воркуту — [в] лабораторию, и три-четыре поездки в Абезь за триста километров от Хановея, [для] комиссовки заключенных колонн отделения. Мрачно и однообразно шли дни, месяцы и годы в климате дикой лесотундры, где девять месяцев зима и три месяца — весна, лето и осень.

В холодный осенний день, как обычно, я проводил вечерний прием больных в амбулатории поселка. В приемный кабинет взошла женщина лет сорока, одетая в плащ, ватный бушлат, ватные брюки, кирзовые сапоги, в шапке-ушанке, с обычным приветом входящего на прием: «Здравствуйте!» — «Здравствуйте, садитесь».

Женщина села, и взгляд ее лучистых голубых глаз остановился на моем лице. «Не узнаете… Да, не легко узнать: ведь больше двадцати семи лет прошло с тех пор, как мы расстались». Но как только она заговорила — ее голос. И сразу по ее голосу узнал в ней Таню Разумовскую. Вначале, когда она взошла, я верил и не верил, что это она — Таня, но придя в себя, взял ее руку и прижал к своей груди, где бьется сердце. Я молчал. Она говорила: «Никогда не думала, не гадала увидеться с тобою здесь. Привела меня к тебе моя негаснущая первая и последняя любовь».

Наконец я вышел из состояния безмолвия: «Да возможно ли, как ты сюда попала, какими путями здесь очутилась, в этих краях мрачной жизни? Как узнала и нашла меня? Рад и счастлив, что вижу тебя… Как хорошо, что ты здесь. Ты, Таня, останешься здесь, я прошу тебя остаться вблизи меня. Подожди, здесь сейчас нет у нас времени. Скоро окончится прием больных, и мы пойдем к моему хорошему другу на квартиру, там будем свободны говорить обо всем. Ведь ты знаешь, наверно, что заключенные не имеют права на любовь, но ты не огорчайся: у меня пропуск, да и мои вольнонаемные друзья помогут нам, а у меня их здесь много. Ты покамест подожди меня в ожидальне, я скоро закончу прием больных».

Она вышла. Минуты казались часами до окончания приема. Но вот прием больных закончен. Я вышел и, чтоб избежать подозрения о наших отношениях, я пошел впереди, а она сзади в двух шагах, ибо только тайна наших отношений сохранит нас обоих от невольной разлуки. Пришли к моему верному другу, который обязан мне своим здоровьем и с которым не раз ходил рыболовить. Я хорошо знал его семью: жену и ребенка. Когда вошли в его квартиру, я познакомил их с Таней, объяснил, что она приехала ко мне, а их попросил, чтоб они назвали ее своей племянницей, приехавшей к ним сюда на работу. Мой друг, Николай Павлович, дежурный по станции Хановей, и его жена любезно приняли ее в свою семью и обещали устроить Таню на работу.

Собрали ужин, чай. Таня была сильно переутомлена, видимо, много ночей не спала. «Я устала», — тихо сказала она, и я попросил жену Николая Павловича устроить Таню с постелью, нежно простился с ней и ушел в зону лазарета: оставаться дольше с Таней не мог.

Почти ежедневно по вечерам после окончания приема больных в амбулатории поселка на два-три часа заходил к Тане в семью моих знакомых и слушал ее нерадостную повесть.

В послевоенные годы в Печорский концлагерь начали поступать воины, возвратившиеся из плена и не пленные. Свои доморощенные для них шемякинские суды и особые совещания зеленой и широкой сталинской улицей направляли [их] в концлагеря, каторгу и ссылку по необъятным просторам царя Иосифа Российского.

На одной из колонн во время медицинского осмотра я обратил внимание на одного заключенного с редкой фамилией Марсов, знакомой по рассказам о Старотопной республике девятьсот пятого года. Я знал, что с такой фамилией в то время активно участвовал революционер Марсов, потом сидевший в Смуровской тюрьме. В число отобранных больных в лазарет я присоединил и Марсова, там положил его в свое отделение барака. В свободное время от работы, по вечерам приглашал Марсова[177] в свой кабинет. С начала знакомства объяснил ему: «Я из Старотопного, помню сам и по рассказам других о пятом годе, о Старотопной республике и слышал, да и припоминаю — мне тогда было семь лет — ваше боевое участие в революции».

— Да, хоть мы и в печальных условиях, но приятно встретиться с молодым, но старым знакомым, да к тому же и врачом, и вы мне поможете лучше сохранить здоровье и жизнь на работе в лазарете. Заранее примите, доктор, благодарность мою и семьи моей во имя нашей Старотопной республики.

— Безусловно, я вам хорошо помогу, а пока вы расскажите о себе, свою историю жизни.

— Из Смуровской тюрьмы через три года судили и сослали на вечное поселение в Сибирь. С первых дней Октябрьской революции я активно участвовал в становлении Советской власти, как старый большевик. В разное время занимал ответственные административные, военные, партийные и хозяйственные посты. Но вот в тридцать седьмом году начались многолетние Варфоломеевские ночи — всеобщее избиение и истребление старой гвардии большевиков расстрелами, тюрьмами и ссылками царем Иосифом Кровавым. Я был истинным слугой народа, имел всеобщее уважение, хорошую квартиру, личную машину, дети учились в высших учебных заведениях, дом полная чаша, посты большие, ответственные. А в тридцать седьмом ночью пришли, арест, тюрьма, суд и двадцать лет. Жену осудили особым совещанием на восемь лет концлагерей как члена семьи врага народа, детей из вузов исключили. Вот уж десять лет я не знаю, где жена, дети, и живы ли они. Раньше я свято верил, что будет построена жизнь общества на справедливых началах без эксплуатации человека человеком, без насилия и угнетения. Но тотальная диктатура создала царя Иосифа кровожадного, и чем больше пил он крови народной, тем величественнее он становился на троне марксидском. Тысячи тысяч истребил и продолжает истреблять людей правды и добра. Весь народ от мала до велика объят трепетом и ужасом пред его именем, злодеяниями, и в страхе животном поклоняются ему, называют мудрым, любимым отцом родным, всеведущим на земле и небеси. Ежедневно с утра до вечера десятки лет царь Иосиф заставляет величать и славить себя, свое Я продажных прохвостов и лакеев пера и любителей кнута и пряника за получение сытых хлебов от государственного пирога, принося разорение-обнищание всему трудовому обществу, во имя насилия человека над человеком. Так царь российский Иосиф провозгласил себя богом над людьми России и всего мира и повелел преклониться пред ним и творить волю его. Миллионы тружеников крестьян, рабочих и интеллигенцию превратил в рабов, выполняющих его волю и желание, легионы мучеников посадил в тюрьмы, лагеря, ссылку, тысячи казненных.

Шла к концу вторая пятилетка заключения. Далеко позади остались тюрьмы и этапы с молитвой «Отче наш»: «Шаг вправо, шаг влево считается побегом, оружие применяется без предупреждения». Но и здесь в многолетней лагерной жизни дни всеобщих праздников, октябрьских и майских дней, заключенным не в радость, а на горе: заключенных выводят из бараков на средину зоны, делают обыск всей одежды, что на них надета, всех вещей в бараке, стен, потолка, всех щелей в нарах. Эта процедура продолжается весь день. Тут бы отдохнуть работягам, но нет — их надо еще мучить и в эти народные праздники.

А вдобавок является на колонну большое начальство, ходит по зоне колонны, встречает обессилевшего заключенного: «Что это ты дошел — истощал, работать не хочешь, вот и дошел на третьем котле в триста граммов хлеба». Но вот начальству большому встречается в зоне колонны заключенный с полным румяным лицом: «Что, наел морду, работать не хочешь, лодырь». А когда начальство говорит — молчи: вопросов задавать ему нельзя, ибо этого оно не терпит не только в лагере, но и на воле. Молчи, когда тебя ругают, ибо ты получаешь от него зарплату, оно твой хозяин.

Большинство заключенных на общих работах работают изо дня в день по десяти часов зимой и двенадцать часов летом в условиях тяжелого подневольного труда, тяжелого климата, хронического недоедания, переохлаждения, что и доводит до быстрого истощения и нередко к концу его жизни — деревянному бушлату. Многие молодые, здоровые первый год в концлагере работают добросовестно. Их поощряют почетными грамотами, дают большую пайку по первому котлу, но разница прихода и расхода энергии настолько велика, что к концу года они становятся доходягами. Это хорошо знают старые лагерники, и чтоб сохранить свою жизнь, придерживаются неписаного лагерного закона: не делай всего того, что можно сделать завтра, и не оставляй на завтра, что можешь съесть сегодня.

И все же изо дня в день, из года в год заключенные творят дивные дивы: на тысячу километров построили железную дорогу Котлас — Воркута. А сколько ими создано по всей стране каналов, городов, фабрик, заводов и многое другое, трудом миллионов заключенных, но их именем не названо ни одно дивное дело, политое слезами, кровью и гибелью миллионов заключенных произволом царя Иосифа и его опричников в течение почти тридцати лет.

Если я находился в условиях сытости в хлебе, то истощенные больные, получая на обед или ужин свою норму баланды — одни ели молча, а другие, крутя ложкой в миске, тянули тонкой нотой: «Санитар, что-то суп жидковат» — они были больны голодом, самой страшной болезнью в мире.

Долог и тяжел срок заключения в десять, пятнадцать, двадцать и двадцать пять лет, даже при условии хорошего питания, одежды, жилья и даже при наличии дневального и при бесконвойном хождении на работы. Вся личная жизнь оборвана, уничтожена. Все заключенные знают: возвратившись из концлагеря, да еще по пятьдесят восьмой статье, их ожидает безотрадная жизнь. Чиновники гражданской службы, особенно если они обюрократились, а таких большинство во всех аппаратах, учреждениях и производствах — то стараются избавиться от бывшего, а если это не удается, то держатся от такого подальше и часто не потому, что они на тебя злы (в душе они, может быть, имеют хорошее отношение), а потому, что [от] соприкосновения с бывшим, при случае вторичного сталинского набора, может пострадать и тот, кто принял бывшего на работу, а тем более если выпил с тобой чашку чаю — ибо никто не может знать судьбу свою завтрашнего дня.

Сам народ, трудовой народ имеет к бывшим сочувственное отношение, но государственные чиновники страхуют и перестраховывают себя от всякой каверзы опричников Сталина, ибо неровен час, могут так просто, ни за что ни про что, за общение с бывшим закатать в края отдаленные. А кому этого хочется? Нет уж, лучше подальше от бывших. Всем это хорошо известно со дня тирании царя Иосифа.

Шел сорок девятый год, последний год моего заключения, и чем короче оставался срок, тем тяжелее, мучительнее становилось на душе: мысли и думы не давали покою ни днем, ни ночью от неизвестности будущей жизни за пределами концлагеря. Ведь впереди еще пять лет поражения в правах, а это значит гетто — черта оседлости и работы. Идут последние месяцы заключения. Все беспокойнее становится на душе от дум о свободе, о возвращении, о встрече с родными, друзьями и знакомыми. А надолго ли будет мое возвращение — в любое время года, дня и ночи явятся опричники царя Иосифа, схватят и в лучшем случае отправят в края отдаленные. Ведь у них закон в кармане, а потому и беззаконие — закон. Но все же хотелось поскорее выйти из концлагеря, пожить и подышать вне его.

Примерно месяца за три до конца срока еще неотступнее начали овладевать мною одни и те же тревожные мысли — свобода! Знал, что получу черту оседлости, что буду лишен возможности проживать и работать в областных городах и многих уездных. А поэтому в Смурове — второй моей родине, где прошла моя юность, где многие годы учился, где десять зрелых лет работал, где разрушалась и создавалась семья и личная жизнь, где десятки родных, друзей и сотни знакомых — там я лишен права на жизнь и работу.

Я знал и то, что негласный надзор будет следовать за мною моей тенью по пятам, что по работе чиновники будут держать меня в черном теле, и то, что придут и скажут: «Собирайся в края отдаленные», или просто истребят. Эти размышления омрачали будущую мою «волю». Затем потеря семьи, потеря Тани, молчаливое сочувствие и охлаждение отдельных друзей «страха ради иудейского». И все это повергало меня в глубокое уныние. Но знал я и то, что общественность отнесется ко мне сочувственно въяве и втайне: только тиранией над обществом держится трон царя Иосифа и его опричников. Эти мысли радовали и печалили: [приближался] день возвращения из концлагеря в лагерь всего общества. Чем ближе подходил день освобождения — тем сильнее нарастало волнение, сон резко уменьшился. Оказалось, что первые дни заключения, тюрьмы и последние перед освобождением самые тяжелые, труднопереносимые.

Когда лишился жены, погибла Таня — будущее для меня стало мрачнее, исчезали вера и грезы на лучшее. Мне стало ясно, что за редким исключением поступками людей, а особенно женщин руководят «хлебы» во всех их делах, и только немногие в основании дел своих имеют духовную, моральную силу. Если многие годы я жил «скрижалями» ближнего, то теперь бесповоротно отверг их и на обломках их познал и утвердил хлебы, ибо именем их живет каждый сущий на Земле, а превыше всякого государственная власть — чиновники всех рангов, и горе тому, кто захочет на деле для всех равных хлебов — он будет истреблен той или другой государственной властью.

Приближается день и час моего возвращения к жизни «на воле» — освобождения из десятилетнего сталинского концлагеря. Грустно, без вдохновения смотрю я на свое туманное будущее, на свою «черту оседлости», без мечты и грез на жизнь, но все же как-то радостно на душе, что предстоит начать мне жизнь без зоны, колючей проволоки и ежедневного счета по головам в концлагере. Итак, на шестом десятке лет надо начинать жизнь заново. Теперь, познав жизнь до дна, во всей глубине ее добра и зла — я смотрю на нее через море людской скорби и океана народных слез и [вижу], что счастье одних, меньшинства, основано на несчастьи большинства экономически, политически и морально. Вот почему так часто встречаются семьи, живущие не так, как им хочется и мечтается, а как приказывают и указывают те или другие государственные власти, которые с первого дня своего господства живут уже в коммунизме: потребляют по потребности, а работают по возможности, а чаще тунеядствуют. А поэтому окружающий мир жизни человека и общества народов находится во власти государства, его воли, и власть смотрит на своих подданных граждан как на почву удобрения их государственного господства над человеком и обществом народов.

В жизни людей все-все относительно, нет ничего стандартного для познания — стандартно только насилие, а всякая власть требует от каждого подданного раболепия и шаблонности во всем. Но ни одна диктаторская власть не хочет знать того, что «каждый молодец на свой образец», что Дарья не может быть Марьей, а Марья — Дарьей. Дарья остается Дарьей, а Марья Марьей во всех своих проявлениях души, ума и сердца, и только борьба за хлебы материальные и духовные объединяет пути их жизни, да еще потребности к общности (стадности). И даже тогда, когда каждый будет иметь хлебы в равной степени по количеству и качеству, когда наступит всеобщее единение в хлебах тела и духа без государственной власти, то и в свободном безвластном коммунизме — Марья будет оставаться Марьей, а Дарья Дарьей, ибо людей объединяет в общество общая потребность в удовлетворении своих потребностей, но в то же время каждый человек, каждая личность остается и будет оставаться своей собственной, со всеми своими особенностями, чего не понимают и не хотят понять диктаторские и недиктаторские государственные власти господствующих кастовых классов с древнейших времен до настоящего дня.

В жизни заключенного самые ужасные переживания происходят в первые месяцы заключения и последние перед освобождением — эти переживания лишают заключенного сна и аппетита, и действительно, последние три-четыре месяца я мало спал и ел: всё думы и думы бесконечные о будущей своей судьбе и о многом, [о чем] может думать человек в начале шестого десятка лет, после десятилетнего заключения и потери и разрушения семьи.

Срок заключения окончился[213]. На вахте концлагерного лазарета раздался телефонный звонок: «Освободить и направить во вторую часть — отдел кадров для заключенных — на оформление освобождения Трудникова Петра Петровича». Дежурный вахтер сообщил лазаретному помощнику по труду — лагерному местному отделу кадров, где хранятся формуляры заключенных данной зоны, и помощник по труду — тоже из заключенных, как доверенное лицо МГБ, вызвал меня к себе и сказал: «Ну, Петр Петрович, собирайся с вещами и иди на освобождение в отдел кадров отделения».

Сдержанно прощаюсь с собратьями по заключению и работе, врачами, фельдшерами и другими, с кем многие годы прошли в концлагере, в обществе униженных и оскорбленных. Кто-то дарит мне в дорогу, на счастье, полотенце и дает совет: при выходе за зону вахты бросить ложку в зоне, ту ложку, которую все годы носил в нагрудном кармане телогрейки-бушлата и с которой каждый заключенный не расстается ни днем, ни ночью. Я ухожу, а у остающихся заключенных завидное сочувствие, скорбь на влажных блестящих глазах и грусть: мечты о дне своего освобождения, прихода конца срока заключения и жизни «на воле», и каждый молчаливо думает про себя: «Вот ты дотянул до освобождения, а дотяну ли я?»

Последний раз прохожу через вахту концлагеря. На вахте старший вахтер знает, что я ухожу на освобождение: у него на столе лежит телефонограмма: «Такого-то из-под стражи освободить». И верится, и не верится, что я иду на освобождение по окончании срока заключения, так как нередко там в отделе кадров по окончании срока заключения задерживали «до особого распоряжения» на месяцы и годы, как это было с врачами Бездетновым, Джепаридзе, Павловым и многими другими «сверхсрочниками», так как в стране, где и беззаконие закон, удивляться не следует, что хорошо известно всем концлагерникам.

Во второй части пятого отделения последний раз сняли отпечатки пальцев — «игра на рояли», взяли подписку о неразглашении всего того, что видел и слышал в концлагере, но народ знал хорошо, что в каждой четвертой семье имелись репрессированные в период царствования царя марксидов Иосифа Сталина. Дали справку, что я отбыл срок заключения по пятьдесят восьмой десять лет и что по отбытии срока заключения следую в пересыльную центральную часть Печорлага — входных и выходных ворот Печорских лагерей. Там мне выдали паспорт с пометой «черты оседлости» — ограничения места жительства.

Когда во второй части чиновник отделения спросил меня, куда я желаю ехать по освобождении — я назвал свой областной город, где жил и работал до ареста. Нельзя: режимный! Сызрань — режимный; Чапаевск — режимный! Тогда я назвал глухое село на берегу Волги, и мне написали на справке: такой-то отбыл срок заключения по такой-то статье и едет «к избранному месту жительства»[214]. Хорошо написано и «честно»!

Когда-то Герцена А. И. и других в жандармском отделении ссылали в края отдаленные и спросили, куда они желают ехать на ссылку, то поехали туда, куда заранее определили жандармские власти — места Западной Сибири, и тоже по избранному ими месту жительства было написано в их сопроводительных справках, но они ехали под конвоем срок ссылки отбывать[215], а я из концлагеря без конвоя по отбытию срока тоже в ссылку. Итак, в апреле пятидесятого года я получил освобождение на год раньше срока заключения за хорошую работу в концлагере. Девять лет и семь дней вычеркнули из жизни моей царь Иосиф и его опричники во славу своего господства над обществом по Марксу.

Уезжая из концлагерей, последний раз сходил на могилку Тани. О, как бы я хотел, чтоб она воскресла из мертвых! Грусть и тоска безысходная заставили меня пробыть на ее могилке до позднего вечера. Я знал — в дальнейшей моей жизни будет другая, но не будет близ меня светлого образа Тани, ее красоты души, сердца и ума, преданности, подобной женам декабристов Волконской, Трубецкой и многим другим.

Да [и] не будет вблизи меня ее могильного холма, в котором я похоронил лучшую часть своей жизни. Никто не придет на ее могилку в суровом и диком краю тундры. Если бы я был верующим в загробную жизнь, мне было бы легче оставить могилку Тани, отдавшей жизнь свою во имя нашей любви. Над тундрой начинались тихие вечерние сумерки, и вдруг я услышал тихое и нежное щебетание вечерней птички, мне послышался голос Тани, и я упал лицом на ее могилку и обнял ее руками и сердцем…

Сколько времени я пробыл на могилке Тани, не знаю, но холодная тундровая ночь привела меня в сознание. Я встал на ноги, [с мокрым] от слез лицом. Луна серебристым светом освещала могилку Тани и всю тундру. Я молча взял с могилы Тани горсть земли, бережно ее завернул в платок и пошел переночевать к давнишнему моему другу по концлагерю, старшему дорожному мастеру Степану Андреевичу, ранее меня освободившемуся и поступившему работать по вольному найму на Печорской железной дороге, съездившему по освобождении на родину в Белоруссию. Там он женился и вместе с женой приехал на работу в Печорский лагерь, и к моему освобождению у них были две маленькие дочки Нина и Зоя. До моего освобождения, когда я был еще заключенным, они всегда принимали меня радушно, как родного, и у меня на всю жизнь сохранятся о них отрадные воспоминания.

Утром следующего дня, десятого апреля пятидесятого года, сел в поезд на станции Печора и, как только поезд миновал Печорские концлагеря, я окончательно почувствовал, что освобожден, открыл окно вагона и невольно сердцем воскликнул: «Да здравствует жизнь!» И поезд мчал меня в новую, неясную, но бодрящую жизнь, туда в Россию, где прожито было сорок два года, а из них двадцать лет в Смурове — [на] моей второй родине, после родины рождения, села Старотопного, и где оборвалась личная моя семейная и общественная жизнь на десять лет гением тирана Иосифа Сталина, палочного коммуниста-марксида.

Но самое ценное для меня в жизни после Тани оставалась любовь к сыну и к тем берегам жизни, где прошли мои лучшие годы до ареста. Дóроги мне те люди и места, где началась и прекратилась злой волей царя марксидов Иосифа моя жизнь. Они дороги мне радостями и страданиями, хотя я и знал, что теперь жизнь будет труднее для меня после возвращения из концлагеря, ибо чиновники учреждений, куда я буду обращаться в поисках работы, сознательно и бессознательно будут предвзято относиться ко мне «ради страха иудейского», «от греха подальше», и кому это будет охотно принимать на работу бывшего заключенного по пятьдесят восьмой?! За общение, даже служебное, можно ожидать всех бед от царя Иосифа и его опричников.

Все это я знал, и то, что негласный и гласный надзор будет следовать за мной по пятам. Так что освобождение радовало и в то же время печалило, но вдали от концлагеря жизнь человека и общества идет другая, где можно на какое-то время забыться от жестокого режима, а все это волновало и радовало в будущем. Такова уж натура каждого человека: всю жизнь мечтать и стремиться к вечному достижению полноты материальных и духовных хлебов.

Поезд все дальше и дальше уносил меня от мрака концлагерей. За окном вагона часто виднелись деревья с набухшими почками, а ближе к России — распускающиеся клейкие весенние листья. В поезде кругом повсюду сидели люди, мирно беседовали и разговаривали между собою о разных разностях. Было так хорошо, и мне думалось: почему так безобразно устроен до сих пор мир: счастье одних, меньшинства, на несчастье большинства?! Мне вспомнились слова Ромена Роллана: «И дураки же были, что старались ради наших охранителей! Если б у нас не было врагов — они бы их выдумали, ей-ей, чтоб нас защищать! Покорнейше благодарим! Спаси нас, боже, от наших спасителей — мы сами себя спасем! Бедные овечки! Если б нам беречься только волка — наша участь была бы не так плоха. Но кто нас убережет от пастуха?!»[216]

Было девять часов утра. На третий день поезд приближался к окрестностям Смурова. Я безотрывно смотрел в окно вагона на хорошо знакомые мне места, а апрельское солнце спокойно и ласково разливало свет и тепло на все живущее и существующее вокруг.

Вот Липяги[217], озера, где когда-то в прошлом весной и осенью вместе с женой и сыном приезжали и приходили из Смурова после работы и в выходные дни на удачную рыбалку. Давно это было, и давно уже Володя Голишевский и другие мои коллеги по работе и рыбалке погибли в сталинских застенках, а я потерял семью. А тогда много раз вместе с сыном, а иногда и с женой ходили в часы досуга отдыхать и рыболовить за реку Самару… Прекрасное прошлое!

Проехали мост у Смурова, и поезд остановился у Смуровского вокзала. Выхожу, ищу глазами Ивана Матвеевича, которому я телеграфировал проездом из Москвы, чтоб встретил, но телеграмма почему-то получилась путаная, Иван Матвеевич трижды выходил не к тому поезду, которым ехал я.

В руках у меня фанерный чемодан лагерной работы, в ремнях подушка, одеяло. Никто не встречает. Сдал вещи в камеру хранения и спешно еду за город на Поляну Фрунзе к сестре и ее мужу Ивану Матвеевичу. Из окна трамвая смотрю с какой-то жадностью на город, дома, улицы. Многое изменилось, построено вновь, но многое осталось по-прежнему, когда много лет тому назад я жил и учился и работал в Смурове, где пережил трагедию ареста. Возбужденно продолжаю смотреть в окно трамвая на людей, идущих по улицам и на едущих со мной в вагоне. Всматриваюсь в их лица, слушаю их разговоры — людей труда вне концлагеря, отличающиеся от разговоров и быта труда заключенных. Вижу, что за десять лет произошел прогресс в стройке новых домов города, заводов, но в быту и труде горожане остались теми же, что десять лет тому назад, с песнями и идеями, будто новыми, а по существу на старый лад Ланцова[218].

Чем ближе к Поляне Фрунзе, тем быстрее идет трамвай, и приближается момент встречи с любезными моему сердцу и душе, моими десятилетними болельщиками — сестрой и ее мужем. Вот конечная остановка у мостика, а там десять-пятнадцать минут пешком до сестры. Иду по Пятой линии, поворачиваю на сквозную и Седьмую. Приближаюсь, виднеется голубая изгородь детсада Станкозавода, а напротив дом сестры. Иду, не чувствуя ног. И точно: против детсада[219] их дом семьдесят девять. Вхожу в калитку их сада и вижу: у крыльца дома стоит сестра. Она пристально смотрит через очки, [начинаются] объятья, и слезы радости увлажнили наши глаза, и тут же вышел на крыльцо дома ее муж Иван Матвеевич. «Сережа!» И крепкие объятья.

Наперебой, то сестре, то Ивану Матвеевичу рассказы о том, как и что произошло, то они меня расспрашивают, то я их о том, что произошло за десять лет, как живут родные, знакомые, и как и что они знают о сыне и А. П. и о многом, многом другом. Сестра собирает стол. На столе закуска, чай, вино. Расспросы и рассказы следуют один за другим, без всякого порядка, стихийно: то говорим о первых днях ареста и тюрьмы, то об этапе и концлагерях, то о том, что изменилось в быту и работе родных, друзей и знакомых, то рассказы сестры, как жена ушла к другому — взяла в свою квартиру в мужья дядю Гришу, и о сыне. События радостные и горестные.

Но что тяжелее и печальнее всего, что у меня нет семьи в пятьдесят два года и своего угла, да и работы, а все это начинать надо заново, когда лучшие годы возраста прошли в концлагере — тяжелая и печальная судьба. А тут еще и довесок на плечах — пять лет поражения в правах с «чертой оседлости», что было когда-то для евреев в прошлое царское время… Наша встреча с банкетом затянулась до глубокой ночи. Захмелев от встречи и вина — наши рассказы время от времени прерывались короткими песнями нашими русскими, то унылыми, то бодрыми, ибо было тесно в груди нашим радостям, горестям и печалям, что накопились за десять лет.

Утром вместе с Иваном Матвеевичем поехали к сыну — точного адреса я не знал, да удобнее приехать к сыну вдвоем, чтоб сын по Ивану Матвеевичу мог сразу узнать меня, так как Иван Матвеевич много раз бывал у сына, и он его хорошо знал, а меня сын знал только по письмам и подаркам по почте, да по фотокарточкам, так как когда меня арестовали, ему было четыре года, и то, что случилось со мною, он не помнил, и многие годы скрывали от него о моей судьбе и только потом, когда он повзрослел, то, по всей вероятности, понял, что я нахожусь где-то в концлагерях или ссылке.

После того, когда мне стало известно от родных и знакомых, что жена ушла к другому, а точнее, приняла к себе другого мужа, нового, то я всю любовь перенес на сына — мою мечту ранних лет иметь сына. Но по возвращении из концлагеря взять к себе сына не мог. Я оставался наполовину «чернокожий», а его жизнь только начиналась, и подвергать его ограничениям вместе с собой я не хотел и не мог, и от этого сознания, что жить нам надо врозь, — мне было тяжело. Вот почему, идя к сыну, вместе с радостной встречей на сердце лежала печаль.

Ранним солнечным и тихим апрельским утром вхожу на второй этаж. Идем коридором, справа и слева комнаты старого каменного тесного дома, небольшие однокомнатные квартирки и общая кухня на четыре-пять квартир.

Иван Матвеевич идет прямо по коридору, я следом за ним. В это время справа по коридору из общей кухни неожиданно выходит А. П., бывшая жена, и, увидев меня, как-то растерялась, смешалась, остолбенела, глаза ее округлились, остановилась, смотрит на меня и молчит. Не ждала, не чаяла встретиться со мною! Я говорю: «Здравствуй, Шура! Ведь бывает, что и мертвые воскрешаются!» — «Так что же, — говорит она, — теперь у сына будет двойственность?» — «Об этом, Шура, надо было думать раньше!» А Иван Матвеевич в это время уже входил в ее комнату-квартиру. Я вхожу следом за ним, а позади меня А. П. Комната студенческая — маленькая. Тут же при входе направо стол, а за столом сидит сын и учит уроки.

Я склонился пред ним, обнял его: «Ну что, Сережа, дождался своего папу». А он, не отрывая рук от стола, положил на них свою голову, молча и безутешно заплакал. Я обнял его голову и тоже молчу — говорить мне трудно, видимо, и он инстинктивно понял: одно горе невольное через меня, а второе горе добровольное от его матери. Проходит минута, две, три, сын молча плачет. А. П. говорит: «Ну что, Сережа, плачешь, не плачь, не плачь!» Понемногу сын стал успокаиваться. Я прижал его голову к своей груди, ищу слова… «Какой ты стал большой, хорошо учишься — отличник! Как кончатся уроки в школе, приезжай на дачу к тете Мане и дяде Ване, я буду там тебя ждать, а сейчас с Иваном Матвеевичем поедем за моим багажом на вокзал». Оставаться в чужой мне теперь семье я не мог и не хотел.

Во все это время Иван Матвеевич молча сидел на стуле. Я поднялся, встал и Иван Матвеевич: «Ты проводи нас, Сережа», — чтоб на одну-две минуты остаться с глазу на глаз с А. П. Сережа вышел с Иваном Матвеевичем. В одном метре от меня стоит А. П. В комнате не повернуться, у сына кровати нет — он спит на маленьком диване, один стол на всех и для всяких дел, тут же в двух шагах стоит кровать А. П. с ее сожителем.

«Как же в такой маленькой комнате живете?» — «Живем как все», — отвечает А. П. «А почему же, Шура, так получилось, что ты ушла от меня?» — «Об этом теперь поздно говорить», — ответила А. П., и мне стало ясно, что говорить больше нам не о чем: черта ею подведена под всей прошлой нашей жизнью. А когда-то была любовь!

Выхожу в коридор, Сережа и Иван Матвеевич поджидают меня. Сережа говорит мне: «Я пойду в школу, и как кончатся уроки, приеду». Но он приехал раньше: «Я отпросился, папа, и меня отпустили», такова была его жажда видеть и быть какое-то время вместе с своим отцом, а не [с] дядей Гришей, ибо он чутьем чувствовал, что дядя останется всегда дядей, а отец отцом, при всех обстоятельствах жизни. Учитывая его возраст и свое еще неопределенное положение, я внушал ему в разговорах с ним, чтоб о наших отношениях с матерью не думал, а только старался хорошо учиться, а когда вырастет большой — сам поймет и во всем разберется. «Оставайся пока с мамой, слушайся ее, а мы с тобой часто будем видеться». Так говорил сыну. А он радовался моему возвращению, что въявь видит своего отца, и когда я вскоре приехал в город и пришел к нему в школу, ждал окончания урока [для разговора] в перерыве в коридоре, чтоб сказать ему, что приехал, и вместе поехать со мной на дачу к сестре, то по окончании урока, выходя из класса вместе с учительницей и увидя меня, он восторженно произнес, обращаясь к учительнице: «Это мой отец, мой папа!» А мне было приятно и грустно, что живем мы не вместе и могу видеться с ним только короткое время наездом.

Когда я работал в одной из районных больниц, в Закаталовском районе — черте оседлости, сын приезжал ко мне на зимние каникулы, и я видел, как загораются его глаза блеском радости при встрече со мною. Но эти встречи с сыном более частые начались позже, когда я возвратился из добровольной годичной ссылки — работы в Печорской больнице водздравотдела. А сейчас, покамест я две недели жил у сестры на даче, почти ежедневно с ним встречались, то он приезжал на дачу, то я к нему приезжал в школу и на квартиру, когда его мать и ее сожитель находились на работе. А когда я ехал из концлагеря, то думалось мне: в моем сознании запечатлелся сын в четырехлетнем возрасте, как девять лет тому назад. Как-то с ним я встречусь, как отнесется к моему возвращению бывшая жена А. П.?! Она уже пять лет живет с другим, просто сошлась с ним и не нашла нужным об этом сообщить мне письмом. Возвращаться мне к ней тяжело, если б я захотел вернуть ее к себе, да она и не захочет новой ломки делать в быту ради «страха иудейского». Она знает на опыте других, что Сталин и его опричники будут гласно и негласно преследовать меня «профилактически».

Затем, пятилетняя горечь обиды между нами настолько велика, что взаимные положительные отношения разделены глубокой пропастью. И все же мне страстно хотелось встретиться с ней, посмотреть на нее в лицо, услышать ее голос, и что она скажет мне при встрече. Другое чувство к сыну — оно влекло неудержимо: во все годы разлуки с ним мечтой моей любви. Я страстно жаждал встречи с ним, он являлся моим отдохновением и скорбью любви моей в течение почти трех тысяч дней и ночей. Почти каждый день с думами о нем и жене, вначале, до ее ухода от меня, ложился спать и до поздней ночи видел их перед собою.

Так же часто жил думами о сестре, брате и родных и знакомых — моих гласных и негласных доброжелателях. Радовали и волновали предстоящие встречи. Но горько и обидно было мне от сознания, что мне нет места там, где мой сын, вместе с ним под одной крышей — там я был чужой и лишний! А сын был слишком еще мал, чтоб иметь свой голос в мою защиту, когда его мать взяла к себе дядю, без любви и страстного женского влечения, ибо я знал, что А. П. особой страсти в любви не имела, и надо полагать, что она взяла к себе дядю по расчету холодного сердца.

Когда приехал на дачу сын — сестра и Иван Матвеевич неустанно хлопотали, чем бы накормить и напоить меня и сына, расспрашивая меня и рассказывая мне обо всем и обо всех, что изменилось в семьях и быту родных, друзей и товарищей.

Поздняя ночь. Ложимся спать, и первый раз за долгую и мучительную разлуку я лег спать на одну кровать с сыном! И тут, рядом со мною я ощущаю тепло сына, слышу его дыхание и вволю смотрю на него… Утром я проснулся, по привычке в концлагере, рано, в шесть часов, а сын продолжал спать крепким счастливым юношеским сном, еще не познав в жизни своей добра и зла взрослых людей. Я долго смотрю в его милое лицо, любуюсь им, а сестра и ее муж зовут меня к столу.

Встал сын, вместе позавтракали. Он поехал в город готовить уроки. Начались наши встречи с сыном; то я к нему приеду в город в школу или квартиру, то он ко мне на дачу. Однажды я зашел на квартиру А. П., чтоб вместе с сыном поехать на дачу к сестре, и, войдя в квартиру, я увидел седенького небольшого толстого дядю, и А. П., обращаясь ко мне, сказала: «Вот познакомьтесь — это мой муж!» На что я сказал: «Я уже с ним знаком давно, по письмам от моих родных». Так осчастливила меня этим знакомством А. П., а когда-то мы жили одними радостями, печалями и одной любовью.

Через две недели от сестры я уехал повидаться с братом в Ставрополь, куда по договоренности на три дня приехал и сын, и снова мы были вместе в родной семье брата, к которому сын приезжал во время моего заключения почти каждое лето на все каникулы. Так постепенно отец и сын не в мечтах и грезах, а в действительности чувствовали друг друга сердцем, умом и душой, а на сердце все та же печаль: жена ушла к другому, а точнее приняла к себе в дом дядю вместо меня; сына я не мог взять к себе — ссыльному с чертой оседлости в какой-то глухомани — и тем лишить его хорошей путевки в будущую жизнь. Это противоречие раздирало мою душу. Что делать?

Я знал, что власти будут до седьмого колена меня преследовать, и кто знает, что в любой день и час снова не отправят меня в края отдаленные по мановению царя Иосифа — шизофреника марксидов, диктатора и тирана всенародного. Приняв все это вместе взятое во внимание, я решил остаться одиноким в своей дальнейшей жизни и работе.

Ни сыну, ни брату, никому не поведал я своих сокровенных дум, мучительных и тревожных днем и ночью, когда в любое время могут явиться ко мне чиновники госбезопасности и приказать: «Собирайся», ибо никто во времена царя марксидов не был уверен в своей жизни завтрашнего дня или завтрашней ночи — настолько было велико звериное безумие царя Иосифа и его опричников-псов. Настолько был запуган народ страны звериной жестокостью царя Иосифа и его соратников, что от страха перед ними рукоплескали им ради спасения живота своего. Такое раболепие породило тогда во мне печальное сознание, что русская нация — нация исторических господ и рабов, и что пройдет длительное время, когда произойдет осознание права на жизнь без господ и рабов.

Перед отъездом к брату в Ставрополь я пошел в облздрав, чтоб поступить на работу. Посмотрев на мои документы, что я отбывал заключение по пятьдесят восьмой, к моей просьбе о предоставлении мне работы в отделе кадров отнеслись отрицательно: в городе работы не могли дать, поскольку город Смуров относился к режимным городам, а работать в глуши районов соломенных крыш и сомотрясных[220] колхозов я не хотел и решил: лучше уж уехать на работу в Печорские края, где на работу принимают по трудовым книжкам и справкам об окончании медфака, не требуя диплома, который затерялся в отделе госбезопасности в Смурове еще во время заключения. Там проработать год-другой и вернуться на работу в Смуровскую область поближе к Смурову, а следовательно, и сыну. Четырнадцатилетнему сыну я не мог рассказать о действительном положении моего дела с работой — пусть пока еще не знает он добра и зла взрослых.

Ехал в Ставрополь пароходом и все смотрел с палубы на дорогие места берегов Волги с юношеских лет. Вот песочный пляж, где сотни купающихся, городской Струковский сад, так памятен мне с студенческих лет: туда в утренние часы приходил с товарищем Котовым готовиться к экзаменам в грот у фонтана, а по вечерам на всеобщее гулянье и по-студенчески размышляли о своей и общественной жизни, об условиях государственной пролетарской диктатуры партии марксидов над самими же пролетариями, трудовым крестьянством и интеллигенцией. Появилась Поляна Фрунзе, особняки бывших капиталистов, величавый Царев курган[221], Царевщинские и Курумоченские пристани, памятные мне с девятьсот двенадцатого года.

Когда я первый раз в жизни приехал пароходом из Старотопного в Смуров к брату, где он учился, и шел к нему по Садовой улице, мимо промчались пожарники. Я спросил прохожего, плохо одетого: «Кто это?» Он почему-то ответил: «Царь!» А сколько раз было, днем или ночью, на попутной подводе или пешком, двадцать-тридцать верст приходилось добираться от пристани до родного дома в селе Старотопном, и усталый и пыльный находил радостную встречу и отдых под родным кровом отца и матери, в летние и зимние каникулы и среди милой Кондурчи, в лесах и полях.

Далекие, милые годы детства и юношества! Как вы хороши и прекрасны в воспоминаниях теперь, в годы зрелых лет и в годы за пятьдесят лет, в годы бесконечного труда, волнений и невзгод, со многими печалями и малыми радостями! До боли в сердце жаль вас, мои милые годы надежд, веры и мечтаний на счастливую жизнь будущего на моей родине, обернувшейся злой мачехой не только мне, но и многим близким и дальним.

Погрузившись в воспоминания далекого прошлого, я не заметил, как пароход подошел к ставропольской пристани. Протяжный гудок, и пароход у дебаркадера. Подхожу к дому брата, брат и его жена радостно встречают. За время нахождения в заключении они, как и сестра с мужем, неустанно поддерживали мое моральное состояние частыми письмами. Они вместе со мной разделяли скорби моей судьбы и радовались моими радостями. На второй день приехал и сын, и мы все вместе ушли в луга на озера рыболовить. Я все вглядывался в лицо сына, вслушивался в его голос, примечал его походку, движения и во всем видел отражение свое больше, чем его матери. Хорошо!

Через два-три дня брат посоветовал мне поступить на работу на строительство Куйбышевской ГЭС в систему концлагерей НКВД. Начальник лечебно-санитарного отдела майор Чесноков охотно брал меня на работу на должность начальника санчасти или инспектора отдела, но отдел кадров — орган госбезопасности — не захотел принять, дать свое согласие, и генерал, начальник строительства, обещал Чеснокову принять меня на работу, но в это время генерал был в командировке, и Чесноков просил меня подождать его приезда.

Я подождал три-четыре дня и, не имея твердой уверенности в поступлении на работу, да к тому же не хотелось иметь работу среди заключенных, оскорбленных и униженных социальной несправедливостью [и] государственной властью, — я решил уехать на работу в Печорские края, где меня просили остаться работать после освобождения. Правда, потом, недели через две брат телеграфировал мне, что меня приглашает на работу Чесноков с согласия генерала, но мне не очень-то хотелось идти работать туда, где я сам работал за кусок хлеба почти десять лет, и если б каждый человек прошел короткое время жизни через тюрьмы и концлагеря, то ни одна власть не имела бы приверженцев, верующих в необходимость ее существования.

Все это так, верно, но верно и то, что надо работать, чтоб питаться, одеваться и в условиях социальной несправедливости, а поэтому прощаюсь с сыном, братом, сестрой, ее мужем, родными и уезжаю в дальние Печорские края, где еще «чувству оскорбленному есть уголок»[222]! И снова я еду той же дорогой: первый раз под конвоем, а теперь без конвоя в добровольное изгнание на дикий Север.

Мои старые друзья по концлагерю, а теперь после освобождения работающие по вольному найму, окулист Елистратов, терапевт Лакоза[223], микробиолог Павлюк и другие коллеги, работающие в городе Печора, старший дорожный мастер Петрушенко и другие — встретили меня как родного: «Ну что, — шутили они, — хороша страна Россия, а Печора лучше всех!»[224] Мои друзья посоветовали мне поступить на работу в Печорский водздравотдел, что в трех километрах от города Печоры и Печорских концлагерей.

В Печорском водздравотделе охотно приняли меня на работу по трудовой книжке в поликлинику в кожно-венерологический кабинет и на полставки врача-терапевта помощи на дому. Здесь уже работал в лаборатории доцент микробиолог Павлюк, отбывший срок восемь лет по пятьдесят восьмой, по постановлению тройки особого совещания госбезопасности, с которым я вместе отбывал срок еще в Печорских концлагерях.

Большинство рабочих и служащих в городе Канине Кожвинского района Коми АССР состояло из ссыльных спецконтингента, сосланных на шесть лет, из числа бывших военнопленных. К некоторым из них изредка приезжали родственники из России повидаться, а большинство жили «студентами» без паспортов и без права выезда, но работая за зарплату. Водздравотдел предоставил мне комнату в общежитии вместе с механиком автогаража Иваном Ивановичем, из спецконтингента. Одновременно я обслуживал вербованную молодежь из России на работу лесозаготовки и другие работы в порту. Эти вербованные парни и девушки летом приезжали, а заработки их [были] настолько малы, что весной [они] без паспортов уезжали в Россию кто куда, их разыскивали, штрафовали, и так из года в год.

Затем много жило и работало в портовых мастерских рабочих, и чиновников — руководителей госбезопасности, которым в каждом человеке мерещился если не в настоящем, то в будущем враг государственной власти. Получалось так: если ты живешь в стране царя Сталина, то это значит, что ты явный или скрытый враг, ибо они знали, что общество не хочет их господства над собою, они знали, что развалили всю экономическую мощь страны, что превратили всю страну в концлагерь и упорно продолжают проводить свою нереальную догму марксидской диктатуры классового господства над обществом — программу рабства и насилия, и во всем этом марксидские чиновники обвиняли не самих себя, а народ.

Через шесть месяцев работы на получаемую зарплату смог обмундироваться по зимнему и демисезонному времени. Жил «студентом», обедая в столовой, а завтрак и ужин готовили на общей кухне общежития вместе с Иваном Ивановичем, и у меня, как и у него, да и большинства работающих, мечты были одни и те же: через год-другой или через годы уехать в Россию к родным, где не только родные, но и природа ближе и роднее, ибо не единым хлебом жив человек.

В свободное время от работы вместе с Павлюком уходили в тайгу — он жил так же одиноко и, как я, потерял семью. Жена умерла где-то в заключении, а дети пропали где-то в детдомах бесследно. В тайге мы собирали ягоды, грибы, отдыхали, размышляли о своей судьбе, общества и о многом другом, о чем могут размышлять в пятьдесят лет. Часто ходили к своим коллегам в город Печору, тоже добровольным, вынужденным изгнанникам, а я, кроме этого, нередко ходил в дом Петрушенко и хорошо чувствовал себя в его семье, такой любезной и приветливой.

Работая в поликлинике Печорского водздравотдела, меня посылали в стокилометровую командировку на пять дней по реке при пятидесятисемиградусном морозе, и ничего, жив остался я и мой ямщик, даже не заболели.

Здесь, близ Канина на берегу Печоры когда-то я работал заключенным в пятом лазарете, который теперь как года три за ненадобностью закрыли, бараки снесли и территорию передали водникам. И вот, гуляя по окрестностям Канина и берегу Печоры, где десять лет тому назад был лазарет — первое мое место работы и жизни в концлагере царя Иосифа, — я невольно вспоминал прошлую жизнь заключенного первых тяжелых лет, пережитые горести, печаль и душевные страдания, бессонные ночи, и часто в тиши ночной они орошались слезами, и казалось, что это было так давно и так недавно.

Снова как живых я видел перед собою коллег своих, врачей Попеляева, Янавичуса, Смирнову[225], Ремпель, работу и быт в бараках лазарета и многое другое, что печально вспоминать, но ведь это была все же жизнь, и ее не вычеркнешь из сердца. Эти невольные воспоминания тяжелым грузом ложились на сознание. Да, здесь, как и в сотнях и тысячах других мест страны, концлагерных лазаретах, погибли от голода и холода морального и физического неисчислимое количество угнетенных и порабощенных тружеников городов и полей от произвола царя марксидов Сталина.

Сколько слез, горя неизбывного испытали невинные узники, а потом нашли себе здесь место вечного успокоения — досрочного освобождения от заключения и от самой своей злосчастной жизни. Это кладбище человеческих жизней говорило мне, что надо подальше быть от него, что долго оставаться на работе в здешних местах не могу. С глаз долой — из сердца вон! То есть не видеть тех мест, что овеяны муками и страданиями человека и общества. А поэтому решил уехать на работу в Смуровскую область, хоть в самый отдаленный район, в глушь под соломенные крыши.

А тут еще произвол госбезопасности: доцент-невропатолог Иванов, отбывший срок заключения десять лет по пятьдесят восьмой, остался вынужденно работать в системе концлагерей по вольному найму — вернуться в Ленинград к семье запретили навечно. Он уже третий год работал среди заключенных и чиновников концлагерей, пришли опричники царя Иосифа, арестовали и увезли в столицу Сыктывкар в тюрьму, продержали три месяца и отпустили, не предъявив никакого обвинения.

Спрашивает: «За что?» — «Не знаем!»

Если в России беззаконие — закон, то здесь, на севере диком звериный произвол творится еще в большей степени. И вот этот доцент Иванов пришел в поликлинику водников узнать, не возьмут ли его на работу невропатологом или на какую-либо другую врачебную работу, и рассказал нам о постигшей его участи на работе в концлагере Печорстроя. Я посоветовал обратиться ему в водздравотдел, где его охотно приняли на работу в больницу.

Проработав в системе водздрава год, я подал заявление об увольнении «по состоянию здоровья» и благодаря доброму отношению ко мне заведующего водздравотделом — получил согласие на увольнение — освобождение от работы. Шел пятьдесят первый год, июнь месяц. В последний раз поехал на могилку Тани в Хановей под Воркуту. Там, в поселке Хановей набрал у знакомых железнодорожников букет цветов и на восходе солнца пошел к могилке, а восходящее солнце розовыми лучами осветило всю окрестность дикой и холодной тундры и могилку Тани. Тундра безмолвствовала. Подошел к Таниной могилке, опустился на колени, с нежной любовью положил к ее изголовью букет. Вся ее и моя жизнь-любовь прошла передо мной неугасимым светом. Я погрузился в созерцание… И Таня стала живой, воскресшей! Я знал, что в жизни будет другая, но любовь Тани, ее образ всегда будет со мною, и незримым видением он затмит ту другую собой, в самые интимные моменты с нею, и как прекрасна сила жизни, любви в человеке и во всем сущем на Земле повсюду, где она живет!

Через какое-то время с востока из‑за Уральских гор появилась темно-свинцовая туча, она шла и пересекала путь бело-золотистого облака. Подошла к нему, соединилась с ним, и полился на землю теплый благодатный дождь. Так и небо оплакивало могилку Тани своими слезами, а вскоре начавшийся ветер запел свою панихидную песнь в карликовых березках тундры. Вечная память тебе, Таня, жертве социальной несправедливости! Прощай, незабываемый мой друг и товарищ — наша любовь победила нашу судьбу угнетенных и оскорбленных, и только любовь создает в жизни рода человеческого прекрасную жизнь во всем, что существует!

Я встал с колен и пошел в квартиру Николая Павловича, моего друга. Жена его обещала каждый год приходить на могилку Тани и приносить цветы. А вскоре пришел пассажирский поезд. Простился с Николаем Павловичем и его женой и выехал из Хановея в г. Канин. Приехал в Канин, от работы освободился, короткие сборы, короткое прощание с Павлюком и другими друзьями, оставшимися работать на Крайнем Севере, ибо «хороша страна Россия, а Печора лучше всех!». Потому что туда, на север, мало кто приезжает на работу добровольно, а потому рады, что остаются там работать отбывшие срок заключенные, да и начальство там всех ведомств проще смотрит на бывших заключенных, тогда как в России власти всех ведомств не жалуют бывших заключенных, тем более по пятьдесят восьмой.

И все же как-то грустно было мне покидать эти суровые края, где столько лет прожито и так много выстрадано, где в то же время познал я красоту любви бессмертной, да и то печалило, что поеду работать в Смуровскую область вдали от родных и любимого сына, и к тому же «с чертой оседлости», а так хотелось жить и работать в Смурове — второй моей родине. Мой товарищ по комнате и несчастью, Иван Иванович, на машине довез меня и мой скудный багаж до станции Печора. Пожелав ему возвращения домой к семье в Луганскую область, купил билет и выехал по маршруту Печора — Котлас — Киров — Горький — Смуров. Теперь, возвращаясь с севера дальнего в сторону южную, смотрел в окно вагона, но сердцем не говорю, что «здравствуй, жизнь!».

Приехал в Смуров к сестре на дачу, днем посещаю родных и знакомых в городе, а ночью сплю в саду под вишнями, где Иван Матвеевич любезно устроил мне кровать — топчан из досок. Повидался несколько раз с сыном, съездил к брату в Ставрополь. Прошло две недели, надо жить, а чтоб жить, надо иметь хлеб, а чтоб иметь хлеб, надо работать.

Пошел в облздрав просить место работы в любой глухомани области, в любой Закаталовский район[226] согласен поехать на работу. В отделе кадров, как и в первый раз, встретили меня с расширенными глазами — зрачками, как будто удав явился к ним поступать на работу. Требуют подлинник диплома, но его у меня нет: он был изъят при аресте и пропал где-то в анналах госбезопасности или просто уничтожен, но со мной были трудовая книжка и профсоюзный билет и десятки врачей, знающих меня по работе до ареста много лет. А чиновница-бюрократка, заведующая отделом кадров облздрава Пахомова, как все заведующие в учреждениях и заведениях отделами кадров, является негласным ставленником органов госбезопасности, то она просто не хотела говорить со мной: «Нужен подлинник диплома!» А его у меня нет.

Иду в облархив, там дают мне справку, что в таком-то году я окончил Смуровский медфак — для заведующей кадрами это пустой звук. Вспомнил, что в каком-то году я снимал копии с диплома для лечебного учреждения. Пошел в областную нотариальную контору, назвал примерно последние годы до ареста. Там посмотрели кое-как и сказали, что копии диплома у них нет. Тогда начались мои хождения в поисках подлинной копии с диплома в горздраве, в поликлиниках города, где когда-то работал, в железнодорожном лечебно-санитарном отделе, в лечебном железнодорожном объединении, обращался в областной отдел госбезопасности.

Так продолжалось две недели моего хождения по лечебным учреждениям, и каждый раз, каждый день, когда я возвращался из города к сестре на дачу, Иван Матвеевич и сестра спрашивали меня: «Ну, как дела?» Я говорил: «Пойду еще завтра». А завтра то же, что и вчера.

Наконец, Иван Матвеевич, видя мои бесполезные хождения в город, сказал: «Видно, плохие дела у тебя». Что делать? Диплома нет, и копии с него не находится! Не придется ли ехать без конвоя туда, где работал за пайку хлеба десять лет? Не зря в концлагере перефразирована песня: «Хороша страна Россия, но Печора лучше всех!» Вся планета Земля и весь существующий на ней социальный беспорядок стал еще более отвратителен: господство одних над другими во имя диктатуры, идолопоклонства, угнетения и насилия над человеком и обществом народов, где кто кого может, тот того и гложет.

Свобода, равенство, братство, содружество в сытых хлебах духа и тела практически в условиях государственной власти, а тем более диктаторской являются обманом и надувательством человека и общества народов, где меньшинство господствует над большинством, над теми, кто все производит, но мало получает производимых земных благ. В основе всякого господства диктатуры — узаконенный грабеж трудящихся, на ком держится жизнь на Земле. Следовательно, для справедливого социального существования человеку и обществу необходимо освободиться от господства одних людей над другими, а для этого надо уничтожить основу основ всех бед в обществе народов, частную и государственную собственность, ибо государственная власть — злейший враг человека и общества с древнейших времен.

Если в юности и зрелости я верил в любовь к ближнему, то теперь, изведав жизнь во всей ее полноте, отказался от шаблонной любви к ближнему: разве может человек любить другого, если он сам подобен зверю, как царь Иосиф и его опричники! А их любовь к человеку и обществу звериная, и только тот человек может любить другого человека, если он не делает зла другому, ибо в другом такой же человек, как и ты сам, а потому сделать зло другому человеку — значит сделать зло самому себе. Иисус потому и был распят на кресте другими, что они, эти другие, не любили самих себя. Когда же любовь к ближнему станет достоянием собственности каждого, тогда и разрешатся все хлебы тела и духа, тогда наступит венец познания в жизни добра и зла и люди станут богами!

Теперь исчезли многие мечты и грезы, чему раньше поклонялся, ибо сама жизнь открыла тот мир жизни, что существует в действительности, а не в славословиях и словоблудстве государственных властей всех сортов и их подручных чиновников от политики и науки кнута и пряника. Третью неделю обиваю пороги лечебных учреждений в поисках копии диплома. Угрюмо и безнадежно сижу в последнем учреждении — железнодорожной поликлинике, а там где-то в кабинете завкадрами разыскивает документы о моей работе у них в прошлом, много лет тому назад. Жду час, другой и… неожиданная радость: подают мне заверенную нотариальной конторой копию диплома! Теперь я воскрес: у меня будет работа в Смуровской области. Торопко иду в отдел кадров облздрава, отказа в работе мне не будет.

Не веря своим глазам, торжественно предъявляю копию диплома и вместо того, чтоб удовлетвориться поданной ей копией диплома, счастливой моей находкой — завкадрами облздрава цинично мне говорит: «А как это вам могли дать на руки из архива документов копию диплома?» А как они могут не отдать то, что принадлежит мне, ведь копия-то моя, но для чиновника госбезопасности это было кощунством — настолько она вся очиновничалась, что [утратила] всякое разумное понимание дела. Хотя она и врач, но порядочная бюрократическая сволочь, как и все подлые души госчиновников.

Так почти три недели изо дня в день рано утром приезжал в город и поздно вечером возвращался на дачу, обивая пороги учреждений, упрашивая чиновников-бюрократов поискать в архивах копию диплома, и наконец она нашлась — гора с плеч свалилась, и, не доверяя бюрократам, что и эта копия диплома сознательно или бессознательно может быть утеряна — я тут [же] взял у них ее себе и пошел в нотариальную контору, где мне любезно сняли и заверили с копии три экземпляра, из которых я один отдал завкадрами, один сестре в сундук, один себе и один брату тоже в сундук, причем Пахомова, чиновница, с негодованием сказала: как это вам с копии дали копии в нотариальной конторе? Я посоветовал ей обратиться и узнать в областную нотариальную контору.

Теперь все документы для поступления на работу были в бюрократическом порядке, но завкадрами Пахомова начала расспрашивать: за какие дела отбывал срок заключения? Я назвал статью, затем понесла такую несуразицу о моей работе в прошлом, за которую я имел семь поощрений, благодарности и премии, но она говорила мне то, что никогда и во сне мне не снилось. Тогда я ей сказал прямо в лицо: плохие у вас информаторы, гласные и негласные, надо иметь их получше. Я вижу, что вы не хотите принять меня на работу. Кто сажал меня в тюрьму и концлагерь, вам предложат принять меня на работу в Советской стране, а если откажут, то пусть снова отправляют меня в концлагерь, где дадут мне работу, и если там я буду не нужен, то пусть отправят меня в любую страну за границу.

После такого огорашивающего моего заявления — дала назначение на работу в Смуровской области в Закаталовском[227] районе в районную больницу. Приезжаю к сестре на дачу, а она уже встречает меня у калитки сада. «Как дела, братец?» — «Получил назначение на работу! Туда, где когда-то работала твоя дочь Пана».

Одновременно с поиском копии диплома я много раз заходил к сыну то в школу, то на квартиру. Несколько раз виделся с Александрой Петровной, но никакого намека на хорошее чувство с ее стороны ко мне, а я бы готов был вернуться к ней, поскольку в начале развала семьи и была некоторая доля и моей вины, но она как вначале, так и потом продолжала жить расчетом холодного ума и сердца. Но этого не случилось.

Теперь меня тревожила мысль о сыне, чтоб в его юной душе, когда я предстал пред ним, не начали созревать отрицательные отношения к матери, что может повредить не только его учению и будущей жизни. А поэтому при встречах с ним старался не говорить плохого о его матери, и [говорил,] что надо ему учиться в городе, а не там, где я буду работать в деревне, и не раз говорил ему, что «будешь большой, сам поймешь, а сейчас стремись к тому, чтоб получить путевку в жизнь: окончить десятилетку, а потом поступить и окончить вуз».

Перед отъездом в район повидался с своими коллегами по работе в прошлом, родными, знакомыми, друзьями. Одни из них превратились в чиновников с «хлебной» карточкой в кармане, другие — в обществе трудящихся, но по старому знакомству дружески беседовал со всеми, вспоминая студенческие годы и работу в учреждениях. Но все они все же относились ко мне сдержанно, «с оглядкой», ведь общение «с чернокожим» может повлечь за собою всякие беды от «недремлющего ока» опричников царя Иосифа.

Как-то в одну из поездок к сыну и свидания с ним в школе, поджидая его в коридоре школы, когда окончатся все уроки, чтоб поехать вместе с ним к сестре на дачу, где я всегда останавливался, как в своей семье, увидел проходящего коридором в черном костюме очень знакомого мне человека, с которым не виделся двадцать — двадцать пять лет. Припоминаю: очень похож на друга школьных и студенческих лет Паршина Гришу[228].

Спрашиваю уборщицу школы: «Кто это прошел в черном по коридору?» — «Это наш завуч школы, а как звать и фамилия его — не знаю, он недавно у нас работает». Иду в учительскую, спрашиваю: «Кто у вас завуч?» — «Паршин Григорий Александрович». Иду в его кабинет, вхожу. Гриша сидит за столом. Меня он не узнает. Говорю: «Здравствуй, Гриша!» Он встает, смотрит на меня через очки недоуменно, протягиваю ему руку: я такой-то! «А … здравствуй! Я ведь слыхал, что с тобой что-то случилось. Как ты, откуда?»

Вкратце я рассказал ему о себе. «Гриша, здесь учится мой сын, так ты, Гриша, помоги ему в учебе, приглядывай за ним». Он взял классный журнал, назвал его отметки — отличные. «А как же ты будешь так редко видеться с сыном?» — «Что же поделаешь, Гриша! Вот ты уж и присматривай за ним, чтоб с пути не сбился».

«Надолго приехал, пойдем ко мне!» — «Нет, Гриша, не пойду: время имею только повидаться с сыном, да к тому же по закону царя Иосифа больше суток в городе мне не положено жить, благо что сестра живет за городом на даче, в глухом месте, вот у нее и обретаюсь по три-пять дней, да и участковый не беспокоит никого там по году, и вроде я там как дома, а в городе вдруг наткнешься на какую-нибудь сволочь. Нет уже, Гриша, повидаюсь с сыном и уеду». — «Как это плохо!» — «Ну, что же — это от нас не зависит, будут другие времена лучшие — увидимся».

Дождался окончания уроков, вышел сын, встретил его при выходе из класса и уехал на дачу к сестре — еще один счастливый день у меня с сыном. На следующий день сын уехал в город, а я к себе в глухомань.

Я сознательно избрал этот район, потому что автобусный маршрут проходил через родное село Старотопное и его окрестности, и еще имелся окружной путь поездом через Инзу или Уфу, более удобный зимой, когда прекращалось движение автобусов. Тот и другой маршрут были связаны и с Смуровым, где жил мой сын. Ехал автобусом через Семейкино, Красный Яр, хутор Лавров, Екатериновку, Заглядовку, Старотопное, Елховку, Кошки, станцию Погрузная[229] и беспрерывно смотрел в окно автобуса на дорогие мне места детства и юности и зрелых лет. Все здесь оставалось милым и дорогим моему сердцу: дома, поля, леса, живописная Зигзага — все волновало воспоминаниями, событиями давно минувших лет. Здесь прошли светлые годы дружбы с Таней. Я погрузился в воспоминания, видел живых людей того времени, и радостно-грустное состояние овладело мною.

В Старотопном жив еще был брат Павел и его жена Акулина Кирильевна. Они к этому времени в доме жили вдвоем, а их дети Иван, Николай и Васса вдали от них в разных местах. Временами подолгу жила у них внучка, дочь Марии — Мила, а через много лет судьба поженила ее с сыном Анны Матвеевны Володей. В доме же нашего отца одиноко жила жена погибшего брата Дмитрия в концлагерях — Наташа. Три ее сына и дочь повзрослели и жили вне Старотопного в разных местах Смуровской области своими семьями.

Брат Павел и жена Дмитрия оставались связью далекого, но милого прошлого, и встречи с ними были живительным источником в моей жизни. Они искренне-радостно встречали меня, делились горестными воспоминаниями прошедших лет жизни. А в прошлом, до моего заключения я каждый год во время отпуска с женой и сыном приезжал к ним отдыхать, купаться в Зигзаге, ловить рыбу, и на берегу Зигзаги или в беседке в огороде-садике за двором варили уху вечерней порой, ходили в лес-займище, собирали клубнику, кормили ею сына, и он иногда засыпал под кустом на поляне займища близ Зигзаги, под нашей охраной от комаров и букашек. Так было в прошлые годы, когда все мы жили общими радостями и заботами — пять лет, а теперь от той жизни остались только отрадно-грустные воспоминания. Покамест я служил в Закаталовке два года, да и впоследствии ежегодно один-два раза приезжал в Старотопное; ибо «и дым отечества мне сладок»[230] своими воспоминаниями.

Приехал и начал работать в Закаталовской районной больнице. Грустно жить и работать одиноко без семьи, родных и хороших знакомых на шестом десятке лет, зная, что за тобой следует тенью негласный надзор, а потому настороженно отношусь к сослуживцам и ко всем людям: достаточно сказать критическое слово о делах власть имущих, и снова тюрьма и концлагерь в лучшем случае. А поэтому мое отношение к другим было «с оглядкой», да и знающие мое прошлое относились ко мне предупредительно, ибо в душе каждого таился «страх иудейский» перед царем марксидов. Вначале предоставили для жилья временно глазной кабинет при больнице, а через неделю предложили найти и перейти на частную квартиру на селе. И вот по окончании работы в поликлинике и больнице началось мое хождение по порядку[231] села — домам в поисках квартиры-угла. Обошел десяток домов, но нигде отдельного угла не нашел.

Шел июль месяц. Решил пока временно поместиться на жительство в сенях у бобылки, с тем, чтоб потом найти отдельный угол. Начался сентябрь, стало холодать, и вновь начались поиски теплого угла на зиму. Некоторые хозяева домов предлагали поставить кровать в отгороженной досками комнатушке и тому подобное. Наконец нашлась комната с отдельным ходом, но с худой соломенной крышей, и во время дождя с потолка текла вода в комнату. Подумал: зимой дождя не бывает, да и где в крестьянских домах можно найти лучше: в них санитарных норм не существует по материальной их бедности со времен крепостного права.

Плата семьдесят рублей в месяц: пятьдесят рублей от больницы и двадцать от себя — хорошо и это. Обедал и ужинал в столовой, а завтрак готовил у себя на примусе. Снова студенческая жизнь: то на медфаке, [то] в концлагере, а теперь здесь, на работе врачом по вольному найму. На праздники Нового года, октябрьские и майские брал отпуск на несколько дней и уезжал в Смуров к сестре на дачу, чтоб повидаться с сыном, а заездом с родными в Старотопном, и вот в этом я и находил отраду и утешение в своей моральной жизни того времени.

Четырнадцатого декабря пятьдесят первого года получил телеграмму о смерти брата Павла в Старотопном и на следующий день выехал на похороны поездом до Кошек, а от Кошек под вечер выехал рейсовым автобусом. Я видел, что шофер настолько пьян, что еле ворочал языком, но как-то этому не придал особого значения — торопился на похороны и в то же время про себя подумал: как бы шофер не сделал аварии.

Был небольшой гололед. Не успели отъехать от Кошек и двух километров, как увидел падающих с сидений вправо пассажиров, а потом вдруг все потемнело — я оказался внизу под задним сиденьем и еще каким-то грузом, и так сдавило правое плечо, что не мог пошевельнуться. Потом увидел, что автобус вверх колесами, выбитые окна. Пытаюсь выбраться, но не хватает сил, давление на меня уменьшается, вижу, что шофер лежит у себя в кабине вверх ногами, а мотор работает, и мысль: автобус может загореться, сгорю и я в полном сознании.

Постепенно давление на меня стало уменьшаться, и я выполз в боковое отверстие разбитого окна автобуса. Справа в груди почувствовал боль и хруст, расстегнул пальто, рубашку, пальцами прощупал ребра и определил, что у меня имеется закрытый перелом второго ребра справа, что несколько успокоило: закрытый, а не открытый перелом. На снегу близ автобуса в бессознательном состоянии лежало трое пассажиров с сотрясением мозга, другие получили легкие ушибы, а четверо пассажиров остались невредимые.

Тяжелораненых проходящими машинами доставили в Кошкинскую больницу, но мне не хотелось оставаться в больнице, и с попутной машиной выехал в Старотопное. Стало уже темнеть, и на похороны брата я опоздал: его похоронили в два часа дня, а теперь шесть вечера. Подъезжая к дому брата, встретил его сына Ваню, приехавшего из Смурова на похороны. За две недели до смерти брата я проездом виделся с ним, пробыл с ним два-три часа, и это свидание как-то сглаживало мое опоздание на похороны. В доме брата я увидел приехавших родных из Смурова: сестру, двоюродного брата Ивана Даниловича и других приезжих и местных родных и знакомых.

В этом же году в мае месяце я приезжал в Старотопное во время отпуска к брату и Наташе, и брат не жаловался мне на свои недуги, но что так характерным мне показалось, то что брат перестал интересоваться хлопотами и заботами по дому и огороду последние два года жизни, да и резкая худоба — изношенность организма. Большую часть дня он стремился лежать на кровати, немного посидит, встанет, и снова на кровать — полежать. Никакие хозяйственные дела его не интересовали. Я смотрел на него и думал: если у старого человека, трудолюбивого, как брат Павел, пропадает желание ко всякому делу, ничто его не интересует — это значит, что его зовет к себе земля!

А через две недели [после нашего последнего свидания] он умер.

Коротко было умирание: под вечер жена ушла зачем-то к соседке, брат почувствовал боли в груди, сходил за женой к соседке, постучал в окно, чтоб жена шла домой. Боли дома усилились, внучка Мила позвала фельдшерицу из медпункта, та быстро пришла, сделала несколько сердечных уколов, но не знала, что надо было сделать уколы, успокаивающие боли в груди-сердце, снять спазм сосудов сердца, а через два-три часа брат умер.

В первый день после автобусной аварии мое состояние было удовлетворительное, но на второй день начало ухудшаться. Утром собрались ближайшие родственники, чтоб помочь кой в чем по хозяйству, приготовить на зиму дров — жена Акулина Кирильевна стара, а их внучка Мила мала, надо было им помочь. Днем еще раз собрались малым числом за поминальный стол, поминая добрым словом дела и жизнь брата — труженика земли русской. К вечеру мое состояние ухудшилось: появились резкие колющие боли в груди, [в] голове жар; трудно стало ложиться и вставать с кровати, невозможно кашлять от резкой боли в груди.

Это означало, что у меня началась травматическая плевропневмония, и к тому же был перелом правого ребра, но я продолжал крепиться, чтоб на следующий день уехать на лечение в Кошкинскую больницу. Горько было сознавать, что опоздал на похороны и то, что сам едва не погиб в автобусной аварии, а от перелома ребра и воспаления легких надеялся с уверенностью излечиться. Иван Данилович, двоюродный брат, проводил меня на автобусе до Кошкинской больницы, где я и остался на лечение.

Да, старшего брата похоронили. Последний раз сидел за его столом в его доме, но уже без него, где многие годы, с детских лет и до последнего дня находил привет и родственное отношение, а теперь последнее прощание с последним гнездом родины. За столом были сестра, племянник Ваня, племянница Маруся, сноха Наташа, братья[232] Алексей и Петр Дворяниновы, Ваня Мусатов, Алексей Дворников, Михаил Родионов и другие односельчане. Брат был честным тружеником и за всю свою семидесятитрехлетнюю жизнь не обидел ни одного человека — его провожало на кладбище все село, а на таких людях мир держится.

Жена его Акулина Кирильевна, убитая горем, спрашивала меня, как теперь ей жить. Сын Ваня звал ее к себе жить, дочь Ася писала из Андижана, чтоб приезжала жить к ней, дочь Маруся звала жить к себе в Новый Буян. Я посоветовал до весны пожить пока в доме с Милой, пока не закончится у нее учебный год, а потом дом и все остальное отдать тому, к кому пойдешь жить, а она говорила о продаже дома и разделе денег между Ваней, Марусей и Милой, но я советовал все отдать тому, под чьей крышей намерена жить и помирать. Но ей как матери никого не хотелось обездолить, что она и сделала потом: дом продала и деньги разделила поровну. Сначала жила у дочери Аси в Андижане, потом у дочери Маруси, потом у сына Вани, где и умерла.

Видимо, старым везде плохо самим от себя, и тем, у кого живут и доживают свой век, последние годы своей жизни. Когда Ваня сообщил о ее смерти и похоронах, я не мог поехать в Смуров и отдать последний долг последнему свидетелю моих детских лет. Теперь осталась одна сестра Маруся. В ее памяти хранится тот случай, когда она и Акулина Кирильевна еще жили не в разделе, одной семьей, они что-то делали в доме, а мне трех-четырехлетнему захотелось поесть, не дожидаясь общего обеда. Я попросил кусок хлеба — они отказали, не дали. Тогда я им предъявил ультиматум: «Пойду на улицу и буду есть траву, пусть все смотрят, что я ем траву!», а они смеялись над моей выдумкой — конечно, траву я не ел.

Из Кошкинской больницы через две недели выписался здоровым и уехал к себе на работу в Закаталовский район.

Шел второй год моей жизни и работы в Закаталовской районной больнице в одиночестве без родных и близких, в оторванности от сына и Смурова, а редкие поездки к сыну и родным меня не удовлетворяли, к тому же местная аристократия власти относилась ко мне предвзято, как к бывшему «каину», и ко всем мне подобным. Так, в Старо-Эштебенькинской участковой больнице работала врач Смирнова. Ее отца по сталинскому набору репрессировали, когда она была еще в детском возрасте, и как-то на одном районном совещании медработников она выступила с критикой власть имущих, то секретарь райкома марксидов заявил ей: «Не забывайте, где находится ваш отец!» Так, критиковать можно и должно нижестоящих себя, а если будешь критиковать вышестоящих, то этот «плевок» упадет на твою же голову.

Чувствовал и я ущемление в профессиональной работе, где каждый марксид считает себя чиновником-князьком, тем более в условиях деревни «соломотрясов». Желание уехать из Закаталовского района достигло предела решимости, но желать легко, а осуществить это желание не каждому дано. На мои заявления об увольнении облздрав отвечал: «Будете уволены, когда пришлем заместителя, другого врача!» А это может случиться завтра или через год и десять лет. Это в мои расчеты не могло входить.

Поехал на личные переговоры с облздравом — результат тот же. Но там работал в аппарате облздрава врач Геминов, хорошо знакомый по работе брату Василию, и вместе с братом явились к Геминову, и Геминов помог перевестись на работу в Ставропольскую больницу[233]. Так добрый человек помог исполнению моего желания.

Я находился в фактическом разводе с Александрой Петровной, но юридически она оставалась моей женой и уже несколько лет жила с другим. Как-то захожу к ней на квартиру, чтоб повидаться с сыном. В это время ее сожитель был дома. Поздоровался. Александра Петровна, обращаясь ко мне, говорит: «Познакомьтесь, это мой муж!» Так легко и просто, как одна из героинь Куприна в повести «Яма» говорила своим подружкам по ремеслу: «Это пришел мой муж». Правда, А. П. не относится к числу героинь «Ямы», но такая ее черствость была для меня напоминанием «Ямы». Если раньше в отношениях друг к другу имелась культурность, то теперь ничего аморального, нечеловечного в этом не находят, и всякое близкое общение с другим на час или на годы уже принято называть: «Это мой муж, это моя жена, это мой друг» — «как низко ныне все пало — пал цезарь до скота — марксид стал богом!»[234] — римские нравы вошли в современный быт. Когда я стал оформлять юридический развод, бывшая говорила: «К чему все это делать, формальность, когда и так можно жить, без развода, а может быть, придется и с ним разводиться». Действительно мудрое, соломоновское решение! И ничего! Хоть [бы] что-нибудь хорошее из нашего прошлого пробудилось в ее лице, а ведь в прошлом объединяла нас любовь, а теперь и сын, но звука арфы в ее сердце не нашлось! Ничего связующего от прошлой нашей жизни в ее тощем сердце не осталось, а только расчет холодного ума торгаша и чеховской «попрыгуньи»[235], а между нами сын «нейтральный». Так и не пришлось ему испытать всей полноты счастливых лет в детстве и юности с отцом и матерью, и только у брата и сестры он находил искренний привет и сочувствие.

Шел пятьдесят третий год. Печально текла жизнь моя: прошлое потеряно, современное безотрадно, похоронена мечта о жизни с А. П. и с Таней, подведена черта прошлому «добру и злу». Надо было начинать личную жизнь заново, создавать уют духовной и материальной жизни. Вскоре развод состоялся в областном суде[236], и навсегда была подведена и юридическая черта нашей любви!

В Ставропольском педучилище работала преподавателем односельчанка по Старотопному Обыденнова Анна Матвеевна. В детстве я дружил с ее братом Федей, когда она еще «пешком ходила под стол», а потому тогда я не знал ее, трехлетнюю девочку, да и просто не замечал ее. Когда я приехал на работу в Ставрополь и [стал] жить в доме брата, то из разговоров с ним узнал, что Анна Матвеевна работает здесь в педучилище и давно уже вдовствует с сыном после гибели ее мужа на фронте второй мировой бойни-войны. В сентябре пятьдесят третьего года я пошел в педучилище узнать и посмотреть, что это за сестра моего товарища Феди по школе в Старотопном.

Там мне сказали, что она находится в больнице на операции аппендицита. На следующий день вечером я пришел в больницу, дежурная медсестра указала мне палату и койку, где она лежала, и сообщила, что ей только что сделали операцию. Подхожу к ее койке и спрашиваю: «Это вы будете Анна Матвеевна Обыденнова?» — «Да, я!» — «А вы меня знаете?» — «Нет, не знаю!». Я назвал себя и ее брата Федю. «Да, теперь по рассказам в Старотопном от Мусатовых и вашей племянницы Паны узнаю, что вы и есть тот дядя Сережа, о котором они мне говорили, а потом и [о] том, что вы вернулись из концлагеря». Говорила со мной и улыбалась. Не очаровала, но понравилась, вскоре из больницы выписалась, и начались мои посещения в ее доме-квартире и прогулки в бор: я присматривался и приглядывался к ней, она ко мне, и между нами началась дружба, сближение и увлечение.

В доме брата, где я жил, стали замечать нашу дружбу, и однажды мне брат сказал, примерно через полгода: «Если она тебе нравится, то заканчивай хождения к ней и женись». Утром в июле пятьдесят четвертого года, поблагодарив брата и его жену за хлопоты и заботы обо мне за год жизни в их доме, с чемоданом в руке пошел к Анне Матвеевне. Вхожу, она сидит на сундуке и что-то шьет и, увидев меня с чемоданом в руке, спрашивает: «Это куда вы собрались?» — «К тебе!» — «Как ко мне?!» Растерялась, смешалась, руки опустились. «Да, совсем к тебе». Она не протестовала: нравлюсь. А вечером на машине перевез свой скудный багаж к ней в квартиру. В этом же году летом прекрасно провели отпуск у себя на родине в Старотопном на берегах Зигзаги, где купались, загорали на ее пляжах, ходили по займищу, с увлечением рыболовили, наслаждались друг другом и природой, а сын ее с увлечением с товарищами рыболовил на Зигзаге.

Жили в коммунальной квартире в шестнадцать метров комнате, без скорой надежды на получение лучшей квартиры, а потому решили купить или построить свой дом. У нас имелись некоторые средства, и мы построили дом, частью на свои средства и частью на государственную ссуду, на новом месте города Ставрополя. Много забот и хлопот пришлось перенести во время постройки дома. В течение шести месяцев пятьдесят пятого года недосыпали, недоедали: не было как следует времени приготовить завтрак, обед и ужин, да и снабжение в тот год было скудное. Измучились до крайности физически, но морально нас радовало, что будем иметь лучшую квартиру — теплую, светлую и сухую.

Наконец-то постройка дома закончилась, ушли плотники, и мы из дровника-погреба перешли жить на веранду, а к зиме перешли в дом. Так я и жена стали домовладельцами-собственниками. Еще один год работали на дом, расплачивались с долгами, отказывая себе во многом, но мы были счастливы осуществлением своей мечты иметь дом.

Если раньше, в молодости в революционные годы, всякая собственность мною порицалась, то потом, убедившись, что каждый человек стремится к наибольшему удовлетворению в своих потребностях, то в этой собственности лично для самих себя ничего зазорного нет, а наоборот: каждый должен стремиться к личной собственности без эксплуатации других, это хорошо.

Но многие годы я живу с сыном врозь, и это неотступно меня тревожит. Каков будет его путь жизни? Будет ли он радостен или скорбен — все находится в неизвестности, ибо сознание человека находится в вечной борьбе с бытием и так будет до тех пор, пока сознание господствует над бытием и только тогда определится ясный путь жизни, каждого человека и общества, когда исчезнет рабство частной и рабство государственной собственности. Все это когда-то совершится, в каком-то столетии, а покамест моя жизнь и жизнь сына благодаря земному несовершенству в социальной жизни общества проходит врозь, по отдельности, но сила единения с ним влечет к нему. Где бы я ни находился, от него вдали ли, вблизи ли, при любых обстоятельствах жизни он всегда со мной. Многие были со мною в прошлом и настоящем близкие мне, они разделяли со мною радости и скорби мои, но никто из них не были единственными, как это есть сын мой! В нем я познал силу и красоту в борьбе сознания с бытом царя Иосифа, бытием, которое разделило нас, а потому сын выстрадан многолетними мечтами и грезами о нем в сиянии дня и в тиши ночной, наяву и во сне.

Жизнь каждого человека слагается из «я» и «не я», во власти самого себя и во власти государственной эксплуатации человека и общества. И вот то, что во власти самого себя, и должно создать жизнь личную так, чтоб она являлась утешением «я» в условиях униженного и оскорбленного человека и общества. В каждом великом или малом есть высшее «я», и каждый должен считать свое «я» единственным и независимым, своею собственностью. Если другое «я» делает что-то для твоего «я» — это не должно умалять твоего «я», дела твоего, твоей независимости. А поэтому следует каждому делать для другого «я» так, как хотел бы делать для своего «я», и не желать, чтоб другое «я» делало твоему «я» не так, как для самого себя, без духовного и материального рабства-зависимости.

Когда это станет желанием и исполнением всех, то разрушатся границы государств и все великие и малые народы объединятся в великую семью всех народов, и каждый станет равен в хлебах тела и духа. Тогда исчезнет в мире борьба народов между собою, ибо каждый будет равен в хлебах — основе основ жизни каждого человека и общества народов. А до того времени бытие государственных властей принуждает и порабощает сознание к тому, что есть.

Итак, началась моя жизнь близ Смурова, чаще стал видеться с сыном и родными, правда, встречи с сыном короткие, но всегда желательные, душевные, и я скорбел о том, что царь Иосиф лишил меня [возможности] иметь других детей, а сына — братьев и сестер. С пятьдесят третьего года наши встречи участились. Я часто видел его грустное лицо, когда он был со мною, может быть потому, что с нами не было его матери, а если был с матерью, то не было отца. Ни в моей, ни в его душе не было единства, полноты общности, и даже в коммунистическом вольном обществе без властей земных и небесных не померкнет любовь к своим детям многие столетия.

Кажется, в пятьдесят четвертом году получаю телеграмму: «Срочно выезжай, сын». Я был в недоумении: что случилось? А случилось то, что его мать с дядей Гришей уехали из дома в отпуск, дома сын остался один, и когда я приехал и вошел в квартиру, он встретил меня словами: «Все уехали, я в доме остался один, потому и вызвал тебя, ночевать будешь здесь со мной!» Два дня мы были хозяевами положения: ходили в театр, ездили к сестре на дачу, и, главное, никто нам не мешал быть самими собой, а когда наши встречи происходили при них — я торопил сына под тем или другим предлогом поскорее уйти из дома, где вместе с сыном находятся чуждые для меня люди и вредные. Несколько раз приезжал и сын ко мне каждый год, а затем наши встречи стали реже: сын уехал учиться в геологический факультет Московского университета, радуясь и скорбя друг о друге и в разлуке, и при коротких встречах.

До пятьдесят девятого года во время учения в десятилетке, а потом студентом в университете отец и мать являлись для него лучшими друзьями, а с окончанием геологического факультета — женился на последнем курсе, хотя я не советовал ему жениться год-другой после окончания университета: надо было бы осмотреться и еще немного поумнеть, и, как оказалось впоследствии, женился очень и очень неудачно, легкомысленно. И снова отцу и матери пришлось болеть душой за его судьбу семейной жизни.

Но самое главное и страшное осталось позади: в его юношеские годы фантазий и мечтаний, без знания и опыта жизни он мог стать «каином-бунтовщиком» непокорным, чего я очень боялся с того момента, когда его мать взяла к себе в дом «дядю Гришу» при живом отце. Сын хорошо знал, что отец жив и здоров, пишет письма, присылает иногда посылки, деньги, а потому появление у матери «дяди» могло повлиять и [заставить его] уйти от матери «куда глаза глядят». Что, к счастью, не случилось: он благополучно окончил десятилетку и университет — получил путевку в жизнь. Хорошо то, что хорошо кончается, а прочее не имеет большого значения, ибо он теперь имеет вечное неотъемлемое право на богатство — путевку в жизнь.

Да, личная, семейная жизнь у сына сложилась неудачно <…>. Но сын его Лёка явился утешением и отрадой нашей жизни. Весной шестьдесят первого года с мая по октябрь Лёка был здесь в Ставрополе у меня, когда ему шел второй год. Я и моя жена Анна Матвеевна полюбили его, и он чувствовал нашу заботу и любовь — отдавал свою детскую любовь нам. Так взаимно мы были счастливы.

В садике-огороде при доме Лёка был послушным «хозяином»: все, что созревало, все ягоды и овощи были в его распоряжении. «Ты куда пошел, Лёка?» Он поворачивался и говорил: «Аги» и шел к ягодам в сад, срывал их и показывал на колонку садового водопровода, что означало, что надо помыть ягоды. Его кроватка стояла рядом с нашей, и если он ночью просыпался, то и мы просыпались, поили, перевертывали, и не было в душе нашей недовольства к нему за нарушенный наш ночной сон, ибо он нуждался в нашей помощи, мы сроднились с ним душой и телом, он стал для нас дорогой и желательной радостью на все годы, и я часто называл его именем его отца, Сережей, потому что многие годы с детства был разлучен с ним, а потому Лёка явился продолжением детства своего отца тех лет, когда я был арестован на десять лет. И теперь, когда через много лет я бываю в тех местах — Старотопном, Смурове, на даче у сестры, где когда-то [бывал] с сыном, а вначале и с его матерью — [это] напоминает мне счастливые годы прошлого, и грустью наполняют меня далекие милые воспоминания тех мест и тех лет, грустные и в то же время отрадные. Теперь уже не с сыном, а с внуком, Лёкой, хожу и езжу по тем же дорогим местам и тропам, где бывал с своим сыном и с его матерью.

На следующий год Лёка жил у нас с няней Валей два месяца, как уже временный член семьи. Он хорошо уже бегал, ездил на детском велосипеде, ходили в бор, собирали грибы, цветы, играли «в добрых и злых волков». В бору Лёка и его товарищ, соседский Коля, веселились, играли, пели песни и дышали сосновым и ягодным воздухом, а в саду-огороде [Лёка] усердно «хозяйничал». В третье лето Лёка жил больше у матери отца и только один месяц в Ставрополе: приехал отец и увез его в Москву, но уже Лёка был более «самостоятелен»: то вступал со мною в спор и детские пререкания: «Отдай меня папе, маме, бабушкам — всех „четырех частей света[237]“, няне». — «Никому не отдам», — говорил я. «Отдай меня доброму волку». — «Не отдам». — «Отдай меня всем» — «Не отдам никому». Так иногда мы с ним спорили по вечерам на кровати.

Однажды вечером после обильной еды арбузов Лёка лег спать и вдруг громко заплакал. «Что с тобой, Лёка?» — «Объелся я!» — «А зачем ты так много кушал арбуза?» — «Он вкусный!» А утром следующего дня с увлечением с ним «работали» — поливали из шланга сад-огород.

Пришло время по возрасту переходить на пенсию. За много лет работы в разных лечебных учреждениях все документы, что были на руках, были изъяты при обыске и аресте и погибли в анналах госбезопасности. Началась нудная бюрократическая переписка с учреждениями, где когда-то я работал, и госархивами. В течение двух лет запрашивал о высылке справок все ниже- и вышестоящие учреждения, а они в большинстве случаев бюрократически сообщали: «Документов о работе не сохранилось, рекомендуем восстановить стаж через свидетельские показания». А те, кто в то время работал вместе со мной — одни погибли на войне, другие в концлагерях, а некоторые выехали в другие места. Снова и снова пишу, а ответ один и тот же: «Не сохранились!» А ведь жил и работал там, расписывался в ведомостях зарплаты, в журналах и карточках по приему больных. Perpetuum mobile — sic![238]

Проработал еще пять лет, чтоб иметь бумажный стаж в двадцать пять лет, а фактический стаж имелся сорок лет! Теперь я на пенсии[239], но организм уже изношенный многолетней работой, тюрьмой и концлагерями. И вот на закате лет своей жизни задумал гуманное дело: повидаться с братом Александром. Последний раз я с ним виделся в девятьсот шестнадцатом году, когда он приезжал в отпуск с фронта Первой мировой войны. Затем, когда перевели с Турецкого фронта на Юго-Западный — там брат попал в плен, обосновался на жительство в Югославии и, будучи холостым, женился на сербке и остался там на жительство, работая техником-токарем по металлу. Пригодилась старая невоенная его специальность: когда-то брат окончил ремесленную четырехгодичную школу в Старотопном. Там в Югославии окончил заочно Парижское техническое училище. Несколько лет работал техником в Загребе на военном заводе, затем переехал в Крагуевац, где работал и жил с семьей многие годы в своем доме до получения пенсии. Его первое письмо в Старотопное в дом родителей получено от него в двадцать пятом году, и с тех пор моя письменная связь с ним не прекращается до настоящего дня.

Два его сына Николай и Георгий окончили в Италии институт иностранных языков и уехали работать в Нью-Йорк, дочь Милена вышла замуж за Драгана Антоновича. Милена работает в Белграде в республиканской больнице, а Драган тренером по физкультуре. Давно уже брат живет на пенсии, работая в своем приусадебном саде-огороде и занимаясь пчеловодством.

В свое время брат Александр помогал материально мне и брату Василию получать путевки в жизни, а также помогал и отцу. И вот, когда ему исполнилось семьдесят пять лет, а мне шестьдесят пять, мы начали хлопотать о свидании — встрече на югославской земле. Брат исхлопотал въездную визу к нему, переслал мне, и начались мои хлопоты о выездной визе на свидание с ним в Югославии. Месяца через три, в шестьдесят втором году приходит решение: «отказать». Спрашиваю здесь на месте причину отказа — не знаем, это знают в области. Еду в область в Смуров, спрашиваю — не знаем, это там в Москве знают. Еду в Москву в приемную СССР и милицию РСФСР — там тоже «не знаем»!

Через год снова обращаюсь о выдаче визы на свидание с братом, в шестьдесят четвертом году, отвечают: «Надо снова получить въездную визу от брата, а та, прежняя, недействительная». Так одно ведомство от низшего до высшего, ссылаясь друг на друга, не разрешили повидаться с братом. Еще раз убедился, что человеческого сердца у власть имущих для граждан, не имущих власти, нет. Эта мечта желанная не осуществилась. Но желание увидеться с братом не угасло: есть еще один путь — туристическая поездка в Югославию, может быть, удастся там под контролем старшего группы увидеться с братом час-другой, но в этом году нет туристических путевок в Югославию. Пишу и лично в Москве в ВЦСПС спрашиваю: нет ли у них туристической путевки в Югославию, ответ — нет, ждите, что будет в будущем году. Так окончились мои хлопоты о поездке к брату, а что будет в будущем и последующих годах, не знаю, но и в туристической путевке могут отказать также без объяснения причины отказа и, пожалуй, что бесполезны будут и эти хлопоты, потому что я числюсь в черных списках сталинского террора если не до седьмого колена, то на всю свою жизнь. Но я все же хочу до конца узнать, что и после террориста Сталина остались те же его законы для обыкновенных смертных, или изменились, но в принципе все осталось по-прежнему.

Вторая моя мечта — в этом году летом вместе с Лёкой поехать на берег Зигзаги в Старотопном и пожить там в шалаше на берегу, позакаляться, покупаться, порыболовить, покататься на лодке, ловить бабочек, собирать в займище цветы по полям и лугам, встречать и провожать утренние и вечерние зори. Часто среди людей меньше любви, чем в природе, а мне хочется привить четырехлетнему Лёке любовь к природе, ко всему окружающему миру тружеников полей. Идет уже конец шестьдесят четвертого года, и ни та, ни другая моя мечта пока не осуществились, и это навевает грустные размышления и утверждает вредность и пагубность для человека и общества существования всякого государства в любой его форме и в любой стране.

Казалось, что бы могло препятствовать желанию повидаться с братом, проживающим в другом государстве, тем более идущем к одним и тем же марксидским мечтам — так нет же! Современные государственники двадцатого века подавляют своим деспотизмом волю и труд человека и общества с древнейших времен, с видоизменениями и превращениями в современные государства рабства духа и тела, особенно в государствах с тотальным диктаторским режимом. Для государства отдельный человек и все общество ценны постольку, поскольку они служат их господству над обществом и человеком, но как только личное желание человека не совпадает с желанием государства, то это желание человека отрицается и подавляется. Так в каждом государстве человек и общество являются удобряющей почвой господствующей кастово-классовой власти, и все лучшее, что есть в человеке и обществе, глушится и подавляется во имя государственной власти-угнетения и насилия-эксплуатации. Следовательно, фанатизм религиозный превратился в фанатизм государственной власти — эксплуататоров человека и общества в хлебах духа и тела.

А при таком отношении государственной, а тем более диктаторской власти надежда на свидание с братом остается мечтой неосуществимой. Когда я ходил к власть имущим, они мне сказали: «Пусть брат оттуда пришлет вызов», а там тоже ему говорят: «Пусть тот брат пришлет оттуда». Я разъясняю, что не он, а я хочу поехать к нему, а там брату говорят: «Если брат хочет приехать к тебе, то там пусть и разрешают!» Получается сказка про белого бычка, и не удивительно: без бюрократизма, угнетения и эксплуатации не может существовать никакое государство, а тем более со звериной диктатурой. Может быть, была бы мне утешением вера в загробную жизнь и мне было бы спокойнее на душе, но, к сожалению, этой веры во мне нет. Но чем могу утешить себя и брата, печаль его и своего сердца — это тем, что историческим ходом развития общества будут разрушены границы всех государств и сами государства, разделяющие народы на своих и чужих.

Все это со временем будет, но тогда не будет меня, а будут внуки или правнуки жить в вольном и разумном обществе людей. И пусть ненависть к государственной власти и любовь к безвластию, свободному труду и мысли, ко всему обществу всех стран мира, к свободе и равенству будет последним нашим утешением жизни, дорогой брат! Но живой человек думает о живом, а потому телом и духом будем надеяться и верить в прекрасную жизнь завтрашнего дня во имя жизни самих себя, наших детей и правнуков и поколений всего общества и мечтать о радостной жизни без властей земных и небесных — последних эксплуататоров тела и духа человека и общества.

Понимая безнадежность встречи с братом, я решил иногда высылать ему памятные родственные посылки, что много лет и делаю, ибо многое нас объединяет с детства: радости и печали в доме отца и вне его, и как-то в одну из поездок в Москву говорил с ним по телефону международному, чтоб слышать голос друг друга. Так наша мечта осталась мечтой, неосуществимой по воле государственных властей своей и другой страны.

В двадцати километрах от Волги на восток и в шестидесяти от нашего губернского города на север, в котловине холмов с запада и северо-запада, почти посредине большого села Старотопного протекает речка Старотопная и близ села впадает в реку Зигзагу, протекающую с севера на юг поблизости от села. В излучине двух рек стоял большой двухэтажный деревянный дом с балконом, двумя верандами и террасой, а поодаль надворные постройки, каретники, скотный и птичий двор, небольшие участки займища и леса по реке Зигзаге, фруктовый сад и водяная мельница о трех поставах.

Это именье когда-то принадлежало мелкопоместному дворянину Долгову, впоследствии разорившемуся, а потом этот дом, усадьбу, сад и мельницу купила молодая чета Разумовских, Иван Никонорович и Серафима Яковлевна[240]. Молодая чета Разумовских имела некоторые средства: купили пару лошадей, четырех коров, развели свиней, гусей, уток и кур. Наняли рабочего засыпку Владимира Андреянова и одного рабочего по хозяйству.

Иван Никонорович нрава тихого, спокойного, его же жена Серафима Яковлевна отличалась живым, подвижным и энергичным характером и более сведущая в грамоте, вмешивалась во все хозяйственные дела мужа, где иногда и не требовалось ее вмешательства. Ясно было, что она в семье и хозяйстве господствовала над мужем, но это, однако, не нарушало их мирную жизнь. Серафима Яковлевна выписывала две-три газеты, два-три журнала, курила и любила либеральные разговоры, и достоверно было известно[241], что принесла в приданое небольшой капитал, и имея возможность дать своим детям и среднее, и даже высшее образование, держали их при доме: четырех дочерей готовили к замужеству, а сына Бориса при доме, по мельничному делу, и только Александр[242] учился в Смуровском реальном училище, а потому четыре дочери и сын Борис после окончания шести классов земской школы занимались хозяйственными делами при доме.

Старотопное большое, в триста деревянных домов с соломенными крышами, кроме магазинов, двух школ, волостного правления и десятка домов зажиточных крестьян, покрытых тесом или железом. Свое название село Старотопное получило по буйному нраву первых поселенцев-ссыльных в начале царствования царей Романовых, а потом переданных крепостникам помещикам Матюнину, Сергееву и Нефедьеву. Во времена крестьянских восстаний Степана Разина и Емельяна Пугачева крепостные крестьяне топили своих благодетелей и тиранов помещиков и их опричников в озере соснового бора, которое впоследствии стало называться Смолевым, где близ озера жители гнали смолу.

Наши бабушки еще помнили крепостное право и каторжную жизнь в работе на барина, и классовый произвол властей государства, их чиновников и бюрократов, материальных и духовных поработителей и угнетателей. После отмены крепостного права в 1861 г. село разделилось на три общества, Матюнинское, Сергеевское и Нефедьевское, каждое с отдельными земельными наделами, но несколько обедневших родовых дворян за рекой Зигзагой владели мелкими земельными участками от тридцати до ста двадцати гектар, и они являлись просто благодетелями крестьян, сдавая за полцены в аренду земли своих участков. Но три-четыре помещика владели обширными землями и угодьями вблизи малоземельных крестьянских общинных наделов, а потому скрытое враждебное отношение крестьян к помещикам продолжало оставаться и после отмены крепостного права.

Село волостное: шестиклассная земская школа и четырехлетнее ремесленное училище, плодовый питомник, детский дом и государственный кабак, неизбежная принадлежность всякой государственной власти, для одурманивания тружеников полей и городов, урядник, стражник, земский начальник, телефонная связь с губернским городом. Резко отличалось наше село от других окружающих сел и деревень тем, что в Старотопном почти все дети учились в земской или в ремесленной школе, а некоторые дети крестьян начали проникать в школы и учебные заведения, фабрики и заводы в городе Смурове.

Во всем селе имелось не более десятка домов, применявших наемный труд, а большинство хозяйств производилось собственной семьей, имея двух-трех лошадей, двух коров и прочий домашний мелкий скот. Десятка два однолошадных и десяток дворов безлошадных. В девятисотых годах из Старотопного в городе учились десятки юношей и девушек в средних и специальных учебных заведениях, чего почти не было в глухих селах и деревнях нашего уезда.

В этом же селе жила семья крестьянина Терехова Николая Павловича и Дарьи Егоровны[243] с шестью сыновьями и дочерью, на небольшом земельном наделе в две души. Дом пятистенный, крытый соломой, как и все почти крестьянские дома, плетневый двор, две-три лошади, две-три коровы и десятка два овец, одна-две свиньи и два десятка кур. В доме в задней и передней комнатах полати-нары для отдыха и спанья детей на расстоянии полметра от потолка. Обедали, ужинали и завтракали всей семьей из одной большой деревянной или глиняной чашки деревянными ложками. Два деревянных стола и деревянные скамейки, две-три табуретки.

Одна сестра Николая Павловича Фанася Павловна вышла замуж за Мусатова Даниила Петровича, а вторая Люба вышла замуж в с. Кобельму за Красильникова, а братья Виктор и Алексей из Старотопного переселились в село Кривое Озеро — Тухловку. Двадцати лет Николай Павлович женился на Шавариной Дарье Егоровне, из зажиточной семьи. Ее отец и мать находились у крепостного помещика на выборных мелких должностях и поэтому оказывали им материальную помощь.

На двадцать втором году, через год после женитьбы, Николая Павловича взяли в солдаты матросом на Балтийский флот, где он прослужил безотрывно семь лет. Там научился читать, писать, и там же матросам офицеры разъясняли явления природы не по Библии, а по естественным наукам.

Первого сына Павла женили и отделили; Александр окончил шесть классов земской школы, ремесленную школу и поступил токарем в нашем губернском городе в частную мастерскую; Дмитрий, окончив четырехклассную школу, остался при доме в помощь отцу; Василий окончил шесть классов и уехал учиться в Смуровскую фельдшерскую школу; Сергей по окончании шести классов земской школы сдал экзамен экстерном за шесть классов мужской Смуровской гимназии, вольноопределяющимся был призван досрочно в армию во время Первой мировой войны; Петр ушел добровольцем в девятьсот восемнадцатом году в Красную армию, а дочь Мария вышла замуж за Иванова Владимира, родила дочь, а оставшись после гибели мужа на войне одна, продолжала с дочкой Паной жить в доме отца и матери.

Николай Павлович роста чуть ниже среднего, коренастый, плотный, черноволосый, с красивым лицом. Нрава тихого, степенно-уважительного. За всю свою долгую жизнь никогда с односельчанами не имел раздоров, ссор, труженик неимоверный: каждый день с раннего утра до позднего вечера работал в поле или при доме. В редкие часы досуга любил брать сыновей своих на рыболовство бреднем на реке Зигзаге и местных озерах. Сам делал бредень, верши, лапти, подшивал валенки, вил веревки из конопли и льна, заготовлял дрова, ухаживал по зимам за скотом.

В дни престольного праздника Козьмы и Демьяна, Рождества и Пасхи гулял с Мусатовым Даниилом Петровичем, Большаковым Лаврентием Петровичем, Тереховым Иваном Дмитриевичем, соседями и еще с двумя-тремя родными, развлекались гульбой два-три дня подряд. Обычно кум Мусатов приезжал на лошади, запряженной в сани или телегу, заходил в дом и говорил: «Ну, кум и кума, поедем ко мне в гости». По пути заезжали к куму Лаврентию, приезжали к куму Даниле и к куме Фанасе, и начинался пир. Затем на другой день собирались у кума Николая, а на третий у кума Лаврентия.

Пили водку одной небольшой рюмкой, по очереди, а потому долго не пьянели, много пели и говорили о своем житье-бытье. А однажды, разгулявшись осенью еще по теплу, у Василия Иванова (Хренова) инсценировали похороны. Иванов Василий представился умершим, его отпели в доме, затем положили на дерюгу-полог, вынесли из дома, пронесли метров сто с пением похоронных псалмов, «Со святыми упокой». Затем «умерший» воскресал, и гулянье продолжалось. Но что характерно: за святотатство никого не привлекли к ответственности государственные и церковные власти — таковы тогда были нравы.

Николай Павлович религиозностью не увлекался, в церковь ходил только по большим праздникам. Когда его сыну Сергею было одиннадцать лет, то его первым учителем атеизма оказался отец, сам того не сознавая, что своими разъяснениями опровергал библейское творение мира. Отец говорил: «Если небесные светила сотворены богом на четвертый день, то кто же светил раньше; если бог всемогущ, то почему он не уничтожит дьявола; если он добр, то почему допустил зло на земле?» Эти и подобные им рассуждения глубоко запали в детскую душу, а уж в юношеском возрасте сын Сергей стал убежденным атеистом.

Мать была полной противоположностью отцу по своему характеру: высокая, худощавая, более чуткая и отзывчивая, общительная и чрезвычайно религиозная. Если отец к религии относился сдержанно, то мать искренне и свято верила во все чудеса святых, апостолов и пророков и в прямом значении верила в загробную жизнь. Когда случалось быть дома [ей] и детям во время грозы и грома, она собирала детей и заставляла на коленях молиться земно перед иконами, и ее примеру следовали механически дети.

В то же время их мать истинно по-христиански относилась к обездоленным, угнетенным и сиротам. Посадит за стол, накормит, напоит и как может утешит добрым словом, что на какой час облегчит душу обездоленного социальной несправедливостью. Как бы ни была занята хлопотами по хозяйству, но находила время сходить в бор за клубникой, ежевикой, грибами, и часто брала с собой своих детей в школьном возрасте, и они охотно шли с ней. Особенно любил больше других братьев ходить в лес Сергей.

На полевые работы в свободное время от ученья летом брали всех в поле, но на тех, кто должен был учиться, отец и мать смотрели как на временных помощников, а потому не особенно усердно заставляли работать в поле.

Когда брат Александр еще учился в ремесленной школе, то часто брал с собой на рыбалку Сергея, что было для него несказанным счастьем.

Достоверно известно, что Сергей, будучи в четвертом классе, во время урока Закона божия, по которому имел отличные отметки, священника-благочинного спросил: «Скажите, кто светил в первые дни творения мира, когда небесные светила бог сотворил на четвертый день? Почему всесильный и всемогущий бог не уничтожит дьявола и не уничтожит зло на земле?» Весь класс притих, замер в ожидании ответа законоучителя Соколова. В начале вопросов Терехова законоучитель окаменел, побледнел, немигающими глазами смотрел на Терехова, а потом на весь класс громко гаркнул: «Вон из класса!» Терехов от неожиданности такого ответа тоже вначале окаменел, а потом, очнувшись, вышел в коридор-раздевалку, куда обычно выгоняли учителя провинившихся на уроке учеников, и уже вдогонку уходящему Терехову законоучитель добавил: «Это тебя Захар Леднев научил!» — это сосед-старовер, не признающий церковных обрядов.

Так закончились его познания о боге в школе. На уроки в класс Закона божия приходил, садился на заднюю парту, никаких «крамольных» вопросов не задавал и прилежно изучал Ветхий и Новый Заветы, катехизис и молитвы и молчал, но в сознании искал ответов на вопросы, мучившие его, но ответа не находил. Терехов потом своим одноклассникам говорил: «Такое разъяснение еще больше укрепило во мне стремление разгадать начало начал творения жизни на земле и всех миров».

Не помню, в этом или следующем году снял с себя нательный крест и повесил его на кустик на берегу Зигзаги, причем до этого времени аккуратнее всех ходил по воскресеньям и всем другим праздникам в церковь и верил во всех угодников, чудотворцев и святых, и только потом, в девятьсот восемнадцатом году познал начало начал жизни, ее рождение и угасание.

Товарищами школьными Терехова были соседские мальчики Вася Козлов, Илюша Леднев, Ваня Князев, Федя Карташев, Вася Милохов и другие. Вася Козлов в третьем классе заболел и после болезни не мог владеть одной ногой, а поэтому первые годы передвигался ползком, и только потом научился ходить на клюшках. Первое время Терехов часто, почти ежедневно заходил к нему и объяснял проходимые в школе уроки. Вася радовался каждому его приходу и просил приходить к нему и объяснять уроки. Хотя Вася не мог везде бывать с товарищами, но они часто потихоньку доходили до берега Зигзаги, купались и играли с товарищами в детские игры, и эта дружба сохранилась с Тереховым навсегда. И по сей день Вася живет в своем доме с сыном и внуками и радостно встречает меня[244]. Эта дружба продолжается с школьных лет по общности понимания жизни человека и общества.

Леднев Илюша, бойкий и добрый товарищ, жил в семье староверов, в доме которых угощали меня из отдельной мирской посуды, а как-то в разговоре с его отцом, что Земля вертится навстречу Солнцу, его отец заявил: «Если б Земля вертелась, то почему дом мой окнами не повернется к Зигзаге», а прививку от оспы считал дьявольской печатью. Такие предрассудки имели место в то время, тогда как в нашей семье, да и во всех семьях православных христиан таких предрассудков не было.

И вот во время эпидемии оспы Илюша и другие заболели, кому не была сделана прививка от оспы. Две недели во время его болезни я каждый день приходил к нему в дом, он лежал на кровати с багрово-синим опухшим лицом, покрытым гнойными серо-темными корками, с опухшими закрытыми глазами, тяжело дышал. Я стоял около его кровати молча минут десять и молча уходил, жалея хорошего товарища Илюшу. Илюша умер, на кладбище на его могиле поставили большой черный крест. Стоял он многие годы, напоминая о безвременно погибшем товарище по темноте и невежеству добрых его родителей на их и мое горе.

С Ваней Князевым объединяла нас любовь к природе. Каждое воскресенье, да и в другие дни мы часто уходили в лес, на Зигзагу, и там собирали ягоды, развлекались купаньем, ловили бабочек. Но с пятого класса Ваня по настоянию родителей перестал посещать школу и остался при доме помогать родителям по хозяйству — крестьянствовать.

Федя Карташев имел большое пристрастие к катанью на лодке на заливных баклушах огородов позади нашего двора на нашей маленькой лодке-душегубке[245], которая от небольшого движения переворачивалась вверх дном, о чем знал и Федя, но это ему почему-то нравилось. Зная этот каприз, лодку держали в мелкой заливной баклуше в огороде за домом. Мы шли к лодке, Федя садился в лодку и самоотверженно отплывал от берега, а через минуту-две лодка переворачивалась и Федя купался в холодной весенней воде, вылазил на берег, заходил к нам в дом, снимал мокрую одежду, сушился, а в сумерки шел домой, а чтоб родители не знали о его купанье в одежде — залезал на печку, а полушубок тайно прятал в подпол дома, и так повторялось несколько раз, пока его полушубок не сгнил под полом дома.

Большой практичностью Федя не отличался. Однажды мы пять-шесть товарищей договорились вечером идти на ночную рыбалку на Зигзагу. Был теплый летний вечер. Место сбора всем известное. Федя что-то запоздал, а вскоре пришел к нам с подушкой и одеялом, а вся ночь прошла у костра и в рыбалке, и мы немало смеялись над его непрактичностью.

Много летних дней и ночей было проведено на Зигзаге. Теплая летняя ночь, горит костер в займище на берегу Зигзаги, зеленовато-синее мерцание звезд. Тишина на земле, в небе и на Зигзаге. Мы тесно лежим и сидим у костра, и думалось нам, как хорошо жить и почему все люди не живут так хорошо, дружно, как мы между собою в согласии и дружбе. Такие вопросы часто рождались и не находили ответа в те далекие юношеские годы, и только через несколько лет эти вопросы стали ясными и понятными.

Но вот горизонт востока начал светлеть, розоветь, а потом озарился лучами утренней зари восходящего солнца. Началось пробуждение жизни от ночного сна. В займище, Зигзаге, в полях, селах и городах — началось движение жизни. В это время дремавшие вначале и заснувшие потом у костра юные рыбаки, отдохнувшие на свежем воздухе, пошли к Зигзаге, расставили бредень и вентеря поперек Зигзаги на перекате перед плесом, и всю рыбу, которая вышла погулять на перекат, загнали в свои снасти. Бодрые, освеженные прохладной утренней водой Зигзаги, с хорошим уловом рыбы пошли в село к своим домам.

В течение веков крестьяне — труженики полей мечтали, как о манне небесной, о владении землей и сытых хлебах насущных. Эти мечты и надежды передавались из поколения в поколение и одновременно крепла и росла ненависть и презрение к угнетателям и поработителям человека и общества — к классовой государственной власти, охраняющей помещичью и государственную собственность на землю и хлеб. Эти стремления и надежды на землю и хлеб проявлялись в восстаниях-бунтах Степана Разина и Емельяна Пугачева и многих тысяч отдельных бунтарей по всей стране и особенно в нашем селе Старотопном, где жители села отличались человеколюбивым и буйным нравом, а потому нередко топили своих угнетателей и поработителей в озере дремучего бора.

После отмены крепостного права угнетение и порабощение землей и хлебом произошло наполовину, не полностью, а в большинстве и того меньше, к тому же в нашем селе много было учащихся и работающих в городе Смурове, поддерживавших связь с родным селом, а когда начались революционные восстания в центральных городах страны и в Смурове в девятьсот пятом году, то старотоповцы первыми поднялись в губернии на восстание за свержение царского правительства, под лозунгом «Земля и Воля». Поздней осенью по звону церковного колокола ежедневно собирались старотоповцы на свое вече решать новое, свое устройство жизни. На эти собрания сходились все, кто хотел новой жизни без угнетателей и поработителей. Вся местная власть и помещики из села разбежались — власть царя и помещиков прекратилась — сам народ стал хозяином своей судьбы, в селе воцарилось торжество правды и любви друг к другу, ибо исчезли условия, порождающие вражду в людях.

Когда началось восстание, мы катались на салазках с горы за селом и, услышав набатный звон, побежали в село. Со всех концов села народ шел к нашей школе группами и в одиночку. Вошли в школу, которая с каждой минутой все больше и больше заполнялась народом. За столом посредине школы сидели наш учитель Писчиков, фельдшер Мошков, Антипов Сергей, Солдатов и Щербаев[246] из Царевщины, Андреев Леонтий, братья Салеевы и другие. Один за другим выступали с короткими, но крепкими речами и словами фельдшер Мошков, учитель Писчиков, Щербаев, Солдатов, Антипов, Андреев, Ахматов, братья Жидяевы и многие другие, и даже семидесятилетний священник Трехсвятский присоединился к восставшим.

Много лет прошло с тех пор, когда я и мои школьные товарищи видели восстание и слышали речи и слова восставших старотоповцев. Первым речь держал Мошков, затем Писчиков, Щербаев и десяток наших односельчан. Они говорили: «Граждане! Восстание против царя и помещиков идет по всей стране. В Москве, Петербурге, Смурове и во многих других городах и уездах рабочие и крестьяне свергают всем ненавистное царско-помещичье господство, началась революционная всенародная борьба за землю, хлеб и волю крестьян и за фабрики и заводы для рабочих, их освобождение от капиталистов и буржуазии.

Наша задача, наши успехи в борьбе заключаются в том, чтоб всем крестьянам и всему трудовому народу подняться на борьбу с угнетателями и поработителями. Отобрать землю и разгромить все имущество помещиков и царских опричников. А поскольку царская власть для нас не существует, то впредь, до избрания всенародного учредительного собрания и установления республики, нам необходимо создать свою народную самоуправляющуюся республику и утвердить устав[247]:

1) Немедленно приступить к изъятию, учету и распределению всех помещичье-удельных и монастырских земель.

2) Землей владеть могут только те, кто будет сам ее обрабатывать.

3) Продажа и купля земли отменяется.

4) Плата за церковные обряды добровольная.

5) Все граждане имеют полную и равную свободу слова, печати и собраний.

6) Все спорные дела решаются общим собранием граждан республики.

7) Средства на образование, медицинскую помощь и другие общественные нужды собираются от самообложения граждан.

8) Закрыть навечно кабак, как зеленого змея, отравляющего разум человеческий».

После собрания началась торжественная демонстрация по улицам села с пением революционных песен: «Вставай, подымайся рабочий народ…», «Отречемся от старого мира…», «Вихри враждебные веют над нами…». На одном флаге-плакате, на высоком шесте развевались слова «Долой царя!», на другом «Земля и воля!», а на третьем «Да здравствует Самоуправляющаяся Старотопная республика!». Многие пожилые и старые при встрече с демонстрантами снимали шапки, крестились — такова была радость свободы народной. Народ торжествовал явно и тайно, не боясь возвращения царской власти и расправы за восстание, и в душе у всех была одна радость и отдаленная тревога за республику.

По пути демонстранты досками забили кабак, написав на досках: «Смотри и кайся!» Написали на воротах и закроях[248] окон урядника: «Выехать в двадцать четыре часа из пределов республики!» Демонстранты подошли к волостному правлению. Короткий митинг и короткое решение: старшину, волостного писаря отстранить, а Казанцева Федора поставить старостой, и писарем Милохова Ивана[249]. Выступавшие Мошков, Щербаев, Андреев, Ахматов и другие продолжали:

«Граждане и товарищи! Эта первая наша демонстрация в свободной Старотопной самоуправляющейся республике закончена. Все вопросы по делам республиканского самоуправления будут решаться на общем собрании граждан в нашей школе, после занятий учеников, куда предлагается собираться по звону церковного колокола. Из Смурова сообщают приехавшие связные, что революция успешно распространяется по городам и селам России, и недалек тот день, когда восставший народ свергнет царско-помещичий гнет и вся земля станет всенародным достоянием во всей России.

Да здравствует побеждающая всенародная революция против угнетателей и поработителей трудящихся сел и городов!»

После заключительного выступления Мошкова демонстрация закончилась.

Каждый вечер далеко за полночь Мошков, Писчиков, Щербаев, Солдатов, Андреев и другие, составлявшие актив республиканского восстания, обсуждали политические и хозяйственные дела республики и выносили на утверждение общих собраний граждан. Почти все собрания посещал Терехов и его товарищи по школе посещали почти все собрания, и никто на них не обращал внимание, но глубоко в их детской душе сеялись семена свободолюбивой жизни, и действительно, через двадцать-тридцать лет из этих школьников девятьсот пятого года многие продолжили революционную борьбу отцов своих с деспотизмом и тиранией марксидского царя Иосифа Сталина и других.

На очередном собрании постановили: начать распределение из хлебных амбаров помещиков Коробова, Масленникова, Ушакова всего имеющегося там зерна, а равно скота и всего инвентаря, причем присутствующий священник Трехсвятский поддержал такое решение граждан: «Никакого греха нет в том, что вы возьмете землю и хлеб у помещиков, потому что земля и хлеб божье творение, а потому по-божьему и по-человечески имеете права на всю землю и весь хлеб».

На следующий день все нуждающиеся в хлебе граждане выехали на экспроприацию хлеба и скота помещиков Коробова и Масленникова с пением революционных песен. Народ торжествовал. Революция против угнетателей и поработителей на всю жизнь сохранилась в сердцах юных школьников, и никогда никакими тюрьмами, концлагерями не смогли убить в них свободу за хлеб и мысли будущие марксидские цари.

Но через два месяца стало известно, что в Смурове царские власти подавили революционное восстание горожан и послан отряд казаков на подавление Старотопной республики. Но многие крестьяне в этот день поехали за хлебом в помещичьи усадьбы. Дружинники республики почти не имели оружия, чтоб вести борьбу с царскими карателями с двумя десятками пистолетов и тридцатью охотничьими ружьями. Потому постановили в открытую борьбу с карателями не вступать, а вести партизанскую борьбу.

В полдень приехал эскадрон казаков, по пути к помещичьим усадьбам поворачивали встречные подводы с хлебом обратно к амбарам, заставляли ссыпать хлеб и, «наградив» двумя-тремя плетьми, отпускали. Некоторые же республиканцы, побросав подводы с помещичьим хлебом, разбежались по лесам и соседним селениям.

Казачьих плетей не миновал и священник Трехсвятский. Его вызвал к себе на допрос командир эскадрона в волостное правление поздно вечером и, когда он выходил от него по темному коридору, то заранее поставленные там казаки начали избивать его плетьми за участие в восстании. Он вернулся в кабинет начальника с протестом, что его как лицо, имеющее духовный сан, не имеют права наказывать и избивать плетьми светские власти. «А где и кто вас бил плетьми? Покажите!» Когда вышли в коридор, там никого не было — казаки разбежались. На следующий день казачий карательный отряд уехал. Никто пока не был арестован из восставших.

Вскоре приехала сотня солдат кавалеристов. Их расставили на постой по домам старотоповцев. Две недели пробыли они в Старотопном, никого тоже пока не арестовывали, мирно и либерально относились к населению: это были сыновья и братья крестьян, одетые в мундиры, но еще не дошедшие до сознания восстать в защиту революции. Они мирно уехали из Старотопного.

Все активные республиканцы и дружинники ушли в дремучий бор в пяти километрах от села, вырыли землянки и начали создавать партизанские отряды. В это время связные Щербаев и Солдатов приносили нерадостные вести: в Смурове и других городах и уездах восстание подавляется царскими карателями. Все активисты и дружинники понимали, что республика погибла, как и революционное восстание по всей России, до будущих времен, но по вечерам они продолжали петь революционные песни у землянок в бору, [а также] печально-грустные песни: «Эх, да ты калинушка, заалелася поздней осенью…».

На последнем совещании Мошков и другие предложили желающим перебраться в Смуров и там продолжать подпольную борьбу с царско-помещичьей властью — пусть заявят желающие о своем согласии. Но почти все отказались от этого предложения: у каждого были дома семьи, и так как восстание было бескровное, то и рассчитывали на малое наказание, а оставить семьи на произвол судьбы, обречь заранее на мучения и голод никто не хотел. Снежным метельным февральским утром Мошков, два брата Жидяевы, Щербаев и Солдатов простились с товарищами по восстанию и ушли в Смуров на дальнейшую борьбу в подполье, а другие возвратились в свои семьи в Старотопное, с тревогой ожидая наказание за революционное восстание.

В течение трех месяцев в Старотопном не было никакой власти, а когда власть укрепилась в центре и организовалась на старый лад — вернулось местное начальство, а там, где начальство, там и эксплуатация человека и общества. Возвратились в свои владения и помещики. «Где власть, там и насилие!» Арестовали и сослали Андреева, Ахматова, Писчикова, Щербаева, Солдатова, Казанцева, Егорова и других, а большинство отбыло небольшие сроки заключения в тюрьме от месяца до года. Священника Трехсвятского сослали на покаяние в монастырь.

Месяцев через пять в Старотопное приехал смуровский вице-губернатор[250] с охраной сотни кавалеристов[251]. Он приказал созвать граждан Старотопного и произнес с крыльца волостного правления краткую речь: «Вы, граждане, подняли восстание против царя и отечества, но бог и царь прощает вам ваши заблуждения! Здесь выборные из других сел и деревень вашей волости, спросим их: желают ли они другой жизни без царя?» — «Нет, не желаем!» — ответили выборные. «Ну вот, большинство не желает бунтовать против царя и отечества!» Как будто под штыком и пулями можно свободно сказать человеку и обществу свою волю.

Но вот из толпы собравшихся граждан раздался призывный голос никем не замеченного Щербаева: «Граждане! Нас победили царские войска силой оружия, но никакие власти не остановят ненависть народа к угнетателям и поработителям тружеников сел и городов. Многим из нас придется погибнуть в тюрьмах и ссылках, но наше желание и дело правое, земля и хлеб будет принадлежать не помещикам и дворянам, а тем, кто ее обрабатывает. Если нас пересилили царские власти, то только потому, что не все мы, угнетенные и порабощенные, осознали свою силу — силу организованного восстания по всем городам и селам. Если вы правы, то зачем же приехали к нам с отрядом солдат? Страхом и насилием вам народ не победить, и придет время, когда солдаты, наши братья, перестанут вам служить и присоединятся к нам, народу труда!»

Когда говорил Щербаев, командир отряда смотрел на вице-губернатора и ждал его сигнала об аресте говорившего, но вице-губернатор этого не сделал на общем собрании, и только по окончании его, на второй день арестовали Щербаева. А Щербаев продолжал: «Я понесу тяжелую кару за землю и волю и знаю, что народ добьется в борьбе своего права на землю и волю!» Народ молчал, молчали солдаты, и молчал вице-губернатор, а потом повторил: «Бог и царь прощает вам ваши заблуждения, живите с миром!» Послышалась команда: «Сабли в ножны!» Сел в свой экипаж и под охраной солдат уехал в Смуров. Народ молча и угрюмо разошелся по домам.

Через две-три недели царская агентура начала выявлять активных республиканцев, начались массовые аресты и суды республиканцев в городе Смурове на сроки от трех до шести месяцев. И когда мы, школьники в девятьсот пятом году, в тридцатых годах стали взрослыми и семейными, через двадцать пять лет, тогда уже миллионы пошли на десятки лет в сталинские тюрьмы и концлагеря, и царские сроки наказания казались ангельскими по сравнению с марксидскими сроками заключения.

Старотопская самоуправляющаяся республика погибла, но сознание революционной борьбы с угнетателями и поработителями продолжало существовать в старотоповцах, в отцах и их детях. Молодежь в ночном, на гумнах, в поле, в лесу, на рыбалках на Зигзаге продолжала петь революционные песни и радостно встречала возвращающихся из тюрем и ссылок республиканцев. Вместе с крестьянами и семья Разумовских сочувствовала восстанию крестьян, приходили на собрания, помогали семьям заключенных, почему и пользовались уважением односельчан. К тому же земельными угодьями не владели, они жили от доходов мельницы и своего домашнего хозяйства. Их дети вместе с детьми крестьян учились в одной и той же школе, вместе играли и ходили на улицу.

Крестьяне старались детей учить и дальше, по окончании сельской шестиклассной школы, потому что при доме не имелось возможности, чем жить, тогда как Разумовские имели хорошее хозяйство, мельницу и сад, оставались при доме, а крестьянские дети продолжали учиться в ремесленной школе, учительской семинарии, фельдшерской школе, сельскохозяйственном училище, которые были доступны детям крестьян, где многие из них учились, а Разумовские их приглашали к себе к своим детям на игры и видели в них будущих женихов для своих четырех дочерей, не землепашцев, а служащую интеллигенцию. Но мы, школьники, бывая у них в доме, стеснялись их, как живущих в лучших условиях, чем мы, крестьяне, часто ходившие в школу в лаптях до четвертого класса.

Первая встреча с Таней Разумовской[252] произошла в их доме, когда она окончила в Смурове семь классов гимназии и ее родители не захотели продолжить ее ученье. Они сочли для девушки в замужестве данное ей ученье достаточным. Таня Разумовская старше меня была на один год, ей было шестнадцать, а мне пятнадцать лет, и я сразу влюбился в ее золотистые косы, голубые глаза и в ее улыбку с ямочками на щеках. Угощала чаем за столом сама Серафима Яковлевна меня, Федю Карташева и Володю Полякова, и вместе с нами сидели за столом и все ее четыре младшие дочери, и я так часто и длительно смотрел на Таню, что Серафима Яковлевна заметила мне: «Чего это вы всё смотрите на Таню?» Я растерялся и бухнул: «Она такая хорошая!» Все сидевшие за столом удивленно посмотрели на меня, а Серафима Яковлевна сказала: «Да у меня все они хорошие». Когда уходили из дома Разумовских, провожая, Таня шепотом сказала мне: «Да и ты хороший!» Так я познакомился с Таней Разумовской и влюбился в нее первой юношеской любовью, и потом, через много, много лет эта любовь к ней и ее ко мне стала и последней ее и моей любовью.

В тот же год, по окончании сельской шестиклассной школы, одни из нас уехали учиться в Смуров в фельдшерскую школу, другие в учительскую семинарию в Вольск, в сельскохозяйственную школу на Кинель, дети священника — в духовную семинарию и епархиальное училище. В летние каникулы учащиеся съезжались в Старотопное, до пятнадцати юношей и девушек, отдыхали, развлекались, собирались все вместе, ходили в лес, займище на берег Зигзаги, жгли костры, играли, но среди нас не было Тани Разумовской — ее мать почему-то девушек к нам на село не отпускала, чем все мы были недовольны, таким пренебрежением с ее стороны.

Весело и беззаботно проходило время на каникулах в Старотопном. Вместе уходили в лес, купаться в Зигзаге и все вместе приходили в село, но я мечтал о встрече с Таней и в то же время стеснялся ее строгой матери, прийти в их дом, но скоро выход был найден. Ее десятилетний брат Боря ходил к товарищам на село, и вот с ним решился передать Тане записку, где в душевных и сердечных словах просил Таню прийти к их пруду у мельницы по очень важному делу.

Был тихий теплый августовский вечер, я мучительно ждал и гадал — придет или не придет Таня ко мне по моей записке? Придет — значит, любит, не придет — не любит, но ведь она сказала, что и я хороший. Медленно, как бы прогуливаясь, шла по берегу пруда Таня в светлом платье в сиянье голубого лунного света и, подходя ко мне, проговорила: «Вот пришла и я к тебе, хорошему, твоя хорошая!» — улыбаясь, полушутя проговорила Таня.

В тот же вечер, гуляя по берегу Зигзаги, каждый по голосу, движениям, взглядам поняли, а вернее, почувствовали взаимное влечение любви и, расставаясь, договорились через каждые два дня встречаться по вечерам у старого вяза на берегу Зигзаги вблизи их дома, втайне от всех, чтоб никто не мог знать о наших встречах.

В августе в девятьсот четырнадцатом году началась Первая мировая война, а с нею и мобилизация сынов, отцов и братьев в городах и селах. Из нашей семьи в первые два года войны были мобилизованы четыре брата. Убитые горем, со слезами и всеобщим смятением, как живых покойников провожали на мировую войну-бойню сыновей, отцов матери, жены и дети, отцы, дочери, деды и внуки и бабушки во всех городах и селах страны. Провожали и прощались как с покойниками и все родные, знакомые, друзья и товарищи. Точно так же, как и все народы полей и городов других стран, ибо не народы создают войны, а правительства государственной власти.

И нет и не будет создано таких весов, чтоб можно было измерить горе, слезы и кровь человеческую в мирное и военное время от угнетения и порабощения человека и общества той или другой классовой государственной властью в господстве одних властей над другими во имя своей государственной власти, своего отечества и патриотизма — этого нелепого все еще существующего пережитка прошлого.

И вот сражаются, убивают и калечат друг друга миллионы людей, одетых в солдатскую форму, никогда друг другу не сделавших зла, мирно работавших в полях и городах на благо человечества. Никаких войн труженики никогда не хотели и не хотят, а только правительства государственных властей стремятся к господству над своими и не своими народами. Так говорил, провожая на войну, Федор Петрович Большаков — местный философ и дядя Терехова Сергея.

В городе Смурове государственные власти по улицам города несли портреты царя и его министров с лозунгами «За веру, царя и отечество», «Война до победы», в сопровождении больших толп фанатиков государственной власти. В тех же, других странах также во имя идола власти и патриотизма происходили манифестации прислужников власти, а народы мира кнутом и штыком все гнали и гнали правительства на мировую бойню. А мы, учащиеся, продолжали учиться, сдавать экзамены, взрослели и интересовались девушками. И любовь моя к Тане Разумовской все росла вдали от нее в Смурове.

Если в прежние годы я ее любил издали, то теперь хотелось быть вблизи ее. Поэтому, приехав на каникулы в следующем году, в тот же день дал знать Тане, чтоб пришла на берег Зигзаги к вязу. Был теплый июльский вечер. По дороге собрал букет полевых и лесных цветов и в ожидании ее прихода, сидя на берегу Зигзаги, начал мечтать. «А что, если Таня не придет, значит, не любит». Прошел уж час ожидания. «Может быть, она хочет прийти, да что-нибудь помешало выйти ей из дома, чтоб не заметила ее мать». Послышались легкие шаги, подошла Таня. «Здравствуйте, простите, что я долго заставила вас ждать — была занята с мамой хозяйственными делами». — «А я вам букет цветов собрал. Прошу, от чистого сердца». — «А я тоже от чистого сердца, — сказала Таня, целуя в губы. — Я так рада побыть вместе с тобой. Помнишь, когда ты (незаметно мы перешли на „ты“) мне при первой встрече сказал, что я хорошая. Я много думала о тебе, а ты вспоминал меня там в Смурове? Я та же для тебя хорошая, или там есть лучше меня девушки?» — «Нет, Таня! Прошел год, и все мечты мои были о тебе одной. Я полюбил тебя на всю жизнь, я хочу, чтобы и ты любила меня так же». — «Да зачем хотеть, когда я сама полюбила тебя!» И в долгом поцелуе соединилась наша любовь. Долго в тот вечер целовались, миловались и, утомленные любовью, но радостные, бодрые и счастливые, разошлись до следующей встречи на берегу Зигзаги. Тане было семнадцать, а мне шестнадцать лет.

Почти каждый день продолжались встречи, и все сильнее крепли любовь и мечты о будущей жизни. Было ясно, что война не минует и меня, и что бы потом ни случилось, [мы решили] никогда не оставлять друг друга, чтоб любовь жила вечно. В последней встрече перед отъездом в Смуров яркий лунный свет озарял золотистые волосы Тони[253], ее чистое белое лицо, Зигзагу, лес и поляны, и это сияние наполняло неизъяснимой любовью. «Как хорошо любить тебя, Тоня!» — «А тебя, — говорила Тоня, — еще лучше любить! Да, милый ты мой, на веки вечные будет жить во мне моя любовь к тебе». И в долгих поцелуях и объятиях крепла и углублялась наша любовь во все наши встречи.

Заканчивались мои каникулы, а следовательно, и встречи с Таней — начались сборы в Смуров. Мать пекла подорожники и, как всегда, с печальным лицом наставляла меня на жизнь в Смурове. Отец делался все молчаливее, переживая в себе мой отъезд из дома. В это время приехал из армии на побывку брат Александр. Он был мобилизован с первых дней войны, окончил школу прапорщиков и воевал на Турецком фронте командиром сотни пластунских кубанских казаков: в черкеске, бурке, с кинжалом и шашкой, что вызывало восхищение отца и матери. Он мне говорил: «Как только будут призывать в армию твой год, то приезжай немедленно в Тифлис, там тебя направят в школу прапорщиков, и будем служить на одном фронте Кавказской действующей армии».

В начале декабря стало известно, что вскоре начнется досрочная мобилизация моего года рождения. Я сдал экстерном за шесть классов Смуровской мужской гимназии, приехал в Старотопное, простился с отцом, матерью, родными и Таней. Прощание с Таней было сном наяву, она говорила: «Любовь моя сохранит тебя и на войне!» Тяжело переживали отъезд пятого сына на фронт отец и мать, в декабре девятьсот пятнадцатого года. Запряженная в сани лошадь стояла у двора. Последнее прощанье с матерью и отцом. Мать со слезами благословляет материнским сердцем, отец с тревогой в голосе говорит мне: «Береги себя!» Сел в сани. Мать молча крестит меня сзади, а затем по отъезде от двора долго смотрит, склонив голову на руку, мне вослед, пока за поворотом на большую дорогу не скрылся из вида.

По приезде в Баку, где находилась воинская часть брата Александра, оказалось, что он вместе с частью эшелоном выехал в действующую армию. Билет по железной дороге был куплен до Баку, а до Тифлиса денег на билет у меня не было. Но я слышал, что можно проехать «зайцем» за небольшую плату кондуктору вагона.

Вышел на перрон и спрашиваю кондуктора пассажирского поезда, идущего в Тифлис, как мне доехать до Тифлиса без билета. Кондуктор, видя мою наивность, сказал: «Заходи в вагон. Провезу» и дал мне какой-то дырявый билет, и я благополучно за рубль доехал до Тифлиса.

Там на Московской улице в доме тринадцатом зашел к хозяевам квартиры, где раньше жил брат Александр. Пожилые хозяева муж и жена приветливо меня встретили и разрешили у них остаться пожить до моего оформления, через воинского начальника города Тифлиса, на поступление добровольцем в армию.

Утром следующего дня подал документы в канцелярии воинского начальника в числе пятнадцати таких же, как и я. Первый и второй день меня не приняли, ссылаясь на то, что у меня от смуровского губернатора нет справки о политической благонадежности, а только справка о подаче заявления, но я продолжал ходить с просьбой о принятии в армию. На третий день документы приняли, когда я сказал, что мой брат уже служит в армии. Вышел унтер-офицер со списком принятых вольноопределяющихся и отвел нас в казарму 218‑го запасного пехотного полка на окраине Тифлиса.

Там нас одели в солдатские шинели и начали обучать солдатской науке: как начальство величать, царей и князей, как в строю ходить, петь песни, стрелять и штыком колоть, короче говоря, как внешних и внутренних царских врагов убивать. Эта солдатская наука была предварительная, а потом всех вольноопределяющихся должны направить в школу прапорщиков, но прежде, чем попасть в школу, мне пришлось шесть часов выстоять под ружьем.

Однажды после стрельбы из винтовок, по окончании обеда, пьяница, взяточник и вымогатель взводный унтер-офицер Сальников подошел ко мне во время послеобеденного отдыха, когда я писал в казарме на своем сундучке письма, сбросил их на пол, говоря, что мое ружье-винтовка после стрельбы плохо вычищена, хотя ствол винтовки имел зеркальный блеск. Этот поступок вызвал возмущение и моих товарищей вольноопределяющихся, и советовали мне заявить жалобу на взводного командиру роты. Вечером пошел в кабинку, где помещался Сальников, и отрапортовал: «Господин взводный! Доложите командиру роты, что я имею на вас жалобу!»

«На меня?! — рявкнул Сальников, — Кругом марш!»

На второй день в казарму пришел командир роты[254]. Подошел вместе с Сальниковым к нарам, где я находился. «Это вы имеете жалобу?» Я рапортую: «Поступок взводного старшего унтер-офицера считаю несправедливым!» Ротный молча выслушал рапорт о жалобе и, обращаясь к взводному, приказал: «На десять часов под ружье!» Повернулся и ушел из казармы, а я стоял и думал: «За что? Видимо, у начальства и беззаконие закон». Всем нам стало понятно, что жаловаться по начальству на начальство нельзя. Десять суток под ружье — это значило: ежедневно по два часа во время отдыха стоять по команде «смирно» с винтовкой на плече и вещевым мешком на спине. Так я начал познавать службу царскую солдатом, что тяжело отразилось на моем сознании, и я решил убежать с этапом маршевой роты на фронт.

Но осуществить это желание не пришлось: пришел приказ свыше, чтоб всех вольноопределяющихся нашего полка направили в Горийскую школу прапорщиков.

В Горийской школе прапорщиков с нами обращались на «вы», где обер- и штаб-офицеры вели с нами классные и полевые учения военному делу. Город Гори расположен в ущелье гор на реке Куре, город грязный, с одноэтажными домами и кустарной промышленностью. В ясные солнечные дни вдалеке виднелись вершины гор Эльбруса и Казбека лилово-розового цвета.

Из Гори письма к родным и Тане писал более оптимистические, но без какого-либо патриотического энтузиазма. В Горийскую школу приезжал повидаться брат Александр, и это было последнее наше свидание, двадцативосьмилетнего брата с восемнадцатилетним, и, прощаясь со мной, сказал: «Будешь на фронте, сзади не отставай и вперед не лезь!» В письмах Тане писал, что в военной службе разочаровался, что это дело нехорошее, а Таня отвечала: «Широка дорога в ад, но узка из ада!»

По окончании Горийской школы прапорщиков направили в Кавказскую действующую армию на Турецкий фронт. Там вместе с братом, но в разных воинских частях оказались на одном фронте, где при возможности могли раза два в год встречаться. Но мы за два года ни разу не встретились, на фронте не искалечило и не убило на турецкой земле, но судьба брата Александра забросила во Францию, а затем в Югославию, где он женился и остался на постоянное жительство близ Белграда в пригороде Жарково, что в пяти километрах от города. Его два сына Николай и Георгий окончили в Италии институт иностранных языков и уехали работать в Нью-Йорк, дочь Милена и зять Драган Антонович работают в Республиканской больнице города Белграда. Так и не пришлось с ним увидеться в Югославии по злой воле государственных властей марксидов.

Два года прошли на военной службе в должности командира конного военного транспорта по снабжению фронта оружием, продовольствием и снаряжением на передовых позициях. Побывал в Саракамыше, Гасан-кале, Эрзеруме, Байбурте, Трапезонде, Урмии. Пришлось видеть и наблюдать жизнь турецкого и персидского народов. Если жизнь в России народов тяжела, то в Турции и Персии еще тяжелее, дичее и беднее. Русские войска глубоко зашли вглубь Турции и Персии, как будто мало было земли в России.

В феврале семнадцатого года на фронт дошли вести о Февральской революции, а в октябре об Октябрьской революции, и началась эвакуация Кавказской действующей армии. Война с Турцией прекратилась. Радостно вздохнули воины русской армии, возвращаясь в Россию к себе домой для мирной жизни, жизни созидания, а не разрушения войнами. К моему возвращению в Старотопное по демобилизации в восемнадцатом году были уже произведены экспроприация всех земель помещиков и их распределение крестьянам. То, что не осуществилось в девятьсот пятом году, то осуществилось в октябре семнадцатого года.

По приезде в дом отца все мы, товарищи Вася Милохов, Карташев Федя, Володя Поляков, Митя Евсеев, решили продолжить прерванное войной ученье под руководством Павла Большакова, организовали кружок по изучению теории политических партий, чтоб разобраться в их правильности, найти такую партию, которая учила бы народ свободе, равенству и братству не только на словах, но и на деле. Из всех партий оказалась одна партия, дающая народам лучшую жизнь, — партия анархистов, не допускающая эксплуатации человека человеком, ни частной, ни государственной собственности на средства производства и потребление, а тем более диктаторской государственной партии, неизбежно и закономерно приводящей к деспотизму и тирании. А пока, на переходный период к вольной жизни, приветствовать и власть Советов.

Встречи с Таней Разумовской, как и прежде, продолжались на берегу Зигзаги у вяза. Оба мы знали, что у нас имеются только молодые силы на право жизни, но никакой материальной базы. А поэтому договорились, что лет через пять я закончу смуровский медфак, и тогда соединим свои жизни навечно.

В августе в восемнадцатом году я возвращался пароходом из Мелекесса от брата Василия, после гощения у него. На пароходе познакомился со старшиной Народной армии, едущим в отпуск за Смуров, который в то время находился под властью комитета Учредительного собрания. Какой-то хорошо одетый казанский купец читал невдалеке от нас газету, а мы мирно беседовали и осуждали гражданскую войну, ведущуюся против большевиков. На пароходе ехал казачий офицер, которому купец указал на нас как на агитаторов против существующей власти.

Казачий офицер в белых погонах в чине капитана дважды прошелся по палубе мимо нас, сидевших на палубе второго класса, а потом остановился около нас, сказал: «А ну, голубчики, предъявите свои документы!» Я и старшина подали ему документы, и повели нас к коменданту парохода. Там в его каюте казачий офицер начал кричать на нас: «Попались бы вы мне на Урале, я бы знал, что с вами сделать!» От неожиданности и испуга лицо старшины от ямочек на щеках приняло выражение смеющегося. «А, ты еще смеяться!» — заорал казачий офицер, а купец из Казани продолжал нас уличать: «У меня два сына в Народной армии, мы, казанское купечество все силы отдаем, а они агитируют против существующей власти». Комендант парохода молчал, а потом, обратившись к купцу, предложил ему написать на нас свои показания. Тут же купец на клочке бумаги карандашом написал, что мы агитировали против власти белочехов.

Конвой увел в каюту третьего класса, запер дверь на ключ и поставил охрану. Так неожиданно мы оказались арестованными. Хорошего исхода в своем аресте мы не ожидали. Была взята Казань Красной армией, накануне взятия Симбирск, Сызрань. Из Смурова начали эвакуироваться тыловые части белой армии. Оба мы предполагали, что расстрелять нас не расстреляют, но посидеть в тюрьме придется. Я лег на нижнюю полку, а товарищ на верхнюю, у обоих настроение паническое. Договорились: на допросах говорить, что мы вели разговор не против власти, а о том, что власть плохо справляется с спекулянтами, и твердо держаться этих показаний.

Часа через три пароход причалил к смуровской пристани. Открылась дверь камеры-каюты, и нас пригласили выйти под конвоем двух конвоиров чехов. Конвой в сопровождении коменданта парохода, нас доставили к коменданту пристани. Там присоединили к нам еще десять арестованных. Когда я спросил коменданта, как будет обстоять наше дело, он ответил: «Ваше дело хуже других», и тут же под конвоем семи чехов привели в штаб контрразведки, где заседал полевой военный суд (угол Красноармейской и Фрунзе). Там в предследственной комнате еще ранее нас двоих находилось человек двадцать в ожидании допроса и вынесения приговора суда. Вызвали меня в допросный кабинет, дали бумагу, чернила и сказали: «Напишите свои показания». Я быстро написал, что говорили не против существующей власти, а против того, что власти недостаточно еще борются с спекуляцией. Следователь ушел в судебную комнату, а через десять минут выходит и, обращаясь к охране, говорит: «Выпустите Терехова!» Я тут же вышел, и тут как раз на повороте проходил трамвай, на ходу вскакиваю и уезжаю до Хлебной площади. А вдруг после меня мой знакомый старшина что-нибудь скажет не так, как я, и меня могут тогда задержать и посадить в тюрьму. Сел на местный пароход до Царевщины и пешком до Старотопного, радуясь, что не посадили в тюрьму. Чем окончился допрос моего собеседника по пароходу — неизвестно. Потом, через много лет, когда арестовали и заключили в тюрьму марксиды-опричники, то следователь-опричник говорил: «Вы говорите, что вас арестовывала белая контрразведка за агитацию, а почему же вас отпустили, а не расстреляли или не увезли в поезде смерти в Сибирь? Значит, вас отпустили с каким-то заданием?» Так рассуждали опричники царя Сталина, видящие в каждом человеке врага, подлежащего уничтожению.

О своем «пароходном» аресте рассказал только товарищам по политическо-экономическому кружку, продолжавшим изучение анархизма по [трудам] Прудона, Бакунина, Герцена, Кропоткина, Штирнера, Цоколли, Себастьяна Фора и других истинных друзей народа.

Шел конец августа. Последний раз в этом году собрался наш кружок перед отъездом в учебные заведения на берегу Зигзаги. Молодые, полные сил и светлых порывов в будущее, провели всю ночь в спорах, рассуждениях обо всем, чем живут юные мысли, сердца и души в 20 лет! Тепло простились и дали обещание друг другу в будущем году всем съехаться на летние каникулы в Старотопном. Простился с Таней и вместе с Васей Милоховым уехали в Самару.

С приходом революции широко раскрылись двери во все учебные заведения для детей крестьян, рабочих и служащих. С Васей Милоховым закончили подготовительные курсы и поступили на медфак Смуровского университета, а в смуровском клубе анархистов познакомились с Сашей Оглоблиным, Гришей Паршиным, Костей Пономаревым, Васей Симаковым и другими учащимися, посещающими клуб анархистов и другие клубы.

Ничто нас не интересовало по питанию, одежде и жилью: мы счастливы были учением и посещением анархического клуба, где получали общее и политическое развитие на лекциях и докладах, особенно на лекциях Николая Рогдаева, проработавшего почти двадцать лет в эмиграции за границей в европейских революционных партиях, а также и Владимира Поссе, лично знакомого по эмиграции с семьей Владимира Ленина. Оба они были анархо-коммунистами.

Питались мы в плохой студенческой столовой и тем, что нам с Васей Милоховым привозили из дома — по мешку мороженого хлеба, кружка мороженого молока, а иногда и мяса. Четырехлетняя мировая бойня и Гражданская война разрушили экономику страны, а потому учащиеся жили и питались кто как мог, а больше впроголодь, но это мало кого беспокоило в то время: стремление к ученью и преобразованию общества на новый социалистический лад захватило нас целиком и полностью. Кроме ежедневных посещений лекций в медфаке и анархического клуба, часто посещали максималистов, большевиков, религиозные и антирелигиозные диспуты, реже ходили в театры.

Так, одна из лекций Поссе была посвящена личным воспоминаниям и характеристике писателей Толстого, Горького, Леонида Андреева, Чехова, Короленко и Достоевского. Помню, что о Толстом он сказал: «Это великий художник». Горький — поклонник силы, с чьей бы стороны она ни исходила, Короленко — тишь и благодать, Достоевский — первый психологический разрушитель всякого божества, Андреев — искатель правды, а Чехов не юморист, а серьезный бытописатель.

Когда совершилась Октябрьская революция, земля перешла в руки крестьян, фабрики и заводы в руки рабочих, а народная интеллигенция соединилась с рабочими и крестьянами при свободе слова, печати и собраний для всех левых революционных партий, то все охотно шли на борьбу в Гражданской войне за народную власть Советов, против всех эксплуататоров человека человеком. Но взявшая в свои руки власть Советов партия марксидов превратила Советы в свою вотчину марксидской демагогической партии, изгоняя из Советов немарксидов, инакомыслящих, и, следовательно, объявила в двадцатых годах все левое и более революционное, чем марксиды, врагами Советской власти, закрыла анархические и максималистские клубы и впервые, ранее Гитлера начала создавать концлагеря и ссылать вначале робко, а потом все смелее и жесточе. Марксиды объявили себя единственной и непорочной революционной партией и начали угнетать и порабощать всех, кто стремился к свободе, равенству и братству не по догмам и буквам марксидов.

Вот тогда-то и сбылись предостережения Рогдаева, Поссе и других: что всякая власть неизбежно превращается в деспота и тирана человека и общества, а тем более диктаторская власть, ибо у каждого человека, поставленного к власти и стоящего у власти, пробуждаются звериные инстинкты, что и происходит со всеми властями во все времена во всех государствах в той или другой степени. Марксидские власти арестовали активных анархистов, разгромили клуб, библиотеку, а нас, учеников, задержали на несколько часов, переписали и отпустили.

В девятьсот двадцатом году вышли с Васей Милоховым на зимние каникулы в Старотопное, пожить в своих семьях и запастись продуктами. Вышли из Смурова вечером после занятий. Переночевали в Семейкино на заезжей[255], а в десять часов утра пришли в Старотопное. Но и дома невесело жилось: в то время по селам и деревням разъезжали продотряды и отбирали из амбаров, кладовых, сеней хлеб под метелку, при содействии местных комитетов бедноты, двух-трех десятков людей легкой наживы, что вполне соответствовало марксидской власти, так как каждый крестьянин по их догме является собственником сторублевого хозяйства, а следовательно, и врагом. Первый продотряд конфисковывал большую часть хлеба, приезжал второй продотряд и конфисковывал оставшийся от первого продотряда хлеб, а через две-три недели приезжал третий продотряд, и до того очистили-опролетаризировали крестьян, что они начали питаться полуголодным пайком.

Когда продотрядным комиссарам крестьянин говорил: «А чем же я буду питаться с семьей?» — комиссар отвечал: «Тем хлебом, что вы напрятали в ямы». А когда уже весь хлеб отобрали, начали ходить с железными шестами-прутьями по дворам, гумнам, навозным кучам, огородам и искать спрятанный хлеб в ямах. Кой-где действительно находили, главу дома арестовывали и увозили, но в массе своей у крестьян хлеба не было — он весь был отобран комиссарами продотрядов и комитетом бедноты — прислужников марксидов, и так старательно очищали, что последнюю муку высыпали, найденную в квашне домохозяйки.

Когда я пришел на каникулы домой, то в амбаре отца оставалось два мешка хлеба на еду и семена, а в доме мать, отец, сестра и я должны жить и есть. Брат Александр находился за границей, Дмитрий в Чапаевской дивизии, Петр добровольцем в Инзенской дивизии, Василий на службе в Мелекессе. Предвидя, что продотрядцы отберут все под метелку, темной ночью запряг в сани лошадь, взял у отца ключи от амбара, насыпал два мешка хлеба, переехал по льду за селом Зигзагу и в бору в приметном месте мешки спрятал. Приехавший продотряд забрал остатки, что были еще в амбаре.

Этот продотряд уехал. Полагая, что больше продотрядов не будет приезжать в Старотопное — поехал в бор, положил оба мешка в сани, сверху наложил для дров сучьев. Подъезжаю к дому и вижу, как в дом входят два продотрядца с винтовками. Быстро открываю ворота и заезжаю на задний двор с возом хвороста, выпряг лошадь и думаю: вот сейчас начнут искать, обнаружат в санях хлеб, заберут и, чего доброго, арестуют. Но продотрядцы не стали искать в санях, и оба мешка с хлебом остались, чем сохранилась жизнь отца, матери и сестры в страшном голодном двадцать первом году.

Жители села со страхом и трепетом встречали каждое появление вооруженного продотряда, как Мамаевы орды во время монголо-татарского нашествия на Русь. Во многих волостях и уездах начались восстания, но они быстро подавлялись карательскими особого назначения отрядами марксидов. Так что к весне девятьсот двадцать первого года в селах и деревнях Среднего Поволжья ни у кого никакого хлеба не осталось. Редко у кого имелся спрятанный хлеб, и эти семьи не умерли от голода.

В этот же приезд в Старотопное последний раз виделся со своим первоначальным учителем Павлом Большаковым на всемирное теоретическое учение анархистов-коммунистов. Через два месяца проходил через Старотопное красный кавалерийский отряд, с которым Большаков ушел добровольцем на Восточный фронт и там погиб в бою, о чем стало известно через много лет, по окончании Гражданской войны.

Мои встречи с Таней Разумовской продолжались в каждый приезд в Старотопное. Наша любовь продолжала крепнуть все больше и больше в пределах жениха и невесты, да иначе и быть не могло: впереди моя пятилетняя учеба в медфаке, а до того времени, до самостоятельной работы и жизни, [о] своей семье и думать не могли: мы счастливы были платонической любовью, и все реальное оставалось в будущем.

Окончились зимние каникулы, мы с Васей Милоховым вернулись в Смуров, посещать лекции на медфаке. Иногда собирались товарищи студенты, разделявшие учение анархистов: Коля Котов, Вася Милохов, Симаков Вася, Пономарев Костя, Трубин Коля, Постников Паша, Оглоблин Саша, Паршин Гриша и другие. Тяжело переживали закрытие анархического клуба и школы при Клубе имени Феррера[256] и гонение на все прогрессивное, что дает человеку и обществу свобода, равенство и братство в экономическом, политическом и моральном отношении. Мы понимали и видели, что марксидская Советская власть погубит революционные завоевания Октября, становится в какой-то степени деспотом и тираном трудящихся полей и городов.

Когда на общестуденческом собрании марксиды выясняли отношение к Советской власти, то «от анархистов» Терехов предложил резолюцию: «Приветствуем Советскую власть, но как временную, на переходный период, а потом, по окончании Гражданской войны, осуществить безначальное коммунистическое общество без кнута и пряника, то есть бесклассовое советское общество. Следовательно, Советская власть только временное средство, а конечная цель — безгосударственный коммунизм!» Когда Терехов окончил краткое предложение, то председательствующий студент не знал его фамилии и попросил назвать, а политкомиссар университета, «око государево», злобно сказал: «Это анархизм!»

По окончании собрания, на второй день подошел студент Петя Филёкин, состоящий в партии марксидов, но сочувствующий анархистам, и сказал: «Вы вот что, друзья: нигде больше не выступайте и не говорите с анархических позиций, иначе вас исключат из университета, могут арестовать и отправить в края отдаленные. Политкомиссар поручил следить за вами, будьте осторожны в дальнейшем, я сказал, что вы анархисты не опасные!»

Наступила весна двадцать первого года. Все Среднее Поволжье быстро стало превращаться в пустыню от жестокой засухи. Поля, луга превратились в буро-желтую пустыню, а лес стоял с голыми сучьями без листьев, начали умирать от голода дети и старики, издохший от голода скот тут же съедался голодными жителями сел и деревень. Десять миллионов людей оказались от засухи в тисках страшного голода.

Чтоб помочь своим отцам и матерям и их семьям, я и другие студенты собрали, что только можно взять из одежды, и поехали под видом экскурсии в Семипалатинск, где обменяли одежду на хлеб. Так привез я в семью пять пудов пшеницы, а в феврале отца взял к себе в Смуров и поместил его в больницу водников, где он пять месяцев находился в стационаре на положении больного, чем и облегчил ему и матери переносить голод. Но к занятиям в университете из[-за] поездки за хлебом опоздали на десять дней. Тех из студентов, кто состоял в партии марксидов, допустили к занятиям, но других, не состоявших в партии, исключили как мешочников-спекулянтов, и только вступивший в разбор дела университетский совет отменил наше исключение.

Если в Смурове выдавался какой-то паек на каждого жителя, то в селах и деревнях Среднего Поволжья не только не выдавался какой-нибудь паек от государственной власти, но сами волостные и сельские советы были на замке, заколочены досками, а вся местная власть сбежала, как крысы с тонувшего корабля, оставив на произвол судьбы умирать от голода миллионы людей! В первые месяцы голода население поело весь скот. Народ начал пухнуть от голода. Ели все, что можно положить в рот: кору деревьев, прошлогодние стебли подсолнечника, глину. Во многих домах опухшие и отекшие не могли истопить печь, принести воды из колодца. Умирали в голоде и холоде. Некому было похоронить умерших — они неделями лежали в доме вместе с живыми, еще не умершими. Многие шли из сел и деревень в город — в поисках спасения от голодной смерти, и редко кто из них доходил до города: они умирали по дороге от холода и голода. Некоторые стали поедать своих умерших, а мелекесский уисполком официально просил разрешения у смуровского губисполкома съедать умерших (газета Вол[жская] Ком[муна], где было об этом сообщено[257]).

И вот власть Советская, пролетарская, власть диктаторов-марксидов продразверсткой и вооруженными продотрядами конфисковывала весь хлеб у тружеников полей под метелку накануне страшного голодного года на Среднем Поволжье, бросила на произвол судьбы — волю божью миллионы людей, обреченных на голодную смерть, оправдывая свое преступление «исторической необходимостью», тогда как населению городов выдавался хлебный паек «по исторической необходимости», а в действительности не те люди были людоедами, кто поедал умерших, а те, кто довел их до людоедства.

Во время разгара голода по селам, деревням и городам явилась помощь от американских и шведских добровольных обществ. Открылись столовые для питания детей. В Старотопном открылись две столовые, одна американская, АРА[258], и шведского Красного Креста. Также продовольственные пайки два раза получили и мы, студенты университета: по десять килограммов муки, пять килограммов маргарина, пять килограммов сахара и пять килограммов рыбьего жира, который я отнес отцу в больницу, который в мае месяце в двадцать втором году уехал домой в Старотопное в хорошем состоянии здоровья.

В том же году мне сообщили, что Разумовских Ивана Никоноровича и Серафиму Яковлевну сослали куда-то в Сибирь, и их дети разъехались кто куда мог, но дочь Таня не захотела оставить в беде своих родителей и вместе с ними поехала на ссылку. Таня переслала мне с знакомым старотоповцем краткую записку: «Любимый, не могу оставить мать и отца, уезжаю вместе с ними в ссылку, но до конца жизни моей любовь моя к тебе будет жить неугасимо, и если есть там другая жизнь, в другом неземном мире, она и там останется с тобою. Прощай, мой первая и последняя любовь! Живи вечно нашей любовью, нашими мечтами, надеждами и грезами! Наша любовь вошла в меня „крепче браги хмельной и слаще меда липового“[259], и я благословляю тот час и день, когда полюбила тебя! Всегда с тобою твоя Таня Разумовская».

Два месяца я не мог заниматься, на какое-то время смысл жизни не доходил до моего сознания, окружающий меня мир, его реальное существование — так тяжело переживалась потеря Тани, и только постепенно начал сознавать действительность совершившегося. Говорят, что время — лучшее лечение, но это неправда: вот уже на закате лет моей жизни вспоминаю Таню Разумовскую; она была и осталась всем, что было светлое и лучшее в моей жизни.

По окончании медфака, работая уже врачом, начал мои поиски Разумовских и Тани, но никто не знал, куда они сосланы. Обращался в органы государственной власти, но там неизменно отвечали: они сами напишут, когда найдут нужным. Прошло пять лет в надежде узнать что-либо о Тане Разумовской, но никаких вестей, и я решил уехать за границу, чтоб посвятить себя борьбе за преобразование общества без частной и государственной эксплуатации человека человеком, но эта мечта не осуществилась: режим диктатуры марксидов не мог допустить явного и тайного ухода за границу, тем более в конце двадцатых годов, когда на марксидском престоле воцарился Иосиф Сталин. Власть его с каждым годом крепла и делалась все свирепее и жесточе, ибо он и его каста объявили себя истинно и единственно правоверными марксидами и ленинцами во веки веков, диктаторской властью над всеми тружениками городов и полей и над всем своим партийным аппаратом. Так именем догмы диктаторской власти, не над классовыми врагами, уничтоженными еще в Гражданской войне, а над всеми трудящимися, началось многомиллионное истребление тружеников городов и полей в тюрьмах, концлагерях и ссылках, и тысяч своих же лидеров марксизма Бухарина, Рыкова, Блюхера, Тухачевского, Кирова и всех тех, кто шизофренику-палачу царю Иосифу казался претендентами на его власть. А в конце двадцатых и начале тридцатых годов началась по приказу марксидов казарменная коллективизация тружеников полей: всех крестьян начали загонять в колхозы, а тех, кто не желал идти в колхозы, начали отправлять в концлагеря и ссылки. Было приказано десять процентов крестьян сослать в края отдаленные, а остальных, упорно сопротивляющихся, рассматривать как врагов советской марксидской партии.

Насильственно загнанные в колхоз крестьяне не хотели работать на чиновничье-бюрократическую партию марксидов, отбирающую весь хлеб урожая, обрекая колхозников на полуголодное существование. Все, кто мог, начали уходить и бежать из сел в города на фабрики и заводы, где условия труда и жизни были лучше, чем в колхозе, которые через несколько лет хозяйничанья марксидов привели всю страну к экономическому обнищанию не только в селах, но и городах. Тогда царь марксидов Иосиф Сталин объявил, что в развале сельского хозяйства, экономики страны повинны враги народа, то есть сам народ, который выполнял только волю царя марксидов и его опричников. Начались разные чистки, ссылки, отправка в концлагеря по тайным-закрытым судилищам марксидов по принципу: «У власти и беззаконие закон!» В течение многих лет колхозников [так] давили, пилили, ссылали, по марксидской догме, что довели до нищенского существования колхозников и совхозных тружеников полей и тружеников городов.

Шли годы моей работы врачом, вначале шесть лет в участковых больницах в Смуровской, Свердловской и Кустанайской областях, и никаких известий от Тани Разумовской! Поехать за границу ни тайно, ни явно невозможно. В это время в Смурове познакомился через племянницу Пану с Петриченко Александрой, только что окончившей мединститут, а в девятьсот тридцать пятом году она стала моей женой, а когда она родила сына, о котором я мечтал, то полюбил ее больше, чем вначале. И казалось мне тогда, что Петриченко не оставит меня в беде и несчастье.

Но вот ночью восемнадцатого декабря сорокового года, когда жена и сын уже спали, я продолжал что-то читать, но почему-то на душе было тревожное состояние. Подумал: «Что за причина?», и с неясным тревожным размышлением лег спать в двенадцатом часу ночи. Едва задремал, как раздался звонок. Жена проснулась, подошла к двери. «Кто?» — «Откройте! По важному делу к вам!» Жена открыла. Вошли три незнакомых человека в военной форме МГБ, одна женщина-соседка и один мужчина-сосед с перепуганным выражением в лицах. «Здесь живет Терехов Сергей?» Я встал, оделся, и тут же один из чиновников МГБ предъявил мне ордер на обыск и второй на арест.

С самого начала приход непрошеных гостей, в ночное время на обыск и арест, глубоко потряс душевное состояние жены и мое, так как хорошо все знали с тридцать шестого года об арестах десятков тысяч ни в чем не повинных людей, и если кого арестовывали, то арестованные из застенков МГБ не возвращались.

Перевернули в квартире все вверх дном, отобрали несколько книг в отдельную стопку, перевязали бечевкой. Это были книги Бухарина — «Политэкономия», Кнорина — «Азбука коммунизма», Троцкого — «Уроки Октября»[260], Прудона, Бакунина, Кропоткина, Штирнера и другие по теории анархизма. Затем опричники приказали: «Оденьтесь и пойдем с нами!» С болью в сердце простился с сыном, спящим в своей детской кроватке ангельским сном; простился с женой, потрясенной внезапным моим арестом, да и без ареста появление в доме опричников-марксидов оглушает на какое-то время сознание у всех живущих в доме. При выходе из дома надели наручники, как на страшного злодея, нарушившего общественные или государственные устои.

«Черный ворон» подъехал к зданию тайной марксидской полицейской канцелярии и тюрьме, спрятанной внутри четырехэтажных зданий инквизиторских допросов и пыток. Приказали вместе идти в кабинет начальника следственного отдела по длинным коридорам этажей и как вещественное доказательство стопку книг представили на стол начальству.

В роскошном кабинете прохаживался начальник следственного отдела майор Печенкин, средних лет, среднего возраста, с одутловатым бледно-серым лицом и оловянными глазами. «А, гражданин Терехов, давно до тебя добирался, садись, а чего ты не здороваешься, будем знакомы! Это твои книги?» — «Да, мои, но они в свое время изданы КОГИЗом[261], по Бухарину изучали политэкономию, а по Кнорину азбуку коммунизма». — «Ну, об этом поговорим потом, а пока напиши на всех книгах свою фамилию». Был третий час ночи.

Из кабинета Печенкина конвоиры увели в приемную камеру коменданта тюрьмы во двор внутренней тюрьмы. Мордастый молодой старшина приказал: «Раздевайся». Я снял шляпу, пальто, пиджак на пол камеры-кабинета, стою и жду. «Раздевайся совсем!» — снял нательное белье. «Повернись, нагнись, подними одну ногу, другую, оденься! Отвести!» По темным подвальным коридорам увели и втолкнули в камеру без окон, с слабым светом в потолке электрической лампы. Загремели железный засов и замок.

Осматриваю помещение. Голые облупленные каменные стены, цементный потолок. Тишина безмолвная, в двух углах большие кучи земли, в средине помещения лежит небольшая куча мятой соломы. Стою в средине камеры, рассматриваю стены и думаю: «А что, если в этой камере расстреливают?» Всматриваюсь в стены, следов пуль не видно в этом каменном мешке.

Долго стою, не шевелясь, посредине камеры. Потом снял пальто, положил на кучу соломы и сел. Голова идет кругом. Что-то будут делать со мной дальше, что сейчас дома? Как тяжело жене; хорошо, что сын еще не может сознавать невольное тюремное мое отсутствие из дома, а ведь с женой мечтали иметь еще два-три сына, а по работе нам в мае обещали дать путевки на курорт. По предыдущим арестам других я знал, что и мне скорого возврата отсюда не будет, да и придется ли остаться в живых в инквизиторских когтях марксидов. В каменном мешке тишина, но вот послышались глухие шаги наверху-потолке, видимо, наступило декабрьское утро.

Из-за двери камеры показалась человеческая голова и [послышался] голос: «Снимите шляпу!» Шляпу снял, и голова исчезла. Думаю: «К чему бы это?» Проходит какое-то время, открывается форточка в двери: «Возьмите хлеб». — «Зачем мне хлеб? У меня есть пирожки из дома. Есть я не хочу». Форточка закрылась. Проходит еще какое-то время. Загремели замок и железная задвижка двери.

Повели в парикмахерскую — остригли машинкой, сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и отвели в камеру под номером шестьдесят три. Камера в два шага в длину, один шаг в ширину, у потолка маленькое окно с железной решеткой и две узкие нары одна над другой, в углу параша. В камере находился паренек лет семнадцати из Мелекесса, арестованный по пятьдесят восьмой статье. В Мелекессе он работал киномехаником, отец погиб в Гражданской войне, дома остались мать и сестра, и он часто говорил: «Ну как они там будут жить без меня, кто им дров привезет?»

Спать разрешалось с десяти часов вечера до шести часов утра, но днем разрешалось только сидеть и ходить по камере два шага вперед, два назад. Первые пять дней я беспрестанно ходил по камере и когда сильно уставал — садился на край нары.

С наступлением ночи начинались вызовы на допросы в кабинеты следователей. Открывается форточка в камерной двери, и голос шепотом: «Терехов, соберитесь!» Это значило идти на допрос. Допрос длится всю ночь, приводят в камеру утром, а вечером снова на допрос до утра, и так изо дня в день пять-десять дней, а следовательно, и без сна, а на допросах одни и те же вопросы десятки и сотни раз, как сказка про белого бычка или про попову собаку, до тошноты и одурения, то есть требования дачи таких показаний, которые хотят иметь следователи МГБ, и иногда, доведенные до пределов терпимости, измученные физически и морально, заключенные давали показания по желанию следователей.

Жена несколько раз за время заключения в смуровской внутренней тюрьме приносила передачи, что и радовало, и печалило, и я долго не мог прийти в обычное состояние.

Через семь-десять дней вызвал на первый допрос начальник следственного отдела майор Печенкин. В большом и хорошо меблированном кабинете по коврам прохаживался Печенкин. Когда конвоир передал меня Печенкину, он продолжал молча ходить, но вдруг круто повернулся ко мне лицом и [сказал] замогильным голосом: «Ну, Терехов, нам известно о вашей контрреволюционной работе на шестьдесят-семьдесят процентов, а об остальном ты сам нам расскажешь. Расстрелять пока не расстреляем, но посидеть придется, профилактически. Мы не знаем, когда здесь начнется война, — сказал Печенкин, показывая на географическую карту, на границу с Германией, — так вот давай рассказывай».

— Никакой антисоветской деятельностью я не занимался. Те книги, что отобрали во время ареста, были изданы легально в первые еще годы Советской власти, а в университете по Бухарину изучали политэкономию, а по Кнорину «Азбуку коммунизма», и все эти книги в то время не считались контрреволюционными.

— А почему ты их хранил?

— Да нигде не объявлялось о том, что они контрреволюционные.

— Выходит, гражданин Терехов, что напрасно тебя арестовали, может, прикажешь перед тобой извиниться и на машине отправить домой?! Ведь тебе известно, что значит слово «профилактика» — вот мы и посадили тебя профилактически, как политически неблагонадежного для Советской власти! Так вот, давайте помогать нам выявлять, кто имеет антисоветские настроения среди родных, знакомых по дому и по службе!

На что я отвечал: «Ни я, ни мои родные, ни мои сослуживцы по работе, никто не занимались и не занимаются антисоветской деятельностью и не имеют антисоветского настроения, а та литература, что изъяли у меня в доме, то это относится к далеким и давно минувшим годам студенческих лет, причем за последние десять лет работы в трудовой моей книжке имеется семь записей: благодарностей, премий за хорошую работу». — «Нет, гражданин Терехов! Это наше дело решать, кто советский и кто антисоветский, а ваше дело отвечать на вопросы и не рассуждать!» Он нажал кнопку на своем столе, явился конвойный надзиратель. «Уведите!»

На следующих допросах предъявили обвинение о террористических высказываниях в отношении коммунистов-марксидов. Такое нелепое обвинение показал агент МГБ «Соколов», который однажды был на одном вечере у знакомого в гостях вместе с нами, где в разговорах — воспоминаниях о студенческих годах — положительно отзывались о Бухарине, Кнорине, анархистах. Так вот этот-то разговор агент МГБ и изложил в своем донесении в смуровское областное МГБ как высказывание о терроризме против марксидов-коммунистов.

В течение трех месяцев вызывали на допросы днем и ночью по пять дней. Две-три недели не вызывали, а потом снова бесконечные индюшиные допросы, один следователь допрашивал днем, а второй ночью, с целью добиться нужных показаний измором. Обвинения предъявили по статье пятьдесят восемь, часть первая, пункт десятый и одиннадцатый со сроком заключения от 6 месяцев до десяти лет, но опричники стремились навязать еще статью [про] террористические высказывания, [по которой срок] вплоть до расстрела.

В двадцатом году произошло Кронштадтское восстание, о котором в двух листовках объяснялись гражданам России смысл и цель восстания — Советы для всех народов, а не для одной партии марксидов. В Кронштадт приезжали Калинин, Ворошилов на уговоры и свободно уехали к себе в Петроград. Кронштадтцы требовали свободу слова, печати и прочее, что даст человеку и обществу свободный труд и потребление. Эти листовки распространялись в аудиториях университета.

Следователь капитан Зайцев допрашивал: «Кто распространял листовки о Кронштадтском восстании?» — «Не помню, кто из студентов, ведь это было двадцать лет тому назад». — «Что тебе там, в камере мешают думать, то вот посидишь в одиночке, вспомнишь!»

Я молчу, молчит и следователь, расхаживая по кабинету тихой кошачьей походкой с короткой трубкой, под Сталина. Маленький, коренастый, подстриженный ершиком, брызгает слюной при разговоре: «Ну, что же! Не хочешь говорить, так вот сиди здесь и думай». Проходит час, другой. «Ну что, надумал?». Молчу. «Еще подумай». И так в течение всего дня и еще четырех дней продолжалась эта комедия. Наконец мне все это надоело, и я решительно сказал: «Нет, говорить не буду!» Тут же Зайцев подскочил ко мне, начал хватать и дергать за руки, как и его начальник Печенкин: «Не хочешь говорить, так заставим». Вызвал конвоира и отправил в камеру-одиночку.

Затем предъявляли обвинения о связи с какими-то неизвестными мне лицами, о типографском шрифте, перелитом на дробь в студенческие годы, а особенно рьяно требовали признания о террористических высказываниях. Пять следователей сидели в кабинете за столами. «Вот ваш друг Котов после ареста часто заходит к вашей семье. Кто он, советский или антисоветский? Вот лист бумаги, пишите!»

Пишу: «Котов в начале Советской власти состоял членом Бугурусланского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, а потом воевал партизаном на Оренбургском фронте».

«Это все?» — «Да, все!»

«Ура! Еще напиши, — злобно выкрикнул Зайцев, и посыпалась матерная ругань. — Выходи в коридор!»

Я вышел, Зайцев приказывает: «Повернись лицом к стенке!» Стою и думаю, что еще хотят делать со мною. Слышу, чьи-то шаги из соседнего кабинета прошли в кабинет Зайцева. Вводят и меня в его кабинет. Мне предложили смотреть на незнакомого мужчину в лагерной одежде, небритого, исхудавшего, с печальным зеленым лицом. «Узнаете?» — «Нет, не узнаю!» — «Смотрите еще!» Смотрю на него и думаю: «Где бы я мог ранее с ним встречаться?» Он меня тоже не узнает. Припомнил: когда я был на вечере знакомого, он сидел на другом конце стола. За шумным разговором гостей как я, так и он только мельком видели друг друга, о чем я и сказал следователям. Затем нас развели по камерам. Впоследствии я узнал, что это человек по фамилии Кроль, чех, бывший военнопленный, оставшийся в России жить и работать техником по санмонтажу коммунальных домов в Смурове, жена его работала фельдшерицей в клинической больнице. Они имели в доме радиоприемник, слушал свою Чехословакию и делился передаваемыми впечатлениями с дворником дома, а дворник весь разговор, с своими добавлениями передавал, как агент, в МГБ. Его арестовали и особым совещанием осудили на восемь лет концлагерей по пятьдесят восьмой статье.

Дважды ко мне в камеру подсаживали под видом заключенных агентов-шпионов, но ничего они добавить к тому, что я показывал, не могли, да, находясь в тюрьме, не хотелось говорить и думать о чем-либо на политические темы. Но комедианты-следователи допрашивали с отборнейшей матерною руганью, с хватанием и дерганьем за руки, с размахиванием кулаками перед лицом, а я молча смотрел на них и думал: «Ведь это люди и, наверно, имеют жен, детей и любовь к ним», но другой голос говорил мне: «Да, они все это имеют и, как крокодилы, льют слезы, пожирая свою жертву».

А на следующем допросе после мата комедианты-марксиды увещевали: «Ну подумайте, разве охота нам вас ругать, вы бы рассказали нам все, и для вас было бы лучше». — «А о чем я буду вам говорить, когда мне нечего вам сказать».

В течение десятимесячного нахождения в следственной тюрьме МГБ повесилось в камерах на решетке окна трое заключенных мужчин, две женщины и двое мужчин сошли с ума, которых отправили в желтый дом умалишенных. Да и было отчего сходить с ума. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год на следствии пилили, давили, усовещевали, долбили об одном и том же: сознавайся, признавайся в несовершенных преступлениях.

Один глухонемой арестован за то, что кулаком будто бы погрозился в колхозе на портрет царя Сталина, а другой, восьмидесятилетний колхозник, во время колхозного собрания заснул, и во сне приснилось, что его кто-то душит, он закричал: «Караул!» И тотчас был отправлен в тюрьму МГБ[262].

В мае сорок первого года следователь объявил, что следствие закончено и что я обвиняюсь по 58‑й статье части первой по десятому и одиннадцатому пунктам, куда входят: агитация, хранение книг, распространение и [пере]печатывание и чтение запрещенных Советской властью книг, а поэтому контрреволюционных, а также и рассказы анекдотов про власть имущих. Поместили меня не в прежнюю камеру, а в одиночку подвала с невыносимо высокой температурой. Я разделся, снял нательное белье. Пот градом катился по лицу и всему телу, дышать становилось трудно. Я тихонько нажал на дверь камеры, и появилась щелка в коридор. Значит, теперь не задохнусь. Сел голый на голый каменный пол и почувствовал облегчение, в голове мысли обо всем: о семье, родных, товарищах по работе, о правде на земле вообще и в частности марксидского «правого и скорого суда» и о многом, многом, что может думать человек в каменном мешке.

В полночь открылась дверь камеры, охранник принес мою зимнюю одежду: «Возьмите!» — «Зачем, я ее не просил». Он молча закрыл дверь, но вскоре открыл: «Одевайтесь!» Вывел во двор тюрьмы, где находилась уже партия заключенных, десять-двенадцать человек. Стояла тихая и звездная июньская ночь, свежий ночной воздух легко дышался. Подъехал «черный ворон»: «Садись в машину!» Через десять-пятнадцать минут машина остановилась, вышли. Узнаю, что мы на товарной станции железной дороги Смурова, а до восхода солнца «черный ворон» навозил две сотни заключенных, а вокруг цепь конвоиров с автоматами и овчарками.

Подошел состав вагонов, погрузили всех заключенных и отправили в этап. Позже заключенные узнали, что началась война с Германией. Вместе с нами ехали в Сызранскую тюрьму четверо заключенных, приговоренных судом МГБ к расстрелу — их везли в наручниках.

Сызранская тюрьма пересыльная, и так была перегружена заключенными, что места под нарами и на полу считались за счастье, а большинство сидели на корточках, лежали и стояли. Трудно было дышать от спертого воздуха и двух параш — бочек, которые очищались два раза, утром и вечером. В этой нашей камере кого только не было: кажется, все национальности: русские, украинцы, белорусы, кавказцы, среднеазиатцы, евреи, поляки, немцы, прибалтийцы и другие. Здесь были Минклевич и Сушко, организовавшие впоследствии в Печорлаге восстание[263].

Вот снова через две недели привезли этапом в Смуровскую внутреннюю тюрьму на суд, а поздно вечером к нам в камеру привели восьмидесяти лет, с седой бородой до пояса и бесцветными невидящими глазами заключенного дедушку. Он смотрит невидящими глазами и не знает, куда идти. Кто-то говорит: «Да ведь он слепой, товарищи», и тут же подошли к нему и довели до свободного места на полу.

«Ведь это представитель земли русской!» Начались расспросы: «Ну, за что ты, дедушка, сюда к нам попал?» — «Да милые мои, я и сам не знаю, за что на меня господь обиделся. Вышел я в воскресный день на завалинку своего дома погреться на солнце, а тут подошел кто-то и завел речь про войну, и спрашивает меня: „Ну как, дедушка, победим немца?“ — „Победить-то победим, — отвечаю я, — но трудновато будет, хитер он, немец-то“. А потом через десять дней приехали и увезли вот сюда к вам, вроде и вы такие, как и я».

В ночь на второе августа я увидел сон: темно-серое мутное небо, в воздухе туманная мгла, скрывшая горизонт. На крутую гору с трудом лошадь везет огромный воз соломы, а за возом идем я и мой умерший отец, и вот лошадь вывозит огромный воз на вершину горы, и слышу уж наяву, что меня товарищ будит: «Вставай, собирайся на суд».

Ночной сон окончился, а теперь начинается продолжение сна наяву. «Черный ворон» доставил в областной Смуровский суд, в особую коллегию по уголовным делам. Суд «правый и пролетарский» закрытый, втайне от общественности, родных и друзей. В ожидании вызова в суд, из предварительной камеры ожидания ввели осужденную женщину на десять лет, по пятьдесят восьмой статье, за то, что при проводах мужа в армию она сказала: «Наших мужей забирают на войну, а толстомордых партийных оставляют дома в колхозе». А ведь прокурор требовал расстрела! «Вот теперь муж на фронте, мне десять лет концлагерей, а трое детей с кем останутся?» И залилась горькими и неутешными слезами.

Открылась дверь предварительной судейской камеры, и подошли два конвоира. Один из них сказал: «Терехов, выходи». Один конвоир впереди, второй сзади ввели в небольшую комнату с одним окном. За столом, покрытым красной материей, сидят судья Черепанов с кислым унылым видом, две молоденькие девушки, справа прокурор — женщина лет сорока, обрюзгшая, толстая, с тупым прокурорским выражением в лице, слева тощий, с запуганным выражением в лице казенный защитник. У входных дверей стоят два конвоира с автоматами. Пред столом судьи две скамейки.

Обе девушки-заседатели, безмолвно опустив глаза, смотрят на свои руки и вниз во все время суда, видимо, совесть еще не потеряли. «Терехов, встаньте!» Все встают. «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… Слушается дело по обвинению Терехова … по статье 58, часть первая, пункт десятый … в том, что хранил антисоветскую литературу, имел антисоветские высказывания, в письмах к брату за границу клеветал на Советскую власть и пр. и т. п. Подсудимый Терехов, признаете себя виновным и подтверждаете свои предварительные показания?»

— Да, подтверждаю предварительные мои показания в МГБ, но виновным себя не признаю, если есть моя вина, то только в том, что хранил литературу, изданную при Советской власти, в первые ее годы…

— Вы нам здесь философию не разводите, а отвечайте точно: «Признаете себя виновным?»

— Как вам ответить: если по-человечески, не признаю, а если по закону государственной власти, то независимо от моего признания или непризнания моей виновности — вы осудите меня.

— Почему и для чего хранили антисоветскую литературу?

— В газетах не было публикации о том, какие книги можно читать и хранить и какие подлежат уничтожению, а они изданы при Советской власти.

— А почему вы клеветали на Советскую власть в письмах брату, проживающему за границей?

— Нет, я не клеветал, а писал ему о рыночных ценах продуктов питания в городе Смурове, что соответствовало действительности!

— Признаете ли себя виновным в распространении листовок о Кронштадтском мятеже в девятьсот двадцатом году, двадцать лет тому назад[264]?

— Листовки о Кронштадтском мятеже распространялись многими студентами и мною, но в них не говорилось об уничтожении Советской власти, а только разъяснялось значение Советов во всенародном их понимании и построении, без гегемонии какой-либо одной партии. Во время восстания в Кронштадте Калинин и Ворошилов туда приезжали, они так же свободно уехали из Кронштадта после переговоров с восставшими. Но все это было давно и в данное время потеряло какое-либо антисоветское значение. Я в этом своей вины не нахожу.

— А подтверждаете ли показания свидетеля Кроля, данные им на предварительном следствии в МГБ? В отношении террористических высказываний против коммунистов?

— Нет, это клевета!

— Свидетель Кроль, вы подтверждаете свои показания на предварительном следствии в МГБ?

— Нет, не подтверждаю!

— А это ваша подпись под показаниями?

— Да, моя!

— Так почему же вы теперь отказываетесь от своей подписи?!

— Дело вот в чем, граждане судьи. Когда следователю МГБ Зайцеву я сказал, что с гражданином Тереховым никаких разговоров на том вечере не имел и даже никогда с ним не встречался, то Зайцев сказал: если со мной Терехов не имел разговоров о терроре коммунистов, то покажите, что вы слышали, как Терехов говорил о терроре с другими. Зайцев принуждал меня дать ложные показания. Я не согласился. Тогда Зайцев приказал посадить меня в одиночную камеру, не давали мне десять дней никакой пищи, а только одну воду по кружке в день, и я настолько ослаб от голода, что не мог уже вставать. Тогда пришли два надзирателя, взяли меня под руки и привели в кабинет к следователю Зайцеву. У него был уже написан протокол допроса, что я подтверждаю, что я слышал разговор Терехова с другими о террористических его высказываниях. Мне не хотелось умирать, хотелось остаться живым, и согласился подписать свою фамилию.

— Значит, это ваша подпись?

— Да, моя!

— А теперь вы отказываетесь?

— Да, отказываюсь, мне не хотелось умирать, потому я и подписался.

Долго еще допрашивали Кроля судья и прокурор: почему Кроль отказался на суде от своего показания в МГБ, как будто они не знали, какими инквизиторскими способами производится дознание в МГБ.

Все же Кроль, чех, оказался честным и мужественным гражданином, достойным потомком бессмертного Иоганна Гуса! Хвала и честь тебе, Кроль!

Так на суде отпало ужасное клеветническое обвинение в терроризме, которого так добивались следователи МГБ, чтоб получить повышение в чинах и наградные деньги и ордена за разоблачение важного государственного преступника Терехова, и кто знает, остался [ли] бы в живых Терехов, так как статья о терроризме гласит о мере наказания до расстрела, что и было бы выполнено сталинскими опричниками, ибо во главе их стоял всенародный бандит и палач человека и общества, марксид Сталин.

Прокурорша потребовала десять лет тюремного заключения со строгой изоляцией, защитник казенный попросил принять во внимание первую судимость и частичное признание в хранении книг. На десять-пятнадцать минут суд удалился на совещание.

— Именем РСФСР суд постановил… Терехова по статье 58, часть первая пункт десять подвергнуть тюремному заключению на десять лет и пять лет поражения в гражданских правах. Вам, Терехов, понятен приговор суда?

— Да, понятен!

После суда, через неделю отправили этапом в Сызранскую тюрьму, из Сызранской в Ульяновскую, из Ульяновской в Уфимскую, из Уфимской снова в Ульяновскую, а через три месяца отправили этапом в Печорские концлагеря.

Когда я находился в Ульяновской тюрьме, в одной камере с тридцатью пятью заключенными, одному заключенному на его кассационную жалобу пришло такое решение: виновность свидетельскими показаниями не доказана, но приговор на десять лет оставить в силе! Все заключенные тридцать пять человек не верили своим глазам, такому шемякинскому решению, но факт оставался фактом. Вот так скорый и правый пролетарский советский суд!

По пути этапа из Уфы в Ульяновск, в Мелекессе в наш вагон посадили смертника, счетовода кирпичного мелекесского завода, осужденного за два анекдота про царя Сталина. Директор завода и конюх донесли в МГБ об этих анекдотах, и приговор — расстрел.

В каждом учреждении, управлении, фабрике и заводе, учебном заведении, колхозах и совхозах по всей стране имелась сеть тайных агентов-шпионов из отбросов общества, строящих свое счастье на слезах и крови тружеников городов и полей. В каждой семье или [в семьях] их родственников и знакомых кто-то был репрессирован шемякинскими сталинскими опричниками. Террор и тирания диктаторской власти царя марксидов Сталина истребляли миллионы ни в чем не повинных людей, чтоб держать народ в страхе божьем.

В течение двух месяцев везли этапом до Печорских концлагерей. В этапе каждому заключенному выделялась одна соленая селедка и четыреста граммов черного хлеба на сутки, с перерывами выдачи хлеба и селедки до трех-пяти дней. И вот на станции Арзамас заключенные подняли бунт. Во всех пяти столыпинских вагонах раздались крики двухсот заключенных: «Хлеба, хлеба, погибаем, умираем, хлеба, хлеба!» Кричали все заключенные басами, баритонами, дискантами и альтами. Конвой открыл стрельбу вверх, так как расстреливать заключенных за железными решетками под замком не имел права.

Жутко мороз проходил от ужасных криков и мольбы о помощи хлебом. А крики все неслись из эшелона и далеко слышались вокруг. Железнодорожные рабочие, служащие и пассажиры недоуменно и с ужасом останавливались, замедляли шаг и смотрели на наш эшелон. «Хлеба, хлеба, погибаем!» — кричало двести голосов заключенных, и эти крики о помощи то прекращались, то вновь возобновлялись.

Конвой начал уговаривать, чтоб прекратили крик, и обещал вскорости доставить заключенным хлеб. На какое-то время крики прекратились, но кто-то уже кричал: «Нас обманывают, давайте раскачивать вагоны». И вот началось раскачиванье вагонов на одну боковую сторону, чтоб свалить их на землю, и действительно, вагоны сильно кренились набок. Конвой выбежал из своего вагона и вагонов с заключенными: «Везут, везут хлеб, сейчас выдадим за все дни!»

Заключенные успокоились. Каждому дали по одной буханке хлеба. Забастовка окончилась. За время этапа умерло шесть заключенных. Истощенные, измученные и обросшие доехали декабрьским днем до станции Печора — входных ворот Печорского концлагеря. Лютая зима была в разгаре. Метель и мороз как-то сразу сковали заключенных, и не удивительно: все одеты были кой-как, кого в чем захватили при аресте, в том и привезли в Печору. Когда всех заключенных вывели из вагонов в снежную метель, то конвой не пересчитывал, все ли доехали к месту назначения, а потому [обошелся] без арестантской молитвы: «Шаг в сторону — расстрел, идти молча, руки за спину!» Да и кто убежит на верную гибель в тайге зимой.

Пересылка огорожена тремя высокими заборами, а следовательно, и с тремя воротами, куда и ввели этап заключенных. Внутри пересылки два десятка деревянных бараков на сто — сто пятьдесят человек каждый. Здесь, внутри пересылки, можно ходить без конвоя в уборную и по двору, встречаться с другими заключенными барака.

Начиная от Печоры до Воркуты Печорлаг производил постройку железной дороги на протяжении пятисот километров. Вот по этой-то трассе раскинулись концлагеря с тремястами тысячами заключенных. Тяжел этап, тяжела тюрьма, тяжела жизнь и работа в концлагере, но здесь видишь солнце, пролетающих птиц, [есть] общение со своими собратьями, [можно] написать письмо, получить посылку. Если тюрьма и допросы следователей МГБ ад, то концлагерь — преддверие ада, все же легче ада МГБ.

Через две недели по этапу направили работать и отбывать срок наказания по специальности врача в пятый лазарет, что в четырех километрах от Печорского первого лазарета, первого отделения, на берегу реки Печоры. Но в первые три месяца я работать не мог: начался отек ног от алиментарной дистрофии на почве длительного тюремного и этапного голодания. Пролежал два месяца на стационарном лазаретном лечении, а потом мне дали один корпус больных, а вскоре и второй на сто пятьдесят — двести больных заключенных. Кроме меня в лазарете работало еще шесть заключенных врачей, имел каждый по два корпуса больных. Корпуса лазарета и все подсобные здания полуподвальные, а лазаретные с двумя этажами нар. Работа заключенных врачей не оплачивалась, всякая работа заключенных рассматривается как отбытие срока наказания работой, и так же не учитывается и стаж работы.

С первых же дней познакомился с врачами по заключению. Врач Попеляев в тридцать седьмом году, присужденный к расстрелу, просидел три месяца смертником, и только тогда расстрел был заменен ему десятью годами концлагерей и пятью годами поражения в правах по 58‑й статье. Ему было сорок пять лет, но вид имел более семидесятипятилетнего. Врач Янавичус, лет сорока, осужденный по 58‑й статье в сороковом году на восемь лет особым совещанием-тройкой МГБ.

Все прочие врачи как в этом лазарете, так и во всех других сорока лазаретах почти все [были] осуждены по 58‑й статье органами МГБ, а также и большинство фельдшеров, интеллигенции, рабочих, крестьян. Все органы по охране и режиму, их семьи, вольнонаемные служащие, за неимением вольнонаемных врачей, обращались к нам, заключенным врачам, поэтому они к врачам имели более терпимое отношение, так как зависели от них в оказании медицинской помощи.

В первые часы, дни и месяцы я тяжело переживал свое заключение. Инквизиторы морально и физически убивали в человеке все человеческое ложью и клеветой, приписывая и обвиняя в том, чего человек не совершал. Ложь и клевета возведены в закон государственной власти, а там, за решеткой остались жена и сын, с которыми на много лет разлучен, а возможно, и навсегда. И часто в часы грустных воспоминаний, тоски обреченного на много лет концлагеря, приходилось прощаться с жизнью вне концлагеря. Врач Попеляев несколько лет не хочет иметь связи письменной с родными, чтоб не ухудшить отношение властей к его жене и дочери там на месте, которые заочно его похоронили и считают умершим. Врач Янавичус по каждому умершему в лазарете заключенному говорит: «Он получил истинное и досрочное освобождение!»

Но вот через шесть месяцев я получил круглосуточный пропуск на бесконвойное хождение, и в этом была уже радость, что можно стало ходить без конвоя, без приказа начальства и в свободное время от работы в лазарете выйти за зону, походить по тайге по берегу реки Печоры с самим собой. Долго, до темноты ходил по берегу Печоры и по тайге близ лазарета в первый день получения пропуска. Теперь появилась возможность посылать письма, минуя цензуру МГБ.

Лазарет имел четыреста-пятьсот стационарных мест и считался передовым-образцовым по наименьшему числу умирающих — по тридцать-сорок человек в месяц, тогда как в более северных тундровых районах в Печорских концлагерных лазаретах умирало ежемесячно в два-три раза больше. А когда только что начинали прокладывать железнодорожную печорскую трассу от Кожвы до Воркуты, на протяжении пятисот километров не было никаких лазаретов. Заключенных везли в баржах по реке Печоре, высаживали на берег. Их конвоировали с лопатами, топорами, мукой. Приводили к намеченной будущей концлагерной колонне. Здесь, в тайге или тундре заключенные рыли землянки, рубили лес и строили зону колонны, а если на тундровой трассе, то делали землянки из дерна.

Печи из железных бочек; выдавался паек хлеба мукой; заключенные размешивали ее болотной стоячей водой и на железных лопатах пекли лепешки. К концу года жизни и работы в таких условиях половина заключенных умирала, а в последующие годы и все остальные, и редко кто мог выжить несколько лет до срока освобождения. А были случаи, когда несколько сот заключенных гнали этапом под конвоем по тайге или тундре к намеченному месту, попадали в метель и морозы Заполярья, и весь этап с конвоем замерзал в двух-трехдневной морозной метели.

Весной сорок второго года перевели на работу в первый лазарет первого отделения, при главном штабе Печорских концлагерей. В зоне лазарета имелось общежитие заключенных врачей. Я был седьмым врачом. Там уже жили врач Бездетнов из Владивостока, осужденный еще в тридцать седьмом году по статье 58 на десять лет, фармацевт Ковнер 70 лет из Ленинграда, тоже по 58‑й статье на десять лет, профессор Зильберт Лев[265], микробиолог из Москвы, и другие врачи из разных городов.

Когда я познакомился с врачами, то врач Бездетнов предупредил: «Знаешь что, Терехов, здесь и вообще в Печорских концлагерных лазаретах имеется два врача-стукача, шпиона МГБ, — заключенный врач Гельман и врач Туев. Гельман здесь у нас, а Туев в Абезьском лазарете. Гельман уже оклеветал двух врачей, трех фельдшеров, и они получили новые сроки заключения. Так на крови одних строят себе благополучие стукачи, но они недолговечны в условиях лагерных колонн». Затем Бездетнов рассказал, что в сорок втором году здесь в первом лазарете отбывал срок заключения маршал Рокоссовский на работе заведующего лазаретной баней, но был отозван в Москву, амнистирован, реабилитирован и впоследствии занимал высокие военные должности.

Пропуск на бесконвойное хождение за зону для обслуживания вольнонаемных больных и членов их семей на квартирах в поселке Печора, а теперь города, имел я, а Гельман, не желая, чтоб я ходил по вызовам и заявкам на квартиры к заболевшим, наклеветал куму МГБ, что я имею связи с вольнонаемными, чем нарушаю концлагерный режим, и что оказываю содействие в переводе заключенных с колонн на стационарное лечение преднамеренно.

Оперуполномоченный Турчанинов приказал отобрать у меня пропуск, а оперативник привел в МГБ на допрос. «Вот вам бумага, чернила, напишите о своих связях с вольнонаемными», — сказал опер. Я написал: «Никаких связей с вольнонаемными не имею, а только лечебные», и преднамеренно сказал: «А вот Гельман имеет!» — «Гельман, — сказал опер, — нужен государству!» Так лишний раз подтвердилось, что он является стукачом, а им особенно благоволят оперы, поскольку они являются их агентами.

Опер вызвал начальника местной тюрьмы Рванцева, который лечился у меня, и приказал ему: «Увести в тюрьму». По дороге от МГБ до тюрьмы Рванцев с сожалением говорил: «Ну как это вы, доктор, были неосторожны, куда же мне вас посадить?» — «Посадите в ту камеру, где холодно, там меньше клопов, а в тех камерах, где клопы, я не смогу отдыхать и спать».

«Вы уж извините, доктор, что за ваше добро плачу вам злом — сажаю в камеру, но ведь я обязан выполнять это по долгу службы».

На пятый день заключения в лагерную местную тюрьму Рванцев вызывает к себе в кабинет и спрашивает: «Куда бы вы, доктор, хотели, чтоб вас отправить из тюрьмы, — а сам дружелюбно улыбается, — в лазарет или на колонну, или в Абезь?» А вижу, что перед ним лежит отношение, чтоб по спецнаряду меня, как врача — специалиста по кожным и венерическим болезням, направили в Абезьский лазарет. «Ну что же, направлю вас пока в первый лазарет». Вызвал конвоира. И вот я вновь в лазарете, но здесь уже имелось распоряжение от оперуполномоченного выводить меня под конвоем на общие хозяйственные работы по лазарету. А у начальника санчасти имелось то же распоряжение от лечебно-санитарного отдела Печорлага, что было и у начальника тюрьмы Рванцева, чтоб меня направили на работу по специализации в Абезьский лазарет. Для этапа направили в штабную колонну отделения и этапировали в Абезь, что в ста сорока километрах на север от поселка Печора, где уже начинается лесотундра. Здесь, в Абезе, куда переехало и главное управление Печорлага, приказали днем работать в лазарете заключенных, а вечером в венкабинете вольнонаемной поликлиники, для чего мне вновь выдали пропуск для бесконвойного хождения в пределах Абезьского района концлагерей.

Заключенные врачи, как и фельдшеры во всех лазаретах Печорлага, заключенные рабочие, служащие и крестьяне, осужденные по 58‑й статье, были жертвой сталинского террора, а поэтому у каждого мысли и думы были об одном и том же. Чтоб иметь больше развлечений, в свободное время от работы вместе с фельдшером Чернышевым Петром Петровичем[266] уходили за лазарет по реке Ольховей в лесотундру, там не столько проводили время за рыбалкой, сколько [пользовались возможностью] побыть вдали зоны и вышек и больных. Если при длительном одиночестве находиться вдали от людей тяжело, то равно и длительное время находиться среди массы людей, а тем более ненавидящих тебя, еще тяжелее. Человеку необходимо развлечение, как с самим собой, так и в обществе. Хорошо думать о самом себе в одиночестве. Вся жизнь твоя проходит перед тобою, видишь лучше прошедшее, настоящее и будущее, ярче мечты и надежды и созерцание.

Однажды в наступающих сумерках июльского вечера я полулежал на берегу речки Ольховей. Петр Петрович сидел близ меня. Я попросил его: «Расскажи мне, как ты попал в лагерь второй раз». — «Когда я освободился в первый раз, — начал рассказывать Петр Петрович, — остался на работе в Печорлаге по вольному найму на должности начальника санчасти. Как-то, проходя через вахту лазарета, надзиратели спросили: „Что слышно о делах на фронте?“ Я сказал, что по радио слышал, что наши войска отступают, а это значит техника у немцев сильная, и будто Москву окружают. Эти надзиратели потом сообщили в МГБ, что будто я восхвалял немецкую технику, и вот дали мне четыре года. Теперь я радио не слушаю и газет не читаю, а если иногда слушаю и газеты читаю, то молчу». Затем Петр Петрович пошел на реку рыболовить, а я остался близ костра и смотрел вдаль наступающей вечерней зари. Я начал мечтать о жене и сыне, они виделись мне как живые, в лучшие дни и годы нашей жизни. Эти воспоминания целиком поглотили все мои мысли о жене и сыне. Я видел их перед собою… и вот вдали, вблизи лазарета и железнодорожного разъезда увидел идущую тихим шагом по направлению ко мне в темном траурном платье женщину, ведущую за руку двух детей. Рост, походка, движения и слегка склоненная набок голова жены. Что это, видение моего воображения или действительность наяву?!

Неотрывно смотрю на чудесное видение, но почему жена ведет за руку еще одного ребенка, ведь его тогда не было до ареста, она осталась с одним сыном? Видение медленно начало исчезать в сгустившихся сумерках, потом видение повернулось и пошло к разъезду и исчезло, а я продолжал все смотреть и смотреть по направлению к исчезнувшему видению. Неслышно подошел вернувшийся с реки Петр Петрович и по своей глуховатости громко сказал: «Чего ты так смотришь неотрывно вдаль?» Я очнулся и возвратился к действительности, и [мы] пошли к себе в зону лазарета — нашего концлагерного дома. Но что всего ужаснее, так это размышления и думы о ненависти одних людей, облеченных властью, к другим, выполняющим волю властей! Кто дал им право господствовать над человеком и обществом в экономическом, политическом и моральном правах, требовать угнетения и порабощения от человека и общества. А ведь эти люди, власть имущие, имеют человеческий облик, точнее, ходящий на двух ногах? Какие матери могли родить таких звероподобных людей — Тамерланов, Чингисханов, Неронов, Гитлеров, Сталиных и им подобных, истребивших и истребляющих миллионы ни в чем не повинных людей только потому, что они родились людьми!

Кто дал право политическим и религиозным инквизиторам истреблять одних людей другими во имя государственной и религиозной власти — ничтожного меньшинства строящих свои вавилонские башни на костях истребляемых людей по образу и подобию деспотов и тиранов человека и общества? Неужели это все еще дань человека и общества за свое звериное происхождение от двоюродного брата гориллы такой дорогой ценой и в двадцатом веке?

А бесчисленные войны, эти человеческие бойни во имя идолопоклонства патриотизму, отечеству, родине и религии, этому звериному наследию древнейших времен. Многие годы еще будут истребляться народы во всех странах во имя классового господства одной государственной власти над другою, во имя эксплуатации человека человеком. Так Терехов размышлял о судьбах человека и общества в условиях государственных систем классового-кастового господства властей над тружениками городов и полей и все более убеждался, что всякая государственная власть является шайкой разбойников на работе.

Большую часть писем я посылал жене и сыну, сестре и брату и часто получал от них, но через три года моего заключения жена писала все реже и реже, а потом и совсем перестала писать, и только сестра, ее муж и брат неизменно продолжали писать и оказывать моральную помощь в заключении. В материальной же помощи я не нуждался: отбывая срок заключения в концлагерных лазаретах, находясь на привилегированном положении, на работе врачом, а тем более имея вольное хождение по пропуску в пределах отделения, а иногда и далеко за его пределами, выполняя то или другое поручение лечебно-санитарного отдела Печорлага.

Но в концлагере никто не знает, где и сколько времени будут держать на одном месте работы. В сорок пятом году перевели на работу в Пернашорский лазарет, а вскоре месяцев через восемь в Хановейский, что в двадцати пяти километрах не доезжая до Воркуты, где я проработал пять лет и окончил срок своего заключения, с сокращением на один год за хорошую работу[267].

Письменная связь с женой прекратилась, на мои письма к ней она отвечала молчанием. Потом по настойчивым моим письмам к сестре и брату просил сообщить, почему жена не отвечает на мои письма. Сестра написала: «Дорогой братец, Александра Петровна вышла замуж, не жалей ее, она не стоит того, чтоб жалеть ее, не горюй, береги свое здоровье!» Это был удар по мне, после ареста и заключения на десять лет — семья разрушилась, ничего отрадного впереди, и только надежда на благосклонное отношение ко мне сына утешала меня в этом втором несчастье. Вырастет большой — он поймет меня, что «не за пьянство и буянство, не за ночной грабеж»[268] я был заключен на десять лет в тюрьму и концлагеря, за то, за что во многих европейских странах в тюрьмы и концлагеря таких, как я и подобные мне, не заключают.

Так ограниченное понимание жизни человека и общества побудило жену уйти к другому в то время, когда я так нуждался в моральной поддержке. Ее уход к другому и отказ от меня не были бы так тяжелы, если б не сын, оставшийся с ней, который дороже мне всех других родных, ибо он моя мечта многолетних дум, и я никому не хотел его «уступить», а тем более Александре Петровне, ставшей чужой мне по раболепному развитию ума своего, как и многие другие подобные ей жены заключенных.

В Хановейском концлагерном лазарете, кроме работы в лазарете, проводил прием больных в вольнонаемной поликлинике и по концлагерным колоннам, по отбору заболевших и изголодавшихся заключенных для направления их на лечение в лазарет. Тысячи заключенных прошли передо мною во время их осмотров, всех возрастов, заключенных по 58‑й статье царя марксидов Сталина и незначительное меньшинство по уголовным статьям. В концлагере были заключенные всех народностей Советской России и даже корейцы, китайцы, поляки и один негр.

Однажды в феврале сорок седьмого года по распоряжению местного начальства после посещения концлагерной колонны возвращался в лазарет. Был метельный морозный день. За два-три километра до лазарета метель все усиливалась, пошел снег и сверху, и быстро стало заметать дорогу, а в начинающихся вечерних сумерках видимость дороги в холмистой тундре начала исчезать. Я стал сбиваться с дороги, а потом дорога потерялась от наносного снега. Кругом меня виднелась сплошная белоснежная стена.

Я начал делать круги в надежде найти дорогу; чем больше шел, тем чаще начинал проваливаться до колена, а иногда до пояса в сугробы снега. Я понял, что заблудился. Холодная дрожь прошла по телу: могу погибнуть в тундре от замерзания. Сел на снег и предался грустным размышлениям: «Неужели пришел конец моей жизни?» И тут же мысли о сыне, сестре, брате и других родных близких моему сердцу, мысленно прощаюсь с ними, и в то же время [чувствую] непреодолимое желание остаться в живых.

Прошло какое-то время в грустных размышлениях, но вот на короткое время метель утихла и падающий из тучи снег; вдали увидел серо-темное очертание какого-то жилья. Я быстро пошел к нему и вскоре увидел маленький свет. Это оказалась заброшенная колонна под охраной сторожа, в одном километре от лазарета и поселка Хановей, освещаемая электролампами. Погибнуть от замерзания не погиб, но едва не погиб от воспаления легких. Три недели лежал в терапевтическом отделении лазарета, кучу выпил белого стрептоцида, ежедневно собирался консилиум всех врачей лазарета, уходили в кабинет, предрекая печальный исход моей болезни.

Начальник лазарета сообщил в лечебно-санитарный отдел о моей болезни и просил дать пенициллина. Дали одну ампулу в пятьсот тысяч [единиц[269]] и сказали: «Как это врач мог заболеть воспалением легких!» Лечение пенициллином делал фельдшер-поляк, через каждые два часа по пятьдесят тысяч. Тяжело было болеть без близких родных, друзей и знакомых, но еще тяжелее умирать в заключении, с фанерной табличкой под номером на кладбище.

«Неужели все эти страдания миллионов людей в тюрьмах, концлагерях, ссылках являются „исторической необходимостью“ марксидов для построения марксидского государства на крови и костях и океане слез, в мирном бесклассовом обществе?! Так же поступали все Тамерланы, Чингисханы во имя государственной власти и своих безгласных народов, держа их властью кнута и пряника, подобно марксидам. Но пролитая кровь тружеников городов и полей возопиет и потребует отмщения в поколениях, и это будет истинно исторической необходимостью человека и общества. Если для построения новой Вавилонской башни на новый социалистический и коммунистический лад казарменного социализма и казарменного коммунизма требуются миллионные жертвы людьми, то и эта Вавилонская башня государственной власти достроена не будет, а только с уничтожением государств всех систем исчезнет необходимость построения и самой Вавилонской башни, которая будет сожжена огнями Прометеев городов и полей». Так думал на грани жизни и смерти Терехов в Хановейском лазарете.

Первый раз, когда вышел я[270] из больничного корпуса после болезни, зимний мартовский тихий солнечный день улыбался приветливо, улыбался и я ему: жизнь победила смерть!

Воспоминания так близкого и так теперь далекого, с первых лет заключения, часто стоят передо мною. Частые письма к жене и сыну и от них, полные печально-грустных переживаний, разделяемых между нами, далекими по расстоянию, но так близкими по родственному отношению. Письма жены и кривые еще буквы слов сына, карандашные, доставляли радость моей жизни в концлагере, а врачебная работа по специальности давала надежду окончить срок заключения и возвратиться в Россию, к семье. А жена молча и как-то крадучись ушла к другому, даже гражданского мужества не имела открыто сказать мне об этом!

Арест и заключение на десять лет явились основой разрушения семьи и последующей жизни, следовательно, и в этом виновен марксидский царь Сталин и его опричники. И все же долгое время я не мог свыкнуться с тем положением, что жена и сын живут с другим. Но я решил в будущем без боя сына жене [не] уступать, оторвать его от обывательского мещанского ума Александры Петровны и приобщить к вечному прогрессу личности и общества. Но все это еще впереди, в будущем, а пока еще годы заключения в концлагере.

В сорок восьмом году, в июне месяце, в пятнадцати километрах от Хановейского лазарета произошло восстание на особорежимной колонне около пятисот заключенных[271]. Восстание возглавили Минклевич, бывший полковник родом из Москвы, и Сушко, бывший председатель колхоза с Украины. До восстания Минклевич, после прибытия в концлагерь, работал старшим санитаром в корпусе врача Григорьева, а Сушко в другом лазарете дневальным у врачей. Но оперуполномоченный приказал снять их с работы и направить на общие работы на особорежимной пятнадцатой колонне. Тяжелый режим на колонне, двенадцатичасовая работа на трассе летом и десятичасовая работа зимой, полуголодное питание, плохая одежда и тяжелый режим органов МГБ и явились побудительной причиной восстания.

Минклевич и Сушко сумели [так] войти в доверие к лагерному начальству, что оно поставило их бригадирами, имея примерно по сто заключенных в бригаде. Большинство на особорежимной пятнадцатой колонне имели срок заключения от десяти до двадцати лет.

Во время работы на трассе железнодорожного полотна бригады Минклевича и Сушко внезапно напали на четырех конвоиров, обезоружили, связали и оставили в тундре вблизи железнодорожного полотна. Переодевшись в одежду конвоиров, Минклевич, Сушко и еще двое заключенных повели бригады к зоне колонны. Часовые с вышек зоны видели, что с работы возвращаются заключенные под конвоем, не подозревая, что конвоиры — переодетые заключенные.

Одна бригада, подойдя к вахте колонны, где дежурило два надзирателя, быстро их захватила и связала, а вторая бригада под руководством Минклевича быстро добежала до казармы взвода, разбила дверь, застрелила дневального, захватила двадцать автоматов, что находились в пирамидах, из склада взяла пятнадцать пистолетов, тридцать гранат, захватила военного обмундирования пятьдесят комплектов. Обе восставшие бригады разоружили часовых с пяти вышек зоны, а другие [охранники] разбежались по тайге в начале восстания.

Все восставшие открыли в зоне колонны митинг. Выступили Минклевич, Сушко и другие. Все они призывали с оружием в руках бороться с сталинским диктаторским режимом и бесчеловечным издевательством в концлагерях над ни в чем не повинными заключенными, [говорили,] что Сталин и его опричники, марксиды, превратили всю страну в полицейское государство. «Мы, — говорили Минклевич и Сушко, — сейчас же пойдем освобождать заключенных на ближайших концлагерных колоннах, обезоруживать охрану, а также начнем освобождать концлагеря каторжан в Воркуте, где их сотни тысяч. А в случае неудачи здесь пробьемся к тайге и там легко сможем доехать до России.

Товарищи! Почти никто из нас из заключения живыми не вернется, работая в голоде и холоде годами десять, пятнадцать и двадцать лет, так лучше погибнуть в борьбе, чем в рабстве царя марксидов Сталина. Кто желает идти с нами, восставшими, отойдите направо, а кто не желает, разойдитесь по баракам».

Около трехсот человек присоединились к восставшим, их тут [же] Минклевич разбил на три роты, назначил из бывших военных командиров, командование отрядом общим решением поручили Минклевичу, а его заместителем [избрали] Сушко.

Забрав со склада колонны продовольствие и обмундирование, отряд выступил в тундру освобождать другие колонны, с пением «Интернационала», «Смело, товарищи, в ногу»[272] и других песен свободы. Больше сотни заключенных шли с оружием: кто с автоматом, кто с револьвером, кто с гранатой, а другие без вооружения, в надежде добыть оружие в борьбе.

Как только стало известно о восстании в Хановее, Воркуте и Абезе — штабе Печорлага, в тот же день приехали карательные отряды из Воркуты, Абезя, и были мобилизованы все местные силы служащих отделений лагерей. Вооруженные автоматами, пулеметами, гранатами и десятками овчарок, эти карательные отряды окружали район восстания и медленно начали сжимать кольцо окружения восставших.

В июне в тундре растаивает снег, по ложбинам и в ямках стоит еще талая вода, а земля и летом остается промерзшей, оттаивая сверху на тридцать-сорок сантиметров. Полярное солнце почти не заходит: на час-полтора зайдет за горизонт и вновь светит своим безжизненным светом, а над районом восстания день и ночь, с короткими перерывами, летает самолет-разведчик, наблюдающий за движением восставших. Почти круглосуточный световой день явно был не на пользу, а во вред восставшим, чем темная осенняя длинная ночь, а самолет-разведчик следил за движением восставших, сообщая карателям место их нахождения.

Отряд восставших направился на освобождение двенадцатой колонны, что в шести километрах от особорежимной. Минклевич и Сушко рассчитывали с ходу захватить охрану колонны, но к тому времени колонну уже охраняли и части карателей. Начался бой, плохо вооруженные восставшие отступили, потеряв десять убитых и тридцать раненых.

Отряд восставших направился к Воркутинской каторжной колонне, где в зоне лагеря находилось четыре тысячи каторжан, но на подходе к ним их так же встретили сильным автоматным и пулеметным огнем опередившие каратели. Тогда Минклевич и Сушко отступили к балластному карьеру. Здесь Минклевич и Сушко собрали всех восставших на митинг. Они говорили: «Товарищи! Кругом нас карательные отряды, но мы призываем вас к борьбе за лучшую долю жизни, за свободу, равенство и братство, за экономическое и политическое равноправие, за ликвидацию полицейского государства, для нас и народа нет другого выхода, как следовать великим заветам „Интернационала“:

Добьемся мы освобожденья

Своею собственной рукой!

Товарищи! Самолет-разведчик следит за нашими продвижениями и лишает нас возможности производить внезапные нападения на охрану концлагерных колонн. Нас каратели окружают. Выход у нас один: лобовым ударом прорваться через окружение к тайге, где не страшны будут каратели. Другого выхода нам нет, а сдаться на милость карателей — это самим себе вынести смертный приговор, что вы сами хорошо знаете.

Итак, товарищи, смело в бой за свободу, равенство и братство, за Советскую власть без диктатуры марксидов, за власть народную, за жизнь и свободу. Умрем или победим!»

Все восставшие понимали безвыходность своего положения, но решили умереть стоя, в бою, чем на коленях в концлагере. Тем временем каратели все больше и больше сужали кольцо окружения. Они все ближе и ближе подходили к карьеру, где укрылись восставшие; их цепи подошли на сто метров. Каратели кричали: «Сдавайтесь!» Но восставшие в ответ запели: «Вставай, проклятьем заклейменный…» Далеко разнеслись по тайге слова «Интернационала», и под гимн «Интернационал» начался бой между карателями и восставшими; с той и с другой стороны появились убитые и раненые. Минклевич разделил отряд на две части, одна вела бой, а другая пошла в лобовую атаку на прорыв, но сильный автоматный и пулеметный огонь карателей остановил наступление. Тогда Минклевич повернул отряд вправо, потом влево, прорваться не удалось, и ввиду неизбежного поражения в прорыве повернул отряд назад в карьер. Каратели короткими перебежками подходили все ближе и ближе, предлагая сдаваться. Убитые, раненые с обеих сторон. Минклевич имел два ранения, а Сушко четыре, и половина в отряде ранено и убито. Запасы патронов к автоматам израсходованы, осталось пятнадцать револьверов и двадцать гранат, а каратели под прикрытием пулеметного и автоматного огня все ближе перебежками подходили к восставшим, прекратившим стрельбу из автоматов. Тогда восставшие начали бросать в карателей гранаты и посылать револьверные пули, что мало причиняло вреда карателям. Когда в живых у восставших осталось сорок человек, они запели «Интернационал», а на предложение карателей сдаться бросили в них последние гранаты со словами: «Большевики не сдаются!» Каратели в упор расстреляли оставшихся в живых безоружных заключенных. Так закончилось восстание на особорежимной пятнадцатой колонне под Хановеем — Воркутой трехсот заключенных, получивших досрочное освобождение.

Все они погибли ни в чем не повинные, «по исторической догме» царя марксидов Сталина, шизофреника, деспота и тирана, истязателя, мучителя и убийцы миллионов людей, превратившего всю страну в концлагерь за решеткой и без решетки. Море слез, реки крови пролились в стране по воле марксидского царя Сталина, ибо «историческая» догма его — истребление тружеников городов и полей, жаждущих исторической правды и свободы в труде и потреблении, а не в диктатуре пролетариата над пролетариатом в бесклассовом обществе, когда все эксплуататорские классы сметены Октябрьской революцией.

Но партия марксидов в своем раболепии пала перед своим царем на колени и денно и нощно возносила ему похвалу и рукоплескание, уверовав в него, что он единственный и непогрешимый избавитель рода человеческого, и настолько он оболванил свою касту и весь чиновничье-бюрократический государственный аппарат, что превратил их в фанатиков не только марксидской догмы, но и своей собственной, превратившись в кровавого тирана не только беспартийных, стоящих не у власти, но [и] стоящих во власти своих собственных марксидско-ленинских соратников, творцов и созидателей Советской власти, расстрелянных и истребленных по его указанию по «исторической» необходимости, подобно Гитлеру, Нерону, Чингисхану, Тамерлану и другим палачам, зверствовавшим так же по «исторической» необходимости, как и религиозные изуверы средневековой инквизиции.

Возмущенные шемякинским судом царя марксидов Сталина и доведенные физическими и моральными издевательствами в тюрьмах и концлагерях, отрешенные от своих близких, товарищей и знакомых на многие годы, без надежды и веры в будущую личную жизнь — заключенные особорежимной восстали, они не могли и не хотели быть удобряющей почвой царя марксидов и его опричников и восстали по исторической необходимости против угнетения и порабощения человека человеком. Они погибли в неравной борьбе, но за их прометеевские огни, за их безумство поем им славу любви, ибо безумством своим они победили смерть рабства!

На той же особорежимной пятнадцатой колонне находился десятый год в заключении профессор Соболев из Ленинграда, с общим сроком заключения в сто лет, и заключенные называли его дедушкой концлагерей, а другие «столетником». В исторические годы сталинского марксидского лихолетья, в тридцать шестом году он был заключен на десять лет по сталинской статье марксидов, но периодически срок заключения ему добавляли по десяти лет, и таким образом общий юридический срок достиг ста лет. А добавляли ему за то, что он протестовал против беззакония концлагерного устава и нарушения советской конституции. Утверждал, что конституция писана не только для царя марксидов, но и для всех народов Советского государства, а МГБ доказывало Соболеву, что конституция писана для них, а не для народа, и за каждый протест добавляли срок заключения до десяти лет. Соболеву в день восстания было около семидесяти лет, среднего роста, с большой седою бородой и усами, был очень милосерд и чуток к заключенным собратьям, за что и пользовался всеобщим уважением, но был непримирим к нарушителям лагерного устава и конституции — прав человека. Он никому не говорил, что его сына с женой темной ночью в тридцать четвертом году опричники царя марксидов похитили бесследно, а также и двоих его внучат дошкольного возраста.

Соболев видел и знал, что физических и моральных сил не хватит у него на десятки лет концлагерей, а потому во время восстания на митинге обратился с краткой речью к восставшим: «Товарищи, мне идет восьмой десяток лет, я мало чем могу помочь вам в вашем благородном деле: слаб физически, а порой могу быть вам помехой в освободительной борьбе на поле брани в степях тундры. Благословляю вас на ратное дело, а я буду пробираться в Ленинград в одиночку, и кто знает — может быть, и доберусь к своим друзьям». Восставшие дали ему продуктов на семь-десять дней, и Соболев вышел в бескрайнюю тундру на запад. Днем он шел вдали от железной дороги, а ночью по линии железной дороги. Так он благополучно за семь дней прошел семьдесят километров. Впереди виднелся полустанок, где Соболев решил сесть ночью в вагон угольного поезда, идущего из Воркуты в Ленинград. Невдалеке от полустанка (разъезда) виднелись балластный карьер и домик-вагон. Соболев решил попроситься переночевать и запастись на дорогу водой и хлебом. В этом домике-вагоне жил экскаваторщик, платный агент МГБ. Он принял любезно Соболева и, узнав, что он пробирается в Ленинград, вечером с разъезда сообщил по телефону в МГБ в Хановей, что к нему зашел некто Соболев, в котором он подозревает бежавшего из концлагеря заключенного.

На рассвете приехали два оперативника, оба они знали в лицо Соболева по особорежимной колонне. «А, это ты „столетник“!», и начали избивать и рвать и таскать за бороду по полу домика-вагона. Когда было вырвано полбороды и беспомощно и беззвучно стонал на полу избитый Соболев, оперативники под руки поволокли его на полустанок, чтоб доставить на ту же концлагерную колонну, откуда им был совершен побег.

Полуживого доставили Соболева на особорежимную концлагерную колонну, где оперуполномоченный МГБ запретил даже фельдшеру колонны оказывать помощь. Через три дня Соболев умер в бараке сталинских концлагерей, во имя «исторической необходимости», переплюнувши массовыми инквизиторскими истреблениями народов всех Тамерланов, Чингисханов, Неронов, всех палачей по «исторической необходимости».

Шел сорок девятый год, последний год концлагерного заключения. Многолетняя жизнь в тюрьме и концлагере оставалась где-то позади, пережитая, перевыстраданная, но и не очень-то радовало и будущее, скорое окончание срока заключения. Будущее и радовало, и печалило в одно и то же время: радовало тем, что могу жить и работать вне концлагеря, а печалило тем, что не будет со мной под одной крышей сына и его матери. Мать «съела яблоко познания добра и зла», ну и черт с ней, а вот сын не повинен ни в чем. Если вначале я был повинен перед сыном не по своей воле, то мать его стала повинна пред ним по своей воле.

Так вначале по неволе отца, а потом по воле матери сын оказался между матерью и отцом. Жизнь и семью надо создавать вновь на шестом десятке лет, а это уже тяжело, ибо не будет ее полноты, по одному тому, что со мной не будет сына и после десятилетней разлуки с ним. В таком невеселом размышлении готовился я психологически к освобождению. Но вот волею судьбы пришлось пережить радость и третье неизбывное горе и скорбь. Тяжелее ареста, тюрьмы и потери семьи — жены, а с нею и сына. Внезапный луч света озарил и согрел душу и сердце мне первой юношеской любовью.

Перед окончанием приема больных в поселке, [в] Хановейской амбулатории, где я вел прием больных по вечерам, ко мне в кабинет вошла женщина лет сорока пяти с полузакрытым шалью лицом. «Не узнаете?!» Какое-то мгновение смотрю, и — о чудо! Голос, глаза, улыбка и золотистые волосы, как сон наяву: «Таня, ты ли это?» — «Да, я!» И слезы радости потекли из ее голубых глаз, крепкие объятья и поцелуи. Таня опустилась на кушетку, я встал перед нею на колени, склонив голову на ее грудь, а Таня, сквозь слезы улыбаясь, говорила: «Милый, ведь подумать страшно, сколько лет прошло в неутешной тоске по тебе! Когда умерли в ссылке мать и отец, я три года разыскивала тебя, и только недавно мне сообщили, где ты находишься, а также узнала, что жена твоя после твоего заключения ушла к другому. А знаешь, кто написал мне о тебе? Помнишь Машу Андреянову, жену засыпки, что все передавала наши записки от нас о наших встречах на берегу Зигзаги еще тогда, когда мы были так молоды, это она разузнала все о тебе от твоей сестры. А оставшись после смерти матери и отца одна, поехала к тебе, помня нашу юношескую любовь, наше обещание любить друг друга навечно, и вот это обещание я выполнила, да и у тебя, милый, так сложилась жизнь, что стал одинок, как и я. Я поступлю здесь на любую работу по найму, чтоб быть вблизи тебя. Правда, как хорошо, что крепка и сильна наша любовь!»

— Милая, милая Таня! Во все годы жизни любовь моя к тебе не угасала. Я несколько лет ждал, не появятся ли вести о тебе оттуда из ссылки, хотел уехать за границу и оттуда хлопотать о [твоем] приезде ко мне, но это оказалось неосуществимо. Потом женился. Жена родила сына, и мы могли жить хорошей семьей всю жизнь, но тут арест, тюрьма и концлагерь на десять лет. На третий год моего заключения ушла к другому, что ты уже знаешь.

— Да, если бы я знала, что жена ждет тебя — к тебе бы, милый, не приехала. Значит, судьба наша такова до конца жизни быть вместе!

— Милая Таня, друг мой верный! Печально жизнь моя текла во все годы с тех пор, как жена ушла к другому, никакого утешения для души и сердца, и это во время моей неволи. Все прошлое воскресало передо мной, начиная с детства, и самым отрадным воспоминанием были наши счастливые юношеские годы любви и забвения, потому что любовь твоя вошла в сердце и душу мою навеки незабываемой. Так хорошо, хорошо, Таня, что приехала ко мне, радость ты жизни моей! Я даже боюсь величия нашего счастья, слишком оно велико.

— Пусть будет еще величавее, — сказала Таня, — место любви в моем сердце и душе неизмеримо.

В этот день встречи и во все последующие дни не могли наглядеться друг на друга, вспоминая прошедшие годы, все превратности судьбы, а больше о своем неожиданном счастье настоящем и предстоящем здесь в Печорлаге.

Весь остаток дня и вечера проговорили, взволнованные чудесной встречей, Таня и Терехов, прерывая друг друга радостью встречи: «Таня, милая, как хорошо, что приехала, знаешь, как мы сделаем покамест, до моего освобождения через десять месяцев. Здесь у меня много хороших знакомых и даже друзей, работающих начальниками станций, их помощников, диспетчеров, старших мастеров и других, живущих в отдельных квартирах. Все они ранее отбывали срок заключения, а теперь остались работать здесь по вольному найму. Вот один из таких хороших моих знакомых, Николай Павлович и его жена Нина. Ты будешь жить у них до моего освобождения под видом племянницы жены Николая Павловича Нины, а я каждую неделю по два-три раза буду заходить к тебе и приносить продукты, а чтоб иметь еще средства на жизнь, поступишь на любую работу, да и я буду приносить тебе из лазарета что-нибудь из питания часто. В дни прихода к тебе подолгу могу оставаться с тобою, имея пропуск на бесконвойное хождение за зоной лазарета». — «Как хорошо, милый! Какое счастье, что мы встретились и никогда не расстанемся». — «Никогда, милая Таня!»

Николай Павлович и его жена Нина охотно и искренне согласились принять Таню в свою семью племянницей Нины, до моего скорого освобождения. На третий день Николай Павлович устроил Таню на работу железнодорожного переезда сторожем, где работала и его жена, на посменное дежурство. В течение семи месяцев встречались с Таней в квартире Николая Павловича. Я приносил ей что-нибудь из продуктов, получаемых от заведующего складом-каптеркой, тоже заключенного, хорошего друга, а Таня получала зарплату, и все это вместе взятое обеспечивало безбедную жизнь Тани.

Так началась счастливая полоса жизни моей и Тани за все годы наших страданий. Наглядывались, любовались друг другом, миловались, и не было усталости в нашей любви: так велика и беспредельна жила в нас любовь, да и Николай Павлович и Нина радовались нашему счастью.

Окончилась осень, началась свирепая тундровая зима последнего года моего заключения. Инспектора лечебно-санитарного отдела начали говорить о том, чтоб по освобождении от заключения я остался работать по найму в их системе МГБ, на что отвечал: «Вот освобожусь, тогда видно будет». Но с Таней решили не только [не] остаться работать здесь, но [и] никогда не видеть этой ужасной душегубной системы концлагерей и не только наяву, но и во сне угнетенных, порабощенных и истребляемых тружеников городов и полей марксидской партией диктатуры, деспотизма и тирании.

Долгими вечерами мы с Таней мечтали и о том, как весной в апреле уедем в Россию, где свободная, вольная жизнь и много солнца, и о том, что у нас будут и дети, сын и дочь, и о многом другом, что дают людям свобода и воля. Но в марте, когда тундровая зима стала особенно жестокой, Таня простудилась на работе, очищая переезд от заноса его метельным снегом. Когда зашел через два дня к Тане, она лежала в постели с высокой температурой, а когда зашел вечером, появились боли в груди. Нина и Николай Павлович в свободное время от работы ухаживали за Таней, а в то время, когда уходили на работу, Таня оставалась одна. Приходя с работы, давали лекарства, кормили и поили с ложечки.

На третий день болезни дежурный по вахте лазарета, хорошо знакомый, разрешил по моей просьбе выйти за зону заключенному врачу-терапевту Григорьеву. Он осмотрел Таню и определил двухстороннее воспаление легких. Назначил обычное лечение в таких случаях, но тогда не было в Хановее целебного пенициллина. Каждый день утром и вечером приходил к Тане на два-три часа, ухаживал за ней, давал лекарства, делал уколы, ставил на грудь банки, поил и кормил. Врач-терапевт Григорьев и я хорошо знали, что без лечения пенициллином редко кто выздоравливал, но пенициллина не было ни в лазарете, ни в Хановейской амбулатории.

Порой Таня бредила, а потом приходила в сознание и говорила: «Как я ждала тебя. Сядь ко мне на кровать поближе, вот сюда, положи свою руку на мою голову, смотри мне в глаза, скажи, выздоровею или нет? Я не хочу умирать, а хочу жить и жить долго, долго. У нас будут дети, сын и дочь. Не уходи от меня, будь со мною неотлучно…»

— Милая Таня! Сердце мое! Разве я б ушел от тебя, если б мог, но если узнают, что я здесь с тобой, то лишат меня пропуска, и тогда нельзя будет нам встречаться! Душою и сердцем я с тобой. Не для того мы перенесли скорби и печали многолетние, чтоб теперь, когда ты больна, лишиться наших встреч на утренней заре нашей любви. Успокойся, радость моей жизни! Да разве мог бы я оставить тебя в беде, если бы мог иметь свою волю — мой дом там, в лазарете, до конца срока заключения. Но мы счастливы тем, что я могу приходить к тебе хоть на несколько часов!

— Да, милый, ты прав. Это я знаю, но не хочу оставаться без тебя, хотя это желание и не в нашей воле. Милый, скажи, почему так жестока судьба жизни для многих людей, что не могут они жить по своей воле, что мешает жить и любить друг друга по-хорошему, по-человечески?

— Свет моей жизни, милая Таня! Больше сорока лет видел, наблюдал жизнь людей на воле и в заключении, но видел и наблюдал больше плохого, чем хорошего, в жизни людей. Я испытал радость жизни с тобою в юности, а потом, что было после тебя, не могло затмить силу любви к тебе, и она во все годы оставалась отрадным воспоминанием. Когда же я сходился с другими, то незримо твой образ стоял предо мною, но этого никто не знал, кроме меня! Когда потерялась всякая надежда на встречу с тобой — я решил уехать за границу, чтоб посвятить себя борьбе за лучшую жизнь людей. Многие годы жила во мне эта мечта, и я не женился, но мечта эта не осуществилась. Тогда женился, родился сын, и я был счастлив, а через пять лет арест, тюрьма и концлагерь на десять лет за то, что я не мог расстаться с мечтой о свободе человека и общества от экономического, политического и морального порабощения государственной властью, и как правы тысячекратно оказались те, кто утверждает, что все зло на земле во всех странах происходит от господства одних людей над другими, кто угнетает и порабощает людей государственной властью.

Вначале люди думали, что зло заключается в том, что не те классы общества стоят во власти и у власти, но вот к власти встали люди труда и вскоре и они превратились, как и прежние, в деспотов и тиранов человека и общества. Как утверждали и утверждают друзья народа, ангелы поставленные или избранные к государственной власти впоследствии превращаются в дьяволов — угнетателей и поработителей человека и общества, так как у каждого человека, поставленного к власти, пробуждается и развивается наследие звериных инстинктов гориллы, что произошло и с пролетарской государственной властью марксидов. Пройдут, Таня, еще многие годы, когда люди сами станут богами неба и земли, и тогда исчезнет зло, и все люди станут добрыми и любезными друг к другу, ибо каждый тогда будет хозяином своего труда и потребления. Это не фантазия и утопия, а эволюционный и революционный закон развития общества и человека. Без этого прекратилось [бы] существование рода человеческого на земле.

— Да, милый, как хорошо тогда будет жить людям, когда не станет угнетенных и порабощенных, все будут свободные и вольные в труде, потреблении, чувствах и мыслях! — Таня долго говорить не могла, она замолчала, но попросила: «Говори еще. Ведь и мне надо тоже знать тайну зла и добра на земле и в нашей с тобой жизни».

— Да, Таня! Тогда будут другие люди: в каждой стране не будет богатых, а следовательно, и бедных, ибо только государственные власти создают эксплуатацию человека человеком, а поэтому на земле и существуют богатые и бедные, обездоленные и порабощенные и поработители, деспоты и тираны. Когда же исчезнут государственные власти — исчезнут границы государств, а следовательно, и войны, и люди будут ужасаться дикости и жестокости всех властей.

Только с того времени человек станет не на словах, а на деле называться [Человеком] с большой буквы. Он будет превыше классов, наций, родины, отечества, религий и властей — сами люди будут цари и боги. И тогда воскреснут из мертвых малые и великие, кто из века в век словом и делом вел борьбу со злом за добро: философы и поэты, борцы революции Прудон, Бакунин, Кропоткин, Герцен, Себастьян Фор, Ницше, Штирнер и многие другие светочи разума человеческого, безвестные друзья человека и общества. Вот для этого-то стоит жить и стремиться к светлому будущему, всех и своему.

А поэтому надо и нам мужественно переносить деспотизм и тиранию государственных властей, царя марксидов, душегуба миллионов тружеников городов и полей.

Прошла неделя, а Таня продолжала болеть. Когда я смог прийти к ней, она бредила. Высокая температура, учащенное дыхание и частый пульс предвещали печальный исход ее болезни. Таня то бредила, то сознание прояснялось, и все чаще стала бредить, но на каждый мой приход радостно улыбалась глазами и лицом.

— Скажи мне, милый, ведь я не умру, выздоровею? Как ведь обидно расстаться с тобой на заре твоего освобождения! Не хочу, чтоб наша любовь, начавшись на Зигзаге, окончилась здесь, в холодной и дикой тундре!

— Таня, милая, ты будешь жить, не мучь себя. Я счастлив тем, что любовь твоя ко мне не умерла, а живет бессмертно.

Таня впала в забытье. Я встал на колени, склонил голову на ее грудь, и полилися слезы безутешные на ее золотистые косы, лицо и грудь. Николай Павлович, Нина в скорбном молчании стояли поодаль. Но вот Таня пришла в сознание, открыла глаза, улыбнулась глазами и ямочками на щеках: «Ты здесь, со мной, ах, как хорошо, что ты здесь! Мне стало легче, боли в груди, голове прошли, поправь мне подушку повыше! Скажи мне правду, не скрывай: буду ли я жить?» — «Таня, милая, точно сказать не могу этого, но верю, что, может быть, воля твоя победит болезнь. Что бы ни случилось, но знай, милая Таня, твоя любовь вошла в меня навеки и никому ее не отдам, слаще она мне и тебе меда и крепче браги хмельной. Тобою началась любовь и вместе со мною будет жить до последнего дня моей жизни, чистая и светлая! Ведь ты одна из тех жен декабристов, что обессмертили жизнь свою любовью к любимым».

Таня начала впадать в забытье, полубредовое состояние… «Милый, мы уедем далеко, далеко отсюда, от этих мест скорби и печалей… к нам будут приезжать наши дорогие Нина и Николай Павлович…» И Таня впала в забытье. Дыхание становилось все реже и реже. Тяжелая скорбь разрывала мое сердце… На короткие минуты Таня пришла в сознание, открыла глаза и ясным голосом сказала: «Дай твои руки в мои. Чувствую, что скоро не буду с тобою, но я счастлива нашей любовью и спокойно умру! Обними и поцелуй меня в губы крепко-крепко, как тогда на берегу Зигзаги в первый раз».

Я нежно и крепко поцеловал Таню в губы, лицо, глаза и волосы. Она снова впала в забытье, не выпуская моих рук из своих. Все реже и реже становилось дыхание… Лицо ее озарилось улыбкой, и Таня перестала дышать.

Я встал перед нею на колени, склонил голову на ее грудь и беззвучно зарыдал. И вместе со мною плакали Нина и Николай Павлович. Прошло какое-то время, лицо Тани приняло спокойное, торжественно-величавое выражение познавшей правду жизни. Я встал с колен, попросил Нину и Николая Павловича приготовить Таню к похоронам и тяжелой, качающейся походкой пошел в свой лагерный дом — лазарет.

На второй день после смерти Тани пошел к ней проститься, так как на третий день во время похорон соберутся знакомые, сослуживцы и соседи Николая Павловича и Нины, чтоб проводить и помянуть их племянницу Таню, а это лишало меня возможности проститься с Таней перед ее погребением: заключенный не имеет этих прав.

Таня лежала в белоснежном гробу в белоснежном платье. Я встал перед ней на колени, поцеловал в лоб, щеки, руки, и горькие слезы тоски неизбывной потекли по моему лицу, невидимые и незримые. Встал с колен и увидел редкие слезы на скорбных лицах Нины и Николая Павловича, протянул им руки: «Добрые, вы добрые бесценные люди, это вы приютили и согрели своей любовью и нашу любовь с Таней!»

На третий день к квартире Николая Павловича на санях подъехал возчик. Вынесли Таню в гробу, положили в сани и в сопровождении знакомых Нины и Николая Павловича похоронили их племянницу Таню недалеко от станции Хановейского лазарета на пологом тундровом холме, поросшем тундровыми карликовыми березками. Когда провожающие ушли на похоронный обед племянницы Тани, я подошел к могилке Тани, склонился лицом к ее изголовью и плакал неутешными слезами. «Прощай, любимая, ты любовью своей победила смерть!»

В это время с востока из‑за Уральских гор появилась бело-серая туча, она все больше и больше ширилась, клубилась и начала посыпать тундру и могилку Тани снежной крупой, и вскоре вся тундра покрылась белой пеленой. Я прикрепил к могильному столбу табличку с надписью: «Здесь похоронена любовь, сильнее смерти, познавшей правду жизни».

После похорон Тани наступило безразличие к себе, окружающему настоящему и будущему, ничто и никто не радовали, но и не печалили. Перед отъездом, по освобождении, еще раз, последний, сходил на могилку Тани и окропил ее незабвенными слезами любви. Зашел к Николаю Павловичу и Нине, простился с ними, а они обещали летом приносить полевые цветы на могилу своей «племянницы» Тани, и я выехал в Россию. Так закончилась жизнь Тани Разумовской. Только могильный холм и столб с надписью на нем напоминают о Тане. Пройдут годы и столетья, не будет столба и надписи на нем, зарастет тундровой березкой и могила Тани, но победа духа любви человеческой останется жить вечно.

И Терехов с того времени живет другою жизнью, чем жил раньше. Он познал тайну любви и тайну смерти в Тане Разумовской.

После окончания Октябрьской революции и Гражданской войны, совершенных тружениками городов и полей, когда в стране были ликвидированы частная, помещичья и государственная собственность, во главе государственной партии марксидов встал полуграмотный, грубый и невежественный маньяк и шизофреник Иосиф Джугашвили. В течение почти тридцати лет он подавил своим деспотизмом и тиранией весь партийно-государственный чиновничье-бюрократический аппарат и всех тружеников городов и полей, и все выполняли безоговорочно, раболепски его волю, декреты и законы.

Партийные шестерки, подобные Джугашвили, объявили его альфой и омегой от марксидов, и вся партия пала пред ним на колени, раболепно выполняя его диктаторскую волю личной власти, подобно всем диктаторам и тиранам древних и современных государств. И такова была его сила власти, что он вначале при содействии партийных шестерок обезглавил тех, в ком видел конкурентов своей единоличной свободы власти, объявив их шпионами и врагами марксидской власти и народа, этих своих же творцов и созидателей Советской власти и участников Гражданской войны, а потом перебил и большинство первоначальных своих партийных шестерок (1930–1938 годы).

Тридцать лет тиранил беспартийных и партийных тружеников полей и городов и миллионы отправил в тюрьмы, концлагеря, ссылки и расстрелы, для чего в каждом учреждении, заводе, фабрике, в селе и деревне создал сеть платных и бесплатных шпионов, агентов-клеветников из партийных и беспартийных подонков общества. Вот эти-то подонки общества, агенты-клеветники создавали и услаждали своими злодеяниями диктатуру партии во главе с Иосифом Джугашвили, который обязал партию марксидов изыскивать врагов, утверждая, что чем ближе будем подходить к государственному марксидскому коммунизму, тем больше будет врагов народа, а поэтому их надо искать, находить и карать.

Достаточно было сказать критическое слово или высказать неодобрение в делах того или другого местного или центрального партийно-государственного ведомства, или о том или другом ответственном партработнике, или о том, что спичек, сахара нет в магазине, как сказавший объявлялся врагом народа или шпионом иностранного государства. Этот марксидский сталинский дамоклов меч мог в любой день и час опуститься на каждого живущего в стране неожиданно и негаданно. А поэтому приход всех сатрапов МГБ вызывал панический ужас у каждого беспартийного и партийного жителя страны. И ради спасения живота своего, «ради страха иудейского» марксидского царя, диктатора-маньяка и шизофреника славили и величали, а в душе проклинали и молчали. И настолько был велик панический ужас перед царем марксидов Иосифом Джугашвили, что он превзошел все ужасы панического страха всех диктаторов и тиранов, вместе взятых, за время существования человеческого рода. И не нашлось в партии марксидов ни одного Александра Ульянова — так низко пали партийные шестерки, — чтоб избавить общество от деспотизма и тирании Иосифа Джугашвили, и только смерть-кондрашка избавил партию марксидов и общество от дальнейшего истребления миллионов тружеников полей и городов.

Вначале его преемник начал разоблачать злодеяния Джугашвили, но вскоре поперхнулся и замолчал, а потом за экономический развал страны партия марксидов удалила Никиту Хрущева на покой.

Иван Иванович как сам, так и его отец, дед и прадед никакой собственностью не владели и никакой эксплуатацией не занимались, как и миллионы других сограждан страны. В никаких партиях не состоял, как и миллионы тружеников городов и полей, но Октябрьская революция им всем была по душе, и Иван Иванович приветствовал вступление в Самару Чапаевской дивизии, где находился его старший брат Дмитрий, погибший не на поле брани, а в сталинских концлагерях по статье указа от седьмого августа тысяча девятьсот тридцать второго года за колоски, те, что подбирали в поле для пропитания семьи во времена стопроцентного загона крестьян в колхоз по сталинской директиве партии. В восемнадцатом — двадцатых годах, в студенческие годы Иван Иванович усиленно с товарищами развивал политические и экономические познания в революционных клубах большевиков, анархистов, максималистов, [на] лекциях, диспутах, митингах, собраниях. В конечном итоге Иван Иванович пришел к убеждению, что Советская власть является не целью, а только средством для достижения цели — построения свободного безгосударственного коммунистического общества.

Но отгремели раскаты Октября, окончилась Гражданская война, Советы перешли в руки диктатуры государственных и удельных властей партии марксидов. Никто в стране не мог свободно и вольно говорить, мыслить и творить вне партийной диктатуры. Отошел и Иван Иванович от политическо-экономических дел. Окончил институт, женился, появились семья и заботы о хлебе насущном. Но хлеба насущного так мало имелось, что приходилось жене работать на одной ставке, а Ивану Ивановичу на двух по двенадцать часов в сутки.

Прошло восемнадцать лет. Каждый день Иван Иванович аккуратно уходил из дома на работу-службу утром, а вечером возвращался домой, а идя на работу, отводил сына в детсад, а возвращаясь, заходил в детсад за сыном и вместе приходили домой, где жена приготовляла обед-ужин. Сын шел во двор играть с соседскими ребятами, а Иван Иванович делал что-нибудь по дому, помогая жене. Квартира коммунальная, тесная, и не было возможности иметь большую, да и обставить большую было нечем: вся получаемая зарплата расходовалась на питание, и мало оставалось на скромную одежду и обстановку. Редко ходили в театр, и то по билетам месткома бесплатно. По выходным дням часто вместе со знакомыми уходили на берег Волги, лесные поляны и озера, где отдыхали и ловили мелкую рыбу. Так в хлопотах и заботах по работе-службе и хозяйстве по дому шла жизнь Ивана Ивановича, получавшего по службе поощрения в виде благодарностей, почетных грамот, а иногда и премий. Если в жизни Ивана Ивановича не было достатков, то ничто не омрачало его семейную жизнь: оба с женой были молоды, утешением их жизни был сын, и мечтали с женой о будущем сыне и дочери. Но в тридцатых и сороковых годах по всей стране начались массовые аресты тружеников городов и полей, расстрелы, ссылки в концлагеря и на поселение и навечно, как партийных, так и беспартийных, как ответственных, так и неответственных служащих, рабочих и крестьян, как военных, так и невоенных «от Кремля до села».

Никто не знал, за что, почему арестовывают, расстреливают, сажают в тюрьмы и ссылают в концлагеря, ибо тайно ночью и реже днем забирали сатрапы Джугашвили, тайно от народа истребляли закрытым шемякинским судом и только от случайно уцелевших и возвратившихся шепотом узнавали, что ни за что гибнут лучшие люди страны, а государственная печать изредка сообщала, что арестовывают, судят, расстреливают, сажают в концлагеря врагов народа, партии, контрреволюционеров, шпионов и предателей и антисоветских деятелей. Миллионы ответственных и неответственных больших и малых тружеников городов и полей [были] истреблены по воле шизофреника и тирана Иосифа Джугашвили. Знал народ и знал Иван Иванович, что арестовывают ни за что, происходит какая-то чепуха.

Имелось у Ивана Ивановича пристрастие к книгам революционных лет, лежали они в личной библиотечке, как память далеких юношеских лет, тем более изданы они [были] в свое время Госиздатом и к тому же политэкономию в институте изучали по Бухарину, а азбуку коммунизма по Кнорину. Были книги Троцкого, Герцена, Кропоткина, Бакунина, Прудона, Элизе Реклю, Себастьяна Фора, Гектора Цоколли, Штирнера, Ницше и других. Вот эти-то книги, изданные в начале Октябрьской революции, при воцарении Иосифа Джугашвили стали антисоветскими, контрреволюционными. Так эти книги и лежали годами.

Как-то у одного знакомого в гостях вспоминались годы студенческих лет и первые годы Октябрьской революции. Но вблизи оказался из незнакомых Ивану Ивановичу тайный агент МГБ, и как потом выяснилось, сообщил в областной синод МГБ об увлечениях тех лет. С того времени прошло пять лет. Тайная агентура ничего добавить не имела. Мирно и тихо текла жизнь Ивана Ивановича с житейскими радостями и заботами по службе и по дому, и ничто не предвещало трагической судьбы Ивана Ивановича и его семьи. На работе по службе в следующем году Ивану Ивановичу обещали дать семейную путевку в санаторию в Крым. Уже Иван Иванович и жена планировали эту поездку, а в конце сорокового года произошла негаданная и нежданная катастрофа всей жизни Ивана Ивановича и его семьи. В этот декабрьский день, как обычно, Иван Иванович после служебных дел зашел за сыном в детсад, пришла с работы и жена. Поужинали. Сына уложили спать, а потом легла и жена.

Было десять часов вечера. По давнишней привычке перед сном Иван Иванович читал журналы по своей работе или что-либо из беллетристики. Но на этот раз чтение что-то не ладилось: какая-то непонятная тревога охватила и отвлекала от чтения, а что именно, Иван Иванович не знал. Начал перебирать в памяти прошедшее время и настоящий день по работе и в быту — нет, все хорошо. Он не знал, что в ночь этого дня в областном синоде МГБ начальник отдела капитан Печенкин давал своим подручным сатрапам список адресов граждан, подлежащих обыску, аресту и заключению во внутреннюю тюрьму МГБ города и области. Давая задание, Печенкин говорил: «Агентура МГБ проследила, что Иван Иванович Иванов сегодня пришел домой около восьми часов вечера и никуда из дома не выходил. Его жена тоже дома, в двенадцать часов ночи Иван Иванович лег спать, и свет в квартире выключен. Берите закрытую машину. Поедете трое: лейтенант Глотов, Живоглотов и старшина Глоталкин[273]. Вот адреса. Двое в военной форме и один в гражданской. Проверьте оружие. Жду вас через два часа с выполненным заданием. Машина ждет у подъезда». — «Будет выполнено», — отрапортовал старшой.

По уходе сатрапов на задание Печенкин погрузился в размышления: «Сегодня ночью по городу произойдет двадцать два ареста, а всего за год составит тысячу восемьсот шестьдесят семь, а к концу года не менее двух тысяч. Это неплохо. План перевыполнил, а это значит, что мне и моим подчиненным сотрудникам за бдительность и перевыполнение плана будут денежные премии в республиканском масштабе, чин подполковника в этом же году, а в последующие два-три года и генеральский чин может быть».

Печенкин встал и начал ходить по устланному коврами полу. Шаги были мягкие, мечтательные. На стене большие часы с боем через каждые пятнадцать минут. В углу кабинета огромный сейф-шкаф; посредине кабинета четыре стола черного дерева; на столах кипы белой протокольной бумаги, десятки карандашей, ручек; два массивных чернильных прибора на каждом столе; графины с водой и стаканы; поодаль от столов огромных размеров диван. Лицо Печенкина бледно-желтое, видимо от шемякинской работы ночной и допросов с пристрастием и без пристрастия выглядело кисло-мрачно из-под нависших бровей, с бесцветными глазами и покатым лбом, с огромными оттопыренными ушами летучей мыши. Шагал Печенкин по кабинету то мелкими, то быстрыми крупными шагами. Таким его запомнил Иван Иванович.

Иван Иванович в двенадцать часов ночи лег спать на ту же кровать, где уже спала жена, только по другую сторону от жены к стенке, чтоб жене удобнее было вставать к кроватке сына. Иван Иванович вскоре начал дремать и незаметно стал погружаться в сон, и сквозь начинающийся сон послышались звонки в квартиру раз, другой, третий. Жена по материнской чуткости услышала, накинула на себя халат, подошла к двери. «Кто, кто?» — «Откройте, из МГБ!» Услышал и Иван Иванович, но не встал, а продолжал лежать и через полуоткрытые глаза увидел: вошли трое, один штатский и двое военных. Жена в недоумении стояла близ кровати, и тут в военной форме, видимо старшой, спросил: «Здесь живет Иван Иванович?» — «Да, здесь», — сказала жена. «Это я!» — проснувшись, сказал Иван Иванович. «Встаньте». Иван Иванович встал, оделся. «Вот ордер на обыск!» Иван Иванович прочел и расписался. «А вот ордер и на арест!» Иван Иванович прочел и расписался. «А вот вам и стул, садитесь!» Иван Иванович молча сел. Тут же все трое принялись закрывать окна газетами. Затем начали перебирать и просматривать книги в домашней библиотеке, откладывая в отдельную стопку все книги, что были изданы до царствования Иосифа Джугашвили; пересмотрели все вещи, что были в доме, кадки с цветами, дровяник и погреб. А Иван Иванович, сидя уже арестованным, не сразу понял, что эти книги первых лет Октября послужили поводом к аресту и обыску. Приход МГБ оглушил его сознание, он как-то онемел и оцепенел, как и жена его. Затем сознание стало проясняться, и ужасная действительность стала явью. Через час-другой обыск закончился и, обращаясь к жене, старшой сказал: «Дайте веревочку связать книги». — «Как по Гоголю[274]», — мелькнула мысль у Ивана Ивановича. Затем старшой продолжал: «Взять с собой пять пар белья и на два дня продуктов питания!» — «Зачем пять пар белья?» — изумленно сказал Иван Иванович, ни к кому не обращаясь. Все же жена положила две пары белья и продуктов в сетку.

— Встаньте, Иванов, пошли!

Иван Иванович встал со стула, подошел к спящему в кроватке ангельским сном сыну, молча поцеловал его, затем подошел к жене. «За что?» — «Не знаю», — сказал Иван Иванович. Простился с нею, а старшой МГБ торопил: «Пошли, пошли!»

У подъезда дома стояла машина. Один из агентов МГБ сел с шофером в кабину, а двое других в кузов по бокам Ивана Ивановича. Шофер включил газ, и машина бесшумно поехала. Минут через десять остановилась у подъезда большого, во весь квартал трехэтажного с подвалом дома областного синода МГБ, о котором знал Иван Иванович и весь город, что в нем совершаются все сталинские злодеяния тружеников полей и городов. Этот страшный дом деспотизма и тирании Иван Иванович видел только издалека снаружи, а вот теперь придется увидеть и внутри. Многие достоверно утверждали, что в тридцать седьмом и восьмом годах здесь в подвалах расстреливали и по ночам отвозили на кладбище близ села Воскресенка, что за городом, и там зарывали. Так же достоверно было известно всему городу, что на допросах в МГБ арестованных подвергали избиениям рукоприкладством и разнообразным пыткам голода и жажды.

Из машины одновременно вышли охранники справа, а Иван Иванович вышел слева от здания МГБ. «Ты куда, куда! — рявкнули охранники на Ивана Ивановича, — Выходить надо вправо к подъезду здания», и перед глазами Ивана Ивановича блеснул пистолет. Под охраной сатрапов привели Ивана Ивановича на второй этаж. Один из охранников нес связку книг, изъятых у Ивана Ивановича. Прошли по коридору с дверями с обеих сторон и перед одной из них остановились. Охранник постучал в дверь, и послышался голос: «Войдите!»

«А, это вы, Иван Иванович, давно я вас ждал, проходите к столу! — любезно и ласково сказал Печенкин (фамилию его узнал Иван Иванович по протоколам дознания), начальник следственного отдела МГБ по городу и области. — Вот стул, садитесь! Ну, Иван Иванович, эти книги у вас изъяли?» — «Да, у меня!» — «Вот, распишитесь на них».

По окончании подписи Печенкин нажал на черную кнопку стола. Явился дежурный надзиратель. «Отведите Ивана Ивановича». Надзиратель кивнул Ивану Ивановичу головой: «Пойдемте!» Шли длинным коридором с поворотами направо, налево и вниз. А в это время Иван Иванович думал: «Что-то так вежливо поступают со мной, неужели так будет и в дальнейшем?» Надзиратель привел Ивана Ивановича в комендантскую тюрьмы МГБ. Небольшая комната-кабинет, никакой мебели; на скамейках вдоль стен полукругом сидело шесть надзирателей в военной форме МГБ.

Один из них вышел на средину комнаты с красным лицом мясника и начал отрывисто выкрикивать: «Разденься!» Иван Иванович снял пальто, шляпу и стал осматриваться, где бы повесить. «Клади на пол!» Иван Иванович положил. «Раздевайся совсем!» Иван Иванович снял пиджак, ботинки, рубаху-сорочку, брюки. «Раздевайся совсем!» Иван Иванович недоумевающе снял нательное белье и положил на грязный пол. Тут же трое из сидевших подошли к одежде и начали пальцами рук перебирать, прощупывать, а тем временем [тот, что] с лицом мясника, командовал Иваном Ивановичем: «Повернись, нагнись, подними правую ногу, левую, разинь рот!»

Когда одежда была прощупана, старшой с лицом мясника скомандовал: «Оденься!» Часы в комендантской тюрьме показывали пять утра зимнего дня. «Отвести его!» — скомандовал старшой мясник. Двое надзирателей повели Ивана Ивановича из комендантской во двор тюрьмы, затем полуподвальным коридором, слабо освещенным, ввели в камеру без номера. «Заходи!» — дверь закрыли на железную задвижку и заперли замком, и наступила безмолвная тишина.

Камера без окон, высокая; на потолке тускло светила электрическая лампочка. Стены камеры из красного облупившегося кирпича; в одном углу камеры большая куча земли; цементный пол и потолок, посредине камеры куча мятой соломы. Как вошел Иван Иванович в камеру, встал близ кучи соломы и стоял, рассматривая камеру, и думал: «Была жизнь, и ее не стало, семьи, работы, родных и знакомых, солнца, погоды и непогоды — все кончилось так неожиданно и мгновенно. Та прежняя жизнь до ареста, с надеждами на будущее, кончилась, началась жизнь за решеткой, где человека ненавидят жесточе зверя».

Если здесь не расстреляют, то все равно жизни уже не будет, а только жестокая и тупая месть власть имущих. А что это за камера без признаков жилья? А штукатурка облупившаяся? Не от пулей ли расстрелянных? Иван Иванович начал рассматривать стены камеры, но в полусвете вмятин от пуль не видно. Какое время прошло в стоянии и размышлении около кучи соломы — Иван Иванович не знал, но почувствовал сильную физическую слабость, снял пальто, пиджак, положил на солому и с краешку сел на свободную часть соломы и начал думать о своей горькой участи, семьи и родных. Он знал по тридцать седьмому и восьмому году, от случайно уцелевших и вернувшихся к семьям, о жестоких и ужасных физических и психических муках в застенках МГБ — этого исчадия рода человеческого диктаторов и тиранов, царей и королей, а теперь палачей Джугашвили. Страх за семью, родных и свою жизнь туманили чувства и сознание, и чем больше думал Иван Иванович, тем все яснее приходил к убеждению, что с момента ареста он обреченный и отверженный на всю жизнь, если не расстреляют. А может быть, вот сейчас придут и расстреляют по принципу: у власти и беззаконие закон.

Эти размышления были прерваны шипящим голосом в бесшумно открытую дверную камерную форточку: «Встаньте!» В форточке Иван Иванович увидел голову в фуражке МГБ, с большими черными глазами и огромным носом. «Снимите шляпу!» Иван Иванович снял шляпу и неотрывно смотрел на странную голову, и вдруг голова исчезла и форточка закрылась. Что это значит, к чему такой маскарад?! Неужели теперь же, сейчас расстреляют?! Постояв какое-то время, Иван Иванович сел на прежнее место, а мысли: «Да что может ждать заключенный в застенках МГБ?! Да еще обвиняемый по пятьдесят восьмой статье, в условиях диктаторского деспотизма и тирании, ведь это их хлеб насущный, чтоб оправдывать свое господствующее существование на крови и слезах тружеников городов и полей перед местными и центральными диктаторами партии, а царь партии Джугашвили провозгласил, что чем ближе к коммунизму — тем больше будет у него врагов и, следовательно, все большее число тружеников полей и городов подлежит уничтожению».

Снова открылась форточка в камерной двери, и Иван Иванович [увидел] надзирателя с пайкой хлеба в руке и кружкой воды, и послышался голос: «Возьмите!» Иван Иванович не мог понять, к чему этот хлеб и вода: ему ни есть, ни пить не хотелось. «Нет, не нужно, мне ничего не нужно, у меня есть пирожки в сетке из дома, спасибо!» Надзиратель закрыл форточку и ушел. На какое-то время Ивану Ивановичу подумалось, что вот в этой камере начнут его обрабатывать физически и морально слуги инквизиции тех, по чьей воле его арестовали и заключили в тюрьму, по воле тех, кто сидит не за решеткой, а в светлых аристократических кабинетах и квартирах, живущих по потребности в материальных и своих духовных партийных хлебах, что эти слуги являются исполнителями воли отца родного Иосифа Джугашвили.

Не думал Иван Иванович того, что иметь и читать разного содержания книги — государственное преступление без совершения дел. «За что же меня арестовали и посадили в тюрьму, когда во многих странах за книги и мысли не сажают в тюрьмы! Сейчас ответа нет, но будет, когда люди познают не только звериное наследие, зло, но и добро — наследие человека». Ивану Ивановичу стало ясно: если бы ненадолго каждый побывал в казематах МГБ и вернулся из тюрьмы и концлагерей того или другого диктатора, капиталистического или социалистического государства, живым, то познал бы истину, что всякое государство, а тем более диктаторское, — враг человека и общества. Но вот над головой, [над] потолком камеры послышались глухие шаги — Иван Иванович понял, что находится в подвале тюрьмы, и началось утро.

Прошел час или два, дверь камеры открылась, и надзиратель молча повел Ивана Ивановича, изредка говоря: «Прямо, направо, налево». На втором этаже тюрьмы завел Ивана Ивановича в парикмахерскую тюремную камеру. Парикмахер быстро снял волосы машинкой. Затем по соседству завели Ивана Ивановича в камерно-тюремную фотографию; два снимка в профиль и анфас, и тут же намазал голландской сажей пальцы правой руки, положил их на лист чистой бумаги, надавил, повертел и сказал: «А вы не волнуйтесь, и отсюда возвращаются домой», — стараясь придать своему уже старческому лицу добродушное выражение, а в душе Иван Иванович не мог решить, были это искренние слова сочувствия, но все же в этом сказано что-то человеческое.

Надзиратель отвел Ивана Ивановича в ту же камеру. Весь декабрьский первый тюремный день Иван Иванович просидел на полу около своей одежды и думал о своей наступившей горькой участи. Беспрерывным потоком воскресали и уходили в его мыслях воспоминания прошлой жизни до тюрьмы: то жизнь в детские годы в доме матери и отца, первые школьные годы, товарищи по школе и селу, ученье в городе, поездки домой на каникулы, Турецкий фронт, возвращение с фронта, студенческие годы и товарищи, хождения по клубам, митингам, собраниям. Вспомнилась и Старо-Буянская республика девятьсот пятого года, когда девятилетним школьником с такими же товарищами шел впереди знамен во время демонстрации, которые на длинных шестах реяли в воздухе: «Долой царя», «Земля и воля». Служба после института, друзья и знакомые, женитьба, жизнь с женой и сыном, родные и близкие и многое множество людей, с которыми общался в течение сорока двух лет. «Теперь все они, кроме близких родных, узнав о моем аресте, будут чуждаться меня и моих родных ради спасения живота своего». Эти размышления приходили и уходили, и вновь возвращались и уходили.

В сумерках дня дверь камеры открылась. Пришел надзиратель: «Соберись с вещами!» — повел Ивана Ивановича через тюремный двор, коридором в главный корпус внутренней тюрьмы и, пройдя по коридору несколько камер и дойдя до камеры номер тринадцать, надзиратель отпер дверь: «Заходи!» Дверь закрылась, загремела задвижка, и щелкнул снаружи запираемый замок. В камере Иван Иванович увидел заключенного мальчика лет пятнадцати. «Как звать тебя, мальчик?» — «Колей. А как вас звать, дядя?» — «Иваном Ивановичем, а проще зови дядей Ваней. Как ты, Коля, сюда попал, давно ли здесь?»

«Шестой месяц, да еще в мелекесской тюрьме год просидел, вот уже второй год идет, как я сижу, а как попал в тюрьму, не пойму. До этого я с двумя товарищами работал на передвижной кинокамере[275] по селам. Один из нас рассказал анекдот про колхоз, а кто-то донес и еще наговорил на нас много того, что мы не говорили, и вот всех нас, троих ребят арестовали там еще, в Мелекессе, а потом привезли сюда, они тоже сидят здесь, только в других камерах. Уже много раз вызывали на следствие на допросы. Допытываются — от кого слыхали, а мы точно и сами не знаем. Следователь сказал: как только будем совершеннолетние, то будут судить, а пока держат без допросов до совершеннолетия. Да, вот дома мать с сестренкой осталась, и не знаю, как они будут жить там без меня, кто им на зиму добудет дров, а отец погиб еще в Гражданской войне. Да анекдот-то пустяшный: когда Калинин приезжал в наш уезд в засушливый год, то говорил на митинге: чтоб был хороший урожай, то поле надо поливать водой из бочек и, кажется, в местных газетах было об этом напечатано. Не правда ли, дядя Ваня, как смешно. На митинге говорили Калинину, что надо на поля провести воду через мелиоративные устройства, а он говорит, бочками да ведрами поле поливать. А мы все трое были комсомольцами. Кто же теперь матери с сестренкой дров заготовит без меня? Обе они работают в колхозе за палочки-трудодни, а на них почти ничего не дают, говорят, что плохо работали. Только картошкой с огорода живем, да еще кто чем с огорода, а тут еще налог мясом и маслом, а у нас никакого скота нет. Только что вот я немного зарабатывал и помогал матери с сестренкой. А вас, дядя Ваня, за что?»

«За книжки, Коля. Раньше за них не сажали, а вот теперь сажают в тюрьму». — «А какие же книжки у вас нашли?» — «Да те же книжки, что раньше советскими были, а теперь эти же книжки стали считать антисоветскими. Вот, Коля, тебя за слова, а меня за книжки. Лучше бы было, Коля, молчать и книжек не читать». И оба начали ходить по камере гуськом: два шага с половиной вперед — назад, вперед — назад. Камера как все камеры: две подъемных нары одна над другой, под потолком за решеткой обледенелое окно, на потолке тусклая электролампочка; у двери в углу ведро — параша; ни стола, ни табуретки.

Больше часа Коля с Иваном Ивановичем ходили по камере взад и вперед. А тем временем камерный глазок в двери время от времени то открывался, то закрывался, и показывался глаз надзирателя, наблюдающего за порядком в камере. В десять часов вечера отбой — спать, в шесть часов подъем: надзиратель открывает дверцу в камерной двери и будит полушепотом: «Встать!» За неисполнение карцер в подвале. Начинается утренний «туалет» покамерно: вынос параши в тюремную уборную камеру-трубу, там же и умывание, через час-другой — кружка теплого тюремного чаю и пайка хлеба 400 г. через дверцу в камерной двери, от восьми до двенадцати, а часто и до пяти часов дня вывод покамерно на десятиминутную прогулку — «психодром» двора тюрьмы под дулами автоматов с вышек часовых; от двух до четырех часов дня тюремный обед через дверку в двери камеры. Вывод в уборную, на прогулку, раздачи завтрака, обеда, ужина охранникам и надзирателям из дня в день, из года в год надоедают, а поэтому они все время торопят заключенных, чтоб быстрее освободиться от нудной, надоевшей им работы. Вывели на прогулку и Ивана Ивановича с Колей во двор тюрьмы, и здесь, под дулами автоматчиков с вышек, они так же, как и в камере, только с руками назад, прошли несколько кругов, подышали свежим воздухом и опять в камеру.

На «психодроме» семиметровые стены, а в камере маленькое окно с наледями и еще с козырьком-щитом снаружи окна, так что через окно камеры видна вверху узенькая полоска неба. Ежечасно от десяти часов утра до двенадцати часов ночи заключенные находятся в состоянии ожидания вызова на допросы в следственные кабинеты по два раза в сутки, или же по неделям и месяцам «забывают» вызывать, а органы МГБ тем временем собирают обвинительный материал, по какой статье и пункту подогнать обвинение: под расстрел или тюрьму и концлагерь, ибо чем ловчее обделает следователь обвинение, тем больше чинов и наград за усердие по шемякинской службе.

Второй месяц ни Колю, ни Ивана Ивановича на следствие не вызывают. Большую часть времени они ходят по камере то молча, то изредка переговариваются отдельными фразами, и все ходят и ходят по камере: вперед, назад, вперед, назад до физической усталости, погрузившись каждый в свои неизбывные думы горя в настоящем и будущем. Посидят на нарах и опять ходят по камере вперед-назад, вперед-назад. В первые пять дней Иван Иванович ничего есть не мог и свои порции отдавал Коле, уже изголодавшему, но как ни хотелось Коле есть, он говорил Ивану Ивановичу: «Ешьте сами, дядя Ваня, а то ослабеете и заболеете!» Эти человеческие слова Коли глубоко волновали Ивана Ивановича. Теперь появился у Ивана Ивановича такой аппетит, что начал ощущать постоянный голод; есть хотелось и днем, и ночью — началось истощение организма, как у всех заключенных.

«Дядя Ваня, вам, наверно, тяжелее здесь, чем мне, вы ведь привыкли читать, а здесь книг нет!» — «Нет, Коля! Каждому человеку, Коля, неволя тяжела, да и каждой букашке, что в поле живет. Там она по-своему радуется солнцу, живет, размножается и славит жизнь, создавшую ее, и вдруг этих букашек помещают в одну банку-тюрьму против их желания, где нет ни солнца, ни питания, ни жизни, где день и ночь находятся они под страхом за свою жизнь. Им тоже, Коля, тяжело». — «Выходит, что мы, дядя Ваня, с вами тоже вроде букашек?» — «Нет, Коля! Букашки уже счастливы тем, что не имеют человеческого разума, мышления, и поэтому не могут заранее предвидеть и осознавать будущего ужаса жизни, предстоящих умственных и физических страданий. Все это так, Коля, но человек не букашка, и ему предстоит впереди, после нас с тобою, великое прекрасное будущее, а для этого-то нужны пока жертвы и страдания. Вот мы с тобой в числе этих страдальцев».

Открылась беззвучно форточка в камерной двери и голос: «Иванов, соберись без вещей и выходи!» Иван Иванович одел пиджак, шляпу. Куда и зачем — заключенному знать не полагается, а только начальству. Надзиратель повел Ивана Ивановича по длинным коридорам внутренней тюрьмы, а затем по шестиэтажному огромному зданию следственных кабинетов МГБ. В одну из дверей кабинетов надзиратель постучал. «Войдите!» Надзиратель отворил дверь и кивком головы приказал Ивану Ивановичу войти в кабинет следователя. За столом кабинета сидел начальник следственного отдела Печенкин, в том же кабинете, где Иван Иванович после ареста расписывался в изъятых книгах. «А, Иван Иванович, проходите, садитесь, вот сюда, у этого стола. Вы курите? — Кури́те!» — «Нет, не курю». Хотя Иван Иванович и курил, но здесь не хотел курить, а с тревогой ждал следственного допроса.

«А почему не поздоровался со мной, когда вошел в кабинет?!» — «Я не знал, что надо с вами здороваться». А про себя подумал: разве можно и нужно здороваться со своими мучителями, ведь по логике отношений враги не могут друг с другом здороваться. Печенкин продолжал: «Ты должен уважать работников МГБ, как представителей высшего органа партии и вождя народов Сталина», — и вдруг Иван Иванович увидел на стене огромный портрет Джугашвили над головой Печенкина, и вдруг Иван Иванович вспомнил тридцать седьмой и восьмой года по массовому истреблению гражданских, военных и политических ответственных и неответственных, партийных и беспартийных, все они погибли от расстрелов или в тюрьмах и концлагерях, а также их семьи и родственники, как контрреволюционеры и враги Советской власти. Деспоты и тираны свое господство утверждают тиранией. Сидел Иван Иванович у второго стола поодаль от Печенкина и молчал.

Печенкин встал и начал ходить по кабинету, заложив руки назад. Его сорокалетнее желто-серое, морщинистое лицо и бесцветные глаза выражали брезгливую кислость. Он ходил по кабинету и искоса посматривал на Ивана Ивановича. Вначале он ходил небольшими шагами и медленно, а потом шаги делал чаще и быстрее, подошел к географической карте, висевшей на стене, и, указывая на границу с Германией, сказал: «Мы точно не знаем, когда начнется война, и решили тебя профилактически арестовать. Расстрелять не расстреляем, но посидеть придется. Ну, рассказывай, когда ты начал заниматься антисоветской деятельностью?!»

— Нет, антисоветской работой я не занимался, а только своей профессиональной работой. Посмотрите на мою трудовую книжку и справьтесь на моих работах, и никто не может подтвердить ваши предположения. Я уверен заранее, что отзывы будут для меня положительные, а в трудовой книжке имеются записи о хорошей моей работе: благодарности, поощрения, премирование, так что дела мои были только советские.

— Да, мы знаем, что на работе-службе ты был советский, а в быту антисоветский. Вот нашли в твоей квартире контрреволюционную литературу, почему ты ее хранил?!

— Эти книги были изданы еще в первые годы революции Госиздатом. А когда я учился в институте, то тогда политэкономию нам преподавали по Бухарину, а азбуку коммунизма по Кнорину. Находились эти и другие книги без какой-либо цели…

— Хватит рассказывать о контрреволюционной литературе! А разве ты не знал, что хранение, сочинение, распространение подобных книг карается по статье 58 на срок до десяти лет?

— Да, не знал.

А Печенкин продолжал:

— Вот 60 процентов нам известно о твоей антисоветской деятельности, а 40 процентов ты нам должен рассказать, помочь нам, чтоб очистить Советскую власть от ее врагов. А пока назови мне всех своих и жены родственников, знакомых по службе и вне службы.

Иван Иванович назвал родственников и кого помнил за восемнадцать лет своей службы сослуживцев и знакомых.

— А что они, советские или антисоветские?

— Да, они советские.

— Как же ты можешь за них ручаться, так утверждать? За печку да за сивого мерина можно ручаться!

Иван Иванович молчал и думал: «Так зачем же меня об этом спрашивать?»

Печенкин молча начал ходить по кабинету от позолоченного в рамке портрета Сталина до стенных часов. В кабинете портрета Ленина не было. «Видимо, вышел из моды», — подумалось Ивану Ивановичу. Походил, походил по кабинету Печенкин и, остановившись близ Ивана Ивановича и глядя на него в упор мутными глазами и искаженным лицом, шипящим голосом: «Ну, будем работать и помогать Советской власти в разоблачении ее врагов или ты намерен их скрывать? Если враг не сдается, то его уничтожают! Кто антисоветски настроен из родных и знакомых по службе и быту? Давай, не скрывай, раскладывай груз на других! Ну, будешь говорить?» Иван Иванович молчал. Бледно-желтое лицо Печенкина начало подергиваться и кривиться, а Иван Иванович думал: «Вот начинается то, что нужно следователям МГБ. Клеветать, выдумывать и создавать для них врагов». «Что же, не хочешь помогать Советской власти?! Положи руки на колени! — рявкнул Печенкин. — Рассказывай, снимай груз с себя, раскладывай на других, говори!»

— Я вам все сказал, а книги, в которых вы меня обвиняете, раньше были советскими.

— Вот что, — сказал Печенкин, — разве мы не советские, не сталинцы?!

— Сталин не знает, что вы ведете такие допросы, заставляете говорить то, чего не было! Я буду жаловаться Сталину!

— Кому? Сталину? Он знает все! Мы выполняем его указания! Я покажу тебе, тебе, контра, жалобу!

Печенкин заходил по кабинету, прошелся раз, другой, подошел к Ивану Ивановичу и молча рванул за рукав пиджака Ивана Ивановича раз, другой и опять зашагал по кабинету. А Иван Иванович сидел на стуле и думал: «Будет бить или не будет? Так вот на деле правое и скорое следствие Советской марксидской власти, и далеко ли ушло от царского, жандармского». Когда арестовали Ивана Ивановича, да и раньше, он полагал, что арестованного допросят, он изложит в ответах показания, что никто не будет принуждать, заставлять давать ложные показания и обвинять в несовершенных преступлениях себя и других.

— Ну что, будешь давать показания или будешь молчать?! Запомни, что время работает на нас!

— Мне нечего вам говорить!

Печенкин еще раза три рванул за рукав Ивана Ивановича, нажал кнопку на столе. Явился надзиратель и отвел Ивана Ивановича в камеру. Как только Иван Иванович вошел в камеру, Коля, видя возбужденное его состояние, спросил: «Ну, как дела, дядя Ваня? Наверно, уговаривали, грозили и били?» — «Нет, Коля, бить не били, а только следователь хватал за рукав пиджака и срывал руки с колен». — «А меня, дядя Ваня, и в районе, и здесь следователи били, это у них обычай такой. А вот ваш ужин, каша магаровая». — «Ешь, Коля, сам». Иван Иванович лег на нару и долго не спал в тревожном состоянии будущих допросов, заранее приготовляя себя к тяжелым и диким допросам.

Большая часть дня в камере проходит в неотвязных, назойливых думах о прошлой, настоящей и будущей жизни своей, семьи, родных и беспрерывных хождениях по камере до физической усталости. Ни книг, ни газет, ни одного печатного слова. И так изо дня в день, из месяца в месяц. То забывают следователи на недели и месяцы, то почти круглосуточные допросы днями и неделями об одном и том же: «Разгружай свой груз на других», то есть клевещи! А думы одни и те же, вне тюремной камеры и тюремные: вызовут ли этой ночью на допрос к следователям. Но тревожная ночь арестанта прошла спокойно. Вынос параши, тюремная пайка хлеба, тюремный полуголодный обед и ужин, десятиминутная прогулка в тюремном «психодроме», под дулами автоматов охраны.

Никаких вестей и передач из дома, от родных и знакомых: все страшатся этого ужасающего синода МГБ, а потому избегают общения с заключенным, так как посетившие или сделавшие передачу тут же берутся на учет в черную книгу МГБ. Об этом знает все население страны, а если кто из родных и решится на героический подвиг прийти в МГБ и узнать об участи мужа, брата или сына, то ответ один: «Когда нужно будет, заключенный сам сообщит, где находится и в чем нуждается». А поэтому физически и морально через месяцы и годы заключенные приходят в состояние крайнего изнурения и часто, чтоб избавиться [от] тирании следователей МГБ, подписывали на самих себя протоколы дознания о том, чего никогда не говорили и не делали.

Многие заключенные в тюрьму МГБ были в летней одежде и не могли в холодное время года выходить на прогулку «психодрома» тюрьмы.

В январе — феврале Печенкин участил вызовы на допросы, словами и хватанием за руки выколачивал из Ивана Ивановича показания об антисоветских настроениях людей близких и дальних. Десять часов вечера, отбой на сон. Иван Иванович лег спать и только что начал дремать тревожным сном, бесшумно открылась дверная форточка камеры, и полушепот: «Иванов, соберись без вещей!» Иван Иванович открыл глаза — в форточке лицо надзирателя. Иван Иванович молча оделся, надзиратель молча повел Ивана Ивановича в шестиэтажное здание следственных кабинетов. Перед дверью Печенкина кабинета надзиратель остановился и тихо постучал в дверь. «Войдите!» Надзиратель открыл дверь и кивком головы приказал войти и Ивану Ивановичу в кабинет Печенкина.

Теперь Печенкин приказал Ивану Ивановичу сесть не у стола, а на стул кабинета в отдалении у двери. «Садись, Иван Иванович». Он неторопливо встал из‑за своего стола. «Почему не здороваешься?» — «Я поздоровался, но вы не расслышали». — «Громче надо здороваться», — и заходил по кабинету. Через одну-две минуты без стука в дверь вошли четыре следователя, двое в военной форме и двое в гражданской одежде. Все они молча сели за столом Печенкина полукругом и уставились глазами на Ивана Ивановича. Печенкин ходил по кабинету, остановился перед Иваном Ивановичем. «Вот он говорит, что в антисоветской деятельности не повинен! Не прикажете ли, Иван Иванович, перед вами извиниться и на машине отправить домой?! Один твой брат осужден по указу от седьмого августа тридцать второго года, второй проживает за границей! Что, они были советские или антисоветские?» Иван Иванович молчал и на настойчивые требования Печенкина сказал: «Брат Александр проживает за границей с 1916 года, он был холост, во время Первой мировой войны попал в плен, там женился и не вернулся в Россию. Брат Дмитрий служил в Чапаевской дивизии, по окончании Гражданской войны вступил в колхоз, хлеба для семьи не хватало, вместе с другими четырьмя колхозниками увезли с колхозного тока по три пуда невеяной ржи. Их осудили по указу от седьмого августа тридцать второго года на 10 лет каждого. Как тот, так и другой не были антисоветские…» — «Вот, полюбуйтесь, — сказал Печенкин, обращаясь к следователям. — Каков! А! Видите ли, нашел оправдание себе и братьям! А не признает себя виновным! Не прикажете ли извиниться перед вами?» — издевался Печенкин.

Печенкин все ускорял шаги, встал и начал ходить по кабинету один из следователей в штатском и, изрыгая нецензурные ругательства, то тот, то другой следователь, проходя мимо Ивана Ивановича, хватали его за руки и сбрасывали их с колен Ивана Ивановича. Иван Иванович сидел и молчал, но после каждого сброса рук снова клал их на колени, а они подходили и сбрасывали.

Часы пробили в кабинете два часа ночи. Четверо следователей ушли, Печенкин остался один. «Говори о всех, кого знаешь антисоветски настроенных, если враг не сдается, не раскаивается, то его уничтожают». — «Никого не знаю я антисоветски настроенных и никаких антисоветских дел за мной нет». — «Как нет? А почему антисоветские книги хранил?» — «Я уже вам говорил об этом и объяснял», — сказал Иван Иванович и замолчал. «Что же, теперь не хочешь повторить? Назови всех, кого знаешь, что они антисоветского настроения». — «Не знаю я антисоветски настроенных», а про себя подумал: «Это вы сами антисоветски настроены». — «Запомните, Иван Иванович, время работает на нас, и знай, что Советская власть зря на арестовывает и в тюрьму не для того сажает, чтоб отсюда могли уходить домой!» Печенкин нажал кнопку, пришел надзиратель и увел Ивана Ивановича в камеру.

Шел четвертый час ночи. Коля не спал: ждал прихода Ивана Ивановича с допроса и тревожно спросил: «Дядя Ваня, вас там не били?» — «Нет, Коля, бить не били, но за руки хватали и сквернословили». — «Да ведь они всех, дядя Ваня, всячески ругают и многих бьют, делали это со мной в самом начале, когда привезли из района сюда». — «Да, Коля, ругают и бьют. Я слышал об этом раньше в тридцать шестом — тридцать восьмом годах, и даже здесь в подвалах расстреливали, [как] говорили те, кто случайно вышел отсюда домой. Тогда даже до смерти избивали, а сейчас ругательски матерно ругают и хватают за руки и размахивают кулаками, а ведь это не царская власть, а своя пролетарская. Это, Коля, и обидно, что своя-то власть не лучше царской стала. На допросах требуют говорить только так, как они сами того желают». Легли спать. Коля на верхней наре, а Иван Иванович на нижней. Коля быстро уснул, а Иван Иванович долго лежал с открытыми глазами, стараясь понять непонятное человеческому разуму происходящее в жизни его и других стоящих во власти и около власти, и внезапно Иван Иванович уснул.

Прошло несколько недель. Ивана Ивановича и Колю на допросы не вызывали. О них как будто забыли. Коля много раз говорил о бедственном положении матери и сестренки без него, единственного кормильца, а Иван Иванович делился с Колей [мыслями] о положении своей семьи, родных, и каждый из них говорил друг другу: если придется когда-либо вернуться на волю, то посетить и рассказать обо всем семьям и родным. В это время дверь камеры открылась, и надзиратель, глядя на Ивана Ивановича, сказал: «Соберись с вещами». Иван Иванович надел пиджак, пальто, взял узелок с бельем под мышку, тоскливо посмотрел на Колю, [сказал: ] «Прощай, Коля!» и вышел из камеры. За несколько недель Иван Иванович подружился с Колей, а Коля, как ласковый теленок, льнул к Ивану Ивановичу. Сиротой он вырос без отца.

Надзиратель повел Ивана Ивановича на второй этаж внутренней тюрьмы МГБ в камеру номер шестьдесят три. Иван Иванович вошел в камеру, дверь захлопнул надзиратель, загремели железная задвижка снаружи и замок. В камере никого, хотя имелось два места — нары. Проходит неделя, вторая и третья, ни в камеру никого не помещают, ни на следствие не вызывают; это значит одиночка. А в это время Печенкин, начальник, давал задание десяткам агентов, явным и тайным, собирать сведения по всем местам работы Ивана Ивановича и его знакомых за последние десять-пятнадцать лет о политической благонадежности или неблагонадежности Ивана Ивановича.

В апреле к Ивану Ивановичу подсадили агента-шпиона под видом заключенного, бывшего дежурного помощника станции Кинель. Вошел он в камеру весело и бодро: «Здравствуйте!» Уверенно прошелся по камере, положил свои вещи на верхние нары. По беспечному и веселому поведению это был не обычный подавленный арестант, угнетенный и порабощенный тюрьмой. Он тут же весело начал рассказывать, что за три года сидения в разных камерах он многим заключенным помог облегчить их участь тем, что они признались в предъявленных им обвинениях, и что он многих посадил за решетку из своих сослуживцев, облегчая свою участь, и что он посажен за саботаж по работе. Среднего роста, белесый, с рачьими глазами, юркий и настороженный. [Говорил,] что дома осталась у него мать старушка, а жена тоже арестована и тоже сидит здесь где-то в камере. Затем этот агент-шпион получал питание не тюремное, а из санчасти по больничному, как больной желудком. Как-то лежа поздно ночью на своих нарах, не то во сне, не то наяву вслух говорил: «Еще не арестованы шесть знакомых сослуживцев-железнодорожников, а семьдесят уже сидят в тюрьме». Ивану Ивановичу стало ясно, что это провокатор с больничным питанием, а в тюрьме даром никому больничного питания не дают: его надо там заработать или быть при смертном часе, ибо в тюрьмах МГБ и не МГБ цель и задача следователей измотать, обессилить физически и морально до грани невменяемости при подписании протоколов дознания в нужных для следствия показаниях, когда следователь вставляет в руку заключенного ручку и своей рукой выводит подпись заключенного.

Как-то раз Иван Иванович сказал полушутливо: «Вот вы говорите, что здесь в тюрьме находитесь три с половиной года и перебывали во всех камерах, то стали вроде камерного короля!» Шпион насторожился, перестал разговаривать с Иваном Ивановичем, постучал в дверь, явился надзиратель: «Отведите меня к следователю». Надзиратель отпер камеру и увел агента, а через двадцать-тридцать минут агент явился с надзирателем, забрал свои вещи, постельные принадлежности и ушел из камеры шпионить в других камерах. В камере Иван Иванович остался один. Лучше в одиночке быть, чем в сообществе мерзавцев и негодяев, живущих кровью и слезами своих же собратий людей и строящих свое материальное и духовное благополучие на несчастье и смерти других.

С уходом агента-шпиона и началом одиночки на следствие Ивана Ивановича не вызывали, да и на прогулки забывали его выводить. Накануне Первого мая в камеру вошли два надзирателя, сделали обыск постели и вещей Ивана Ивановича, потрогали железные оконные решетки, один из них принес ведро воды, тряпку и предложил Ивану Ивановичу вымыть пол камеры. Дома никогда Иван Иванович не мыл пола, но здесь в камере охотно вымыл пол — без дела не было для него жизни ни на воле, ни в заключении. Он рад был хоть чем-нибудь заняться. Он и на воле, до ареста последние десять лет рано уходил и поздно приходил с работы-службы, работая на двух службах, вначале по недостатку в средствах, а потом по привычке. Иван Иванович мыл цементный пол, выжимал тряпку и снова мыл, и чем больше мыл, тем грязнее становился пол от размокаемого цемента пола. Тогда Иван Иванович стал протирать пол влажной тряпкой, и как будто пол стал чище. Теперь, оставшись в камере один, мысли Ивана Ивановича разделились на две части: одна жизнь осталась за стенами тюрьмы, другая часть началась здесь с момента ареста и заключения. Там, за стенами тюрьмы множество отрадных воспоминаний, а в тюрьме жизнь бесконечных страданий и мучений во тьме тюрьмы, концлагерей под высочайшим карательным надзором органов МГБ — опоры царя царей Сталина.

Вспомнились Ивану Ивановичу его знакомые и товарищи первых лет Октябрьской революции, партийные и беспартийные, погибшие в застенках МГБ и концлагерях Ахматов, Миша Галей, Гриша Доронин, Ваня Николин, Паша Постников, Коля Трубников и другие. Все они стали жертвой сталинской тирании. Они освобождались и снова арестовывались, и так продолжалось до их уничтожения, а все они были труженики городов и полей. А Зубков Федя, активнейший борец за октябрьские Советы, расстрелян за то, что, будучи врачом советского посольства в Персии, дал для переливания свою кровь больному из германского посольства для спасения его жизни; обвинен и расстрелян как немецкий шпион, а в годы Гражданской войны он был комиссаром Восточного фронта.

Но размышления Ивана Ивановича были прерваны звуками оркестра, доносившимися из клуба Дзержинского, где готовились к празднованию Первого мая. До заключения Иван Иванович празднично отмечал Первое мая в семье и у знакомых, в кругу близких и родных. В этот день и вечер Иван Иванович ходил по камере долгими часами. Походит, походит, сядет на нару, отдохнет и снова ходит по камере.

На третий день после Первого мая начались почти ежедневные вызовы на допросы то к одному, то к другому следователю. По тюремному режиму внутренней тюрьмы МГБ заключенные днем не имеют права ложиться и отдыхать на нарах. Глазок в камерной двери неслышно открывается и закрывается дежурными надзирателями каждые десять-пятнадцать минут, а с десяти часов вечера заключенный должен лечь спать головой к двери. «Спать, спать!» — полушепотом говорили надзиратели через форточки в дверях камер, и только что Иван Иванович задремал, и голос надзирателя: «Иванов, соберись без вещей!»

Иван Иванович оделся, надзиратель отпер дверь камеры и повел Ивана Ивановича по коридорам тюрьмы в здание следственных кабинетов. Постучал в дверь одного из кабинетов и на голос: «Войдите» — ввел Ивана Ивановича в кабинет и вышел. В отдалении от двери за столом сидел [лет] пятидесяти следователь, с трубкой в зубах; волосы на голове острижены ежиком, усы жандармские, как у «отца родного», лицо продолговатое, быстро бегающие по сторонам маленькие колючие глаза. На втором столе в тарелках остатки ужина из буфета МГБ и коробка папирос «Казбек».

Иван Иванович вошел в кабинет и молча стоял у двери. Прошло две-три минуты. «Чего стоишь, садись на стул у двери». Иван Иванович сел. Зайцев медленно встал из‑за стола и так же медленно стал ходить по кабинету, дымя трубкой в зубах, поглядывая на Ивана Ивановича. Прошла одна-две минуты, Зайцев остановился перед Иваном Ивановичем и грозно произнес: «Кто такой твой друг Котов Николай, советский или антисоветский?!»

— Котова я знаю с первых лет революции, вместе учились в институте, вместе ходили по всем клубам всех партий, по собраниям и митингам и диспутам в студенческие годы. До поступления в институт он был депутатом солдатского комитета в армии, затем депутатом Бугурусланского совдепа рабоче-крестьянских и солдатских депутатов, затем был партизаном на Дутовском Оренбургском фронте. По окончании Гражданской войны поступил в институт, где я с ним и познакомился.

— А почему он часто заходит к вам на квартиру после твоего ареста?

— Этого я не знаю, — сказал Иван Иванович. — Котов живет в городе давно, но ни его семья, ни моя в гости друг к другу не ходили, но, видимо, по старой студенческой дружбе узнавал, не отпущен ли я домой.

— Значит, он тебе сочувствует?! Он тоже стал антисоветский!! Вот садись сюда к столу, вот бумага, чернила и ручка. Напиши мне все, что знаешь о Котове.

Иван Иванович сел к столу и написал о Котове все, что говорил Зайцеву. Он подошел к дивану, сел и категорически приказал Ивану Ивановичу: «Прочти! Читай сам!» Иван Иванович прочитал. «Напиши еще. Ура! Порви все, что написал». Иван Иванович не рвал. «Порви, говорю, мне не хочется рук марать! Порви, говорю». Иван Иванович порвал и положил на стол. Зайцев встал с дивана, набил трубку «Казбеком», прошелся несколько раз по кабинету и, указывая на висевший портрет Сталина, рывком схватил руку Ивана Ивановича и сбросил с колен. «Что, против Сталина пошел, на него руку поднял, а теперь с Котовым советскими стали! Не уйдет от нас и твой друг Котов!»

Долго Зайцев ходил по кабинету, подходил к Ивану Ивановичу, хватал его за руки и изрыгал такие матерные ругательства, что Иван Иванович в жизни никогда не слыхал. «Я тебе покажу, мать-перемать, загоню, где Макар телят не пас», — ярился Зайцев, брызгая слюной в лицо Ивану Ивановичу и хватая его за руки. А Иван Иванович сидел на стуле и думал: «Вот этот человек, наверно, имеет жену, детей, и он является мужем и отцом».

Шел четвертый час ночи. Зайцев нажал кнопку на столе, явился надзиратель и увел Ивана Ивановича в камеру.

Прошло пять лет после того, как Иван Иванович был в гостях у знакомого Тарасова. Тогда он пришел к нему, когда все гости сидели за столом уже захмелевшие. Шумно разговаривали и, как опоздавший, Иван Иванович сел в конце стола на свободное место, где сидели и его сослуживцы по работе. Пробыл там часа два-три и ушел домой. Никаких разговоров, кроме [как] по службе и общих бытовых, не было. За общим столом, на противоположном конце, ему запомнился в голубой рубашке один из гостей, которого Иван Иванович никогда не видел и после ни разу с ним не встречался, не знал ни его фамилии, ни имени, и в памяти его сгладился тот вечер и гражданин в голубой рубашке, что был на вечере.

И только через несколько лет, встретившись с этим незнакомым гражданином в Печорских концлагерях, куда был отправлен после тюрьмы Иван Иванович на десять лет, он рассказал, что его фамилия Иоганн Кроль, по национальности чех. В Первую мировую войну попал в плен, остался в России, будучи холостым, женился на медсестре, работавшей в хирургической клинике; работал много лет техником горкомхоза, имеет четверых детей. По радиоприемнику часто слушал передачи из Чехословакии. О жизни на родине делился с дворником, который часто спрашивал его: «Что нового передают из вашей родины?» Кроль рассказывал о лучшей жизни в Чехословакии, и дворник сообщал в МГБ — он был платным агентом. Кроля арестовали и особым совещанием определили ему срок тюремного и концлагерного заключения восемь лет по статье шпионажа в пользу Чехословакии.

И вот Кроля и решило следствие МГБ использовать лжесвидетелем от себя против Ивана Ивановича, что будто с ним Иван Иванович имел террористические высказывания против коммунистов, а если не имел, то слышал, как с другими Иван Иванович высказывался о терроре. Вот этого, уже осужденного, Кроля и решило следствие использовать свидетелем от себя против Ивана Ивановича, чтоб подвести его под статью расстрела.

Ночью Ивана Ивановича надзиратель провел в здание следственных кабинетов. Тихо постучал в одну из дверей и на голос: «Войдите!» — ввел Ивана Ивановича в кабинет следователя Зайцева, но вскоре Ивана Ивановича вывели в коридор и приказали встать лицом к стенке. По звуку шагов Иван Иванович слышал: кто-то входил в кабинет Зайцева и выходил. Один из следователей приказал Ивану Ивановичу войти в кабинет Зайцева. В кабинете Иван Иванович увидел Зайцева и четырех следователей, полукругом сидящих за столом, разных возрастов, в военной одежде, с устремленными глазами на Ивана Ивановича. «Садись», — сказал Зайцев, указывая на стул слева от двери, и только сейчас Иван Иванович увидел человека в лагерной одежде, сидящего справа от двери кабинета. «Ну, посмотрите друг на друга, узнаете?» Иван Иванович посмотрел и увидел изможденное, обросшее лицо незнакомого человека лет пятидесяти. «Ну что, узнаете?!» — «Нет, не узнаю», — сказал Иван Иванович. «Нет», — сказал незнакомый человек. А в это время безотрывно пять пар глаз следователей смотрели на Ивана Ивановича и незнакомого человека.

— А ты, Иван Иванович, вспомни, не были ли вы вместе с этим человеком в гостях у Тарасова?

— Да, у Тарасова я был однажды, но был ли там этот гражданин, не помню. Давно это было, пять лет тому назад. Я первый раз его вижу, возможно, что и был, но не помню.

— Ну, а вы, узнаете Ивана Ивановича?

— Нет, не знаю.

Зайцев нажал кнопку на столе, пришли два надзирателя, один Ивана Ивановича, другой незнакомого человека, развели по своим камерам.

Шел пятый месяц одиночного заключения Ивана Ивановича. Сотни раз приходили и уходили воспоминания о всей жизни с детства и до настоящего дня, о жизни в семье отца, о школе детских лет и товарищах, о службе в армии, о бурных годах первых лет Октябрьской революции, о студенческих годах, товарищах, еще уцелевших от тюрьмы и концлагерей, о своей пятнадцатилетней работе в селах и городе, о семье, родных и о всем жизненном пути до ареста и о мрачном настоящем и будущем.

В эти майские дни двое заключенных в ближайших камерах окончили свои мучения самоубийством: удавились на решетке камерного окна; двое сошли с ума: один яростно колотил в дверь и дико кричал: «Палачи, откройте двери тюрьмы, что вы делаете с народом», другой, молодой паренек, днем и ночью пел лирические и бытовые песни. Вскоре явились охранники МГБ и обоих увели в подвальные камеры тюрьмы.

Иван Иванович в этот день беспрерывно ходил по камере: два шага вперед, два назад, садился, отдыхал, и опять ходил и видел впереди мучения и мрак своей жизни и тех, кто еще живет там за стенами тюрьмы. По тридцать шестому — тридцать восьмому годам Иван Иванович знал, да и еще раньше, особенно с начала царствования царя марксидов Джугашвили Иосифа, что всякое сказанное критическое слово о действиях того или другого партработника считалось контрреволюционным действием, за что шемякинским судом определяли срок десять лет тюрьмы и концлагерей, с поражением в правах на пять лет и ссылкой. Так Иван Иванович заранее видел себя в десятилетнем сроке тюрьмы и концлагеря, если не придумают следователи МГБ и более худшее, ужасное.

Три недели не вызывали Ивана Ивановича следователи, а затем начались ежедневные днем и ночью беспрерывные вызовы, и все об одном и том же: «Ну, говори нам об антисоветских настроениях, что тебе мешает там думать в камере?!» Иван Иванович отвечал: «Я вам все сказал, мне нечего больше вам сказать!» — «Ну хорошо, вот стул, садись и думай!» Иван Иванович сел и думал: «Как могут жить близкие с такими чудовищными людьми, которые хватают и избивают беззащитных заключенных на допросах, и если есть у них чувство любви к людям, то эта любовь подобна любви крокодила, пожирающего свою жертву с слезами на глазах. Неужели на горе и несчастье других можно создавать свое и общее благополучие?! Да кто и какая мать могла родить таких деспотов и тиранов, поедающих труд городов и полей и самих трудящихся? Да кто им дал право располагать жизнью людей, кто, кто?! Где правда жизни человека и общества, да существует ли она на земле? Кто и что порождает зверя в человеке?!»

А другой голос говорил Ивану Ивановичу: «Есть на земле правда, и в этом повинен сам человек, не освободившийся еще от звериного наследия двоюродного брата гориллы. Еще издревле известно, что лучшие умы Прометеев, революционеров, философов и поэтов, ученых и самих тружеников городов и полей призывают человека и общество уничтожать насилие и рабство всюду, создаваемые государственной властью. Но многие еще не доросли до сознания, что зло на земле прекратится только тогда, когда будет уничтожена экономическая, политическая и моральная эксплуатация человека человеком, над тружениками городов и полей, то есть с ликвидацией всякой государственной власти прекратится и эксплуатация человека человеком, и государственный чиновничье-бюрократический аппарат, тормозящий угнетением и насилием эволюционный и революционный прогресс в человеке и обществе».

— Ну что, надумал? — рявкнул Зайцев, прервав размышления Ивана Ивановича.

— Мне нечего вам сказать!

— Ну, думай, думай!

Иван Иванович продолжал свои думы: «В мире идет прогресс, все больше и больше, люди становятся человечнее, совершеннее. Канули инквизиция и тирания древних и средних времен в Лету. Все меньше становится на земле фанатиков религиозного и государственного мракобесия религиозных и государственных властей. Придет время в развитии людей, когда они сами будут боги и цари своей и общественной жизни на благо самих себя и всего человечества».

— Ну что, надумал? Нет?

Иван Иванович молчал.

— Ну, думай, еще, — и Иван Иванович продолжал думать, и если б Зайцев мог знать эти думы Ивана Ивановича, он бы растерзал его в своем кабинете или подвел бы под статью расстрела, получил бы повышение по службе и денежную премию по охране госвласти от тружеников городов и полей.

— Ну что, надумал?

— Мне не о чем думать!

— Ну, думай еще.

И так с утра до вечера, с вечера до утра, передавая Ивана Ивановича на время своего отдыха другим следователям.

В конце пятых суток допросов Иван Иванович не выдержал и категорически заявил Зайцеву на вопрос «Отвечать будешь?!»:

— Нет, не буду!

— Ну, черт с тобой! Тебе же будет хуже! Контра Советской власти!

Нажал кнопку на столе, явился надзиратель и увел Ивана Ивановича в камеру.

Прошло две недели. На допросы к следователю не вызывали, и Иван Иванович думал, что следствие на этом закончится, но ему пришлось испытать еще жаровую одиночную камеру. Когда Ивана Ивановича перевели в эту одиночную жаровую камеру, то пот градом покатился по его лицу и телу. Иван Иванович снял пальто, пиджак, шляпу, рубашку и брюки, потом разделся донага — жарко. Тогда Иван Иванович осторожно нажал на дверь — она немного отошла, получилась щелочка в спичку, и из коридора потянул прохладный воздух. Иван Иванович начал осматривать камеру и увидел: вверху близ потолка камеры проходят паровые трубы в закрытом и забеленном известкой-мелом [коробе], от которых шел горячий воздух. Иван Иванович сел на грязный цементный пол. Дышать стало легче, и уменьшился пот. Иван Иванович постучал в дверь камеры; подошел надзиратель. «Переведите меня в другую камеру, — сказал он надзирателю. — Это не камера, а душегубка! Почему вы сюда меня перевели?» — «Это не мы, — сказал надзиратель, — следователь распорядился». — «Тогда прошу — сводите меня к следователю».

Надзиратель отвел к следователю. «Почему вы, гражданин следователь, дали распоряжение перевести меня в жаровую камеру?!» — «Это не я распорядился, — сказал следователь Зайцев, — а начальник тюрьмы». И надзиратель отвел Ивана Ивановича в ту же камеру.

Вначале Иван Иванович от жары и духоты день и ночь то сидел на полу, то лежал как в парной бане; есть ничего не мог, изнемогая от жары, часто стучал в дверь камеры и кричал надзирателю: «Пить!» Надзиратель подходил, открывал дверную форточку камерной двери, и [Иван Иванович] жадно пил кружку воды, подаваемую надзирателем. Так продолжалось шесть дней, а на седьмой день надзиратель открыл дверь камеры и молча бросил на пол зимнее пальто и другую одежду, отобранную с наступлением весны. «Зачем мне это, я не просил, здесь и так очень жарко!» — сказал Иван Иванович. Надзиратель так же молча запер дверь камеры и ушел. К чему бы это? Так и не мог понять Иван Иванович.

В полночь дверь камеры открылась, и надзиратель приказал: «Выходи с вещами!» Иван Иванович оделся, пальто и другие вещи взял в руки. Надзиратель вывел его на тюремный двор. Была тихая прохладная звездная ночь. Первый раз Иван Иванович за полгода дышал свежим воздухом, увидел голубое небо, мерцание звезд и почувствовал, как во всем теле начали появляться бодрость и жизненная сила и жажда любви к жизни, скрытой за стенами тюрьмы. С наслаждением смотрел на далекий чудесный мир жизни над землей и такой безобразный на земле, мир насилия и рабства. Но вот начали выводить заключенных из других камер и ставить близ Ивана Ивановича, ставить их по четыре в ряд. Через час-другой собрали партию заключенных в сорок человек, подъехала бесшумно грузовая машина, плотно сидя погрузили заключенных в кузов машины, накрыли брезентом, и машина выехала с тюремного двора, а куда и зачем, никто не знал, и только когда машина остановилась и сняли брезент, увидели и узнали, что приехали на товарный двор станции Куйбышев. Там уж близ одного склада стояли полукругом с автоматами, револьверами и овчарками конвойные из войск МГБ, которые и приняли заключенных под свою охрану.

Затем около десятка машин еще привезли заключенных, и уж на рассвете на товарный двор подали вагоны и начали заполнять их заключенными и охраной. Начался восход солнца, и вдали к вокзалу начали вырисовываться плакаты с надписью: «Все как один на защиту Отечества!» Что это значит, никто еще из заключенных в июле не знал, что началась война с Германией, и [узнали] только по дороге в этапе и Сызранской тюрьме от только что арестованных уголовников.

Вместе со всеми заключенными в Сызранскую тюрьму везли и семь заключенных, приговоренных к смертной казни — смертников, из них двое военных сошли с ума, дико кричали и буйствовали. В полночь эшелон с заключенными подошел к Сызранской тюрьме. Заключенных высадили из вагонов и под усиленным конвоем ввели в Сызранскую тюрьму. От поезда до тюрьмы вели по пятеркам в ряд, после предварительной молитвы конвоя: «Шаг вправо, шаг влево считается за побег, и оружие применяется без предупреждения; идти руки назад, молча, не разговаривать и не отставать от колонны. Шагом марш!»

Шла партия заключенных измученных, изнуренных, с серо-бледными лицами, с выражением скорби и печали, как на своих собственных преждевременных похоронах. Да и в действительности шли заключенные — хоронили самих себя, и почему-то Ивану Ивановичу вспомнились слова Герцена и Владимирка[276] Романовых: «О Россия, о Бедлам!»[277]

Сызранская тюрьма капитальная, многоэтажная, крепкая, созданная царями Романовыми, настолько стала мала и тесна, что вся тюрьма внабой была переполнена заключенными, во славу царя марксидов Иосифа Джугашвили, и не думал Иван Иванович, что через тридцать лет Советской марксидской власти [она] будет так мала и тесна при обществе, где ликвидированы классовые противоречия. Ивана Ивановича ввели в одну из камер на 28 мест при царе Романове, теперь, при царе Иосифе Джугашвили, в камере помещалось двести человек заключенных. По всей камере шел шум от голосов, и не было слышно отдельных голосов. От двери камеры и до всех ее стен лежали, сидели, стояли, на нарах, на полу и под нарами всех возрастов и национальностей заключенные. Даже вокруг двух огромных кадушек-параш лежали и стояли люди грязные, немытые, обросшие, изможденные, просидевшие в заключении многие месяцы и годы. Иван Иванович, как вошел в камеру, долго стоял у двери, высматривая место, где бы было можно лечь, сесть или свободно стоять. Невдалеке от двери камеры лежал под нарами на грязном цементном полу в офицерской шинели бывший молодой лейтенант. Он позвал Ивана Ивановича: «Иди, дядя, сюда, здесь можно прилечь». Иван Иванович залез под нары и боком втиснулся в плотный ряд заключенных.

Смрад и вонь исходили от двух огромных параш по всей камере, от грязных тел и испарений заключенных, от дыма курящих. Многие заключенные месяцами и годами дышали смрадным воздухом камер, заболевали и умирали от туберкулеза и дизентерии. На второй день умерли двое заключенных, их смерть лежавшие около них два дня скрывали, чтоб получать их пайки хлеба и тюремную баланду, а на третий день, когда от умерших пошел смрадный дух — тогда заявили об умерших в камере надзирателю. Пришли двое заключенных санитара с носилками и унесли умерших из камеры, а когда их выносили, то кто-то запел: «Со святыми упокой души рабов земных и небесных…», но кто-то громко крикнул: «Отставить, и так тяжело!» Эта смерть заключенных может постигнуть каждого, каждого.

«А может быть, — размышлял Иван Иванович, — смерть их явилась избавлением, благодеянием от насилия и порабощения, истинным и досрочным освобождением от тюрьмы и концлагерей человека человеком», но тут же мысли его перенеслись на ту жизнь, что осталась за стенами тюрьмы после ареста: семьи родных, далекие годы детства и всей последующей жизни, яркое солнце и звезды, лес, поля, луга и небо, и ему страстно захотелось жить и выжить и пережить кошмар народного горя-бедствия.

Ему вспомнился где-то прочитанный рассказ об азиатской стране и гонимых народах, порабощенных другой нацией во главе со свирепым и жестоким повелителем царем. Этому царю повелителю хотелось знать, сколько времени он будет царствовать над своими и побежденными народами, и никто не решался из приближенных сказать. Тогда царь приказал прислать к нему старейшего мудреца от порабощенного и угнетенного народа, и тот сказал ему: «Царство твое будет длиться тридцать лет и более, пока жив будет твой царский осел!» — «А какое доказательство ты даешь мне в правильности слов своих?» — «Царь, если я окажусь неправ и предсказание мое не сбудется, то ты истребишь народ наш». Когда же мудрец порабощенного и угнетенного народа вернулся к нему и рассказал об условиях предсказания, то тогда многие возопияли: «Что ты наделал, мудрейший, ведь если не сбудутся твои предсказания, то царь истребит весь род нашего народа!» Мудрейший сказал: «Во-первых, за это время царь может умереть, во-вторых, его царский осел может сдохнуть, в-третьих, его могут умертвить его же царедворцы, а поэтому живите и не печальтесь!»[278]

Три недели Иван Иванович провел в этой сызранской тюремной камере, а в конце июня из Сызранской тюрьмы этапом отправили в городскую тюрьму Куйбышева на шемякинское тайное судилище. Везли Ивана Ивановича в тех же столыпинских вагонах царских времен с другими заключенными до станции Куйбышев, и на том же товарном дворе высадили, и «черным вороном» отвезли уже не в тюрьму МГБ, а в общегородскую тюрьму вместе с уголовниками. Камеры как все камеры тюрьмы, часть заключенных имели место на нарах, а большая часть лежали на полу и под нарами, оставляя посредине камеры проход.

Вечером открылась дверь камеры, и надзиратель ввел в камеру древнего старика с подогом[279]. Старик стоял у порога двери и невидящими глазами смотрел в пространство. Роста высокого, широкая и длинная белая борода до пояса, седые усы сливались с бородой. Ближайшие к нему заключенные увидели вместо глаз бельма на глазах. «Товарищи, да ведь он слепой! Это ведь представитель земли русской!» Тут же заключенные потеснились, провели дедушку на освободившееся место впереди камеры на полу. «Садись, дедушка! Что же, ты совсем слепой, не видишь?!» — «Да, ничего не вижу, я уж много лет как ослеп», — и тут же все заключенные наперебой стали расспрашивать. Каждому хотелось узнать, за что дедушку заключили в тюрьму: чудно было для всех заключенных. «Как и за что ты, дедушка, сюда попал?» Дедушка помолчал минуту-две, как [бы] собираясь с мыслями, и сказал:

«Да что рассказывать-то, дело какое вышло. Сижу дома на завалинке своего дома в воскресный день. Греюсь на солнышке. В голове разные мысли бродят. Угнали весь мужеской пол на войну, в семье остались только бабы да дети. Два сына да три зятя забрали, всех родных и соседей, и не людно стало на селе; в доме разорение, с хлебушком голодновато, сижу, греюсь и размышляю. А тут нелегкая принесла председателя сельсовета. Подходит ко мне и говорит так угодливо: „Здравствуй, Никита Прохорович, как поживаешь?“ А сам молодой, говорят, здоровый, по брони оставили. Спрашивает: „Как детки на войне воюют и зятья, что пишут?“ Еще спросил о том о сем, да спрашивает: „А что, дедушка, победим мы немцев?“ А я еще в первую войну на себе испытал, когда на фронте был немецком, и говорю ему: „Победить-то мы победим, но трудновато будет это дело!“ Председатель вскоре ушел по другим домам. Потом через семь дней арестовали меня, отвезли в район и там сказали мне, что я занимаюсь антисоветской агитацией, а из района вот и сюда доставили к вам. А я из своего дома никуда не выходил по слепоте». — «Что же, кулаком раньше был?» — «Нет, кулаков еще в тридцатых годах сослали всех, до колхозов и в начале колхозов». Дедушка замолчал. Молчали и заключенные. «Да, ну и дела на Руси», — сказал кто-то из заключенных.

На другой день в камеру втолкнули городского мужчину, рабочего-грузчика лет сорока, среднего роста, широкоплечего, с загрубелой кожей рук и лица, и его так же, как и дедушку земли русской, обступили с расспросами: «За что?!» Вместо ответа он сказал: «Эх, братцы, меня расстреляют!» — «Да нет, не расстреляют, говорят, без Москвы теперь не расстреливают, ты успокойся! Расскажи-ка нам, за что?»

«Работал я на Волге грузчиком. После получки выпили артелью, а тут на мою беду на нашем дворе, где я живу в подвале, встретился мне партиец-коммунист, что занял ту квартиру, что мне предназначалась месткомом, а я остался с семьей в подвале через него, вот дернула меня нелегкая спьяна поругаться с ним за его подлость, и что будто спьяна я сказал ему, что таких коммунистов убивать надо; он заявил в МГБ, перевернул мои слова так, что будто всех коммунистов убивать надо. Мне так следователь МГБ и сказал, что меня приговорят к расстрелу, как за террористические высказывания. Расстреляют меня, братцы!» — «Да нет, нет», — начали его успокаивать всей камерой, Москва, мол, не допустит, заменит тюрьмой и концлагерями. Каждый старался его в этом уверить, чтоб облегчить его душевные мучения, но грузчик мало верил нашим словам. Всю ночь он вздыхал, вставал и ложился, и опять вставал и горестно вздыхал — он видел смерть.

Утром в восемь часов надзиратель через форточку камерной двери объявил шестнадцати заключенным, в том числе Ивану Ивановичу, чтоб сегодня после завтрака собрались без вещей на суд. Иван Иванович знал, что суд будет по пятьдесят восьмой статье закрытый и что суд даст срок на всю катушку — на десять лет, что суд будет, как и всегда, профанацией и издевательством, инсценировкой, выполняющей волю царя марксидов и его МГБ. Будут судить за то, за что ни в одной современной европейской стране не судят, ни за книги, ни за критические суждения. Иван Иванович знал, но состояние возбужденности нарастало с каждым часом. Значит, завтра проштемпелюют на бумаге десять лет тюрьмы и концлагерей. Ведь объявили же шпионами и контрреволюционерами и расстреляли Бухарина, Рыкова, Кнорина, Пятакова, Шляпникова, Тухачевского, Блюхера, Якира, Кирова (а Троцкого наемники убили в Мексике), Гамарника и многое множество центральных и областных, районных и сельских, партийных и беспартийных, гражданских, политических и военных соратников марксидов, ленинцев и не ленинцев, ибо маньяк и шизофреник царь Иосиф Джугашвили видел в них конкурентов и претендентов на свою власть. Но Иван Иванович еще не знал: палачи МГБ на шемякинском судилище подвели его под статью расстрела, и только мужество и честность чеха Иоганна Кроля предотвратили его расстрел.

В ночь перед судом Ивану Ивановичу запомнился сон. В полумраке желто-коричневого заката солнечного света шли на крутую гору Иван Иванович и его умерший отец за огромнейшим возом соломы. Лошадь медленно, тяжело везла воз и вывезла на вершину крутой горы… «Подъем!» — закричал надзиратель, и Иван Иванович проснулся и стал собираться на судилище. В десять часов утра подъехала машина «черный ворон» и отвезла шестнадцать человек в областной суд через черный ход со двора здания суда.

До вызова в суд заключенных поместили в общую предварительную камеру в здании суда. Когда ввели Ивана Ивановича, то в камере находилось более тридцати человек, которых в десять часов утра начали разводить по судебным кабинетам. Среди заключенных находилась одна молодая женщина лет 27 из села Алексеевка, что за Кинелем. Она рассказала, почему оказалась арестованной: «Я провожала мужа, мобилизованного на фронт, на станции Алексеевка. Много тут было односельчан, провожавших своих родных на фронт. Я говорила с другими, что наших мужей забирают, а молодого мордастого председателя колхоза и других партийцев не берут, а они только пьянствуют, гуляют да по вдовам и солдаткам слоняются, под подолы им заглядывают, а наших мужей на фронт отправляют. На второй день меня арестовали и обвинили в антисоветской агитации. Оказывается, среди провожающих шпионили агенты МГБ. Дома осталось двое детей под надзором соседней старухи, а муж на фронте». Разговор ее прервал явившийся за ней на суд охранник. Начали вызывать и уводить других заключенных по судебным кабинетам. Через двадцать минут женщину из Алексеевки привели к нам же в камеру после суда и приговора. Вошла она с лицом белее снега и едва держалась на ногах и тихо, упавшим голосом сказала: «Дали десять лет, а прокурор требовал расстрела», — и в обмороке упала на пол камеры. Явились охранники и унесли ее из камеры. Итак, мужа на фронт на защиту Советской власти, жену на десять лет в тюрьму и концлагеря, а двоих малолетних детей по миру.

В камеру пришел к Ивану Ивановичу казенный защитник. «Кто из вас Иванов Иван Иванович?» — «Это я!» — «Хотите вы иметь меня на суде защитником?» — «Да, если это необходимо по суду», — и тут же про себя: «Если ты, защитник, будешь меня защищать, оправдывать, то ведь и тебя самого рядом со мной посадят».

Часа через два ввели Ивана Ивановича в судебную небольшую комнату, с двумя окнами во двор судебного здания. У окна небольшой стол, покрытый красной материей, с графином воды, перед столом три ряда деревянных скамеек, в средине стола сидел судья Черепанов, справа и слева от него два заседателя, девушки лет по восемнадцать-двадцать, слева защитник, справа прокурор, женщина лет сорока. Сзади у дверей два вооруженных охранника, и, к своему удивлению, Иван Иванович увидел в стороне от себя на скамейке того гражданина, что видел на очной ставке у следователя Зайцева. «К чему это он здесь?» — подумал Иван Иванович.

Было второе августа сорок первого года. Стояла чудесная, тихая, теплая и солнечная погода; окна судейского кабинета были открыты во двор; из глубины комнаты мимо судейского стола Иван Иванович увидел у водопроводной колонки во дворе четырехлетнего сына и жену и мысленно перенесся к ним. Дорогие, милые, увижу ли вас через много лет или никогда? Я вас вижу и прощаюсь с вами, а видите ли вы меня в глубине комнаты суда?!

Судья встал, и встали все присутствовавшие: «Именем РСФСР … особая спецколлегия облсуда… Слушается дело по обвинению Иванова Ивана Ивановича по статье 58 часть 1‑я пункт 10… Предварительным следствием установлено… Садитесь. Иванов, признаете себя виновным и подтверждаете показания, даденные на предварительном следствии?» — «Нет, не подтверждаю. Разъясняю суду, что обвинение в хранении книг не может служить обвинением, так как они были сочинены и напечатаны не мною, а Госиздатом в первые годы Советской власти, двадцать три года тому назад. Читать их никому не давал, не распространял. Тогда эти книги не были антисоветскими. Политэкономию в институте изучали по Бухарину, а азбуку коммунизма по Кнорину, а когда они стали антисоветскими — я не знал. К тому же никаких антисоветских дел за мной нет. Последние десять лет работал здесь в городе и за хорошую работу неоднократно имел поощрения, что видно из записей в моей трудовой книжке. А что касается посещения в студенческие годы Октябрьской революции всех левых клубов, собраний и митингов, то хотелось больше знать и обо всем. Давно это было…»

Черепанов прервал Ивана Ивановича.

— Отвечайте на вопросы суда! — сказал Черепанов. — Признаете себя виновным в хранении книг?!

— Да, признаю, но виновным себя не признаю, так как о запрещении этих книг в печати не сообщалось.

— Садись! Свидетель Кроль, встаньте! Вы подтверждаете свои показания, данные на предварительном следствии?!

— Нет, не подтверждаю и от них отказываюсь.

Черепанов:

— Почему, что, вы в одной камере сидели с Ивановым? Договорились?!

— Нет, гражданин судья, Иванова я вижу второй раз, первый раз в кабинете следователя Зайцева, а второй раз вот здесь в суде!

— Так почему вы вот здесь в суде отказываетесь от ранее данных показаний на предварительном следствии? Суду непонятно! Подпись в показаниях на предварительном следствии ваша?

— Да, моя. Дело вот в чем, граждане судьи. Лет пять тому назад агенты МГБ сообщили, что видели нас вместе обоих у знакомого на вечере-именинах, но я Иванова не помню. Он на очной ставке, как и я, не мог подтвердить, что оба были вместе. Иванов сидел на одном конце стола, а я на другом, я не мог с ним говорить или слышать его разговор, не только о политике, но и вообще. Когда следователь после очной ставки с Ивановым предложил мне написать, что Иванов если со мной не говорил о терроре против коммунистов, то чтоб я написал, что слышал, как Иванов говорил об этом с другими сидящими около него. Я сказал Зайцеву, что и этого не было. Следователь Зайцев настаивал и требовал от меня дать ложные показания на Иванова — я отказался. Тогда Зайцев приказал посадить меня в камеру-одиночку в подвале тюрьмы. Там много дней не давали мне ничего есть, да и пить воды мало давали. Я начал умирать, стоять и ходить не мог. Я требовал от надзирателей хлеба и питания, но надзиратели отвечали, что следователем Зайцевым не приказано мне давать. Затем пришли за мной два надзирателя, взяли меня под руки и привели в кабинет к Зайцеву, и он сказал: если не подпишешь показания на Иванова, то сгною в тюрьме. Умирать мне не хотелось, и я подписал требуемые Зайцевым показания, что слышал, как с другими Иванов говорил о терроре против коммунистов. Своей рукой самостоятельно расписаться я не мог. Тогда Зайцев взял своей рукой мою руку и расписался моей фамилией.

— Так это ваша подпись под протоколом? — спросил Черепанов.

— Да, моя.

Черепанов:

— Так почему же сейчас отказываетесь от своих показаний?!

Кроль:

— Да потому что мне не хотелось умирать!

— А теперь отказываетесь от своей подписи?

Кроль:

— Да, отказываюсь.

— А по какой статье вы сами осуждены и за что?

Кроль:

— По статье 58, пункт 6 особым совещанием-тройкой на 8 лет за слушание радиопередач с моей родины Чехословакии.

Так судья и прокурорша долго еще допрашивали Кроля о причинах, почему в МГБ Кроль дал ложные показания на Иванова Ивана Ивановича, а теперь отказывается от этих показаний на него. Когда в начале Черепанов зачитал состряпанные показания Зайцева, он настолько был поражен, что оставался совершенно спокойным, как будто речь шла не о его судьбе, а о ком-то постороннем. За время судилища по Шемяке ни одного вопроса ни Иванову, ни Кролю заседателями не было задано в обвинение или оправдание — с начала и до конца двое заседателей-девушек молчали, не поднимая глаз от стола. Молчал и защитник, только в конце суда сказал: прошу учесть, [что это] первая судимость Иванова. Прокурорша потребовала дать срок наказания Иванову по статье 58, часть 1, пункт 10 на полную катушку — десять лет и пять лет поражения в правах.

Суд удалился на шемякинское совещание, вскоре туда прошел и вышел через десять минут следователь МГБ Зайцев, а через пятнадцать минут судьи вышли в кабинет заседания и судья зачитал приговор:

— Именем РСФСР… Суд определил Иванову Ивану Ивановичу меру наказания по 58‑й статье, 1‑я часть, пункт 10 десять лет тюремного и концлагерного заключения с поражением в правах пять лет.

— Вам понятен, Иванов, приговор?

— Да, понятен.

Охранники отвезли Ивана Ивановича на «черном вороне» в камеру тюрьмы.

— Ну, как суд, сколько дали? Наверно, десять лет и пять лет «по рогам», — послышались со всех сторон вопросы заключенных.

— Да, точно так, — ответил Иван Иванович, — это еще хорошо, товарищи! Мне там, на суде, хотели еще подсунуть шестой пункт в терроре против коммунистов, и если бы лжесвидетель не отказался на суде от ранее данных по приказу МГБ показаний, то могли бы приговорить по шестому пункту и к расстрелу.

Иван Иванович рассказал заключенным про инквизиторские методы и приемы следователей МГБ в отношении Иоганна Кроля. От нервного перевозбуждения и физической слабости Иван Иванович лег на нару, размышляя о суде, Кроле и своем печальном будущем. Стоило бы Кролю подтвердить свои показания, подписанные у следователя Зайцева, — суд мог бы приговорить и к расстрелу. Однако Кроль нашел в себе мужество, человеческую честность и совесть рассказать о причинах, побудивших его подписать, а потом отказаться от своей подписи. Если вначале Кроль [подписал] ложный протокол во имя спасения своей жизни, то потом нашел в себе моральное мужество отказаться от подписи во имя спасения жизни другого человека.

Дорогой Кроль! Ты прекрасный, светлый и чистый, как и родина твоя Чехословакия. Да будет благословлено имя твое, как чеха Иоганна Гуса, сожженного на костре инквизиторами религиозной и политической власти мракобесов. Ты чех — я русский, но обоих нас объединяет человеческая любовь друг к другу. У тебя и у меня враг общий, один и тот же разъединяет, порабощает и угнетает и истребляет народы — имя ему государственная власть диктаторская и не диктаторская. Наши потомки будут жить светлой и радостной жизнью без земных и небесных государственных и религиозных инквизиторов, экономических, политических и моральных палачей и эксплуататоров, порабощающих тружеников городов и полей во всех странах мира.

Шел четвертый час ночи. Камера спала, и дремали охранники в коридоре тюрьмы. Незаметно для себя как-то сразу уснул и Иван Иванович, и снилось ему, что живет он на земле в обществе без религиозной и человеческой власти и что люди всех стран живут без классового, расового, национального и религиозного начальства; исчезли границы между народами стран: каждый может жить и работать в любой стране, а труд и потребление стали достоянием самих трудящихся, объединенных в трудовые кооперативные советы — от местных до всенародных и всечеловеческих. Все люди оделись в одежды серебристого цвета, радостные и улыбающиеся в труде и отдыхе на самих себя.

После суда Кроль находился в одной камере с Иваном Ивановичем, а утром отправили этапом в Сызранскую тюрьму. Так продолжался сон Ивана Ивановича наяву о человеческой глупости в настоящем и разуме в будущем.

Сначала Ивана Ивановича и Кроля из внутренней тюрьмы МГБ в числе других двухсот государственных преступников отправили этапом в Сызранскую тюрьму. Сызранская пересыльная тюрьма построена царями Романовыми капитально и прочно с расчетом на многие поколения, как будто предвидели цари Романовы, что будущим государственным властям социалистическим или коммунистическим тюрьмы будут нужны не в меньшей, а [в] большей степени. И действительно, Ивана Ивановича и Кроля поместили в общую камеру, где ни стоять, ни сидеть никто не мог: так плотно заполнена камера, что образовалось месиво из заключенных людей всех возрастов и наций страны. Люди дышали часто полуоткрытым ртом — в камере не хватало воздуха. Обросшие, грязные, с желто-серыми лицами и блестящими глазами, изнеможденные и изнуренные люди производили на Ивана Ивановича мучительно тяжелое состояние за них и за себя. За что людей мучают, истязают материально и духовно?! Бога нет, нет и дьявола, так кто же так подло издевается над людьми?! Ответ один: власть государства, и не буржуазная, а своя власть трудящихся над самими же трудящимися.

На следующий день в числе восьмисот заключенных Ивана Ивановича отправили в Ульяновскую тюрьму. От тюрьмы до вагонов этап вели под усиленным конвоем с автоматами, пистолетами и овчарками, заботливо предупредив заключенных, что шаг вправо, шаг влево считается побегом и конвой применяет оружие без предупреждения. Конвой быстро разместил заключенных по вагонам, и этап пошел в Ульяновскую тюрьму. Ранним сентябрьским утром этап прибыл в Ульяновск и под конвоем направился в Ульяновскую тюрьму.

Иван Иванович увидел двойные железные четырехметровые ворота, высокие каменные стены, отгораживающие тюремные здания от внешнего мира. Ульяновская тюрьма, как и все тюрьмы, построенные романовскими царями, добротная и капитальная, как будто цари знали, что без тюрем не обойдется ни одна государственная власть, тем более царь марксидов Иосиф Джугашвили провозгласил: чем ближе мы будем к коммунизму — тем больше будет у нас врагов-заключенных. И действительно, при почти тридцатилетнем царствовании Иосифа Джугашвили через тюрьмы, концлагеря и ссылки прошло много миллионов тружеников городов и полей и десятки тысяч казненных закрытым судом по приказу царя марксидов Сталина.

Вот Ульяновская тюрьма — на родине Ленина, а среди этапников-заключенных в тюрьме много тех, кто вместе с Лениным вел борьбу за Октябрьскую революцию. Иван Иванович в начале Октябрьской революции верил вместе с другими, что хозяевами страны станут труженики городов и полей, но диктатура партии принесла народам страны неисчислимые и неизмеримые беды, истребление [и] несчастья миллионов людей. Этого не мог предвидеть ни Маркс, ни Ленин. Так размышлял Иван Иванович во дворе Ульяновской тюрьмы в ожидании размещения заключенных по камерам тюрьмы.

Был теплый, ясный и тихий августовский день. В тюремном дворе этап задержали на два-три часа, так как в центре двора происходила дезинфекция камерного тюремного инвентаря: досок, топчанов, столов, скамеек от клопов. Этапникам велено было стоять поближе к стене тюрьмы. Кто-то увидел и громко сказал: «Смотрите, сколько клопов ползут к нам!» И действительно, когда взгляды этапников устремились на землю, все увидели такое множество клопов, что никому и во сне не могло присниться: клопы ползли сплошным потоком, конвейером, переливаясь коричнево-красноватой волной. Они ползли к людям, как будто знали, что [им можно] так же безнаказанно пить их кровь, как и власть имущим. Вот клопы подступили к этапникам вплотную, поползли по ногам, одежде, а лишенные права голоса и самозащиты-протеста этапники приняли клопов так же враждебно и беспомощно, как историческую тюремную и концлагерную принадлежность всякой власти и всех государств древности и современных. Но в то же время изнуренные и изнеможденные обессилившие заключенные радовались благодатным ласковым лучам солнца, ясному синему небу и свежему воздуху после многих месяцев и лет, проведенных в камерных стенах тюрем. Ведь через час-другой уведут в тюремные камеры и много дней и ночей [они] не увидят солнца, неба и свежего воздуха, и это нападение клопов казалось обычным явлением тюремного быта заключенных.

Прошло не более двух-трех часов под чистым солнечным небом, как старшой тюрьмы приказал построиться в пятерки всему этапу и начал по счету пропускать в двери тюрьмы. А внутри тюрьмы у раскрытых дверей камер надзиратель распределял по тридцать-сорок человек на камеру. Иван Иванович оказался в камере номер тридцать первый в числе тридцати восьми человек заключенных. Камера сделана на пятнадцать человек, всем мест на нарах не хватило, а поэтому часть заключенных разместилась под нарами на грязном полу. В углу близ двери неизбежная принадлежность камеры параша-кадушка для больших и малых дел ночью и днем; одно окно близ потолка с железной решеткой, вдоль стен камеры нары. В средине длинный дощатый стол; днем и ночью в камере полумрак, воздух до того сгущен и насыщен испарениями от параши и тел, что дыхание у всех учащено. На прогулки пятнадцатиминутные не выводят: тюрьма переполнена, не хватает тюремщиков на вывод на прогулку заключенных.

Ивану Ивановичу посчастливилось: его место оказалось на нарах, а почти половина разместилась под нарами. Молча сидел Иван Иванович на нарах, смотрел на людской муравейник и думал, и думал: «Ведь это все люди, человеки с большой буквы! Никаких преступлений не совершили против личности и общества, да [и] самого государства. Почти все находящиеся в тюрьме сделаны властью понарошку преступниками, чтоб оправдать свою диктатуру количеством преступников, врагов их дел в развале экономических и политических дел в стране. Так было раньше, так есть и теперь, ибо ни одно государство, самое паршивое, не обходится без тюрьмы, ибо тюрьма является исторической необходимостью и принадлежностью каждой государственной власти, особенно с диктатурой наверху».

Кормление в камерных зверинцах тюрьмы происходит два раза обедом и ужином, настолько плохими и скудными по количеству и качеству, что через полгода заключенные превращаются в полуживые ходячие тени. Кролю пришлось за неимением места на нарах поместиться под нарами, и они по очереди менялись местами через ночь, а днем сидели на нарах Ивана Ивановича. Кроль и Иван Иванович обо всем говорили, но ни разу не имели разговоров о политике, так [как] оба они знали, что тайные агенты МГБ имеются и среди заключенных в камерах. И действительно, не прошло и пяти дней, как из камеры начали некоторых заключенных вызывать к уполномоченному МГБ по тюрьме на допросы за антисоветскую агитацию. Первым был вызван на допрос осужденный на 15 лет концлагеря и пять лет ссылки Ульянов, однофамилец или дальний родственник Ульянова Владимира. Он молод, лет тридцати, полный жизни и здоровья, по вечерам возмущался дикостью шемякинского суда, о чем из камеры сообщалось недремлющему оку — оперуполномоченному по тюрьме. И здесь, в застенках тюрьмы, Ульянову оперуполномоченный пришивал новое обвинение — второе дело сверх пятнадцати лет.

Наша камера ежедневно наполнялась вновь осужденными из города Ульяновска и районов по пятьдесят восьмой статье. После суда ввели в камеру рабочего Петрова, осужденного на десять лет, а через две недели ему передали для прочтения результаты его кассационной жалобы. Когда надзиратель передал через окно-форточку решение кассационной коллегии осужденному Петрову, то всей камерой в тридцать восемь заключенных кольцом обступили Петрова, и один из заключенных начал громко читать. В этом кассационном решении буквально говорилось: «…принять во внимание, что свидетельские показания по обвинению Петрова противоречивы и не установлены, но приговор оставить в силе». Все тридцать восемь человек несколько секунд молчали, а потом кто-то, нарушив тишину, громко сказал: «Да, жив еще курилка Шемякин, вот так правый и скорый суд пролетарский-сталинский!» Молча и угрюмо разошлись заключенные по камере с тяжелыми думами о своей настоящей и будущей судьбе.

А тут почти каждую ночь слышались выстрелы зенитных пушек по немецким разведывательным самолетам, и некоторые заключенные говорили: «А что, братцы, если немцы начнут бомбить Ульяновск и начнется эвакуация его учреждений и жителей, то в суматохе заключенных не успеют эвакуировать, а расстреляют в тюрьме или близ тюрьмы. Ведь не будут же они спасать заключенных, которых рассматривают власть имущие как врагов своих. Скорее бы уж в концлагерь отправили».

Иван Иванович и Кроль находились вместе в одной камере, но держались настороженно и избегали тесного общения, так как знали, что и здесь среди заключенных, а чаще под видом заключенных, находятся агенты МГБ — стукачи: наиболее возмущавшихся вызывали из камеры, и они уже не возвращались в свою камеру, и там уж где-то им пришивали вторую судимость.

В числе заключенных находился пенсионер по труду Андреев из Кинеля. Солидный пятидесяти пяти лет рабочий, он имел 10 лет и пять лет поражения в правах. Очень горевал и сокрушался, что дома в Кинеле осталась сиротой его десятилетняя дочь, а мать ее умерла от разрыва сердца во время его ареста. И до того он тяжело переживал потерю жены, дочери и за свою судьбу, что помешался умом: ему все казалось, что вот-вот придут и куда-то его заберут. А поэтому все три месяца нахождения в камере молчаливо залезал под нары и часами лежал на голом полу в черной грязной рубахе-косоворотке. В камере относились к нему сочувственно, старались утешить и ободрить, но он упорно прятался под нары все дни и ночи, и часто были слышны тихий плач и тяжкие вздохи и стоны. За три дня до отправки заключенных в Печорский концлагерь Андреев умер под нарами. О его смерти сообщили надзирателю тюрьмы. Пришли двое рабочих из заключенных с носилками и вынесли Андреева из камеры. Так Андреев получил истинное освобождение от своей родной пролетарской власти в царствование царя марксидов Сталина.

В ноябре тюрьма начала подготовлять большой этап в Печорский концлагерь. Заключенных вызывали по спискам, сличали с делом, и каждый заключенный говорил свою фамилию, имя, отчество, год рождения, статью, срок наказания и место суда. Затем опрошенных и проверенных несколько сот вывели из камер во двор тюрьмы. Был пасмурный день, шел мелкий осенний дождь. Стояли под открытым небом обросшие, грязные, изможденные заключенные и жались друг к другу от холода, дрожали и топали ногами на месте, чтоб согреться, но тепла не было, и постепенно вскоре тюремная дрожь захватила всех.

И было отчего дрожать: голод и холод не могли обогреть людей — их топки-желудки были пусты, а к тому же большинство не имело теплой обуви и одежды. Так как сатрапы — чиновники МГБ арестовывали в квартирах и на службе, работе и в теплое время года, то и отправляли людей в той одежде и обуви, в какие были одеты и обуты во время ареста. В тюрьме же ни обуви, ни одежды отправляемым в Печору не дали. А в это время тюрьма передавала заключенных этапному конвою медленно по спискам и личным делам. Наконец передача окончилась, конвой принял от тюрьмы восемьсот заключенных, и после прочитанной молитвы «…шаг вправо, шаг влево… оружие применяется без предупреждения» окруженный плотным кольцом конвоя, с автоматами и овчарками шел этап заключенных в восемьсот человек по грязной и топкой дороге под моросящим дождем.

Заключенные шли молча, как на похоронах самих себя. Тишина часто нарушалась только конвоирами: «Ускорить шаг, шире шаг, подтянись». Это шли люди всех возрастов, наций огромного государства, не разбойники и бандиты, не шпионы и предатели русского народа и Советской власти, а истинные сыны городов и полей шли по сталинскому набору-потоку. Эти люди не хотели молчать, и достаточно было сказать неосторожное слово, как человека заключали на многие годы в тюрьму и концлагеря. Загнанный и запуганный народ городов и полей и сама партия марксидов стояли на коленях перед деспотом и тираном Иосифом Джугашвили. Так велико и могуче было влияние его на народ и всю партию его неограниченной свободой власти, которая лишила всю партию марксидов и общество всех великих завоеваний Октября, так велики и могучи оказались еще исторические системы государственных властей — раболепия.

Шел Иван Иванович под конвоем и размышлял: до какой же степени во многих людях общества живет наследие зверя, эксплуатирующее человека человеком государственной диктаторской и не диктаторской властью, а конвойные выкрикивали: «Шире шаг, подтянись!»

В двух километрах от тюрьмы подведена железнодорожная тюремная ветка, а на ней полустанок для тюремных вагонов. На этом-то полустанке ветки стояло десять железнодорожных столыпинских вагонов. Вот к этим вагонам и вели этап. Угрюмо шли заключенные, тяжело переставляя отяжелевшие и обессилившие ноги. Иван Иванович и Кроль шли в средине этапа и знали, как и все другие, от рецидивистов-заключенных, что в концлагере им предстоит жестокий и мучительный труд десятичасовой зимой и двенадцатичасовой летом, и редко кто мог перенести этот пяти-, десяти- и более летний труд в условиях холода и полуголодного существования.

Среди этапников имелась сотня уголовников-рецидивистов, часто игравших руководящую бытовую роль среди политических заключенных, к тому же конвой благоволил уголовникам. Если политзаключенные считались государственными преступниками, врагами народа, то уголовники считались друзьями народа. Началась загрузка столыпинских вагонов, специально сделанных во времена царей Романовых, с решетчатыми камерами-купе и решетчатым коридором во весь вагон для дежурного конвоира. Конвой на глазок отделял партию этапников и размещал по вагонам, камерам. Если раньше в камеру-купе помещалось по пятнадцати человек, то теперь каждую камеру-купе набивали до отказа, так что часть заключенных размещалась на полу под нарами-полками.

Этап шел по Волго-Бугульминской железной дороге до Уфы, и в решетчатые окна и решетку коридора виднелись поля с неубранными снопами и скирдами на полях, мокнущие и гниющие, проросшие, а некоторые оставались на корню несжатыми. На одной из станций заключенные услышали, а потом и увидели плач и вопль женщин, детей и стариков, провожавших запасных на фронт в армию. «Да, товарищ Кроль, — сказал Иван Иванович, — тяжела судьба людей заключенных, но нелегка судьба и живущих не за решеткой не по своему желанию, а по воле государственных властей, имеющих право на жизнь и смерть человека и общества. Людей городов и полей во всех воюющих странах отправляют, а точнее гонят на человеческую бойню, именуемую войной, так как никто добровольно не хочет убивать таких же людей труда и в других странах, а только лишь государственные, наиболее звероподобные власти стремятся создавать войны, с ничтожной кучкой людей, или партии нетрудовых людей».

Под вечер сентябрьского дня этап прибыл на станцию Уфа, высадили в конце вокзального перрона, и конвой приказал сесть на землю. Проходившие мимо железнодорожные служащие, рабочие и пассажиры, поравнявшись с заключенными, замедляли шаги, внимательно всматривались в лица заключенных с мыслью, а нет ли здесь родных, знакомых. Проходящий красноармеец в распахнутой шинели вступил в разговор с заключенными; хотя конвой грубо потребовал от него не разговаривать, но красноармеец не спеша прекратил разговоры и отошел.

Поздно вечером конвой сдал этап в Уфимскую тюрьму, еще более массивную, чем Ульяновская тюрьма. Иван Иванович и Кроль попали в большую общую камеру, где находилось около восьмидесяти человек, среди которых было около тридцати человек рецидивистов-уголовников, бывших в камере ранее ульяновского этапа. Уголовники-рецидивисты сгруппировались отдельной общиной на нарах у двери камеры и на своем воровском жаргоне о чем-то совещались. После тюремного ужина — жидкого черпака каши-магары начали ложиться спать, поговорили, подремали и заснули.

Иван Иванович долго не мог заснуть: в тысячный раз переживал все, что с ним случилось, за себя и своих близких, и только что начал дремать и засыпать, как услышал приглушенный и отрывистый шум и разговор, открыл глаза и увидел: большая часть уголовников сидели вокруг вождей, а пять человек грабили последние пожитки у заключенных, не принадлежащих к уголовникам. Вот подошли к спящему, выдергивают из-под головы скудный скарб в мешке, высыпают на пол, откладывают в одну сторону, что им нужно, а в другую то, что им не нужно; отобранное для себя забирают, ненужное оставляют; обыскивают карманы, выворачивают, если есть табак — забирают до крошки и так подряд у всех не уголовников отбирают одежду и обувь, махорку и хлебные кусочки. Отобранное относят к сидящим на нарах главарям. Кричать о помощи нельзя — у них в руках ножи, подойти к камерной двери и заявить надзирателям тоже невозможно: к двери уголовники никого не допускают… В камере тишина, коридорная охрана спокойна: тюрьма спит, а грабеж продолжается. Вот на одном заключенном им понравилась новая рубаха и тут же сняли рубаху; грабеж идет медленно, тщательно, не спеша.

Близ Ивана Ивановича спал чечен, а по другую сторону инвалид отечественной войны. Свою деревянную ногу на ночь он отстегивал и хранил рядом с собой. Когда бандиты подошли и начали грабить безногого инвалида-бойца, то проснувшийся потомок Хаджи Мурата чечен схватил деревяшку инвалида и яростно начал избивать грабителей; на помощь грабителям начали сбегаться другие уголовники, но чечен, размахивая деревяшкой, наносил сокрушительные удары направо и налево. Это единоборство чечена подняло на ноги всю камеру; начали срывать с нар доски та и другая сторона. На крики и шум сбежалась к камере тюремная охрана, но уже рецидивисты были побеждены, загнаны в угол камеры. Тюремная охрана открыла дверь камеры и уголовников увела в другую камеру. Так чечен избавил заключенных от грабежа и помог вернуть часть ограбленных вещей их владельцам. Вся камера заключенных прониклась к чечену уважением, признательностью и любовью как к защитнику прав слабых.

С наступлением дня весь ульяновский этап из Уфимской тюрьмы отправили и погрузили в те же столыпинские вагоны и повезли обратно той же Волго-Бугульминской железной дорогой. Через решетки окон вагона и коридора виднелись те же неубранные поля с хлебом. На станции Мелекесс в камеру нашего вагона поместили заключенного лет пятидесяти пяти, белокурого блондина, с начинающейся лысиной на голове, обросшего и усатого. Когда его ввели в камеру, вид он имел чрезвычайно возбужденный: два часа прошло, как выездная сессия Куйбышевского областного [суда] приговорила его к расстрелу. Постепенно осужденный на расстрел стал приходить в себя и рассказал: «Я родился, жил и работал в Ленинграде столяром. В тысяча девятьсот восемнадцатом году начался разгром и гонения в Ленинграде на все и всех, что более прогрессивно-революционное, и я выехал в Мелекесс, где поступил работать счетоводом на кирпичный завод, что вблизи Мелекесса. Жена работает в столовой, а две дочери учатся. Директор кирпичного завода часто бывал у меня в гостях и часто заезжал на заводской лошади, и вместе ездили на завод. Не помню, когда по дороге я рассказал директору два-три анекдота про Сталина, их слышал и кучер, состоящий агентом МГБ, и донес, а директор, спасая себя, подтвердил донос кучера. И вот на днях меня арестовали и присудили к расстрелу, а ведь директор у меня в доме пил и ел».

Рассказывал Ильин отрывисто, отдельными фразами, глаза были воспалены от бессонных ночей и дней во время допросов, смотрели каким-то потусторонним невидящим взглядом, его сократовский лоб[280] покрылся глубокими морщинами. Он часто курил, но табаку у него не было; заключенные делились с ним последними папиросами и, чтоб облегчить его душевное состояние, утешали тем, что Москва помилует, приговор о расстреле заменит, хотя каждый знал, что помилования не будет, ибо каждое здравомыслящее, критическое слово государственной властью рассматривается как тягчайшее преступление, потрясающее основы государственной власти, ее диктатуру и террор всех инакомыслящих.

На станции Ульяновск Ильина конвой высадил и отправил в Ульяновскую тюрьму. Этап опять привезли в Сызранскую тюрьму. В Сызранской тюрьме производят исполнение смертных приговоров, и часто глубокой ночью слышны были шаги прокурора, тюремного врача и конвоиров, ведущих [заключенных] из тюрьмы на расстрел, и их голоса: «Товарищи, прощайте, уводят на расстрел!»

Через семь дней у Ивана Ивановича начался понос, как и у многих других заключенных, а через два дня весь этап в восемьсот человек опять погрузили в столыпинские вагоны и направили на пополнение в Печорский концлагерь — как рабочую силу по постройке железной дороги Печора — Воркута, где уже находились сотни тысяч заключенных.

И снова этап заключенных в восемьсот человек погрузили в столыпинские вагоны и направили по маршруту Инза — Горький — Киров — Котлас — Печора. Этап шел на север в тайгу и тундру, но одежда и обувь у большинства заключенных были только летние, и многие заранее предвидели конец своей жизни от холода и голода с первых дней и месяцев в концлагере. Лошадиные сроки заключения, холод и голод и тяжелейшие моральные переживания в душе каждого заключенного создали безнадежную обреченность на скорую смерть, и почти никто не думал, что выживет весь срок и останется в живых. Шел ноябрь месяц. Отправляемых в этап трижды проверили по именным спискам и личным шемякинским делам, старшой конвоя прочитал обычную этапную молитву, окружили густой цепью охраной, с автоматами наперевес, обнаженными пистолетами, с овчарками на поводках. И вот рабочие, крестьяне и интеллигенция — работники умственного труда оказались, как буржуа, врагами Советской власти! Они создали Октябрь и они же оказались врагами Октября. Такова историческая ирония Октябрьской революции.

Этап погружен в столыпинские вагоны — кто на полках, а кто и под полками на полу. Началась тюремная этапная жизнь на колесах. За время нахождения в тюрьме и этапах Иван Иванович узнал, что заключенные в массе своей осуждены по различным пунктам статьи пятьдесят восьмой, с прослойкой уголовно-рецидивных заключенных, тоже из трудового народа городов и полей. Шли этапы заключенных в бесчисленные концлагеря страны на север, восток и юг, и в то же время шли поезда, этапы-эшелоны непрерывным потоком на запад на всечеловеческую бойню-войну во имя государственной власти. В одних поездах-эшелонах гнали тружеников городов и полей в тюрьмы и концлагеря, а в других тоже тружеников городов и полей гнали на фронтовую войну, и во всех случаях против воли трудящихся.

А государственные власти той или другой стороны торжествовали победу, другие же печалились от поражений, а миллионы тружеников всех стран гибли и гибли, как на фронтах войны, так и в тюрьмах и концлагерях. А миллионы матерей, жен, детей, отцов лили видимые и невидимые слезы, они лились необозримым океаном во всех странах воюющих и не воюющих народов. А государственные власти, как диктаторские, так и не диктаторские, — это звериное наследие в роде человеческом — продолжают восхвалять тиранию и деспотизм государственных властей, эксплуатацию человека человеком, [рассчитывая,] что эта эксплуатация будет продолжаться не только в настоящем дне, но и в отдаленном будущем, подобно царству небесному по библии Саваофа. А поскольку существуют государственная власть, начальники и подчиненные — власть одних людей над другими, не имеющими власти, то одна часть общества, большинство, эксплуатируется другой частью, меньшинством. Кроме этого, государственная власть сковывает волю к развитию, прогрессу и свободное творчество человека и общества, порождая преступников социальным неравенством.

Но с каждым поколением общество становится все более человечным, и недалеко то время, когда люди станут настолько ненавидеть эксплуатацию государственной властью, что общество, на заре своего развития создавшее государственную власть, само же уничтожит государственную и всякую другую эксплуатацию человека человеком в наступающем зрелом развитии. А апостолы и пророки государственных властей сознательно или бессознательно ложью, клеветой, обманом и надувательством, кнутом и пряником, войнами, тюрьмой и концлагерями стараются государственную эксплуатацию человека человеком удержать и сохранить свое господство над человеком и обществом, над его трудом и потреблением, утверждая, что они являются избранниками народа или бога, имеющими право на труд и потребление общества. Как те, так и другие, от Саваофа и от государственных властей, утверждают, что царство социальной справедливости [люди] наследуют посмертно или в будущих веках, но сами и весь легион апостолов и пророков от Саваофа и государственных властей имеют все блага земные не в будущем, а в настоящем дне. Этот сознательный или бессознательный обман общества и человека все яснее начинают люди осознавать. С уничтожением классовой эксплуатации началась государственная неклассовая эксплуатация человека человеком — последняя и заключительная форма угнетения и порабощения человека и общества экономической, политической и моральной государственной диктатурой. Следовательно, и [не]классово-диктаторская государственная машина не на словах, а на деле зиждется на одной и той же основе основ всякой государственной системы власти, эксплуатации человека человеком.

Все яснее и яснее становится народам мира всех стран, что уничтожение эксплуатации человека человеком может быть только тогда, когда будет уничтожено существование самой государственной власти. Но также ясно и то, что ни одна государственная власть добровольно на протяжении всей истории человечества не отказывалась от господства над человеком и обществом, а поэтому государственная власть подлежит уничтожению самим же обществом городов и полей, как и все прежние буржуазные государства. Исторический закон развития общества неизбежно приведет человека и общество к уничтожению эксплуатации человека человеком, всякой классовой и неклассовой государственной власти и к созданию кооперированных самоуправляющихся советов союзов, снизу вверх до всеобщих советов страны, посредством планово-экономических статистических бюро, без законодательной и законоисполнительной власти-насилия.

Так размышлял Иван Иванович в камере столыпинского вагона в этапе в Печорский концлагерь. И долго еще размышлял Иван Иванович о судьбах человека и общества, и ему ясно становилось, что несчастья и трагедия общества состоят в том, что его угнетает и порабощает [или] классовая буржуазная — не пролетарская, или классовая пролетарская государственная власть, со всеми социальными пороками каждой государственной власти во всех странах мира, ибо меняются системы государственных властей, а эксплуатация человека человеком в той или другой степени остается все та же. Вот этого-то в развитии общества, причин его социального неравенства не могли понять апостолы и пророки частной и государственной собственности, обещающие рай земной в каком веке, после умирания государственной пролетарской и не пролетарской власти, а покамест до устройства на земле власть имущие владеют всеми благами жизни человека и общества. Чем больше и дольше размышлял Иван Иванович, тем яснее видел начало и конец добра и зла в роде человеческом.

Этап медленно шел в Печорский концлагерь. Не каждый день выдавали пайки хлеба в шестьсот граммов, сто граммов соленой сельди и кружку воды, которую конвой часто брал из луж железнодорожного полотна ведрами. Этап шел медленно и медленно, все больше и больше тоньшели и серели заключенные. Немытые и неумытые много дней, недель и месяцев, грязные и обросшие, с землистыми лицами и горящими голодными ввалившимися глазами, заключенные имели дикий вид загнанных двуногих животных. Не было сил говорить друг с другом; в вагоне тишина. Кто дремлет, кто спит чутким сном. Каждый видит впереди, в концлагере восемь месяцев зимы, холод и двенадцатичасовую работу на постройке железной дороги. В каждом теплится надежда выжить, но большинство работающих на общих работах, со сроком десять и более лет остались навечно лежать в лесотундре на трассе Печора — Воркута.

Этап пришел на станцию Арзамас. Здесь Иван Иванович и все другие увидели через решетки вагонов и услышали звук немецких самолетов-разведчиков и выстрелы зенитных орудий.

Перед Арзамасом хлебный паек не выдавали пять дней. Заключенные стали требовать выдачи им законных паек хлеба. Конвой обещал, но кто-[то] из уголовников крикнул: «Нас обманывают, хлеба не дадут». Вот тут-то ужасное, дикое и страшное, от чего кровь холодеет: стихийно по всем вагонам начался протяжный вопль-крики от октав до дискантов: «Хлеба, хлеба, погибаем, умираем! Хлеба, хлеба, умираем!» Конвой открыл стрельбу вверх, пробовал остановить крики, но никакая сила не могла остановить крики: «Помогите, хлеба, хлеба!»

Вдали от вагонов начали собираться изумленные и недоумевающие люди: железнодорожные рабочие, служащие, пассажиры; толпа людей все больше и больше густела и медленно придвигалась к вагонам; конвой выставил охрану, а заключенные продолжали взывать о помощи: «Хлеба, хлеба, умираем, помогите!» Конвой усиленно начал обещать, что скоро, через час привезут и раздадут хлеб за пять дней. На время крики прекратились, но минут через десять кто-[то] опять крикнул: «Товарищи, не верьте им, обманут», и снова понеслись далеко слышные крики: «Хлеба, хлеба, помогите, умираем!»

Но вскоре привезли и начали раздавать хлеб каждому по буханке в три килограмма. Крики прекратились. Иван Иванович знал, что сразу досыта наедаться на голодный желудок нельзя, а потому ел хлеб небольшими порциями через 10–15 минут. После части съеденного хлеба почувствовал сильную жажду горячей воды. Хотя бы один стакан горячей воды, и за это отдал бы все ценности мира. Но воды не было никакой — вечером дали кружку холодной воды. В эту ночь редко кто спал: каждый беспокоился за полученный хлеб, как бы кто из уголовников не утянул во время сна еще не съеденный хлеб, а некоторые, чтоб избежать потерю хлеба, крошили его в мелкую крошку — такой хлеб, в таком виде воры не берут, брезгуют.

Настала ночь, и действительно, воры из уголовников приступили к своей профессиональной работе. Их в каждом купе вагона было по пять-шесть человек. Заключенные начинают дремать и спать. В вагоне тишина; слышатся звуки колес на стыках вагонов да мерные шаги дежурного конвоира по коридору. Слышится приглушенный крик: «Отдай хлеб», а уже укравший быстро лежит на своем месте. Особенно жестоко издевались в грабеже польского солдата и узбека: их по нескольку раз грабили уголовники при молчаливом попустительстве конвоя, а политзаключенные не имели физической возможности оказать им защиту.

Рядом с Иваном Ивановичем на нижней полке сидел плотный, коренастый лет сорока пяти инженер Кирилов из управления Самарской железной дороги, с проседью в густых черных волосах головы и бороды. Он грустно вполголоса говорил: «Был бы жив Ильич — этого не было бы, — показывая на окружающих глазами. — Там дома у меня осталось пять человек семьи: мать, жена и трое детей. Как-то они будут жить теперь без меня одни». Иван Иванович молчал, молчали и рядом сидевшие, а Иван Иванович, видя тяжелые переживания Кирилова, искренне сочувствовал ему, что его вера в партию оказалась мифом, а ведь Сталин продолжил то дело, к которому стремился и Ленин, и он, Сталин, клятвенно [выполнял] все его заветы со всей кавказской дикостью и жестокостью.

По дороге до Печоры на больших станциях начали выносить умерших под видом заболевших, тогда как этих «заболевших» по два-три дня скрывали, чтоб получать на них пайки хлеба и делить их между соседями. Так умер один заключенный в нашем купе вагона, и его три дня скрывали, получая его пайку хлеба, и сообщили конвою, только когда от него пошел смрадный дух. То же было и в других вагонах.

Шел декабрь месяц, и шел этап на север все ближе и ближе к Печорским концлагерям — лесотундре Крайнего Севера, и все холоднее становилось в природе и на душе каждого заключенного. Все реже и реже остановки этапа, и реже виднелись города и селения Крайнего Севера, все дальше и дальше от России в бездну гибели, имя которой — концлагерь деспотизма и тирании.

В полдень восемнадцатого декабря девятьсот сорок первого года, ровно через год после ареста, Ивана Ивановича привезли этапом в Печорские концлагеря. Метельным холодным ветреным днем встретила Печора этап. Шла поземка. Теперь конвой знал, что здесь, в зоне оцепления концлагерей, никто никуда не убежит, а за пределами концлагеря на десятки и сотни километров безлюдная тайга или тундра, холод, голод и снег. Конвой широко открыл все двери вагонов и приказал выходить из вагонов и без проверки и конвойной молитвы идти по пять человек в ряд за направляющим в огромную Печорскую пересыльную концлагерную тюрьму, которая в одном километре от станции серела вдали сквозь метель и непогоду. По дороге многие падали, их по приказу, да и без приказа конвоя брали под руки и вели в Печорские входные ворота концлагеря — пересыльную тюрьму.

На расстоянии почти пятисот километров от Печоры до Воркуты заключенные Печорского концлагеря в девятьсот тридцать седьмом году начали и в девятьсот пятьдесят втором году окончили постройку железной дороги, а рабочее грузовое движение по этой магистрали началось с первых лет Второй мировой войны. Ежесуточно проходило двенадцать поездов с воркутинским углем, шли на север России, Архангельск и Ленинград. Сотни тысяч воркутинских каторжан в шахтах добывали уголь, а сотни тысяч концлагерников строили и достраивали железнодорожную магистраль. Первые этапы заключенных погибали через год-другой, и были случаи, когда только начинали осваивать строительство железнодорожного полотна, [что] этапы шли водным путем, Печорой, а от Печоры до трассы тайгой и тундрой, и часто застигнутый холодной непогодой весь этап вместе с конвоем замерзал в лесотундре или тундре. Весь скарб, орудия быта и инструмент несли на своих плечах сами же заключенные: пилы, лопаты, топоры, муку, соль, сахар, крупу. Хлеба не было, негде было его печь, а поэтому хлебный паек выдавался мукой, а заключенные разводили муку болотной водой и пекли на железных лопатах лепешки. Начинались поносы, медицинской помощи и медикаментов нет, и через год большая часть заключенных погибала. На смену им поступали новые этапы заключенных, а через год-другой и этих большую часть досрочно освободила смерть. И так по всем намеченным точкам концлагерных колонн, а их в каждом отделении десятки, а во всем лагере сотни, от трехсот до восьмисот заключенных в каждой колонне. По медицинской статистике тридцать процентов болело в лазаретах Печорлага, и если в лазарете смертность не превышала десяти процентов, то такой лазарет считался передовым, образцовым. Особенно много погибало в первое время поляков, и редко кто из них остался в живых и вернулся на родину.

За все время постройки железной дороги в Печорских концлагерях от Кожвы до Воркуты прошло несколько сот тысяч по сталинским наборам молодых и средних лет тружеников городов и полей, которые за многолетнее заключение от недоедания, холода, непосильной каторжной работы превращались в больных и находили успокоение на кладбище под номером на фанерной табличке.

И многое, многое рассказывал Ивану Ивановичу врач Бездетнов, находящийся в Печорлаге с тысяча девятьсот тридцать седьмого года, с которым пришлось вместе работать Ивану Ивановичу: «Ну что же, Иван Иванович, будем жить и работать и здесь; хорошо, что мы с своей профессией работаем под крышей в белых халатах, одеты и сыты, авось и выживем и, кто знает, может быть и в Россию вернемся живыми и отсюда, но все те, кто работает на общих работах — редко кто выживет и вернется домой, а их ведь масса основная в концлагере».

Прошло десять лет жизни в концлагере Ивана Ивановича, и за эти годы многое видел и слышал Иван Иванович от старых и новых концлагерников, начальства и хозяйственников — строителей, направляющих и указующих работы. И вот, возвратившись в Россию, Иван Иванович прочитал постановление власть имущих: назвать постройку железной дороги Кожва (Печора) — Воркута именем комсомола — комсомольской стройкой, тогда как в действительности дорога построена сотнями тысяч заключенных по сталинскому набору тружениками городов и полей, как и тысячи тысяч объектов великой страны России. В близком или в далеком будущем народ все стройки назовет своим именем, именем тех, кто жизнь свою положил на этот труд.

АС/5

«УТВЕРЖДАЮ»

ЗАМ. НАЧАЛЬНИКА НКВД КУЙБЫШЕВСКОЙ ОБЛАСТИ —

СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ

(ЦИКЛЯЕВ) [подпись, печать][283] «18» декабря[284] 1940 года

АРЕСТ САНКЦИОНИРУЮ:

Прокурор [подпись, печать] «18» декабря 1940 года

Постановление

(на арест)

гор. Куйбышев, 1940 года, декабря «15» дня я, начальник 1 отделения 2 отдела УГБ УНКВД Куйбышевской области — лейтенант государственной безопасности ТАТАРЕНКО, рассмотрев имеющиеся в УНКВД по Куйбышевской области материалы о преступной деятельности ЧЕКИНА Сергея Николаевича — 1897 года рождения, уроженца с. Ст. Буян, Ново-Буянского р-на, Куйбышевской области, гр-на СССР, русского, по соц. происхождению из крестьян-середняков, беспартийного, в прошлом анархиста, ранее не судимого, работающего врачом Обкома союза Хлебной промышленности, проживающего в гор. Куйбышеве, по ул. Фрунзе № 131,

НАШЕЛ:

ЧЕКИН Сергей Николаевич, будучи враждебно настроенным к существующему Советскому строю, ведет анархистскую к-р деятельность, а поэтому,

ПОСТАНОВИЛ:

ЧЕКИНА Сергея Николаевича, проживающего в гор. Куйбышеве по ул. Фрунзе № 131, подвергнуть аресту и обыску.

Начальник 1 отд-ния 2 отдела УГБ УНКВД — лейтенант государственной безопасности

(Татаренко) [подпись]

СОГЛАСЕН: Начальник 2 отдела УГБ УНКВД Куйбышевской обл. — старший лейтенант государственной безопасности

(Печенкин) [подпись]

[2 Ордер на арест][285]

С. С. С. Р.

НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Управление НКВД по Куйбышевской области

Ордер № 4874

18 декабря 1940 г.

Действителен 2‑е суток

Сотруднику 2 отдела УГБ УНКВД по К/о тов. Маслову

Вам поручается провести обыск и арест гр. Чекина Сергея Николаевича

Проживающ[его] гор. Куйбышев по ул. Фрунзе дом № 131.

Всем органам Советской власти и гражданам СССР надлежит оказывать законное содействие пред’явителю ордера, при исполнении им возложенных на него поручений.

Арест санкционировал облпрокурор тов. Болдырев[286]

Зам. Начальник[а] Управления НКВД по Куйбышевской обл. [печать, подпись]

Секретарь [подпись]

[3 Протокол обыска][287]

Составляется в 3‑х экз., из которых: два доставляются в орган НКВД, один вручается под расписку членам семьи или домоуправлению (сельсовету).

Подписываются все три экземпляра

ПРОТОКОЛ ОБЫСКА

Гор. Куйбышев «19» декабря месяца 1940 г.

Мы, сотрудники Управления НКВД по Куйбышевской области т. т. Татаренко, Костылев, Антонов, Долбилин

(название органа НКВД и фамилия сотрудника)

На основании ордера за № 4874 от «18» декабря мес. 1940 г. в присутствии Байгушева Василия Даниловича, проживающего по ул. Фрунзе № 131 кв. 6 и Осиповой Марии Васильевны, проживающей по ул. Фрунзе № 131 кв. 1.

(фамилии, имена, отчества и адреса понятых и лиц, занимающих данное помещение или его домашних)

Руководствуясь ст. ст. 175–185 УПК произвели обыск у Чекина Сергея Николаевича в доме № 131 кв. № 1 по улице Фрунзе. Согласно ордера задержан

Чекин Сергей Николаевич

(фамилия, имя и отчество)

Из’ято при обыске следующее:

1) Паспорт на имя Чекина Сергея Николаевича серии САС № 671 360 = 1 шт.

2) Трудовая книжка Чекина Сергея Николаевича = 1 шт.

3) Трудовой список —″-″-″- = 1 шт.

4) Военный билет —″-″-″- = 1 шт.

5) Сберкнижка № Ж420 на сумму 5 руб. 08 коп. (5–08 коп.) = 1 шт.

6) Разных фотографий = 16 шт.

7) Разная переписка (письма, справки и т. д.)

Примечание: в необходимых случаях на все из’ятое при обыске составляется отдельная опись, которая приобщается к протоколу обыска, о чем делается оговорка в настоящем пункте.

Обыск производился с 23 час. 35 м. до 1 часа 30 м.

При обыске заявлены жалобы:

1) на неправильности, допущенные при обыске и заключающиеся, по мнению жалобщика, в следующем: Жалоб не заявлено.

2) на исчезновение предметов, не занесенных в протокол, а именно: Жалоб не заявлено.

При обыске опечатано: Ничего не опечатывалось. Печатью № —

Подпись лица, у которого производился обыск [подпись]

Понятые [подписи]

Производивший обыск сотрудник НКВД [подписи]

Все претензии и поступившие заявления внесены в протокол. За всеми справками, указав № ордера, день его выдачи, когда был произведен обыск, обращаться в: Управление НКВД по Куйбышевской области, Угол улиц Пионерская и Ст. Разина.

(название органа НКВД и адрес)

Копию протокола обыска получил: [подпись]

«19» / XII 1940 г.

[4 Акт об отсутствии носовых платков, которые должен был взять арестованный][288] АКТ

г. Куйбышев, 1940 г., декабря 19 дня.

Мы нижеподписавшиеся сотрудники УНКВД по Куйбышевской области т. Татаренко, Костылев, Антонов и Долбилин, в присутствии понятых Байгушева Василия Даниловича и Осиповой Марии Васильевны составили настоящий акт в том, что при производстве ареста Чекина Сергея Николаевича (ордер № 4874 от 18/XII—40 г.) из положенного имущества согласно приказа НКВД СССР, которое должно быть взято арестованным не хватает платков носовых 5 (пять) штук, которых у арестованного не оказалось, в чем и составлен настоящий акт.

Подписи сотрудников УНКВД К/о [подписи]

Подписи понятых [подписи]

Копию акта получил: [подпись]

[5 Акт об изъятии книг][289]

Составляется в 3‑х экз., из которых: два доставляются в орган НКВД, один вручается под расписку членам семьи или домоуправлению (сельсовету).

Подписываются все три экземпляра акта.

АКТ

На основании ордера НКВД по Куйбыш. обл. за № 4874 от «18» декабря м-ца 1940 г. мною, сотрудником т. т. Татаренко Г. В., Костылевым П. Н., Антоновым М. и Долбилин[ым]

(название орг. НКВД и фамилия сотрудника) (фамилия и инициалы)

в присутствии Байгушева Василия Даниловича и Осиповой Марии Васильевны

в кв. № 1 дома № 131 по Фрунзе улице, пер[еулку] принадлежащей гр. Чекину Сергею Николаевичу из’ято для доставки в НКВД книг:

1) русских тридцать одна (прописью) «31» экз.

2) иностранных — (прописью) ″-″ экз.

3) брошюр, журналов и газет — ″—″ пачек

4) разрозненных, порванных книг, листов и газет — ″—″ пачек

Всего «31[290]» книг и ″—″ пачек

Указанные в настоящем акте действия производили:

Подпись сотрудника [подписи]

Понятые [подписи]

Копию акта получил [подпись]

«19» декабря 1940 г.

Примечание: все подписи должны быть указаны полностью в скобках[291]

[6 Список изъятых книг][292]

СПИСОК

из’ятой обыском литературы на квартире обвиняемого

ЧЕКИНА Сергея Николаевича

СТ СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ УНКВД

МЛ ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ (ЕФРЕМОВ) [подпись]

[7 Результаты обыска][293]

«УТВЕРЖДАЮ»

Начальник Следчасти УНКГБ

по Куйбышевской области

Лейтенант госбезопасности

/ЗАЙЦЕВ/ [подпись]

«1» июля 1941 года

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Гор. Куйбышев, 1941 года, июля «1» дня. Я, старший следователь Следственной части УНКГБ по Куйбышевской области — Младший Лейтенант государственной безопасности ЕФРЕМОВ, рассмотрев из’ятые материалы при обыске квартиры обвиняемого ЧЕКИНА Сергея Николаевича, —

НАШЕЛ:

Обыском на квартире ЧЕКИНА из’ято:

1. Паспорт на имя ЧЕКИНА, серия САС № 671 360

2. Трудовая книжка ЧЕКИНА

3. Трудовой список

4. Воинский билет

5. Сберкнижка № 420 с вкладом на сумму 05 руб. 08 коп.

6. Разных фотокарточек 16 штук

7. Именная печать круглая с футляром

8. Разная переписка

9. Тридцать четыре книги /см. опись книг/

10. Дневники ЧЕКИНА с записями — 4 штуки.

Из из’ятых документов не представляют никакой ценности: разная переписка, подлежащая уничтожению, фотокарточек — 1 штука, именная печать, сберкнижка, трудовая книжка и трудовой список, подлежащие возвращению семье ЧЕКИНА.

Из’ятое: — паспорт, воинский билет подлежат приобщению к следственному делу в особом пакете.

Из’ятые книги, 15 фотокарточек, 4 дневника — являются вещественным доказательством и подлежат приобщению к делу[294].

Руководствуясь ст. 67 УПК РСФСР, —

ПОСТАНОВИЛ:

1. Приобщить к следственному делу в отдельном пакете паспорт № 671 360 серии САС на имя ЧЕКИНА С. Н. и воинский билет на имя ЧЕКИНА.

2. Приобщить к следственному делу, как вещественные доказательства, 34 книги и 15 фотокарточек, сдав их на хранение до решения суда в 1‑й Спецотдел УНКВД по Куйбышевской области.

3. Дневники приобщить в отдельном пакете.

4. Возвратить семье ЧЕКИНА: трудовую книжку, трудовой список, сберкнижку № 420, фотокарточку — 1 шт. и именную печать.

5. Уничтожить, как не представляющую никакой ценности, из’ятую разную переписку, путем сожжения.

6. Настоящее постановление об’явить обвиняемому под расписку.

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ УНКГБ

МЛ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ [подпись] /ЕФРЕМОВ/

Настоящее постановление мне об’явлено «1» июля 1941 года.

Подпись обвиняемого [подпись] /ЧЕКИН/

[8 Акт об уничтожении переписки][295] АКТ

гор. Куйбышев, 1941 года июля «1» дня я ст. следователь след. части УНКГБ — ЕФРЕМОВ и ст. следователь след. части УНКГБ — КОЛЫЧЕНКОВ настоящего числа согласно постановления УНКГБ о уничтожении разной переписки — уничтожили путем сожжения из’ятую разную переписку принадлежащую обвиняемому Чекину Сергею Николаевичу

В чем составлен настоящий акт

ст. следователь след. части УНКГБ мл. лейтенант г. безопасности

[подпись]

ст. следователь след. части УНКГБ мл. лейтенант г. безопасности

[подпись]

[9 Расписка жены С. Н. Чекина в получении его документов][296] РАСПИСКА

Мною, — Петриченко, получено от органов УНКГБ по К/Обл. из’ятое при обыске квартиры 14[297]/XII-40 г. и аресте моего мужа ЧЕКИНА Сергея Николаевича — нижеследующее:

1. Сберегательная книжка № 420 с вкладом 5 р. 08 коп.

2. Фотокарточка — 1.

3. Трудовая книжка

4. Трудовой список

5. Профбилет

6. Членский билет № 29.

«1» июля 1941 года

г. Куйбышев

Получила: [подпись] /ПЕТРИЧЕНКО/

Указанные вещи возвратил гр-ке ПЕТРИЧЕНКО —

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ УНКГБ

МЛ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ [подпись] /ЕФРЕМОВ/

[10 Обвинительное заключение][298]

«УТВЕРЖДАЮ»

Начальник Управления НКГБ

По Куйбышевской области —

[Ст.] лейтенант Госбезопасности

Печенкин[299] [подпись]

«3» июля 1941 года

Утверждаю[300]

Прошу суд дело назначить к слушанию с участием сторон

Зам обл прокур спецделам Мишутин

4/VII–41 г.

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

По следделу № 20170 по обвинению ЧЕКИНА Сергея Николаевича и СМИРНОВА Александра Петровича в преступлении предусмотренном ст. 58–10 ч. 1 УК.

Дело возникло на основании поступивших материалов в Управление НКВД по Куйбышевской области о том, что работающий в Куйбышевском Обкоме Союза хлебной промышленности врач ЧЕКИН Сергей Николаевич и преподаватель школы № 81 в городе Куйбышеве СМИРНОВ Александр Петрович на почве своих анархистских убеждений сложившихся у них с 1917 года периода их участия в работе анархистов самарской федерации, враждебно настроены к существующему строю, систематически совместно среди своего окружения проводят антисоветскую агитацию, высказывают провакационные, пораженческие террористические настроения, пытаются дискредитировать руководителей ВКП(б) и Советского Правительства, хранят у себя на квартирах контрреволюционную, анархистскую и троцкистскую литературу, которую используют как метод агитации, за свои анархистские убеждения имеют большие связи из числа враждебных элементов.

Вследствии чего Управлением НКВД по Куйбышевской обл. были арестованы 19 декабря 1940 года.

ПРОИЗВЕДЕННЫМ РАССЛЕДОВАНИЕМ ПО ДЕЛУ УСТАНОВЛЕНО:

ЧЕКИН Сергей Николаевич и СМИРНОВ Александр Петрович будучи по своим убеждениям анархистами, враждебно настроены к Советской власти, систематически среди своего окружения проводили совместно антисоветскую агитацию, высказывали провакационные, пораженческие и террористические настроения, пытались дискредитировать руководителей ВКП(б) и Советского Правительства, хранили у себя на квартирах контрреволюционную анархистскую и троцкистскую литературу. Группировали вокруг себя антисоветски настроенных лиц, с которыми вели антисоветские разговоры.

ЧЕКИН Сергей Николаевич по убеждениям является анархистом, посещал собрания анархистов и лекции, был связан с руководителями анархистской федерации в Самаре РОГДАЕВЫМ, КАРАСИКОМ и др., в период 1919–1920 г. являлся участником контрреволюционного кружка «религия мудрости» существовавшего в гор. Самаре, совместно с руководителями этого контрреволюционного кружка АНАТОЛИЕМ и другими участниками проводил контрреволюционную работу, выступал с докладами, распространял листовки и литературу (том 1 л. д. 42–45, 51–57, 131–133, 138, 155, 158, 203, 223, 226, 234, том 2–31, 41об, 64).

В 1920 году принял на хранение печатную машинку от своего брата Петра Николаевича похищенную им из сов. учреждения для использования ее по договоренности с участником контрреволюционного кружка «Религия мудрости» ОГЛОБЛИНЫМ в контрреволюционных целях (л. д. том 1, 57, 62, 64, 113).

В 1923 году будучи студентом Самарского Медицинского университета был тесно связан с эсером ПОСТНИКОВЫМ Павлом, который передал ему на хранение типографский шрифт, переданный в последствии при посредстве КОТОВА, быв. кулаку СМИРНОВУ Александру Ивановичу, для хранения в селе Старый Буян (т. 1 л. д. 65, 114, 131, 134, 136, 157, 159).

В том же 1923 году будучи тесно связан с эсером ПОСТНИКОВЫМ совместно с КОТОВЫМ в период кронштадтского восстания распространял по поручению ПОСТНИКОВА контрреволюционные эсеровские листовки. (том 1 л. д. 99, 104, 114, 138).

Хранил у себя на квартире анархистскую литературу, которую периодически передавал для прочтения ЗЕНИНУ, ЗЛОДЕЕВУ, КОЧЕТКОВУ, СОКОЛОВУ и др. (том 1 л. д. 11, 12, 51, 73, 114об, 225, том 2 72–76, 81, 96).

На почве своих анархистских взглядов написал ряд контрреволюционных и клеветнических сочинений, как-то на смерть брата Дмитрия, послание Горькому и др. (том 1 л. д. 51, 126, 129, 178 том 2 52–64).

В январе 1940 года будучи на квартире ТАРАСОВА с СМИРНОВЫМ и другими лицами высказывал совместно с СМИРНОВЫМ террористические намерения по отношению коммунистов (т. 1 л. д. 231 т. 2 л. д. 12).

Весной 1939 г. на квартире СОКОЛОВА в разговоре с СМИРНОВЫМ поддержал террористические высказывания СМИРНОВА и СОКОЛОВА по отношению к коммунистам (том 1 л. д. 83об, 106, 107об, 139об, 234).

Вел переписку с своим братом Александром Николаевичем ЧЕКИНЫМ проживающим в Югославии, в которой клеветал на условия жизни в Сов. союзе (том 1 л. д. 45, 13 2, л. д. 67, 68).

В 1939 г. находясь с СМИРНОВЫМ на квартире ПОЛЯКОВОЙ Ольги Федоровны в присутствии ее мужа клеветал на Сов. власть и сделал злобный выпад против руководителей ВКП(б). (т. 2 л. д. 28, 34, 36, 83–84).

ЧЕКИН С. Н. виновным себя признал в том, что является враждебно настроенным к Советской власти, хранил у себя на квартире контрреволюционную литературу, которую периодически давал[301] для прочтения разным людям и что по своим убеждениям является до настоящего момента сочувствующим анархизму и на почве анархистских взглядов написал ряд контрреволюционных и клеветнических сочинений. Также признал себя виновным в том, что в 1919 г. посещал Самарскую федерацию анархистов и являлся участником созданного в тот период времени контрреволюционного кружка «Религия без бога», проповедывал идеи этого кружка среди населения.

В 1923 г. принял на хранение от эсера ПОСТНИКОВА типографский шрифт, в том же 1923 г. во время кронштадтского восстания распространял контрреволюционные листовки.

Одновременно изобличается в антисоветской деятельности показаниями обвиняемого СМИРНОВА осужденного КРАЛЛ свидетелей ПОЛЯКОВОЙ и РУДНЕВА, а также материалами дела и вещественными доказательствами.

СМИРНОВ Александр Петрович является по убеждениям анархистом, посещал собрания и лекции анархистов, был связан с руководителем анархистской федерации КАРАСИКОМ, враждебно настроен к существующему строю, среди своего окружения систематически проводил совместно с ЧЕКИНЫМ С. Н. антисоветскую агитацию содержащую призыв к подрыву советской власти, пытался дискредитировать руководителей ВКП(б) и Советского правительства. Хранил у себя на квартире контрреволюционную анархистскую и троцкистскую литературу (том 1 л. д. 187–188, 191, 193, 196, 198, 203, 202, 215, 223, 229, 234, 300, том 2 14–23, 25, 26, 28, 38об.).

В январе месяце 1940 года будучи на квартире ТАРАСОВА с ЧЕКИНЫМ и другими лицами совместно с ЧЕКИНЫМ, высказывали террористические намерения по отношению коммунистов том 1 л. д. 231 том 2 л. д. 12.

Весной 1939 года на квартире СОКОЛОВА в разговоре с ЧЕКИНЫМ и СОКОЛОВЫМ высказал террористические намерения по отношению коммунистов том 1 л. д. 83, 106, 107, 139, 134, 218.

В ноябре 1940 года на квартире АРТАМОНОВЫХ высказывал клевету на Сов. власть и пораженческие настроения по отношению Красной армии и сделал злобный выпад против руководителя Сов. Правительства (том 1 л. д. 296–297 том 2 14–23).

Весной 1938 года на квартире СОКОЛОВА в присутствии МИГУНОВА высказывал пораженческие настроения высказывая надежды что после свержения Сов. власти он будет занимать большой пост при новой власти (том 1 л. д. 200об, 227, 298об, том 2 л. д. 2–10).

В июле месяце 1939 г. у себя на квартире в присутствии МИГУНОВА, ТОЩЕВА и других, СМИРНОВ высказывал свое несогласие с политикой ВКП(б) нанося клевету на Сов. власть том 2 л. д.

СМИРНОВ А. П. виновным себя признал в том, что является враждебно настроенным к Сов. власти с 1918 г. разделяет взгляды анархистов в 1918–1919 г. посещал их собрания, хорошо знаком по учебе и анархистской работе с руководителем анархистской федерации в Самаре КАРАСИКОМ.

В последующие годы познакомился с анархистами ЧЕКИНЫМ, КОТОВЫМ и другими, с которыми часто встречаясь вел контрреволюционные разговоры.

Одновременно изобличается в антисоветской деятельности показаниями: обвиняемого ЧЕКИНА, осужденных ТОЩЕВА, КРАЛЛ, свидетелей АРТАМОНОВА, АРТАМОНОВОЙ, КАРГИНОЙ, РОДИОНОВА, а также материалами дела и вещественными доказательствами.

НА ОСНОВАНИИ ВЫШЕИЗЛОЖЕННОГО ОБВИНЯЮТСЯ:

1. ЧЕКИН Сергей Николаевич, 1897 г. рождения, уроженец села Старый Буян, Ново-Буянского района, Куйбышевской области, по соцпроисхождению из крестьян середняков, русский, гр-н СССР, беспартийный, в прошлом анархист, ранее не судим, арестовывался 3 раза, в 1918 г. охранкой Колчака, в 1918 г. органами ВЧК, в 1927 г. органами ВЧК. Имеет брата Александра проживающего в Югославии, с которым имел переписку, имел брата Дмитрия осужденного за расхищение социалистической собственности, умершего в лагерях при отбытии меры наказания, имеет брата Петра скрывающегося под именем Дмитрия.

До ареста работал врачом в Куйбышевском Обкоме союза хлебной промышленности, проживал в гор. Куйбышеве по ул. Фрунзе № 131.

Арестован 19/XII-1940 года Управлением НКВД по Куйбышевской области.

В ТОМ, ЧТО:

а/ По убеждениям является анархистом враждебно настроенным к существующему строю, среди своего окружения систематически проводил совместно с СМИРНОВЫМ антисоветскую агитацию, содержащую призыв к подрыву Сов. власти, пытался дискредитировать руководителя ВКП(б) и Сов. правительства.

б/ Хранил у себя на квартире контрреволюционную анархистскую литературу, которую использовал как метод агитации за анархизм.

в/ На почве анархистских убеждений написал ряд контрреволюционных и клеветнических сочинений.

г/ В 1919 г. являлся участником контрреволюционного кружка «Религия мудрости» и проводил совместно с руководителем и другими участниками этого кружка контрреволюционную работу.

д/ В 1923 г. принял на хранение типографский шрифт.

е/ В 1923 г. в период кронштадтского мятежа распространял контрреволюционные эсеровские листовки.

То-есть в совершении преступления предусмотренного ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР.

2. СМИРНОВ Александр Петрович, 1893 г. рождения, уроженец гор. Абдулино, Чкаловской области, по соцпроисхождению сын попа, русский, гр-н СССР, беспартийный, в прошлом анархист, ранее не судим, до ареста работал в гор. Куйбышеве педагогом школы № 81 проживал в гор. Куйбышеве по ул. Льва Толстого № 118 кв. 3.

Арестован 19/XII–1940 года Управлением НКГБ по Куйбышевской области.

В ТОМ, ЧТО

а/ По убеждениям является анархистом, враждебно настроенным к существующему строю, среди своего окружения систематически проводил совместно с ЧЕКИНЫМ антисоветскую агитацию содержащую призыв к подрыву Сов. власти, пытался дискредитировать руководителя советского правительства.

б/ Хранил у себя на квартире контрреволюционную анархистскую литературу.

То-есть в совершении преступления предусмотренного ст. 58–10 ч. 1 УК РСФСР.

Дело № 20170 по обвинению ЧЕКИНА С. Н. и СМИРНОВА А. П. подлежит направлению на судебное рассмотрение в Куйбышевский облсуд.

Обвинительное заключение составлено «3» июля 1941 г. в гор. Куйбышеве.

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ УНКГБ КО

МЛ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

/ЕФРЕМОВ/ [подпись]

НАЧАЛЬНИК СЛЕДЧАСТИ УНКГБ КО

ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

/ЗАЙЦЕВ/ [подпись]

СПРАВКА: 1. Обвиняемые ЧЕКИН Сергей Николаевич и СМИРНОВ Ал-др Петрович арестованы 19 декабря 1940 года, содержатся под стражей во Внутр[енней] тюрьме УНКГБ по КО г. Куйбышев (л. д. 5об, 21об). Документы на имя обвиняемых ЧЕКИНА и СМИРНОВА подшиты в отдельных пакетах в дело (том 2).

3[302]. Вещественные доказательства по делу ЧЕКИНА С. Н.

а/ Список из’ятой контрреволюционной литературы, подшит в дело (том 1, л. д. 12, 13) литература сдана в УНКГБ на хранение до решения суда.

б/ Дневники с рукописями ЧЕКИНА контрреволюционных и клеветнических сочинений, брошюр «Трех истин», билет анархиста, приобщено к делу в отдельном пакете (том 2).

СМИРНОВА А. П.

а/ Список из’ятой контрреволюционной литературы, подшит в дело (том 1, л. д. 28–29) литература сдана в УНКГБ на хранение до решения суда.

4. Ходатайство о продлении срока следствия и содержания под стражей ЧЕКИНА и СМИРНОВА возбуждалось 4 раза. (т. 1 л. д. 33, 39).

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДЧАСТИ УНКГБ КО [подпись]

МЛ. ЛЕЙТЕНАНТ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ — /ЕФРЕМОВ/

[11 Приговор суда][303]

Отметка об исполнении приговора ф. № 9

ПРИГОВОР

Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики

2 и 4 августа 1941 г. Судебная коллегия по уголовным делам Куйбышевского областного суда в составе: председательствующего Девяткина, народных заседателей Муленкиной и Левочкиной, с участием прокурора Буториной и защиты в лице адвоката Ленькова при секретаре Давыдовой рассмотрев в закрытом[304] судебном заседании в гор. Куйбышеве дело по обвинению 1) Чекина Сергея Николаевича 1897 года — рожд. уроженца села Старый Буян, Ново-Буянского р-на, Куйбышевской области, из крестьян середняков, русского, гр-на СССР, имеющего высшее медицинское образование, беспартийного, в прошлом анархиста, не судимого по профессии врача, и 2) Смирнова Александра Петровича, 1893 года — рождения, уроженца гор. Абдулино, Чкаловской области, сына служителя религиозного культа, русского, гр-на СССР, имеющего высшее образование, беспартийного, в прошлом анархиста, по профессии педагога, ранее не судимого, обоих в преступлении, предусмотренном ст. 58¹⁰, ч. 1‑й УК РСФСР.

Материалами предварительного и судебного следствия, вещественными доказательствами и частичным признанием своей вины подсудимыми судебная коллегия

УСТАНОВИЛА:

что подсудимые Чекин и Смирнов, являясь по убеждениям анархистами, с первых дней Октябрьской Социалистической революции, имели враждебные советской власти настроения и на протяжении ряда лет занимались контрреволюционной деятельностью в форме распространения антисоветских взглядов.

Так, подсудимый Чекин Сергей Николаевич еще в период кронштадтского мятежа по поручению эсера Постникова распространял среди студентов эсеровские листовки. В 1920 году принял от своего брата Чекина Петра для нелегального хранения пишущую машинку, похищенную из Советского учреждения.

В 1923 году от того же эсера Постникова принял для нелегального хранения типографский шрифт, который впоследствии им был передан для дальнейшего нелегального хранения кулаку села Старый Буян Смирнову.

До дня своего ареста хранил у себя на квартире анархическую литературу, которую в ряде случаев давал для прочтения своим знакомым Соколову, Зенину, Кочеткову и другим.

В разное время написал целый [ряд] антисоветских стихотворений анархического направления, которые также хранил у себя на квартире до ареста.

Весной 1939 г., находясь в квартире своего знакомого Соколова, в разговоре со Смирновым поддерживал контрреволюционные высказывания последнего.

В том же 1939 году, находясь вместе с Смирновым на квартире гр-ки Поляковой, высказывал в ее присутствии клеветнические измышления по адресу одного из руководителей советского правительства.

Ведя переписку с проживающим в Югославии своим братом Чекиным Александром Николаевичем клеветнически отзывался об условиях жизни в Советском Союзе.

Подсудимый Смирнов Александр Петрович хранил до ареста у себя на квартире антисоветскую анархическую и троцкистскую литературу.

В 1938 году, находясь на квартире своего знакомого Соколова, в присутствии гр-на Мигунова высказывал пораженческие настроения.

Весной 1939 года в квартире того же Соколова высказывал в разговоре с Чекиным террористические настроения по отношению к коммунистам.

В июле месяце того же года у себя на квартире, в присутствии гр-на Тощева и др. клеветнически отзывался о политике советской власти.

В ноябре м-це 1940 г., находясь на квартире Артамоновых, высказывал пораженческие взгляды по вопросу о военной мощи Красной Армии и пытался дискредитировать одного из руководителей советского правительства.

На основании изложенного суд признал доказанной виновность подсудимых Чекина и Смирнова в преступлении, предусмотренном ст. 58¹⁰ ч. 1‑й УК. Учитывая, что указанная контрреволюционная деятельность подсудимых Чекина и Смирнова сопровождалась группированием вокруг антисоветских элементов, часть которых уже осуждены, а на других дело выделено в особое производство, руководствуясь ст. ст. 319 и 320 УПК Судебная коллегия приговорила Чекина Сергея Николаевича и Смирнова Александра Петровича на основании ст. 58¹⁰ ч. 1‑й УК РСФСР подвергнуть тюремному заключению сроком на десять (10) лет каждого, с поражением обоих избирательных прав сроком на пять (5) лет.

Зачесть осужденным в срок наказания время предварительного заключения с 19 декабря 1940 года.

Меру пресечения осужденным Чекину и Смирнову оставить до вступления приговора в законную силу без изменения — содержание под стражей.

Приговор может быть обжалован в Верхсуд РСФСР в течении 72‑х часов с момента вручения копии настоящего приговора осужденным.

Председательствующий [подпись]

Народные заседатели [подписи]

[12 Заключение по результатам проверки законности следствия и суда][305]

УТВЕРЖДАЮ Секретно

Зам. Прокурора области

Ст. Советник юстиции [подпись] /В. Белов/

«6» декабря 1957 г.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

2 декабря 1957 г. гор. Куйбышев

Прокурор отдела прокуратуры Куйбышевской области по надзору за следствием в органах госбезопасности, Советник Юстиции ПОПОВ Д. А., проверив в порядке надзора архивно-следственное дело № 2797 по обвинению ЧЕКИНА С. Н. и других,

Установил:

Приговором судебной коллегии Куйбышевского областного суда от 2–4 августа 1941 года, были признаны виновными по ст. 58–10–1 УК РСФСР и осуждены к 10 годам тюремного заключения с последующим поражением в правах на 5 лет каждого:

1. ЧЕКИН Сергей Николаевич 1897 года рождения, русский, уроженец села Старый Буян, Ново-Буянского р-на, Куйбышевской области, семейный, грамотный, б/партийный, до ареста работал медврачем Обкома Союза хлебопекарной промышленности в городе Куйбышеве.

2. СМИРНОВ Александр Петрович 1893 года рождения, русский, уроженец города Абдулина, Чкаловской области, семейный, грамотный, б/партийный, до ареста работал преподавателем школы № 81 в городе Куйбышеве.

Вышепоименованным лицам вменили в вину, что они являясь по убеждению анархистами и враждебно настроенными к существующему строю хранили у себя на квартирах антисоветскую проанархическую литературу и среди своего окружения занимались контрреволюционной деятельностью /т. 2, л. д. 125–127/.

Определением Судебной коллегии Верховного суда РСФСР от 25 августа 1941 г. данный приговор оставлен в силе. /т. 2, л. д. 137/.

Один из осужденных Смирнов А. П. отбывая наказание умер в 1943 году, а осужденный Чекин С. Н. отбыл срок наказания и в настоящее время работает медврачем в гор. Ставрополь Куйбышевской области. В своей жалобе на имя Президиума Верховного Совета СССР Чекин С. Н. указывает, что он осужден неправильно и просит его реабилитировать /т. 2, л. д. 153, 155, 160/.

Из материалов дела видно, что конкретно каждому из осужденных вменялось в вину следующее:

Чекину С. Н., что он со своим братом Александром, проживающим в Югославии вел переписку и в своих письмах клеветал на условия жизни в Советском Союзе.

Письма брата Александра к делу приложены, но в них ничего клеветнического и антисоветского нет.

Что касается ответных писем самого Чекина С. Н., то таковые не изымались и есть ли в них что-либо антисоветское неустановлено. Поэтому данный пункт из обвинения осужденного Чекина С. Н. за недоказанностью следует исключить. /т. 2, л. д. 67–71/.

В двадцатых годах, по поручению эсера Постникова, осужденный Чекин С. Н. хранил у себя типографский шрифт и пишущую машинку. Этот пункт обвинения также подлежит исключению, потому что кто такой Постников судом и следствием не установлено, а хранение типографского шрифта и пишущих машинок — советским законом не запрещается.

Типографский шрифт и пишущей машинки, при обыске не обнаружены, а по заявлению самого Чекина С. Н. типографский шрифт он использовал на изготовление охотничьей дроби. /т. 2, л. д. 89, 97, 155–159/.

В период 1919–1920 годах осужденный Чекин С. Н. еще в бытность своей учебы в Самарском медицинском институте, состоял в контрреволюционном кружке «Религия мудрости» и распространял эсеровские листовки.

Из материалов дела усматривается, что никакого кружка «Религия мудрости» в городе Самара не существовало и доказательств по этому вопросу несобрано. А из объяснения самого Чекина С. Н. и других документов дела видно, что вначале двадцатых годов в Самарском клубе им. Луначарского проводились дискуссионные лекции на различные темы. В том числе читались лекции на антирелигиозные темы из цикла «Религия без бога». Указанные лекции посещал и Чекин С. Н. /т. 2, л. д. 66, 116–124/.

Что же касается распространения эсеровских листовок, то и этот пункт обвинения так же ни чем не подтвержден, потому, что никаких листовок обнаружено не было, а сам осужденный Чекин заявляет, что когда он учился в медицинском институте вначале двадцатых годов, то кто-то из студентов приносил какие-то эсеровские листовки и он их читал, но не помнит, что в них было написано. /т. 2, л. д. 116–124, 155–159/.

Пункт обвинения, что Чекин С. Н. занимался антисоветской агитацией материалами дела также не доказан.

Допрошенные по этому вопросу свидетели: Полякова, Руднев и другие в своих показаниях заявляют, что Чекин С. Н. был враждебно настроен к Советской власти, но в чем эта враждебность выразилась свидетели ничем не объясняют. Сам же осужденный Чекин С. Н. заявляет, что враждебности к советской власти он не имел и не имеет. /т. 2, л. д. 112–124, 155–168/.

У осужденного Чекина С. Н. следственные органы изъяли 34 книги разных наименований обвинив его в хранении и распространении контрреволюционной и анархистской литературы.

В числе книг, которые следственные органы назвали контрреволюционными и проанархистскими: политграмота Волина, история ВКП/б/ Кнорина, книги Бубнова, Покровского, Скворцова-Степанова, Толстого и даже Карла Маркса. /т. 1, л. д. 12, т. 2, л. д. 81/[306].

В процессе дополнительной проверки, список изъятой у Чекина С. Н. литературы, был предъявлен уполномоченному Обллит, который сообщил, что 33 книги из 34 отобранных у Чекина С. Н. даже не изымаются из библиотек общественного пользования. И только одна книга Бухарина является запрещенной. /т. 2, л. д. 178/.

На предварительном следствии и в суде особенно много было уделено внимание изъятой у осужденного Чекина С. Н. брошюры Анатолия «Книга трех истин». Эксперт некто Маликов, в своем заключении безответственно признал указанную книгу антисоветской которая, якобы призывает к борьбе с Советской властью, тогда как в книге вообще не упоминается ни Советская власть, ни Советское государство /т. 2, л. д. 72–80, 100/.

В процессе дополнительной проверки на «Книгу трех истин» Анатолия из государственной всесоюзной библиотеки им. Ленина 31 сентября 1957 года была получена анатация, которая опровергает заключение эксперта Маликова и не признают данную книгу антисоветской. /т. 2, л. д. 179–180/.

Таким образом, после дополнительной проверки у осужденного Чекина С. Н. осталось в обвинении хранение контрреволюционной книги Бухарина, а также изготовление и хранение стихов антисоветского содержания. /«послание Максиму Горькому» и другие/. все это не отрицает сам осужденный Чекин С. Н. и подтверждено материалами дела. /т. 1, л. д. 12, т. 2, л. д. 62–64, 81, 155/.

Что касается общего пункта обвинения осужденных Чекина С. Н. и Смирнова А. П. в том, что они «по убеждению являлись анархистами», то это ничем не подтверждается и поэтому подлежит исключению из их обвинения.

Сами осужденные объясняют, что они увлекались идеями анархистов еще в школьные и студенческие годы, то-есть еще до 1917 года и вначале гражданской войны.

А после того, как установилась Советская власть, они от своих увлечений идеями анархизма отказались и никогда об этом не вспоминали. /т. 1, 40–300, т. 2, л. д. 112–124, 155/.

Следовательно, после дополнительной проверки в обвинении осужденного Смирнова А. П. остается один пункт обвинения, то-есть хранение трех антисоветских книг Троцкого, Бухарина и Зиновьева. Этого не отрицает и сам осужденный Смирнов А. П. /т. 1, л. д. [нрзб.], 185–300, т. 2, л. д. 112–124, 178/.

Учитывая изложенное, следует признать, что Чекин С. Н. и Смирнов А. П. были правильно признаны виновными по ст. 58–10–1 УК РСФСР, а мера наказания по 10 лет тюремного заключения каждому избрана судом чрезмерно суровая.

Несмотря на это приносить протест на отмену или изменение приговора Областного суда и определения Верховного суда РСФСР по данному делу нецелесообразно, так как осужденный Смирнов А. П., отбывая меру наказания умер еще в 1943 году, а Чекин С. Н. уже отбыл наказание. /т. 2, л. д. 153–160/.

А потому руководствуясь ст. ст. 428–429 УПК РСФСР,

Полагал-бы:

Приговор Куйбышевского Областного суда от 2–4 августа 1941 года и определение судебной коллегии Верховного суда РСФСР от 25 августа 1941 года по делу:

1. ЧЕКИНА Сергея Николаевича и

2. СМИРНОВА Александра Петровича —

оставить без изменений, а жалобу Чекина С. Н. без удовлетворения.

Прокурор отдела

Советник Юстиции [подпись] /Д. Попов/