Книги Валерия Ковалева:

«Морской ангел»

Книга о легендарном разведчике, морском пехотинце Дмитрии Дмитриевиче Вонлярском

«Чистильщик»

Книга о бойцах СМЕРШ

«Диверсанты»

Книга о легендарном диверсанте Михаиле Андреевиче Усатове, впоследствии близком соратнике Ю. В. Андропова

«Комдив»

Книга об Александре Антоновиче Ковалеве, прошедшем путь от ротного командира Красной Армии в Гражданскую войну до комдива, начальника погранвойск НКВД СССР

«Красный шайтан»

Книга о прототипе начальника таможни Верещагина из к/ф «Белое солнце пустыни», Михаиле Дмитриевиче Поспелове, выдающемся русском офицере, легенде Красного Туркестана и Погранвойск СССР

«Агент Абвера»

Книга рассказывает о судьбе легендарного советского разведчика Александра Петровича Демьянова, который был внедрён в школу военной разведки гитлеровской Германии.

«Комиссар госбезопасности»

Книга о П. Судоплатове, легендарном диверсанте и герое советских спецслужб

«Рукопись из Тибета»

История о том, как герой, заново родившись, возвращается в 1952-й год

…Закатив «цундап» в бокс, Лосев притворил створку и пошагал в штаб.

Сонный дежурный, встав, изобразил строевую стойку, комбат в ответ махнул рукой и поднялся на второй этаж. Вошёл внутрь своей комнаты, повесил на вешалку фуражку. Расстегнув, снял портупею с кобурой и гимнастёрку, определил на вешалке рядом с фуражкой и, усевшись на стул, стащил сапоги. Через минуту с кровати раздался храп.

Проснулся в семь, бодрым и отдохнувшим. За окнами на плацу шла зарядка. Умывшись, побрился опасной бритвой, сполоснул лицо «Шипром» и вместе с другими офицерами сходил на завтрак. Далее начались политзанятия, после них вернулся к себе и занялся служебной документацией. С окончанием войны её стало много больше.

Когда дело подходило к концу, в дверь постучали.

— Да, — поднял голову от бумаг.

— Товарищ майор! — возник на пороге помощник дежурного. — На проводе начштаба дивизии.

Быстро спустились вниз, лейтенант из-за перегородки подал трубку.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — приложил к уху.

— И тебе не хворать, — донеслось издалека.

— Слушай приказ. В квадрате 4715 обнаружена остаточная группа немцев. К тебе выехал Артюхов из разведотдела с более детальной информацией. Выдвинуться в квадрат и уничтожить. Об исполнении доложить. Удачи.

— Слушаюсь, — вернул лейтенанту трубку.

— Боевая тревога!

На улице тоскливо завыла сирена. Из казарм, получив оружие, вываливал и строился на плацу личный состав.

— Всё было, как рассказали? — спросил, расхаживая по скрипучему паркету военный прокурор. Чем-то похожий на Кагановича, с брюшком и в звании полковника юстиции.

— Именно, — ответил сидевший за приставным столом Лосев. — Мои офицеры здесь не при делах.

— Ну-ну, — прокурор уселся напротив и забарабанил по столу пальцами. — Значит так. Сейчас пройдете в двенадцатый кабинет к следователю, он примет объяснение. А завтра пришлёте офицеров, что были с вами.

— Вас понял, товарищ полковник, — встал со стула. — Разрешите идти?

— Идите.

Нужный кабинет с табличкой «Старший следователь Раткевич» оказался этажом выше. Постучав в дверь, Николай вошел, доложился.

— Присаживайтесь, — холодно блеснул очками сухощавый капитан в габардиновом[27] кителе и с медалью «За боевые заслуги».

«И на груди его могучей, одна медаль висела кучей», — промелькнуло у Лосева в голове. Он сел на стул против канцелярского стола со стопкой пухлых папок, выжидающе уставился на военюриста. Последний встал со своего места, извлёк из открытого сейфа ещё одну папку — тонкую.

— Польская комендатура передала на вас материалы о нанесении увечья их поручику, — открыл, усевшись в старинного вида кресло. — Что имеете сообщить? — достал из ящика стола несколько листов бумаги и взял в пальцы авторучку.

Лосев снова рассказал то же, что и прокурору. Раткевич аккуратно записал.

— А теперь вопрос. Угрожали ли бывшие с вами офицеры оружием патрулю?

— Такого не было, — ответил Николай, выдержав прозрачный взгляд.

— Хорошо.

Дополнив объяснительную, военюрист протянул бумагу Лосеву.

— Читайте.

— Всё верно, — пробежал тот глазами бумагу.

— Теперь напишите внизу «с моих слов записано верно, мной прочитано» и подпишитесь, — протянул ручку. Лосев, исполнив всё, вернул.

— Пока можете быть свободны, — военюрист определил бумагу в папку. — Завтра к десяти жду офицеров, что были с вами.

— Разрешите вопрос?

— Да.

— Что с тем поручиком?

— Лежит в госпитале. Неудачно приземлился, перелом шейного позвонка.

— Сочувствую, — сказал Лосев и покинул кабинет.

Шофер в машине читал «Красную звезду».

— Заводи, — Лосев уселся рядом на скрипнувшее сидение.

— Куда едем, товарищ майор? — сложив газету, сунул под сидение.

— В часть, Петрович.

Тот запустил стартером двигатель, выехали со двора.

Прибыв на место, Лосев пригласил к себе заместителя и начальника штаба и сообщил о причинах вызова к комдиву.

— Уже нажаловались, засранцы, — крякнул Каламбет, а Орешкин ругнулся матом.

— Ладно, ещё не вечер, — продолжил комбат. — Вся вина на мне. Вы тут ни при делах. Завтра в десять быть в гарнизонной прокуратуре у следователя Раткевича.

— Зачем? — офицеры переглянулись.

— Расскажите, как всё было. Но забудьте, что доставали оружие. Иначе приплетут и вас.

— С какого перепугу?

— За вооруженное сопротивление патрулю. Оно вам надо?

— Нет, конечно.

— А как же ты? — вскинул брови начальник штаба.

— Как получится. Значит, всё понятно? — комбат обвёл подчинённых взглядом.

— Понятно. Не пальцем деланые.

Следующим утром оба укатили на «цундапе» в Бреслау. Вернувшись, доложили, что следователь путал их вопросами, но ничего не добился. Стояли на своём.

— Дотошный, сука, — выпив стакан воды из графина, утер губы Каламбет.

— Ладно, мужики, займитесь делом, — отпустил их комбат.

Минуло ещё три дня, а на четвертый Лосева вызвали в прокуратуру снова. Поехал. Ответственности не боялся. За войну прошёл Крым, рым и медные трубы, надеялся на свою удачу.

В этот раз она подвела.

Бесцветным голосом Раткевич сообщил, что сутки назад потерпевший скончался в госпитале, не приходя в сознание.

— В этой связи против вас возбуждено уголовное дело за причинения тяжких телесных повреждений, повлекших смерть. Это ясно? — пожевал губами.

— Ясно, — отвердел скулами комбат.

— Вот санкция прокурора на ваш арест, — открыв знакомую папку, показал бланк с синей гербовой печатью и, сунув обратно, нажал на столе кнопку.

За дверью послышались шаги. Она отворилась, в кабинет вошли лейтенант и два солдата с автоматами.

— Сдайте оружие, — протянул руку офицер.

Лосев вынул из кобуры «ТТ», молча отдал.

— На выход.

Оставив кабинет, прошли в смежное помещение без окон. Там у майора отобрали награды, личные вещи и портупею с кобурой, оставив папиросы со спичками, после чего отвели в подвал этажом ниже. Был он со сводчатым потолком и бетонным полом, вдоль таких же стен десяток прочных дверей с глазками и кормушками[28].

— Заходи, — встретивший внизу надзиратель отпер ключом на связке однуиз дверей.

Лосев шагнул внутрь, позади громыхнул запор, стихли удаляющиеся шаги.

Перед ним была камера три на четыре, тускло освещённая висячей лампой, с забранным решеткой окошком под потолком. Вдоль стен — нары, между ними — колченогий стол.

— О! Нашего полку прибыло, — поднялся с матраса цыганистого вида смуглый офицер и протянул руку. — Будем знакомы, старший лейтенант Трибой.

— Майор Лосев, — пожал руку комбат.

— Слышь, майор, у тебя случаем закурить нету? Мои кончились. Уши пухнут.

— Есть, — Николай достал из кармана пачку.

Уселись рядом на нары, закурили.

— За что сюда, если не секрет? — пыхнул Трибой облачком дыма.

Лосев коротко рассказал. — Сокамерник одобрительно кивнул:

— Правильно сделал.

— А ты? — поинтересовался в свою очередь.

— Я типа немного пошумел.

— И каким же образом?

— Да очень просто. Наш танковый полк стоит в Клетендорфе, на окраине Бреслау. И за это время я, как многие офицеры, обзавелся трофейным транспортом, «Опель-кадетом». Еду на днях в город к знакомой фрау, останавливает военная инспекция и доставляет в линейную комендатуру. Там составляют протокол и машину отбирают — мол, приказ начальника гарнизона. Я было качать права, а дежурный майор: «Вали отсюда, а то будет хуже». «Ладно», — думаю, я тебе устрою. — И назад в полк. Завожу свой «ИС»[29], дую на нем обратно. Подъехал к комендатуре и подавил весь транспорт, что там стоял. А ещё саданул из пулемета по окнам на прощанье. Развернулся, только меня видали.

— Ну а потом?

— Через сутки забрала контрразведка. Теперь припухаю здесь.

— Крепко пошумел, — покачал головой майор.

— Ну, дак, — растянул в улыбке губы танкист.

К вечеру громыхнула кормушка, принесли ужин. Две миски жидкого супа, чуть сладкий чай в кружках и по куску хлеба.

Утром после завтрака Лосева под конвоем сопроводили к следователю, тот допросил его в качестве подозреваемого. Далее было опознание и очные ставки с патрульными. Один его уверенно опознал, второй засомневался. В показаниях оба путались.

А через неделю Раткевич предъявил майору обвинение в причинении тяжких телесных повреждений, повлекших смерть.

— Не расстраивайся, главное, не в убийстве, — успокоил Трибой товарища по несчастью. — Ты орденоносец и старший офицер. Думаю, много не дадут. А то, глядишь, и оправдают.

За время, проведённое вместе, оба сошлись характерами. Трибой, двумя годами моложе, воевал с весны 42-го и командовал танковой ротой. Имел «Красное Знамя», солдатскую «Славу» и медаль «За оборону Кавказа». Родом был из Новочеркасска, потомственный казак.

— Послушай, Семён, — спросил по этому поводу майор. — А как отличить настоящего казака от липового?

— Скажи ему так, Коля: «Дед твой был казак. Отец сын казачий, а ты хрен собачий». Настоящий даст в морду. Сбрехавший промолчит.

— Теперь буду знать, — похлопал его по плечу Лосев.

Еще через неделю Трибоя увезли на суд, в камеру поместили полковника-авиатора. Он вёл дневник, где неблаговидно отзывался о руководстве партии. Это стало известно «СМЕРШУ», записи изъяли и теперь вольнодумца обвиняли в контрреволюционной деятельности.

Полковник, фамилия его была Харламов, оказался весьма общительным и грамотным человеком — наизусть знал программу ВКП(б)[30], немецкий и испанский языки, был знаком с Блюхером.

Лосев как член партии её политику одобрял. По этому поводу между ними возникали споры. Харламов утверждал, что ленинские принципы построения социализма в стране извращаются. Комбат не соглашался.

— Ну а что вы скажете насчет репрессий тридцатых? — однажды спросил Харламов. — Когда арестовали, а затем уничтожили почти всех крупных военачальников. За исключением Ворошилова с Буденным.

— Они были заговорщиками, — ответил Лосев. — Так писали газеты.

— Наши газеты много чего пишут. Особенно партийные. Я, к примеру, воевал в Испании в эскадрильи комбрига Пумпура Петра Ивановича. Впоследствии генерал-лейтенанта и Героя Советского Союза. Лично хорошо его знал. Так что вы думаете? В 1942 году его признали врагом народа и расстреляли. Могу ли в это поверить? Нет. И весь этот беспредел творили Ягода с Ежовым. Знал ли про то Сталин? Да. А если знал, почему не прекратил? Молчите? То-то же.

Между тем дело Лосева тоже шло к завершению. Составив обвинительное заключение, Раткевич ознакомил майора со всеми материалами. В том числе с постановлением партбюро части об исключении из партии.

И каково же было удивление Лосева, когда он прочёл характеристику на себя, подписанную комдивом. Там отмечались низкая политическая сознательность и дисциплина, ненадлежащее руководство вверенным подразделением, а также связь с немкой.

— Не ожидали? — заметил его реакцию капитан.

— До этого деятеля, — постучал ногтем по бумаге, — мой батальон считался одним из лучших в соединении. Это как-то отметил даже командующий фронтом.

— Что было, то прошло, — фыркнул Раткевич.

— Как скоро трибунал? — подписав протокол ознакомления, Николай вернул авторучку хозяину.

— За ним дело не станет, — отстегнув клапан, капитан сунул ручку в нагрудный карман кителя.

Спустя неделю, ближе к вечеру в замочной скважине провернулся ключ, громыхнул засов. Дверь отворилась.

— Лосев, на выход, — буркнул хмурый надзиратель.

Когда заключенный выполнил команду «Лицом к стене», надзиратель запер камеру. Пошагали коридором. Лосев впереди, руки за спину, страж, позвякивая ключами, сзади.

— Стой. Лицом к стене, — приказал у последней двери. Распахнул: — Входи.

Лосев переступил порог. Внутри небольшого помещения, на лавке у стола сидели Каламбет с Орешкиным, на полу стоял туго набитый сидор[31]. Оба встали.

— Пять минут, — растопырил пальцы страж и плотно прикрыл дверь.

— Здорово, командир, — поочередно пожали комбату руку. — Вот, добились свидания. Следователь разрешил. Ну как у тебя дела?

Уселись втроём на лавку.

— Терпимо, — пожал плечами командир. — Кормят, поят, сплю от души. Помирать не надо.

— Да ладно, мы серьёзно.

— Ну, если серьёзно, следствие закончено. Жду трибунала.

— Мы тут тебе притаранили жратвы, курева и яловые сапоги.

— За них спасибо, а сапоги зачем? У меня эти нормальные, — качнул хромовым носком.

— В голенищах зашито четыре тысячи. Ребята собрали. Пригодятся, — наклонился к уху Каламбет, а Орешкин многозначительно кивнул.

Лосев ничего не ответил, повлажнев глазами.

— И ещё. Куда определить твои вещи? — нарочито громко спросил заместитель.

— Пусть разберут на память ребята. Как делали после боя.

— Хорошо, — согласились оба и вздохнули.

Каламбет достал из кармана пачку сигарет, все закурили, помолчали. Думая каждый о своём.

— Время вышло, — скрипнув, приоткрылась дверь. Загасив окурки, начали прощаться.

— Не поминайте лихом, мужики, — поочередно обнял Лосев офицеров и, прихватив сидор, вышел в коридор. Надзиратель сопроводил в камеру, звякнули ключи, громыхнул засов.

— Вот, Александр Иванович, дополнительный паёк, — усевшись на нары, Лосев поставил рядом вещмешок. — Так, что тут у нас имеется? — раздернул горловину.

Поочередно выложил кирпич хлеба, хомут копченой колбасы, изрядный шмат завернутого в газету сала, десяток пачек «Беломора» и ржаные сухари в пакете. Напоследок достал согнутые в голенищах новенькие яловые сапоги, сунул их под нары. Всё остальное сложил обратно с мешок, оставив хлеб с колбасой и пачку папирос.

— Угощайтесь, — определив на стол, пригласил сокамерника.

Тот поблагодарил, стали есть. Закончив, с наслаждением закурили.

— Никак передача? — окутался полковник дымом.

— Да. Заместитель и начштаба расстарались.

— А из моих никого нету. Через неделю, как меня забрали, полк перелетел в Минск.

Затем Лосев переобулся в новые сапоги, встав, притопнул. На вопросительный взгляд Харламова пояснил:

— Старые жмут, эти просторнее.

Через сутки, утром его вместе с ещё десятком арестованных, следствие по которым было закончено, погрузили в «черный ворон» и доставили в трибунал. Он находился на другом конце города в средневековом, окруженном старыми липами особняке. Там поместили в общую камеру, с грохотом закрылась дверь.

Комбата вызвали третьим, вооруженная охрана сопроводила в зал.

Дело рассматривали в закрытом заседании грузный полковник юстиции и два майора. Один лысоватый, второй с густой черной шевелюрой. Вину Лосев не признал, заявив, что потерпевший превысил полномочия.

— Так за это что? Нужно выбрасывать в окно? — тяжело уставился на него председатель.

— Виноват, погорячился, — опустил глаза Лосев.

— Привыкли там у себя в штрафбате, — пробурчал лысоватый майор, а второй громко высморкался в носовой платок.

В ходе судебного следствия трибунал допросил свидетелей — поляков из патруля, официанта и Каламбета с Орешкиным. Жовнежи[32] утверждали, что спутники майора угрожали им оружием, официант бормотал: «Не вем»[33], а капитаны заявили, что поручик сам пытался достать пистолет.

— Кабы не майор, он бы нас пострелял, — глядя на трибунальцев честными глазами, выдал Каламбет.

— Это точно, — добавил Орешкин.

Те внимательно выслушали всех, председатель огласил имевшиеся в деле документы, и состав удалился из зала. Спустя минут десять вернулся, секретарь крикнул: «Встать! Суд идет!», и полковник ровным голосом огласил приговор Лосева признали виновным в причинении потерпевшему тяжких телесных повреждений, повлекших смерть, и определили наказание — восемь лет в местах лишения свободы. А ещё лишили звания майора и правительственных наград.

Николай рассчитывал на меньшее, по спине зябко прошел холод.

— Приговор ясен? — взглянул на осужденного председатель трибунала.

— Так точно, — ответил хриплым голосом.

Вслед за этим конвой вывел Лосева из зала. На прощание Орешкин крикнул: «Прощай комбат! Не поминай лихом!»

Доставив в камеру, вызвали очередного по списку, за ним лязгнул дверной засов.

— Сколько дали? — когда Николай присел на лавку, участливо спросил сосед.

— Восемь.

— Лютуют, суки, — сказал кто-то.

Остальные молчали, каждый думал о своём. В полдень всех покормили, выдав по открытой банке консервов и ломтю хлеба. Запили теплой водой из жестяной кружки, прикованной цепью к бачку.

Трибунал ударно трудился весь день. Когда последний подсудимый получил срок (оправданий не было) в решетке окна заблестела первая звезда. Спустя ещё час снова загремела дверь.

— Всем на выход с вещами! — приказал старший конвоя.

Вышли в ночную прохладу, с тощими вещмешками у кого были, погрузились в тот же фургон. Урча двигателем и переваливаясь на ухабах, он выехал со двора на улицу. Спустя полчаса, поколесив по городу, автомашина встала. Донёсся скрежет открываемых ворот, проехали ещё немного. Скрипнули тормоза. Распахнулась задняя дверь, последовала команда выгружаться. Попрыгали на землю, выстроились у борта. Мутный свет фонарей на высоких стенах высветил обширную территорию с кирпичным, в четыре этажа зданием, ещё какими-то строениями и высокой, наполовину разрушенной трубой.

Доставивший конвой по списку передал осужденных новому. Конвоиры с автоматами наизготовку погнали осужденных к входу.

Внутри оказалась настоящая тюрьма: с решетчатыми дверьми меж переходами, глухими — вдоль длинного ряда камер и стальной сеткой, разделяющей этажи. Пахло карболкой, тухлой капустой и безысходностью.

Осужденных подвели к одной из камер с намалеванным белой краской номером «15» на железной двери. Поставили лицом к стене. Внутренний охранник провернул ключ в замке и отодвинул засов: «Пошёл по одному!»

Лосев шагнул за порог первым. Сделав несколько шагов, осмотрелся. Камера с серыми стенами и потолком, освещенная двумя лампами, забранными ржавой сеткой, уходила вдаль. По сторонам в два яруса высились нары, оттуда доносились голоса.

— Майор! Вот так встреча! — раздалось с ближних нар, и в проход спрыгнул Трибой. Обнялись. — Не оправдали? — отстранился.

— Куда там, — махнул рукой Лосев. — Дали восемь лет, попёрли из партии и лишили звания с наградами.

— М-да, — почесал затылок танкист — Но ты не бери в голову. Я получил десять.

— Что-то больно много.

— Да понимаешь, в одной из раздавленных машин дрых часовой. Его тоже всмятку. Так что кроме уничтожения военного имущества добавили неумышленное убийство. Ладно, Никола, давай со мной. У нас тут своя компания.

Влезли на второй ярус.

Скрестив босые ноги, там сидел скуластый азиат с рысьими глазами и в выцветшем х/б[34], примерно ровесник Лосева, рядом лежал, закинув руки за голову, здоровенный моряк в тельняшке, этот был чуть постарше. Позади висела черная фуражка с кителем и ещё что-то.

— Знакомьтесь, ребята, мой приятель. Сидели в одной камере на следствии, — похлопал Лосева по плечу Трибой.

— Моя Василий, — протянул азиат жесткую ладонь.

— Николай, — пожал её Лосев.

— Алексей, — приподнялся моряк. — Держи краба.

Положив у стенки вещмешок, Лосев уселся на доски. Разговорились.

Как оказалось, моряк был мичманом (фамилия Громов), командовал бронекатером. При штурме Бреслау они высаживали десант и поддерживали его огнем с Одера. Когда же крепость пала, загуляли и устроили речной круиз. В результате катер налетел на бетонную опору моста и затонул вместе с мотористом.

— Ну, мне и впаяли семерик. Чтоб служба раем не казалась, — закончил свой рассказ Громов.

— Водка надо пить меньше, — назидательно изрек Василий, прихлопнув ползущую по доске вошь.

— А у тебя что за история? — спросил у него Лосев. — Ты вроде казах?

— Зачем казах? — сделал тот обиженное лицо. — Я удэге[35] с Амура. Слыхал про такой?

— Как же. Доводилось.

— Был охотник-промысловик, жил в тайге. Потом вызвали в район. Начальник сказал, иди на войну. Пошел. Служил снайпером, убил много немцев.

— Так уж и много? — незаметно толкнул Лосева ногой Трибой.

Удэгеец скосил на него глаза, расстегнул карман гимнастерки и протянул майору сложенный в несколько раз газетный лист.

Николай развернул его. На серой, вытертой по сгибам бумаге — чёткий снимок. Василию с двумя орденами на груди и винтовкой на плече жмёт руку генерал. Ниже пара строк, где сообщалось, что командующий пятой гвардейской армией генерал-полковник Жадов поздравляет лучшего снайпера, ефрейтора Василия Узалу с очередной правительственной наградой.

— Не слабо, — аккуратно сложив, вернул.

— Ты случайно не однофамилец Дереу Узалы[36] из книги?

Повесть об этом следопыте, весьма популярную до войны, Лосев читал в школе.

— Зачем однофамилец? Внук, — спрятав в карман газету, застегнул пуговицу.

— Так за что же попал сюда? — снова спросил Лосев.

— Несправедливо, — вздохнул Василий. — Тогда, — ткнул пальцем в карман, — генерал на прощание сказал: «Как только кончится война, солдат, возвращайся домой и бей соболя. Стране нужна пушнина». Я запомнил. После Победы, мал-мал погулял, а потом собрал вещмешок, взял винтовку и отправился на вокзал. Там забрался в какой-то товарняк, идущий на восток, и поехал домой. А утром, на полустанке меня сняла охрана и отвела к начальнику. «Куда едешь?» — спрашивает. «На Амур». «Предъяви документы». Даю солдатскую книжку и эту самую газету. Говорю: «Командующий разрешил». А он: «Не пойдет. Ты, ефрейтор, дезертир». «Какой дезертир? — отвечаю. — У меня три «Славы» и разрешение генерала». «Ну и дурак же ты», — говорит. Вызвал охрану, отправил назад. В части меня уже искали и посадили на губу. Дальше был трибунал, получил семь лет. Теперь вот сижу здесь, — развел руками.

— Да, дела, — сочувственно сказал Лосев.

Разговоры в камере между тем утихали, вскоре вокруг возник храп, по проходу пробежала крыса.

Лежа между сопящими носами Трибоем и моряком, Лосев глядел в темноту сверху. Не спалось. Что его судьба так круто повернётся, не ожидал и проклинал теперь свою излишнюю горячность. Прошёл всю войну, остался жив. Встретил Победу. А тут такое, как в кошмарном сне…

Утром в шесть загремел запор, дневальные унесли параши, а затем второй ходкой доставили завтрак: бачки с чаем и кашей, к ним хлебные пайки и по два куска рафинада.

— Грамм шестьсот будет, — взвесил свою пайку на руке Лосев. — Нормально.

— Семьсот, — уточнил Трибой. — Но ты губы не раскатывай, это на весь день.

— Как на весь?

— Да вот так. Проверено.

После завтрака майор угостил всю компанию папиросами (задымили) и сообщил, у него в мешке имеется ещё курево, а кроме того сало и сухари.

— Лучше приберечь в дорогу, — посоветовавшись, решил коллектив.

Дальше все занялись по интересам.

Василий, достав из своего сидора иголку с ниткой, стащил через голову гимнастерку и принялся зашивать лопнувший на рукаве шов. Громов отправился поискать других флотских, а Лосев с Трибоем, свесив в проход ноги, наблюдали за сокамерниками.

Было их под сотню, различных родов войск. Одни расхаживали по проходу, другие тоже сидели на нарах. У кого была, дымили махоркой, негромко переговариваясь. Имелись и гражданские. Судя по речи — поляки.

Из гуляющих обратил на себя внимание один — рыжий, лет за тридцать, что-то насвистывавший и с руками в карманах. Продефилировав рядом с офицерами, скользнул взглядом по их лицам, а потом вернулся.

— Слышь, командир, — подмигнул Лосеву.

— Давай сыграем на прохаря?[37]

— Не играю. Из блатных?

— Есть немного.

— Где воевал?

— В пехоте. А ты?

— Тоже. Командовал батальоном.

— Случаем не из Москвы?

— Угадал. Жил на Шаболовке.

— Получается, земляки, — блеснул золотой фиксой[38]. — Я с Малой Спасской. — Побазарим?

— Залазь. В ногах правды нету.

Трибой чуть подвинулся — рыжий, ловко подтянувшись на руках, уселся сбоку.

За себя он рассказал, что зовут Павел, кличка Шаман, раньше был вором, а потом завязал. Летом 41-го ушел на фронт.

— Воевал в разведке. Сначала батальонной, затем полковой. Младший лейтенант, замком-взвода. Имею «Звездочку» и две «Отваги». А месяц назад получил от жены письмо. Утеряла хлебные карточки, бедствует. Тут как раз объявили приказ, можно отсылать домой посылки. А что я могу послать? От хрена уши? Вот и решили с приятелем подломить склад с трофеями. Был такой рядом с частью. Оказалось, не судьба. Его шлёпнули, меня взяли. Дали пять лет. Ну и все дела.

— Получается, накрылась посылка? — взглянул на рассказчика Трибой.

— Накрылась, — вздохнул. — Как и свобода.

— А зачем у тебя кличка Шаман? Не похож, однако, — сказал сзади Василий, натягивая гимнастерку.

— Знаю, — обернулся к нему рыжий. — У меня фамилия Шаманов. От неё и кликуха. Слышь, комбат, — наклонился к Лосеву. — Прими в компанию. Мы ведь земляки, здесь других москвичей нету. А человек я бывалый. Глядишь, пригожусь.

— Вы как, ребята? — спросил у остальных Лосев.

Оба не возражали.

— Ну, тогда я за шматьем и назад, — спрыгнул в проход Шаман.

— Тёртый калач, — проводил его взглядом Трибой.

— И морда хитрая, как у енота, — добавил Василий.

Вскоре появился Громов, влез на нары.

— Как? Нашел своих?

— Не, — повертел лобастой головой, усаживаясь рядом. — Один я такой дурной попался.

— А вот я нашел земляка, — чуть улыбнулся Лосев. — Будет вместе с нами. Ты как, не против?

— Земляк дело святое, — прогудел мичман.

— Почти родич.

Через короткое время подошел новый знакомый. С ватником подмышкой и тощим вещмешком.

— О! Мореман, — вскинул брови. — Паша, — протянул руку.

— Лёха. Занимай плацкарт.

Шаман прополз на карачках в секцию, уселся по-турецки, раздернул горловину сидора.

— Вот, типа простава, — шмякнул на доски пару банок «второго фронта».

— Откуда? — спросил Лосев.

— Выиграл в карты у одного интендантского. Мордастый такой гад.

— У нас тоже есть чуть продуктов, решили заначить на дорогу. Давай и твои.

— Нет вопросов, командир, — рыжий убрал тушёнку обратно в сидор. — Здесь с шамовкой[39] терпимо. В дороге будет хуже.

— Это почему? — кряхтя, стянул сапоги Громов.

— Тут наркомовская пайка четвёртой категории, как у тыловиков. А в дороге этапная, меньше: хлеб, баланда и кипяток с куском сахара.

— Откуда знаешь?

— До войны имел три ходки[40].

В камере провели ещё двое суток, а ночью третьих всех вывели во двор и построили с вещами. Как оказалось, народу здесь было много больше. В основном военные, человек триста. Напротив конвойный взвод с автоматами наизготовку и собаками на поводках. Со стен бил свет прожекторов.

— Да, погуляли в Бреслау славяне, — пробормотал Шаман.

Затем сверили всех по списку, последовала команда «Напра-во! Прямо шагом марш!»

По бетону зашаркали сапоги и ботинки, два охранника распахнули железные ворота с торчащей над ними пулеметной вышкой. «Левое плечо вперёд!» — помахал фонариком начальник конвоя.

Серый строй с автоматчиками и рычащими овчарками по сторонам, углубился во тьму улиц. Двигались недолго, спотыкаясь и тихо матерясь. Минут двадцать. Потом впереди забрезжили огни, послышались гудки паровозов. Вышли к полуразрушенному вокзалу.

Миновав длинный перрон с несколькими пыхтящими составами, оказались на запасном пути. Там стоял товарняк. Впереди окутанный паром «ФД»[41], дальше штабной вагон, платформа с полевой кухней и десяток теплушек. Перед ними второй конвой. Не меньше роты.

— Стой! Напра-во!

Шаркнули подошвы сотен ног, конвоируемые развернулись лицами к составу. Далее снова перекличка, охрана откатила двери.

— Первая десятка пошла!

Начали грузиться. Лосев с товарищами были в пятой десятке, первым в вагон запрыгнул Шаман. Влез на верхние нары, заорав: «Сюда!»

Быстро их заняли, определив в головах вещи. С матерками и толчеей разместились другие, осмотрелись. Теплушка была обычная, рассчитанная на сорок человек или двадцать лошадей. Вверху два окошка, забранных решетками, на полу остатки соломы. Дюжина мест осталась пустой.

Снаружи накатили дверь, лязгнул запорный крюк.

— Очередная пошла! — донесся хриплый голос.

— Ты смотри, ещё не плотно набили, — сказал кто-то снизу.

— Не боись, дядя, добавят, — откликнулись с середины.

В разных концах задымили, возникли разговоры — куда повезут.

Затем впереди протяжно заревел гудок, по вагонам прошел лязг сцепок, тронулись. Впереди была неизвестность.

Вторые сутки состав шёл по Европе. За мутным стеклом окошка (место Шаман выбрал не случайно) мелькали леса с перелесками, поля, какие-то местечки и хутора. Ехали не быстро, пропуская встречные поезда, с частыми остановками. На них состав загоняли на запасной путь. Там выводили на оправку, потом грузили и следовали дальше. Кормить стали хуже. Пайка уменьшилась, суп сменился баландой, махорку давали раз в два дня. Так что свою заначку компания пока берегла.

В Варшаве, где стояли в каком-то тупике до ночи, в вагон догрузили десяток власовцев в грязных немецких мундирах с нашивками «РОА»[42].

— Ну что, навоевались, суки? — спрыгнули с нар сразу несколько человек.

— Да и вы вроде не похожи на победителей, — злобно оскалился один.

— Н-на! — впечатался в лицо кулак.

Власовец упал. Возникла драка.

Трибой с Громовым тоже хотели ввязаться, Лосев удержал — не надо.

Закончилось всё быстро. Окровавленных предателей запинали сапогами под нары: «Вот ваше место, гады». Так они и ехали, словно звери. Паёк жрали там.

О генерале Власове Лосев впервые услышал от бывшего капитана, начальника шифровального отдела 2-й ударной армии Волховского фронта. Власов принял её весной 42-го, уже окруженной немецкими войсками в районе Мясного бора. До этого считался одним из лучших военачальников, проявив себя в боях за Киев и обороне Москвы.

— Чтобы было понятно, в каких условиях мы там сражались, — сказал в беседе штрафник, — приведу текст последней радиограммы, что передал в штаб фронта за подписью командарма. «Войска армии три недели получают по пятьдесят граммов сухарей. Последние дни продовольствия совершенно не было. Доедаем последних лошадей. Люди до крайности истощены. Наблюдается групповая смертность от голода. Боеприпасов нет». Тем не менее, коридор для выхода армии к своим мы пробили, и часть армии успела спастись. Остальная так и погибла в окружении. Что случилось с командармом, тайна покрытая мраком.

— И за что же тебя к нам? — спросил тогда ротный.

— За утрату шифровальной станции. Вменили преступную халатность.

Спустя ещё год от знакомого «смершевца» Лосев узнал о предательстве Власова и создании так называемой РОА из советских военнопленных. На фронте власовцев он не встречал, но, как и все другие, ненавидел.

На пограничном переезде в Бресте задержались на сутки. Там сменили вагонные тележки. Начиналась территория СССР, железнодорожная колея в нём была шире.

Пейзаж за окном начал меняться. Леса стали гуще, поля меньше, то и дело попадались дотла сожжённые деревни. На обочинах дорог ржавела искорёженная техника.

— Белоруссия, — растроганно шептал мичман, не отлипая от окошка. — Наконец-то увиделись.

— Ты из этих мест? — спросил Лосев.

— Да, майор. С Полесья[43].

— А родня как? Жива?

— Нету родни. Все погибли, — сжал губы.

— Откуда знаешь? Может, живы? — участливо спросил Трибой.

— Нет, Сёма. Их убили каратели. Мне зимой сорок четвёртого соседка написала. Всю деревню. Загнали в сарай и живьем сожгли. Ей и ещё нескольким удалось спастись.

Замолчали. На стыках постукивали колеса, вагон вихляло, изредка тоскливо гудел паровоз.

Минск проехали без остановки, город бы разрушен, вскоре началась Брянщина. Кругом следы запустения и разрухи. Несколько раз видели работавших в полях женщин и подростков. Приложив к глазам ладони, они провожали состав взглядом.

— Ждут с войны своих, — сказал кто-то, глядя в окошко.

— Только не нас, — мрачно добавил второй.

Дни тянулись длинной чередой, похожие друг на друга. Их разнообразили недолгие остановки, оправка и получение пайка, а ещё разговоры. Вспоминали мирную жизнь, близких и родных. Планов никто не строил, будущее виделось туманным.

Как-то один осужденный, психованный молодой парень, стал изгаляться над власовцами. Вытащив одного из-под нар, принялся избивать.

— А-атставить! — свесился вниз Лосев.

Парень повиновался. Майора в теплушке уважали и признавали старшим. Ещё когда проезжали Польшу, конвойные, выдававшие паек, недодали два. Возник шум, фронтовики недовольно зашумели.

— В чём дело? — подошел к теплушке старший лейтенант в синей фуражке и гимнастёрке с золотыми погонами. — Прекратить бедлам!

— Твои бойцы зажилили два пайка, — вышел вперёд комбат. — Прикажи отдать.

С минуту оба сверлили друг друга взглядом, потом старлей отвел глаза, «Вернуть!» — бросил сержанту.

Ещё через день крепкий, с наглой рожей боец из секции напротив отобрал у пожилого соседа кисет с махоркой. А когда тот возмутился, хлестнул ладонью по щеке. В следующий момент Лосев спрыгнул с нар, сделав шаг вперёд, сгрёб обидчика и врезал кулаком в лоб. Тот покатился по проходу.

— Держи, отец, — поднял с пола кисет. — А вы чего молчите? — уставился на его соседей. Те потупили глаза.

— Кстати, за что сидит? — кивнул на обидчика.

— Мародер.

— Понятно, — вернулся на свою секцию.

Конвою вскоре надоело самому таскать термосы с баландой и мешки с хлебом, назначили раздатчиков из арестантов. В их число попал оборотистый Шаман. Теперь их вагон получал полновесные пайки и хлебово погуще. А ещё рыжий приносил новости о начавшейся демобилизации, ожидавшейся отмене продовольственных карточек и о другом. Например, что в штабном вагоне везут осужденного генерала, а в теплушке через одну — Героя Советского Союза.

— Это ж надо, — удивился низенький солдат-обозник. — Даже генерал чего-то начебушил.

Между тем по мере продвижения на восток состав увеличивался. В Курске к нему добавились ещё четыре вагона, а в Воронеже три.

— В них тоже наш брат фронтовик, — сообщил бывший вор.

— Уж не на войну ли нас везут? — предположил бывший замполит с нижних нар.

— Какую? — поинтересовался сосед.

— С Японией. Со дня на день им объявят войну. Вот и пригодимся.

— Вроде штрафников?

— А почему нет? Нас уже скоро полк. Сколько ещё будет!

В теплушке завязался спор. Большинство были «за». Всем хотелось на свободу.

«Чем чёрт не шутит», — думал, покачиваясь наверху, Лосев, а потом забылся.

И приснилась ему Москва, Первомай, и они всей семьёй на Красной площади. Рослый весёлый отец в лётной форме, улыбающаяся, в шелковом платье мать и он, в тюбетейке с красным галстуком. Был военный парад, по брусчатке шла техника и печатали шаг красноармейцы, а в высокое небо улетала песня:

Этап построили с вещами, состоялась перекличка, и в окружении конвоя погнали к расположенному за поселком лагерю. Он занимал несколько десятков гектаров, огороженных в три ряда колючей проволокой, с вышками по сторонам и множеством бараков. То была знаменитая Ванинская пересылка. Много больше Краснопресненской в Москве или на Холодной горе в Харькове.

Со скрипом отворились массивные, тоже оплетённые колючкой ворота. Завели на двор, состоялась прием-передача. Теперь уже новый конвой загнал заключенных в карантинный барак, длинный и широкий. Нары здесь высились в четыре этажа, на опорных столбах перекладины-лестницы. По центральному проходу на утоптанной земле — три холодных сварных печи с уходящими вверх жестяными трубами. Через узкие, прорубленные вверху окошки проникал тусклый свет.

Приказав оставить вещи, а при них дневальных, отвели в баню. Это тоже был барак поменьше, с дощатыми пристройками впереди и сзади. Разбили этап на части, дальше последовала команда: «Первая сотня на помывку!» В предбаннике, раздевшись, сдали вещи на прожарку, кроме сапог и ботинок. Каждому выдали по вехтю[55] мочала и четвертушке серого мыла.

— Значит так, — сказал своим в толчее Шаман. — Я пока останусь, пригляжу за обувкой, а вы в мойку. Кто первый искупается, быстро назад. Сменяемся. И так по очереди.

— Добро, — потолкались дальше.

В низком сыром помещении, расхватав деревянные шайки, стали наполнять их горячей водой из-под кранов, разбавляя холодной. Пространство затянуло паром. В нём мелькали тела, слышались плеск и шорканье мочалок, довольные возгласы и матерки. Тут же шустрили парикмахеры с тупыми машинками и опасными бритвами. Подстригали всех наголо и смахивали отросшую щетину.

Компания заняла один из помывочных столов, шмякнув на него шайки. Первым «оболванился» и поплескался в шайке Василий.

— Моя пошел, — вылив на голову остатки воды, он заскользил пятками по мыльным доскам пола к разбухшей двери.

Вымывшись, натянули уже «прожаренные» гимнастерки и бриджи. В баню запустили вторую партию, первую же погнали к складу. Там каждому выдали грубое белье из бязи, чёрные робы с телогрейками и на рыбьем меху шапки. Постельных принадлежностей не полагалось. Натянули всё на себя.

День был пасмурный, со стороны залива тянул ветер. Их повели на завтрак. Столовая находилась в центре пересылки в дощатом, с железной крышей здании. Внутри три раздаточных окна с обитыми цинком прилавками и вкопанные в землю длинные столы из сосновых плах. Лавок не имелось. Получив на раздатке хлеб, по миске овсянки на воде и спитой чай, с жадностью всё умяли. Вылизав ложки, сунули их кто в карман, кто за голенище. Последовала команда «На выход!». Шаркая ногами, двинулись в свой барак.

На обширной территории пересылки было многолюдно: тут и там виднелись группы заключенных, следовали под охраной колонны, стояли шум и гам.

— Сколько ж тут народу, — присвистнул Громов. — Прямо Вавилон.

— Каждой твари по паре, — добавил Шаман.

В бараке всех выстроили на среднем проходе, и какой-то чин из лагерной администрации в бурках и кубанке ознакомил с распорядком. Подъём в пять, перекличка и оправка, далее завтрак. Обед в час, ужин в семь. В одиннадцать вечерняя поверка и отбой.

— А между ними? — выкрикнули из строя.

— X… груши околачивать! — рявкнул чин.

— В смысле, ждать отправки.

Чин развернулся и вместе с охраной вышел.

Строй распался, начали устраиваться.

Группа Лосева заняла средние нары в центре, ближе к одной из печек. Влезли, положили в головах вещи. Как и в вагонах, доски тут были голые и до блеска затертые их предшественниками. «Режь актив» было вырезано на одной, «Сеня Клык тут был» — на соседней.

— Интересно, где теперь этот Сеня? — кивнул на неё надпись Трибой.

— Чалится где-нибудь, — послюнявив бумажку, свернул цигарку Шаман. — Или двинул кони[56]. В таких местах это запросто.

Чиркнув спичкой, пару раз затянулся и пустил по кругу. После бани и завтрака всех разморило, потянуло в сон.

— Ладно, вы ту пока кемарьте, — Шаман полез к краю нар. — А я пока прошвырнусь по зоне. Узнаю что и как.

Вернулся он спустя час с каким-то мужиком в реглане[57], похожим на шкаф. Кряжистым и угрюмым. Забрались на нары.

— Знакомьтесь, кореша встретил, — ткнул пальцем. — Вместе сидели на Урале. Кликуха Артист. Тоже фронтовик. Щас введёт вас в курс дела.

— Ну что сказать, мужики? — уселся тот напротив, скрестив ноги в хромовых сапогах. — В поганое время вы сюда попали.

— Это почему? — пробасил Громов.

— Тут типа начинается война.

— Какая ещё война? — открыл рот Василий.

— Та, что была, закончилась.

— Закончилась по ту сторону, — усмехнулся гость, — а здесь только начинается. Шаман, наверное, рассказывал, что в зонах по всему Союзу заправляют воры. Так?

— Так.

— А теперь всё меняется.

— И каким образом? — вскинул бровь Лосев.

— С воли в лагеря возвращается всё больше воров, взявших в руки оружие и воевавших на стороне власти. По блатным понятиям это западло. Вот остальные и решили признать их суками со всеми вытекающими. Те на арапа[58]: «Мы воевали за Родину!», а идейные: «Нам похер». Ну и схлестнулись. Режут друг друга почем зря.

— А мы тут с какого боку? — хмыкнул Трибой. — Это их дела.

— Не скажи, браток, — прищурился Артист. — Вы ж тоже фронтовики. Своим нужно помочь в натуре.

— Тоже резать воров?

— Ну да. Вместе с нами. Ладно, мне пора. Насколько знаю, майор, ты у своих в авторитете, — взглянул на Лосева. — Приходи после ужина с Шаманом к нам в барак. Побазарим.

И легко спрыгнул вниз.

— А почему Артист? — спросил удэге. — В кино никогда не видел.

— Артист в своём деле. Бывший налётчик, — стянул с плеч ватник Шаман. — Ну, так что, Никола? Сходим к моему корешу?

— Почему нет? Сходим, — отозвался Лосев.

На обед в переполненной столовой получили по миске жидкой рыбной похлебки, съели вприкуску с пайкой, у кого осталась, а на ужин снова была овсянка и морковный чай.

— Да, на таких харчах быстро ноги протянешь, — вздохнул Громов, когда шли назад.

— В производственных лагерях пайка больше, — успокоил Шаман. — Если выполняют план. Бывает и гроши перепадают.

— А если нет?

— Триста граммов черняшки с баландой и — гуляй, Вася.

— Что делают, гады, — в сердцах выругался Трибой.

Когда на пересылку стали опускаться сумерки (тут они были ранними), Шаман с Лосевым отправились «на базар». Народу на территории стало меньше, но всё равно хватало. Заключенные шмыгали по баракам, стояли кучками рядом, светились огоньки цыгарок. В одной такой кучке кого-то били, тот истошно вопил. Проходивший мимо наряд во главе с сержантом внимания на это не обратил.

— Во всех лагерях так? — спросил бывшего вора Лосев.

— Не, только в пересылках, — повертел головой Шаман. — В других режим жёстче. Чуть что, сразу в ШИЗО или БУР, а то и пристрелят.

— Как так? Без суда?

— Я ж вам говорил, Никола. В этих местах закон — тайга. Медведь хозяин.

Пересылка оказалась много больше, чем на первый взгляд. Миновав первую секцию бараков, прошли сквозь открытые с колючкой ворота в другую секцию (охрана не препятствовала).

— За ней ещё одна. Там бабы, — махнул вперёд рукой Шаман.

— В смысле, женщины?

— Ну да. Бабы. Туда так просто не пройдешь. Усиленная охрана.

— А их за что?

— Есть политические и интернированные, но в основном воровки. Таких как грязи.

— И сколько, интересно, тут всего народу?

— Артист говорит, тысяч сто с гаком. Ладно, нам туда, — указал на один из бараков.

Он стоял чуть в стороне, был меньше остальных, из двух труб на крыше вился белесый дым. Подошли и опупели. На фронтоне, по бокам широкой двери покачивались два висельника в петлях.

— Это что ж такое? — задрал вверх голову Лосев.

— Не видишь? Жмуры[59], — буркнул Шаман. — Когда приходил сюда в первый раз, не было.

Потянул на себя дверь, обитую рогожами изнутри, шагнули за порог. В ноздри ударил спертый воздух, запах портянок и немытых тел. На двух ярусах, тянущихся вдоль стен нар, сидели и лежали на тряпье обитатели барака. Одни о чем-то говорили, другие резались в карты, некоторые храпели. В проходе потрескивали дровами раскаленные печи, волнами плавал махорочный дым. На вошедших никто не обратил внимания, и те пошагали в дальний конец.

Там за дощатым столом, на лавке у стены расположились четверо. С потолка свисала керосинка, давая неяркий свет и потрескивая. Сидевшие прихлебывали чифирь из кружек, закусывая сухой корюшкой. Здесь же стояла миска с красной икрой. В ней торчала ложка. Пришедшие остановились у стола.

— Мы пришли, Артист, — сказал Шаман.

Тот сидел в центре, по пояс голый, на груди наколка — храм с куполами. На боку длинный шрам.

— Коли так, присаживайтесь, — кивнул на лавку напротив. — Оса, — ещё чифиря, — покосился в темный угол.

Там что-то брякнуло, послышалось журчанье, возник молодой парень. Молча поставил перед гостями две парящих кружки и упятился назад.

— А что это у тебя на фронтоне за цацки? — взяв свою кружку в руки, отхлебнул Шаман. Лосев сделал то же самое. Напиток этот знал, в бытность ротным не раз пил со штрафниками. Готовился чифирь просто. На пол-литра воды стограммовая пачка чая. Дважды перекипятить и дать чуть отстояться. Напиток бодрил, снимая усталость.

— Воры, — усмехнулся Артист. — Нравятся?

— Да как-то непривычно.

— Привыкай, Шаман. Теперь им всем хана. Эти не хотели взять кайло в руки, теперь проветриваются. Отлавливаем на пересылке остальных. До нового этапа с материка.

— И кто ж тебе дал такие права? — Шаман отхлебнул снова.

— Война, — Артист отодвинул кружку. — Я на фронте с сорок второго. Пошел из лагеря добровольно. Был у Рокоссовского на Донском, а потом на Центральном. Дослужился до капитана, командовал ротой автоматчиков. Имел ордена «Красного знамени» и «Суворова», победу встретил на Балтике. А потом влип. Побаловался с немкой. Ну и меня снова в лагеря. Законники[60] за своего не признали. Ты, говорят, ссучился. И решили трюмить[61]. Не вышло. Одного пришил, другого изувечил. Начальники хотели мотать новый срок, с ними договорился. Я, мол, опускаю[62] блатных, а вы мне снисхождение. Дали зеленую улицу. Подобрал из таких же, как я, «бывших» ребят и для начала кончили на той зоне всех авторитетов. Чекистам понравилось. Сами уже не справлялись. Ну и пошло поехало. Навели порядок ещё в двух зонах, а теперь перебросили сюда. У меня теперь две сотни рыл, хлопцы оторви да брось. Я комендант пересылки, остальные — в лагерных придурках[63]. Блатные поджали хвост, зону держим вот так, — сжал мосластый кулак. — Ну и хозяин доволен. Меньше головной боли.

— М-да, — хрустнул рыбкой Шаман. — Красиво, Артист, рисуешь.

— Так я чего звал? — подмигнул. — Давайте с майором и вашей кагалой к нам. Всех, конечно, не могу, но на десяток-другой с чекистами договорюсь.

— И что дальше? — закончив пить чифирь, отодвинул Лосев кружку.

— А дальше поставим раком весь «Дальстрой». Воров к ногтю, установим свой закон. Администрация «за», — наклонившись вперёд, хищно оскалился бывший капитан.

— Дело говорит Артист, — прогудел сидевший рядом здоровенный лоб с горелым лицом.

— Так что решайте, — подпрягся второй, в тельняшке. — Или будете пахать за блатных, как фраера.

Ещё двое сидели молча. Один, щурясь, дымил папиросой, сосед поигрывал финкой в пальцах с синими перстнями. Гости переглянулись.

— Тут подумать надо, — выдержал паузу Лосев.

— Ага. Быстро только кошки родятся, — утер шапкой лоб Шаман.

— Думайте до утра, — согласился комендант.

— Дня через три этап на Магадан. А оттуда, как в песне, возврата нету. За ответом придёт Жох, — кивнул на игравшего финкой.

Чуть позже, сунув руки в карманы телогреек (на дворе похолодало), оба возвращались назад. В небе мерцал ковш Большой Медведицы и серебрилась пелена.

— Быстро тут наступает осень. Одно слово, севера, — втянул голову в куцый воротник Шаман.

— А кто такие придурки? — спросил, хрустя инеем, Лосев.

— Ну, там повара, хлеборезы, кладовщики, фельдшера. Короче, всякая шваль, чтоб гнобить простого зека.

— Ясно.

— Чего ясно? — повернул лицо. — Тут, брат, надо шевелить рогами[64]. А ты о придурках.

Дальше пошли молча.

После вечерней поверки (все были налицо), охрана вышла из барака, грохнув дверью. Заскрипели лестницы и помосты, сверху посыпалась труха. Стали отбиваться[65]. Одни снимали телогрейки, чтобы укрыться, другие спали в них. Печки в бараке не топились, считалось, не сезон.

— Как прошла встреча? — спросил, стягивая сапоги, Трибой.

— На уровне, — улёгся на спину Лосев, заложив руки за голову.

— А если подробней? — привалился к стене Громов.

Василий, как обычно, молчал, суча из прихваченного в бане мочала тонкую верёвку.

— Ну, если подробней, слушайте.

И Лосев рассказал о состоявшемся разговоре.

— Такие вот, мужики, дела, — так закончил.

— Скорбные, — добавил Шаман.

— А что? Предложение интересное, — пошевелил пальцами на ногах танкист. — С какого перепугу мы должны подчиняться ворам? По мне, их лучше взять к ногтю.

— Я убивать люди больше не хочу. Это плохо, — покачал головой удэгеец.

— Так ты ж немцев стрелял, как белок?

— Э-э, то совсем другое дело, — отмахнулся рукой.

— А по мне, надо соглашаться, — наморщил лоб Шаман. — Я теперь ворам враг. А они мне. Ну а ты, Алексей, как? — взглянул на невозмутимо сидевшего Громова.

— Как все, — зевнул тот. — Можно и так, и эдак.

Мнения разделились, все уставились на майора.

— Мне война вот где, — приподнявшись, Николай чиркнул ребром ладони по горлу.

Возникло молчание, а затем Трибой сказал:

— Большинство против. В таком разе, братва, едем дальше.

Повернулся набок и захрапел. В мутное окошко над головой глядел серп месяца.

Утром, после завтрака в бараке нарисовался Жох. В кепке-восьмиклинке, теплой шерстяной ковбойке и штанах с напуском, заправленных в хромовые, гармошкой сапоги.

— Подумали? — держа руки в карманах, подошел к нарам, где сидели лосевские. Оглядел.

— Мы едем дальше, — сказал за всех Шаман.

— Так Артисту и передай.

— Вот оно значит как? — вскинул по блатному бровь. — Ну так хрен с вами, — харкнул на пол. И, повернувшись, враскачку двинулся обратно.

Погода стала портиться, на следующий день разыгрался шторм.

«Джурму» начало валить с борта на борт, в них с гулом били волны. К вечеру шторм усилился. Скрипели шпангоуты и потели заклёпки, с входного люка вниз просачивалась вода. Появилась она и на палубе: сначала небольшими лужами, а после сплошняком.

— Слышь, Лёха. А мы, случаем, не тонем? — опасливо кивнул вниз Василий. Остальные вопросительно уставились на моряка.

— Не, — прислушался тот к шуму за бортом.

— Машина работает нормально, судно держит ход. Пока выгребает.

— А если сломается? — спросил кто-то.

— Тогда всё. Пиши пропало.

Наступило тягостное молчание.

Шторм длился всю ночь, этап лежал вповалку. Слышались стоны, кто-то рыдал, воняло блевотиной. К утру шторм начал стихать. Люди зашевелились.

На рассвете восьмых суток, дымя трубой, пароход входил в бухту Нагаева. Здесь уже стояла зима. На окружавших бухту пологих сопках лежал снег, вода дымилась, в ней плавала шуга[75].

Столица колымского края выглядела мрачно и неприглядно. Россыпь деревянных и кирпичных домов на побережье, извилистая речка, грузовой порт с застывшими у причалов судами и баржами. Над всем этим низкое, с ползущими облаками небо и дымы угольных котельных.

Огласив бухту длинным гудком, «Джурма» подошла к причалу, вниз подали швартовные канаты, отвалили носовой трап. Первым на разгрузку выгнали мужской этап, по металлическим ступеням загремели сапоги с ботинками. У борта уже ждал конвой в полушубках и с гавкающими собаками на поводках. Выстроив, всех пересчитали.

— Напра-во! — раздалась команда. — Вперёд!

Шаркая ногами и отворачиваясь от ветра, двинулись к портовым воротам. Миновав их, пятёрками зашагали по замерзшим колеям окраинной улицы с покосившимися хибарами и дровяниками к туманящейся далеко впереди седловине. Встречавшиеся по пути жители, в большинстве не отличавшиеся видом от вновь прибывших, внимания на этап не обращали.

— Шире шаг! — торопил конвой, подталкивая отстающих прикладами.

Спустя час перевалили седловину, за ней в низине раскинулась Магаданская пересылка. Она была поменьше Ванинской, но тоже весьма обширная. Те же вышки, приземистые бараки, кирпичное здание администрации, из труб ветром уносило дым.

— Такое впечатление, что здесь край земли, — сказал Трибой шагавшему рядом Лосеву.

Тот угрюмо молчал, косясь по сторонам взглядом.

Подошли к воротам с выцветшим плакатом «Труд в СССР есть дело чести, славы, доблести и геройства». Со скрипом отворились створки.

— Стой! — приказал старший конвоя в предзоннике, отделенном от остальной пересылки двумя рядами колючей проволоки.

Перестроив в каре[76], сделали перекличку., Все были на месте. Затем через вторые ворота завели на пересылку. Там определили в три угловых барака, именуемых карантином. В течение двух дней этап проходил медкомиссию. Военврачи и медперсонал в белых халатах обмеривали, выстукивали, взвешивали, заполняя формуляры. Выясняли гражданские профессии, делали пометки.

Согласно циркуляру ГУЛАГа № 177177 от 3 февраля 1931 года (с поправками) устанавливались три производственные категории: первая — «полноценная рабочая сила, пригодная к выполнению всякого рода производственных физических работ», вторая — «неполноценная рабочая сила с пониженной годностью к выполнению физических работ, не требующих квалификации», и третья — «инвалидность».

Как и следовало ожидать, всех признали «полноценной рабочей силой». Инвалидов не было. А вот профессий у целого ряда не оказалось. Многие ушли на фронт со школьной или студенческой скамьи. Таким делали отметку в документах — разнорабочий.

После окончания медкомиссии всех отвели на вещевой склад. Там каждому выдали зимнюю одежду: грубые, до колен бушлаты, ватные штаны, суконные рукавицы и портянки. На ноги — валенки. Старую обувь отбирать не стали. Переодевались под открытым небом.

— Интересно, куда дальше? — притопнул своими валенками Лосев.

— Разве что за Полярный круг, — высказал предположение Громов.

— Типун тебе на язык, — покосился на него Шаман. — Тогда всем точно хана.

— Почему хана? И там люди живут, зовутся чукчи, — не согласился Узала.

— То чукчи, а то мы. Понимать надо, — пробурчал бывший домушник. — Кстати, ты когда-нибудь их видел?

— Я нет. А отец да. Рассказывал, что пасут оленьи стада и охотятся на морского зверя. И ещё дают гостям спать со своими женами.

На третьи сутки, оставив гражданских, в том числе блатных, военных погнали дальше. Впереди скрипели розвальни, запряжённые косматыми лошадками, на них стволом обратно был размещён пулемёт. Далее по ещё неглубокому снегу хрустел валенками этап, по сторонам вышагивал конвой в тёплых полушубках. Замыкали колонну ещё семь саней с пожитками заключенных и провиантом. Вокруг стелилась тундра, порой встречались кустарник, мох и чахлые деревья. Мела позёмка, в спины дул ледяной ветер.

За первый день прошли километров тридцать. Когда стало смеркаться, остановились на ночлег. Нарубив стланика[77], разожгли костры, конвой выдал сухой паёк — по куску солёной рыбы и два сухаря каждому. Натопив в котелках снега, сжевали с кипятком, покурили у кого было и, укутавшись в бушлаты, завалились спать вокруг костров вплотную друг к другу. Охрана, сменяясь всю ночь, бдила.

На следующий день прошли меньше. Ноги гудели, всё тело ныло, а потом втянулись. Погода установилась, ветер стих. В тучах иногда проглядывало солнце, мороз спал, ландшафт менялся. Стал встречаться кедровый стланик с осинниками и ольхой, тундра уступала место лесу.

— А ведь нас гонят к югу, — сказал на очередной стоянке Лосев, грея руки над костром.

— Я давно это заметил, — отозвался Василий, набивая котелок снегом. — Тайгой начинает пахнуть.

— Да вроде как обычно, — потянул Трибой носом воздух.

— Не скажи, — покачал удэге головой. — Я, брат, точно чую. В той стороне, куда идём, мои края.

— Ну и что? — безразлично спросил Громов.

За дорогу он сильно сдал. Щеки впали, резче обозначились скулы. Пайка рослому моряку явно не хватало, товарищи пытались делиться — не брал.

— Можно убежать, — оглянулся Василий по сторонам.

— Как? — хмыкнул Шаман.

— Там будет видно, — блеснул глазами.

Внимания этому никто не предал, каждый думал о своём, мучаясь неизвестностью.

А на следующее утро конвой не досчитался двоих. Сбежали с ночной стоянки. Вечером разыгралась метель, конвойные просмотрели. Этап остался на месте, а начальник, низкорослый, похожий на монгола лейтенант, приказал организовать погоню.

Из последних розвальней извлекли лыжи, на них встали сержант и три солдата. Работая палками, заскользили по едва заметному следу. Этап же поставили на колени — «Ждать твари!»

Простояли так два часа, потом преследователи вернулись. За собой тащили подобие волокуш из кедровника, на них два окровавленных тела. Остановились перед этапом, лейтенант в белом полушубке проскрипел к ним валенками. Молча осмотрел, а потом развернулся к заключенным.

— От нас можно убежать только так! — ткнул в убитых рукавицей. — Есть ещё желающие?!

Молчание было ответом.

— То-то же, — харкнул в снег. — Этих прицепить впереди, — бросил старшине: — Продолжать движение!

Спустя короткое время этап снова понуро двигался вперёд. За головными санями тащили волокушу с беглецами, таращившимися в небо мёртвыми глазами. Через час подобного назидания трупы отвязали, и солдаты забросили их в последние сани.

— И чего они, дурни, побежали? — покосился Трибой на сани с покойниками.

— Не иначе от безысходности и тоски. Я такое уже видел, — скрипя рядом валенками, отозвался Шаман.

В прежние отсидки ему приходилось наблюдать, как доведённые до отчаяния люди шли на колючую проволоку под пули часовых или кончали жизнь самоубийством.

На десятые сутки впереди открылись уходящие вдаль пространства, сплошь покрытые лесами. У горизонта туманились гольцы, над всем — свинцовое небо.

— Тайга, — затрепетал ноздрями Узала.

Лосев с Трибоем переглянулись, Громов тяжело вздохнул, Шаман же мрачно продекламировал:

Наступил новый 1946 год. Зима перевалила за половину.

Установились сорокоградусные морозы, тайгу и сопки завалили снега. Постоянно дули северные ветры, с ними летели метели, бараки промерзали по углам. Иногда по ночам в тихую и ясную погоду на небе возникали колеблющиеся полотна света, называемые северным сиянием. Они постоянно меняли раскраску, порой рассыпались, исчезая за горизонтом и появляясь вновь.

Работы на лесных делянах, строительстве и других объектах продолжались. Дороги туда регулярно чистили бульдозеры с отвалами. По ним в любую погоду следовали бригады, хрустя по насту валенками и паря ртами.

В январе Дынину пришел долгожданный вызов. Сдав дела, он уехал к новому месту службы. На прощание оставил Лосеву свой домашний адрес в Чите и просил писать, обещая в случае необходимости помощь. Серебрянского на его место не назначили. Через неделю из Магаданского управления ГУЛАГа прибыл новый начальник. Фамилия Кутовой, звание подполковник. Лет сорока, низкорослый, упитанный. С рачьими глазами, угрюмым лицом и тонким, бабьим голосом.

Уже на второй день он устроил на утреннем разводе смотр переменного состава, продержав всех на морозе лишний час. А за этим был доведен приказ: всем носить на телогрейках номера, как в особых и каторжных лагерях, развод на работы проводить под музыку (ею предполагалось повысить производительность труда). И теперь каждое утро бригады, выходящие из ворот, провожали бодрые звуки маршей из специально установленного репродуктора. Настроения они не поднимали, заключенные тихо матерились.

Не пришлось по душе Кутовому и наличие бывших фронтовиков на должностях лагерной обслуги. Они стали заменяться на других, которых пожелал хозяин. В этом деле ему изрядно помогал начальник оперчасти, по лагерному «кум» — старший лейтенант Айдашев. Был он из татар, скуластый и узкоглазый. Он стал проталкивать на должности своих сексотов[87]. Как следствие, в зоне снова начались злоупотребления, что в первую очередь сказалось на питании. Нормы выработки начали падать.

Спустя ещё месяц пригнали очередной этап, состоявший из уголовников и блатных. Те вновь стали поднимать головы. Бывшие фронтовики попытались разобраться, не тут-то было. На этот раз администрация приняла сторону «законников» и вмешалась.

В результате шестеро названных зачинщиками, в том числе Лосев, получили по пятнадцать суток ШИЗО, а ещё дюжину определили на месяц в БУР[88].

Перед этим у Лосева состоялся разговор с Кутовым в кабинете начальника, куда Николая доставили в наручниках. Теперь рядом с портретом Сталина на стене висел Берия, помещение было отделано шпоном. На полу — паркет с ковровой дорожкой.

— Ты что себе позволяешь, тварь?! — сразу же заорал фистулой начальник. — Если был любимцем у Дынина, тебе всё можно? Шалишь! — забегал по кабинету.

Заключенный стоял молча, играя желваками на щеках.

— Молчишь?! — остановился напротив. — Ну-ну! В таком разе посидишь в карцере, подумаешь! Увести! — затряс жирными щеками.

— На выход, — толкнул в плечо охранник.

Штрафной изолятор находился в одном из углов лагеря за глухим дощатым забором и являлся одним из немногих каменных зданий. В два этажа, с небольшими окошками без стекол, но с железными решетки.

Обыскав, Лосева поместили в одиночку. С грохотом закрылась дверь, провернулся ключ в замочной скважине, брякнул засов. Николай осмотрелся.

Камера размером три на три метра, с низким, в пятнах сырости потолком. На нём горела вполнакала лампочка. По углам иней, внизу на бетоне дощатый топчан. В левом переднем углу параша.

«Хорошо, хоть бушлат не отобрали, твари», — плотней запахнувшись, опустил на шапке уши. Вскоре стал донимать холод, Николай принялся ходить. Ночь провел в полудреме, несколько раз вставал, делая физзарядку. Помогало.

Утром получил штрафную пайку на сутки — триста грамм непропеченной черняшки, к ней кружку воды. На третий день впервые дали остывшую баланду из сечки с рыбными костями. А ночью снова открылась кормушка, на пол упал небольшой газетный свёрток. Кормушка тихо закрылась.

Лосев слез с топчана, поднял. Внутри свёртка была пайка «пятисотка», сверху — тонкая пластина сала, щепоть махорки и несколько спичек с кусочком тёрки.

«Не иначе от ребят», — мелькнуло в голове, и на душе потеплело. Жадно сжевал хлеб с бациллой (так звалось на местном жаргоне сало), оторвал газеты на закрутку, соорудил козью ножку, чиркнув спичкой, с наслаждением закурил.

— М-м-м, — почувствовал, как закружилась голова. Напивался теплым дымом, пока не прижег пальцы. Оставшееся растер в них, встав, выбросил за окошко. Аккуратно завернув в газетный лист оставшуюся махорку и три спички с теркой, спрятал в потайной карман ватных брюк. Такая посылка приходила каждые три дня, немного подкрепляя силы.

Время тянулось вязко и неторопливо. Чтобы согреться, Николай часами шагал по камере и читал про себя стихи. Он их любил с детства, особенно Лермонтова и Пушкина.

Четвертые сутки, двигаясь по тайге, группа Лосева уходила от погони.

Впереди размеренно шагал невысокий жилистый старик в потёртой оленьей дошке, таких же штанах и легких улах[96] из сыромятной кожи. На поясе — нож, за плечами — котомка и охотничий карабин. То был отец Василия. Перед охотником бежала собака, помесь волка и лайки, за ними след в след двигались остальные.

Слышалось тяжелое дыхание, изредка трещал сучок под ногами, в таких случаях проводник недовольно оборачивался…

Побег начался удачно. Накануне на делянку выехал прораб из вольняшек, он приказал перенести подсобку в дальний конец просеки. Подсобка сейчас находилась в семистах метрах от места работы, что снижало производство и затрудняло охрану. Части конвоя приходилось сопровождать заключенных к строению на обед и обратно, из-за чего терялось время.

— Завтра выделишь человек пять, разберёшь и установишь вот на том месте, — прораб указал на полянку рядом с нетронутым массивом.

На следующее утро, выдав наряд бригаде, Лосев вместе с друзьями занялся подсобкой. Сняв крышу, её раскатали, перетаскали бревна и доски на новое место, потом принялись собирать её по новой.

Для охраны, сняв с периметра делянки, старший конвоя выделил двух стрелков: того, что зимой застрелил Антипова, по фамилии Равлик, и ещё одного, такого же рьяного и жестокого. Сначала оба проявляли бдительность, покрикивая на строителей, затем уселись на доски и разнежились на весеннем солнышке.

Сруб между тем понемногу рос и вскоре был собран наполовину.

— Так, начальники, — подошли к охранникам Лосев, Громов и Шаман, — разрешите взять пару обаполов.

— Не даете посидеть, тва… — зевнул Равлик и тут же получил от моряка удар кулаком в висок. Кость хрустнула. Хрюкнув, стрелок завалился набок.

Лосев с Шаманом, навалившись сверху, задушили второго. Бросили взгляды на делянку. Там было всё как обычно. Шаркали пилы, слышались крики «Поберегись!», с шумом и хряском рушились деревья.

А все пятеро, прихватив у убитых ППШ с винтовкой и поясные ремни с подсумками и кинжалами, уже вбегали под зеленые своды. Под ботинками пружинил мох, ветки хлестали по лицам. Звуки с делянки становились всё тише, а потом и вовсе пропали.

По знаку мчавшегося впереди Василия остановились. Приложив ко рту ладони, удэге трижды прокричал желной[97].

— Крю-крю-крю! — донеслось в ответ издалека слева.

— Туда! — махнул рукой.

Побежали снова.

Спустя ещё несколько минут эхо сзади донесло звук выстрела.

— Проснулись, суки, — прохрипел на ходу Трибой. — Щас организуют погоню.

— Не, — повертел головой Шаман. — По инструкции не положено. Теперь снимут посты, пересчитают и погонят всех в лагерь. Затем вызовут летучий отряд. Так что у нас фора будь здоров.

Тайга становилась гуще, спустились в неглубокий сырой распадок, из кустов вышел человек с собакой. Подождав, пока приблизятся, махнул рукой. Беглецы побежали за ним. Так продолжалось два часа, а когда силы иссякли, этот человек обернулся:

— Передышка, однако.

Василий познакомил друзей со своим отцом и его собакой. Человека звали Орокан, крупную серую лайку — Енгур, в переводе Волк. Старший удэге оказался общительным и приветливым. Тут же угостил всех табаком и сам закурил трубку с длинным чубуком, с интересом поглядывая на беглецов.

— Тоже были на войне, как сын? — задал вопрос на чистом русском.

— Были, отец, — кивнул Лосев.

— Начальник, смотрю, ты, — ткнул в грудь чубуком.

— Почему?

— Я так вижу. Ну ладно, — выбил о ладонь пепел, стряхнув на землю, сунул трубку за пазуху. — Ещё мало-мало пройдем и будем делать привал, — встал на ноги.

Двигались по бурелому и чащобам, пока солнце не стало клониться к западу. Вышли к большому озеру. Там стоял птичий гогот, вверху — росчерки перистых облаков, рядом темнела скалистая гряда.

— Тут и отдохнем, — Орокан остановился у подошвы горы.

Впереди виднелась широкая, сужающая кверху трещина. Вошли под своды, там обнаружились остатки кострища.

Беглецы, кроме Василия, тут же повалились наземь. Лайка умчалась на берег, а удэге, подозвав сына, вместе с ним извлек откуда-то охотничью понягу[98]. Распаковав, достали соленую кабанятину, пласт лососевой юколы[99], несколько холщовых мешочков, медный чайник и закопчённый котелок.

— Так, сходим-ка за дровами и водой, — через силу поднялся Лосев.

Прихватив топор с посудой, остальные тоже вышли из расщелины. На берегу набрали сухого плавника, надергали сухой травы, наполнили посуду водой и вернулись обратно.

Спустя ещё час в укрытии жарко горел костер. На деревянном тагане закипал чайник, беглецы подкреплялись горячей просяной кашей со свининой. Оставшиеся от завтрака хлебные пайки решили приберечь. Хлеба у Орокана с собой не было, только немного сухарей.

Затем, передавая по кругу две жестяные кружки, пили плиточный чай, закусывая тающей во рту юколой.

— Да, уже и не помню, когда так хорошо шамал, — довольно прогудел Громов, а Трибой громко икнул.

К концу ужина появился Ергун с носом в птичьем пуху и с жирным гусем в пасти. Аккуратно положил у ног хозяина.

— Вот это да, — присвистнул Лосев. Все, кроме удэгейцев, выпучили глаза.

— Добытчик, — потрепал старик жесткий загривок. — Сам поел да ещё нам принес.

— Очень уж он похож на волка, — сделал предположение Трибой и хотел погладить пса. Тот, оскалив клыки, тихо зарычал.

— А он и есть наполовину волк, — рассмеялся Василий. — За год, как меня взяли на войну, наша сука Кайя сбежала в тайгу, а спустя некоторое время вернулась с двумя щенками. Одного забрали мы, а второго брат отца — мой дядя. Ергун, как человек, всё понимает, только говорить не может.

— Да ладно. Скажешь тоже, — не поверил Шаман.

— Ергун! Дрова кончаются, — показал Василий пальцем на остатки хвороста.

Пёс насторожил топорки ушей, подойдя, понюхал хворост, и неспешной рысцой потрусил к выходу. Минут через пять вернулся, таща за собой сухую валежину. Оставив её у костра, подошел к Василию и уставился на него янтарными глазами.

— Молодец, — погладил его удэге, — можешь отдыхать.

Ергун зацокал когтями в темный угол расщелины и улёгся там, положив голову на лапы.

Начали готовиться ко сну. В ближнем ельнике насекли хвойных лап, отгребли пепел с прогоревшего костра, настелили сверху. Тесно улеглись на нагретый гранит и провалились в сон. По затянувшемуся тучами небу плыла луна, где-то в чащобах ухал филин.

Утро выдалось серым и туманным, моросил дождь. Перекусив всухомятку, уничтожили следы стоянки, тем же порядком пошли дальше. Впереди проводник, за ним цепочкой остальные. Замыкающим — Василий с трехлинейкой[100]. Автомат с запасным диском в чехле Лосев оставил себе.

По мере движения тайга менялась: к лиственному лесу добавился кедровый стланик и высокие, в охват, сибирские ели. В низинах стояли сырость и мрак, иногда попадались зыбуны[101], их обходили стороной. Встречались каменистые осыпи, журчащие ручьи и цветущие разнотравьем поляны. Жизнь в тайге била ключом. В кронах деревьев, кустарниках и на болотах с рассвета до заката колготилась живность, знаменуя торжество жизни.

Еды хватало. Уже на следующий день Ергун выгнал из густого ельника кабаргу[102], а Василий свалил её метким выстрелом. Остановившись, тушу разделали, набили мясом мешки, шкуру забрали. И пошли дальше.

А спустя ещё сутки кобель забеспокоился, унёсся назад и спустя полчаса вернулся. Подбежав к Орокану, сморщил черный нос и зарычал.

— За нами идут люди, — тут же сказал старик.

— Быстро они, — переглянулись беглецы.

И вот теперь группа уходила от погони.

Во второй половине дня вышли к извилистой реке, на берегу которой стояло зимовье. Старое с поросшей мхом крышей и распахнутой дверью. Рядом с дверью было прорублено окошко, под ним лежало лиственничное бревно.

— Думал тут остановиться на ночевку, — пожевал губами Орокан. — Знать не судьба. Погоня близко.

Следуя за ним, спустились к реке, через неё была перекинута сухостойная упавшая ель с сучьями. Держась за них, перебрались на другой берег. Оттуда вверх поднимался безлесый увал с каменистой осыпью, поросший негустым кустарником.

На середине подъёма Громов поскользнулся и упал, болезненно вскрикнув. Тут же встал, пытаясь идти дальше — не получилось. С боков подскочили Шаман с Трибоем, забросив его руки себе на плечи, потащили дальше. Как только добрались до вершины, опустили на гранитную плиту. Расшнуровав стянули ботинок, размотали портянку. Орокан, опустившись на колени, ощупал распухающую стопу.

— Перелома нету. Сильное растяжение.

— Так, — принял решение Лосев. — Щас вырубим жерди, сделаем носилки и понесём дальше.

— Брось, командир, — скривился моряк. — Во мне веса под центнер. Оставь ППШ, и идите дальше. Я задержу гадов.

— И я, — сказал Василий. — Вдвоём лучше.

Наступила тишина. Стало слышно, как внизу шумит река и трещит белогрудая сорока на тополе с засохшей верхушкой.

— В таком случае остаёмся все, кроме тебя, отец, — взглянул Лосев на Оракана. — Место здесь удобное. Дадим этим тварям бой. Всё равно не отстанут.

— Я не брошу сына. Он у меня один, — не согласился старик. — Буду с вами.

— Ну что же. В таком случае занимаем оборону, — Лосев снял с плеча автомат и оглядел местность. — Кстати, что это за река, отец? Знаешь?

— Челомджа, — ответил старший удэге. — Начинается в горах и течёт к Охотскому морю. Выше по течению на много вёрст болота, ниже — широкие разливы. Это место единственный переход. Его мало кто знает.

— Добро. — И Николай распределил всех по местам.

Позиция оказалась удобной, с хорошим обзором по сторонам и вниз. Залегли за осколками скал и валунами. Орокан взял кобеля на поводок, потянулась резина ожидания.

Когда на дальние сопки опустился розовый закат и похолодало, из тайги на том берегу стали возникать солдаты. Насчитали десять человек. Впереди проводник с немецкой овчаркой. Уткнув в землю нос, та, натягивая поводок, уверено шла по следу.

Увидев зимовье, рассыпались цепью (донеслась едва слышная команда), стали окружать. Затем осмотрели дом — никого. Старший махнул рукой: «Вперёд». Рысцой направились к переправе.

Как только овчарка ступила лапами на ель, Лосев кивнул лежавшему рядом Василию — давай.

Тот приложился к винтовке, грянул выстрел, эхо трижды повторило звук. Пёс с визгом подскочил и свалился в быструю воду, проводник, сорвав с запястья поводок, кубарем откатился в сторону. Лосев принялся вести огонь по преследователям короткими очередями. Хлестко ударил карабин Орокана. Свалили троих.

Остальные попадали в траву, поливая вершину огнём из автоматов. Та не отвечала. Снова послышалась команда — стрельба прекратилась. Ухватив убитых подмышки, утащили за зимовье.

— Что и требовалось доказать, — отложил в сторону дымящийся ППШ Лосев.

Закат между тем погас, сменившись ночью. На небо наползли тучи, мгла сгустилась, у зимовья запылал огонь. Позже дувший от реки ветерок принёс запах подгоревшей каши. Спустя ещё час от строения донёсся едва слышный скрип двери. Костёр догорал, в его свете изредка появлялась тень человека.

— Нужно подкрепиться и нам, — сказал, глядя туда, Лосев.

Орокан достал из мешка и раздал всем по куску жареной оленины с сухарем, не забыв и собаку. Та вела себя спокойно — голоса не подавала, чутко стригла ушами. Василий принес из каменной чаши неподалеку котелок воды. Попили.

— Интересно, сунутся ли энкэвэдэшники снова поутру? — утёр Трибой ладонью губы.

— Это вряд ли, — кряхтя, поудобней устроил ногу Громов.

Старик наложил на его стопу какие-то листья, туго перебинтовав обмоткой. Боль стихала.

— И я так считаю, — пожевал травинку майор. — Тут им ходу нет. Всех положим. Опять же лишились ищейки. Без неё потеряют след. Короче, утром поглядим. Если не атакуют, пусть уходят.

— Не согласен, командир, — сказал молчавший до этого Шаман. — Отпускать тварей нельзя. Уйдут, а потом вернутся и будут гнать нас до упора. Век воли не видать.

— И что ты предлагаешь?

— По-тихому спуститься вниз, кончить часового и захватить остальных сонными. У меня два десятка ходок за линию фронта. Что-что, а это умею.

Возникло долгое молчание, а потом Лосев сказал:

— Принимается. Идём вдвоём.

— А мы? — спросили Трибой с Василием.

— Остальным быть здесь. В случае чего прикроете. Если всё нормально — подадим сигнал.

— Лучше всего идти в конце ночи, — дал совет Орокан. — Тогда сон крепче.

— Знаем, отец, спасибо, — поблагодарил Шаман, перематывая портянки.

За три часа до рассвета, когда тьма сгустилась и над рекой заклубился туман, Лосев проверил автомат, а Шаман остроту кинжала. Оба неслышно поползли с увала к воде. Там на несколько минут затаились у упавшей ели, прислушались. Потом перебрались на другой берег.

До зимовья оставалась сотня метров. Передохнули, всматриваясь в размытое пятно костра. Он угасал. Изредка появлялся абрис часового, ходившего вокруг зимовья, в плащ-палатке с капюшоном. На груди блестел росой автомат.

Тихо пошептавшись, расползлись по сторонам.

Костёр малиново отсвечивал углями, страж в очередной раз вышел из мрака… Лосев швырнул в сторону прихваченный голыш — часовой обернулся. В тот же миг сзади метнулась тень. Зажав солдату правой рукой рот, левой Шаман всадил в сердце лезвие кинжала. Раздалось тихое бульканье и хрип. Шаман осторожно опустил часового на землю.

«Дверь», — прошипел, вскакивая, майор. Бросились к зимовью. Уцепив лежащее под стеной бревно, плотно приперли им дверь. Лосев метнулся к окошку. Плотно прижавшись сбоку, Шаман, вложил в рот пальцы и издал громкий свист.

Майор же всадил в окно очередь, заорав: «Сдавайтесь! Дом окружён!»

Внутри раздались крики. Ответно ударили выстрелы, с двери полетели щепки.

— Ах так! — взъярился Лосев и, скользнув к двери, дал ещё очередь.

Шаман с автоматом часового страховал рядом.

Через несколько минут, тяжело дыша, из темноты возникли Трибой с Василием и Орокан. Лосев повторил команду. Тишина.

— Хорошо. В таком случае поджигаем зимовье!

Прибежавшие стали носить к боковой стенке оставшийся за костром хворост. Трибой, раздув огонь, взял в руки головешку.

— Чёрт с вами, — глухо донеслось изнутри. — Сдаёмся.

— Выкидывайте оружие в окно! — приказал Лосев.

Наружу выбросили несколько автоматов и «ТТ».

— Все!

На землю полетело остальное оружие, после чего бревно отвалили от двери.

— Теперь на выход!

Настороженно озираясь, с поднятыми руками из дверного проема, пригибаясь, вышли пятеро. Встали под дулами у окошка. Ночь между тем кончалась, засерел рассвет. Где-то в кустах запищала птица.

Трибой с подобранным автоматом нырнул внутрь, быстро вернулся.

— Пусто. Кроме двух убитых. Ещё теплые.

— Кто старший? — сделал шаг вперёд Лосев.

— Я, — поднял голову один. Рослый, лет двадцати пяти — Старший лейтенант Храмцов.

— Где ещё трое?

— Закопали за зимовьем. Там старая яма.

Обыскав пленных, приказали им вытащить тела убитых из дома и зарыть в том же месте.

— Что будем делать с чекистами, командир?

— свернул цигарку Шаман. — Пустим в расход?

— прикурил от головешки.

— Нет, Паша. Мы ж не они. Отпустим.

— Верно, — добавил Василий. — Пускай идут. Только надо сменяться одежкой и обувкой. У них в самый раз, а наша во! — приподняв ногу, показал оторванную подошву.

Как только пленники закончили работу, их заставили снять обмундирование и сапоги.

— Расстреляете? — хмуро спросил лейтенант, швырнув наземь старую лопату. Остальные подавлено молчали.

— Нет, — ухмыльнулся Шаман. — Разменяемся баш на баш и топайте к своему начальству. Пускай надерёт вам жопу.

Спустя полчаса «охотники за головами» ходко исчезли среди деревьев. Оставшиеся молча наблюдали. Теперь все, кроме старика, были в армейском х/б и добротных яловых сапогах. Поверх гимнастёрок — рыжие стёганые бушлаты, на головах синие фуражки.

— За сколько примерно дойдут до лагеря? — спросил Лосев Орокана.

— Недели две-три, начальник. Это если не пропадут в тайге, — старший удэге отмахнулся от налетевшего гнуса.

Лето вступало в свои права, с каждым днём его становилось больше. Мошкара жалила лица и кисти рук, защититься от неё можно было только на привалах в дыме костра. Посоветовавшись, решили остановиться на несколько дней в зимовье, подлечить Громова. За ним и собакой тут же отправились Трибой с Василием, остальные занялись трофеями.

Они оказались богатыми. Семь ППШ с запасными магазинами, три самозарядные винтовки, пистолет ТТ и штык-ножи. В солдатских сидорах продукты: мясные консервы, сгущенка, гречневый концентрат, чай, сахар, табак, спички. К ним по паре чистого белья и портянки. Кроме этого имелся полевой бинокль и офицерская полевая сумка. В ней компас, подробная карта Приморья с указанием рек и населенных пунктов, бритвенные принадлежности, плитка шоколада и несколько пачек «Беломорканала». Нашлась также походная аптечка с медикаментами и фляга медицинского спирта. А ещё марлевые сетки на лица и несколько плащ-палаток

— Да, теперь жить можно, — довольно изрек Шаман, болтнув флягой. — Трофеи что надо.

Вскоре, весело скалясь, прибежал кобель, за ним Трибой с Василием привели хромавшего моряка.

— Твою мать! — удивленно выпучил тот глаза. — Ну, вы прям чекисты!

— Есть прикид и для вас, — подмигнул Шаман. — Один точно на тебя. У них был старшина, такой же дылда.

— Так. А где солдаты? — кряхтя, Громов уселся на бревно, вытянул больную ногу.

— Отпустили на прогулку в тайгу, — махнул рукой Лосев.

— Так они ж приведут новых, командир!

— Это если доберутся до места, — хмыкнул Трибой, а Василий утвердительно кивнул.

Чуть позже снова запылал огонь. На нем побулькивал трофейный котелок с мясом, приправленным концентратом, закипал чайник. Подкрепились, черпая варево алюминиевыми ложками из алюминиевых же мисок. Попили чаю с сахаром вприкуску, завалились в зимовье спать.

У догоравшего костра остался караулить, попыхивая трубкой, старик. Рядом, положив на лапы голову, чутко дремала лайка.

Проснулись на закате, вышли из зимовья, почесываясь и зевая. Орокан осмотрел ногу моряка, помазал её пахнувшей дегтем мазью из аптечки, снова туго забинтовал. Уселись у костра, на котором закипал чайник, стали держать совет.

— Где мы сейчас, отец? Можешь показать? — Лосев разложил на траве карту.

— Вот здесь, — обвел удэге ногтем кружок на ней. — Это Кава — Челомджинское междуречье. Дальше, на запад, Хабаровский край, — провел черту. — Там живет мой народ и легко затеряться.

— А ещё селения русских староверов, — добавил Василий. — Можете жить с нами или уйти к ним.

— М-да, — наморщил лоб Трибой. — Выбор, братцы, небогатый.

— Всё лучше, чем доходить в лагере, — не согласился Шаман. — Меня такой вариант вполне устраивает.

— И меня тоже, — пробасил Громов. — Срублю у староверов дом, заведу хозяйство и женюсь.

— А вот здесь, внизу, как я понял, Китай? — показал Лосев на заштрихованное пространство.

— Да, — кивнул Орокан. — Там у самой границы, в Маньчжурии, есть большой город Харбин. В нем живёт много русских.

— Откуда знаешь?

— До войны плавал туда по Амуру с дядей. Он был торговец. Возил купцам в Харбин пушнину, а назад нужные охотникам товары.

— Уж не удумал ли ты уйти в Китай, а, Микола? — приподнял бровь Шаман. Остальные переглянулись.

— Там будет видно, — Лосев аккуратно сложил карту.

Чайник закипел, всыпали туда горсть заварки и плотно позавтракали.

В зимовье отдыхали три дня, а наутро четвертого (опухоль на ноге моряка спала) собрались в путь. Лишнее оружие Лосев с товарищами хотели утопить, но удэгейцы воспротивились.

— Оно для охотника в тайге на вес золота, — укоризненно сказал Орокан.

— Да ещё такое, — добавил Василий.

— Заберём с собой, по дороге спрячем, — продолжил старик. — А потом пришлем за ним соплеменников. Пригодится.

— Будь по-вашему, — согласились остальные.

Навьючившись снаряжением, привычным уже порядком направились к переправе. Впереди весело бежал Ергун…

…Войдя под зеленые своды, остатки летучего отряда понуро шли на восток.

Первым, как всегда, Храмцов, за ними остальные: сержант Петренко, ефрейтор Губадулин, рядовые Абрамов, Ракитин и Стеблов.

«Как же так? — думал про себя Храмцов. — Проморгали дичь и вот».

Он третий год командовал одним из специальных отрядов в системе Севвостлага[103] и был на хорошем счету. Считался опытным розыскником, хладнокровным и удачливым. Подразделение имело на счету десяток пойманных беглецов, причем назад живыми доставили только половину. Остальных — в виде отрубленных голов и кистей рук.

Под стать Храмцову были и другие.

Петренко, в прошлом осужденный бандеровец с Западной Украины, обретался в лагере сексотом. За заслуги получил свободу и изъявил желание продолжить службу в конвойных войсках. Губадулин отличался паталогической жестокостью и умением применять к беглецам пытки. Остальные мнили себя следопытами по Фенимору Куперу, любили острые ощущения и безнаказанно убивать.

Вот такая компания двигалась сейчас по тайге.

Над головами вилось облако гнуса, облепляя лица и кисти рук, на них стала выступать сукровица.

— Привал! — прохрипел спустя три часа Храмцов, когда вышли на открытую поляну с журчащим ручьем. Черпая из него ладонями, напились, ополоснули лица и повалились на траву.

— Цэ всэ чэрэз вас, — угрюмо взглянул Петренко на старлея. — Я ж казав, ставыты парных часовых. Нэ захотилы.

— Заткнись, — буркнул тот. — Без тебя тошно.

Остальные молчали.

Отдохнув час, пожевали дикого щавеля, поплелись дальше. К вечеру вышли на свою предпоследнюю стоянку близ болота. Нашарили вокруг кострища выброшенные консервные банки с остатками жира и мурашами внутри, дочиста вылизали.

Потом Ракитин разворошил палкой головешки с пеплом и нашёл чуть обгорелый коробок. Открыл — внутри три спички.

— Живём, — радостно захихикав, передал Храмцову. Все оживились.

— Значит так, — сказал старлей. — Я разжигаю костёр, остальным искать жратву. Быстро.

Он занялся остатками хвороста, надергав сухой травы. Затрещал огонь. Спустя час (на тайгу опускались сумерки) с поисков жратвы вернулись бойцы. Принесли в шапках подосиновиков, из болота начерпали пахнувшей тиной воды. Грибы испекли на прутьях, воду вскипятили вместо чая. Поели. Натаскали про запас ещё хвороста. Храмцов установил очередность дежурства. Завернувшись в лагерные бушлаты и поглубже натянув шапки, все, кроме старшего, лейтенанта уснули.

Тот же, лёжа с открытыми глазами, строил планы мести. После выхода из тайги следует доложить в управление, чтобы беглецам перекрыли путь в Хабаровский край. Что идут туда, Храмцов не сомневался. Ну а дальше реабилитироваться — вновь отправиться в погоню, взяв свежих солдат и пару собак-ищеек.

В том, что генерал пойдет навстречу, не сомневался. Если сведения о побеге дойдут до Москвы, всем не сносить головы. И в первую очередь ему — Храмцову. Сорвут погоны, отдадут под трибунал и в лагерь. Но теперь уже в новом качестве.

«У, твари», — скрипел зубами в бессильной ярости.

Всю ночь в тайге ухал филин, во тьме чудились тени, над болотом поднимались ядовитые испарения.

Зябким утром встали невыспавшиеся и с опухшими лицами, подживили огонь. Наломали росших у берега стеблей рогоза, очистив, пожевали чуть сладковатой мякоти. Вскипятив в консервных банках воды, попили.

— Думаю, надо идти через болото, — не глядя на Храмцова, предложил Петренко.

Все взглянули туда. Оно было нешироким, метров сто. Вразброс засохшие деревья, кочки и ярко зеленый мох в опасных местах. Простиралось на добрый десяток километров.

— Хорошо. Пойдешь первым, — согласился командир.

Каждый выломил по орешине, очистив листья, сунули в карманы жестянки. Тыкая перед собой палкой, сержант осторожно вошел в болото, остальные за ним. Хлюпала под ногами ржавая вода, мох пружинил, но держал.

До половины, ступая след в след и обходя затянутые ряской «окна», прошли нормально. Вдруг рядом вздулся пузырь, вонюче лопнул. Шедший в середине Абрамов шарахнулся в сторону и провалился по грудь.

— А-а-а! — унёсся в небо истошный вопль. Замолотил вокруг руками.

— Не останавливаться, идти! — рявкнул замыкающий Храмцов.

Ускорили шаг. В затылки бил душераздирающий крик, потом хрип. Потом звуки смолкли.

Выбравшись из трясины, тяжело дыша, попадали на траву, отводя друг от друга глаза. Передохнув, двинулись дальше. На закате остановились в сухом распадке. Надрав бересты, принялись собирать валежник. И тут повезло. Губа-дулин наткнулся на гнездовье, из него выпорхнула копалуха[104], боец метнул вслед сук. Попал.

— Есть! — свернув шею, поднял добычу над головой.

В лунке, вымощенной сухой хвоей, лежали шесть яиц. Подбежавший Ракитин, осторожно выбрал их в подол рубахи. Чуть позже в распадке жарко пылал огонь, а спустя ещё час все жадно подкреплялись глухариным мясом. Яйца испекли в углях, оставив на утро.

Следующим днём двигались более ходко, в полдень дошли до своей очередной стоянки. Она находилась в долине меж сопок, на каменистой площадке. Рядом побулькивал ключ. Напившись воды и пожевав собранной по пути кислицы, сняли ботинки и задремали на солнце.

Проснулись от душераздирающего крика.

Схватившись руками за пятку, Ракитин катался по земле. От него, извиваясь, отползала бурого окраса небольшая змея. Ещё миг — и исчезла в расщелине.

— Гадюка, — побледнел Храмцов, остальные впали в ступор.

Она была самой ядовитой тварью из пресмыкающихся в тайге, что немедленно сказалось на укушенном. Крик скоро перешел в шёпот, Ракитин стал задыхаться и синеть. Все молча наблюдали, помочь было нечем. Через полчаса всё было кончено.

Сняв бушлат, тело оттащили в выемку, завалили камнями и щебенкой. Дальше угрюмо пошли втроём, углубились в бурелом.

В это же время за соседним хребтом по тайге, обходя буреломы, размеренно шагали три ездовых оленя. На двух покачивались тунгусы, последний вёз груз. Впереди бежала рыжего окраса лайка. Старшего звали Егор, младшего Талтуга — два брата. На обоих кухлянки, штаны из оленьей кожи и торбаса. За плечами берданки[105].

Зиму братья промышляли в тайге, охотясь на соболя, белку и колонка. Весной вернулись в родовое стойбище. Теперь же направлялись в факторию[106], продать пушнину и закупить нужные товары. От родичей узнали, что пару недель назад к ним заходил отряд солдат в синих фуражках, ловящих беглецов из лагеря. Спрашивали, не встречали ли таких? Им ответили: «Нет».

— Если встретите, поймайте или убейте, — сказал старший. — Получите от властей деньги с продуктами и спирт.

Поднявшись на очередной увал, с которого открывались бескрайние дали, оба заметили далеко на востоке струйку дыма.

— Там нет селений, — приложил ладонь к глазам Егор, остановив вожака.

— И стойбищ тоже, — подъехал к нему младший брат.

Оба переглянулись.

— Модо! Ко! Ко! Ко! — погнали вниз оленей.

Когда на тайгу опустились вечерние тени, оба были в версте от того места. Привязав в чаще аргиш[107], оставили лайку охранять животных. Сами же, сняв с плеч винтовки, передернули затворы, тихо двинулись на запах дыма.

Прячась за деревьями и кустами, неслышно подошли на сотню метров к дымному костру. На небольшой поляне, вокруг костра сидели три заросших оборванца в бушлатах и шапках и прихлебывали из консервных банок кипяток. Ружей со снаряжением у них не было.

Обменявшись взглядами, тунгусы разошлись по сторонам, подкрались ещё ближе. Пискнула мышь — ударили два выстрела. Рослый бродяга, подскочив, упал лицом в костёр. Второй завалился на спину. Третий бросился бежать. Его догнала ещё одну одна пуля — пропахав носом землю, подёргался и затих.

Через минуту из темноты в пятно света вышли тунгусы. Вытащили первого оборванца из огня, деловито обыскали трупы. Карманы оказались пустыми.

— Точно те беглецы, что говорили военные, — захихикал Егор. Талтуга утвердительно кивнул.

Достав охотничьи ножи, ловко отрезали у всех кисти рук, сложили их в кожаный мешок, затянули горловину бечёвкой. Также бесшумно исчезли среди деревьев. Костер догорал, остался последний рубиновый огонёк. И он погас….

…Заканчивался июнь. Беглецы уходили всё дальше к западу.

Лишнее оружие, кроме одной винтовки, смазав и завернув в шкуру, спрятали в дупле векового тополя близ зимовья. Орокан сообщил, что в нескольких днях пути у озера на равнине есть стойбище эвенов. У него там знакомые.

— Вы пойдете дальше, а я их навещу. Сменяю винтовку на олешков, после догоню.

— Может, и мы с тобой? — предложил Лосев.

— Не надо, — отрицательно покачал головой старший удэге. — Они не любят солдат. Да и лишние разговоры ни к чему.

Так и сделали. Все последовали дальше, Орокан с собакой исчезли в тайге.

Через сутки в полдень остановились на отдых в курумнике[108] под скалой, оттуда вырывался водный поток, искрясь радугой на солнце. Стащили с плеч мешки, разожгли костер. Набрав воды, вскипятили чай, экономно всыпав заварки.

В чаще раздался лай, из кустов выскочил Ергун. За ним на рослом учаке[109] с ветвистыми рогами (в поводу второй) появился старик.

— Бачигоапу! — подъехав, слез и поочередно пожал всем руки.

Затем сняв потки[110] с вьючного оленя, аккуратно положил рядом. Расстегнул дошку и уселся перед костром, скрестив ноги. Лосев, наполнив из чайника, подал ему парящую кружку. Старик дважды отхлебнул и после сообщил:

— Съездил нормально. Мена прошла достойно.

— А что в сумках? — кивнул Шаман на оленей, меланхолично двигавших челюстями.

— Мука, бредень и разное по мелочам. Пригодится, — снова отхлебнул, поставил кружку рядом и, набив трубку табаком, закурил.

— Какие новости, отец? — придвинулся ближе Василий.

Тот, почмокав губами, сообщил, что зимовка у эвенов выдалась тяжелой, выпало много снега и олени с трудом добывали ягель. Охота же выдалась удачной, теперь кочуют на летние пастбища к морю.

— Чужих людей в тайге не встречали, — затянувшись, сплюнул Орокан. — Всё как обычно. А пару недель из райцентра, где у них правление колхоза, заезжал председатель с кооператором из фактории. Забрали добытую пушнину и оставили товары. Ещё дал несколько газет. Одну я привез, — он вытащил из-за пазухи свёрнутую трубкой газету и протянул её Лосеву.

Это оказался номер «Правды» от 2 сентября 1945 года с выступлением Сталина.

— Ну-ка, ну-ка, — придвинулись ближе товарищи.

Николай стал читать вслух.

— «Товарищи! Соотечественники и соотечественницы!

Сегодня, 2 сентября, государственные и военные представители Японии подписали акт безоговорочной капитуляции. Разбитая наголову на морях и на суше и окруженная со всех сторон вооруженными силами Объединенных Наций, Япония признала себя побежденной и сложила оружие».

— Значит всё-таки вломили и япошкам! — радостно потряс кулаком Трибой. — Молодцы, знай наших!

— Да, теперь война точно кончилась, — засопел носом Громов.

— Ладно, не мешайте, — покосился на них Шаман. — Читай, командир, дальше.

— «Два очага мирового фашизма и мировой агрессии образовались накануне нынешней мировой войны: Германия — на западе и Япония — на востоке. Это они развязали Вторую мировую войну. Это они поставили человечество и его цивилизацию на край гибели. Очаг мировой агрессии на западе был ликвидирован четыре месяца назад, в результате чего Германия оказалась вынужденной капитулировать. Через четыре месяца после этого был ликвидирован очаг мировой агрессии на востоке, в результате чего Япония, главная союзница Германии, также оказалась вынужденной подписать акт капитуляции. Это означает, что наступил конец Второй мировой войны. Теперь мы можем сказать, условия, необходимые для мира во всём мире, уже завоеваны.

Следует отметить, что японские захватчики нанесли ущерб не только нашим союзникам — Китаю, Соединенным Штатам Америки, Великобритании. Они нанесли серьёзнейший ущерб также и нашей стране. Поэтому у нас есть ещё свой особый счет к Японии. Свою агрессию против нашей страны Япония начала ещё в 1904 году во время русско-японской войны. Как известно, в феврале 1904 года, когда переговоры между Японией и Россией ещё продолжались, Япония, воспользовавшись слабостью царского правительства, неожиданно и вероломно, без объявления войны, напала на нашу страну и атаковала русскую эскадру в районе Порт-Артура, чтобы вывести из строя несколько русских военных кораблей и создать тем самым выгодное положение для своего флота.

И она действительно вывела из строя три первоклассных военных корабля России. Характерно, что через тридцать семь лет после этого Япония в точности повторила этот вероломный прием в отношении Соединенных Штатов Америки, когда в 1941 году напала на военно-морскую базу Соединенных Штатов Америки в Пирл-Харборе и вывела из строя ряд линейных кораблей этого государства. Как известно, в войне с Японией Россия потерпела тогда поражение. Япония же воспользовалась поражением царской России для того, чтобы отхватить от России южный Сахалин, утвердиться на Курильских островах и таким образом закрыть на замок для нашей страны на Востоке все выходы в океан — следовательно, также все выходы к портам советской Камчатки и советской Чукотки. Было ясно, что Япония ставит себе задачу отторгнуть от России весь её Дальний Восток».

— Во, что хотели сделать, гады, — сощурил рысьи глаза Василий.

— Это да, — кивнули остальные.

Лосев же продолжил читать дальше:

— «Но этим не исчерпываются захватнические действия Японии против нашей страны. В 1918 году, после установления советского строя в нашей стране, Япония, воспользовавшись враждебным тогда отношением к советской стране Англии, Франции, Соединенных Штатов Америки и опираясь на них, вновь напала на нашу страну, оккупировала Дальний Восток и четыре года терзала наш народ, грабила советский Дальний Восток.

Но и это не всё. В 1938 году Япония вновь напала на нашу страну в районе озера Хасан, около Владивостока, с целью окружить Владивосток, а в следующий год Япония повторила своё нападение уже в другом месте, в районе Монгольской Народной Республики, около Халхин-Гола, с целью прорваться на советскую территорию, перерезать нашу Сибирскую железнодорожную магистраль и отрезать Дальний Восток от России. Правда, атаки Японии в районе Хасана и Халхин-Гола были ликвидированы советскими войсками с большим позором для японцев. Равным образом была успешно ликвидирована японская военная интервенция 1918–1922 годов, и японские оккупанты были выброшены из районов нашего Дальнего Востока. Но поражение русских войск в 1904 году в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном.

Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения, этого дня. И вот этот день наступил. Сегодня Япония признала себя побежденной и подписала акт безоговорочной капитуляции. Это означает, что южный Сахалин и Курильские острова отойдут к Советскому Союзу, и отныне они будут служить не средством отрыва Советского Союза от океана и базой японского нападения на наш Дальний Восток, а средством прямой связи Советского Союза с океаном и базой обороны нашей страны от японской агрессии.

Наш советский народ не жалел сил и труда во имя победы. Мы пережили тяжелые годы. Но теперь каждый из нас может сказать: мы победили. Отныне мы можем считать нашу отчизну избавленной от угрозы немецкого нашествия на западе и японского нашествия на востоке. Наступил долгожданный мир для народов всего мира.

Поздравляю вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы, с великой победой, с успешным окончанием войны, с наступлением мира во всем мире! Слава вооруженным силам Советского Союза, Соединенных Штатов Америки, Китая и Великобритании, одержавшим победу над Японией! Слава нашим дальневосточным войскам и тихоокеанскому военно-морскому флоту, отстоявшим честь и достоинство нашей Родины! Слава нашему великому народу, народу-победителю! Вечная слава героям, павшим в боях за честь и победу нашей Родины! Пусть здравствует и процветает наша Родина!» — закончил чтение майор и, сложив газету, поднял глаза на товарищей.

Лица у всех были растроганные, и только Орокан невозмутимо попыхивал трубкой, да Ергун выкусывал из шерсти блох.

— По такому случаю не грех выпить, командир, — первым нарушил молчание Трибой. — Мы хотя и в бегах, но свой вклад в победу над Японией внесли.

— Это точно, — подтвердили остальные.

У костра тут же расстелили плащ-палатку, водрузили на неё флягу, разложили нехитрую снедь. К ней, расстегнув одну из поток, Орокан добавил несколько румяных лепешек и крупную соленую рыбину, порезав её на куски. Отвинтив колпачок, Лосев набулькал в кружки на четверть спирта, взял свою кружку в руку.

— За победу над Японией!

Брякнув кружками, выпили, стали закусывать.

— Классная рыба, никогда такой не пробовал, — облизнул губы Трибой.

— Муксун, однако, — вытер руки о штаны Василий. — Тут его маловато. Вот у нас на Амуре и Уссури навалом.

— А что водится ещё? — отломил кусок лепешки Громов.

— Калуга, стерлядь, горбуша, нерка, мальма, — принялся загибать пальцы Василий. — А в тайге всяческое зверье. Опять же грибы, ягоды, кедровые орехи, женьшень, мёд. Живи — не хочу. Умирать не надо.

— Помнится, ты говорил о староверах, — сказал Лосев, — хотелось бы поподробнее.

— Во-во, — добавил Шаман. — Где живут и что за люди?

— С этим лучше к отцу, — уважительно взглянул на Орокана. — У него там друзья.

Всё это время старик внимательно слушал разговор, посасывая трубку.

— Они хорошие люди, — он кивнул длинными, с проседью волосами. — Живут в неделе пути от нашего стойбища, если идти по тайге. На оморочке[111] по воде — ближе. Познакомился лет десять назад, случайно. В тот год вместе с приятелем и собакой мы охотились в тайге на пушного зверя. Жили в балагане. Охота была удачной, добыли несколько соболей, куниц и много белок. В одном месте нашли берлогу и решили завалить медведя. Кончалось мясо. Но здесь удача от нас отвернулась, не иначе плохо молились. Зверь в клочья порвал собаку и сильно помял товарища, прежде чем был убит. Тушу я оставил, а Муску (так его звали) притащил в балаган. Там стал лечить, но ничего не помогало. А на второй день услышал в тайге выстрел, выбежал наружу, дал ответный. Вскоре с ближайшего гольца к балагану съехали на лыжах двое бородатых людей — русские. Поведал, что случилось. Один, моих лет, осмотрел Муску и сказал, нужно везти к ним в деревню. Там есть знахарка, поможет. Сделали волокуши, я забрал пушнину, повезли. По дороге познакомились — старшего звали Митрофан, второго Клавдий, его сын. Оба были староверами. Кто это такие, я уже знал от русских, которых водил в экспедиции.

Деревня оказалась в четырех днях пути на берегу речки, в глухом распадке. Поселили нас в отдельной избе на окраине, привели знахарку. Та занялась лечением: вправила другу кости, стала поить отварами и чем-то мазать. Пробыли мы там до весны. Я ходил на охоту, где добыл двух сохатых и кабана, чтобы не быть обузой для жителей, а ещё хотел подарить им часть пушнины — отказались. Когда же стал таять снег, а Муска выздоровел и стал ходить, Митрофан рассказал, как по речке добраться до Амура. Мы сделали оморочку, поблагодарили за помощь и после ледохода уплыли. На прощание он наказал, никому не рассказывать, где живут. Дали слово.

В стойбище считали, что мы пропали в тайге, встретили с радостью. Пригласили шамана, устроили праздник. Род решил тех людей отблагодарить. Съездили в факторию, купили два винчестера, отобрали пяток лучших соболей, а летом мы с Муской по реке снова отправились в ту деревню. На этот раз староверы подарки взяли, с тех пор у меня там друзья, — закончил свой рассказ Орокан.

— И большая у них деревня? — спросил Лосев.

— Нет, — покачал головой, — изб двадцать.

— А хозяйство? — добавил Громов.

— Хозяйство большое. Есть пашня, стадо коров, мельница и лошадки.

— И что, власти о них не знают?

— Получается, так.

— М-да, — переглянулись слушатели.

— Интересно, откуда в фактории винчестеры? Это же американские винтовки, — налил себе в кружку чая Трибой.

— Не иначе завозят по ленд-лизу с Аляски помимо военных грузов, — предположил Лосев.

Утром навьючили оленей и отправились дальше, держа путь к юго-западу. На востоке за далеким горизонтом вставало солнце.

Переправившись на плоту через сонно текущую Каву и оставив позади Магаданскую область, в июле небольшой отряд вошел в Уссурийский край. Тайга здесь была другая. Лиственничные леса пополнились кедровыми, пихтовыми и дубовыми, во множестве встречались клён, граб и ясень. Появилась и экзотическая растительность — лианы, виноград, актинидия, амурский орех, бархат и лимонник. В глухих урочищах стоял полумрак, дневной свет с трудом пробивался сквозь зеленые своды, на открытых же местах природа поражала буйством красок и полнотой жизни.

По берегам рек и озёр стоял неумолчный птичий гам, на водопой выходило крупное зверьё, а в воде изобильно плескалась рыба. В солнечных местах и на склонах сопок россыпями созревали ягоды, часто шли теплые дожди, поражало обилие грибов.

Рацион стал более разнообразным. В сумках, которые везли олени, помимо прочего оказалась соль и рыбачьи снасти. Теперь к свежему мясу добавились окуни с карасями, таймень и щука; грибы — подосиновики, боровики, лисички и опята. Не забывали про витамины: дикий щавель, кислицу, черемшу, землянику с малиной и другие.

За время путешествия все окрепли, вернулись бодрость и прежние силы. Однажды во время стоянки, после купания в озере Трибой затеял с Громовым шутливую борьбу. Кончилось всё довольно быстро. Гигант сгреб приятеля в охапку, поднял над головой и со словами «ша, детка» осторожно поставил на траву.

— Да, могёшь, — пощупал тот себя за бока.

— Не могёшь, а мОгешь, — пробасил моряк.

Остальные весело рассмеялись.

На очередном привале, устроенном на речной косе, Василий с отцом, закинув бредень, поймали здоровенную рыбину, серо-зеленую и с белым брюхом. Та стала биться, пытаясь освободиться. Прибежали Шаман с Громовым. Улучив момент, моряк оглушил её кулаком по башке. Вытащили добычу на песок.

— Ты смотри, осётр! — восхитился бывший вор. — Видел такого перед войной в Елисеевском.

— По-нашему — калуга, — опустился перед добычей на корточки Василий. — Очень вкусная, однако.

— Больше метра, — подойдя, прикинул на глаз Лосев.

— Малая совсем, — невозмутимо сказал Орокан, вытирая руки о штаны. — На уху сгодится.

— А какая тогда большая? — удивленно спросил Громов.

— Бывают до шести метров, а весом с центнер.

— Ни хрена себе, — почесал затылок Шаман.

Калугу тут же почистили и разделали, Орокан принялся варить уху.

В уже кипевший на тагане котёл добавил щепоть соли и посечённых луковиц черемши. Затем туда же завалили куски рыбы. А спустя время, когда по берегу поплыл дразнящий запах, Орокан растёр ложкой в миске калужью печень, именуемую максой, и вылил в бурлящее варево. Оно тут же успокоилось и опало, начав на глазах золотеть. Орокан попробовал и удовлетворенно хмыкнул: «Готово».

Чуть позже, устроившись на разостланном брезенте, все, мыча от удовольствия, хлебали ложками из мисок уху вприкуску с испечёнными накануне лепёшками. А когда всю съели, перешли к истекавшим соком рыбьим кускам. Они таяли во рту, мелких костей не было. Получил в отдельной посудине свою долю и Ергун, он слопал всё, довольно чавкая и помахивая хвостом.

Затем стали пить чай, заваренный на смородинном листе, потея и отдуваясь. Закурили.

— Да, — улегшись на бок, пустил губами несколько колечек дыма Шаман. — Никогда такой жрачки не пробовал. Объедение.

— А какая из калуги тала! — умильно прищурился Василий.

— Что ещё за тала? — откинувшись на спину, сыто икнул Громов.

— Тонко наструганное мясо. Язык проглотишь.

— Я что-то такое слыхал от своего взводного, — сонно пробормотал Трибой. — Он был дальневосточник… — и засвистел носом.

Лосев полный душевного покоя, опершись на локоть, смотрел на реку. Над ней, чиркая о воду, с писком носились ласточки, изредка всплескивала рыба, солнце клонилось к закату.

Спустя ещё неделю, во второй половине дня отряд подходил к стойбищу удэгейцев. Оно раскинулось у кромки густого леса на берегу плавно текущей реки. Навстречу с лаем выкатились собаки, узнав Ергуна, весело запрыгали вокруг. Затем появились мужчины, женщины и дети. Вперёд вышел рослый старик с вислыми усами и заплетенными в две косы волосами.

— Бачигоапу, — протянул Орокану руку, обнялись. Тоже рослый старик проделал с Василием. Затем к Василию кинулась маленькая сухонькая старушка. Привстав на цыпочки, стала целовать сына.

Гостей окружили, двинулись в центр селения. Оно состояло из трех десятков крытых корой балаганов и фанз[112], у всех на вкопанных в землю столбах лабазы. На продуваемом ветерком берегу — деревянные вешала (там вялилась нельма и горбуша), у уреза воды — оморочки и более крупные лодки баты. В нескольких местах дымили костры с навешенными на таганы котлами.

Их провели к одной из фанз в центре, с окошками затянутыми промасленной бумагой. Высокий старик пригласил внутрь. Как оказалось, это был старейшина селения и двоюродный брат Орокана, лет на пять старше. Звали Сурэ.

Внутри дома вдоль стен тянулись глиняные каны, на них — мягкие лосиные шкуры. В центре — горящий очаг, по углам — берестяные короба, над ними — охотничье снаряжение.

Гостей усадили на почетное место, женщины сняли с потолка низкий, красного лака столик, расставили угощение: талу из ленка, жареную изюбрятину, горячие пшеничные лепешки, туес спелой черемухи. В фарфоровые китайские чашки налили дегтярного цвета чаю.

Поскольку места всем не хватило, часть соплеменников теснилась в дверях. Всем было интересно. Для начала, как было принято у удэгейцев, Сурэ, хорошо владевший русским, поинтересовался у прибывших их здоровьем и как идут дела.

— Все хорошо, брат, лучше не бывает, — прихлебнул из чашки разрисованной драконами Орокан.

— Спасибо вам за племянника, — взглянул на его спутников Сурэ. — Из нашего рода на войну ушли пятеро молодых охотников. Вернулся он один.

— Это вам спасибо, — ответил за всех Лосев. — Он был героем на войне и к тому же отличный товарищ.

Бывший снайпер, опустив глаза, порозовел щеками.

— Василий, а ну-ка дай твою газету, — поставив на стол чашку, протянул руку Трибой.

— Может, не надо? — шевельнул тот губами.

— Надо, — в один голос поддержали Громов и Шаман.

Расстегнув карман гимнастерки, Василий извлёк, что сказали, протянул Трибою. Последний, развернув, откашлялся и громко прочитал: «Командующий пятой гвардейской армией генерал-полковник Жадов поздравляет лучшего снайпера, ефрейтора Василия Узалу с очередной правительственной наградой!»

Затем передал газету старейшине. Тот, осторожно её взяв, внимательно рассмотрел снимок, одобрительно качнул головой и передал соседу. То был Муска, о котором рассказывал Орокан.

— Как живой! — уставившись в бумагу, поцокал языком.

Газета пошла по рукам, вызывая возгласы восхищения. Когда вернулась к Василию, герой снова свернул её и спрятал в карман, застегнув медную пуговку.

Затем женщины убрали посуду, а гостям предложили отдохнуть с дороги. Все, кроме них, покинули фанзу. На улице Сурэ приказал остальным готовиться к вечернему пиру по случаю возвращения племянника, а они с Ороканом и Муской прошли на берег реки. Там уселись на тесаное бревно рядом с лодками, набили табаком трубки. Закурили.

— Расскажи, брат, что с Василием за солдаты в синих фуражках, — окутался старейшина дымом. — Такие обычно охотятся в наших краях за беглецами.

— А ещё отбирают оленей у эвенов и ненцев, — добавил Муска.

— Не беспокойтесь, — похлюпав чубуком, сплюнул Орокан. — Это хорошие люди.

И поведал всё, что знал.

— Получается, тоже беглецы? — переглянулись слушатели.

— Выходит так, — кивнул волосами.

— И куда пойдут дальше? Или останутся у нас?

— А вы что, возражаете?

— Нет, — чуть помолчали. — Хорошим людям всегда рады.

— Только они не останутся, пойдут дальше, — продолжил Орокан.

— Куда?

— К своим землякам, староверам.

— С которыми мы дружим? — взглянул на него Муска.

— Да.

Снова помолчали, а потом Орокан сказал:

— У русских для нас подарок. За ним нужно отправить людей.

— И какой же? — оживились сородичи.

— Длинные и короткие винтовки. Такие у «синих фуражек», а к ним патроны.

— Миочан![113] — загорелись у обоих глаза.

— Смотрите, где забрать, — взяв валявшийся рядом прутик, стал рисовать на песке, давая пояснения.

— О! Я бывал в тех местах. Там заброшенное зимовье, — ткнул пальцем в рисунок Муска.

— Вот-вот, — согласился Орокан. — А неподалеку, на опушке, в два обхвата высокий тополь с дуплом. Там тюк с оружием и патронами. Сегодня олени, что мы привели с собой, пусть отдохнут. Завтра же возьми с собой двух молодых охотников, и отправляйтесь за грузом.

— Я тебя понял, — кивнул Муска. — Всё сделаю.

— А чем отблагодарим русских? — спросил у брата Сурэ.

— Пусть женщины сошьют им новую одежду и обувь. Чтобы не так бросались в глаза, когда пойдут дальше.

На закате солнца в стойбище начался пир. В центре ярко запылали несколько костров, где в котлах варились мясо и уха. На земле расстелили шкуры и циновки. Женщины уставили их подносами из бересты полными свежей талы, горячих лепешек и всевозможных даров леса. К этому добавили спирт, закупленный после зимней охоты в фактории. Пили его нагретым, из фарфоровых с наперсток чашечек, за здоровье Василия и гостей. Хлебали наваристую уху. Орудуя ножами, отрезали и жевали сочное мясо, щепотью поглощали талу. Здесь же радостно бегала и подкреплялась детвора. Собаки в стороне, урча, грызли кости.

— Давно не бывал на праздниках, — выпив очередную чашечку, захрустел утиным крылышком Трибой.

— Только зачем они подогревают спирт? — отломил кусок золотистой лепешки Громов, намазывая его черной икрой.

— Из экономии и чтобы крепче забирал, — со знанием дела сказал Шаман, угощаясь сотовым медом.

Сидевший напротив Лосев беседовал с Сурэ и Ороканом, расспрашивал их про окрестные места. При этом выяснил, что тайга на сотни вёрст кругом пуста. Ближайшая к стойбищу фактория с небольшим поселкам находится к западу, в пяти днях пешего пути. На предложение братьев остаться поблагодарил, сказав, что пойдут дальше, к староверам, и попросил дать проводника.

— Зачем проводника? Я сам буду, — ответил Орокан. — Сколько надо отдохнёте, и поплывем к ним на бате.

Пир между тем набирал обороты. Когда в небе зажглись звезды, начались танцы. В руках одного из сидевших глухо застучал бубен, на его призыв вышли пятеро молодых мужчин. Ритмично покачиваясь и притопывая, они исполнили несколько охотничьих ритуальных танцев. Остальные хлопали в ладоши.

Затем кто-то затянул горловую песню, перемежающуюся словами, все внимали.

— Про что поёт? — наклонился Лосев к Сурэ.

— Это древняя песня об олень-цветке, слушай перевод.

Вверх по реке с многочисленными ответвлениями шли ещё четыре дня. Над головами высилась дремучая тайга с туманными гольцами, лето подходило к концу. По утрам выпадала холодная роса, в полдень жарко пригревало солнце, вечерами играли зарницы.

Однажды, по предложению Орокана, вошли в неприметную, прикрытую зарослями лимонника протоку.

— Зачем? — спросил, загребая веслом Громов.

— Надо, — лаконично ответил тот.

Поднялись выше (где протока сужалась), удэге показал на глинистый берег: «Пристаём». Выбрались в береговую складку, по ней вниз по камням бежал ручей. Прошли вдоль ручья пару сотен метров, остановились у врезанной в откос полуразрушенной землянки без двери.

— Это место мы с Муской нашли случайно, когда возвращались в оморочке от староверов, — показал на неё старик. — Внутри были кости человека, снаряжение и мешочек золота. Останки похоронили вон под тем деревом, — кивнул на ближайший ильм. — Больше ничего не трогали. Вам оно может пригодиться.

— Может, — переглянулись остальные.

Зажгли куски сухой бересты, согнувшись, вошли в тесное жилище.

Потрескивающий огонь высветил сырые стены, топчан в углу с осклизлым тряпьём и ржавой винтовкой рядом. В центре — очаг и колченогий стол. На нём лежал кожаный кисет и блестела россыпь самородков. Шаман взял в пальцы один из них, внимательно осмотрел и выдохнул:

— Точно золото.

— Никогда такого не видел, — наклонился над столом Трибой.

Шаман между тем осторожно ссыпал всё в кисет, затянул шворку и взвесил на руке:

— Не меньше килограмма будет. — Передал Лосеву: — Держи, командир.

Тот, расстегнув клапан, определил находку в полевую сумку.

— А вот и инструменты, — осветил Громов угол.

На земле валялись кайло с лопатой и медный с прозеленью таз.

— Скорее всего, золото мыл в ручье, — подойдя, взял посудину в руки Шаман. Все выбрались наружу. Шаман же, походив по берегу, выбрал место и, сняв улы, закатал до колен штаны. Войдя в воду, нагнулся, зачерпнул тазом донного грунта и стал совершать им круговые движения, понемногу сливая муть.

Ничего заслуживающего внимания не оказалось, прошёл на десяток метров вверх. Начал повторять.

— Интересно, отчего помер тот человек? — кивнул на землянку Громов.

— У него была сломана бедренная кость, — ответил Орокан. — Наверное, откуда-то свалился, дополз до жилища и там помер от голода. Был сам. Без напарника.

— Есть! — донеслось со стороны ручья.

Шаман, выбравшись из воды, оставил на берегу таз и поспешил обратно.

— Вот, — разжал ладонь, на ней заблестели три самородка размером с булавочную головку.

— М-да, интересно, — взяв в пальцы, стали рассматривать их друзья.

— И это всего с пяти промывок, — восторженно заблестел глазами Шаман. — Клондайк!

— Что ещё за Клондайк? — не понял Трибой.

— Это такая река на Аляске, где полно золота. Когда пахал на прииске, один мужик рассказывал.

— Получается, и здесь много? — взглянул Лосев на Шамана.

— Ага, — утёр рукавом потный лоб. — Никогда такого не встречал.

Посоветовавшись, решили задержаться и намыть ещё. Золотой запас не помешает.

Сходив к реке, вытащили лодку на берег, спрятали её в кустах, прихватили часть вещей и вернулись обратно. Шаман снова занялся делом, Орокан с лайкой ушли на охоту. Остальные принялись обустраиваться.

Поскольку ночи становились холоднее (шёл последний месяц лета), ночевать решили в землянке. Для начала вытащили оттуда весь хлам и в тряпье на нарах обнаружили серебряный полтинник с профилем императора Николая, отчеканенный в 1896 году. Проржавленная винтовка оказалась системы Бердана того же времени.

— Да, видать, давно он тут лежал, — заявил Громов, имея в виду умершего.

Очистив жилище, натаскали на нары свежей травы, нарубили дров, разожгли в очаге огонь и направились помогать Шаману. Работали, меняясь, неделю, намыли солдатский котелок драгоценного металла. Предложили часть Орокану, тот отказался.

— Мой народ, как и другие, живущие на Амуре и Уссури, никогда не интересовало золото.

Оно нужно только русским да китайцам.

В один из вечеров, когда пили у костра рядом с землянкой чай, Шаман рассказал друзьям о Золотой бабе. Про неё слышал, когда работал под Норильском на прииске.

— Там был один мужик, — прихлебнул из кружки, — в прошлом известный ученый. Он и рассказал эту историю. Вроде как та баба — статуя богини из Рима. Голая, в рост человека и из чистого золота. После того как Рим разграбили, её захватили варвары, пришедшие с востока. Потом статую отбили новгородцы и доставили на Ладожское озеро к волхвам, объявившим её святыней. А когда на Руси установилось христианство, попы посчитали бабу идолом и хотели уничтожить. Не получилось. Волхвы вывезли её к язычникам сначала на Урал, а потом в Сибирь. Там следы этой самой бабы затерялись. С тех пор её многие ищут.

— Всё так, — почмокал неразлучной трубкой Орокан. — У нас тоже есть о ней предания. Их во время камланий[115] рассказывают шаманы.

Покинули стоянку в начале августа. Спустя четыре дня, в полдень пристали к пойменному берегу. Чуть дальше рос вековой лес, над ним возвышался каменный хребет с выходами рыжего плитняка.

— За ним селение староверов, — показал пальцем Орокан.

Вытащив на гальку бат, навьючились мешками и оружием, стали подниматься вверх по осыпи. Добрались до вершины. Оттуда открылась зеленая с золотыми нивами долина, пасущееся рядом коровье стадо и деревня в одну улицу с избами, окруженными огородами и хозяйственными постройками. По уходящей в тайгу вырубке ехала телега с мужиком в белой рубахе, за телегой взбрыкивал каурый[116] жеребёнок.

— Побудьте здесь, — обернулся Орокан к спутникам. — Спущусь вниз, предупрежу.

И вместе с Ергуном стал спускаться в долину. Остальные, сняв с плеч груз, присели на траву.

— А место выбрано ничего, — оглядывая окрестности, сказал Громов. — Земля, судя по виду, плодородная. Опять же укрыто от постороннего глаза, неподалёку река.

— Интересно, куда она течёт дальше? Старик не говорил, — кивнул в ту сторону Трибой.

— Узнаем у местных, — пожал плечами Лосев. — На карте её нет.

Между тем удэге подошел к крайним избам, навстречу с лаем вынеслись несколько собак. Окружив бегущего впереди Ергуна, обнюхались, принялись играть. Вслед за собаками появились несколько мужиков, обменялись с гостем рукопожатием.

Спустя ещё несколько минут удэге оглянулся назад, призывно махнув.

— Ну что же, пошли знакомиться, — навьючившись вещмешком, поправил на поясе кобуру с пистолетом Лосев. Друзья сделали то же самое.

— Как бы не перепугать верующих, — ухмыльнулся Трибой. — Морды у нас русские, одежда гольдская[117], а к ней армейские ППШ.

Против ожидания незваные гости староверов не смутили.

— Доброго здоровья. Что вы за люди и с чем пожаловали? — уставился на них из-под густых бровей старший. Рослый худой старик с длинными волосами и бородой, в руке посох. Два его спутника, тоже в годах, чуть поклонились. На всех были длинные посконные рубахи и широкие штаны, на ногах сыромятные сапоги.

— Мы бывшие военные, отец. Бежали из лагеря, идём в Китай, — ответил за всех Лосев. — А наш товарищ, — кивнул на Громова, — хотел бы у вас остаться.

— Вот как? — перевёл на того взгляд старик. Остальные переглянулись.

— Он хороший человек, бачка, — приложил к груди руку Орокан. — Я за него ручаюсь.

— Быстро только кошки родятся, — сказал второй старовер, кряжистый, с лицом побитым оспой.

— Точно, — добавил третий, малорослый и узкоплечий. — Тут померковать надо.

— Ладно, — принял решение старший. — Идите за нами. Поговорим.

Развернувшись, пошёл по улице, остальные за ним.

Избы в деревне староверов были рублены из кедра в обхват, крыши крыты щепой, на окнах — крепкие ставни. Надворные постройки добротные, чувствовалась хозяйская рука. Пока шли, встретили только стайку детишек, тут же разбежавшихся по домам, да двух женщин, набиравших воду у колодца. Нацепив ведра на коромысла, обе тоже исчезли.

— Да, необщительный тут народ, — бормотнул Шаману Трибой. Тот согласно кивнул — точно.

В центре поселения находилось бревенчатое строение с высокой крышей, на ней восьмиконечный крест. Молельный дом, поняли гости. Самым последним в ряду стояло закопченное строение, рядом станок для лошадей, под навесом кули с древесным углем.

— Вроде кузница? — поинтересовался Громов у старшего, шагая рядом.

— Она, — кивнул бородой тот.

— Почему не работает?

— Коваль по весне помер от горячки. А тебя зачем?

— Знаю это ремесло, от отца. Был у него подручным.

— Вот как? — блеснул старик глазами. — Похвально.

Его спутники исподтишка покосились на Алексея. Сообщение их тоже заинтересовало. Выйдя на околицу, остановились у отдельно стоявшей у осинника избы без пристроек. Рядом — колодезный сруб с воротом и ведром.

— Это у нас мирской дом для проходящих, — пояснил узкоплечий.

Старший отворил низкую глухую дверь и, пригнувшись, вошёл внутрь. Остальные за ним.

Жилище было довольно просторным, в одну комнату. Пол из сосновых плах, у глухой стены покрытые овчинами нары, напротив два окна. В углу глинобитная печь, на полках глиняная и берестяная посуда. Под полками деревянный ларь. В центре комнаты — длинный, чисто выскобленный стол, по бокам две лавки.

Уселись друг против друга, познакомились ближе. Старший назвался Киприяном, был уставщиком[118] общины. Битый оспой носил имя Ермил и являлся старостой, а узкоплечий Фокий исполнял обязанности казначея.

Назвали себя и гости, вслед за чем хозяева попросили рассказать о себе подробнее. Те рассказали, ничего не скрывая.

— Бесовская всё-таки ваша власть, — нахмурился Киприян. — Не от Бога.

— Истинно так, брат, — поддержали его Фокий с Ермилом.

Трибой хотел было возразить, но Лосев наступил под столом ему на ногу, мол, помалкивай.

Последовал ещё ряд вопросов, касавшихся «мирских» дел, а потом Киприян взглянул на Громова.

— Откуда будешь родом?

— Из Беларуси.

— Знаю такую, поведай о себе.

— Ну что сказать? — пожал плечами. — Родился в Гомельской области, деревня Алексеевка, в семье кузнеца. Там же учился в школе, а когда подрос, стал подручным у отца. Затем выучился в районе на механика, работал в леспромхозе. В тридцать девятом призвали на флот, затем война. Командовал бронекатером, дошёл до Бреслау. По дурости попал в лагерь, откуда сбежал с такими же, как и я, фронтовиками. Такая вот история, — вздохнул.

— Крещёный?

— Да.

— Церковь посещал?

— Нет, был комсомольцем.

— А почему решил пристать к нам? — наклонился вперёд Фокий.

— Хочу остаться в России. Китай не по мне.

Наступило долгое молчание, прерванное Киприяном.

— Нашу веру примешь? — поднял на рассказчика глаза.

— Приму, — не отвёл взгляда. — И буду соблюдать. Моё слово верное.

Ермил с Фокием довольно закряхтели.

— Ладно, — поднялся уставщик из-за стола.

— Располагайтесь, отдыхайте. На вечерней молитве решим про тебя, Алексий, — назвал Громова по имени.

Стуча посохом, направился к двери. Подручные, встав, двинулись следом.

— Переговоры вроде прошли нормально, — оценил Лосев, когда все трое удалились.

— Вроде того, — глядя в окошко, согласился Шаман. — Серьёзные старики.

— Так что быть тебе, Лёха, старовером, — подмигнул Громову Трибой.

Принялись устраиваться. Автоматы и подсумки повесили на вбитые в стену колышки, туда же, сняв, определили верхнюю одежду. Стали разбирать мешки.

За спинами скрипнула дверь, оглянулись. В избе появились парень и девица. Русоволосые, лет по пятнадцати.

— Доброго здравия, — чуть поклонились и прошли к столу. Парень достал из холщового мешка пару ржаных караваев, положил на столешницу. Девушка поставила липовое ведерко с молоком: «Кушайте на здоровье». Вслед за этим быстро удалились.

— Уже солнышко на ели, а мы все ещё не ели, — довольно потёр руки Трибой.

К гостинцу добавили вяленую рыбу и мясо из своих запасов. Хлеб был недавно испечённый, с кислинкой, молоко густым и пахло клевером. Пили все, кроме Орокана. Как оказалось, удэгейцы молоко не употребляют.

Подкрепившись, убрали остатки еды в ларь, завалились на нары и уснули. Проснулись на закате. Выйдя из избы, уселись на завалинку. Там свернули по цигарке, проводник закурил трубку.

Солнце висело за дальними лесами. В небе белели облака, по деревне со стороны выгона пылило стадо и растекалось по дворам. В разных местах над крышами поднимались дымки, хозяйки готовили ужин.

Примерно через час снова явились гости. На этот раз приятель Орокана Митрофан с сыном.

Митрофан оказался приземистым с длинными руками мужиком, до глаз заросшим курчавой бородой. Сын — лет двадцати пяти, рослым, с густым румянцем на щеках парнем. В руке он держал деревянный жбан с дужкой.

— Здорово — Митрофан приобнял Орокана. — Только что вернулись с Клавдием с заимки[119]. Прознали, что ты у нас, решили заглянуть.

Удэге представил спутников, пожали друг другу руки, а потом Митрофан сказал:

— Айда, мужики, в избу, мы с гостинцем.

Там приняв у сына, поставил посудину на стол:

— Давайте чашки.

Сняли чашки с полки, расселись по лавкам, Клавдий наполнил приготовленную посуду шипучей жидкостью.

— Ну, со знакомством!

Выпили.

— Брага? — довольно крякнул Трибой, утирая губы.

— Вареный на хмелю и травах мёд, — откликнулся Митрофан. — Пользительно для здоровья.

— А я слыхал, староверы не пьют, — нюхнул кружку Шаман. — Цветами пахнет.

— Бесовское зелье нет, а мёд сам Господь велел. По праздникам и с устатку. Давай, сынок, по второй, — приказал Клавдию.

Тот налил ещё, повторили. Завязался разговор. Митрофан оказался словоохотливым мужиком и рассказал, что их община часовенного толка[120]. Проживают в верховьях реки Бикин, занимаются хлебопашеством и охотой. Переселились в эти места сотню лет назад с Урала.

— Община была много больше, исправно платила подати. Царские власти особо не притесняли. Советские поначалу тоже, — вздохнул. — А потом в тридцатых началась коллективизация, всех записали в кулаки, стали разорять хозяйства и отправлять в лагеря. Мы восстали, оборонялись четыре месяца, но силы были неравные. Захватив семьи и скарб, ушли дальше в тайгу. Часть общины осталась здесь, а три десятка семей переправились через Уссури и обосновались в Маньчжурии.

— Получается, и сейчас там живут? — спросил Лосев.

— Да. Чуть в стороне от Китайско-Восточной железной дороги. Деревня Романовка. Есть там и другие. Из раскольников, тоже бежавших из России.

— Контакты поддерживаете?

— Само собой. И даже торгуем. Мы им пушнину, взамен получаем нужные товары. Те же ружья с припасами, мануфактуру и другое. Порой заходят и китайские торговцы. Доставляют, что заказываем.

— А как же граница? — удивился Трибой, на что рассказчик рассмеялся.

— Своим пограничникам дают взятки, а русских обходят стороной. Тайга, она, брат, большая.

Поговорили бы ещё, но из деревни донёсся звон колокола.

— Засиделись мы у вас, пора на молебен, — поднялись с лавок староверы.

— А жбан? — кивнул на посудину Громов.

— Вернёте, когда допьёте, — сказал Митрофан и вместе с молчаливым сыном направился к двери.

— Получается, староверы живут и в Китае, — когда отец с сыном прошли под окнами, прогудел Громов.

— Получается, — согласно кивнул Лосев. — Так что, может, всё-таки пойдешь с нами? — пытливо взглянул.

— Нет, командир. Хочу остаться на родине. Чужбина не по мне.

Поутру встали под кукареканье петухов, а когда вымылись у колодца, снова появились те же парнишка и девчонка. На этот раз принесли ещё хлеба, лукошко зелёных огурцов и завернутый в холстину изрядный шмат солонины. Когда, забрав пустое молочное ведёрко, собирались уходить, поинтересовались у них, как зовут?

— Я буду Федька, а она Алёнка, — взглянул исподлобья парнишка. — Некогда с вами.

И подростки поторопились уйти.

— Да, не особо приветливая тут молодежь, — оценил Трибой.

— Скорее всего, просто не привыкли к чужакам, — возразил Шаман.

Когда заканчивали завтрак, пришли уставщик со старостой.

— Хлеб-соль, — чуть поклонились они и сообщили, что на молебне община дала согласие принять к себе Громова.

— Но прежде обратим в нашу веру, — уставился на него Киприян.

— Приму с честью, — выдержал взгляд Громов. — И буду свято соблюдать.

Таинство состоялось на следующий день — это была суббота — у часовни, при участии всей общины. Пришлым тоже разрешили посмотреть.

Уставщик был облачен в черную рясу и скуфью[121], на груди червленого серебра крест, остальные в праздничных одеждах. Громова обрядили в белого полотна рубаху и штаны, ноги были босыми.

Для начала Киприян прочел короткую проповедь (паства внимала), затем первым вошёл в часовню. Обращаемый и остальные за ним. Мирские[122] остались на месте, поскольку в святое место не допускались. Затем изнутри раздалось песнопение. Когда кончилось, все вышли обратно.

Впереди три мужика — с иконой и хоругвями, за ним уставщик с обращаемым. Под песнопение несколько раз обошли часовню, остановились у заранее наполненной водой большой кадки. По знаку Киприяна Громов ступил на приступку, а оттуда в купель. Осенив себя двуперстием и бормоча на старославянском, уставщик трижды погрузил обращаемого в воду с головой, вслед за чем объявил новое имя обращенного — Михаил.

Избранный в качестве крестного Митрофан передал духовнику медный крест на гайтане[123], тот надел его новому брату на шею. На этом крещение закончилось.

Спустя короткое время община сидела вокруг длинного расстеленного рядна на лугу у березовой рощи, вкушая праздничную трапезу. Допустили к ней и мирских, усадив в дальнем конце. Те были не в обиде.

— Ну что, Лёха, — сказал Шаман новому староверу, когда возвращались в гостевую избу, — вот и стал ты старовером. Теперь не выпить, не закурить. Я бы ни в какую.

— Ладно, переживу, — улыбнулся Громов. — Только я теперь не Лёха, а Михаил.

И широко перекрестился двуперстием.

— Вот что вера делает с человеком, — притворно вздохнул Трибой. — Точно — опиум для народа.

Лосев ничего не сказал. Он раздумывал над услышанным накануне от Митрофана. Коль у местной общины есть контакты с земляками в Китае, она при желании могла помочь уйти к ним и там обосноваться. Майор отлично понимал, оставаться здесь не имело смысла. Война закончилась, рано или поздно власть доберётся и в эти места. А вот туда вряд ли. Громова не осуждал, решил — значит решил. Это личное дело каждого.

На следующее утро бывший Алексей, а теперь Михаил, после завтрака отправился в кузницу. Остальные пошли с ним, было интересно. У закрытых дверей уже ждал староста, поприветствовав всех, отворил.

Кузня была добротной, из закопчённых сосновых бревен. Внутри горн с дымоходом и поддувом, рядом ящик с древесным углем, в центре наковальня. Тут же кадка с зацветшей водой, у глухой стены длинный верстак из плах. На стенах всевозможные инструменты и кожаный, прожжённый в нескольких местах фартук. В темном углу кучей сваленное железо.

— Видно, хороший у вас был кузнец, — пересмотрев инструмент, взвесил Громов на руке стоявший у наковальни молот.

— Грех жаловаться, — кивнул староста. — Жалко, рано Бог прибрал.

— Молодой?

— Не. Моих лет.

— Подручный имеется?

— Как же, есть. Зовут Лазарь, щас придёт. Только со скотиной управится.

Разговор прервал стук колёс снаружи, донеслось «тпру», в дверном проёме появился Митрофан:

— Здорово живёте!

— Куда собрался, однако? — пожал ему Орокан руку.

— Еду с сыном на заимку, метать сено. Может, и вы с нами?

— А почему нет? — ответил Лосев. Другие тоже были не против.

Спустя ещё несколько минут, оставив Громова разбираться в кузнице, катили на громыхавшей телеге по уходящей в тайгу просеке.

Заимка оказалась в получасе езды от деревни в солнечной долине на берегу светлой речки. Переехали её вброд, через сотню метров свернули к рубленой избушке с мшаником[124]. За ней, на цветущем лугу стояло два десятка ульев. Дальше открывалась широкая полоса скошенной травы.

— Только у тебя такая? Имею в виду хозяйство, — поинтересовался Шаман.

— Почему? И у других есть. Для сенокосов, пасеки и охоты. Народ у нас работящий.

Выгрузившись, все, кроме Орокана, получили от хозяина деревянные грабли с вилами и принялись сгребать подсохшую траву и складывать в копны. Орокан же, взяв у Митрофана сетку, отправился ловить рыбу.

Работу закончили, когда солнце покатилось к западу, а от зимовья потянуло вкусным запахом. Сняв пропотевшие рубахи, ополоснулись в речке, подошли к костру с висевшим над огнём котлом.

— Из чего уха, отец? — наклонившись, потянул носом Шаман.

— Поймал щучку и тайменя, — помешивал ложкой золотистое варево Орокан. — Всё готово. Можно кушать.

На расстеленном в тени рядне Митрофан нарезал два ржаных каравая, добавив к ним копчёный окорок и овощи с огорода. Клавдий принес из избушки ведерный жбан браги, посуду и туес липового меда.

Благословив трапезу, Митрофан налил всем прохладного напитка, выпили. Дружно заработали ложками. Выхлебав из котла уху и съев рыбу, под сочные ломти окорока выпили по второй, хрустя пупырчатыми огурцами и зелёным луком.

Затем все, кроме староверов, закурили. Касьян, собрав посуду, отправился к речке, а Лосев снова завел с Митрофаном прерванный накануне разговор об ушедшей в Китай части их общины. При этом выяснилось, что через месяц оттуда ожидается маньчжурский торговец для обмена добытой зимой пушнины на товары.

— И что за человек? — прищурился Шаман.

— Орокан, — Митрофан кивнул на удэге, — хорошо его знает.

— Зовут Ювэй, — пососал тот трубку. — В молодости был хунхуз, теперь торговец. Хитрый, как лиса, и жадный.

— Сможет перевезти нас через границу к вашим людям? — взглянул Лосев на Митрофана.

— Если хорошо заплатить.

— Золото пойдет?

— У вас разве есть? — вскинул густые брови.

— Есть немного.

— В таком разе можно не беспокоиться. За него родного отца удавит.

— А кто такие хунхузы? — задал вопрос Трибой. — Никогда про таких не слышал.

— Разбойники, — пыхнул дымком Орокан. — Очень злые и жестокие. При царе приходили на Амур, грабили и убивали много народа в тайге. Удэге, нанайцев, эвенов.

— А теперь?

— Приходят и теперь. Но редко. Русских солдат боятся.

— Так значит, этот Ювэй точно будет у вас? — уточнил Лосев у Митрофана.

— Будет, — тряхнул волосами старовер. — Зимняя охота удалась, и он про то знает.

Назад возвращались в синих сумерках, над дальними гольцами слался туман, «Но!» — потряхивал вожжами Касьян. Мерин, ёкая селезенкой, живо переступал копытами.

Решили обождать в селении маньчжурского торговца. Уставщик со старостой и прочие не возражали.

Громов с первых дней проявил умение в своём деле. С раннего утра и до позднего вечера из кузни доносился веселый перезвон, не было отбоя от местных. Одному нужно было подковать лошадь, другому ошинковать тележное колесо или поправить на плуге лемех, всего не перечесть.

Оценив мастерство и сноровку «брата Михаила», общинный совет выделил ему участок под хозяйство и десятину пахотной земли на окраине деревни, супротив гостевого дома. А ещё пообещал лошадь с коровой.

— Теперь для тебя нужно построить дом, — решили друзья в тот же вечер. — А потом займешься поиском невесты.

Митрофан одолжил свою лошадь с телегой, вторую упряжку с инструментом и трёх плотников выделила община. Выехав в тайгу, свалили нужное число кедров, раскряжевали и доставили на участок. Застучали топоры, через неделю вывели в двенадцать венцов сруб с оконными проемами. На нём установили стропила и обрешетку. Затем напилили досок, настелили пол и забрали крышу. Сбили из глины печь и выполнили прочие работы. На этом не остановились — срубили сарай с баней, участок обнесли жердями, а ещё выкопали колодец.

В конце августа, отпраздновали новоселье, пригласив гостей. Староверы не обманули. Дали лошадь-трёхлетку, дойную корову и кое-что для домашнего обихода.

Одним таким днём Орокан распрощался с друзьями. Пришло время возвращаться в стойбище. Проводили старика до речной поймы за хребтом, где они оставили лодку. На прощание тот пожал всем руки и пожелал удачи.

Ергун, весело взлаяв, уселся на корме, удэге оттолкнулся шестом. Ват отошел от берега, и его подхватило течение.

— Благослови Бог, — осенил его двуперстием старовер, остальные растроганно молчали.

— Удивительный человек, — глядя вслед удалявшемуся бату, сказал Лосев.

— Да. Кабы не он, вряд ли бы мы здесь стояли, — согласился Шаман.

— Точно, — добавил Трибой. — Всегда буду это помнить.

Заканчивался сентябрь. Тайга за деревней стояла в золотых красках осени, небо выцвело и стало выше, по нему к югу тянулись журавлиные клинья. С полей и огородов убрали урожай, староверы пахали под озимые и готовили на зиму запасы.

Лосев, Трибой и Шаман теперь жили в избе Громова, покинув гостевой дом. Новоявленный старовер всё время пропадал в кузне, выполняя многочисленные заказы, а друзья занялись хозяйством: накосили травы для лошади с коровой, завезли на усадьбу и сметали в стог, привезли из тайги воз смолистых брёвен, распилили и покололи на дрова, аккуратно сложили в поленницу.

Трибой близко сошелся с Касьяном и вместе с ним ходил на дальние озера за деревней, откуда приносил жирных уток и гусей, а Шаман с учетом бывшей профессии, занялся на дому слесарным делом. Тем более что в кузне нашлись нужные инструменты.

Для начала наладил соседу через дом молочный сепаратор, а затем починил жене Митрофана швейную машину «Зингер». Слух про умельца быстро разошелся по деревне, к нему понесли на починку ружья, примусы и амбарные замки. А как-то зашел лет пятидесяти мужик с пушистыми усами и серьгой в ухе.

Шаман копался в ходиках с кукушкой, Лосев, сидя рядом, наблюдал.

— Доброго здоровья, — гость поприветствовал обоих, развернул чистую холстину и выложил на стол маузер. — Сможешь починить?

— Редкое оружие, — взвесил на руке Шаман.

— В чем загвоздка?

— Клинит. Не подаёт очередной патрон, — уселся напротив.

Пистолет был не новым, с чуть потёртым воронением, но ухоженный.

— Ладно, оставляй, погляжу, — Шаман отложил оружие в сторону.

— Откуда он у тебя? — поинтересовался Лосев.

— С Гражданской, — мужик покашлял в кулак. — Я в прошлом есаул[126], служил у атамана Семенова.

— Однако, — удивились бывшие фронтовики. — А как оказался здесь?

И тот рассказал следующее. Происходил из Забайкальских казаков, в 1913-м закончил Оренбургское юнкерское училище, воевал в Первую мировую с немцами, а в Гражданскую на Дальнем Востоке — с большевиками.

— После разгрома наша армия ушла в Маньчжурию, — продолжил бывший есаул. — Часть определилась на службу к японцам, оккупировавшим Китай, остальные, в том числе я, отказались. До сорок пятого жил в Харбине, работал кем придётся. Затем вместе с товарищем решили вернуться в Россию. Зимой перешли по льду Амур, хотели добраться до Хабаровска, заблудились. Товарищ погиб в тайге, а я вышел сюда, где остался. Принял старую веру и имя Пантелей. Женился, занимаюсь хлебопашеством и охотой. Так когда зайти? — кивнул на маузер.

— Давай завтра вечером, — вытер руки тряпкой Шаман.

— Занятный человек, — сказал Лосев, когда за гостем закрылась дверь. — Нужно будет побольше выяснить у него про Китай.

— И я так думаю, — снова занялся часами Шаман.

Когда на следующий вечер Пантелей появился снова, слесарь вручил ему маузер: «Держи, всё работает». Здесь же находились Лосев, Трибой и Громов. Ему тоже было интересно.

Есаул пощелкал затвором, удовлетворенно хмыкнул:

— И в чём же была причина?

— Ослабела подающая пружина. Растянул и перезакалил.

— Ясно, — есаул завернул оружие в холстину. Достав из-за пазухи, протянул рыжую с белым шкурку горностая. — Держи, брат, за работу.

— Не надо, — отказался Шаман, а Лосев добавил: — Лучше, Пантелей, расскажи нам про Китай.

— Что конкретно интересует? — убрал гость пушнину.

— Кто у власти, какая обстановка и жизнь.

— Это можно, — спрятав шкурку, собрался с мыслями. — Правителем там Чан Кайши. Сам из военных, генералиссимус, — поднял вверх палец.

— И какие же он одержал крупные победы? — удивились остальные.

— Того не знаю, но всё время воевал с японцами при поддержке СССР и, можно сказать, одержал над ними победу. Только война там идёт и поныне.

— Это почему? — спросил Трибой.

— После поражения Японии в Китае продолжился внутренний конфликт, который начался задолго до этого, ещё в тридцатых. Там две основные политические партии, которые враждуют друг с другом. Одна из них — Гоминьдан во главе с Чан Кайши, другая — большевистская, там главный Мао Цзэдун.

— Коммунистическая, — уточнил Лосев. — Я про такую слышал.

— Ну так вот, — продолжил есаул, — теперь они воюют друг с другом. Чан Кайши помогает Америка, а Мао Цзэдуну — Советы.

— Интересно, — оживились слушатели. — Давай дальше.

— А что дальше? Вроде всё, — закончил Пантелей. — Лучше дайте подымить.

— Так староверы не курят, — вскинул брови Шаман. Друзья заулыбались.

— А я грешным делом балуюсь, — хитро ухмыльнулся гость.

Трибой вынул кисет, все, кроме Громова, свернули по цигарке, задымили.

— И кто там у них побеждает? — спросил Лосев.

— Сложно сказать, — глубоко затянулся Пантелей. — Когда уходил, вроде как Чан Кайши. Его армия заняла Маньчжурию, большевистская отступала.

— Русские там остались?

— Остались. В Харбине, Мукдене и других местах.

— Тоже воюют?

— Да кто как. Я лично навоевался, во! — бывший есаул чиркнул по шее ребром ладони. — Больше не желаю.

— О тамошних староверах что-нибудь знаешь? — выдул ноздрями дым Шаман.

— Есть такие, живут в тайге, но сталкиваться не приходилось. Хотите уйти к ним?

— А тебе зачем? — подозрительно спросил Трибой.

— Да это я так, к слову. Ну ладно, засиделся я у вас. Спасибо за работу, — кивнул Шаману.

— Если что надо, обращайтесь.

Когда за Пантелеем закрылась дверь и шаги проскрипели под окнами, Громов сказал:

— Получается, братцы, и там война. Может, останетесь?

— Нет, — загасил в плошке окурок Лосев.

— Пойдем дальше, — поддержали его Трибой с Шаманом.

Спустя ещё три дня проснулись ранним утром от криков «ко-ко-ко!».

Из тайги в сторону гостевого дома вышагивали четыре вьючных оленя. Первого в поводу вёл один человек, на последнем сидел второй. Туда же направлялись Захарий со старостой и ещё несколько мужиков.

— Не иначе, приехал торговец, — прошлёпал босыми ногами к окошку Шаман.

Аргиш между тем остановился у дома, сидевший на олене слез и стал жать руки староверам. Затем что-то гортанно прокричал второму, тот принялся снимать с животных тюки и вместе с мужиками таскать внутрь.

— Точно маньчжуры, — обернулся назад Шаман. — Оба в халатах и морды узкоглазые.

Спустя короткое время к гостевому дому потянулись ещё мужики, там началась торговля.

— Когда отоварятся, пойдем тоже, — сказал Лосев.

Умывшись у колодца, приготовили завтрак, поели, напились чаю.

В полдень из дома вышел последний старовер с покупками. Беглые фронтовики отправились туда все вместе.

— Здравствуйте, — первым шагнул за порог Лосев.

— Рад, осень рад, — лучась улыбкой, поднялся навстречу из-за импровизированного прилавка (две доски на ящиках) толстый, лет пятидесяти бритоголовый человек с бурым лицом и длинными висячими усами. Одет он был в синий шерстяной халат, такие же широкие штаны и кожаные, с завязками ичиги.

Второй, моложе, длинный и нескладный, был в какой-то кацавейке, на ногах опорки, смотрел хмуро.

— Моя Ювэй, — кивая головой, поочередно пожал всем руки первый. — Очинна люблю русских.

— Откуда знаешь наш язык? — спросил Лосев, когда расселись по лавкам.

— Мал-мал торгую с русскими. Тут в тайге и у себя в Маньчжурии.

— Получается, знаешь, где они там живут?

— Знаю, — оскалил зубы.

— А в деревне Романовке бывал? — вступил в разговор Шаман.

— Бывал с год назад. Там хороший люди.

— Значит так, — наклонился к нему Лосев.

— Нам нужно в Романовку. Проведешь?

— Сложно, — помолчал маньчжур, скосив на него глаза. — Надо перейти граниса.

— Так сюда же перешел? — подмигнул Трибой. — В чём проблема?

— Боюсь, однако, — тяжело вздохнул.

— А если так? — вынул из кармана кисет Лосев, развязал и высыпал на прилавок несколько самородков. Они заискрились в луче бьющего из окна солнца.

— О! — дёрнулся Ювэй. Глаза жадно заблестели. — Все будут мои? — ткнул в кисет пальцем.

— Все.

— Тогда согласна — облизал губы.

— Ну, вот и хорошо. Эти тебе в задаток, — Лосев подвинул маньчжуру часть золота. — Остальное получишь на месте.

Тот быстро спрятал аванс за пазуху.

Договорились отправиться на следующее утро. Псоле чего, попрощавшись, вышли.

— Хитрый и жадный, гад, — сплюнул в траву Шаман, когда отошли от дома.

— Мне он тоже не понравился, — пробасил Громов. — Глаза как у гадюки.

— Ничего не попишешь, ребята, капиталист, — беззаботно сказал Трибой.

Всю вторую половину дня в «лавке» бойко шла торговля, а друзья собирались в дорогу. Тщательно вычистили и проверили оружие, собрали вещмешки, не забыв военную форму, оставили часть золота Громову.

Тот стал было отказываться, мол, и так изрядно помогли.

— Бери, пригодится, — сказал Лосев.

— На свадьбу, — добавили Трибой с Шаманом.

Решили отблагодарить и общину, отсыпав для неё горсть в тряпицу.

Прошли по улице к избе Киприяна. Тот, сидя у окна, читал какую-то старинного вида книгу. В горнице было чисто и опрятно, в красном углу — иконы. Под ними теплилась лампадка, пахло ладаном и сухими травами.

— С чем пожаловали? — встав, снял очки.

— Завтра уходим, отец, зашли попрощаться, — сказал Лосев. — Это вам за пристанище и заботу, — положил на стол узелок.

— Что там? — близоруко взглянул.

— Золото. Намыли по дороге. Для вашей общины.

— Спасибо, коли так, — чуть поклонился. — Знаю, держите путь к нашим землякам в Китае. Передавайте от нас благословение и привет.

— Обязательно, — ответили все трое и, развернувшись, пошагали к двери.

— Храни вас Господь, — прошелестело вслед.

От Киприяна зашли к старосте и Харитону с Касьяном, где тоже простились. На вечерней заре вернулись назад.

Там всех ждал приготовленный Громовым ужин. На столе скворчала в противне жареная баранина, в плошках красовались солёные огурцы и груздья. Тут же серела нарезанная коврига хлеба и матово блестела четверть.

— Не слабо, — оценили друзья. — А откуда брага?

— Дали вместе с овечкой за работу, — пригласил хозяин всех к столу.

Когда рассевшись, выпили по первой и принялись закусывать, в сенях загремели сапоги, вошли Митрофан с сыном. У первого завернутый в холстину окорок, у Клавдия — уже знакомый жбан. Обоих тут же пригласили с гостинцами к столу, повторили. Вскоре появился ещё гость, Пантелей. В казачьей, заломленной набекрень фуражке и шароварах с лампасами.

— Вот, — выставил на стол две бутылки спирта. — Зашел проводить. Если не против.

— Садись, есаул, какой разговор, — довольно зашумели.

Застолье набирало обороты, спустя пару часов грянула песня.

Утро выдалось неприветливым и хмурым, в пожухлой траве серебрился иней, над дальними гольцами курились туманы. Умывшись и позавтракав, прихватили в сенях две ржавых лопаты, из кузова «ханомага» достали брезент. Все вместе направились к амбару.

Мертвых вынесли наружу, у покрытой красными гроздьями рябины выкопали могилу. Опустив туда, накрыли брезентом и зарыли.

Потом Фенг, достав из колодки маузер, выдал короткую речь на китайском и вместе со своими бойцами дал в небо залп. С деревьев на околице взлетела стая воронов.

— Ну, так как? Решили? — спросил албазинец, когда шли обратно.

— Решили, — кивнул Лосев. — Так и быть. Вступаем в вашу армию.

— Ну вот и отлично. Будем собираться. Только есть одна проблема.

— Какая?

— Гоминьдановцы убили водителя. Из нас управлять машиной никто не может.

— Я умею, — откликнулся Трибой. — Будь спокоен.

— Шофёр?

— Нет, танкист.

— О! — высоко вскинул брови. — У нас танкисты на вес золота.

Во дворе бывший ротный забрался в кабину, тихо заурчал двигатель. Несколько минут Трибой прогревал мотор, потом выбрался наружу:

— Всё в норме. Работает как часы.

Китайцы принялись носить из дома и грузить в десантный отсек трофейное оружие со снаряжением, а русские, достав из вещмешков форму, переоделись.

— Вот мы и снова военные, — поправил на голове Трибой синюю фуражку, а Шаман одёрнул гимнастерку. Их новые товарищи тоже это оценили, одобрительно кивая и показывая большой палец.

Далее все погрузились в «ханомаг», взревел дизель, бронетранспортёр выполз со двора и, набирая скорость, покатил по улице. Рядом с Трибоем впереди сидел Фенг, в десантном отсеке расположились остальные. За установленным на крыше МГ-34[129] устроился Шаман.

Выехав за околицу, бронетранспортёр стрельнул синим выхлопом и двинулся по оставленным следам к югу. Поднимаясь на увалы и спускаясь вниз, пересекли несколько мелких рек, сбоку открылось болото с мёртвыми деревьями, за ним — поросшее лесами плоскогорье. С час двигались по нему. В полдень остановились под скалами на берегу обширного озера.

— Нужно остудить двигатель, а то запорем, — повернул к адъютанту голову Трибой.

Адъютант молча кивнул. Механик выключил зажигание, наступила тишина, хлопнула броневая дверца, выбрались наружу.

— Далеко ещё до твоего Харбина, командир?

— разминая затекшие ноги, спросил Фенга Шаман. — А то этот бездорожье душу вытрясет.

— Завтра к полудню доедем, если всё будет нормально.

— Не близко, — выбил из фуражки пыль бывший вор.

Пока машина остывала, ополоснулись в воде и перекусили. Дозаправили бак горючим (в отсеке имелись три полные канистры), спустя час двинулись дальше. Тайга постепенно редела, отступая по сторонам, появились равнинные, поросшие ковылём участки с солончаками.

Ближе к вечеру, одуревшие от рева мотора, тряски и лязга металла, въехали в небольшой городок в излучине реки. Он представлял собой скопище глиняных фанз с несколькими каменными зданиями в центре и небольшой площадью.

— Это уезд Жаохэ! — прокричал штабник сквозь шум двигателя Трибою. — Давай к дому, над которым красный флаг.

У его дверей прохаживался часовой, сбоку стоял мотоцикл с коляской. Подъехали, остановились, выключили мотор. Навстречу уже спешили двое в полувоенной одежде. Старший в фуражке с матерчатой звездой и пистолетной кобурой на ремне что-то доложил вышедшему первым Фенгу, пожали друг другу руки. Затем Фенг представил русских спутников, все вместе прошли в дом.

Как оказалось, это была уездная комендатура. Прибывших определили до утра в одной из её комнат. Комендант по имени Чан, пожилой, но ещё достаточно крепкий мужчина, организовал для них ужин, который принесли два солдата. Он состоял из просяной каши, жареной рыбы, лепёшек и чая.

Завершив трапезу, устроились на циновках низких лежанок, именуемых капами, мёртвым сном проспали до утра.

С первыми лучами солнца бронетранспортёр выехал из городка по дороге на Харбин. Она была грунтовой. Трибой увеличил скорость. Ландшафт ощутимо поменялся. Теперь он стал равнинным, тайги поубавилось, кругом простирались холмистые степи, окруженные горными хребтами.

Места становились все более обжитыми, то и дело по сторонам дороги мелькали селения. Дорога сделалась более широкой и оживлённой, иногда навстречу попадались грузовики всевозможных марок. Туда и обратно двигались крестьянские повозки, гордо прошагал караван навьюченных верблюдов.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, на открывшейся впереди возвышенности показался большой город.

— Харбин! — обернулся назад Фенг.

Здесь следует сделать небольшое отступление, рассказать историю этого города.

В 1897-м году Российская империя в целях защиты своих восточных рубежей начала в Маньчжурии строительство КВЖД[130], основав на месте неприметного поселка русский город. Спустя три года он выдержал осаду китайских правительственных войск и стал штаб-квартирой Заамурского пограничного округа Отдельного корпуса пограничной стражи Министерства финансов. Наряду с китайской, в городе была учреждена русская администрация и полиция. К 1917 году число его жителей перевалило за 100 тысяч. Из них — почти половина русских.

После Октябрьской революции многие дворяне, офицеры и белогвардейцы бежали в Харбин, где внесли большой вклад в его развитие и культуру. В результате, спустя шесть лет в городе насчитывалось около ста тысяч русских эмигрантов. Как писал современник, «Харбин был исключительным явлением в то время. Построенный русскими на китайской территории, он оставался типичным российским провинциальным городом в течение ещё двадцати пяти лет после революции. В нём имелись двадцать шесть православных церквей, из них двадцать два настоящих храма, целая сеть средне-учебных школ и шесть высших учебных заведений».

К 1932-му город был оккупирован Японской императорской армией и вошёл в состав марионеточного государства Маньчжоу-го. Спустя ещё три года СССР продал ему долю собственности КВЖД, из Харбина начался отток русских.

В ходе советско-японской войны 19 августа 1945 года Харбин был занят советскими войсками и перешёл под контроль военной администрации. Через год, после вывода советских войск с территории Маньчжурии управление городом перешло к новообразованной народно-демократической администрации, контролируемой китайскими коммунистами.

Харбин с его 700-тысячным населением и развитой промышленностью стал крупнейшим из городов, находящихся под контролем КПК[131] и ко времени описываемых событий являлся центром Маньчжурской революционной базы, сыгравшей важнейшую роль в победе коммунистов…

В город въехали по железнодорожному мосту, переброшенному через широкую реку Сунгари. На КПП перед въездом на мост бронетранспортёр остановили солдаты, несшие там службу. Рядом с КПП были вырыты окопы и стояла зенитная установка «Эрликон». Не выходя из кабины, Фенг объяснился со старшим, тот приложил к фуражке руку — проезжайте.

Бывшая столица русских эмигрантов впечатляла размерами и колоритом. Широкие улицы были застроены многоэтажными, европейского вида зданиями и особняками, площади с трамвайными путями забраны булыжником, в небо уходили купола православных храмов. Имелось множество закрытых магазинов и лавок обывателей. Во всём чувствовалась военная обстановка: то и дело встречались вооруженные, шагавшие под красными флагами отряды, навстречу прокатила артиллерийская батарея, на перекрёстках стояли пулеметные заставы.

Бронетранспортёр «ханомаг», бряцая стальными траками, углубился в городской центр и вскоре остановился перед закрытыми воротами трехэтажного, выстроенного в романском стиле здания. Из караульной будки появились двое. Старший, узнав Фенга, что-то бросил напарнику, тот поочередно распахнул створки ворот.

Газанув и окутавшись синим выхлопом, машина въехала в обширный, мощеный плитами двор с высокими липами у кирпичных стен. Под ними в ряд стояли американский «виллис», две советских «эмки» и легкий бронеавтомобиль. Чуть дальше — несколько пыльных мотоциклов. На высоком крыльце особняка с парой часовых у входа то и дело появлялись военные.

Развернувшись, Трибой припарковался рядом с другими машинами, выключил мотор.

— Я пока доложу командующему, — обернулся назад Фенг, — а вы оставайтесь здесь.

Открыв броневую дверцу, вместе со своими бойцами выбрался наружу. Отряхнулся от пыли, поправил фуражку и, придерживая у бедра маузер, пошагал к крыльцу. Бойцы остались на месте.

— Вроде как оставил нас под охраной, — глядя вслед, сказал Трибой.

— Ладно, поглядим, что будет дальше, — достал кисет с табаком Шаман. Закурили.

Минут через десять адъютант вернулся:

— Командующий выехал на позиции, придётся обождать до утра. Пойдем, размещу вас на ночевку.

Захватив автоматы с вещмешками, выгрузились, пошли за ним. Встречавшиеся военные, по виду командиры, с интересом провожали группу взглядами.

— Думают, вы из русского СМЕРШа[132], — пояснил Фенг.

— А он что? Он тоже был здесь? — спросил Лосев.

— Был. Вместе с советскими войсками. Зачищал Харбин от белоэмигрантов. Отправил к вам на родину несколько составов вместе с семьями.

— М-да, — поёжились спутники. Новость оказалось не из приятных.

Миновав главный корпус, направились ко второму, одноэтажному и с мезонином, проследовали внутрь. За пустым вестибюлем свернули в длинный коридор, куда выходила дюжина дверей. Остановились у последней. Фенг достал из кармана ключ, открыл: «Прошу. Здесь у нас вроде общежития для командного состава».

Перед друзьями была средних размеров комната с двумя окнами, выходящим в старый парк. У стен четыре койки застланные солдатскими одеялами, между ними тумбочки. В центре стол, у двери платяной шкаф. Оставив оружие с вещами, прошли к умывальнику в торце коридора, там же был туалет. Смыли дорожную пыль и привели себя в порядок.

— А теперь поужинаем, — сказал адъютант.

Отправились в другое крыло дома. Там в небольшом светлом зале находилась столовая, пустая и с десятком столов накрытых скатертями. Фенг указал на один — располагайтесь, а сам направился к раздаче. Вернувшись, уселся на свободный стул, следом за ним к столу просеменил круглолицый малый в белом колпаке и фартуке. Улыбаясь, выставил с подноса четыре фаянсовые миски с горячим супом, положил перед каждым ложку. Второй ходкой доставил рис с курицей, чай и лепешки. «Вэйкхоу хао!» — приложив руки к груди, исчез.

Когда все насытились, Фенг передал Лосеву ключ от комнаты: «Отдыхайте. Зайду завтра», — и распрощался.

Они вернулись в комнату, перекурили, а затем разделись и улеглись в койки. Спустя пару минут раздался дружный храп.

Утром проснулись от чириканья воробьев за стеклом, в окна лились потоки света. Едва успели умыться и одеться, как появился Фенг и сообщил, что командующий примет их через час. Затем сводил в какую-то подсобку, где их ожидал парикмахер — он всех постриг и побрил. Там же надраили ваксой сапоги и, подшив свежие подворотнички, отправились на завтрак.

— Ну а теперь к командующему, — взглянул на часы адъютант, когда закончили.

Проследовали за ним в главный корпус. Фенг что-то сказал часовым на входе — и те беспрекословно пропустили. Поднялись по лестнице с чугунными перилами на второй этаж, прошли сводчатым коридором к двери в конце.

— Прошу, — распахнул её. Оказались в приёмной.

Там, стоя у окна, разговаривал по телефону бритоголовый крепыш в кителе, рядом находилась низкая конторка с пишущей машинкой и стопкой папок. Крепыш вскинул на вошедших глаза — и тут же опустил. Лицо осталось бесстрастным.

— Присаживайтесь, — кивнул Фенг на ряд стульев у стены, а сам скрылся за высокой дверью. Через минуту вернулся: — Заходите.

В просторном, с паркетным полом кабинете за двухтумбовым столом, под портретом Председателя Мао на стене сидел лет сорока худощавый человек. В защитного цвета френче, смуглый и с чёрными густыми бровями.

О нём стоит рассказать подробнее.

Линь Бяо родился в провинции Хубэй в семье мелкого фабриканта. При рождении получил имя Юй Жун. Его отец имел небольшую текстильную фабрику, которая впоследствии обанкротилась. После банкротства отец стал работать кассиром на пароходе. Семья была большая, средств не хватало. В возрасте десяти лет Юй Жун ушёл из дома, работал и учился в Утайской средней школе.

Семнадцатилетним юношей вступил в Социалистический союз молодёжи Китая, а в 1925 году — в КПК. В этом же году сдал экзамены в военную Академию Вампу и в 1927 году стал командиром взвода, а затем роты отдельного полка Национально-революционной армии. К тому времени сменил имя на Линь Бяо.

Участвовал в Северном походе и Наньчанском восстании. Ко времени создания в 1928 году 4-го корпуса Красной армии Китая Линь Бяо командовал полком. Спустя ещё четыре года стал командующим 1-й армейской группы Красной армии и участвовал в отражении 5-го карательного похода Гоминьдана. После нападения Японии на Китай в июле 1937 года и образования единого национального фронта происходит реорганизация Красной армии. Линь Бяо назначается командиром 115 дивизии. Сражаясь с японцами, войска под его руководством одерживают ряд побед, а комдив получает тяжелое ранение, после которого вывозится на лечение в СССР. В 1942 году возвращается в Китай, где избирается секретарём Северо-Восточного бюро КПК, а на VII съезде Партии в 1945 году — членом её Центрального Комитета.

В описываемое время на базе революционных отрядов была сформирована маньчжурская Объединённая демократическая армия численностью до трёхсот тысяч человек. Её возглавил Линь Бяо…

Адъютант что-то доложил на китайском, военачальник кивнул, указал на стулья у боковой стены. Гости присели. Линь Бяо же, внимательно осмотрев всех, помолчал и произнёс на русском:

— Расскажите о себе.

Лосев начал первым, сообщив, что он — в прошлом майор советской армии, воевал, а после победы попал в лагеря, откуда бежал с товарищами в Китай.

— Кем были на фронте? — последовал вопрос.

— Командовал штрафным батальоном.

— Имеете награды?

— Да. Но теперь лишен.

— Откуда родом?

— Из Москвы, товарищ командующий.

— Красивый город. А теперь вы, — перевел взгляд на Трибоя.

Тот сообщил, что он старший лейтенант, командовал танковой ротой.

— На каких машинах воевали? — проявил интерес хозяин кабинета.

— Средний танк Т-34, а потом тяжелый — ИС.

— Ясно. А теперь вы, — перевёл взгляд на Шамана.

— Полковая разведка. Заместитель командира взвода, младший лейтенант.

— Желание служить в нашей армии сознательное? — шевельнул бровями военачальник.

— Да, — ответили все трое.

— В таком случае оно будет удовлетворено. Нам нужны опытные командиры. Сегодня же будет приказ. А пока я хотел бы увидеть, как вы водите танк, — указал пальцем на Трибоя.

— Нет вопросов, — встал тот со стула. — Я готов.

— Ну, смотри, Семён, не подведи, — сказал Лосев, когда шли по коридору вслед за командующим и адъютантом.

— Всё будет путём, командир. Не боись.

Чуть позже (к ним присоединились начальник штаба и охрана) на легковых автомобилях выехали с территории штаба. Миновав центр, проследовали к северной окраине, а оттуда в степь, где находилась какая-то воинская часть. Судя по всему, танковая. Напротив казарм стояли два десятка советских «тридцатьчетвёрок», английских «валентайнов» и американских «шерманов». Сбоку находился учебный полигон, на въезде наблюдательная вышка.

Командующего уже ждали, и после доклада, облачившись в комбинезон со шлемофоном, Трибой направился к одной из «тридцатьчетвёрок». Приехавшие по лестнице забрались на вышку.

Далее взревел мотор, скрежетнула передача, танк, развернувшись, залязгал траками к разъезженному полигону. Там на мгновение замер, а потом, набирая ход, понёсся по пересечённой местности. Не сбавляя скорости, нырял в ложбины и выскакивал из них, перелетал выкопанные рвы и выполнял другие маневры, применяемые в бою. Напоследок, остановившись в полукилометре от деревянных мишеней, произвёл по ним два выстрела из пушки. Вверх полетели щепки. Крутнувшись на одном месте, запылил обратно. Остановился. Смолк двигатель, люк механика-водителя откинулся, Трибой выбрался наружу.

Наблюдатели между тем спустились с вышки (Лосев и Шаман сзади), командующий остановился напротив танкиста.

— Такого мастерства не встречал, — похлопал по плечу. — Вы работали за полный экипаж. Удивительно.

Остальные одобрительно закивали головами.

— Не впервой, — блеснул зубами Трибой. — За четыре года войны бывало всякое.

В том же составе вернулись назад, а на следующий день всех троих снова вызвал командующий. На этот раз кроме него в кабинете находились комиссар и начальник штаба. Русских пригласили сесть, а затем Линь Бяо сообщил, что приказом по армии они зачислены в её состав. Трибой назначен командиром роты танковой части, где были накануне. Лосев поставлен на пехотный батальона, а Шаман стал в нём командиром разведвзвода.

— Вопросы по поводу назначений имеются? — спросил, расхаживая по кабинету, Линь Бяо.

— Нет, товарищ командующий, — встали все трое. — Но вот как быть с языком? Мы не знаем китайского.

— Закрепим за вами переводчиков. Пока не освоите. Ещё?

— Больше вопросов нет.

— Тогда желаю удачи, — пожал всем руки.

— Можете быть свободны.

Вечером в общежитии друзей навестил Фенг.

Для начала поздравил с назначением, а затем пригласил отужинать в ресторане.

Стали было отказываться, настоял.

— Вы спасли мне жизнь. И я в неоплатном долгу. Ужин за мой счет.

После этого, заперев комнату, покинули территорию штаба и отправились в город.

На него опускались сумерки, улицы были немноголюдны, порой по брусчатке шагали патрули. Изредка проезжали автомобили, рикши и пролётки. Фенг призывно махнул рукой одной из них. Пролётка подъехала, все уселись, Фенг назвал адрес. Звонко зацокали копыта. По сторонам потянулись многоэтажные дома, административные здания и соборы с золочеными крестами на маковках.

Минут через десять извозчик подкатил к трехэтажной постройке в стиле барокко, остановился у входа, над которым висела вывеска на китайском и русском — «Дракон», сквозь шторы на окнах пробивался свет. Слезли, адъютант расплатился, «Прошу», — толкнул дверь.

Внутри красного дерева холла с мраморным полом старик-гардеробщик почтительно принял у всех фуражки, прошли в зал. Он оказался достаточно просторным с лепниной на потолке и бронзовыми светильниками на расписных стенах. Публики за столами было мало. В основном китайцы, но встречались и европейские лица. На невысокой сцене в торце музыкант водил смычком по струнному инструменту, а девица в национальной одежде и с веером в руке пела тонким голосом что-то мелодичное.

При виде очередных гостей к группе просеменил толстяк в белом, и, расплывшись в улыбке, чуть поклонился. Окинув взглядом зал, Фенг бросил ему пару фраз, тот сделал знак следовать за собой.

Чуть позже все сидели в шикарном отдельном кабинете, где адъютант сделал толстяку заказ.

— Хао, — почтительно сложил тот на груди руки и исчез.

— До недавнего времени это был один из лучших русских ресторанов в Харбине, — откинулся на спинку стула Фенг. — Теперь принадлежит маньчжуру. Но кухня осталась та же.

— Попробуем, — рассмеялся Трибой, — что за кухня.

Вскоре появились два официанта и быстро накрыли стол камчатной скатертью. На нём появилась рыбная закуска, ароматный, со сметаной горячий борщ, пампушки, посыпанные чесноком и хрустальный графин водки.

Албазинец наполнил такие же, в форме сапожков, рюмки и поднял свою:

— За дружбу!

Чокнувшись, выпили, закусили и навалились на борщ. Он превзошел все ожидания.

— Уже и не помню, когда такой ел, — работая мельхиоровой ложкой, оценил Шаман.

— Объедение, — вторил ему Лосев.

На второе принесли сибирские пельмени, под них приняли ещё по рюмке. Следующей переменой была утка, нарезанная тонкими ломтями, к ней прилагались тонкие блинчики и соус.

— Это уже наше блюдо, — значительно сказал Фенг. — Утка по-пекински. Рекомендую.

— А как её есть? — облизнулся Шаман. — С блинами?

— Именно, — албазинец снова потянулся к графину.

Блюдо всем понравилось. Съев подчистую, спросили рецепт.

— Всё просто, — утер губы салфеткой новый друг. — Птицу натирают мёдом, а шкурку отслаивают путём нагнетания под неё воздуха, после чего запекают в печи на вишневых дровах. Это занимает около двух суток. Подают с блинчиками и соусом из лопуха.

— И это считается просто? — рассмеялись все трое.

— Ну да, — кивнул головой Фенг и дёрнул за шелковый шнурок, висевший сбоку. Где-то чуть слышно тренькнул колокольчик, через минуту в кабинете возник официант.

Показав на стол, адъютант что-то коротко произнёс, после чего толстяк быстро собрал и унёс посуду. А вернувшись, поставил на стол чайный прибор и налил всем по пиале.

— А теперь можем покурить, — достав из кармана пачку «Кэмела», Фенг угостил всех и чиркнул спичкой.

— Откуда такие? — прикурив, глубоко затянулся Лосев.

— Трофейные, — положил пачку на стол. — Их гоминьдановцам поставляют американцы.

О положении дел в Китае майор с друзьями знали мало, только то, что девять лет назад страну оккупировала Япония, капитулировавшая в августе 45-го перед союзными войсками. В этой связи попросили Фенга рассказать подробнее.

— Хорошо, — тот выдул ноздрями дым. — После освобождения страны от японцев в ней остались две политические силы: режим партии Гоминьдан во главе с Чан Кайши со столицей в Чунцине и Коммунистическое правительство Мао Цзедуна в Яньане. Между ними началась гражданская война. Поводом послужило решение создать общие вооруженные силы, которые должны были возникнуть на основе пятидесяти дивизий армии Чан Кайши и десяти дивизий Мао Цзэдуна. Чан Кайши понимал, что преимущество — и военное, и техническое, и численное — находится на его стороне. Кроме того рассчитывал на помощь США и нейтралитет Советского Союза. Всё это привело к тому, что он предпринял попытку захватить власть в стране и навсегда решить проблему двоевластия.

— Тут много ума не надо, — оценили слушатели.

— Ну, так вот, — продолжил Фенг. — Войска диктатора начали наступление по всему фронту. В результате северная часть страны была отрезана от Маньчжурии, где базируется наша армия. Весной СССР стал выводить отсюда свою группировку, оставив нам часть советских боеприпасов и техники. Однако Гоминьдан получил финансовую и военную поддержку от США.

— Суки эти американцы, — высказался Трибой. — Привыкли загребать жар чужими руками.

После этого хлопнули ещё по рюмке, и адъютант в завершении сообщил, что в настоящее время армия Линь Бяо готовит масштабное контрнаступление на противника.

— То есть у вас пока затишье? — взглянул на него Лосев.

— Вроде того, — албазинец загасил в пепельнице окурок.

— А есть ли среди бойцов ещё русские? — поинтересовался Шаман.

— Есть, но немного. Потомки белоэмигрантов. Не пожелавшие возвращаться в Россию.

Когда допили чай, Фенг снова вызвал официанта и расплатился несколькими купюрами.

— Это юани? — кивнул на них Лосев.

— Да. А в чём дело?

— У нас есть немного золота. Намыли в тайге. Хотели бы поменять на деньги.

— Это легко. Завтра всё организую.

На следующее утро вместе с адъютантом они снова выехали в город, где навестили скупку и получили за слитки изрядную сумму. Затем навестили по-восточному шумный рынок, купив для себя всё, что нужно: гражданскую одежду с обувью, запасное белье и туалетные принадлежности. А ещё Трибой приобрел шёлковый китайский халат с драконами.

— Проявляешь буржуазные склонности, Семён, — рассмеялись Шаман и Лосев.

Оставшиеся деньги разделили поровну и вернулись обратно.

В этот же день, получив приказы о назначении, убыли в части. Из танковой за Трибоем прикатил мотоциклист, а Лосева с Шаманом в пехотный полк сопроводил Фенг.

Полк располагался на западной окраине Харбина в казарменном городке. На плацу маршировала рота солдат с винтовками, слышались крики командиров. Зарулив через КПП на территорию, штабной «виллис» остановился у приземистого с плоской крышей дома, на котором развевался красный флаг. Прихватив вещи, «назаченцы» вслед за Фенгом проследовали внутрь.

Командир полка вместе с комиссаром их уже ждали, прибывшие вручили приказы. Состоялось краткое знакомство. Командир по фамилии Чаошань, крепыш лет сорока, оказался в прошлом шахтёром, а комиссар, чуть моложе, тощий и в очках, назвавшийся Сиюнем — школьным учителем.

Тут же решили вопрос с переводчиком. По вызову Чаошаня, в кабинет вошёл молодой человек в хорошо подогнанном обмундировании и со славянскими чертами лица. Представился — Олег Мельников.

— Вы русский? — задал вопрос Лосев.

— Наполовину.

— Расскажите о себе.

— Родился в 1926-м в Харбине. Отец — русский, воевал у барона Врангеля, после эмигрировал сюда и женился на китаянке. После школы я закончил военное училище РОВС, получив чин прапорщика. Год назад, отказавшись эмигрировать с родителями в Австралию, вступил в китайскую народно-освободительную армию.

— Что такое РОВС?

— Русский общевоинский союз.

— Понятно. Знаете, в каком качестве теперь будете служить?

— Да. Меня предупредили.

— Ну что же, язык парень знает и нас вполне устраивает — сказал Лосев, обернувшись к Фенгу.

Албазинец что-то сказал Чаошаню с Сиюнем, оба согласно закивали.

Так началась служба Лосева с Шаманом в новом качестве. Разместили их в пристройке казармы, где проживал вверенный батальон. Туда же определили переводчика.

Знакомство с личным составом началось с построения на плацу, где комполка представил нового комбата и командира разведвзвода. Батальон насчитывал четыреста солдат в обмундировании цвета хаки, обмотках и ботинках. На вооружении имелись японские винтовки «арисака», пять станковых и десяток ручных пулемётов, несколько легких минометов и гранаты. Бойцы в основном были среднего роста, худощавыми, с непроницаемыми лицами азиатов. Командиры — аналогично.

— Даже не знаю, как будем их различать, — тихо сказал Шаман Лосеву.

— Ничего, — ответил тот. — Разберёмся.

После смотра они вместе с Чаошанем в сопровождении переводчика прошли в штаб, где комполка показал карту военных действий и сообщил то же, что и Фенг. В настоящее время на фронте затишье, их армия готовится к наступлению.

— Отлично, — переглянулись Лосев с Шаманом. — Есть время заняться батальоном.

И занялись.

На следующее утро в степи провели стрельбы по мишеням. Результаты удручали. Одинаково не прицельно вели огонь, как стрелки, так и пулеметчики. Два миномета оказались неисправными, расчеты неотработанными. Не владели бойцы и основами штыкового боя. Разведчики мало чем отличались от основной массы.

— Ну что же, — сказал Лосев Шаману во время короткого перекура. — Вплотную займемся обучением этих партизан.

Составили план занятий, согласовав с начальником полкового штаба (тот несколько удивился, но возражать не стал). Начали претворять план в действие. Теперь после побудки и завтрака комбат уводил батальон в степь, отрабатывая его действия в наступлении, обороне и умении владеть оружием, а Шаман занялся разведвзводом.

Мельников оказался для них находкой. Мало того, что рачительно исполнял свои обязанности, но обладал и блестящей военной подготовкой: в совершенстве знал боевой устав пехоты, читал топографические карты и имел командные навыки.

— Интересно, почему китайцы не дали тебе взвод? — спросил после одного из занятий Лосев.

— Не особо доверяют эмигрантам, — последовал ответ. — Многие из них пошли на службу к Чан Кайши. Кстати, в полку есть ещё русские. Десяток. Просили начальство свести в отделение, чтобы быть вместе — отказали.

— И что за русские? — оживился Шаман.

— Как и я, военные. Но старше возрастом и с боевым опытом.

— Вот как! Организуй с ними встречу.

Этим же вечером такая состоялась. Из названных переводчиком, двое оказались бывшими офицерами, остальные унтерами и рядовыми. На предложение Лосева перевестись к нему в батальон тут же дали согласие.

— Но смотрите, чтобы без измены, — постучал по столу пальцем. — У меня разговор короткий. Расстреляю.

— Насколько понимаю, вы советский офицер? — встал один. Возрастом за сорок и с седым ежиком.

— Правильно понимаете. Майор. На фронте с сорок первого.

— Ну а многие из нас ещё с Гражданской. Изменниками никогда не были.

— Почему вступили в НОАК? — задал вопрос Шаман.

— Не желаем возвращаться в Россию. Там лагеря или расстрел. Лучше умереть здесь, солдатами.

— Точно так, — закивали остальные.

На следующий день Лосев доложил Чаошаню и комиссару о желании перевести к нему всех русских. Оба возражать не стали.

Когда это состоялось, они с Шаманом предметно побеседовали с каждым, выяснив, кто где воевал и какие должности в прошлом занимал. С учетом этого провели переназначения в батальоне. Комиссар из китайцев стал было возражать, но полк в очередной раз навестил Фенг, и после беседы с ним тот комиссар сделался шёлковым.

В результате седой, оказавшийся в прошлом штабс-капитаном и носивший фамилию Юрский, стал у Лосева начальником штаба, а второй, поручик, получил роту. Ещё четырёх он назначил взводными. Остальных же, во главе с бывшим пластуном[133] Кулебой, Шаман взял в свой разведвзвод.

Занятие стали проводиться ещё более интенсивно, бывшие белогвардейцы оказались опытными в военном деле людьми.

Понимая, что в этой стране им придется остаться, Лосев с Шаманом принялись изучать язык. Учителем выступил Мельников. Где-то в городе он достал пару русско-китайских разговорников и нужные учебники. Теперь в свободное время по вечерам, находясь в своей комнате, оба нараспев повторяли «ни хао», «дзюй ци шоу лай», «чжань чшу» и многие другие слова. Переводчик, слушая, при необходимости поправлял. Занимались и письмом, выводя иероглифы. Дело понемногу двигалось.

В воскресенье командному составу, за исключением дежурных, разрешалось покидать часть, друзья дважды встречались в городе с Трибоем. Посидели в «Драконе», выпили, закусили, поговорили. Семен рассказал, что служба идёт нормально, танкисты готовятся к предстоящим боям.

— Только вот машин мало. И экипажи слабоваты. Приходится обучать. А ещё завел себе подружку из санчасти. Врач. Зовут Джу, что значит хризантема.

— Ну, ты даешь, Сёма! — хлопнул его по плечу Шаман. — Когда свадьба?

— До неё надо ещё дожить, — рассмеялся.

Наступила зима. По сравнению с остальным Китаем в Маньчжурии она была более снежной и суровой, порой температура воздуха опускалась до двадцати градусов. В полк поступило тёплое обмундирование — ватные куртки и штаны с валенками, трёхпалые рукавицы, шапки. Прибавилось и вооружения: советских ППШ, ручных и станковых пулемётов Дегтярёва, миномётов и семидесяти шести миллиметровых орудий.

В середине декабря в полк с инспекторской проверкой прибыл командующий со штабом, состоялись смотр, полевые учения и боевые стрельбы.

Старания Лосева с Шаманом оправдались. По результатам их батальон признали лучшим в подразделении, оба получили личную благодарность от Линь Бяо.

— Ваньсуй!!! — накатываясь на окопы гоминьдановцев, ревел Лосевский батальон. Тут и там на заснеженном поле вспухали разрывы.

Сам Николай, размахивая «ТТ», бежал впереди. Так порой делал в атаке, командуя штрафбатом. Не изменял правилу и сейчас.

Рядом, матерясь, короткими очередями из ручника бил по врагам Шаман. Вынеслись на рыжий бруствер. Майор швырнул вниз зажатую в левой руке гранату. Грохнул взрыв, взвизгнули осколки, оба спрыгнули в дым и падающие сверху комья.

Навстречу полыхнул выстрел, комбат всадил пулю в чей-то вопящий рот, Шаман от бедра расстрелял трёх убегавших по траншее солдат.

А на оборонявшихся сверху уже рушились бойцы Лосева. Хлопали выстрелы, мелькали штыки, хряскали саперные лопатки. Спустя ещё час линия обороны была прорвана, батальон устремился дальше. Начатая Линь Бяо в январе наступательная операция успешно продолжалась.

К весне 47-го его армия подошла к занятым гоминьдановцами городам Чанчуню и Гирину. Одновременно армия под командованием Лю Бочэна форсировала Хуанхэ, и совместными усилиями была ликвидирована крупная неприятельская группировка. Создались условия для решительного перелома на фронтах.

В один из таких дней, солнечный и теплый, батальон Лосева, разместившийся в занятой деревне, навестил Трибой. Был он в кубанке, американской хромовой куртке, синих комсоставских бриджах и начищенных сапогах. Приехал на открытом «джипе» с водителем.

— Рад. Очень рад, — после дружеских объятий, улыбаясь, сказал комбат.

А Шаман добавил:

— Ты, Сёма, прямо генерал.

— Вообще-то по должности майор, — шмыгнул носом. — Уже два месяца командир танкового батальона.

— Растёшь, брат, растёшь, — похлопал по плечу. — Такое дело обмыть надо.

— Так и обмоем, — подмигнул. — Цэрэн, — обернулся к скуластому водителю. — Давай, что там у нас есть.

— Он что у тебя, понимает русский? — взглянул на того Лосев.

— Ну да. По национальности монгол. Был у русского купца приказчиком.

Чуть позже сидели в саду за фанзой, в которой временно разместились Лосев с Шаманом, под раскидистой сакурой. В розовой цветущей кроне жужжали пчелы, кружась, опадали лепестки.

Из солдатского сидора на расстеленную плащ-палатку водитель поочерёдно выставил три бутылки виски, добавив к ним банки с консервированной ветчиной, галеты в полиэтиленовой упаковке, несколько плиток шоколада и пук зелёного лука. В завершение, дунув внутрь, поставил три пиалы, поле чего вернулся к машине.

— Откуда такое изобилие? — удивился Лосев.

— Неделю назад мы захватили гоминьдановский обоз, — выбив ладонью пробку, Трибой набулькал в пиалы золотистого напитка. — Там была для них американская выпивка и жратва.

— Типа ленд-лиза? — вскрыл ключом банку Шаман.

— Вроде того. Ну, за встречу! — взял одну пиалу в руку. Звякнули чашками, выпили.

— Супротив нашей водки не потянет, — крякнул Шаман. Начали закусывать.

— И где стоите? — хрупнул луком майор.

— В пяти километрах от вас на левом фланге. Подошли прошлой ночью.

— Значит, снова будем наступать, — подцепил финкой ломоть ветчины разведчик.

Налили по второй.

— Тогда за победу, — сказал Лосев. Повторили.

— Ну а у вас как дела? — вынув пачку сигарет, оделил всех Трибой. Задымили.

— Ничего. Воюем, — пустил носом дым Лосев.

— А ещё учим китайский, — ухмыльнулся Шаман и ткнул в гостя пальцем, — ниихуй шо эюй ма?

— Кроме одного слова, ничего не понял, — озадачено сказал тот.

— Он спрашивает, знаешь ли ты русский? — смеясь, пояснил комбат.

— Это ж надо, — Трибой почесал затылок. — Надо и себе как-нибудь заняться.

— Тем более есть с кем, — шутливо ткнул его в бок Шаман. — В ночное, так сказать, время.

Рассмеялись. Посидели ещё час, а затем Трибой уехал. На прощание договорились держать связь и крепко обнялись.

— Хороший всё-таки Семен мужик, — сказал Шаман, глядя вслед удалявшейся машине, за которой клубилась пыль.

— И настоящий друг, — с чувством добавил Николай.

На следующее утро из дивизии поступил приказ добыть языка. Командование полка приняло решение отправить в поиск разведчиков Шамана, как наиболее подготовленных и результативных.

За то время что прошло, Шаман сумел неплохо обучить взвод, в чём изрядно помог Кулеба, ставший заместителем. В прошлом фельдфебель, он служил у белого генерала Молчанова, командуя отделением пластунов. Мог умело проникать к противнику и снимать часовых, обладал медвежьей силой и без промаха стрелял. После разгрома с остатками армии ушел в Маньчжурию, где работал грузчиком в харбинском порту.

На счету разведчиков уже было несколько успешных вылазок, в том числе с захватом языков.

— Ну что, Иван Макарыч? Возьмём ещё одного? — спросил Шаман во время инструктажа у комбата.

— Бог даст, возьмем, — разгладил тот закрученные усы.

В поиск отправились ночью, впятером, прихватив проводника из местных. Вражеские позиции находились за безлесыми холмами в двух километрах впереди. Перейдя неширокую речушку, в свете луны цепочкой поднялись на седловину.

— Там внизу дорога, — показал рукой проводник по имени Чан. — Раньше по ней много ездили.

— Хао де[134], — откликнулся комвзвода. — Спускаемся.

Осторожно ступая, последовали за ним.

Спустя ещё час были у подошвы массива, залегли в камнях. Светало. Мрак рассеивался, от земли поднимался туман. Впереди, в двух десятках метров, просматривалась дорога. Грунтовая, с глубоко накатанными колеями. С другой стороны к ней примыкало поле гаоляна.

— Скорее всего, рокадная, подвозят к фронту боеприпасы, — тихо сказал Шаман лежавшему рядом Кулебе.

— Похоже, — откликнулся тот. — Если брать языка, то в этом месте.

— И я так думаю. Будем ждать одиночную машину.

Поставили задачу группе. Один из разведчиков, получив приказ дать сигнал при появлении одиночного транспорта, покарабкался на скалу в сотне метрах сбоку (за ней был поворот), ещё двое расползлись по сторонам.

Утро между тем вступало в свои права: в белесой дымке на востоке показался край солнца, осветив волнистую равнину, где-то в траве закричал стрепет. Спустя час со стороны востока донеслось жужжание, перешедшее в гул моторов. По дороге прошла вереница грузовиков с сидящими в кузовах солдатами. Поблескивали примкнутые к винтовкам штыки, покачивались на головах стальные каски. «Примерно батальон», — подсчитал в голове число машин Шаман.

На исходе второго часа из-за поворота, контролируемого наблюдателем, выехал тяжелогруженый обоз, охраняемый бронетранспортёром, пропылил в обратную сторону. После этого на дороге никто не появлялся.

Наконец ближе к полудню с верхушки скалы блеснул солнечный зайчик.

— Приготовить оружие, — негромко сказал Шаман. Клацнули затворы.

Через несколько минут из-за поворота вырулил армейский «джип». За рулём шофёр в защитных очках, рядом офицер в кепи, на заднем сидении два солдата. Между ними стволом в небо ручной пулемет.

— Давай, — шевельнул губами Шаман, когда приблизились.

Кулеба плавно нажал спуск, щёлкнул выстрел. Шофер ткнулся головой в руль, автомобиль пошел юзом и остановился. Выпрыгнувших из кабины солдат срезали короткие очереди, офицер с портфелем в руках, хромая, побежал в поле.

Шаман, вымахнув из-за камня, бросился за ним. Через пару минут догнал, в прыжке саданул рукояткой «ТТ» по черепу. Убегавший носом пропахал землю. Сзади наскочил Кулеба и вырвал портфель. Захваченному «языку» быстро связали шнуром руки. Уцепив подмышки, поволокли обратно.

К ним присоединились осмотревшие машину разведчики, группа зарысила вверх по склону. На середине Шаман, оглянувшись, чертыхнулся. Из-за поворота выехал грузовик, резко затормозив, остановился. Донеслась лающая команда, из кузова посыпались солдаты. Разворачиваясь в цепь, начали преследование.

— С этим хромоногим не уйдем, — бросил Шаман Кулебе. — Забирай группу и вперёд. Я вместе с Хи прикрою.

Миниатюрный Хи-Юань, в прошлом цирковой канатоходец, был одним из его лучших бойцов. Ловким и бесстрашным. Забрав у одного из разведчиков трофейный «дегтярь»[135] и сумку с магазинами, вместе с ним занял в камнях позицию. Оттуда открывалась нижняя часть холма с поднимавшимися по склону гоминьдановцами.

Вскоре группа с «языком» исчезла из вида, а враги приближались. Подпустив преследователей на сотню метров, бойцы открыли огонь. Несколько человек упали, остальные залегли.

— Что, суки? Не нравится? — всаживая туда очереди, бормотал Шаман. Сбоку трещал автомат напарника.

…Разведка вернулась в батальон утром следующих суток.

— А где командир с Хи? — спросил Лосев Кулебу.

— Остались прикрывать отход, — тот вытер грязное лицо. — Нас преследовали.

Пленный оказался капитаном, офицером связи. В портфеле обнаружилась карта вражеской обороны с укрепрайонами и минными полями, а ещё два засургученных пакета.

— Да, жирный гусь, — оценил Лосев. — Давайте его быстро к комполка.

Оттуда, коротко допросив, пленного под усиленной охраной отправили сразу в штаб армии, а Лосев стал ждать возвращения Шамана. Он не верил, что друг погиб, это не укладывалось в голове.

Прошли сутки, вторые, третьи. Не дождался.

Вечером четвертых устроил у себя поминки, пригласив Юрского с Кулебой и Мельникова. Когда, не чокаясь, выпили по первой, дверь комнаты распахнулась, в проёме возник Шаман. Заросший щетиной, в изодранном обмундировании и грязных сапогах.

— Что празднуем? — шагнув через порог, поставил в угол «дегтярь».

Наступила мёртвая тишина. Открыв рты, уставились на выходца с того света.

В следующий миг, опрокинув табурет, Лосев бросился к другу и заключил в крепкие объятия:

— Живой!

Остальные, окружив, радостно похлопывали по плечам и смеялись.

Когда страсти улеглись, воскресшего усадили за стол, Мельников налил всем спирта, дружно сдвинули кружки: «За тебя!»

Умяв банку тушенки с лепешкой, Шаман рассказал, что они с Хи-Юанем отбивались от гоминьданцев с час, уводя их за собой в горы. Потом оторвались, но бойца ранило в ногу.

— Наткнулись на пещеру, там перевязал. Сутки отсиживались, затем вышли на боевое охранение. Хи отправил в санчасть, а сам сюда, — закончил Шаман. — Как с языком? — взглянул на Кулебу. — Доставили?

— Точно так, командир, — распушил тот пальцем усы.

— Даёт показания в штабе армии. Ценный оказался кадр, — добавил Лосев.

— Ну, тогда я спать, — покачиваясь, Шаман прошёл в угол и рухнул на койку, заправленную солдатским одеялом.

— Хр-р! — донесся оттуда богатырский храп.

Спустя ещё неделю наступление продолжилось.

Прорвав оборону войск Чан Кайши, вышли на оперативный простор, где батальон Лосева проявил себя в очередной раз. Переправившись через Сунгари, он захватил плацдарм и удерживал до подхода основных сил, обеспечивая продвижение армии вглубь страны.

Во время этих боев командир полка был тяжело ранен. Приказом по армии Лосев занял его место. Он тут же провел ротацию, назначив Юрского комбатом, Шаман стал начальником полковой разведки, а Мельников принял взвод. К тому времени, освоив китайский, в переводчике Николай уже больше не нуждался, а парню требовался рост.

С Трибоем друзья поддерживали связь. Его танковый батальон шёл рядом, взламывая оборону чайканшистов. В один из таких дней (была осень и короткое затишье) Семён пригласил Лосева с Шаманом на свадьбу. Она состоялась в небольшом городке, где дислоцировалось подразделение.

В назначенное время туда прибыли на автомобиле с водителем, имея при себе подарки: для Семёна охотничий «зауэр» и новенький патефон, его избраннице — золотые часики с рулоном бархата.

Свадьба была китайская, в традиционном стиле. На невесте — красный, с вышивкой, шелковый халат, жених облачился в отутюженный мундир, синие галифе и до блеска начищенные сапоги. Гостями выступали родители Джу, её подруги, командование бригады и друзья жениха. Бракосочетание состояло из трех обрядов: поклонения, единения чаш и чайной церемонии. После них все поздравили молодожёнов и вручили подарки. Далее состоялось застолье с обильным угощением, заздравными тостами, а также с пением и игрой нескольких музыкантов на национальных инструментах. Танцев не было.

— Достойная свадьба, — оценил Лосев, когда возвращались.

— А по мне скучновата. Ни плясок, ни мордобоя, — рассмеялся Шаман.

Гражданская война на территории страны между тем продолжалась.

Освободив Маньчжурию, армия Линь Бяо двинулась в Северный Китай, где вместе с армией Не Жунчжэня нанесла ещё ряд поражений гоминьдановцам. Коммунисты овладели угольным бассейном Таншань, городом Тунчжоу и портом Тангу. Зимой 48-го штурмом взяли четырехмиллионный Калган, столицу провинции Хэбэй.

Первыми в неё ворвался со своим танковым батальоном Трибой. Во время боя его машину подожгли, комбат, выбравшись наружу, стал вытаскивать раненного механика-водителя. Рядом взорвался снаряд. Осколки изрешетили обоих.

Схоронили лихого танкиста вместе с его бойцами и другими павшими на холме у Великой китайской стены. На похороны приехали Лосев с Трибоем. Здесь же была и жена друга с годовалым сыном на руках. Мальчика они назвали Иосифом, в честь Сталина. Друзья подошли к вдове, высказали соболезнование, встали рядом.

— Да, хорошее Семёну досталось место, — грустно обозрел окрестности Шаман.

Армейский комиссар сказал речь, почётный караул дал тройной залп в небо. С ближайшей зубчатой башни в небо унеслась стая диких голубей.

На поминальном обеде в штабе друзья дали слово Джу позаботиться о ней с сыном. Та опустила длинные ресницы, тихо сказав: «Спасибо».

Обещание сдержали. Тем более что госпиталь, в котором теперь служила Джу, шёл в тылу наступающей армейской группировки. Как только наступало затишье между боями, кто-нибудь из двоих выезжал на машине в госпиталь. Привозили продукты и сладости для малыша, а ещё — часть денежного содержания. Его стали выплачивать командирам.

Война подходила к концу. К весне следующего года армия Линь Бяо перешла в наступление на Ухань и штурмом взяла город. Затем двинулась на Шанхай, в мае гарнизон города прекратил сопротивление. 1 октября 1949 года в Пекине была провозглашена Китайская Народная Республика.

Тем не менее, на юге страны сражения продолжались. Осенью войска коммунистов ворвались в Гуанчжоу, а вскоре вышли к Гонконгу, на побережье Южно-Китайского моря и к Тайваньскому проливу. Затем, преследуя отступающих гоминьдановцев, овладели провинциями Сычуань и Гуйчжоу. За два дня до занятия НОАК Чунцина гоминьдановское правительство американскими самолётами эвакуировалось на Тайвань. Десятки тысяч дезорганизованных солдат и офицеров в беспорядке отходили на юг через Куньмин к границам Бирмы и Французского Индокитая.

К зиме капитулировала группировка вражеских войск в Юньнани. После этого около двадцати пяти тысяч отступавших гоминьдановцев вошли в пределы Индокитая, где были интернированы французской колониальной администрацией. Развивая успех, коммунистические войска вошли, не встретив сопротивления, в Синьцзян, а весной следующего года взяли под контроль остров Хайнань.

В этот же год Лосев стал мужем и отцом. Навещая между боями Джу, он проникся к ней чувством и полюбил маленького Иосифа. Через год после смерти Трибоя создали семью. На этот раз свадьбы не было, отношения узаконило командование. Шаман искренне радовался за друга.

Для них война закончилась в октябре пятидесятого в Тибете. К тому времени Лосев командовал дивизией, Шаман возглавлял её разведку.

Столица заоблачного государства — Лхаса, восхищала. Грандиозный дворец Далай-ламы[136], древние храмы, монастыри и пагоды. Время здесь текло неторопливо и размеренно, словно в другом мире. Шагали по улицам караваны, яки тащили груженые арбы, разноголосо шумели базары.

— Да, — сказал по этому поводу Шаман. — Никогда не думал попасть в такую древность.

Поскольку появилось свободное время, осмотрели достопримечательности. В первую очередь дворец Потала. Очередной Далай-лама оттуда сбежал, дворец изрядно разграбили, сейчас его охраняла армия. С высокой горы, на которой было построено здание, открывался чудесный вид на раскинувшийся внизу город и отроги Гималаев с плывущими в голубой выси облаками.

Захватив Джу с сынишкой, навестили на машине знаменитое озеро Намцо полюбовались танцами черношейных журавлей и древними монастырями.

Удивило множество монахов, как в обителях, так и в Лхасе. В основном — крепких бритоголовых парней в красных одеяниях. Они распевали мантры[137], звенели колокольчиками и собирали подаяние.

— Сколько же тут бездельников, — хмурился Шаман. — Дивизию можно набрать. А то и армию.

Выяснился и ряд интересных обстоятельств. Оказывается, до прихода сюда китайской армии в Тибете процветало рабство и средневековые казни. Землями, стадами и всем прочим владели ламы. Народ был полностью бесправным. Грамотность как таковая отсутствовала.

К весне следующего года дивизию передислоцировали в пригород Пекина, где Лосевы получили уютный дом с садом и видом на полноводную Юндинхе. Шаман так и оставался холостяком, хотя женского пола не чурался. От предложенного жилья отказался, проживая в гостинице при части.

Летом, когда дивизия проводила учения, Лосева вызвали в штаб армии. Там командующий сообщил, что завтра в десять утра ему надлежит быть у Линь Бяо. Теперь тот занимал пост первого секретаря Центрально-южного бюро ЦК КПК и являлся ближайшим сподвижником Мао Цзэдуна.

— Вас понял, — Николай вздёрнул подбородок. — Разрешите идти?

— Идите.

За пять минут до назначенного времени в наглаженной форме с портупеей и сияющих сапогах комдив сидел в начальственной приемной. Напольные часы в углу пробили десять ударов, аскетического вида женщина-секретарь кивнула — входите.

Лосев открыл створку высокой двери, прошёл в тамбур, затем открыл вторую дверь и оказался в просторном кабинете. На паркетном полу — ковровая дорожка, сбоку — три расшторенных окна. В глубине массивный стол, над ним портрет «Великого кормчего». Ниже, в кресле сидел в белом полотняном кителе хозяин кабинета.

— Здравия желаю, товарищ Линь Бяо! — вытянулся комдив.

— Рад видеть, товарищ Лосев, присаживайтесь — показал на стул сбоку.

Николай прошагал вперёд, сел. Уставился на первого секретаря.

— Как служба? Как семья? — поинтересовался тот.

— Спасибо. Всё нормально.

— У вас приличный китайский. А как с русским? Не забыли? — чуть улыбнулся Линь Бяо.

— Нет.

— Вот и хорошо, — первый секретарь сложил на столе руки. — У нас к вам предложение.

— Слушаю.

— Занять пост военного атташе посольства Китая в Москве.

— Но я же не дипломат? — вскинул брови Лосев.

— Это дело наживное. Как говорит товарищ Сталин, нет таких крепостей, которых бы не взяли большевики.

— Вы же знаете, на родине я осуждён и исключён из партии. Как и мой начальник разведки Шаманов, — Николай кашлянул в кулак.

— Исправим. Ну, так как? Подумайте, торопить не буду.

— Когда дать ответ? — встал со стула.

— Завтра. В это же время, — приподнявшись с кресла, Линь Бяо пожал комдиву руку.

К двери Лосев шёл, чувствуя на затылке взгляд.

Вернувшись в штаб дивизии, Николай тут же вызвал Шамана и рассказал ему о необычном предложении.

— И чего тут думать? Соглашайся. Заодно родину повидаешь, — оживился друг.

— Ну да. А если загребут и снова в лагеря?

— Это вряд ли. Насколько знаю, у дипломатов неприкосновенность. Опять же Линь Бяо сказал, что всё решат.

— Интересно, как?

— Раз сказал, значит, знает. У него голова большая.

После этого Лосев навестил жену с сыном. Джу уволилась из армии и работала в одной из пекинских больниц. Как всякая китаянка, она оставила всё на усмотрение мужа.

На следующий день в том же кабинете, Николай дал согласие.

— Правильное решение, — благожелательно кивнул сподвижник Мао. — Я в вас не ошибся. Кстати, как идут учения?

— Всё по плану.

— Хорошо. Пока можете быть свободны.

Спустя ещё месяц, в начале июля Лосева снова вызвали к Линь Бяо.

Первый секретарь открыл лежавшую на столе папку.

— Вам подарок, — протянул Лосеву гербовую бумагу. Это была выписка из решения Верховного суда СССР о пересмотре уголовных дел в отношении Лосева и Шаманова, их полной реабилитации, восстановлении в воинских званиях и возврате наград.

К лицу Николая прилила кровь, дыхание стеснилось.

— Выпейте, — налив из графина воды, член ЦК придвинул стакан Николаю.

Тот выпил, поставил стакан на место, прохрипел: «Спасибо».

— Я же говорил, поправим. А теперь пора ехать в ЦК, к товарищу Мао, — взглянул на наручные часы.

Выйдя из кабинета (Лосев всё ещё пребывал в ступоре), спустились на два этажа вниз, вышли, минуя часовых, на улицу. К подъезду тут же подкатил чёрный лимузин, сели. Урча мощным мотором, автомобиль стал набирать скорость.

Резиденция ЦК Компартии Китая находилась в западной части Пекина, на берегу озера Жун-наньхай, занимая целый квартал.

После соответствующей проверки въехали на территорию, остановились у помпезного, с высокими колоннами здания. Вышли из машины, поднялись мраморными ступенями в обширный холл. Там документы проверили снова. Сели в бесшумный лифт, поднявший обоих на второй этаж. Минуя ряд полированных дверей, прошли длинным коридором в приёмную.

— Товарищ Мао ждет, — понялся из-за канцелярского стола человек в гражданском.

Линь Бяо с кожаной папкой в руке вошёл первым. Лосев, одернув мундир, за ним.

Кабинет Великого кормчего впечатлял размерами и интерьером. Потолок украшала хрустальная люстра, стены отделаны красным деревом, на полу дорогой персидский ковер. Вдоль одной из стен шкафы с книгами, в глубине рабочий стол. У другой стены, глядя в одно из окон со шторами, вполоборота стоял выше среднего роста мужчина и попыхивал сигаретой в янтарном мундштуке. На нём была серая тужурка с отложным воротником, такие же широкие брюки, на ногах шевровые ботинки. При виде вошедших он обернулся и, неспешно ступая, подошел.

Линь Бяо доложив о прибытии, представил Лосева.

Мао Цзедун внимательно окинул того взглядом и указал рукой на два стула рядом с рабочим столом. Все направились туда, сели. Загасив сигарету в пепельнице, вождь китайского народа с минуту помолчал, а потом сказал, глядя Лосеву в глаза:

— Вы назначаетесь военным атташе посольства Китая в СССР. Задача — наладить рабочие отношения с командованием советской армии на предмет оказания нам военной помощи в Корее. Американская военщина всячески мешает распространению коммунистической идеи в этой стране, препятствуя свержению там антинародного режима. Имеются ли вопросы?

— Никак нет, товарищ Генеральный секретарь! — встав, вытянулся Лосев.

— Тогда удачи, — тоже встав, пожал вождь Руку.

— Обождите меня в приемной, — добавил Линь Бяо.

Сдав командование дивизией, в течение месяца Лосев прошел в международном отделе ЦК необходимую подготовку. В специальном ателье для него сшили новую форму (повседневную и парадно-выходную) по образцу советской и с наградными планками. Только вместо погон — на воротнике петлицы с двумя золотыми просветами и тремя рубиновыми треугольниками, что соответствовало званию полковника.

Москва, 2 октября 1949 года