«Небо кляксой расползалось внутри облака, как пролитая на бумагу краска. Дождь перестал. Светлые волосы шагающего меж луж парня стали вихрастыми от влаги. В руке он нес цветы – одиннадцать тюльпанов в целлофане.

Они не виделись десять лет. Узнает ли она его? Простит? Нужен ли он теперь, когда прошло так много времени?

Он остановился на светофоре, и даже когда загорелся зеленый сигнал, не пошел. Снова зарядил дождь.

Он посмотрел на цветы в своей руке. Потом на мусорный бак рядом с переходом.

Нужен ли он ей? С этими жалкими одиннадцатью тюльпанами?

«Почему одиннадцать? – подумал он, и отчего-то эта мысль насмешила его. Он посмотрел в небо. Дождь падал на лоб, на щеки, на улыбающиеся губы. – Странно. Дождь льет прямо из куска голубого неба между облаками».

Он еще улыбался, когда светофор в третий раз загорелся зеленым.

– Надо идти, – проговорил он вслух и снова улыбнулся, но уже грустно. – Я понял, почему одиннадцать. Мы не виделись десять лет. Нельзя дарить десять. Одного года разлуки не хватает. – Светофорный зеленый человечек ускорился. – Надо идти.

Он аккуратно положил цветы в мусорный бак и перешел пустую мокрую дорогу».

Парень оторвал взгляд от листка бумаги с текстом. Посмотрел невидяще вперед. На площадке в павильоне копошились люди. Главная актриса стояла руки в боки, главный актер скручивал сценарий в трубочку, а режиссер кричал:

– Небо! Мне нужно небо!

На площадку вбежал ассистент.

– Можно мне, наконец, кусок нормального хмурого убогого серого неба? – повернулся режиссер к ассистенту. Тот испуганно вздрогнул. – Снимите это голубое безобразие.

Рабочие сцены принялись за дело, а режиссер вздохнул, покопался в кармане, выудил мятую пачку сигарет и объявил:

– Перерыв пятнадцать минут, – и направился к выходу. Проходя мимо парня, он притормозил, поглядел на того с усмешкой. – Ну что, студент, приуныл? Знаю я тебя. Жалеешь о голубом небе?

– Голубом небе? – удивленно переспросил парень.

– Э, да ты в облаках витаешь. Впрочем, ничего нового. Посмотри туда, – он развернулся и протянул руку в направлении сцены, где рабочие аккуратно отцепляли от обратной стороны бутафорского окна кусок материала с изображением летнего чистого неба. – В сценарии ведь ясно написано: «В окно виднелось хмурое серое небо». Разве это хмурое и серое, я спрашиваю?

– Кажется, нет.

– Вот и я о том же.

– Почему бы не снять настоящее небо, которое на улице?

– Так-так, – режиссер скрестил руки на груди и усмехнулся. – Подними взгляд вверх, студент. Видишь здесь настоящее небо? Вот и я не вижу. А помещение это, по-твоему, как называется? Правильно, павильон. Павильон нужен для чего? Правильно, для интерьерных съемок. Здесь, в этой искусственной комнате, за этим искусственным окном мы можем повесить любое небо, какое захотим, – хоть ясное, хоть грозовое, – невзирая на погоду на улице. Чтобы «за окном виднелось» именно такое небо, какое нужно по сценарию. Понимаешь? В общем и целом, эту сцену я должен снять за сегодняшний день, и мне некогда гоняться за настоящим небом.

– Я бы погнался, – тихо ответил парень.

– Чем и займешься, – кивнул режиссер и с усмешкой посмотрел на парня.

– То есть?

– Стены у нас в павильоне крепкие, подпирать их незачем. Поэтому отправляю тебя, студент, в интересный, но тернистый творческий путь.

– Что вы хотите этим сказать? – взгляд парня стал напряженным.

– До конца семестра осталось несколько месяцев, как ты помнишь. А к экзамену вы, мои любимые студенты, обязаны снять свой собственный фильм. И чтобы ты не кис в павильоне с унылой тканью вместо настоящего живого неба, я тебя освобождаю от практических занятий на съемочной площадке до конца семестра! Здорово, правда? – он похлопал парня по плечу. – Наконец займешься своим фильмом, где травка зелена, воздух свеж, а облака наполнены радостью и светом. Удачи! – он выудил из пачки сигарету и направился к выходу.

– Но…

– Приступай немедленно! – не оборачиваясь, сказал режиссер и помахал зажатой между пальцев сигаретой. – И помни: лучший экзаменационный фильм будет удостоен университетского гранта. Жду тебя в декабре с готовым фильмом.

Выходя на улицу, он обернулся, поглядел на парня и буркнул что-то вроде «Небо ему подавай», усмехнулся и скрылся за дверью.

Через минуту к нему присоединилась девушка, попросила прикурить. Затянулась, подняла лицо и выдохнула дым. Дым стал подниматься в серое хмурое небо.

– Вот, видишь? – сказал он ей, показывая сигаретой вверх. – Видишь это небо? Мне нужно такое же в павильоне.

– Почему бы не снять его, раз оно такое, как нужно? Вместо статичной картинки в окне.

– И ты туда же, – хмыкнул режиссер.

– Куда же?

Он помолчал с минуту, улыбаясь.

– Кстати, раз уж ты о нем заговорила…

– О ком?

– … отпустил я твоего любимца.

– Ское? – воскликнула девушка и тут же покраснела, осознав, что попалась, резко встряхнула короткими волосами, нахмурила брови: – Он не мой любимец. С чего ты взял?

Режиссер рассмеялся.

– Ему нужен воздух для творчества, – сказал он и вновь посерьезнел. – Тогда из парня выйдет толк. Отпустил его снимать собственный фильм: пусть погуляет, подумает, времени у него предостаточно. Хочу выдвинуть его работу на получение гранта.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? – буркнула девушка.

– Не влюблялась бы ты в моих студентов… Едва знаешь его. Хотя бы парой слов перекинулись?

– Я не влюблялась в него! И да: мы разговаривали!

«Как раз дважды», – мысленно добавила девушка, но вслух решила не говорить.

– Иногда мне кажется, что ты попросилась в мои ассистенты только ради этого.

– Папа!

– Что папа? Я – папа. А толку-то. Все равно творишь, что хочешь.

– Я ничего не творю, – девушка отвернулась. С минуту молчала, затем спросила: – Он больше не придет на площадку?

– Говорю же: отпустил. До сессии пусть гуляет, снимает. Надоел со своими настоящими небами и прочим. Я иногда путаюсь, кто из нас учитель.

Девушка усмехнулась.

– Так тебе и надо.

– Пусть теперь режиссерит самостоятельно, я ему больше не помощник. Пусть снимает свое небо.

– Я думала, он твой любимый ученик, – с улыбкой сказала девушка.

– Он твой любимый, а мой – ученик, – поддел ее отец. Дочь нахмурилась. – Ладно, не обижайся. Талантливый он парень. Но пусть теперь талантит самостоятельно и где-нибудь подальше от меня, ему это на пользу. Посмотрим, что у него выйдет.

– А до этого утверждал, что выдвинешь его фильм на грант, – девушка хитро посмотрела на отца. Тот медленно потушил сигарету в пустой консервной банке, служившей пепельницей. Усмехнулся.

– Так и будет, вот увидишь.

Небо касалось его волос каплями дождя. Он не взял сегодня зонт, шел по лужам, особо не вникая, куда ступает. В кармане мял бумажку с текстом. Она уже превратилась в комок.

– Ское!

Подумал, что показалось. Но через минуту послышалось снова:

– Ское!

Обернулся. Остановился. Запыхавшаяся девушка притормозила возле него и неловко улыбнулась.

– Приходи вечером в гости. Может, отец вернет тебя на площадку.

– Я не хочу возвращаться.

Шум проехавшей машины заглушил его слова.

– Не хочу возвращаться на площадку, – повторил Ское громче. – Он прав.

Девушка переступила с ноги на ногу в нерешительности.

– Все равно приходи. Обсудишь с ним фильм. Тебе ведь нужно снять фильм к сессии, правильно?

Ское медленно кивнул.

– Вот и поговоришь с ним. Ты придумал сюжет?

Ское помолчал, глядя на прилипшую ко лбу девушки мокрую челку. Бумажный комок в кармане стал плотнее.

– К сожалению, у меня нет зонта.

– Это не проблема, я не боюсь дождя, – она мотнула головой и слегка улыбнулась. Губы у нее дрожали.

– Тебе холодно?

Девушка сделала два шага назад, будто чего-то испугавшись.

– Приходи вечером! – крикнула и убежала в ту же сторону, откуда появилась.

Дождь утих и сейчас давал о себе знать лишь редкими мелкими каплями, от которых по поверхности пруда шла рябь. Плавал черный лебедь. Людей вокруг не было совсем. Ское сидел на скамейке в парке Горького, промокший насквозь. Рядом с его ботинком опустился влажный желтый лист, и Ское почему-то сделалось грустно от этого.

Солнце тоже упало и теперь лежало на холме. Гладь пруда отражала его красный, словно обгоревший, бок.

– Солнце обгорело на солнце, – невесело улыбнулся Ское. Он поднялся со скамейки, чтобы пойти в гости к своему преподавателю по режиссуре. Идти не хотелось – Ское не знал, о чем говорить, ведь все уже сказано: его отправили снимать фильм. Он не знал, о чем будет фильм, но явно не о том, что написано на смятой вконец бумажке. Слишком мало событий в этом коротком рассказе, слишком непонятно, слишком неконкретно, недоговорено, много подтекста, много воздуха между словами… Или пустоты.

Ское промок до нитки и так и не высох, потому что просидел два часа на мокрой скамейке рядом с упавшим осенним листом, будто тому требовалась дружеская поддержка.

«Когда уйду из гостей, после меня на полу останется грустная лужица», – с улыбкой подумал Ское. Достал из кармана бумажный тугой комок и бросил в ближайшую урну.

Когда поднялся на четвертый этаж, заметил пролетом выше две темные фигуры. Лампочка там не горела. Одна фигура – женская – дернулась ему навстречу, но тут же затормозила, словно опомнившись.

– О! – коротко воскликнула вторая фигура – мужская.

Ское остановился у двери без номера и повернулся к фигурам в ожидании, что они спустятся.

– Привет, студент!

– Еще раз здравствуйте, Петр Андреевич, – кивнул Ское своему преподавателю по режиссуре.

– Соскучился уже? – тот хитро улыбался. – Я же тебя отпустил.

Ское переступил с ноги на ногу, оставив мокрые следы на бетонном полу. Тогда вторая фигура взволнованно вышла из тени и сказала:

– Это я его позвала. Вам ведь нужно поговорить о фильме!

– Эх, Карина, Карина, – еще хитрее улыбнулся Петр Андреевич дочери и сказал, обращаясь к Ское: – Не мнись, студент, заходи. Обсудим твой фильм.

Прихожая была обклеена клеенчатыми обоями в цветочек. Обои выцвели, слегка пожелтели, но почему-то помещение от этого казалось уютным, а не обветшалым.

– Курили опять? – в прихожей показалась сердитая женщина в фартуке поверх длинного халата. Петр Андреевич усмехнулся так, чтобы женщина не видела. Карина сделала невозмутимое лицо, скинула ботинки и метнулась в комнату, коротко бросив по пути:

– Привет, мам.

– Конечно, нет, – запоздало ответил Петр Андреевич и поглядел на жену наивными, казалось, голубыми глазами, хотя на самом деле они были зеленые. – Вот, студента нам привел. Хороший, качественный студент. Но мокрый. Будет чай пить и обсыхать.

Лицо женщины разгладилось, перестало быть сердитым, она несколько раз кивнула, проговорила:

– Заходите, молодой человек. Давно вас не было у нас.

Она улыбнулась Ское и пошла в кухню ставить чайник.

– Проходи, студент, – Петр Андреевич повел рукой в сторону кухни.

– Папа, у него имя есть, – буркнула Карина.

– Знаю, дочь. И еще фамилия.

– Ты неисправим, – по-взрослому вздохнула девушка.

– Исправлять меня собралась. Марш отсюда! – строго прикрикнул Петр Андреевич, но никто из присутствующих не поверил в его строгость. В глазах, как всегда, плясали веселые искорки.

Ское и Петр Андреевич вошли в кухню и уселись на табуретки у маленького стола, покрытого клеенчатой цветастой скатертью. На этой кухоньке в четыре квадратных метра Петр Андреевич не раз устраивал кинопосиделки, как это называли студенты. После просмотра очередного фильма, предусмотренного учебной программой, Петр Андреевич тащил всю группу к себе домой. Жена его молча, без вопросов – уже привыкла – разливала чай по разнокалиберным чашкам и уходила в свою комнату, прикрыв за собой дверь. А студенты во главе с Петром Андреевичем долго, часто до самой ночи, с жаром обсуждали просмотренный фильм. Петр Андреевич считал, что такие дискуссии стимулируют творческое мышление, а сладкий чай закрепляет эффект.

Ское любил такие посиделки, но обычно молчал. Слушал других. Сейчас, сидя напротив Петра Андреевича, он вновь молчал по привычке. Или ему нечего было сказать. Слова не шли, и Ское смотрел на покачивающийся старый пластиковый абажур, нацепленный на одинокую лампу на потолке. Ему нравилось, что желтый искусственный свет лампы от этого тоже слегка покачивается.

– Твое любимое небо выплеснуло на тебя все свои эмоции? – посмеиваясь, спросил Петр Андреевич. Ское перестал смотреть на абажур.

– Вроде того.

– Переодеться хочешь? Ты, конечно, выше меня, но…

– Спасибо, я побуду так. Люблю дождь.

– И небо.

– И его.

– Тогда чаю?

Не дожидаясь ответа Ское, Петр Андреевич налил в две кружки кипятка, а затем заварки.

– Жена со мной не согласна, но, по-моему, так вкуснее – когда заварка идет последней. Это как в фильме хорошая финалочка… Кстати, что насчет фильма? Карина сказала, ты хочешь поговорить.

– На самом деле говорить пока не о чем.

– У тебя ведь были наработки. Ты показывал мне в прошлом семестре. Помнишь? Парень с цветами, перебегающий улицу. Неплохой задел на мелодраму.

– Я выбросил.

– Почему?

– В мусорном баке лучше смотрится. Мелодраматично скомканная бумажка.

– Да ты эстет.

Петр Андреевич взял из вазочки два пряника, один протянул Ское. Тот мотнул головой.

– С сюжетом не затягивай.

– Я бы хотел не затягивать, но пока получается только затягивать.

– Поэтому я тебя и отпустил. Зачем вообще сюда притащился, да еще и в такую погоду? Намочил нам полы, – грубовато спросил Петр Андреевич, но тут же улыбнулся. – Шучу. Мы всегда тебе рады, особенно Карина.

– Папа! – донесся вскрик из коридора.

– А ты не подслушивай, – усмехнулся Петр Андреевич и продолжил немного строже: – Карина, или зайди в кухню, или шуруй в комнату.

Послышался вздох и удаляющиеся шаги.

– А насчет фильма, студент… Я не буду оригиналом, если скажу: ищи то, что тебе поможет. Знаешь же, как это бывает. Забуксовал в трясине – ищи что-нибудь, что вытянет тебя оттуда, – Петр Андреевич вдруг повысил тон, словно рассердился: – Запряги, в конце концов, единорога в свою телегу! Мне ли учить тебя – налетающего на столбы из-за того, что слишком засмотрелся на небо.

– Я не налетаю на столбы.

– Это метафора, студент. Столбы повседневности, я имел в виду.

– Буду знать.

– Что будешь знать? – буркнул Петр Андреевич.

– Столбы повседневности.

– Пей чай и убирайся снимать фильм! – прикрикнул Петр Андреевич, пытаясь скрыть веселые искорки в глазах за насупленными бровями.

Ское улыбнулся.

– Улыбаться будешь, когда принесешь мне диск со сделанной ровным аккуратным почерком надписью: единственная и неповторимая, прекраснейшая во всех отношениях экзаменационная работа Ское Вильсона, промокшего до нитки студента второго курса и тэ дэ, и тэ пэ, ну, ты понимаешь.

– У меня не ровный и не аккуратный почерк, – усмехнулся Ское.

– Так, встал и вышел!

Ское поднялся с места, сжав губы в попытке скрыть улыбку.

– И чтобы до сессии я тебя не видел!

– Как скажете.

– Вон отсюда!

– Хорошо.

– Завтра первой парой моя лекция, не опаздывать!

– Вы меня только что выгнали до сессии.

– Я сказал, чтоб глаза мои тебя не видели до сессии! А на парах будь добр появляться! Перевирает мне. Попробуй не приди только!

– Хорошо, – улыбнулся Ское.

– Что – хорошо?!

– Попробую.

– Чтобы как штык без пяти девять! – крикнул Петр Андреевич в спину парню. Тот уже открывал дверь, чтобы выйти.

– Хорошо, буду штыком без пяти девять, – сказал Ское. Петр Андреевич вместо ответа захлопнул дверь.

– Ты снова его выгнал! – Карина выскочила в коридор.

– И горжусь этим.

– Папа!

– И еще раз выгоню, и еще, и еще. Буду выгонять, пока фильм мне не принесет. Студент! – усмехнулся Петр Андреевич.

– Его зовут Ское.

– Его зовут студент, пока не сделает то, что должен, – буркнул Петр Андреевич. Он повернулся к дочери, вгляделся в ее нахмуренное лицо. – А ты что хотела? В любви признаться? Догоняй тогда, пока далеко не ушел.

– Папа! – Карина покраснела и юркнула в комнату.

На улице уже совсем стемнело, когда Ское вышел. В лужах отражался свет фонарей вперемешку со светом проезжающих автомобилей. Глядя на скачущие по мокрому тротуару огни, Ское вспомнил Магнитогорск. Там были оранжевые фонари. Много оранжевых фонарей. Интересно, их сменили на какие-то другие за время его отсутствия или нет? Может, теперь они зеленые? Или холодного белого цвета, который ему так не нравится в некоторых районах Москвы?

Магнитогорск Ское вспоминал и раньше. Одни воспоминания со временем гасли, словно покрываясь мутной пленкой, теряли очертания, как пейзаж за запотевшим стеклом. Другие, наоборот, были четкими, будто обведенными ярким карандашом. Почему-то вспомнилась макушка Вадима. То ли оттого, что вновь стал накрапывать мелкий дождь, то ли по другой причине перед глазами Ское появилась яркая картинка, будто он видит ее прямо сейчас: он выглядывает в окно, а на скамейке у подъезда сидит Вадим, сложив руки замком. Ское не сразу понимает, что это Вадим. Видит только промокшую, всклокоченную макушку… Вадим тогда пришел к нему, ждал, когда Ское сам заметит его и выйдет. Ское заметил и вышел с зонтом, но они все равно оба вымокли.

На миг Ское показалось, что он и сейчас может выйти к Вадиму, сесть рядом, чтобы мокнуть с ним вместе. Пока Вадим не заговорит…

Ское вздрогнул от резкого звука. Звонил телефон. Вытащил его из кармана, несколько секунд смотрел на имя, высвеченное на экране. Нажал «Принять вызов».

– Привет.

– Зайдешь? Мне нужна помощь с раскадровкой, – сказали на том конце провода.

Ское помолчал.

– Нет, если у тебя дела…

– Хорошо, зайду.

Он остановился и огляделся. Куда завели его ноги? Узнал район, развернулся и направился в другую сторону.

– Я чай поставлю!

– Не нужно. Я сегодня почти пил чай, – ответил Ское, но девушка уже убежала внутрь квартиры, оставив его в прихожей.

– Переоденься в папину рубашку, твоя одежда вся вымокла! – крикнула она уже из кухни.

Ское прошел в комнату. На столе рядом с горой учебников по режиссуре и сценарному мастерству были разбросаны листы, расчерченные прямоугольниками. Внутри прямоугольников были схематично нарисованы человеческие фигуры и лица в разных ракурсах.

Ское взял один из листков, чтобы посмотреть поближе.

– У меня, в общем, такой сюжет: девушка и парень встречаются на улице, проходят мимо друг друга, а потом парень начинает искать девушку.

– Такой сюжет у многих, – ответил Ское и обернулся к собеседнице. Та надула губы.

– Нам же дали задание снять этюд о встрече или расставании. Что еще можно придумать? А о чем твой фильм? – и, не дожидаясь ответа Ское, она продолжила: – Ты так и не переоделся! Переоденься, простынешь же!

И начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Ское мягко взял ее за пальцы, чтобы перестала.

– Не надо.

– Ское, ты что? – девушка округлила глаза. – Ты подумал… – она натужно рассмеялась. – Ты подумал, что… Боже, да я в курсе, что мы расстались! Не нужно мне об этом каждый день напоминать! Чайник кипит, – и убежала на кухню, хоть свиста чайника и не было слышно.

Через пять минут вернулась без чая. Ское сидел на стуле и рассматривал раскадровки.

– У тебя сюжет банален.

– Расставания и встречи всегда банальны, – сказала девушка, стоя на пороге комнаты, будто не решаясь войти.

Ское поднял на нее взгляд.

– Я не о нас, – на всякий случай уточнила девушка. Ское улыбнулся и вновь перевел взгляд на ее неумелые рисунки.

– Когда такой сюжет, можно добавить оригинальности с помощью интересно выстроенного кадра, – сказал он. – Я бы тебе предложил больше нестандартных планов. Например, съемка из-за плеча героя. Она дает ощущение вовлеченности зрителя…

– А я не хочу добавлять оригинальности в банальный сюжет, Ское, – перебила девушка.

– Тогда гранта тебе не видать.

– Мне он не нужен. А ты снимаешь ради гранта?

– Ты же знаешь, что нет.

– Тогда почему я должна ради него стараться?

– Ты не должна, – Ское отложил листок в сторону. – А чем я могу помочь с раскадровкой? Как я понял, тебя все устраивает.

– Ничего ты не понял.

– Ты права.

Ское поднялся со стула.

– Подожди.

– Хочешь снять банальный сюжет, используя банальные средства? Что ж, в этом есть своя изюминка. Вряд ли еще кто-нибудь так поступит.

– Мы можем остаться просто друзьями, Ское? – тихо, почти с отчаянием сказала девушка.

– Мы так и сделали, разве нет?

– Если бы мы так сделали, ты бы не стоял сейчас в дверях.

– А где бы я стоял? – улыбнулся Ское. Девушка закусила губу и опустила взгляд, словно ей было тяжело видеть его улыбку.

– Мы можем поговорить о кино. Порисовать раскадровки вместе. Поразмышлять о сюжете твоего фильма. Вдруг что-нибудь придумаем? Одна голова хорошо, а две лучше, – она подняла глаза и споткнулась о взгляд Ское. – Можем… можем…

Ское вздохнул, задумчиво потер переносицу.

– Если ты действительно хочешь этого – давай, – сказал он наконец, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. – Поговорим о кино и порисуем раскадровки.

– Ты же собирался уходить.

– Могу остаться. Кажется, ты ставила чайник.

– Ставила, но забыла включить газ. Прогуляемся?

– Там дождь, возьми зонт.

– Хочу промокнуть и почувствовать себя тобой.

Ское улыбнулся.

Дождь уже перестал, когда они вышли. Долго шагали молча. Она смотрела на его отражение в лужах, иногда на руку, которой он слегка помахивал при ходьбе и до которой она теперь не имеет права дотронуться.

– Лучше бы я занялась скульптурой, а не режиссурой, – неожиданно для себя сказала она вслух.

– Почему? – усмехнулся Ское. Он повернул к ней свое лицо. Свое идеальное лицо. «Вот почему», – хотела она ткнуть пальцем в это лицо, но сдержалась, просто пожала плечами.

– А все-таки?

– Глина валяется под ногами, вот почему. Ее можно подобрать и слепить что-то, что останется с тобой навсегда. Ну, или пока глина не рассыплется. А фильм – это что? Что-то эфемерное. Если он хранится в электронном виде на компьютере, так это вообще не вещь… а дух вещи, что ли. Его как бы нет. Можно увидеть, но нельзя потрогать. Как сон. Мне больше нравятся вещи.

И сама удивилась тому, что наговорила.

– Интересно, – улыбнулся Ское.

– Не улыбайся.

– Почему?

– Потому что я не могу слепить твою улыбку из глины и сохранить для себя, – выпалила она и сразу пожалела об этом. Слишком откровенно. Разве не должна она теперь, когда они расстались, когда решили остаться друзьями, затолкнуть такие мысли в дальний угол своего сознания, чтобы не высовывались?

– Хорошо, не буду, – просто ответил Ское.

– Нет, извини. Я просто хотела сказать… Точнее, я хотела промолчать.

– Здесь не за что извиняться. Я уже понял, что ты прирожденный скульптор, – Ское чуть было не улыбнулся. – Сними об этом фильм.

– О чем?

– Девушка лепит лицо парня из глины, потому что хочет, чтобы оно осталось у нее навсегда. Ну, или пока глина не рассыплется.

– Ское, зачем ты так говоришь… – залепетала она.

– Хороший сюжет. Вместо банальных встреч и расставаний.

– А я хочу банальные! Хочу снять банальную банальность! – вдруг вскричала она и почувствовала, как печет щеки. – Снять на пленку, а после экзамена выбросить ее в мусорное ведро.

– Красивое желание.

– Ское, – она помедлила, чтобы снова не сказать что-то не то, а затем выпалила первое, что пришло в голову: – Почему ты всегда называл меня только полным именем? Почему не уменьшительным? Почему полным?

– Никакое оно не полное, вполне стройное имя.

– Ское, можем мы попрощаться сейчас же? И чем банальнее, тем лучше. Прямо здесь. Ты пойдешь в одну сторону, я в другую, – распалилась она. Остановилась. Ское тоже остановился. – Прямо вот над этой лужей, которая отражает твою фигуру, подсвеченную фонарями. Ты скажешь мне «Прощай». Или лучше нет, я тебе скажу «Прощай», а ты попросишь меня не уходить, но я все равно уйду. Это будет достаточно банально?

Ское улыбнулся, забыв, что ему запретили:

– Без цветов не достаточно. Давай я подарю тебе цветы?

– Хорошо.

И они молча направились к ближайшему цветочному ларьку. Ское вошел внутрь и через минуту вернулся с одиннадцатью розами.

– Я свой будущий фильм выбросил, не дожидаясь, пока будет отснята пленка. Он красиво смотрелся в виде смятой бумажки, – сказал Ское и протянул нежно-розовый букет своей бывшей девушке.

– Если он не снят, это не фильм, а действительно, лишь смятая бумажка. Правильно сделал, что выбросил. О чем там было написано?

– О несостоявшейся встрече и одиннадцати розах.

– А сейчас произойдет состоявшееся расставание. Где та лужа, над которой мы должны расстаться? Ты помнишь, где была лужа?

– Честно говоря, нет. Я думал, ты отвечаешь за лужу.

– За лужу никто не отвечает. Она просто лежит на тротуаре.

– Тогда давай найдем любую.

– Нет, только ту. Она слышала весь наш разговор.

– Она видела, как ты раскраснелась, крича на меня.

– Я не кричала.

Они остановились и одновременно повернулись друг к другу.

– Прощай, Ское, – прошептала она.

– По сценарию я должен уговаривать остаться?

– Нет никакого сценария.

– А как же лужа? Она же смотрит, – неуверенно пошутил Ское.

– Ты прав. Никакие мы не друзья. Из-за меня. Я не могу быть тебе другом, не получается. Прощай, – последнее слово девушка произнесла беззвучно.

– Не прощай, а до свидания, Вероника, – тихо ответил Ское.

И девушка с цветами ушла, отразившись в каждой луже на своем пути.

– Где происходят самые эмоциональные встречи и расставания?

– На вокзале и в аэропорту, – выкрикнул кто-то.

– Вот вам и место действия. Избитое, банальное, исхоженное, но все же место. Если уж совсем ничего путного родить не можете, – хмыкнул Петр Андреевич. – Парень, девушка и вокзал. Музыка. Стук колес. Крупные планы.

Ское посмотрел на затылок Вероники. Он явственно представил, как она выводит у себя в тетради слово «вокзал» ровным крупным почерком. Чтобы было банально. Назло себе, назло Ское и вообще всем. Или Вероника что-то знает, чего не знает он. Может, так оно и бывает в жизни – банально? Конечно, так оно и бывает. Без титров, музыки, в автобусных выхлопах, с опозданием, в грязном пальто, без зонта в дождь, с наивно поднятым воротником и с мокрой, прилипшей ко лбу челкой.

После пары Петр Андреевич подозвал Ское, когда тот уже переступал порог аудитории.

– Сюжет есть? – сразу спросил он.

– Девушка, парень, вокзал. Слеза, стекающая по щеке. Удаляющийся стук колес.

– Только попробуй – отчислю.

Ское усмехнулся.

– Я не шучу, студент.

– Разве оно не так бывает в жизни?

– Оно бывает по-всякому. Оно бывает так, как видит твоя камера, студент. А твоя камера не должна оказаться сентиментальной домохозяйкой. По возможности. Так что думай, размышляй, решай, пробуй, дерзай, твори, мечтай, летай – какие там еще глаголы остались? Будут вопросы – ты знаешь куда идти: кухня, чай, пряник и твой любимый качающийся абажур на потолке.

– Спасибо, Петр Андреевич.

– Подарков я не дарил, счастья не желал, так что благодарить меня не за что. Пока думаешь над сюжетом, можешь подбирать себе команду. Из операторов, я знаю, Ленька – то ли Крылов, то ли Воронов, что-то птичье – на третьем курсе, многообещающий. Как раз такой, какой тебе нужен. Присмотрись, студент.

– А какой мне нужен? – задумчиво произнес Ское. – У меня и сюжета-то нет.

– Все, иди, не морочь голову, – отмахнулся преподаватель.

Ское бродил по мокрым вчерашним листьям в поисках сюжета, но сюжет не находился. Чего-то не хватало. Небо заволокло белым, и от времени оно темнело и темнело. Пока не стало серым.

Наступила ночь. Подсохшие на ветру листья подпрыгивали и разбегались от шагов Ское. Он шел к своему сюжету, шаг за шагом, он смотрел по сторонам и вверх, на небо. Он искал. Но сюжет не находился.

Тогда он сел на скамейку, не заметив, что кто-то притулился на другом ее конце. Этот кто-то пытался спать либо беззвучно шептал себе что-то в воротник – так он выглядел. Уронил голову на грудь, как пишут в книгах, и так сидел. В одной руке у человека была зажата потрепанная коробка из-под обуви, и в ней что-то лежало.

Вдруг человек вскинул голову и резко повернул ее в сторону Ское, встретившись с ним взглядом.

– Молодой человек, – сказал он удивительно чистым голосом. Голос казался отдельным от тела – настолько они не подходили друг другу. – Купите стихи. Я не то чтобы давлю на жалость. Просто мне есть нечего. А хочется пить и сигарет. Так что купите, что вам стоит?

Ское порылся в карманах, выудил несколько купюр и, не разбирая, какого они достоинства, протянул скрюченному человеку. В ответ человек вытащил из коробки и протянул ему пару листков бумаги, плотно исписанных синими чернилами.

– Спасибо, – сказал Ское, а про себя отметил, что по виду текст не напоминает стихи. Он сложил листы вчетверо и сунул в карман. Скрюченный человек распрямился в достаточно высокую худую фигуру в длинном плаще и зашагал прочь. Ское остался на скамейке. Для разнообразия жизни хотел увидеть самый черный час вечера, но небо оставалось невразумительно серым. Поэтому вскоре Ское тоже поднялся и направился в сторону общежития.

Когда пришел, не смог открыть дверь: она во что-то уперлась. Послышались смех и музыка. Оказалось, дверь уперлась в спину незнакомой Ское девушки. Она поспешно отодвинулась и нездорово расхохоталась. Кроме нее в комнате было еще человек пятнадцать, и Ское подивился тому, как они все уместились на такой небольшой площади.

– О, Ское! У нас тут вечеринка, – к нему подскочил сосед по комнате Витя и приобнял за плечи, как в американских подростковых фильмах. Ское всегда казалось, что в этом парне есть что-то американское, но он не улавливал, что именно. Улыбка, манера говорить, повадки? Или рубашка в крупную клетку, которую он носил почти всегда, изредка меняя на другую рубашку в крупную клетку? С Витей он виделся только в общежитии – тот учился на осветителя.

Витя предложил Ское стакан с какой-то бордовой жидкостью. Ское догадался, что это вино, но инстинктивно покачал головой. Жидкость выглядела как-то понуро.

– Зануда ты, – беззлобно сказал Витя. – Но все равно проходи.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Ское за приглашение в собственную комнату. И тут он заметил Карину. Единственное знакомое лицо. Ское кивнул ей и улыбнулся. Карина протиснулась к нему меж плеч и локтей. В руке она держала почти пустой стакан. Когда приблизилась, завела руку со стаканом за спину, словно застыдилась перед Ское.

– Папа думает, что я у подруги, – сказала она, обдав парня теплым винным дыханием. – Точнее, папа делает вид, что думает, будто я у подруги. А я делаю вид, что мне удалось обмануть его. А мама ничего не знает. Мама даже уверена, что я не курю, – влажные пьяные глаза Карины совсем близко. – Сегодня день рождения у Павлика. Кто такой Павлик, я не знаю. Но краем уха на вашей практике, где я ассистирую папе, как ты помнишь, услышала, что будут праздновать здесь. И сразу пришла. Точнее, не сразу, конечно. Подождала, пока начнут праздновать, – и пришла, – Карина засмеялась. – Почему ты молчишь? Ты всегда такой молчаливый. Или не всегда? Хочешь вина? Я налью, – но она не двинулась с места, продолжала, не моргая, смотреть мутнеющим, словно куда-то уплывающим взглядом.

– Тебя заберут? – спросил Ское.

– Я еще не ухожу. И ты мне не папа, чтобы беспокоиться. И даже не мама. Покурим?

– Я не курю.

– Погуляем по балкону? Или ты не гуляешь? – Карина хихикнула и икнула одновременно. Зажала рот тыльной стороной ладони.

– Давай погуляем, – согласился Ское. Карина двинулась к балкону, стараясь ступать аккуратно. Ее немного заносило в стороны, и Ское осторожно взял девушку под локоть, чтобы подстраховать.

Оказавшись на балконе, она жадно, глубоко вдохнула воздух, как будто ей не давали дышать все это время.

– Я люблю дышать, – подтвердила она свой вдох словами. – Воздух – это сила. А я пьяна. Ты молчалив, а я пьяна. И могу выболтать все что угодно. Что тебе угодно?

Ское покачал головой и улыбнулся.

– Ты такой загадочный. А я болтаю сама с собой без умолку. Это напомнило мне одну историю.

Она вдруг замолчала на несколько минут, вглядываясь в темноту внизу. Там должен быть тротуар, но его не видно из-за перегоревшего фонаря.

– О чем это я? А! – Карина засмеялась, долго и как будто грустно, постепенно затихая до последнего, почти беззвучного «хи». – Одна девушка, завидев одного парня в коридоре, прикладывала к уху ладонь и орала на всю округу, как будто она по телефону разговаривает. Представляешь? Так ей было страшно хотя бы пересечься с ним в коридоре. Не то что заговорить.

– Говорила по ладони?

– Да! Представляешь, дура какая? – вновь грустно захихикала Карина.

– И как?

– Что как? Понятное дело, ладонь не ответила ей. Как в древней песне: спросил у ясеня, ясень не ответил, у тополя там спросил, еще у чего-то, оно всё не ответило. Ладонь тоже промолчала. Такая печаль. Грустно, да? Как-то трагично, но смешно и глупо, как хорек. Не знаю, почему как хорек. Я просто пьяна. Не знаю, зачем я пьяна. А она узнала, что этот парень – студент ее отца. И устроилась к отцу ассистентом режиссера. И больше не говорит по ладони. Потому что говорит без ладони, так, в воздух, а ладонью держит стакан с вином. Воздух – это сила. Вино, в целом, тоже. Позволяет говорить.

Ское всмотрелся в темноту.

– Странно, правда? – к чему-то спросила Карина. – Какая-то глупая жизнь у хорьков. Хотя, может, я не разбираюсь в хорьках?

– Тебя проводить домой? – предложил Ское, не поворачивая к ней лица. Думал, откажется, захочет остаться еще. Но она поставила стакан с так и не допитым вином на перила и кротко согласилась:

– Проводи.

По улице шли молча. Карина смотрела себе под ноги. Ское искоса поглядывал на ее осунувшийся профиль – неужели протрезвела и поняла, что наговорила ему?

Перед своим подъездом она резко затормозила и вцепилась в рукав Ское.

– Ское, подожди! Я же пьяная, как я покажусь? Мама… ох! Да даже папа, мягко говоря, не обрадуется. И вообще…

Она понуро опустила голову. Хотела добавить что-то еще, но ее взгляд наткнулся на листок, торчащий из кармана Ское.

– Что это у тебя, новый сценарий?

Ское проследил за ее взглядом и удивился, а потом вспомнил. Так и не прочел стихи скрюченного человека. Стихи, совсем не похожие на стихи. Плотные строчки, растянутые на всю ширину листа. Совсем забыл о них.

– Это стихи.

– Сам написал?

– Купил у бездомного.

– Вот это да! Давай прочтем!

– Так сильно не хочешь идти домой? – улыбнулся Ское.

– Люблю поэзию. Наверное. Ну, по крайней мере, больше, чем скандалы из-за пьяных гулянок.

Ское выудил из кармана «поэзию», подошел к фонарю возле подъезда. Чтобы что-то прочесть в таком вялом свете, он почти приник к фонарному столбу. Карина встала рядом и вытянула шею, чтобы видеть текст.

Жил-был принц. И был у него летающий корабль. Так должна была начаться эта сказка, если бы… А нет, все верно. Так она и началась. Жил-был принц, и был у него летающий корабль, но принц вот уж много дней и ночей, не говоря об утрах и вечерах, не летал. Почему, спросите вы? Что, не спросите? А могли бы.

Так вот, принц больше не летал. Корабль стоял на крыше замка, припаркованный к флюгеру, а принц сидел у окна и вздыхал.

– Что с тобой, принц? – вопрошали работники замка.

– Я сижу у окна и вздыхаю, – отвечал принц.

– Это ясно. Но отчего ж? – говорили они.

– Сам не понял. Тоскливые времена пошли.

– На корабле полетай.

– Нет такого желания.

Опечалились работники замка, уселись в кружок, принялись решать – как помочь принцу? Как вернуть ему радость жизни?

– Может, дракона позовем? У меня есть знакомый о трех головах, – предложил один.

– Пусть нападет на замок – тогда принцу будет чем занять себя, – поддержал второй.

– Ок, пусть будет дракон, – согласился третий, а остальные девять кивнули.

Так и решили. Позвали дракона на первую половину ближайшего четверга.

Дракон явился к означенному времени с чемоданом в лапе. Деловито раскрыл его, достал несколько кусочков огнива, вставил меж зубов и принялся своим драконьим дыханьем жарить стены. С каждой минутой в замке становилось все теплее и теплее.

Принц поднял бровь, заметил:

– Отопление нынче рано дали, – и тоскливо удалился в свои покои.

Дракон обиделся на такое невнимание к нему, подошел к окну принца и постучал когтем. Когда принц открыл окно, дракон сказал:

– Я дракон, и я спалю твой замок!

– А, это ты.

– У меня огненное дыхание.

– Знаю.

– Сожгу здесь все, говорю.

– Жги тогда, раз собрался.

Опешил дракон, три его головы растерянно переглянулись.

– Сражаться не выйдешь? – спросила средняя, а остальные две кивнули в поддержку.

– Не выйду.

– Почему?

– Не хочу просто, – и принц, вежливо попрощавшись с каждой головой и пожелав дракону счастливого возгорания, удалился вглубь замка.

– Да что за принцы пошли?! Безобразие сплошное! – рассердилась правая голова дракона, а две другие кивнули.

Дракон вытащил из пасти огниво, аккуратно сложил в чемодан, средней головой пробормотал:

– Зря только ехал за тридевять земель, в поезде трясся, – и ушел в направлении железнодорожной станции.

Работники замка, наблюдавшие сцену из окна, опечалились. Уселись в кружок и принялись думать, как принцу помочь, как вернуть ему радость жизни.

– Может, знахарку позовем? Вдруг принц болен, – предложил один.

– Пусть травами отпаивает, – поддержал второй.

– Ок, пусть будет знахарка, – сказал третий, а остальные девять кивнули.

Наутро пятницы пришла знахарка, увешанная пучками благоуханных трав. Работники замка проводили ее к принцу.

– Здравствуй, принц, я знахарка.

– Здравствуй, знахарка, я принц.

– Поговаривают, ты, принц, утратил радость жизни?

– Так-то да.

– Ну что ж, мои травы здесь бессильны.

– Ладно.

– Бывай тогда.

– Ага.

И знахарка ушла.

Увидели работники замка спину уходящей знахарки и опечалились. Уселись в кружок, чтобы продолжить думать, как вернуть принцу радость жизни.

– Может, бал устроим? – предложил один.

– И не простой, а бал-маскарад, чтобы принц повеселился! – поддержал второй.

– Ок, пусть будет бал-маскарад, – согласился третий, а остальные девять кивнули.

Так и решили. Позвали на будущую субботу гостей со всех уголков королевства с наказом обязательно прийти в маскарадных костюмах. Как только наступила будущая суббота, а именно на следующий день после нынешней пятницы, стали стекаться к замку гости разных мастей, пород, видов и родов. Были здесь птицы, были звери, насекомые и растения, были волшебники, и гномы, и даже принцесса – совсем как настоящая. И маска-то как оригинально выполнена!

– Эй, я настоящая принцесса! И это не маска, это у меня такое лицо! – обиделась принцесса.

Ну ладно, значит, принцесса пришла в штатском.

Когда подавали угощения, принц не явился в бальный зал. Не пришел он даже тогда, когда объявили первый танец.

Работники замка постучались в дверь принцевых покоев, чтобы выяснить причину неявки.

– А у меня костюма даже нет, – выкрутился принц.

Работники замка озабоченно переглянулись (на это ушло некоторое время, ведь работников двенадцать, и чтобы все переглянулись, потребовалось шестьдесят шесть взглядов. Принц терпеливо ждал).

– Вы закончили? – спросил он, когда они закончили.

– Да, мы закончили, – ответили они, ведь и вправду закончили.

– О чем мы там говорили? Я забыл…

– О том, что у тебя нет костюма, принц, – подсказал один из работников.

– Ах да. Так вот, тогда и на бал я не пойду. Он же маскарад – а без костюмов не разрешается, бе-бе-бе.

– Но принцесса пришла в костюме принцессы – и ничего! – нашелся второй работник замка.

– Переоденься в принца и спускайся в зал, принц! – поддержал третий, а остальные девять кивнули.

Приуныл принц пуще прежнего – не хотелось ему спускаться в зал и предаваться бессмысленным светским утехам, но ничего не поделаешь. Придется подчиниться, иначе работники замка начнут осуждающе переглядываться друг с другом, а это надолго.

Принц накинул фиолетовую мантию, которую надевал обыкновенно каждый третий четверг седьмого месяца четного года при условии, что на этот день выпадал какой-нибудь праздник, – то есть нечасто – и все же спустился в бальный зал.

Объявили белый танец. Принц неловко переступил с ноги на ногу.

– Танцуете? – услышал он голос за своей спиной и обернулся. Перед ним стояла коза.

– Танцуете? – повторила она, потому что принц молчал.

– В потенциале, – брякнул он первое, что пришло в голову.

– Тогда я приглашаю вас, – сказала коза и протянула копыто.

Они принялись танцевать, а принца не покидало странное ощущение, что морда козы ему знакома. Этот разрез глаз, круглые мохнатые ноздри, хмурый лоб, всклокоченная синяя челка…

– Мы знакомы? – спросил он.

– Если только вы пастух королевских полей – тогда да.

– Нет, я принц.

– Тот самый?

– Да, тот самый. Стоп, какой еще тот самый?

– Который в тоске.

– Да, я он.

– В народе вас называют «принц – тоскливая нога».

– В народе? – удивленно воскликнул принц.

– Народ – это группа людей, объединенных общими признаками, такими как происхождение, язык, культура…

– Стоп, я знаю, что такое народ. Я хотел воскликнуть «Почему принц – тоскливая нога?!», но воскликнулось другое.

– Случается. Давеча я тоже хотела буркнуть на пастуха, ну, в крайнем случае рявкнуть, а вышло так, что воскликнула, а это совсем не то что буркнуть…

– Так почему нога? – нетерпеливо перебил принц.

– Кто знает этот народ, что у него на уме. Я пробовала вбросить в толпу новую информацию, кричала «принц – вялые уши», «принц – унылая спина», но меня не поддержали.

– Вялые уши тоже не то чтобы блестяще.

– Критиковать каждый может.

– Но все равно спасибо.

– Теперь, принц, вам остается только одно.

– А именно?

– Избавиться от тоски. Тогда народ вспомнит ваш веселый нрав и перестанет звать вас тоскливой ногой.

– Эх, коза, коза! Сложно это. На днях дракон заходил. Коптил замок, старался, но я не расшевелился. Даже знахарка была – и то ничего. Сегодня вот бал для меня устроили. Но посмотрите на меня, разве я весел? Даже выходить из покоев не хотел, такой вот я некомпанейский принц.

– Кажется, я знаю, принц, что вам поможет.

– Не томите, коза.

– Немного терпения!

Коза сняла копыта с плеч принца с последним аккордом музыки и растворилась в толпе, не успел принц моргнуть. Позже моргнул конечно, но ощущения были уже не те.

– Где коза? Где коза? – вопрошал принц, но не было ему ответа.

К концу танцевального вечера принц стоптал три пары обуви в поисках козы в толпе танцующих. Что-то не давало покоя принцу в этом рогатом животном. Что-то неуловимо знакомое…

В полночь гости разошлись, и принц уже почти утратил надежду найти копытное, как вдруг…

– Господин принц?

– Да? – принц обернулся. Перед ним виновато топтались все двенадцать работников замка.

– Тут такое дело… – сказал первый.

– Какое?

– Корабль… – сказал второй.

– Что с ним?

– Он пропал, – сказал третий, а остальные девять кивнули.

– Что?

– Пропал, то есть исчез, потерялся, удалился, ускользнул, сгинул, испарился. Реже – иссякнул, делся, канул…

– Я знаю, что значит слово «пропал»! Куда? Как? Кто его взял? Вот что я имел в виду.

– Очевидцы говорят, его украла злая волшебница неопределенной внешности.

– Злая волшебница? – глаза принца засветились радостным блеском. – Та самая?

– Очевидцы описывают ее внешность как обыкновенную для злых волшебниц, поэтому определить, какая именно это была из злых волшебниц, будет трудно. Тебе ведь известны категории волшебниц, принц?

– Какого цвета были ее волосы? – нетерпеливо перебил принц.

– Стандартная цветовая линейка для волос злых волшебниц. Немного не модно в этом сезоне, но…

– Ну же, не держи в себе! – поторопил принц.

– Волосы были си…

– А дальше? – удивилась Карина, и Ское вздрогнул: пока читал, забыл, что рядом кто-то есть. Новая сказка – спустя три года! Ское вспомнил, как ему в руки попадали предыдущие. Первую он купил у загадочной синеволосой девушки в парке города Магнитогорска. Вторая буквально упала на него с неба. Он не думал, что когда-нибудь история продолжится. История о принце и волшебнице, история о…

– Ское, ты меня слышишь?

Ское встряхнул головой и непонимающе уставился на Карину, словно видел ее впервые.

– Я говорю, это же не стихи, – сказала она, округлив глаза.

– Не стихи? Да… Это последнее, что меня волнует, – задумчиво проговорил Ское.

– А что тебя волнует?

– Сказка не закончена.

– И не просто не закончена, оборвана на полуслове. У нее волосы синие, да?

– Синие… Мне нужен бездомный.

– Который продал тебе эти «стихи»? Хочешь узнать концовку?

– Давай я провожу тебя до двери подъезда?

– А потом один пойдешь искать того человека? Ну уж нет! Я пойду с тобой – тоже хочу узнать, чем закончилась история.

– Разве родители не ждут тебя?

– Подождут: из меня еще алкоголь не выветрился. Где ты его встретил?

– На какой-то скамье.

– На какой-то скамье?

– Она была длинная.

– Это не редкость. Но ладно, ищем длинную скамью.

Они зашагали бодрым шагом в направлении студенческого общежития. Внезапно Ское остановился.

– Это бесполезно.

– Что? Идем, надо найти скамью, – Карина потянула его за рукав.

– Бездомный ушел раньше меня. Продал мне сказку и сразу ушел.

– Ну, может… – задумалась девушка. – Может, это его любимая скамья и потом он вернулся?

– Скамья не производила впечатления любимой.

– Он любит ее тайно. Идем!

– Тебе лишь бы домой подольше не возвращаться? – с улыбкой спросил Ское.

«Мне лишь бы с тобой еще побыть», – могла бы ответить Карина, но уже не была настолько пьяна, поэтому просто пожала плечами.

Чем дольше шли, тем чаще на пути встречались длинные скамейки, и все пустые.

– Длинные скамейки словно с цепи сорвались. Кажется, они захватили город, – усмехнулся Ское. Он посмотрел на Карину. – Ты не замерзла? Могу проводить тебя до дома еще раз.

– Возвращаться плохая примета.

– Вряд ли мы найдем бездомного.

– Зато мы увидели много длинных скамеек.

– Тоже результат.

– Хочешь снять фильм на этот сюжет? Про принца и его потерянный корабль.

– Нет. Просто… хочу знать, чем эта история закончится.

– Он найдет волшебницу, она окажется принцессой, и они поженятся. Обычно концовки сказок банальны и добры, как булочник.

– Как булочник? – улыбнулся Ское.

– Булочники обычно добрые. И банальные.

– А мы все продолжаем куда-то идти.

– Только вперед!

– Мы ведь больше никого не ищем.

– Нет, Ское. Ищем. Точнее, ты ищешь, – преувеличенно серьезно сказала Карина, и что-то преподавательское мелькнуло в ее лице. – Ты ищешь сюжет. Поэтому бегаешь от скамейки к скамейке. Не в буквальном смысле. Нет, мы, конечно, действительно искали скамейку, но… Если что, это аллегория. Кстати, что такое аллегория?

– Это…

– Неважно, – перебила Карина. – Главное, что это она. И похоже, алкоголь из меня еще не выветрился, раз уж я вспомнила слово «аллегория», даже не зная его значения.

Ское снова улыбнулся.

– А ты, значит, любишь небо? – вдруг спросила Карина. – Папа сказал, что да. А я вчера видела бело-серое небо, оно было как жидкая овсяная каша. Ты его коллекционируешь? Было бы интересно. Коллекция неба. Как марки или монеты. А сейчас оно как фрак. Черное просто.

– Ты сегодня разговорчива.

– Я сегодня пьяна.

– Когда встречала меня в коридоре института и притворялась, что ладонь – это телефон, о чем ты говорила? – вдруг спросил Ское.

Карина на минуту замолчала и понурилась, будто бы устыдившись своего поведения в прошлом. А потом ответила тихо, не глядя на Ское:

– Я не помню. О всякой ерунде. Как сейчас, наверное.

– Про коллекцию неба?

– Проводи меня домой, – еще тише сказала Карина.

– Что ответил абонент на том конце ладони?

– Это было безответно. Это всегда безответно, – горько сказала Карина. Слишком горько, почти наигранно, как в театральной пьесе.

Несколько минут шли молча, пока Ское не заметил:

– Мы по-прежнему идем вперед. Все дальше от твоего дома.

Карина не ответила, она молча развернулась и направилась в обратную сторону. Ское последовал за ней.

– Кажется, алкоголь из меня полностью выветрился, – проговорила Карина. – Сейчас ты проводишь меня, я скажу «спасибо», и мы разойдемся: я в подъезд, а ты не знаю куда.

– Три года назад, – сказал Ское и замолчал. Карина удивленно посмотрела на него. Ское продолжил: – Три года назад сказки о принце и его летающем корабле падали на меня с неба. Стоило только выйти из дома и выбрать одну из небольших улиц Магнитогорска…

Они еще долго бродили по улицам Москвы, то приближаясь к Карининому дому, то отдаляясь от него. Неожиданно для себя Ское рассказал ей всё: о том, как приехал в Магнитогорск по обмену, чтобы найти свое призвание. Как встретил синеволосую волшебницу и она продала ему книгу о нем самом, и как потом несколько раз встречал ее на улицах города, но не успевал заговорить – она исчезала. Рассказал Карине о том, как после премьеры своего первого фильма сидел на крыше школы рядом с реквизитом, который служил еще и рекламной вывеской, – картонным кораблем с разноцветными парусами. На его борту большими буквами значилось: «Ское Вильсон – режиссер». Именно тогда он окончательно понял, чему хочет посвятить жизнь.

– А теперь? – спросила Карина, когда Ское договорил.

– Что – теперь?

– Ты передумал? Больше не хочешь быть режиссером?

– Почему ты так решила? – смутился Ское. Он хочет быть режиссером. Очень. Ведь это его призвание, разве нет?

Немного поразмыслив, Карина сказала:

– Папа считает тебя талантливым. Он не говорит об этом напрямую, но я-то его знаю. Папа верит в тебя.

– А ты? Веришь в меня?

– Разве это важно? – Карина остановилась и поглядела на Ское.

– Важно. Мне интересно твое мнение как человека со стороны.

– Я здесь ни при чем, Ское. Сам-то ты веришь в себя?

– Я не знаю, – признался Ское после недолгого раздумья. – Не знаю. Кажется, я опять потерял свой корабль, как принц в сказке.

– В сказке корабль украла волшебница. Где же теперь его искать? – в шутку спросила Карина.

На ее щеку упала крупная капля. Другая приземлилась на кончик носа.

– Дождь, – сказал Ское.

Карина торопливо стерла каплю с носа и просияла:

– Я знаю, где искать твой корабль! Идем!

– Он решит, что мы сумасшедшие, – хихикнула Карина.

– Я только доведу тебя до двери.

– А вот и нет! А вот и дверь.

Карина достала ключ из кармана плаща и стала шумно тыкать им в замочную скважину.

– Давай помогу, – предложил Ское. В этот момент замок провернулся, и в проеме приоткрывшейся двери показалось заспанное лицо Петра Андреевича.

– О! – сказал он, увидев, что домой вернулась не только его дочь, но и его студент.

– Здравствуйте, Петр Андреевич. Я уже ухожу, – заверил его Ское, а одновременно с ним Карина выпалила:

– Папа, Ское хочет поговорить с тобой. Сейчас. Срочно. Сию минуту.

– Привет, студент, – сказал тот.

– Я только проводил Карину, – сказал Ское.

– Кухня для разговора нам вполне подойдет, – сказала Карина. Петр Андреевич усмехнулся.

– Час ночи, самое время. Проходи, студент, – он отступил в прихожую, давая дорогу молодежи.

Ребята вошли.

– Мама спит, поэтому давайте тихо.

– Так-то вы волнуетесь из-за моего позднего возвращения? – немного обиделась Карина. – Дрыхнете.

– Мы дрыхли очень взволнованно, поверь.

– Ага-ага.

– Пройдите уже на кухню, хватит торчать в коридоре, – шепотом прикрикнул Петр Андреевич.

Он пропустил ребят вперед, зашел сам и аккуратно, беззвучно прикрыл за собой кухонную дверь. Включил газ под чайником.

– Папа, у Ское всего пара слов к тебе, зачем чай?

– Без чая никакие слова слушать не стану.

– Он свистеть будет, мама проснется.

– Студент, ты будешь свистеть?

– Я про чайник! – шепотом вскрикнула Карина.

– Не будет, мы перехватим его в самом начале свиста.

– А начало свиста, по-твоему, свистом не является?

– Это недосвист.

– Если свист начался, то он уже свист. Разве есть отдельный термин для только начавшегося свиста?

– Успокойся насчет свиста, дочь.

– Ское хотел тебя кое о чем спросить.

– Это я уже слышал, хотелось бы сути. И еще хотелось бы услышать обещанные пару слов от самого Ское. Простите, оговорился, от студента.

– Ну ты и вредина, папа.

– Спасибо, я стараюсь. А теперь, дочь, немного помолчи. Съешь пряник, например. Может, он перебьет запах перегара, которым от тебя разит за километр и о котором мы еще поговорим, когда уйдет студент.

– Я была на дне рождения Павлика! – ощетинилась Карина.

– Это и напрягает.

– Что я, по-твоему, должна была там пить, парное молоко?

– А кто такой Павлик?

– Понятия не имею!

– Ты тоже был на дне рождения Павлика? – Петр Андреевич посмотрел на Ское.

– День рождения Павлика проходил непосредственно в моей общежитской комнате, поэтому да, я там был.

– И кто такой Павлик?

– Понятия не имею, – Ское закусил губу, чтобы сдержать улыбку.

– Так-так, – Петр Андреевич постучал пальцами по столу. – Меня начинает нервировать Павлик.

– Да папа! Дело не в Павлике!

– Не в Павлике? Может, студент, ты наконец расскажешь, зачем пришел?

– Проводить Карину до дома после дня рождения.

– Павлика.

– Забудь о Павлике! – прошипела Карина. – Ское хочет уехать в Магнитогорск, чтобы вновь найти свой корабль на крыше!

Девушка произнесла это как нечто очевидное, само собой разумеющееся. Петр Андреевич перевел взгляд с Карины на Ское и обратно.

– Корабль где? На крыше? Может, вернемся к разговору о Павлике? Как-то будничней.

– Забудь о Павлике, папа, мы все равно никогда не узнаем, кто там был Павлик. И был ли Павлик. И зачем вообще мы его обсуждаем? Главное в том, что Ское нужно ехать, потому что снять прекраснейший в своем роде фильм он сможет только исключительно и окончательно в Магнитогорске! Это его родной город! Папа, там улицы буквально усыпаны осенними листьями – они у них вместо пыли, там пианино в лесу, там…

– Леший бродит, русалка на ветвях сидит, – перебил Петр Андреевич.

– Нет! – обиженно вскрикнула Карина. – Там дым валит, потому что комбинат рядом, густющий такой дым, небо как будто прокуренное, мокрые от дождя скамейки – они заплаканы небом, папа! – и куча девушек с синими волосами – их там просто очень много! – а также какие-то принцы, корабли и козы. Там сказки падают прямо с неба! Это город, который дает Ское вдохновение! Он должен, папа, Ское просто обязан вернуться туда, чтобы снять свой лучший фильм! И никто в этой Вселенной – ни я, ни ты, ни Татьяна Петровна с пятого этажа – его не остановит!

На несколько долгих секунд воцарилась тишина. Точнее, воцарился свист. Петр Андреевич хотел было оспорить слова дочери насчет Татьяны Петровны с пятого этажа, но отворилась кухонная дверь.

– Что тут у вас за шум? – мама Карины в выцветшем халате и розовых тапках оглядела компанию узкими после сна глазами, сделала два шага к плите, выключила газ. Свист стал потихоньку опадать.

– Ночные разговоры о козах и дыме с комбината, не обращай внимания, Людочка, – сказал Петр Андреевич.

– Карина, ты только что вернулась? В час ночи? – женщина несколько раз моргнула, посмотрела сонным взглядом на дочь, затем на мужа. Попыталась изобразить сердито сдвинутые на переносице брови, но не вовремя зевнула.

– Мама! Почему только что? Не только что, а несколько минут назад. И сейчас не час ночи, а пол-второго!

– Петя, займись воспитанием.

– Именно этим и занимаюсь. Спи, Людочка, не волнуйся. Эти дети у меня в железном кулаке, или как там говорят, в ежовой рукавице?

– Достаточно держать в ежовых рукавицах дочь, Петя. Думаю, молодой человек здесь ни при чем.

– О′кей, Люда, считай, что дочь уже в рукавице.

– Не засиживайтесь, – посоветовала женщина и удалилась, притворив за собой дверь.

Петр Андреевич протяжно вздохнул. Постучал пальцами по столу. Вздохнул еще раз. Поднялся с табурета, поставил на стол три чашки и разлил по ним кипяток.

– А теперь еще раз и помедленнее, – попросил он. – Дым, козы, девушки с синими волосами и осенние листья? Это имеет какое-то отношение к Павлику?

– Ты забудешь Павлика сегодня или нет? – устало поинтересовалась Карина.

– Павлик незабываем.

– Ское должен ехать в Магнитогорск!

– Уехать? Посреди семестра? С ума сошел? А занятия?

– Не посреди, папа, а в начале семестра.

– Уехать? В начале семестра? С ума сошел? А занятия?

– Папа, это ради творчества!

– Погоди, дочь, хочу услышать студента, а то уже подзабыл его голос. Студент, ты с ума сошел?

– Не сходил.

– Тогда почему хочешь уехать в начале семестра?

– Я не то чтобы хочу.

– Тогда чего пришел среди ночи, если не собираешься никуда уезжать? Спать не даешь честным людям! – с напускной строгостью прикрикнул Петр Андреевич.

– Он очень талантливый! Пусть едет в Магнитогорск.

– Я не могу отпустить его посреди семестра, Карина. Со своих лекций, конечно, могу, с чужих – нет. Его отчислят за непосещение.

– Меня не надо отпускать, Петр Андреевич.

– А как же свобода творчества? Как же вдохновение? Ское будущий режиссер, и его задача – снимать фильмы, а не сидеть на лекциях! А ты, папа, формалист.

– Сейчас матери расскажу, что куришь.

– Папа, ты отличный парень, продвинутый и креативный.

– Так-то.

– Поэтому отправь Ское в Магнитогорск. Ты же его мастер. Придумай ему какую-нибудь творческую командировку.

– Он студент, а не мой подчиненный, чтобы я его в командировки отправлял. А вот ты у меня работаешь, поэтому…

– Я тоже поеду, – закончила за него Карина. Отец оторопело уставился на нее. – А что такое? Я тоже поеду в Магнитогорск. Нужен же начинающему режиссеру ассистент? Опыт у меня имеется. Работала какое-то время у более-менее известного режиссера. Ты его знаешь, папа. Сейчас он снимает мелодраму и постоянно орет, что ему за окном повесили не то небо.

– Никуда ты не поедешь.

– Это еще почему?

– Потому что я так сказал. Обещал Люде держать тебя в рукавице.

– Ты не можешь меня остановить, если я захочу поехать. Мне уже восемнадцать, папа!

– А мозгов нет.

– Папа, я поеду!

– Студент и без тебя снимет свой фильм, поверь. Подпирать стенку павильона – не та помощь, которая ему требуется. И вообще, откуда такое рвение к кино? Помнится, в прошлом году тебя выгнали с первого курса операторского факультета за пропуски. В итоге уже второй год дурака валяешь. Вместо того чтобы готовиться к поступлению в вуз, собралась ехать в какой-то неведомый город.

– Ты же хотел, чтобы я где-нибудь работала, папа.

– Ты уже работаешь у меня, дочь. Ты незаменимый работник, не уверен, что справлюсь без тебя. В общем, никуда ты не поедешь, и это не обсуждается. Пусть студент едет один.

– Но я не собирался, – вставил Ское.

– Поеду с ним! – вскрикнула Карина.

– Не кричи, опять мать разбудишь.

– Я буду подбирать ему актеров! И вообще.

– Знаю я это «и вообще».

– Папа!

– Всё! В город дыма, листьев и всяких там падающих на голову сказок студент поедет один.

– Поеду? – переспросил Ское.

– Ты едешь, а Карина остается.

– Но папа!

– Оформлю это как практику какую-нибудь. Творческую практику, – задумчиво произнес Петр Андреевич. – Не волнуйся, студент. Сделаем тебе свободное посещение с обязательным заочным выполнением всех заданий. Если ты так рвешься в свой Магнитогорск, я не вправе останавливать. Одно условие – вернуться ты должен с готовым проектом фильма. Либо с отснятым материалом, но это сомнительно. Съемочную группу я тебе дать не могу, поскольку для учебных фильмов задействуются студенты, а им тоже нужно учиться. Но ради вдохновения съездить – пожалуйста. Одного-двух месяцев тебе должно хватить, чтобы придумать и набросать сценарий.

– Я тоже поеду, папа, – жалобно простонала Карина. Не обращая на нее внимания, Петр Андреевич продолжил:

– Завтра же поговорю с ректоратом. Думаю, мне пойдут навстречу, ведь я твой мастер. И именно мне выбирать методы обучения, наиболее подходящие для каждого студента. Не зря же нам на курсах педагогического мастерства талдычили об индивидуальном подходе к каждому ученику. Решено, студент: ты едешь в Магнитогорск. Без проекта фильма не возвращайся. А я спать.

И он поднялся, скрипнув табуретом.

«Как я поеду? Разве я могу и разве хочу? Какой он сейчас – Магнитогорск? Вдруг дым там больше не превращается в облака? Я не готов к встрече. Кроме того… Вадим, Ника. Что я скажу им? Если вообще что-нибудь скажу…»

Улицы Москвы утратили естественные краски, блестели ночными огнями. Около трех часов ночи Ское зашел в общежитие, умудрившись не попасться на глаза комендантше.

– Ское Вильсон, задержись, – сказал Петр Андреевич после пары.

Когда остальные студенты покинули аудиторию, Ское подошел к столу преподавателя. Петр Андреевич посмотрел на него с извиняющимся выражением на лице и развел руками:

– Ну не мог я назвать тебя студентом, когда рядом еще с десяток студентов.

– Я все понимаю и не в обиде, – с улыбкой ответил Ское.

– Значит, собрался в Магнитогорск?

– На самом деле нет.

– Это ты так думаешь. Но я-то, как чуткий педагог, знаю: собрался.

– Эммм… нет.

– Ну ничего. У тебя еще будет время собраться. Самолет вылетает завтра в восемь, я смотрел расписание.

– Я не готов к встрече.

– К встрече?

– С городом, – Ское почему-то смутился.

– Думаю, город тоже не совсем готов к встрече с тобой. Но вам обоим придется потерпеть, потому что я уже все устроил.

– Зачем мне это?

– Там на тебя буквально обрушится вдохновение, по словам Карины. И еще: твой вялый вид портит картину курса. Нам всем будет полезно отдохнуть от этого унылого лица.

– Спасибо, – улыбнулся Ское.

– Хочу видеть твой фильм, студент. Вроде того, с которым ты поступал, но в десять раз лучше. Как он назывался? «Никто». Девочка танцует с нарисованным человеком. Придумай что-то подобное. Ради этого я тебя хоть на Луну отправлю. Так что завтра ты летишь в Магнитогорск, понятно?

– А если я не привезу идею фильма?

– По закону жанра я должен сказать «без фильма можешь не возвращаться», но я так не скажу.

– Почему?

– Потому что я мудрый учитель. Это твое личное дело, студент. Я не могу заставить тебя стать режиссером. В моих силах только помочь. Вот, делаю что могу.

– Спасибо, Петр Андреевич.

– Иди – и без фильма не возвращайся! «В моих силах только помочь», «мудрый учитель», тра-ля-ля. Как же! Я тот еще тиран. Чтобы обратно приехал с горящими глазами и ворохом идей, понял меня?

Ское усмехнулся.

– Понял или нет? Кивни.

– Понял. До свидания, Петр Андреевич.

– Не до свидания, а чтобы фильм мне привез.

Вечером после учебы Ское долго бродил по Москве, как он любил. Собирал по пути все парки, ходил по дворам, разглядывал случайных прохожих. Когда небо порозовело, он приблизился к дому Вероники и поначалу долго глядел на ее окно на втором этаже, пока не решился наконец позвонить. Она спустилась через пять минут после звонка.

– Я уезжаю, – сразу сказал Ское.

– Ладно, уезжай.

– Наверное, месяца на два.

– Счастливого пути.

– Подумал, что должен предупредить тебя.

– Должен?

– Чтобы ты меня не теряла.

– Я уже тебя потеряла, разве нет? Мелодраматично ведь звучит? И довольно банально. Надо записать.

– Запиши. Я завтра улетаю в восемь. Тебе неинтересно, куда и зачем?

– Удачи, Ское, – Вероника развернулась и, не оглядываясь, зашла в подъезд.

Как широко распахнутые глаза, карие квадраты полей с высоты нескольких тысяч метров казались ускользающими, далекими и как будто постаревшими. Седина облаков то заволакивала их, то раскрывала вновь.

Ское вспомнил то утро, когда он летел в Магнитогорск в первый раз – три года назад. Он помнил даже свои мысли в тот момент. «Что ждет меня?» – вот о чем он думал тогда.

«Что ждет меня?» – подумал Ское и теперь.

«Что ждет, то и дождется», – ответил ему три года назад старичок, сидевший на соседнем кресле.

Ское повернул голову. Рядом с ним грузная женщина копалась в своей сумочке в попытке что-то найти.

С дрожью в теле самолет погрузился в мутное облако, чтобы приземлиться в аэропорту города Магнитогорска.

Заштрихованный карандашом город встретил Ское мягкими трамвайными линиями.

Под звуки облетающей листвы Ское вошел в арку дома своего деда, того самого дома, где он гостил три года назад. Все здесь было знакомо, привычно, ничего не поменялось: облупившиеся фигурки на детской площадке советских времен, покосившиеся скамейки, нестриженые, высокие лохматые карагачи.

На свидание с городом Ское вышел вечером. Зажглись оранжевые фонари – они не изменили цвет за время его отсутствия, – и зарядил мелкий дождь. Ское намеренно забыл зонт дома. Он поднялся по улице вверх, прошел по небольшому парку, вход в который больше не обрамляли вазоны советских времен, как это было три года назад, – парк реконструировали. В середине парка теперь расположилось дырявое сердце, раскрашенное в стиле «дешевая розовая пластмасса». Когда Ское проходил мимо него, рядом фотографировались две девушки: одна снимала, вторая просунула полтуловища в дырку в сердце, наклонила голову набок и сделала губы бантиком.

– Дырявое сердце понравилось бы Веронике, – усмехнулся себе под нос Ское. – Как раз для ее банального фильма, который чем банальнее, тем лучше.

Ское подошел к самой известной в Магнитогорске кондитерской – к «Лакомке». Открыто. Ское улыбнулся. Он скучал по здешним сладостям. Взял себе пирожное «Снеговик», как раньше брал, и вернулся в парк. Расположился на одной из скамеек. Рядом приземлился голубь, следом за ним еще один. Они вертели головами, поглядывая на пирожное. Ское улыбнулся голубям, отломил кусочек, раскрошил в руке и высыпал на асфальт. Птицы засуетились вокруг крошек.

– Привет, Магнитогорск, – сказал Ское.

– Привет, – ответил ему Магнитогорск женским голосом. Ское поднял взгляд. Перед ним стояла девушка – одна из тех, что фотографировались рядом с сердцем. Вторая робко топталась чуть поодаль. – Сфотографируешь нас с подругой?

– Конечно.

Ское раскрошил в руке оставшуюся часть пирожного, бросил голубям и поднялся со скамейки.

– Меня Даша зовут, – просветила девушка и протянула Ское свой телефон с включенной камерой.

– Хорошо, – ответил Ское и взял телефон.

Даша с подругой встали рядом с тем же самым дырявым сердцем, на которое уже тратили время своей жизни недавно, выгнули спины, улыбнулись. Ское навел на них объектив телефона и сделал несколько снимков.

– Ну, как мы вышли? – кокетливо поинтересовалась Даша.

– Неплохо.

– Как тебя зовут?

– Ское.

– А если серьезно?

– Петя.

– Ты всегда такой скромный, Петя? – улыбнулась Даша. Она не спешила забирать у Ское свой телефон.

– Да, – кивнул Ское. – Я всегда такой скромный Петя.

– Можешь сделать дозвон с моего телефона на свой, если хочешь.

– Зачем? С собой я могу поговорить лично, незачем звонить. Я всегда у себя при себе.

– Ну, чтобы мой номер у тебя высветился, – растерянно пояснила Даша. Улыбка спала с ее лица. Ское, напротив, улыбнулся. – Неужели не хочешь знать мой номер? У меня красивый номер, заканчивается на 222, – предприняла новую попытку Даша.

– Я гуманитарий.

– Ты придурок, Петя, – обиженно бросила девушка, схватила свою тихую подругу за руку, и вместе они зашагали к выходу из парка.

– Ну и это тоже, – улыбнулся Ское им вслед.

Он решил прогуляться по вечернему городу. Вечерний город прекратил заливаться дождем, распахнул темно-синие облака и глядел на Ское полной желтоватой луной. Ское зашагал по проспекту Металлургов, затем по тихой улице Чапаева, свернул на Строителей и шел в гору, разглядывал дома, построенные из камня.

В парке Ветеранов, где он вместе с друзьями снимал несколько сцен своего первого фильма, Ское очутился как-то незаметно для себя. Уже совсем стемнело, небо, как франт, надело иссиня-черное пальто с блестками-звездами. И небу шел этот наряд.

Парк пригорюнился от позднего часа, потемнел, затих и выглядел брошенным. Ское помнил, что и три года назад парк уже был почти нехоженым, здесь только выгуливали собак. А еще Ское помнил, что в глубине этих зарослей, в которые превратились некогда аккуратно посаженные кусты и деревья, где-то далеко, в другой реальности, стоит пианино. Или уже нет его.

Ское свернул с разбитой асфальтовой дорожки в хаос полысевших от осени деревьев и кустов. Некоторое время он пробирался, уворачиваясь от протянутых к нему веток с редкими листьями, пока не дошел до того самого места.

Пианино не было. Оно исчезло, хотя вокруг ничего не поменялось. Куда оно могло деться? Кто-то унес? Забрал себе? Сочли мусором и выбросили? Как бы хотел Ское открыть его крышку, увидеть неровный ряд клавиш – белых и черных. И сыграть. Как Ника когда-то… Ника умела извлечь из этого расстроенного, никому не нужного инструмента совершенные звуки, даже не сознавая, насколько они совершенны. Звуки растворялись в воздухе, но продолжали звучать в голове Ское. Даже сейчас он может вспомнить их в точности. Или ему только кажется? Или это его воображение подбрасывает мелодии, может, когда-то слышанные, а может, собранные из разных напевов, из разрозненных звуков? Может…

Ское выбрался обратно на асфальтовую дорожку и направился к выходу из парка. Луна выползла круглым желтым боком из-за темного облака да так и замерла, словно стесняясь показаться полностью.

Когда ложился спать в своей комнате, такой знакомой и неожиданно родной, Ское не стал задергивать шторы. Пусть луна заглядывает. Пусть даже подглядывает в его сны, если нужно. Пусть просто будет на небе, эта магнитогорская желтая луна.

Следующее утро озарилось синим небом без облаков. Ское шел по улицам, заваленным опавшей листвой. На высаженных вдоль тротуара декоративных кустах, названий которых Ское не знал, листья стали карими, как человеческие глаза.

Ское подошел к школе. Все осталось таким, каким он запомнил, – и каменный забор школы, и само здание, желтое, кое-где облупившееся. Вошел внутрь. В руке он держал одиннадцать роз в целлофановой обертке – букет для своей классной руководительницы.

Инну Викторовну он нашел на ее прежнем месте, в восемнадцатом кабинете. Она заполняла журнал, а ребята, по виду пяти- или шестиклассники, сновали из ее кабинета в коридор и обратно. Ское на минуту остановился на пороге. Ничего здесь не изменилось – казалось, он был здесь только вчера. Инна Викторовна точно так же сидела за учительским столом, по коридору бегали те же дети, что и теперь, а он пришел с букетом – поздравить классную с каким-то праздником. Только с каким – с Восьмым марта? С Днем учителя?

Инна Викторовна повернула в его сторону лицо. Какое-то мгновение лицо сохраняло задумчивое выражение, словно учительница смотрит сквозь Ское, его как будто нет здесь. Но вот выражение лица поменялось. На щеках Инны Викторовны появился румянец, а затем она улыбнулась – узнала. Ское зашел.

– Какая неожиданность! Ское, ты вернулся в Магнитогорск?

– Решил навестить город, – сказал тот и протянул учительнице цветы.

– Ну, как ты? Где учишься? Рассказывай, – Инна Викторовна поставила цветы в трехлитровую банку с водой, в которой уже стоял другой букет, с постаревшими, жухлыми лепестками.

– Учусь на режиссера.

– Значит, все-таки решил воплотить свою мечту? Молодец! Я помню ваш фильм, который вы сняли с Никой и Вадимом. Прекрасная картина, прекрасная! А в Магнитогорск приехал просто так или вновь снимать?

– Снимать, – неожиданно для себя ответил Ское.

– Как интересно!

– Да. Я приехал, чтобы снять свой следующий фильм, – твердо сказал Ское. Можно было подумать, что он принял это решение давно.

– А что за фильм, если не секрет?

Прозвенел звонок, но Инна Викторовна словно и не обратила на него внимания. В кабинет стали заходить и рассаживаться по местам ученики.

– Фильм о встрече.

– О встрече?

– На курсе нам дали задание снять сюжет о встрече или расставании. Я выбрал встречу.

Класс заполнился, и ребята с любопытством взирали на свою учительницу и незнакомого им высокого парня, которые разговаривают о каких-то встречах и расставаниях.

– Значит, о встрече? – улыбнулась Инна Викторовна. – Что ж, искренне желаю тебе удачи, Ское. Пусть встреча состоится.

Ское улыбнулся в ответ.

– А сейчас извини меня, урок начался. Лето – это маленькая жизнь, а урок – маленькая встреча, – Инна Викторовна весело усмехнулась, и Ское вдруг заметил, что выглядит она теперь счастливее, чем три года назад. Или ему только кажется?

Ское попрощался и почти вышел из кабинета, но учительница окликнула его в дверях. Ское обернулся.

– Как снимешь, покажи мне фильм, пожалуйста. Я буду очень рада его увидеть.

– Конечно.

Ское вышел из здания школы и вдохнул осенний воздух полной грудью. На верхушках деревьев увядшая листва напоминала готовых взлететь коричневых птиц. А над этими птицами неподвижно висели, как театральные декорации, скукоженные, словно тоже завядшие, грязно-белые облака.

– Всё как я люблю, – проговорил себе под нос Ское. Он знал теперь, куда должен идти.

Соленый ветер, будто рядом море. Ское шел по ветру, как когда-то, как три года назад, с Вадимом и Никой. Им было по шестнадцать. Ветер привел их к карусели, и они катались, точно им шесть лет, а не шестнадцать. Карусель кружила его и Нику, а Вадим стоял рядом, делая вид, что слишком взрослый для таких забав.

Вскоре Ское подошел к респектабельному двухэтажному дому. Он помнил, где нужное ему окно. Поднял взгляд и неожиданно для себя увидел в окне лицо. Не думал, что встреча окажется такой стремительной. Лицо исчезло за занавеской, и Ское стало не по себе. Неужели Вадим его не узнал? Или, наоборот, узнал и не хочет видеть? Слишком поспешно тот скрылся. Ское не успел даже поразмышлять о том, застанет ли Вадима дома. И если не застанет, то что делать – позвонить в дверь, поприветствовать его родителей и узнать, где может быть Вадим, или просто уйти? И захочет ли Вадим видеть его после всего, что произошло три года назад? После трех лет молчания: Ское ни разу не позвонил ни ему, ни Нике. Не мог. А потом было неудобно – слишком много времени прошло. Впрочем, эти вопросы отпали сами собой. Дверь открылась, и из дома вышел Вадим.

Он на миг застыл на пороге, вгляделся в лицо Ское и в следующую секунду уже шагал к нему. Улыбка Вадима делалась все шире по мере приближения.

– Господин принц? – сказал он, подойдя. – Какими судьбами?

– Прилетел вчера, – ответил Ское, улыбаясь. Он разглядывал лицо Вадима. Что-то в нем поменялось.

– И где припарковал летающий корабль?

– Корабль у меня украли. Воспользовался самолетом. Привет, Вадим.

– Привет, Ское, – Вадим усмехнулся, опустил взгляд и тут же снова воззрился на Ское, словно только сейчас его по-настоящему заметил. – Не ожидал увидеть тебя под своим окном. Собирался спеть мне серенаду?

– Неплохая идея.

– Я думал, ты больше не приедешь, – буднично сказал Вадим.

– Я улетел, но обещал вернуться.

– Не помню такого. Наверное, не мне обещал. Зайдешь?

– Да, конечно, – неуверенно кивнул Ское. Сама встреча с Вадимом и этот короткий диалог казались ему какими-то неубедительными, словно они оба актеры в кино и плохо исполняют свои роли. Или так и бывает в жизни? Он представлял себе встречу иначе.

– Куда поступил? – не вопрос, а формальность. Вадим отворил дверь и даже не обернулся к Ское. Ское ответил его затылку:

– На режиссерский факультет.

– Как и планировал. Значит, ты теперь настоящий режиссер?

– Пока игрушечный. Я же еще учусь. А ты?

Вадим повел Ское в гостиную. Парень заметил, что теперь стены здесь выкрашены в лиловый цвет, не как раньше.

– Я стажируюсь у отца в компании.

– Надо же.

– Да. Пока стажер, а через полгода отец планирует назначить меня торговым представителем. Сейчас учусь заочно в Америке, чтобы не тратить время на лекции.

– Ого. Отец, наверное, гордится тобой.

– Наверное, – Вадим сдвинул брови, и на мгновение в его лице промелькнуло что-то из прошлого, хмурость или суровость – нечто родное, много раз виденное. Но только на мгновение. Он тут же улыбнулся Ское не своей улыбкой. Вот что было нового в лице Вадима – эта улыбка. Ское никогда не видел такую у него.

Скорее, эта была улыбка… его мамы. Да, Марина Алексеевна улыбалась так всякий раз при встрече – официально и немного холодно.

– Как твоя мама поживает? – решил поинтересоваться Ское. – Она дома?

– Нет, – резко ответил Вадим и замолк.

Они уселись друг против друга на двух диванах. Повисла пауза.

– Кофе? – предложил Вадим.

– Чувствую себя как на светском приеме, – признался Ское. – Неловко как-то. Я тебя отвлек своим появлением от чего-то важного?

– Нет. Ко мне сейчас девушка придет, но это не значит, что ты меня отвлек, – вежливо ответил Вадим.

– Девушка? – автоматически переспросил Ское. Неужели Ника?

– Да, девушка. Она у меня есть. Мы встречаемся. Так бывает.

– Да, так бывает, – слегка улыбнулся Ское. Ему захотелось уйти сейчас же.

Раздался короткий звонок, и Вадим поднялся с дивана.

– Я вас познакомлю.

Значит, не Ника.

Они вышли в прихожую, Вадим открыл дверь. На пороге появилась миниатюрная брюнетка, улыбнулась до ямочек на щеках, чмокнула Вадима, словно они женаты много лет, и только тут заметила Ское.

– Здравствуйте.

– Это моя девушка Кристина, студентка консерватории, играет на скрипке, – представил Вадим. – А это Ское, он из Швеции.

«Просто Ское, – мысленно заметил тот. – Не друг, а Ское, который из Швеции».

– Внешне напоминает принца, но учится на режиссера, – продолжил Вадим. – Только не влюбляйся в него, а то все этим грешат.

Ское нахмурился. Кристина рассмеялась шутке и сказала, глядя на Вадима:

– Постараюсь не влюбляться.

То, как она смотрела на Вадима, выдавало в ней глубокую, отчаянную влюбленность. И конечно, не в Ское.

– Я, пожалуй, пойду.

– Подожди, выпей с нами кофе или чаю, – сказал Вадим.

– Не хочу мешать.

– Вы нам не помешаете, – вставила Кристина. Вадим приобнял ее за талию.

– Я спешу.

– Куда? Разве ты приехал не отдохнуть и проведать деда? – поинтересовался Вадим светским тоном, и Ское захотелось не просто уйти, а убежать.

– Нет. Я приехал снять свой следующий фильм. И хотел, чтобы ты снова… Хотел предложить тебе…

– Чтобы снимал с тобой фильм? Как оператор? – поднял брови Вадим.

– Да.

– Понимаешь, сейчас на работе напряженное время и…

– Да, я понимаю, – перебил Ское. – Я пойду. Мне нужно найти кого-нибудь, – сказал он и почувствовал себя глупее некуда. Что он несет? «Найти кого-нибудь». Зачем приехал? Кого он найдет в Магнитогорске? Какую съемочную группу соберет? Кому он тут нужен со своим фильмом? Надо возвращаться в Москву.

– Кого-нибудь для съемок? – вежливо уточнил Вадим, а Кристина воскликнула:

– Всегда мечтала сняться в кино!

– Малыш, это не так-то просто, – ответил Вадим тоном старшего товарища, умудренного опытом.

– Но я же фотогеничная.

– Этого недостаточно.

– Пока, Вадим, – Ское протянул ему руку для пожатия. Вадим помедлил, будто собираясь сказать что-то важное, что сказать не успел. Затем поспешно улыбнулся, пожал руку Ское и произнес ничего не значащее: – Что ж, ты заходи. Мои двери для тебя всегда открыты.

Ское повернулся, дернул дверь за ручку, она не поддалась.

– Я закрыла по привычке, – извиняющимся тоном произнесла Кристина.

Вадим потянулся к замку, повернул его, и Ское вышел.

– Пока, – услышал он голос Кристины, обернулся, увидел лицо Вадима в стремительно сужающемся дверном проеме. Дверь захлопнулась.

Вот и всё. Встречи и расставания.

Ское по дорожке вышел с придомовой территории и побрел в сторону трамвайной остановки.

Ское ехал в трамвае по кольцевой. Нарисованный простым карандашом город больше не воодушевлял его. Это был просто город. С розовыми дырявыми сердцами в парках.

– Надо уехать, – сказал себе под нос Ское. – Только…

Не мог же он уехать, совсем не повидавшись с Никой. Или мог?

Нарисованные трубы выпускали из себя дым, растушеванный по серому небу. Черно-белая реальность. Он, Ское, внутри старого фильма про встречи и расставания. И по сюжету должен кинуться искать свою давнюю подругу. И найти ее, если это мелодрама. Или не найти, если драма. Или Ника не захочет его видеть? Откуда ему, маленькому нарисованному человечку в чужом фильме, знать, что задумал для него большой и настоящий режиссер?

– Я посмотрю в её окно. Она будет выглядывать из-за шторы, как раньше. Будет думать, что я не замечаю. А я сделаю вид, что и правда не замечаю. Увижу половину ее лица, не прикрытую шторой, мне этого хватит. И уйду. И уеду. И улечу. Завтра.

– Парень, ты нормальный?

Ское поднял взгляд и увидел синюю жилетку кондуктора, а потом и лицо. Лицо хмурилось.

– Сам с собой разговариваешь.

– Нет.

– Что – нет?

– Я не нормальный.

Ское вышел из трамвая на ближайшей остановке. Унылый остановочный комплекс, рельсы, люди в темной, покрытой туманом одежде, невзрачные лица, до серости пыльные кусты и преждевременно лысые деревья. А на заднем плане – уходящие в небо три трубы в бело-красную полоску – как новогодние леденцы, только такие грязные, словно весь год, забытые, провалялись под кроватью.

Где это он оказался?

Ское перешел по переходу на другую сторону улицы. На тускло-желтом доме, покрытом трещинами, виднелась квадратная табличка. Ское хотел прочесть на ней название улицы, но там значилось только «Переулок, 6».

Пошел дождь. Ское огляделся. По тротуару мимо него шла девушка, она собиралась нырнуть в арку дома. Ское окликнул ее.

– Извините, вы не подскажете, где я нахожусь? Какая это улица?

– Это потерянная улица, – не моргнув глазом, ответила девушка.

– Потерянная? – не понял Ское.

– Да, – сказала девушка твердо и ничего не добавила к этому. Она разглядывала лицо Ское.

– Что значит «потерянная»?

– Это прилагательное, образованное от существительного «потеря».

– Это шутка?

– Это не шутка, это улица. Удачи, – попрощалась девушка и как-то очень уж быстро скрылась в арке.

Ское бросился следом. Во дворе оказалось пустынно и тихо. Ское осмотрелся. Квадратный двор, окруженный четырехэтажными облупленными старичками-домами. Дома хмурили крыши и шептались между собой ветром.

Дверь одного из подъездов негромко хлопнула, и Ское направился к ней. На двери висел листок, пожелтевший, в нескольких местах порванный и много раз чиненный скотчем: «Клуб масок. Вход со своими лицами запрещен». Ское вошел внутрь. Дверь слабо лязгнула ему вслед и затихла в темноте. Ское носком ботинка уперся в ступеньку. Стал подниматься по лестнице. Через несколько пролетов, на третьем этаже, замаячил свет хилой качающейся лампы, свисающей с потолка на единственном проводе. На площадке была всего одна дверь. Незапертая.

Войдя, Ское очутился в тесном коридорчике с гречишного цвета стенами. Слева была прибита металлическая вешалка с несколькими крючками в ряд, а на них висела одежда – куртки и пальто. Справа на такой же вешалке были развешаны карнавальные маски. Ское припомнил текст плаката при входе в подъезд – «Со своими лицами вход запрещен» – и наугад взял себе маску.

За коридорчиком через дверь располагался еще один коридор – длиннее, с еще одной дверью в конце. Через витражное грязное стекло Ское ничего не смог разглядеть, поэтому просто толкнул дверь; она открылась.

В помещении, с мышиного цвета стенами и низким потолком с лампой без абажура, за круглым большим столом сидели люди. Когда Ское появился на пороге, они, как по команде, повернули к нему головы в масках. Енот, лиса, медведь, дракон и кукла.

– Проходи, заяц.

Ское не сразу понял, что обращаются к нему. Значит, на нем маска зайца, а он и не обратил внимания.

– Сегодня нас мало, – сказал енот. – Почитаем стихи собственного сочинения, будь они неладны?

Пружинисто вскочил медведь, слишком худой для медведя. Он вытянулся к потолку. По всему было видно, что он здесь не в первый раз. Впрочем, как и остальные. Так подумал Ское, разглядывая маски и пытаясь увидеть в прорезях выражение глаз. Трудно: глаза лишь поблескивали, как капли воды, и выражение их было неясно.

Медведь принялся монотонно читать. Видно, он не только был завсегдатаем этого странного клуба, но и стихи читать любил. Ское с интересом разглядывал медведя.

– Странные люди – опасные тени,Никто не забудет, что вы хотели.Березовый корень во тьме подземелья.Любуйтесь, ребята, на изобретенье!Огненный ворот бессмысленной строчки,Нестройной ходьбы невысокие ноги.Убор головной – нелепость в сорочке.Не будете, критики, к ней слишком строги.Любимые лица – несчастные лица.Узнать бы куда – лишь тогда возвратиться.Какие-нибудь кареты без крыши.Что ты так смотришь, как будто не слышишь?

Медведь вопросительно замолк. Ское показалось, что медведь смотрит именно на него. Но вот он поклонился, качнулся от своего роста и худобы, как мачта на ветру, и сел на место.

– В меру непонятный и бессмысленный стих. Одобряю. Кто еще желает? – предложил енот.

Сзади что-то скрипнуло, и Ское обернулся. В дверях стояла коза. Другие маски тоже воззрились на нее. Коза робко переступила с ноги на ногу и прошагала к столу, где в нерешительности остановилась. Енот указал ей на свободное место, и она села.

– Сегодня мы декламируем стихи. Попробуешь?

Ское подумал, что коза, наверно, тоже не впервые здесь. Она кивнула маской и поднялась на ноги, неловко задев стол коленкой. Откашлялась, схватила себя за козий нос и тут же отпустила. Взяла одну руку в другую и прерывисто начала:

– Да, у меня есть стих. Он… в общем, ненормальный какой-то. Дурацкий стих.

– Именно за этим мы и собрались, – медленно кивнул енот. – Слушать стихи. Дурацких стихов не бывает. Бывают плохие и очень плохие, – неожиданно заключил он.

– Тогда я прочту.

– Тогда прочти, – согласился енот, а худой медведь резво кивнул.

Коза еще раз кашлянула и начала приглушенным голосом, словно у нее болело горло:

– Не люблю твое имя нескончаемо длинное —в зубах застревает столько слогов!Не люблю глаза твои карие,а всмотришься – синие,как целлофан от завядших цветов.Не люблю шаги твои: пришел – громкие,ушел – тихие,прозрачные и без следов.Что люблю – это воздух,ты уходишь – он остается,извиняется, услужливо мнется в дверях.Что люблю – это ветер,погуляет, подует, вернется,принесет в воздушных ладонях запах тебя.Что люблю – это море.Хотя нет, это точно не море,должна любить море,так сказано в справке, мне данной врачом:«Вы любить должны море,а любите что-то другое.Что?» – вопрос повис на пяти нитяхскрипичным ключом.Что люблю? Твое имя нескончаемо длинное —в зубах застревает столько слогов!Что люблю? Глаза эти карие,а всмотришься – синие,как целлофан от завядших цветов.Что люблю? Шаги твои громкие, дикие,пронзающие до позвонков.Что люблю? Шаги твои, но прошу:только не тихие,не прозрачные,не без следов.

Наступила тишина. Выражение лиц масок непонятно. Ское посмотрел на козу. Она все еще сжимала одну руку в другой – от этого пальцы покраснели.

– Ты права, – задумчиво проговорил енот. – Бывают и дурацкие стихи тоже. Но за тем мы здесь и собрались. Чтобы слушать и декламировать их. Дурацкие стихи – они как признание в любви: всегда неуместны, но звучат интересно. Ладно, глупость сказал. Но именно за этим мы здесь и собрались.

– А что еще вы делаете в своем клубе? – спросил Ское.

– Наша цель – остаться неузнанными. А делать можно все что угодно. В прошлый четверг мы танцевали под беззвучную музыку.

– Беззвучную музыку?

– Это музыка, которая не прозвучала. Например, она могла бы быть сочинена композитором, но он ее по каким-либо причинам не сочинил. Или сочинил, но сжег. Или потерял ноты. Или ел рыбу на нотах, потом забыл, что это музыка, и выбросил. Такое бывает.

Ское улыбнулся под маской.

– В какой-то момент все начали двигаться ритмично. Как будто и правда услышали одну и ту же музыку. А сегодня вот читаем стихи. Очень удобно: можно читать скверно, изумленных глупостью поэта лиц не видно за масками. Собрания клуба по воскресеньям, средам и пятницам в пять, – сказал енот, хлопнул в ладоши, как какой-нибудь футбольный тренер, и объявил: – А теперь расходимся. Два стихотворения – достаточно для моих ушей: по одному на каждое ухо.

Участники клуба масок поднялись из-за стола и стали по одному выходить с промежутком в несколько секунд.

– Чтобы каждый успел убраться, не раскрыв случайно кому-нибудь свою личность, – объяснил енот. – Чтоб ты знал, говорю. Как новичку.

– А как вы догадались, что я новичок?

– Я енот, но не тупой. Напротив: я умный енот.

– Неужели никто из участников клуба не знаком с кем-нибудь из других участников?

– Это противоречит правилам клуба.

– Правилам?

– На плакате при входе они обозначены.

– Не входить с собственными лицами?

– Именно.

– Вы создатель этого клуба?

– Вообще-то я просто болтлив непомерно. Остальные не такие. Но я не создатель. Кто придумал клуб, для всех загадка, включая меня. Клуб просто всегда был. Наверное. Вообще-то я не знаю точно. Я здесь два месяца.

– А как вы узнали о клубе?

– Сколько вопросов! Ты журналист?

– Я заяц.

– Молодец, быстро вписался в нашу компанию. А теперь можешь идти.

Ское заметил, что они с енотом остались в комнате одни: остальные успели разойтись.

– Маску оставь на крючке. Себя можешь забрать с собой, – вдогонку сказал енот.

Оказавшись на улице, Ское сообразил, что мог спросить у енота, в каком районе города находится. Но возвращаться, на всякий случай, не стал: не хотел нарушать единственное правило странного клуба. Он поспешил в арку. Обошел дом, но кроме таблички, которую наблюдал раньше, не нашел никаких опознавательных знаков этого места.

– Я приехал на трамвае – значит, на нем можно и уехать отсюда, – решил Ское. Он перешел дорогу и встал на остановке. Вскоре подъехал трамвай под номером двенадцать.

Во двор Ское зашел в разгар сумерек. Фонари зажглись и высвечивали оранжевые пятна вокруг скамеек, козырьков подъездов, вокруг карусели. Ское помнил ее, эту карусель советских времен – она не изменилась за три года. Может, только стала чуть более облупленной.

Ское присел на карусельную скамеечку. Отсюда хорошо видно окно Ники. Оно темное. Окно рядом, кухонное, – тоже. Никого нет дома? Ское взглянул на арку, ведущую во двор. Если дома никого, значит, Ника может скоро прийти. Или ее мама.

Он раскрутил карусель до предела. Она тихо взвизгнула в самом начале своего движения и смолкла. Мелькали огни фонарей, освещенные участки двора перемежались с темными. Многие окна зажглись и образовали оконный вихрь, который постепенно стихал, распадался на отдельные, не связанные друг с другом окна. Среди них оказалось Никино – на этот раз освещенное бледно-желтым светом, как будто не закрыты шторы.

Ское поднялся с карусели и подошел ближе к дому. Хорошо видна была люстра с пятью плафонами в виде цветков лилий. Неяркие лампы бросали световые круги на потолок.

В окне мелькнула чья-то фигура. Потом какое-то время видна была только люстра. Вскоре фигура подошла прямо к окну и принялась задергивать шторы. Фигура оказалась девичьей. Она быстро скрылась за тяжелыми темными шторами. Неужели это Ника? Что-то в ней изменилось. Ское не мог понять, что именно, поскольку совсем ее не разглядел. Ника. Значит, она дома. И он может подняться на второй этаж и позвонить в дверь. Хоть сейчас.

На асфальте возле Никиного подъезда лежала черная перчатка.

«Кто-то вызвал мир на дуэль, – подумал Ское. – А мир на дуэль не явился».

Когда совсем стемнело, Ское все еще был здесь. Это светлое окно в череде других окон было его немым собеседником.

Он включил на телефоне музыку – ту самую, которую сочинила Ника. Включил очень тихо, чтобы почти не слышать. Словно она звучит где-то далеко, и непонятно, правда ли звучит или это только кажется на фоне городского шума.

Когда музыка закончилась, Ское поднялся с карусельной скамеечки и направился к подъезду.

После звонка за дверью послышались шаги, но почти сразу затихли. Ское прислушивался, но не мог расслышать больше ни звука. Ника увидела его в глазок, но не пожелала открыть?

Ское позвонил еще раз. Подождал.

Когда отвернулся от двери, она вдруг отворилась – аккуратно и медленно. Ское обернулся. Из-за двери высунулось испуганное девичье лицо – курносый нос, смуглая кожа, темные волосы.

– Вы что-то хотели?

– Извините, – проговорил Ское. – Позовите, пожалуйста, Нику.

– Нику?

– Она здесь живет.

– Нет.

– Я видел ее в окне. Или…

– Здесь нет никого по имени Ника. Только я и родители.

Сейчас Ское заметил, что девушке от силы лет пятнадцать. Она шагнула одной ногой в подъезд и смотрела на него выжидательно.

– Раньше здесь жила семья Котомкиных – мать и дочь. Они переехали?

– Мы купили эту квартиру год назад, – ответила девушка. – И я не знаю, у кого, ведь я всего лишь подросток.

– Понятно, – Ское улыбнулся. – Позови кого-нибудь из родителей.

– Их нет дома. Есть собака, но она очень маленькая и разговаривать с вами не станет. Мне звонят, подождите! – девушка скрылась в квартире, оставив дверь приоткрытой. До Ское донеслась приглушенная мелодия. Мелодия оборвалась. Вскоре девушка, держа трубку возле уха, опять появилась в проеме.

– Да, мама. Здесь какой-то парень. Да нет же, не в квартире. Он не со мной, мама! Дослушай. Он спрашивает, кто жил в квартире до нас. А? Нет, я не могу так ему сказать, потому что я вежливая и добродушная. Сама ему скажи тогда! Даю трубку.

Девушка протянула Ское телефон. Он поднес его к уху.

– Что вам надо от моей дочери? – услышал он.

– Здравствуйте, – поздоровался Ское. – Простите…

– Немедленно уходите, а то я вызову полицию.

– Я пришел к девушке, что жила здесь до вас.

– Это вас не оправдывает. Все равно уходите.

– Я уйду, – пообещал Ское. – Скажите только, куда переехали Котомкины, у которых вы купили квартиру.

– Мы покупали через риелтора, молодой человек. Сейчас все так делают. Мы не знаем никаких Котомкиных, в глаза не видели прошлых хозяев.

– А телефон риелтора…

– Понятия не имею! – начала выходить из себя женщина. – Я не храню все телефоны, по которым когда-либо звонила. И уходите, оставьте в покое мою дочь!

– Хорошо, – согласился Ское.

Девушка выхватила у него из рук трубку, видимо, решив, что разговор между ее матерью и незнакомцем на этом исчерпан.

– Мама, нельзя так разговаривать с симпатичными парнями! – укоризненно проговорила она в трубку, зашла в квартиру и захлопнула дверь, видимо, решив, что разговор между нею и Ское тоже исчерпан.

Ское несколько секунд еще слышал ее невнятное бормотание за дверью.

Стал спускаться по лестнице, но в первом же пролете остановился у окна. Достал из кармана свой телефон, прощелкал адресную книгу до буквы «Н». Долго, нерешительно смотрел на экран, прежде чем нажать кнопку вызова, прежде чем позвонить Нике впервые за три года.

«Номер не обслуживается».

– Привет, Вадим.

– Ское?

– Можешь выйти?

– Выйти?

– Из дома. Я тут, под твоим окном.

Звонок сбросился. Ское убрал телефон в карман и прошелся по насыпной дорожке возле дома в одну и в другую сторону в ожидании Вадима. Через минуту распахнулись двери.

– Опять под окном и без серенады? – с порога пошутил Вадим. Тем не менее лицо его имело серьезное выражение.

Ское хотел улыбнуться, но не получилось.

– Зайдешь? – предложил Вадим.

– Нет, я всего на пару слов. Сильно не отвлеку.

– Насчет фильма? Если хочешь, чтобы я был оператором, то я уже сказал в прошлый раз, что…

– Нет, это по другому поводу.

– По какому?

Ское помолчал немного, прежде чем сказать:

– Насчет Ники. Я понимаю, что у тебя спрашивать не очень…

– Ское, брось, прошло три года, – резко оборвал его Вадим. – Спрашивай.

– Хотел увидеться с ней, но, кажется, она переехала. И сменила номер телефона.

– И ты думаешь, что я дам тебе ее новый адрес и новый номер?

– Вадим, если это…

– Я бы дал, – перебил Вадим. – Но у меня нет. Я не общался с ней с тех пор, как окончил школу.

– Понятно. Извини, что потревожил.

– Пробовал спросить у новых жильцов?

– Они ничего не знают. Купили квартиру через риелтора.

– И что теперь будешь делать?

Ское не успел ответить – у Вадима затрезвонил телефон.

– Алло, да? Игорь, это не ко мне. Такие вопросы решает Олег Степанович.

– Не буду тебя отвлекать, – сказал Ское и попытался уйти. Вадим схватил его за рукав, чтобы задержать, и продолжил говорить в трубку:

– Не в моей компетенции потому что. Не собираюсь я выполнять чужую работу… Знаю, что отец… Он… Хватит мне это повторять, я про отца всё знаю! – рявкнул Вадим и нажал «отбой». Сердито сунул телефон в карман, вздохнул, посмотрел на Ское, словно только сейчас его увидел. Отпустил рукав его куртки.

– Я пойду, – сказал Ское.

– А Ника? – рассеянно проговорил Вадим. Было видно, что он еще обдумывает телефонный разговор.

– Не увижусь с ней перед отъездом. Что поделаешь… Может, это и к лучшему.

– Постой, перед каким отъездом? – Вадим встряхнул головой. – Ты ведь только приехал.

– Магнитогорск не рад мне.

– О чем ты? Это город. Кому он может быть рад? Унылый пыльный город.

У Вадима вновь зазвонил телефон, но на этот раз он отвечать, похоже, не собирался.

– Тебе звонят, – заметил Ское. – А я пойду.

– Значит, уедешь?

– Постараюсь на завтра взять билет.

– А фильм? Ты хотел снимать здесь, – Вадим говорил с нажимом. Можно было подумать, что он сердится на Ское, что ему не все равно. В его лице даже появилось что-то от прежнего Вадима, и Ское почти улыбнулся.

Мелодия звонка наконец оборвалась, и одновременно открылась входная дверь. Выглянул отец Вадима.

– Ты почему не отвечаешь на звонок? Это по работе, – строго спросил он у сына. Вадим даже не обернулся к нему, сказал, глядя на Ское:

– Алексей Викторович, у меня гость.

– О! – только и смог выговорить тот. Он вышел на крыльцо, приблизился к Ское и теперь узнал его. – Ское Вильсон! Помню, помню. Приехал навестить родной город? Как твой дедушка?

– Хорошо, спасибо. А вы как поживаете? Как Марина Алексеевна? – вежливо поинтересовался Ское.

Алексей Викторович поджал губы на секунду, затем растянул их в узкой улыбке:

– Все хорошо. Зайдешь? – он повернулся к сыну: – Вадим, почему держишь гостя на пороге? Пригласи.

– Я приглашал, – буркнул Вадим.

– Заходи, Ское. Мы будем рады выпить с тобой чаю. Или кофе.

– Спасибо, но мне уже пора.

– Спешишь? А то поболтали бы с Вадимом, ведь три года не виделись, есть что обсудить.

– Он спешит поскорее смотаться из этого города, – вставил Вадим.

– Что ты такое говоришь? Ское приехал навестить деда, разве он уедет так скоро?

– Приехал и понял, что ошибся. Когда приезжаешь из Швеции в Магнитогорск, такое бывает. Накрывает осознание того, что совершил огромную ошибку.

– Перестань, Вадим.

– Я приехал не из Швеции, а из Москвы, – поправил Ское. – Но действительно собираюсь уезжать в скором времени, Алексей Викторович.

– Вот видишь, – сказал Вадим. – Счастливого полета!

– Вадим, не груби!

– С каких пор пожелание счастливого полета считается грубостью? – напустился на отца тот.

– Я пойду, – сказал Ское расстроенно. – До скорого, Вадим… точнее, наверное, прощай.

Вадим сверкнул глазами в его сторону и молча ушел в дом.

– Прости его, Ское. У нас сегодня был сложный день на работе, и, мало того, дела еще не завершены. Вадим весь на взводе. Да и я тоже. Но ты здесь ни при чем, поэтому извини нас. Если и правда надумаешь улетать, тогда хорошей тебе дороги.

– Спасибо.

Ское долго шел, не разбирая дороги, не обращая внимания на фонари и выглянувшую из-за облака луну. В полночь он забрел в свой собственный двор – ноги сами привели.

– Что ж, надо собрать вещи, – сказал себе Ское. Поднялся в квартиру. В комнате он долго смотрел на сложенные аккуратной стопкой, еще не до конца разобранные после приезда рубашки и джинсы, как будто пытался упаковать их в чемодан силой мысли.

Брякнул сигнал о сообщении. Ское не двигался минут пять. Потом пошевелил рукой. Нащупал рядом с собой телефон.

«Я внизу». Кто? Ское прочитал имя отправителя: Вадим. Странно.

Ское выглянул в окно и увидел Вадима. Он медленно прохаживался возле подъезда от одной скамейки к другой.

Ское вышел.

– Почему так долго? – обернулся к нему Вадим.

– Извини, не сразу прочитал сообщение.

– Ладно, неважно.

Вадим опустился на скамейку, собрал руки в замок и оперся на них подбородком. Складывалось впечатление, что начинать разговор он не собирается. Ское присел рядом.

– Я не хотел грубить, извини, – проговорил наконец Вадим после минутного молчания.

– Ничего страшного.

– Собираешь вещи? – Вадим повернул к нему лицо. Сердитое, хмурое лицо.

– Почти собрался начать собирать.

– То, что ты делаешь, – бегство, – выпалил Вадим. – Зачем было приезжать тогда? Ты вообще не похож на себя.

– Ты тоже не похож на себя.

Вадим проигнорировал это замечание и продолжил в запале:

– Планировал снять фильм – не стал. Захотел встретиться с Никой, сразу не получилось – сдулся. Ты как барышня, только что окончившая институт благородных девиц!

– Спасибо, – Ское не смог сдержать улыбку. – Барышней меня еще не называли.

– Ничего тут смешного нет! Ты изменился. Это если мягко.

– А если жестко?

– А не рассыплешься от расстройства?

– Постараюсь.

– Ты унылый пень.

– Еще раз спасибо.

– Да не за что! Приехал, чтобы тут же уехать! Город ему не рад, видите ли!

– Чего ты так разошелся? – усмехнулся Ское.

– Да ничего, – насупился Вадим. – Заявился ко мне и думал, что все осталось как прежде.

– Я так не думал, Вадим.

– Не появлялся три года… – проговорил Вадим и тут же осекся, словно не собирался это говорить. Ское молчал.

Стал накрапывать дождь, но ребята не сдвинулись с места. Оба разглядывали точечно намокающий асфальт.

– Останься. Сними фильм. Найди Нику, в конце концов, – нарушил молчание Вадим.

– Ты думаешь? – удивился Ское.

– Нет, это ты думаешь. Думаешь, что все эти годы я сох по Нике и плакал в уголке, зажав в кулаке ее надушенный носовой платок или еще какую-нибудь надушенную ерунду. Но ты ошибаешься. Так бывает только в сказках. Хотя нет, не только в них. Так бывает в сказках и в тебе, потому что ты почти что сказочный принц, с этим своим летающим кораблем. А в моей жизни все не так. Я не сжимаю в руках надушенные платки. У меня есть девушка – Кристина. А до нее была Эльвира. Девушки – они взаимозаменяемы.

– Как и друзья?

– Хочешь, чтобы я бросился тебе на шею с заверениями в вечной дружбе?

– Было бы неплохо.

– Обойдешься. Давай фильм снимать.

– Я же уезжаю.

– Мы уже решили, что ты остаешься.

– Когда это?

– Только что.

– В любом случае, ты говорил, что не будешь в этом участвовать.

– Я обманул. С чего начнем?

– С того, что у меня нет сюжета. Нет героев. Мне не о чем снимать.

– Отличное начало, мне уже нравится.

– Я скучал по твоему юмору, Вадим.

– Если бы ты сказал, что скучал по мне, вот тогда бы я напрягся.

– Я скучал по тебе.

– Что ж, я напрягся. А теперь к делу. Что мы имеем? Идей нет. Актеров нет. Композитора нет. Есть оператор и режиссер.

– Которые промокли под дождем рядом с домом режиссера. В доме – дед режиссера, но он уже спит. И оператор снова его не увидит. А это значит что?

– Что мы идем к режиссеру в поисках сухой одежды и в надежде все-таки встретить деда-невидимку, – заключил Вадим и поднялся со скамейки.

На следующее утро Вадим снова был у Ское.

– Вот, решил проконтролировать тебя – не смылся ли на первом же самолете обратно, в уютную Москву? – сказал он с порога. – А где дед? Дай угадаю: ушел гулять?

– Записался на танцы, у него сейчас урок танго.

– Танцы? Ничего себе! Сколько ему лет? Нет, не говори, пусть тоже будет тайной. Все-таки спрашивать возраст у дедушек некультурно.

– У девушек, – со смехом поправил Ское.

– И у девушек, и у дедушек.

– Ты сегодня не на работе?

– Суббота.

Вадим прошел в комнату Ское и плюхнулся в кресло.

– С чего начнем съемки, режиссер? Знаю: с сюжета. У тебя должны быть интересные истории в жизни. Ты же волшебный персонаж.

– Недавно, еще в Москве, я купил у бездомного продолжение сказки о принце и волшебнице.

– Кто бы сомневался. Даже не буду спрашивать, что тебя подвигло покупать что-либо у бездомного, – и так все ясно.

– И что же тебе ясно? – улыбнулся Ское.

– Ты шел по тротуару, весь такой возвышенный, и вдруг увидел бездомного. И подумал: «Не купить ли мне у него продолжение сказки о принце? А то скучновато как-то стало». Я прав?

– В чем-то.

– В чем?

– Я действительно шел по тротуару.

– А если серьезно: почему бы тебе не снять фильм о себе?

– О себе?

– Я не имею в виду документалку. Используй случаи из своей жизни. Сделай из них цельную историю. И угости меня чаем с вафлей, наконец.

– Конечно, – кивнул Ское и ушел на кухню ставить чайник. Вадим последовал за ним.

– Значит, ты согласен со мной?

– Да, Вадим. Я согласен угостить тебя чаем с вафлей.

– А что говорит твой препод? У тебя же есть какой-нибудь там главный препод, сэнсэй и так далее?

– Есть. Он говорит, чтобы я не мозолил ему глаза своим унылым видом. Поэтому он отправил меня в Магнитогорск.

– Правильно сделал. Магнитогорск не удивишь унылым видом.

Ское разлил кипяток по чашкам и, как делал Петр Андреевич, долил сверху заварки.

– Так вкуснее, – пояснил Ское. Он придвинул поближе к Вадиму тарелку с вафлями.

– А Ника? – спросил Вадим, откусив кусок от вафли.

– Что?

– Как ты планируешь ее найти?

– Я не планирую.

Вадим съел одну вафлю, потянулся за другой, сказал:

– После того как мы закончили школу, я видел ее два раза на улице.

– Да?

– Она шагала одна, а я всякий раз шел по другой стороне улице. Она меня не замечала.

Ское тоже взял вафлю и принялся медленно ею хрустеть.

– Вчера ты прибежал среди ночи, чтобы узнать у меня ее адрес, а сегодня хрустишь вафлей. Ладно, я понял: ты не хочешь обсуждать Нику, – сказал Вадим. – Можешь так показательно не хрустеть.

Ское запил вафлю чаем и промолчал.

– А что с той сказкой, которую ты купил у бездомного? Может, сделать ее основой сюжета?

– Она осталась в Москве. И кроме того, она неоконченная. Обрывается на полуслове.

– Тогда действительно… Остается только молча жевать вафли.

– Завтра я иду на собрание клуба масок. Пойдешь со мной?

– Собрание? Клуба? Масок? – отделяя каждое слово, повторил Вадим.

– Да.

– Если что, это была крайняя степень удивления. Тут требуется объяснение, а не просто «да».

– Клуб масок – это место, где собираются люди, которые не знают друг друга в лицо: они всегда в масках.

– А смысл?

– Остаться неузнанными.

– Когда ты успел раскопать здесь какой-то клуб масок? Я живу в этом городе всю жизнь и никогда не слышал ничего подобного, тогда как ты приехал всего пару дней назад. Хотя о чем это я? Сказки мне на голову тоже не падали, и за мной не бегали синеволосые волшебницы.

– В клубе собрания по воскресеньям, средам и пятницам. Руководит всем енот.

– Значит, енот-руководитель?

– Енот главный, но не признается в этом. На прошлом собрании участники клуба декламировали стихи собственного сочинения.

– То есть вчера я, весь такой в деловом костюме, участвовал в тендере вместе с отцом в его фирме, а завтра буду читать стихи еноту?

– Не пойдешь?

– Пойду, конечно.

– В пять вечера.

– А где?

– Понятия не имею. Я так и не понял, где был. Но туда можно доехать на трамвае.

– Доехать на трамвае. М-да. Знаешь, а я все-таки немного отвык от тебя, Ское.

– Обратно я приехал на двенадцатом трамвае. Давай и туда поедем на нем.

– Логично.

Ребята дождались нужного трамвая.

– Остановка была какая-то невзрачная, люди серые, деревья пыльные.

– Спасибо, что описал весь наш город в одном предложении. А конкретнее? Может быть, название? На остановочном комплексе бывают такие буковки, из которых складываются слова. Например, «ул. Ленинградская». Знаешь такое?

– Названия не было. Но видны были три трубы комбината в красно-белую полоску.

– Табличка на доме?

– Переулок, 6.

– Просто переулок?

– Не просто переулок, а шесть.

– Очень смешно. Как мы найдем это место?

– Будем смотреть в окно, а когда заметим пыльные деревья и трубы комбината – выйдем.

– У меня ощущение, что я разговариваю с пятилетним ребенком.

– Это единственный способ попасть в клуб масок.

– Вот-вот.

Вышли на самой серой из остановок.

– Здесь?

– Похоже. Вон трубы. Только их почему-то две, а было три.

– Не обращай внимания. Две, три – какая разница? Это же металлургия. Одну уже переплавили во что-нибудь более полезное. Как выглядел дом?

– Желтоватый, облупленный. Четырехэтажный. С аркой.

– Здесь почти все такие. Только с арками проблема. Видишь хотя бы одну?

– Нет.

– Может, без арки сгодится?

– Может, и сгодится, – улыбнулся Ское. Его забавляли поиски неведомого дома в компании Вадима. – Давай остановимся на этом.

– Уверен? – с сомнением посмотрел на приятеля Вадим.

– Нет, но с чего-то же надо начинать. Он, конечно, тоже без арки, но вдруг это не принципиально?

– Да действительно. Арки такие непостоянные.

Ребята подошли к дому поближе. На его боку висела табличка: «Ул. Чайковского, 26».

– Не тот. Но композитор хороший.

– Это не композитор, это дом.

– Знаю. Пойдем дальше, проверим соседний.

Когда приблизились к соседнему дому, увидели подобную табличку: «Ул. Чайковского, 28». У Вадима зазвонил телефон. Он достал его из кармана куртки, посмотрел на экран, нахмурился, но ответил. Несколько секунд слушал, что ему говорят, а потом раздраженно ответил:

– Пап, я не могу сейчас… Чем я таким важным занят? Ничего сверхъестественного: всего лишь ищу клуб, в котором люди в масках зверей читают друг другу стихи, а руководит всем этим делом енот. Что?.. И не думал шутить. Я не… Сегодня воскресенье, папа…

Вадим замолчал, выслушивая ответ отца.

– Ладно. Как скажете, Алексей Викторович, – холодным тоном произнес он и сбросил вызов. Посмотрел на Ское: – Похоже, моя встреча с енотом отменяется ради встречи с… Ну, не будем ругаться. В общем, отец зовет меня на деловую встречу, которая состоится почему-то сегодня, а не завтра, как планировалась.

– Ничего страшного, Вадим, иди.

– Останешься искать клуб?

– Прогуляюсь немного в этом районе. На часах уже полшестого, на собрание клуба мы все равно опоздали.

– Ладно. Уехать бы еще отсюда, – Вадим сунул руки в карманы и огляделся. – Вызову такси, – он вновь достал телефон и, прежде чем набрать номер, усмехнулся: – Еноту привет, если встретишь.

Ское гулял по улице Чайковского до темноты. Отчего-то ему нравилась магнитогорская тьма. Она была неровной. Не все фонари горели: некоторые мигали, другие не работали. По краям тротуаров лежали листья, почти неразличимые в темноте.

Ское думал о фильме. Откуда берется сюжет? Сегодня его нет, а завтра может появиться из сущей мелочи вроде этих листьев, которые как будто спрятались от людей в ожидании холодов. Чего еще могут ждать упавшие с дерева листья?

Листья напомнили Ское музыку в конце фильма. Он сам не понимал, чем же они похожи. Чем-то неуловимым. А может, неуловимость и есть их общая черта? В фильме, когда история уже закончилась, зачем-то звучит музыка. Кому она теперь нужна?

Так и листья. Дерево сбросило их на землю, но они зачем-то все еще красивы. Даже красивее летних. Притихшие, спокойные, смиренные.

Ское увидел арку. Из нее показалась морда козы. Ское от неожиданности остановился. Коза остановилась тоже, но лишь на секунду; потом резко, будто бы испуганно, скрылась в тени арки. Ское быстрым шагом последовал за ней. Эта девушка явно из клуба масок. Ское вспомнил ее: она опоздала и хриплым голосом декламировала длинное странное стихотворение. Сейчас он спросит у нее, где находится клуб.

Ское забежал в арку и оказался в том самом дворе. Понурые дома снова шептались ветром. Он огляделся. Козы нигде не было видно. Двор вновь был пустой, словно необитаемый. Ское нашел подъезд с потрепанным плакатом-вывеской клуба масок и вошел внутрь. Преодолел два темных этажа, на третьем брезжил свет от раскачивающейся лампы. Ское дернул ручку единственной на этаже двери, но та оказалась заперта. Он постучал – тишина. Посмотрел на часы – без пятнадцати семь. Конечно, собрание клуба уже закончилось.

Ское вышел на улицу и вновь огляделся. Куда же делась девушка в маске козы? И почему убежала от него?

Обдумывая случившееся, Ское перешел дорогу к трамвайной остановке. Вскоре подошел двенадцатый номер. Ское намеревался спросить у контролера, как называется остановка, но в вагоне никого не оказалось. В полном одиночестве он проехал какие-то тусклые, будто заброшенные, районы, мост через реку Урал. Когда трамвай въехал на другой берег реки, люди стали заходить в вагон.

Ское сошел на своей остановке и медленно побрел к дому.

«Какой удивительный город, – подумал Ское. – Он многое прячет в пыли своих улиц под слоем обманчиво-серой краски».

Вадим и Алексей Викторович вернулись домой поздно. Вадим бросил куртку мимо вешалки и молча направился на второй этаж, в свою комнату.

– Куртку повесь нормально! – крикнул ему вдогонку отец, но Вадим уже поднимался по лестнице с самым упрямым видом. – Я же извинился, что оторвал тебя от прогулки. Вадим!

Алексей Викторович последовал за сыном. У двери комнаты поймал его за рукав и развернул к себе.

– Не веди себя как ребенок. Это работа. Ее надо работать. Так получается, что не всегда по будням.

– Я вообще не понял, зачем был нужен там, – с нажимом ответил Вадим.

– Затем, что ты стажируешься. Твое участие обязательно. Учишься, набираешься опыта.

– А меня достало стажироваться у тебя!

– Есть устрицы и молча улыбаться было слишком сложно?

– Плевать на устрицы, я их терпеть не могу! Дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что ты мной помыкаешь!

– Я твой руководитель, Вадим. А ты подчиненный.

– Достало быть твоим подчиненным!

– Когда-нибудь ты займешь мое место, станешь директором. Но не сейчас.

– А я не хочу быть директором!

– Остынь, Вадим.

– Я! Не хочу! Быть! Директором!

– А кем ты хочешь быть?

– Да хоть кем! Лишь бы подальше от тебя!

Алексей Викторович глубоко вздохнул и оперся о стену. Плечи сдавила усталость, а где-то в грудной клетке появилось ленивое, тягучее равнодушие ко всему, что говорит ему сын. Все эти обидные слова – сколько раз он их слышал?

– У тебя характер, как у матери, – сказал он спокойно.

– Не напоминай мне о ней! – хрипло выдавил Вадим.

– Прекрати скандалить, хорошо? Я тоже устал. И вот еще что: не хочешь работать в фирме – не работай.

– Что? – не поверил своим ушам Вадим.

– Что слышал. Завтра можешь не приходить на работу.

– Ты меня выгоняешь?

– Не выгоняю. Освобождаю. Мне не нужен капризный ребенок в подчинении. Разберись в себе для начала, ладно? А я спать. Завтра опять рано вставать.

– Папа…

– Я все сказал. Отдохни. Подумай. Определись. Спокойной ночи.

В понедельник утром Вадим вновь стоял у двери Ское и нажимал на кнопку звонка. Ское открыл.

– Сдается мне, – сказал он с улыбкой, – что ты полюбил вафли.

– Отец выгнал меня с работы, – ответил Вадим.

Ское перестал улыбаться.

– Заходи.

Они расположились на кухне. Вадим молчал, пока Ское разливал по чашкам чай, а Ское вспоминал, как тот не раз приходил к нему, когда случались трудности.

– Поссорились? – нарушил молчание Ское.

– Да нет. Я пытался поссориться, но не получилось.

– Тогда что произошло?

Вадим сделал глоток чая, обжег губы и закусил вафлей.

– Я правда не хочу работать в фирме отца, – признался он. – И отец это понял. Он отпустил меня. Уволил, можно сказать.

– А чем ты хочешь заниматься?

– Не знаю. Ничем. Он прав. Мне надо подумать.

Вадим затих на несколько минут. Ское тоже молчал, чтобы не прерывать ход его мыслей.

– Я не знаю, Ское. Кажется, я ни на что не гожусь, – проговорил он наконец. – Все бесит. И больше всего – быть в подчинении у отца. Меня воротит от этого!

– Раньше тебе нравилось фотографировать, помнишь? И рисовать.

– Этим не заработаешь на жизнь. Что за профессия – художник? Тем более у меня нет специального образования.

– И снимать кино тебе нравилось.

– Из той же категории. Я, конечно, понимаю, что ты учишься на режиссера. Но сколько выпускников в конце концов становятся известными режиссерами?

– Единицы.

– Ну и зачем это нужно?

– Затем, что иначе я не могу.

– А я могу иначе. Могу не быть художником. И оператором тоже могу не быть. Как там клуб масок? – резко сменил тему Вадим.

– Нашел здание. Но собрание уже кончилось на тот момент. Зато я встретил козу.

– Козу? Хотя что это я. Конечно, козу, кого же еще.

– Девушку из клуба в маске козы.

– И что говорит коза?

– Ничего. Она убежала от меня.

– Убежала от тебя? Нестандартное поведение для девушки. Обычно они бегут в обратную сторону – к тебе, а не от тебя. И что теперь будешь делать? Искать ее? Ты же всегда кого-нибудь ищешь.

– Иногда, чтобы найти, нужно бросить поиски.

– Фраза в духе ванильных цитат.

– В сказке тоже была девушка в маске козы. В конце оказалось, что под маской скрывалась злая волшебница. Она украла у принца корабль.

– Думаешь, коза вышла к тебе прямиком из сказки?

– Всякое бывает.

– Это бред! Все еще веришь, что эти сказки о тебе? Невозможно. Какой-то незнакомый мужик продает тебе текст, в котором снова эта история о принце и волшебнице.

Ское промолчал в ответ.

– Признай, что это просто совпадение. Ты не принц. И никаких синеволосых волшебниц тоже не бывает.

Ское не хотел ничего признавать. Он разглядывал поднимающийся над поверхностью чая пар с преувеличенным вниманием и упрямо молчал.

– Ты как ребенок, который остался маленьким, когда все его сверстники уже выросли. Где-то я такое читал.

– Питер Пэн, – подсказал Ское.

– Точно. И он тоже летал – правда, без корабля.

– И я летаю без корабля. Главным образом на самолете.

– Я не верю в сказки. И не верю в козу. И в клуб масок – нет никакого клуба, ты все придумал. И про синеволосую волшебницу тогда, три года назад, тоже наверняка придумал. И еще: я не верю, что ты найдешь Нику.

Ское посмотрел в глаза Вадиму.

– И в меня не веришь? Я же принц, – и горько усмехнулся.

– Никакой ты не принц, а обычный человек. Признай это наконец.

Ское стало грустно. Он поднялся со стула и отвернулся к окну. По стеклу текли ручейки, а у подъезда уже собралась небольшая лужа.

– Зачем же ты согласился снимать со мной фильм?

– Не знаю. В какой-то момент показалось, что все может быть как раньше. Но мне уже не шестнадцать, да и искать корабли на крышах никогда не было делом моей жизни. В общем, я пойду, – сказал Вадим в спину Ское. Тот все еще стоял у окна.

Не оборачиваясь, Ское предложил:

– Возьми мой зонт. Там дождь.

– Обойдусь. Я не боюсь воды.

После свидания, которое на этот раз решили провести в кинотеатре за просмотром свежего ужастика, Вадим проводил Кристину до консерваторского общежития и теперь направлялся обратно. Когда вошел в дом, сразу заметил на вешалке у двери женский плащ. И даже узнал этот плащ. Из глубины дома доносились приглушенные голоса.

Снял обувь и, стараясь ступать тихо, приблизился к приоткрытой двери гостиной.

– Я хочу встретиться с сыном, только и всего. Иначе не летела бы сюда семь часов с пересадкой.

– Не думаю, что он захочет видеть тебя.

– Я это знаю, Леша! Он добавил мой номер в черный список. Теперь я не могу дозвониться. Пробовала с других номеров – просто не берет трубку.

– Вернется домой – сама с ним говори.

– Приходила сегодня в офис, рассчитывала застать его там.

– Я его уволил.

– Что? Да как ты мог?!

– Не желает работать под моим началом. Я решил: пусть поразмыслит. Не буду заставлять, надоели его вспышки по любому поводу. Так что в офисе встретить его теперь проблематично. Жди здесь, должен скоро прийти.

– А где он?

– Гуляет с девушкой.

– Леша, я не могу так больше! Я очень скучаю.

– Ты сама нас бросила ради какого-то…

– Не надо, Леша, не говори гадостей, ты его совсем не знаешь!

– И знать не хочу. В любом случае, это твое решение. И заставлять Вадима общаться с тобой я не собираюсь.

– Поговори с ним. Пожалуйста. Он же придет сейчас и… я не знаю. Не захочет меня видеть в лучшем случае. Поговори с ним предварительно.

– Не буду. Да и это бы не помогло, ты ведь знаешь нашего сына.

– Не общалась с ним уже три месяца. Когда он узнал обо всем, то хотя бы кричал на меня. А теперь молчит. Леша, помоги.

В узкую дверную щель Вадим не видел ни отца, ни матери, только пустой диван, журнальный столик и вазу с пышными цветами на нем. Значит, сидят в креслах по разным углам комнаты.

Вадим не стал слушать дальше. Вернулся в прихожую, надел обувь, вышел наружу и беззвучно прикрыл за собой дверь.

– В каком смысле под окном?

– В самом прямом.

Кристина подошла к окну. Внизу стоял Вадим. Он помахал ей телефоном и вновь приложил его к уху.

– И что мне с тобой делать? Уже почти одиннадцать, я не могу выйти.

– Выходить не надо. Ты скажи, как я могу проникнуть внутрь.

– Что? – вскрикнула Кристина, но тут же осеклась – испугалась, что ее услышат в соседних комнатах. Стены в общежитии легко пропускали любые звуки. Поэтому девушка перешла на шепот: – Ты с ума сошел? Сюда нельзя посторонним.

– Я тебе посторонний?

– Ты понял, о чем я.

– Да ладно, будь романтичнее. Я, как настоящий рыцарь, залезу к тебе в окно, потому что безумно соскучился. Только скажи мне, в какое окно можно залезть. Твое высоковато, боюсь, доспехи меня к земле будут тянуть.

– Рыцари не лазили по окнам!

– Не будь занудой, малыш.

Кристина тяжело вздохнула. Она знала, что сегодня дежурит наиболее строгая из двух комендантш. Если ей попасться, мало не покажется. Может даже дойти до выселения. А где ей жить тогда? В Магнитогорске у нее ни родственников, ни друзей, комнату снимать дорого… Впрочем, Кристина одернула себя – слишком уж далеко она зашла в своих мыслях.

– На первом этаже есть окно в душевую, – прошептала она в трубку. – Третье слева. Оно кажется закрытым, но шпингалет там сломан.

– Понял.

– Только тихо!

Через несколько минут Вадим влез в темную душевую, и сразу же вбежала Кристина. Она зашипела на него, приложив палец к губам, хотя он и так молчал. Схватила за руку и потащила из душевой на лестницу.

– Ты хоть в курсе, что я прилежная отличница? – буркнула она.

– Кажется, ты скрыла от меня этот темный факт своей биографии, – усмехнулся Вадим.

– Нас не должны застукать!

– Застукать за чем? – улыбнулся Вадим, дернул Кристину за руку, она тихо охнула, развернулась к нему и оказалась в объятиях. Вадим поцеловал ее, Кристина толкнула его в грудь.

– С ума сошел?

– Ты уже спрашивала.

– Давай хотя бы до комнаты дойдем.

– Звучит многообещающе.

– Еще чего!

– Домой я сегодня возвращаться все равно не собираюсь.

– То есть как? – воскликнула Кристина и тут же прикрыла рот рукой. Сжала запястье Вадима, чтобы он остановился. Они прислушались – все тихо – и направились дальше. До самой комнаты не проронили ни слова, а когда вошли, Кристина аккуратно затворила дверь и развернулась к Вадиму.

– Собираешься остаться у меня на всю ночь?

– Могу спать на коврике у двери, как верный песик.

– Это не смешно, Вадим. Меня выгонят, если заметят.

– Где же твой бунтарский дух?

– У меня его нет!

– Очень жаль, сейчас пригодился бы.

– Хватит шутить, лучше расскажи, что случилось.

– Ничего не случилось. Не могу я навестить свою девушку без повода, что ли? Прилежную отличницу, как выяснилось.

– Можешь, но…

– Ты такая пугливая.

– Да потому что обычно парни в мою комнату ночью не проникают!

– И хорошо! Я бы не одобрил, если бы они проникали.

– Вадим!

За дверью послышался шорох, Кристина испуганно вздрогнула, Вадим обхватил ее лицо ладонями и поцеловал.

– Хороший способ пребывать в тишине, пока по общаге рыщет комендантша, – объяснил он после.

В кармане у него завибрировал телефон. Он заранее знал, кто звонит, и тем не менее решил ответить.

– Я останусь у Кристины на ночь, – сказал он сразу. Кристина сделала ему большие глаза – как он может так говорить? Что о ней подумают? А главное – кто подумает? Кому это Вадим так открыто заявляет о своих планах на ночь? Но Вадим не обратил на нее никакого внимания. – Да, в общаге. Нет, не пускают, но для меня сделали исключение… Я сказал, останусь, – тон у Вадима стал ледяным, губы сжались в узкую полоску. – Не вернусь, пока она не уйдет из нашего дома, понял? Передай ей… Нет! Не надо давать ей трубку. Папа!

Вадим резко убрал телефон от уха и сбросил вызов. Почти сразу телефон завибрировал вновь. Вадим проигнорировал. Телефон замолк, но ненадолго. Вадим нервно нажал на экран.

– Что еще? – рявкнул он, осекся, затаил дыхание. Кристина тоже перестала дышать и смотрела на него во все глаза. Он помолчал несколько секунд, выслушивая, что ему говорят. Кристине показалось, что из трубки донесся всхлип. Она жадно изучала лицо Вадима – никогда его таким не видела. Губы он сжал в гневную полоску, но с глазами ничего сделать не смог – они стали большими и грустными, как у потерянного ребенка. Вадим сглотнул и произнес раздельно: – Не звони мне никогда, поняла?

Вадим сбросил вызов и смотрел на экран телефона, пока тот сам не погас.

– Кто это? – спросила Кристина.

Вадим вздрогнул. Он будто бы и забыл, где находится и что рядом кто-то есть.

– Твоя бывшая девушка? – робко выговорила Кристина. Она не собиралась скандалить. Только узнать, с кем Вадим так жестко и неравнодушно разговаривал.

– Моя мать.

– Что? Твоя мама? А разве можно так со своей…

– Если ты против, чтобы я остался, – перебил Вадим, – переночую на вокзале. Расстелю газетку, как водится…

– Нет! Нет, я не против. Но Вадим…

– Замолчи на эту тему, хорошо? – попросил он.

– Хорошо, – поспешно согласилась Кристина. Она схватила его ладонь и сжала в попытке вложить в этот жест все свое сочувствие.

За весь день Ское ни разу не вышел из дома. За весь день дождь ни разу не прекратил идти. Они – дождь и Ское – смотрели друг на друга через оконное стекло и недоумевали, каждый о своем. Дождь не понимал, почему в такой погожий денек парень, который гуляет всегда без зонта, заперся в своей комнате.

Ское же раздумывал над словами Вадима. Выдумка? Вся его жизнь – выдумка? Ну, может, не вся, а крупный кусок жизни. Тот, где синеволосые волшебницы гуляют по городу, где козы испуганно прячутся в арках, где неведомый клуб масок образовывается на безымянной улице в пустом дворе лишь для того, чтобы несколько стихотворцев продекламировали друг другу свои опусы, умудрившись не раскрыть своих лиц.

Но что, если это и есть его жизнь? Он не Питер Пэн. И он не принц. Он парень из Швеции, мечтающий стать режиссером. Но все это – дожди, маски, козы, нарисованный простым карандашом город – серый, растушеванный дымом Магнитогорск, трамваи, увозящие неведомо куда, – его жизнь. Настоящая. Не придуманная, как сказал ему Вадим. Просто она у него такая – забавная и своенравная, немного сумасшедшая и хрупкая, как капля дождя в полете. Капля приземляется, разбивается на водяные осколки, смешивается с осколками других разбитых капель, собирается в лужу, чтобы отразить в себе синеющее после непогоды небо.

Такая у него жизнь. И другая, более нормальная, ему не нужна. Что ему действительно нужно, просто необходимо, так это…

Ское приоткрыл окно, и сразу воздух, надутый как парус, внес в комнату несколько капель – подарок дождя. Капли легли на письменный стол блестящими крапинками.

…снять фильм. Такой же безбашенный, как его жизнь – с любыми козами, которые захотят быть в кадре, с облаками, с хмурым и ясным – но настоящим, не бутафорским – небом, с мокрыми серыми дождями и сухими карими листьями. И с музыкой.

– Хорошо провел время?

Вадим снял куртку и прошел в столовую, проигнорировав вопрос отца.

– Есть хочу ужасно.

Он опустился на один из многочисленных стульев, расставленных вокруг длинного белого обеденного стола.

– Что у нас на завтрак?

– Поищи сам в холодильнике, – буркнул отец.

– Почему ты не на работе?

– Уже ухожу.

– Меня мог бы не ждать. Я уже большой мальчик. И еще у меня есть специально обученный ключ, чтобы я сам, без твоей помощи, мог попадать в дом. Это у меня лет с десяти. Хорошая вещь, нужная.

– Не дерзи. Я полночи из-за тебя не спал.

– Я тоже не спал полночи. Правда, в моем случае это было скорее приятно.

– Прекрати паясничать! Твоя личная жизнь меня сейчас волнует меньше всего.

– Что же тебя волнует?

Алексей Викторович вздохнул.

– Я устал быть третьим в ваших ссорах, Вадим.

– Не понимаю, о чем ты.

– Понимаешь. Ты уже взрослый. Вы оба взрослые, чтобы разобраться с этим самостоятельно, один на один.

Вадим поднялся со стула и подошел к холодильнику.

– А Нина сегодня не работает? Может, она сделает мне яичницу?

– Не меняй тему.

– Помнится, ты собирался в офис.

Вадим вытащил из холодильника кусок сыра, масленку и закрыл дверцу.

– Мы с твоей мамой решили конфликт, можно сказать, полюбовно. Развелись без скандалов.

– Развелись полюбовно – это как-то несовместимо.

– Вадим, будь хоть немного серьезней.

– Серьезней?

– Поговори с ней.

– По-твоему, отпустить эту… к любовнику, с которым она тебе изменяла сколько-то там месяцев или, не знаю, может быть лет, – это быть немного серьезней? Это по-взрослому, да?

– Вадим, успокойся.

– Это просто лицемерие. Ты сделал вид, что все хорошо. Я не такой лицемер, как ты. У меня не получится.

– Прикуси язык, Вадим!

– Я всего лишь честен. Ты лицемер. А она…

– Помолчи, – угрожающе тихо сказал Алексей Викторович. Он стоял, уперев кулаки в столешницу, и смотрел куда-то вниз.

Вадима поразила догадка.

– Она здесь?

Отец промолчал. Даже не поднял глаза на него.

– Она все еще здесь?!

Вадим выбежал в коридор.

– Выходи, – сказал он громко. Алексей Викторович очень быстро оказался рядом, попытался взять его за локоть, но Вадим вывернулся. – Выходи! Хотела на меня посмотреть? Вот я!

– Не будь психом, Вадим. Она…

Но Алексей Викторович не успел договорить. Из гостиной показалась Марина Алексеевна. Она не решилась покинуть комнату полностью и так и осталась на пороге.

– Убирайся…

– Сынок, я соскучилась.

– …из нашего дома!

– Позволь мне…

– Убирайся, я сказал! – крикнул Вадим.

– Давай поговорим, пожалуйста.

– И не возвращайся больше!

– Сынок…

– Уходи!

– Я люблю те…

– Вон отсюда!

– Вадим, ты перегибаешь палку. Остынь, в конце концов! – вмешался отец, но Вадим продолжал в запале:

– Или уйду я! Насовсем! Выбирай.

– Бразильский сериал какой-то, – вздохнул Алексей Викторович.

Марина Алексеевна больше ничего не сказала. Она резко кинулась в прихожую. Руки тряслись, она с трудом натянула сапоги и выскочила за дверь.

– А ты?! – Вадим развернулся к отцу. Взгляд его был злым. – С ней заодно!

– Вадим, она тебе не враг.

– Устроил западню для меня в собственном доме!

– Откуда в тебе столько ярости?

– Ненавижу тебя!

– Невозможно ненавидеть всех. Даже у тебя не получится. Когда-нибудь ты…

Вадим не стал слушать, что произойдет когда-нибудь. Он, как и мать, выскочил из дома.

Вадим брел, не разбирая дороги. Просто шел пешком. Давно он столько не ходил. Вместе с ним шел дождь, но Вадиму было все равно. Он даже не замечал, что насквозь промок.

Когда ему надоело идти – просто наскучило, – он сел на скамейку. И долго сидел. Не смотрел по сторонам, а смотрел только себе под ноги.

Когда ему надоело сидеть – просто наскучило, – он захотел позвонить. Кому-нибудь. Вытащив из кармана телефон и долго, многие минуты, разглядывая темный экран, он понял, что звонить некому. Кристине… он не мог придумать, что бы сказал ей сейчас, если бы позвонил. Молчал бы в трубку, и только. Ское… нет. Ему он тоже не может позвонить. После того, что наговорил ему? Нет. Ское не станет с ним разговаривать. Или станет. Он вежливый. Но будет уже не то. Ское ему больше не друг. Давно не друг. Ничто не бывает навсегда. И ничто не возвращается, все только исчезает.

Вадим сунул телефон в карман. Карман промок, оказывается. Хлюпнул, как старая калоша. Вадим ощупал свои джинсы, потрогал рубашку. Похоже, вышел без куртки. Вся одежда промокла, наконец заметил Вадим. От этого почему-то стало немного легче. «Можно сосредоточиться на мокрой одежде, – подумал Вадим. – Можно замечать, что холодно, что дрожат руки – от холода, конечно. Что стучат зубы. Тоже от холода. Можно просто замечать дождь, а больше ничего не замечать».

Вадим поднялся со скамейки – и тут увидел ее.

Козу.

Она, казалось, смотрела прямо на него. На другой стороне улицы. Постояла немного на месте и двинулась по тротуару.

Вадим подошел к переходу, дождался зеленого света, а когда достиг противоположной стороны улицы, коза уже сворачивала за угол. Вадим ускорился. Добежав до угла дома, он тоже свернул, но впереди никого не оказалось. Вадим все равно шел, не сбавляя шага, до следующего поворота улицы. Но и там коза не обнаружилась.

Вадим остановился и рассмеялся. Прохожий дядька в мятом плаще подозрительно заглянул ему в лицо и ускорил шаг.

Вадим так же резко, как начал, перестал смеяться. Он достал из кармана телефон и некоторое время наблюдал, как капли приземляются на экран и расплываются. Когда экран полностью намок, Вадим разблокировал его и набрал номер.

– Я видел козу, – сказал он в трубку. Попытался усмехнуться, но уже не было смешно. Голос прозвучал грустно.

– Что случилось, Вадим?

– Говорю же: видел козу.

Капли дождя на щеках показались Вадиму слезами. Но это не так, он никогда не плачет. Вообще никогда. Это правда не слезы. Ему девятнадцать, какие слезы?

– Я видел козу, – повторил Вадим.

– Приходи, я открыл новую пачку вафель, – просто сказал Ское, и Вадиму почему-то сразу стало легче.

– Я буду снимать с тобой фильм, – сказал он, едва войдя в квартиру.

– Звучит как «я выйду за тебя замуж», – усмехнулся Ское.

– Никогда. В смысле, не выйду за тебя никогда. Но фильм снимать буду.

– За последние несколько дней ты не в первый раз приходишь к такому решению.

– Я серьезен. На этот раз все по-настоящему.

– Понятно.

– И я видел козу.

– Можешь взять мою одежду в шкафу. Твоя не сказать чтобы сухая.

– Почему ты игнорируешь факт виденной мною козы?

– Я тебя услышал: ты видел козу, молодец. Где встретил?

– Понятия не имею. На какой-то улице. В основном смотрел себе под ноги, поэтому могу сказать только, что улица была мокрая.

Ское улыбнулся.

– Я решил снять фильм про девушку в маске.

– Здорово! Уже придумал сюжет?

– Пока нет, это только идея.

– И кто будет играть главную роль?

– Одна интересная девушка. Ты видел ее сегодня на какой-то неведомой, но очень мокрой улице.

Когда Вадим вернулся от Ское, отец был еще на работе. Вадим поднялся к себе в комнату и после недолгих поисков выудил из дальнего угла шкафа свой зеркальный фотоаппарат. Достал его из коробки, повернул переключатель до отметки «ON», фотоаппарат подмигнул Вадиму зеленой лампочкой, но так и не включился – сел аккумулятор. Вадим поставил его на зарядку.

Через полчаса не сдержался, выдернул зарядное устройство из розетки, вставил аккумулятор в аппарат, включил. На экране высветился значок неполного заряда батареи, но Вадиму было все равно. На какое-то время хватит, и ладно.

Он взял фотоаппарат и вышел из дома.

Когда снимали первый фильм три года назад, Ское заставлял его фотографировать на улицах. Искать хорошие ракурсы, ловить интересные моменты окружающей жизни. Именно этим он и собрался заняться сейчас. Вадим направился в парк, расположенный недалеко от дома. Ское нравятся листья, это Вадим помнил. С них и решил начать свою творческую тренировку.

Аккумулятор держал заряд довольно долго. Вадим снял серию фотографий с кружащимися на ветру листьями, но эта серия не удовлетворила его. Чего-то не хватало. Листья смотрелись красиво, композиционно кадр был выстроен верно, но и только. Вадиму хотелось большего, но чего, он и сам не понимал.

Ходил по улицам, выискивая это таинственное что-то. Пока не встретил облысевшее дерево. В череде золотых, и багряных, и даже еще по-летнему зеленых оно смотрелось не растением, а обломком растения. Казалось, оно погибло. Серый шершавый ствол был прям, как осанка солдата. Вытянутые тонкие ветви смотрели вверх, а на них коричневыми птицами притулились, нахохлившись, последние листья. Листья сидели с таким видом, словно вот-вот упорхнут.

«Последние листья улетели на юг», – подумал Вадим и сам удивился этой мысли. Слишком уж она была не его. Скорее, Ское мог такое подумать. Вадим сделал несколько фотографий, на которых не было видно ствола дерева – в кадр попали только верхние ветки с листьями-птицами.

Вадим улыбнулся. Фотоаппарат подмигнул ему последним сделанным кадром и погас – разрядился аккумулятор. Можно возвращаться домой.

– Мама улетела обратно в Петербург, – сказал Алексей Викторович, встретив Вадима в прихожей.

Тот промолчал и даже не взглянул на отца. Алексей Викторович увидел в руках сына фотоаппарат и удивился:

– Решил пофотографировать?

Вадим снова ничего не ответил, мимо отца направился в свою комнату.

– Отмалчивайся, если хочешь, – сказал Алексей Викторович ему в спину. – А захочешь поговорить – я рядом.

Вадим закрыл за собой дверь комнаты, включил компьютер и скинул фотографии. Пролистал их. Последняя серия Вадиму очень понравилась. В ней чувствовался сюжет. И чувствовалась грусть – но тихая, едва заметная.

«Захочешь поговорить – я рядом», – крутились слова отца в голове Вадима где-то на заднем плане, пока он листал снимки. От них тоже веяло печалью. Никогда прежде отец не говорил ему такого. Вадим постарался отогнать эти мысли, забыть, притупить непрошеную грусть. Открыл фоторедактор и попробовал скорректировать цветовую гамму фотографий. Делал их то ярче, то темнее, то более насыщенными, то переводил изображение в черно-белый цвет. Ничего не помогало. Фотографии были хороши в своем натуральном виде.

Вадим свернул окно редактора и открыл последний снимок, сделанный за несколько секунд до того, как погас экран фотоаппарата. Ветки и листья смазались – должно быть, камера дрогнула в руках Вадима. В фокусе оказалась лишь одна коричневая птица. У нее было два крыла – два сухих листа, они остриями смотрели вверх, едва держась истонченными черешками за ветку. Птица почти взлетела.

Вадим отправил эту единственную фотографию Ское. Через минуту от него пришел ответ: «Это почти музыка, Вадим».

«Почти?»

«Это музыка».

В среду в четыре часа дня Ское закрыл за собой дверь. Когда повернулся к лестнице, столкнулся нос к носу с Вадимом.

– Хотел уйти без меня? Я запомнил: клуб масок по воскресеньям, средам и пятницам в пять вечера.

– Привет, Вадим, – улыбнулся ему Ское. – Я думал, ты не веришь в эти сказки.

– Не забывай: я встретил козу. И кроме того, я оператор в твоем фильме. Разве не должен я увидеть все это дело с масками и енотами собственными глазами?

– Должен, – кивнул Ское и улыбнулся одним уголком губ, так, чтобы Вадим не заметил. – Я рад.

– Чему?

– Я просто рад.

– Молодец, – Вадим притворно нахмурился и сменил тему, чтобы Ское не заметил, что он тоже рад: – Значит, надо сесть на двенадцатый трамвай и выйти на серой остановке с пыльными людьми и лысыми деревьями, с тремя полосатыми трубами на горизонте? И войти в арку дома, подписанного «Переулок, 6»?

– Именно.

– Да легко!

Ребята направились к остановке, где простояли двадцать минут в ожидании нужного трамвая.

– Мы опять вышли не на той остановке, – усмехнулся Ское.

– Они все одинаковые здесь.

– Но я точно помню, что нужно куда-то идти, уткнувшись в свои мысли, чтобы попасть в клуб масок.

– Точно помнишь, что нужно куда-то идти. Молодец, Ское, конкретика – твой конек.

– Спасибо, я стараюсь.

– Тогда давай немедленно начнем куда-то идти, потому что уже сколько-то времени.

– Сколько?

– Не знаю, у меня нет часов при себе.

– У тебя есть телефон.

– Он чтобы звонить.

– Там цифрами высвечивается время, если нажать кнопочку, Вадим.

– Я знаю, Ское. Но что-то мне подсказывает, что когда куда-то идешь, уткнувшись в свои мысли, чтобы попасть туда, куда идешь, лучше не смотреть на время. И еще: у тебя тоже есть телефон, давно бы уже посмотрел.

– Забыл его дома.

– Тогда нам нужен дождь, Ское.

– Не могу поверить, что это говоришь ты, а не я, Вадим.

– В прошлый раз я увидел козу под дождем.

– Нам нужна арка. Коза всегда скрывается в арке.

– Мы несем отборный бред.

– Это для того, чтобы как можно скорее попасть в клуб масок – средоточие бреда. А вот и нужный дом.

Вадим проследил направление взгляда Ское и прочел на табличке, прикрепленной к боку обшарпанного четырехэтажного здания: «Переулок, 6». От удивления он даже остановился.

– Сработало.

– Конечно. Куда-то идти, чтобы куда-то прийти – всегда срабатывает, – сказал Ское, и ребята двинулись в арку.

Вновь пустой двор. Дверь с плакатом. Два темных этажа и один едва освещенный.

Они вошли в единственную на этаже дверь. Ское молча указал Вадиму на ряд крючков, на которых висели разнообразные маски. Вадим кивнул и взял себе наугад одну.

Оказалось, они все-таки опоздали. Енот молча махнул им рукой, чтобы садились, а остальные звери обернулись на явившихся зайца и ежа. Никто не проронил ни слова. Ское хотел было задать вопрос, но енот резко прилепил указательный палец к своей енотовой мордочке, показывая, что нужно сохранять молчание. Он схватил со стола блокнот, вырвал из него листок и написал на нем что-то. Затем протянул Ское. «Сегодня в клубе мы молчим. Кто первый заговорит – тот уходит. Переписываться на бумаге, обмениваться сообщениями в телефоне и тому подобное – тоже нельзя. Да, я написал это на бумаге, но это единичный случай, своего рода исключение. Мне и самому надоела эта молчанка. Понимаешь, насколько мне несладко приходится? Но я терплю. Уже полчаса как терплю. Я кремень. За полчаса – ни единого слова. Исключение – вот это письмо тебе, малознакомый заяц (спасибо, что опоздал! А то не пришлось бы мне так долго и путано объяснять, что происходит). Все, заканчиваю, а то я расписался, как будто ты в армии, а я твоя девушка. Напоследок: что за еж вместе с тобой? Ладно, можешь не отвечать, ха-ха. А то придется тебе уйти как первому, кто нарушил молчание.

Не забывай. Пиши. Храню твои письма у сердца.

Всегда твой, енот».

Ское прочитал и усмехнулся.

Енот резво отобрал у него листок и что-то дописал. Вернул листок.

«П.С.: усмехаться, хмыкать, хохотать, плакать, выть и ныть тоже нельзя. Ни единого звука!»

Ское поднял на него свое заячье лицо. Енот вновь отобрал у него листок и черкнул еще несколько слов.

«Ты можешь не искать в этом смысл? Вид думающего зайца напрягает».

Ское прочитал, улыбнулся под маской и кивнул, но тут же сообразил, что кивать, наверное, тоже нельзя, и мысленно взял свой кивок обратно.

Вадим вместе со Ское прочел записку енота, поэтому сидел смирно. Единственное, чего он не понимал в происходящем, – это буквально всё. Зачем эти люди молчат? Ну заговорит кто-то, ну уйдет. Дальше-то что? Даже хотел сделать смелый шаг – нарушить тишину, – но пресек этот порыв. Все-таки он пришел вместе со Ское, чтобы собирать материал для фильма. Увидеть козу. Раз Ское сказал, что она будет играть главную роль, значит, собирается предложить ей это. Правда, козы не было. Вадим оглядел всех, кто собрался за круглым столом: медведь, клоун, кукла, енот, лиса, заяц. А, заяц – это Ское. Неважно. В любом случае, козы сегодня нет. Либо она под другой маской. Вадим повернулся к Ское и, увидев выражение его заячьего лица, понял, что тот думает примерно о том же.

Ское поднялся с места и прошелся по комнате. Впервые он оглядел серые старые стены. Оказалось, они не пустовали – на них висели рисунки, сделанные карандашами, красками, мелками. Они располагались на стене в ряд, как кадры на кинопленке. Складывались в причудливый фильм, если смотреть по порядку. Рисунки походили на детские, но сделаны были явно взрослыми людьми. Они напоминали ностальгию по детству. На одних штрихи рвались, как тонкие нитки, неуверенно изгибались, образуя силуэт изображенного героя. На других жирные, увесистые линии чуть не продавливали бумагу. «Нарисованы разными людьми, – понял Ское. – А сложились в один, хоть и абсурдный, но непрерывный сюжет».

Вадим подошел к Ское и встал рядом. Он придирчиво оглядел рисунки. Некоторые ему совсем не понравились – какой-то карандашный хаос, другие были сносными. Вадим и Ское переглянулись. Вадим пожал плечами, Ское понимающе кивнул.

– Эй, телепатически общаться тоже нельзя! – крикнул енот и тут же осекся, но было поздно. – Черт, я проговорился. Но уходить я никуда не собираюсь. Просто оставим этот жалкий фарс.

Послышался коллективный облегченный выдох, как будто все это время запрещалось дышать, а не говорить.

– Вообще не понимаю смысла этой игры, если все, кроме меня, запросто промолчат хоть сутки, дай им волю. Как потомственные партизаны в пятом поколении. Что вы там увидели? – обратился енот к Ское и Вадиму.

Ское показал на рисунок пальцем. Вадим усмехнулся.

– Уже можешь говорить, заяц, игра окончена, – буркнул енот.

– Мы увидели рисунки, – пояснил Ское.

– Здорово. Они увидели рисунки. Ладно, ребятки, можно расходиться на сегодня. Я выдохся молчать и ваши тоскливые тихие морды лицезреть – тоже выдохся. По одному на выход.

Первым поднялся медведь и молча направился к двери. За ним – лиса.

– Они еще не вышли из игры, молчаливые звери, – пробухтел себе под нос енот. – А ты, заяц, останься. У меня к тебе разговор. Еж может идти.

– Еж со мной, – сказал Ское.

– Это конфиденциальный разговор.

– Это конфиденциальный еж.

– С глазу на глаз – я и заяц, – настаивал енот.

– Я ежу потом все равно расскажу в лицах. То есть в масках. Неважно, просто расскажу.

– Ты упрямый заяц.

– Всё так, всё так.

– Хорошо, пусть еж тоже послушает. У меня дело к тебе, заяц: в пятницу я не приду в клуб. Записался к зубному. Можешь провести собрание вместо меня?

– Почему я?

– Твое лицо внушает доверие.

– Я в маске.

– Так-то да.

– Вы говорили, что не главный здесь.

– Давай на «ты».

– Хорошо. Ты говорил, что не главный здесь.

– Ладно, давай опять на «вы».

– Давай.

– Ну?

– Что?

– Мне просто было интересно, повторишь ли ты фразу про главного в третий раз, но ты не повторил, чем меня слегка опечалил. Ну да ладно. Теперь отвечу на твой вопрос: я не главный. Но, как я уже упоминал, самый разговорчивый в этом зверинце. А еще очень находчивый, поэтому задания придумываю тоже я. За редким исключением. В общем, заяц, соглашайся. Маску енота я оставлю на крючке при входе, как обычно. Придешь чуть раньше, наденешь маску. Никто и не заметит подмены.

– Значит, в пятницу я стану енотом.

– Это не навсегда.

– С одним условием.

– Для тебя – все что угодно, заяц.

– Расскажи мне о козе.

– Коза – домашнее животное, вид парнокопытных, семейство полорогих.

– Я имел в виду козу, которой сегодня не было на собрании.

– Сегодня многих коз не было на собрании. Я бы даже сказал, всех.

– Но она приходила в прошлое воскресенье. Читала длинное стихотворение про карие глаза, которые кажутся синими.

– Ах, эта! Хорошая девушка.

– Кто она?

– Никогда раньше не видел. В воскресенье была здесь впервые. Как и ты, заяц. Как и ты, еж. А нет, еж пришел сегодня. Он живой у тебя? Молчит все время.

– Это очень скромный еж, – сказал Ское. – До встречи, енот.

– Не забудь про пятницу, я на тебя рассчитываю.

– Не забуду.

На этом заяц и еж покинули помещение. Когда снимали маски в прихожей, Вадим шепотом заметил:

– Козьей маски нет на вешалке.

– Значит, коза на свободе, – сказал Ское.

Дошли до остановки и сели в только что подошедший пустой трамвай.

– А енот случайно не твой родственник? – спросил Вадим.

– Нет. А что?

– Да нет, ничего, – Вадим усмехнулся. – Где будем разыскивать козу?

– Найдется, – философски произнес Ское.

– Хочешь предложить ей роль? А вдруг она некрасивая? Или некиногеничная? Ты же не видел ее без маски.

– Она будет сниматься в маске.

– Это как? Весь фильм?

– В конце снимет.

– Уже придумал сюжет?

– Почти. Не хватает деталей.

Когда трамвай миновал мост, Ское вышел, а Вадим поехал дальше.

В подъезде было темно, и Ское щелкнул выключателем. Загорелся хилый свет. Ское прошел один пролет и остановился. Ему послышался шорох за спиной. Обернулся, но увидел лишь серые ступени. Зашагал дальше – снова шорох. Ское дошел до своей двери, достал ключ. Этажом ниже что-то звякнуло. Ское убрал ключ обратно в карман и стал спускаться.

В пролете между первым и вторым этажами у подоконника стояла коза. Увидев Ское, она резко развернулась к окну, приложила к уху телефон и хриплым, словно бы прокуренным голосом заговорила:

– Да ничего подобного! Можешь даже не говорить, все равно так оно и будет. Я бы даже сказала, ничего не изменится, если ты ему скажешь. Просто когда говоришь, то сотрясаешь воздух, а больше ничего не сотрясаешь. То есть я хочу сказать, что бесполезно это. Никакого смысла.

Ское спустился и встал рядом с козой. Она испуганно покосилась на него своей маской и продолжила:

– Тут знаешь же как – говори не говори, все равно нормально поговорить не удастся. То ли говор не тот, то ли выговор получишь, то ли разговор не заладится. Я бы не стала, в общем. Мой тебе совет: брось идею поговорить с ним начистоту. Ничего чистого ты в ответ не услышишь.

Она вновь покосилась на Ское, который внимательно разглядывал ее пластиковые рога, и произнесла в трубку:

– Извини, меня тут вызывают по другой линии. Я перезвоню.

– Здравствуйте, – сказал Ское, когда она сунула телефон в карман.

– Да, – сказала коза, мотнула головой и затараторила: – То есть я хотела сказать то же, что и вы, но не получилось. В общем, здравствуйте, конечно.

– Простите, что прервал ваш разговор.

– Ничего страшного, это был даже не разговор, а так, ерунда какая-то. То есть я хочу сказать, что я, конечно, говорила с подругой, но это неважно. Она не слушает меня. Я и сама себя не слушаю. Что я говорю? Ерунду какую-то, да?

– Я видел вас в клубе масок в прошлое воскресенье. Почему сегодня не пришли?

– Дела, дела, – наигранно вздохнула коза. – Я хотела прийти, но потом вдруг не пришла. Со мной бывает. Я сочиняю стихи, – неожиданно добавила она.

– Да, я помню. Что-то про карие глаза, которые кажутся синими. Или наоборот.

– Любые глаза кажутся синими, когда человек влюблен. Тот, чьи глаза, я имею в виду. Носитель глаз, понимаете? Он влюблен.

– Да, я понимаю. Носитель глаз влюблен, – улыбнулся Ское.

– А карими глаза становятся, когда смотрят на осень. Цвет опавшей листвы отражается в них.

– Правда?

– Чистая. Я сама смотрела на листву не раз – и поглядите! Мои глаза карие.

Ское поглядел. В отверстиях маски поблескивали светло-карие глаза.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Называйте меня козой. Или нет, лучше Алиной. Или Региной.

– Определитесь, – улыбнулся Ское.

– Пусть будет Василиса. Или слишком вычурно?

– Вы подумайте, я подожду.

– А зачем вам меня называть?

– У вас всегда такой голос?

– Какой?

– Хриплый.

– Простудилась.

– Ясно.

– Клара.

– Это окончательное решение?

– Подождите. Нет. Почему так трудно выбрать имя?

– Потому что вы привыкли к своему настоящему, нет?

– Думаете?

– Изредка.

– Перейдем на «ты»? Как тебя зовут? Может, я образую от твоего имени женский вариант и так и назовусь? Бывают же всякие Евгении, Александры, Станиславы и другие.

– Меня зовут Ское.

– Ладно, пусть будет Маша.

– Очень приятно, Маша. Вы всегда в маске?

– Забыла снять, когда уходила из клуба, а теперь неудобно вернуть.

– Поэтому не пришли сегодня на собрание?

– Кажется, мы опять сползли на «вы», а ведь уже переходили на «ты».

– Да, это моя вина. Не привык фамильярничать с козами.

– Ты здесь живешь?

– В подъезде? Нет. Обычно я живу в квартире этажом выше.

– Заварка у тебя есть?

– С собой?

– Можно на кухне.

– На кухне есть.

– Заварим?

– Еще у меня есть вафли. Поговаривают, что вкусные.

– Люблю вафли.

Они поднялись к Ское. Он отпер дверь и пригласил козу войти.

– Я не буду снимать маску, если ты не против.

– Я только за, – ответил Ское.

– Почему? – удивилась девушка.

– Не хочу видеть твоего лица.

– Это обидно.

– Поставлю чайник и объясню, – улыбнулся Ское и так и сделал: поставил чайник и объяснил.

Рассказал козе, что учится на режиссера. Что хочет снять фильм о том, как встретились парень с унылым лицом и девушка в маске. Он – средней руки преподаватель института, недавно потерявший работу и смысл жизни. Она – влюбленная в него студентка. Он никогда не хотел преподавать, и получалось у него это плохо. Она пишет стихи на стене рядом с его дверью. У него дома только голые стены и проектор, вечерами он смотрит видео из глубокого детства и не совсем уверен, что это детство – его. Она всегда ходит в маске, чтобы он не узнал в ней свою студентку, ведь тогда она не сможет с ним говорить. Он и не пытается снять с нее маску, ведь ему все равно, кто под ней.

– Почему же ты не хочешь видеть мое лицо? Тоже вечерами пересматриваешь детские видео?

– Этого парня буду играть я. А девушку в маске – ты. И хочу впервые увидеть твое лицо, когда будем снимать финальную сцену – ту, в которой герой все-таки убирает с лица девушки маску.

– И камера поймает твои настоящие эмоции, так?

– Так.

– Но разве я согласна сниматься в твоем фильме?

– Да, ты согласна.

– Тогда ладно. Когда начнем?

– Мы уже начали.

– Разве?

Чайник засвистел, и Ское выключил газ. Поставил на стол две чашки и налил в них сначала кипятка, затем заварки.

– Чай – удачное начало работы над фильмом.

Вадим зашел в свою комнату и увидел отца сидящим за письменным столом с фотоаппаратом в руках – с его, Вадима, фотоаппаратом.

– Красивые фотографии.

– Что?! А я разрешал тебе трогать фотоаппарат?

– Брось, Вадим, прекращай воевать со мной. Я тебе не враг. И мама не враг.

– Отдай, – Вадим забрал у отца из рук свой фотоаппарат и сунул его в одежный шкаф.

– Эти фотографии – для проекта Ское? Он снова будет снимать фильм?

– Не твое дело!

– Вадим…

– Я сказал: не твое дело.

– Ну хватит. Это переходит всякие границы. Или ты разговариваешь со мной по-человечески, а не как избалованный младенец, или…

– Или что?

– Я над тобой трястись как наседка не намерен.

– Ты не сказал – или что?

– Поедешь в Америку учиться очно.

– Я не хочу в Америку!

– А это меня не волнует. Ты совсем разболтался, ничего не делаешь – не работаешь, не учишься, даже заочные задания не выполняешь. Дурака валяешь да скандалишь со всеми. Имей в виду: продолжишь в том же духе – уедешь учиться как миленький.

– Папа, мне девятнадцать! Я сам могу решать свою судьбу!

– Но не решаешь.

– Ты сказал мне подумать!

– И ты думаешь? Незаметно. Только психуешь по любому поводу. А когда нет повода – ищешь его. Как сейчас, с фотоаппаратом. Не хочешь учиться, не хочешь работать – по знакомству могу устроить тебя в армию. Быстро повзрослеешь тогда.

– Я хочу…

– Чего?

– Фотографировать, – Вадим вновь вытащил фотоаппарат из шкафа. – И ты прав, мы со Ское будем снимать фильм. Про козу, которая преследует депрессивного парня! Запретишь мне? Скажешь, несерьезное занятие?! – с вызовом выпалил он. Ноздри его раздулись, а глаза смотрели исподлобья.

– Почему запрещу? Снимайте, – к удивлению Вадима, Алексей Викторович только пожал плечами. – Дело оно и есть дело. Может, в процессе решишь что-то в своей жизни, наконец.

Он направился к двери, но задержался на пороге. Не глядя на Вадима, как будто ему неловко было говорить, он произнес:

– Фотографии хорошие. В них есть настроение. От каждой веет грустью.

И вышел.

Ское подождал, пока спустится соседка с четвертого этажа – благовоспитанная старушка. Она шла медленно, в левой руке несла матерчатый пакет (видно, отправилась за покупками в магазин), а правой держалась за перила. Ское проводил ее взглядом, и только когда за ней хлопнула дверь подъезда, он вытащил из кармана угольный карандаш и написал на побеленной стене недалеко от собственной двери:

Довольный собой, он убрал карандаш обратно в карман.

– Лишь бы борцы за чистоту не закрасили до съемок, – проговорил он себе под нос. – А после я сам побелю этот кусок стены.

Ское зашел в квартиру – ждать прихода Вадима и… Маши. Да, коза назвалась Машей, а он уже привык звать ее козой. Нужно перестроиться. Ское улыбнулся, вспомнив, как она мялась и нервничала, выбирая себе имя.

Маша явилась первой, и, кажется, это заставило ее нервничать снова. Она вошла и нерешительно остановилась посреди комнаты.

– Я набросал текст, – сказал Ское и протянул ей несколько листов. – Он не окончательный, можно что-то переделать. Если будут предложения – говори.

Маша взяла текст в одну руку, другой принялась неосознанно теребить свой козлиный нос. Ское уселся на краешек своего стола и наблюдал за ней, пока она читала.

– Здесь указано «стихотворение», а самого его нет.

– Потому что я не помню твое стихотворение дословно.

– То, которое я читала в клубе масок?

– Да, про глаза. Впиши его, пожалуйста, в сценарий.

– Ты уверен?

– Убежден просто.

Маша взяла ручку, подошла к столу, на котором сидел Ское, и стала неровным почерком вписывать стихотворение в пустое место на листке, которое он специально оставил.

Ское смотрел на ее ухо, на то, как заправлены за него короткие темные волосы. Они непослушно выбивались, потому что слегка кудрявились. Ухо покраснело – то ли от усердного письма, то ли Маша заметила, что Ское смотрит на нее, но постаралась не подать виду.

Скоро она закончила писать и протянула листки Ское.

– Дочитай сценарий до конца, – улыбнулся он.

– А, точно, – Маша шелестнула листками, ища место, где остановилась, и, найдя, уткнулась козьей мордой в буквы. – А тут, получается, тоже есть клуб масок?

– Да, в фильме он тоже есть.

– Со всеми этими людьми-енотами и так далее?

– С ними.

– И я снова буду читать перед ними свое стихотворение?

– Именно.

Раздался звонок в дверь, и Ское вышел из комнаты, чтобы открыть. Через минуту он вернулся в сопровождении Вадима.

– Маша, это Вадим. Вадим, это Маша, – представил он.

– Может, нам тоже надо было захватить из клуба маски? – спросил Вадим, глядя на неподвижное выражение морды козы. – Я соскучился по своей ежиной.

– Увидишь ее завтра, не волнуйся, – успокоил его Ское. – А сейчас займемся делом. Вадим, ты взял камеру?

– Конечно, – тот в доказательство приподнял объемную фотосумку, которую держал в руке.

– А вы уверены, что мы снимем что-то достойное такой компанией? Ну, то есть я хочу сказать, разве фильмы не снимает большая съемочная группа с кучей осветителей, гримеров, помощников и других?

– А коза шарит в съемках, – заметил Вадим. – Но гример тебе вряд ли пригодится, – добавил он и усмехнулся.

– Мы снимаем артхаус, – сказал Ское. – Осветители нам не нужны, воспользуемся естественным светом, всё как в жизни. С гримерами та же ситуация. А помощники… разве нам нужна помощь? – он улыбнулся.

– Разве что режиссеру, который не в первый раз назначает сам себя главным актером, нужна помощь психолога. Завышенная самооценка налицо, – пошутил Вадим. – Не бойся, коза, то есть Маша: ты попала в руки к профессионалу. Когда снимает Ское, все полорогие и копытные аплодируют стоя.

– Что ж, начнем, – сказал Ское, потому что ему уже не терпелось начать. – Прорепетируем сцену в подъезде.

Вадиму Ское дал указание снимать немного снизу, поэтому тот спустился на пару ступенек. Маше выдал угольный карандаш и показал на четверостишие, которое написал на стене заранее.

– Сейчас снимем сцену, где ты пишешь на стене стих.

– Но он уже написан, – возразила Маша.

– Вадим будет снимать со спины, слов видно не будет. Тебе останется лишь делать вид, что ты пишешь.

Маша кивнула. Она встала к Вадиму спиной, направила карандаш на стену и вдруг испуганно спросила:

– Сейчас ведь мы просто репетируем?

– Да, – сказал Ское.

– Тогда, может, пока без камеры? Просто прогоним сцену?

– Почему? Ты боишься камеры?

– Нет, просто… Ну ладно.

– Камера. Мотор.

– Подожди, – жалобно сказала Маша. – А я должна водить рукой в воздухе, вот так? – и она показала.

– Примерно, – согласился Ское.

– Ладно.

– Камера. Мотор…

– То есть мне не касаться стены? – снова прервала его Маша.

– Можешь касаться, но не сильно, чтобы не испортить уже написанное. Готова?

– Наверное.

– Может, не будем мучить оператора и начнем, когда актриса будет, наконец, готова полностью? – вмешался Вадим.

– Нет, начнем сейчас. В жизни обычно не бываешь готов к тому, что происходит, вот и здесь мы поймаем это состояние. Вадим, включай камеру.

– В смысле?.. – начала было говорить Маша, но Ское перебил ее:

– Пиши. Ты влюблена в него. Он за этой дверью. Пиши ему.

Маша осторожно покосилась на Ское – немного развернула к нему лицо в маске – и тут же снова уставилась на стену. Подняла дрожащую мелкой дрожью руку с карандашом.

И написала. Рядом с четверостишием Ское она вывела:

Маша поставила точку и уронила руку с карандашом так, словно только что разгрузила вагон с углем.

– Стоп, камера, – скомандовал Ское.

– У меня вылетело из головы, что писать не надо было. И я написала. Это плохо, да?

– Только что сочинила, экспромтом?

– Она же должна была просто водить рукой. Переснимем? – вставил Вадим.

– Да, только что. Увидела, что рядом он. Ну, то есть представила, что рядом он…

– Кто? – автоматически спросил Вадим.

– Я хочу сказать, представила, что влюблена в этого своего препода за дверью.

– Хорошо, – сказал Ское.

– Так мы будем снимать на чистовую? – спросил Вадим.

– Это и было на чистовую.

– Но я же испортила стену. И сцену. Наверное.

– Хорошо, – снова проговорил Ское, и это означало, что сцена снята. Вадим выключил камеру.

– Какая-то она деревянная, – сказал Вадим, когда Маша ушла, а Ское сбросил на компьютер файл с камеры.

– Такая и нужна, – ответил Ское.

– Тебя всегда устраивает то, что получается.

– Не всегда. Но в данном случае она подходит идеально. Просто ты пока этого не замечаешь.

– Зато замечаю другое. Что твоя коза – очередная жертва обаяния Ское Вильсона, принца коз и синеволосых принцесс.

– С чего ты взял?

– За время дружбы с тобой у меня открылся третий глаз, настроенный исключительно на влюбленных в тебя девушек. И он не простаивает без дела, этот глаз.

Ское усмехнулся.

– Ты утрируешь.

– Не понимаю, чего они на тебя кидаются? Почему, например, не на меня?

– Потому что я зайчик, а ты еж. А если серьезно, то Маша хороша именно своей деревянностью.

– Чего хорошего-то? Мы же не «Буратино» снимаем.

– У нас фильм о преподавателе, которого уволили из института, и влюбленной в него студентке. Она носит маску именно потому, что боится открыть ему свою личность. В маске ей проще говорить с ним. Без маски она бы не смогла, понимаешь? Она скованная и робкая. Прямо как Маша.

– Влюбленная в тебя.

– Может, оно и к лучшему.

– Что ты хочешь этим сказать? Тебе она тоже нравится? Уже видел ее без маски?

– Нет и нет.

– Что «нет и нет»?

– Ответы на все твои вопросы.

– Тогда что хорошего в ее влюбленности?

– В фильме она тоже влюблена. Естественнее сыграет свою роль.

– А ты жестокий парень, Ское.

– Завтра снимаем сцену в клубе масок. Ту самую, которая раскрывает характер нашей козы. В фильме это будет клуб стихотворцев, которые прячут свою личность под масками, чтобы бескорыстно и безымянно дарить свое творчество друг другу. Надо только выйти пораньше, чтобы успеть отыскать помещение клуба, – усмехнулся Ское.

– А музыка в фильме будет? – вдруг осенило Вадима. Когда работали над предыдущими фильмами, три года назад, Ское всегда заботился о том, чтобы сочинение музыки шло параллельно со съемками. Он считал это правильным подходом: музыка должна родиться вместе с картинкой.

Ское перестал улыбаться.

– Музыка будет.

– И где ты ее возьмешь? Есть кто-то на примете, кто сочинит?

– Есть.

– Кто?

Вадим благоразумно промолчал, услышав его ответ, но Ское и так понял, о чем он подумал: Ника не найдется только оттого, что Ское понадобилась музыка к фильму. Не появится, как по волшебству: «Тебе нужна музыка? А вот и я!»

Если бы он мог ее встретить. Где-нибудь на улицах Магнитогорска. Где-нибудь…

Ское вскочил со стула от этой мысли. А что, если…

Он набрал номер Вадима.

– Где ты ее видел?

– Чего? – не понял Вадим.

– Ты сказал, что встречал Нику два раза после окончания школы.

– На Металлургов. Это же недалеко от твоего дома… Стоп, ты хочешь сказать, что будешь бродить по улицам в надежде ее встретить?

– А что мне остается?

– Ради музыки к фильму или…?

– Прямо сейчас и начну.

– Обожаю твою манеру не отвечать на неудобные вопросы. Ладно, допустим, я забыл, о чем спрашивал.

– Ты со мной?

– Тащить на встречу с твоей будущей девушкой ее бывшего парня? Я бы сказал, что это…

– Понял твою мысль.

– Кроме того, у меня у самого сейчас свидание.

– Тогда удачи тебе.

– Оставь удачу себе. Думаю, пригодится.

– Спасибо, Вадим.

– Вообще-то не за что. И ты меня отвлекаешь. Кристина уже под моим окном мается с огромным букетом роз для меня. Ну ничего, парни должны слегка опаздывать, чтобы подогревать интерес к себе.

Ское рассмеялся в трубку.

– Ладно, иди, не заставляй девушку ждать.

– Я пошутил насчет окна и роз, но все равно пока.

– Пока, Вадим.

Из дома Ское вышел вечером – уже темным, но не слишком поздним. Направился в сквер у «Лакомки». Давным-давно они с Никой сидели в этом сквере на скамейке и ели пирожное. Ника любила «Буше», а он всегда брал себе «Снеговик». На этот раз Ское купил «Буше» с желтым кремом на пухлом двойном бисквите. И сел на ту же скамейку, на которой в прошлый раз, давным-давно, увидел Нику. Это произошло после дня рождения Вадима. Они оба – Ское и Ника – приехали сюда, в сквер, чтобы погулять, чтобы подумать. И неожиданно друг для друга встретились.

Ское ел свое пирожное. Неподалеку одинокий голубь смотрел на него рыжеглазым профилем, но не решался подойти. Ское бросил на асфальт несколько крошек бисквита, тогда голубь приблизился и недоверчиво остановился рядом с крошками. Потоптавшись, он резко дернул головой, схватил одну крошку и торопливо проглотил. Так же он поступил с оставшимися.

Ское поднялся со скамейки. Казалось, в сквере он был один, если не считать пугливого голубя. Он и голубь.

Ское медленно побрел к улице Металлургов. Сейчас он пройдется по ней вверх-вниз. Потом спустится к реке. На черных перилах будут чайки. Они улетят, когда Ское подойдет чересчур близко. А он подойдет. Чтобы посмотреть на реку. Чтобы увидеть дым над водной гладью. Сегодня нет облаков, и на небе вперемешку с оранжевым свечением от городских фонарей попадаются редкие звезды.

Ское не спустился к реке, не спугнул чаек, не увидел дым над водной гладью. Он увидел девушку. Она шла впереди него с двумя пакетами – по одному в каждой руке. Одета она была в короткую курточку цвета хаки и джинсовую юбку, а рыжие волосы доходили до лопаток.

Девушка перешла по переходу, а Ское остановился на красный сигнал светофора. Как только загорелся зеленый, он пересек зебру бегом. Он видел, как девушка свернула за угол дома на какой-то небольшой улице, названия которой Ское не помнил, и поспешил следом.

Вбежал во двор, в который только что зашла девушка, и поначалу двор показался ему таким же опустелым, как тот, по адресу «Переулок, 6». Неужели он не узнает, куда она скрылась, хотя бы в какой подъезд? Неужели всё вот так вот закончится? Эти мысли успели расстроить Ское, но ненадолго. В следующую секунду он заметил рыжеволосую девушку. Она переложила пакеты в одну руку, чтобы другой искать в сумке ключи.

Ское направился прямиком к ней. Он видел ее спину, ее волосы, разлитые по плечам. Он тронул ее за рукав, и она обернулась. От неожиданности она выронила ключи на асфальт. Ское не сразу отреагировал. Какое-то время он смотрел на нее.

– Извините, – сказал он наконец и поднял ее ключи. – Простите, если напугал.

Он шагнул назад. По лицу девушки было видно, что она хочет что-нибудь ответить, но не находит слов для незнакомца, дернувшего ее за рукав.

– Я принял вас за другую, – объяснил Ское и, больше ничего не говоря, развернулся и зашагал прочь. За спиной он услышал, как скрипнула – открылась, а затем гулко ударилась – закрылась – металлическая дверь подъезда.

Ское шел быстрым шагом, как будто избавляясь от преследования. Только оказавшись на набережной, сбавил ход. Подошел к перилам, всполошил этим несколько чаек. Долго смотрел на воду. Она поблескивала в лунном свете. Луна, круглая, то скрывалась за неизвестно откуда выплывшими – ведь не было их – облачками, то снова показывалась.

– Как будто колобок натирается мочалкой.

Ское вздрогнул и обернулся. Рядом стояла коза. Это она сказала такие слова о луне. Ское удивился – и внезапному появлению козы, и тому, что она тоже смотрела на небо, синхронно с ним.

– Тебе не идет имя Маша, – только и сказал Ское. И вновь повернулся к луне.

– А какое мне имя идет? – коза встала рядом и тоже облокотилась о перила.

– Твое собственное.

– А ты его знаешь?

– Нет.

Ское замолчал, коза тоже помалкивала. Так они стояли, окруженные лишь уличными звуками.

– Ты не в настроении, Ское? – спросила коза.

Ское не хотел отвечать.

– Мне уйти?

– Можешь остаться, – сказал Ское ничего не выражающим тоном.

– Я гуляла по парку и увидела тебя. Решила подойти. Мне нравится вода. Это я просто так сказала. Я про реку: вода в реке мне нравится. Но не только. Море, например, я тоже люблю.

– Разве?

– Да.

– А как же слова в твоем стихотворении «Вы любить должны море, но любите что-то другое»? Ложь, получается?

– Нет, не ложь, – тихо ответила коза. – Просто когда любишь человека, любишь его больше, чем море.

– Необязательно.

– Ты какой-то сердитый. Я впервые тебя таким вижу.

– Впервые? Мы видимся от силы четвертый раз в жизни.

– Впервые за эти четыре раза, я имею в виду.

Ское повернул лицо к козе и стал разглядывать ее. Коза переступила с ноги на ногу, нервно дотронулась до своего пластикового носа, потом до рога, потом снова до носа и наконец спросила:

– Что?

– Можно снять с тебя маску?

– Ты же не хотел. Ты же снимешь ее в последней сцене.

– Без музыки не будет никакой последней сцены, – Ское перестал разглядывать козу и вновь повернулся к реке.

– Почему без музыки?

– Некому сочинить.

– В интернете полно музыки. На хостингах. Есть бесплатные треки, а есть те, что можно купить, и тогда они будут принадлежать только…

– Это не подходит, – перебил ее Ское. – Так с музыкой не поступают.

– Как?

– Она должна быть написана специально к фильму. Она – эмоции фильма. Настроение. Образ. Действующее лицо. Да даже просто лицо. Лицо фильма. Понимаешь?

Коза вздохнула.

– Как у тебя, – продолжил Ское.

– Что? – испугалась коза.

– Лицо. Если снять маску, под ней окажется лицо. Ты же его не покупала на хостинге?

– Ты расстался с девушкой? – предположила коза. – Поэтому такой?

– Не смог встретиться, – сказал Ское. – Так бывает.

– Да, так бывает, – подтвердила коза, хоть и не поняла ничего. Она опустила голову в маске, и теперь ее рога выглядели понурыми и даже слегка грустными. Ское посмотрел на рога и вспомнил предположение Вадима, что эта неведомая девушка влюблена в него.

– Извини, что так разговариваю с тобой. Ты здесь ни при чем, – сказал он.

Коза повернулась к нему всем туловищем, но ничего не ответила.

– Хочешь, провожу тебя до дома? – предложил Ское.

– Проводи, – она кивнула маской.

Они медленно зашагали вверх по Металлургов. Шли по растянутому на всю длину этой улицы скверу.

– У меня еще есть стихи, – сказала коза каким-то безнадежным тоном, словно уверена была, что никому ее стихи не нужны.

– Прочти, – попросил Ское.

– Они куцые.

– Люблю куцые.

– Они короткие.

– Короткие люблю.

– Они про облака.

– Тем более.

– Тогда вот: «Запах осени лезет в окно», – коза замолкла на выдохе.

– Действительно, короткие.

– Нет, это не все. Просто мне почему-то сложно читать стихи во время ходьбы.

– Тогда остановимся.

Они остановились. Ское повернулся к козе, коза повернулась к Ское. Он смотрел в ее карие глаза – единственное живое место на ее пластиковом лице. Точнее, морде. Она хрипло и без выражения прочла:

Ское подождал немного, вдруг стихи продолжатся, но они не продолжились.

– Хорошие стихи, – сказал он.

– Нет, они плохие. Как и остальные. Они как вода из-под крана.

– Ты ошибаешься. И при чем тут вода из-под крана?

– Не знаю, вырвалось.

– Стихи хорошие.

– В моей комнате стоят два букета цветов. Они в оберточной бумаге. Синий такой целлофан. А сами высохли.

– Не выбрасываешь, потому что их подарил кто-то особенный?

– Я не знаю, кто их подарил. Их дарили не мне, а моей соседке по комнате. А она съехала. Цветы остались.

– Здесь недалеко есть киоск.

– Какой киоск?

– Цветочный.

– Зачем?

– Чтобы у тебя появились свои цветы.

– Я все придумала.

– Что?

– Насчет цветов. Их нет в моей комнате. Я видела в окно два букета в синей оберточной бумаге, когда шла за тобой. Я все придумала.

– Зачем?

– Я когда волнуюсь, несу всякую чушь, вот зачем. И соседки у меня нет и не было.

– Понятно.

– Что тебе понятно?

Ское не ответил. Когда поравнялись с цветочным киоском, он молча зашел внутрь. Коза осталась на улице. Она сунула руки в карманы и мяла подкладку куртки изнутри, потому что не знала, как реагировать. Скоро рядом с ней образовался Ское с букетом роз. Букет был обернут синей глянцевой бумагой.

– Не надо, – сказала коза.

– Надо.

– Ты хотел бы подарить их кому-то другому, ведь правда? Не другому – другой.

– Я хотел подарить их тебе, поэтому купил.

– Я не возьму, – сказала коза, а сама взяла. – Спасибо.

– Прочти мне еще что-нибудь. У тебя хорошие стихи.

– Хочешь включить их в фильм?

– Хочу послушать. У кого-то есть музыка, у кого-то слова. У кого-то есть фильмы.

– У тебя фильмы.

– А у кого-то ничего нет, но он хочет слышать, видеть, чувствовать – и тогда у него тоже появляется музыка, появляются слова и появляются фильмы, пусть и придуманные кем-то другим. Это нужно, как еда и вода.

– Или как любовь.

– Не знаю.

– А я знаю. И стихов тебе больше не прочту, извини. Они выветрились все из моей головы.

– Хорошо, – согласился Ское. – Тишина тоже красива.

– Тишины в этом городе нет. Ее нет в любом городе. Только шум.

– Шум – это громкая тишина, – сказал Ское и без всякого перехода спросил: – Где ты живешь?

– В общежитии.

– Учишься?

– Вроде того.

Дальше шли молча. Ское смотрел себе под ноги, о чем-то раздумывая, а коза смотрела то на него, то вверх, на луну. Ей нравилось, что облака почти черные и что они наплывают на желтый круглый диск, чтобы стереть его с неба, а затем вновь вернуть, как бы говоря: «Это была шутка, луну с неба мы не стирали». А еще ей нравился профиль задумчивого лица Ское. Он то освещался оранжевым светом фонарей, то скрывался в полутьме, когда они шли в том промежутке, где фонарей не было.

Подошли к дверям общежития, и коза выпалила:

– Можно тебя поцеловать? Ой.

Ское улыбнулся.

– В маске? – уточнил он.

– Я не то хотела сказать. То есть я вообще должна была молчать. Извини. Что я говорю? Прости. Это глупости. Я не хочу. То есть… Пойми, я не такой человек. Как я завтра в глаза тебе буду смотреть?

– Так же, как сегодня, – предположил Ское. – Не волнуйся. Твоих глаз за этой маской почти не разглядеть.

– Мне будет стыдно. Ты не представляешь, как мне будет стыдно!

– Не волнуйся, – повторил Ское. – Все в порядке.

Но коза продолжила волноваться. Пальцами она нервно скручивала низ своей куртки в рулончик. Нужно было бы уйти, но она хотела что-то добавить, какие-то слова, исправить ситуацию, но слова не шли в ее голову.

– Завтра снимаем сцену в клубе масок. Обязательно приходи, – сказал Ское.

– Хорошо, приду, – едва слышно она выдавила из себя, заставила свое тело повернуться к Ское спиной, открыть дверь и зайти внутрь. Оказавшись в тамбуре, она прислонилась к стене, стянула с лица маску, развернула ее к себе лицевой стороной и долго разглядывала. В пустые дырки-глазницы виднелся пол общежития, покрытый крапчатой темно-серой кафельной плиткой.

На следующий день Ское и Вадим встретились на остановке возле дома Ское, чтобы сесть на двенадцатый трамвай. Вадим прихватил с собой фотосумку с камерой внутри, Ское взял сценарий в нескольких экземплярах.

– Ну как? – спросил Вадим многозначительно, когда она заняли соседние сиденья в трамвае.

– Что – как?

– Встретил? По лицу вижу, что не встретил. Но должен же я поинтересоваться, как добрый товарищ.

Ское молча отвернулся к окну.

– Всё так серьезно? – удивился Вадим.

– Она могла переехать в другой город. Например, поступила в вуз.

– А могла не переехать. В Магнитогорске тоже можно получить высшее образование. В соцсетях искать пробовал?

– В соцсетях?

– Боже, Ское! Это такие виртуальные сети, там люди себе странички создают.

– Я знаю, что такое соцсети.

– У тебя что, нет страницы? Хоть где-нибудь?

– Нет. Зачем она мне?

– Например, чтобы найти Нику.

– У тебя есть?

– Само собой.

Ское с надеждой посмотрел на Вадима.

– Понял, не дурак, – сказал тот и достал из кармана телефон. Он запустил приложение и набрал в поисковой строке «Вероника Котомкина». Ское наклонился ближе к его плечу, чтобы видеть.

– А мы свою остановку не пропустим? – спросил Вадим.

– Они там все одинаковые. Пропустим свою, выйдем на другой, точно такой же. Все равно придется плутать, прежде чем мы наткнемся на нужный дом. Так что ищи, не отвлекайся.

– Я ищу.

Через десять минут поисков стало ясно, что Вероники Котомкины есть, но все не те. Попалось несколько страниц без фотографий, но информация страницы ясно давала понять, что это другой человек.

– А вы с ней похожи, – подытожил Вадим.

– Чем?

– Отсутствием страниц в соцсетях.

Вадим убрал телефон в карман, а Ское отвернулся к окну. Скоро они увидели желтые четырехэтажные дома и три трубы комбината вдалеке.

– Пора выходить, – скомандовал Ское.

На этот раз повезло. Выйдя из трамвая, ребята буквально уткнулись носом в нужный дом с нужной аркой.

Поднялись на третий этаж, Ское снял с крючка и надел на себя маску енота, как и обещал самому еноту. Вадим нашел среди других свою маску ежа. Когда они вошли в комнату, никого еще не было, а часы показывали без трех минут пять.

– Вовремя, – сказал Ское. – Доставай пока камеру, готовься.

Скоро начали появляться завсегдатаи клуба – сначала пришла лиса, затем медведь, сразу за ними клоун.

– Где коза? – шепотом спросил Вадим у Ское.

– Придет, – ответил тот, но уверенности в его голосе не было. Он опасался, что коза постыдится явиться после вчерашнего.

Вадим ходил с камерой по комнате, выискивая наилучший ракурс. Остальные поглядывали на него недоуменными масками. Ское молчал, собрав руки в замок и уперев в них подбородок. Он ждал свою главную актрису – козу. Без нее эта затея будет провалена.

– Делать-то что будем сегодня? – хмуро спросил медведь, когда ему надоело следить за передвижениями ежа с камерой.

– Снимать фильм, – сказал Ское, и как раз в этот момент на пороге появилась коза. Она с обычной для нее нерешительностью на секунду зависла на пороге. Ское поднялся ей навстречу. – Теперь все в сборе. Можно начинать.

– А ты точно тот самый енот? – недоверчиво спросил медведь. – Кажешься самозванцем.

– Бунт медведей?

– Просто спросил. Мне ли не все равно, тот ты енот или нет, – пробухтел медведь. – А что делать-то надо?

– То же, что обычно, – сказал Ское. – Рассаживайтесь по своим местам. Маша, ты…

– Эй, мы не называем имен! – недовольно вскрикнул медведь.

– То есть коза…

– Ну вот, теперь я знаю, что козу зовут Машей, – буркнул медведь.

– Коза, ты не садись к столу. Мы снимем, как ты входишь в клуб.

– От самого подъезда?

– В подъезде темно. Поэтому от двери клуба, – сказал Ское. – Остальным быть в полной готовности. А именно просто сидеть на своих местах и ничего не делать.

– А нас покажут по телевизору? – спросила лиса.

– Я студент режиссерского факультета, снимаю свою экзаменационную работу и… – начал Ское. Он не хотел давать этим трогательным людям в масках пустых надежд.

– А енот никогда не объясняет смысла происходящего, – перебил медведь. – Пусть лиса живет мечтой, что ее покажут по телевизору. А я вот буду гадать, переодетый ли ты заяц или действительно енот. А ты не сознавайся, пусть я в неведении останусь.

– Договорились, – под маской Ское улыбнулся.

Втроем они вышли в подъезд.

– Вадим, снимай затылок козы следящей камерой.

– Понял.

– Коза, заходи в клуб.

– А как быть с тем, что при входе в клуб она должна надеть маску? – спросил Вадим. – Пусть тогда снимет ее сейчас и повесит на крючок.

– А ты прав, – задумчиво проговорил Ское.

Коза обернулась на него, и в том, как опасливо торчали ее рога, Ское почудился испуг.

– Я не буду смотреть. Все еще хочу увидеть твое лицо в финальной сцене. Поэтому останусь в подъезде, – успокоил ее Ское. – Вадим, снимай строго затылок. В кадре тоже не должно быть ее лица.

– Как скажешь.

Так и поступили. Кадр получился с первого дубля: затылок козы хорошо играл свою роль.

– Следующая сцена уже в комнате. Мы, участники клуба, включая меня, енота, сидим за столом. Заходит коза. Она опоздала. Читает свое стихотворение о карих и синих глазах.

– И всё? А мы просто сидим, как немые истуканы? – скептически высказался медведь.

– Вы можете слегка двигать головами из стороны в сторону, – разрешил Ское.

– Фи, – сказал медведь.

– В прошлый раз вы неплохо справились с задачей сидеть как истуканы, – вставил Вадим.

– А чего он задирается? – медведь повернулся своей обиженной маской к Ское.

– Вадим, не задирайся, – наигранно строго сказал Ское.

– Ежа зовут Вадим? – воскликнул медведь. – Ну и зачем вы мне это сказали? Теперь я знаю двух зверей по именам. Для чего я сюда хожу? Чтобы все про всех знать, что ли? – медведь насупился.

– Прости, медведь, – сказал Ское. – Это вышло случайно.

– Смотри на мир веселей, – поддержал Вадим. – Радуйся тому, например, что не знаешь имени зайца, – и Вадим показал на Ское.

– Так это все-таки переодетый заяц, а не енот? – снова воскликнул медведь. – Решили выболтать мне всё?

Ское укоризненно глянул на Вадима, но из-за маски тот не заметил укоризны. Вадима веселил медведь.

– Ладно, не дуйся, мишка, – сказал он миролюбиво.

– Что ж, начнем? – сказал Ское, которому не терпелось начать.

Она вошла в дверь. Неразборчиво извинилась за опоздание. Подошла к круглому столу. Свет лампы осветил ее макушку, лоб и рога. Она сжала пальцами правой руки запястье левой, потому что нервничала. И начала читать свое стихотворение – прерывисто и хрипло. Она едва дотянула до последних строк, голос дрожал, а она смотрела в этот момент на енота, на дырочки в его маске, в которых почти не удавалось разглядеть глаза. Стихотворение кончилось, ее тихий голос кончился вместе со стихотворением, оборвался на выдохе. Она села на место и неуверенно оглядела маски своих слушателей.

– Стоп, снято, – скомандовал Ское.

– Плохо? – едва слышно сказала коза.

– Хорошо.

– Тебе все хорошо, Ско… заяц. Точнее, енот, – сказал Вадим. – Мы еще не сняли ни одного повторного дубля, ты все одобряешь сразу.

– Тебя это не устраивает? – улыбнулся Ское, но никто, конечно же, не увидел его улыбки.

– Просто кажется, что можно лучше.

– Всегда можно лучше.

– Тогда давай сделаем.

– Это не нужно.

– Коза тряслась, и ее голос тоже трясся.

– Это нам подходит, – сказал Ское. – Вот увидишь, – и он обратился к участникам клуба: – Всем большое спасибо, съемка окончена.

– И это всё? – сказал медведь.

– Еще мы снимем, как коза уходит, – ответил ему Ское.

– Пошли, ребята, мы здесь больше не нужны, – мелодраматично произнес медведь и поднялся с места.

Ребята доехали на двенадцатом трамвае до остановки Ское и вышли все трое. Им предстояло снять сегодня еще одну сцену – как девушка в маске козы преследует своего преподавателя до дома. На улице стемнело, но Ское это не останавливало. Он хотел естественности во всем. Даже если на экране почти ничего нельзя будет разглядеть – а разве не так бывает осенними облачными вечерами?

Ское шел не своей походкой, засунув руки в карманы и надломленно перекосившись в плечах – одно стало выше другого. На некотором отдалении от него шагала Маша в маске. А за ней, то забегая вперед, то отставая, следовал Вадим с включенной камерой.

Ское нырнул в свой подъезд. Через секунду Маша зашла тоже. Камера записывала каждое ее движение – как она поднялась на несколько ступенек и испуганно остановилась. Как прижалась к стене. А потом снова пошла. Как преодолела несколько этажей, чтобы заметить, в какую дверь войдет он. Запомнить эту дверь. Как при малейшем шуме кинулась вниз по ступеням, но вновь остановилась и прислушалась. Как подняла голову и увидела смотрящего на нее любимого преподавателя. На его лице была усмешка. Она резко отвернулась от него, уставилась в окно и, приложив к щеке ладонь, хрипло заголосила на весь подъезд:

– Понимаешь, он совмещает тебя с другими делами, а ты бросаешь всё ради него, даже когда его рядом нет! Да! Да! И я про то же! Козел он, а не дурак!

Преподаватель смотрел на нее некоторое время, и камера зафиксировала это. Камера следила за ним, когда он спустился к девушке в маске и встал рядом, глядя на козью вытянутую пластиковую морду, на рога, на розоватые ноздри. Коза замолчала и покосилась на него.

– Получается? – спросил он.

– Чего?

– Говорить по ладони – получается?

Коза отняла ладонь от уха:

– Телефон дома забыла.

– Бывает.

Они говорили ещё много всякой ерунды, и ни один из них не был уверен, что в сценарии эти слова есть.

– Ты одинок? – спросила коза.

– В детстве у меня была рыба в аквариуме.

– Плавала?

Он посмотрел на нее и болезненно, тоскливо улыбнулся.

– Любила поплавать рыба, да. Особенно по четвергам. А потом была девушка.

– Как в сказке? Рыба превратилась в девушку? Скинула шкурку и всё такое, да? – последнее «да» вышло сухим, хриплым. Коза нервно скатывала низ своей куртки в рулончик.

А он смотрел на козу слишком долго для одного взгляда, может, секунд пять, собрав брови домиком. Протянул руку, чтобы приподнять маску, но коза пугливо отдернулась. Он убрал руку, сказал:

– А теперь у меня коза. – На мгновение он замолчал. – С интересным человеком по ладони разговаривала? – кивнул на ее руку.

– С глухой подругой. Она любит одного парня, поэтому глуха к голосу разума. Ей хоть по телефону, хоть по ладони звони.

И тут зазвонил телефон. Настоящий телефон настоящей Маши. Ское улыбнулся уголком губ от неожиданности. Вадим навёл камеру на маску козы – он не собирался выключать запись, чтобы не пропустить что-нибудь интересное, что может произойти.

Маша растерянно достала телефон из кармана, посмотрела на Ское. Он улыбнулся ей. Тогда она сняла трубку.

– Да, пап, – проговорила она тихо.

В видоискателе камеры крупно – ее рука с телефоном, ухо и завитки непослушных волос.

– Я не могу сейчас говорить, – завитки волос слегка подпрыгивали на каждом слове. – Ничего не случилось… Пап… Да ничем таким не занята… Да пап! Сексом занимаюсь, вот чем!

И сбросила вызов.

Она повела козлиным носом из стороны в сторону – смотрела то на Ское, то на Вадима, потом на свой телефон. Убрала его обратно в карман.

– У тебя заварка есть? – спросила она у Ское.

– С собой? – ответил он. Этого нет в сценарии, но он помнил тот разговор, когда они познакомились.

– Можно дома, – проговорила коза, и по голосу было слышно, что она почти улыбнулась.

– Только в виде еще живого растения, – импровизировал Ское. Он хотел, чтобы Маша тоже включилась в эту игру и говорила первое, что придет в голову.

– Заварим? – сказала она.

– Это фикус. Он погибнет тогда. Если его заварить.

– А мы?

– Что мы? Ты коза, я неудачник. Пусть хоть фикус поживет.

– А у меня дома два засохших букета на столе стоят, – с неожиданным жаром в голосе произнесла коза. – Они в оберточной бумаге. Синий такой целлофан. А сами высохли. Я не вынесла их вместе с другим мусором, не смогла.

– Перекинь мне на флешку, – сказал Вадим, когда они вместе со Ское просмотрели отснятые за сегодня кадры. – Кусок фильма уже можно смонтировать. Я сделаю.

– Как тебе коза?

– Ты был прав. Да, да, Ское, ты великий режиссер, а я ничего не понимаю в козах, – ворчливо отозвался Вадим.

– Зато ты прекрасный оператор.

– Обмен любезностями окончен, можешь отдать мне мою флешку.

– Завтра придешь? Можно будет снять сцену с проектором.

– Завтра? – Вадим задумался. Завтра особый день, но уже не для него. Поэтому размышлял, приходить или нет, он недолго. – Приду. У тебя есть проектор?

– Не только. Есть еще пленка, на которой предположительно запечатлены кадры из детства моего деда.

– Я увижу деда?

– Деда в детстве.

– Деда в детстве, – удовлетворенно повторил Вадим и кивнул. Ское улыбнулся, глядя на него. – Конечно, приду. Наконец я увижу деда.

– Но не факт, что это его детство, – сказал Ское. – Доподлинно неизвестно. Просто какой-то мальчик скачет по лужайке с мячом.

– Я буду верить, что это дед, хорошо? Каждому нужно во что-то верить.

Алексей Викторович заглянул в комнату сына, но не решился оторвать его от дела, которым тот занимался. Вадим несколько часов кряду сидел за компьютером, просматривая видео, открывал и закрывал окно компьютерной программы. Алексей Викторович догадался, что сын работает над будущим фильмом Ское. Когда он выключил компьютер, на часах было полвторого ночи.

Алексей Викторович лежал в постели, но не спал. Он слышал, как Вадим прошел в ванную комнату, затем обратно и затворил за собой дверь комнаты. Есть ли смысл говорить сейчас с сыном? Напоминать ему, что завтра у мамы день рождения? Алексей Викторович был убежден, что Вадим сам прекрасно помнит. Но есть ли смысл просить его поздравить маму?

Алексей Викторович перевернулся на другой бок и закрыл глаза. Заснуть у него не получалось. Поворочавшись еще немного, он свесил ноги с постели и просидел так несколько минут без движения. Потом все-таки поднялся и направился к комнате Вадима.

Тихо приоткрыл дверь и заглянул. В темноте было не разобрать, спит Вадим или нет.

– Вадим, – осторожно позвал он. – Вадим, ты спишь? – сказал уже громче.

Услышал его ровное дыхание.

– Вадим, завтра у мамы день рождения. Поздравь ее.

Прислушался.

– Она сильно обиделась на тебя в этот раз, Вадим. Расстроилась. Поздравь ее, иначе, я боюсь, она больше не приедет. Мне-то все равно, но ты… В Питере у нее совсем другая жизнь. Другая семья. Боюсь, она перестанет за тобой бегать, как ты это любишь. Вадим?

Тишина.

Алексей Викторович аккуратно прикрыл за собой дверь и двинулся по коридору в спальню.

Вадим смотрел на потолок. На потолке – узорчатые тени от деревьев. Они всегда там были, с самого его детства. Менялись их очертания в зависимости от времени года, но тени всегда появлялись, стоило ночью погасить в комнате свет.

В детстве мама рассказывала ему сказки про эти тени. Они мгновенно становились волшебным лесом, в котором случались любые чудеса: гномы находили золото, злодеи превращались в добряков, динозавры, которые особенно нравились маленькому Вадиму, обретали крылья – почему-то ему очень хотелось, чтобы динозавры летали. Волшебный лес всегда был здесь, в его комнате, стоило выключить свет. В нем всё было возможно…

Вадим повернулся на бок и больше не смотрел на потолок.

Ское пожарил себе одну большую оладью и выложил ее на плоскую тарелку. Чайник начал посвистывать, и Ское выключил газ. Не успел он налить кипяток в чашку, как раздался звонок в дверь.

На пороге стоял Вадим.

– Заходи. У меня большая оладья на завтрак, съедим напополам.

– Я не хочу есть.

Вадим снял куртку и повесил ее на вешалку.

– Придется. А то оладья обидится.

– Глупости, – буркнул Вадим.

– Ты не в настроении?

– Я принес кусок фильма, который вчера смонтировал. Сидел до глубокой ночи, но, по-моему, это очень атмосферно, Ское. Давай включим?

– После завтрака обязательно включим.

– Не замечал, что еда для тебя важнее творчества.

– Что стряслось, Вадим? – улыбнулся Ское. – Еда тоже творчество, если хочешь знать мое мнение. А моя оладья – шедевр.

– Ладно, – Вадим прошел в кухню и приземлился на стул. – Давай съедим твой шедевр.

– Совсем другое дело.

После завтрака Ское включил компьютер и сбросил на него видео с флешки Вадима.

Они воспроизводили его несколько раз подряд. Ни Вадим, ни Ское не проронили ни слова, пока смотрели.

– Хорошо, – наконец сказал Ское.

– Всего лишь хорошо? Это все, что ты можешь сказать? Кусок отличный!

– Здесь просится музыка.

– Просится, – согласился Вадим.

– Я даже слышу ее.

– У тебя галлюцинации.

– Она звучит в кадрах. Я же говорил, что твои кадры – почти музыка? Осталось ее только сочинить в звуках.

– Было бы кому.

Вадим вскочил со стула и сказал твердо:

– Идем.

– Куда?

– Искать твоего композитора.

– Где мы его найдем?

– На улицах города, где же еще? Наверняка ходит неприкаянная, ждет, когда ты ее отыщешь.

– Перестань, Вадим, это не смешно.

– Я разве смеюсь? Серьезно – идем!

– Нам надо снять сцену с проектором.

– Успеем. Сначала найдем Нику. Кроме того, как ты собрался снимать эту сцену – при дневном свете? Чтобы было видно детство твоего деда, нужна вечерняя тьма.

– Ты прав. Но Нику искать мы не будем.

– Почему?

– Не верю, что найду. Надо что-то решать с музыкой.

– Трус.

– Что?

– Что слышал. Надоел твой унылый треп про музыку.

– Вадим… я вижу, что ты не в себе сегодня, уж не знаю, почему. Но ты мог бы…

– Не мог бы! Признай: тебе нужна не музыка, а Ника. А встретиться с ней после трех лет молчания ты попросту боишься.

– Я не готов с тобой это обсуждать.

– Разве мы не друзья?

Ское посмотрел в сердитое лицо Вадима, и взгляд его потеплел.

– Друзья, конечно. А раз мы друзья, скажи: что с тобой творится сегодня?

– Не меняй тему. Прыгай в свои режиссерские ботинки, надевай режиссерскую куртку и режиссерским шагом на выход – искать Нику!

– Как скажешь, босс, – усмехнулся Ское. – Хоть это и бесполезно.

Побродили по улицам вблизи дома Ское. Съели по пирожному из «Лакомки». Скормили бисквит голубям. Прошлись вниз до набережной, затем снова вверх, к длинному скверу по улице Металлургов. Увидели, что дым над городом мучно-белый, больше похожий на пар.

– Пойдем обратно, – предложил Ское.

– У меня другая идея.

– Какая?

Вместо ответа Вадим потащил Ское на улицу, которая пересекала Металлургов, и по ней – вперед и вперед. В конце этой улицы виднелось желтое здание с каменным забором.

– В школу? – удивился Ское.

– Инна Викторовна может знать, где сейчас Ника. Ты не думал об этом? А я паренек смышленый – подумал.

По знакомым коридорам они добрались до кабинета русского языка и литературы.

– Идет урок, – констатировал Вадим.

Из-за двери доносился четкий и громкий голос Инны Викторовны. Затем послышалось шуршание мела по доске, которое тут же было заглушено звонком с урока. Мгновенно дверь распахнулась, словно ученики прямо у порога на низком старте ждали отмашки – бежать. Сплошным потоком из кабинета вывалились дети и, как бильярдные шары, раскатились по коридору.

– Здравствуйте, Инна Викторовна, – громко сказал Вадим и вошел.

– Вот видишь, – в который раз повторил Вадим.

– Вот вижу, – усмехнулся Ское. – Ты был прав, ты молодец.

– Быстрее, – подгонял его Вадим.

– Куда спешить? – а самому хотелось бежать вприпрыжку. Неужели он скоро увидит Нику?

– У них могут с минуты на минуту закончиться занятия, и тогда придется ждать до понедельника, – рассудительно заметил Вадим.

– Не факт, что по субботам в колледже проходят занятия, – сказал Ское.

– Проверим.

Ребята зашли в белые двери похожего на картонную коробку здания. «Политехнический колледж» – гласила огромная вывеска на торце здания.

– Вход по пропускам, – сообщил им охранник.

– Мы к Татьяне Петровне, – выпалил Вадим.

– Зачем? – строго спросил тот.

Ское удивленно поглядел на Вадима. Тот, не моргнув глазом, ответил:

– По поводу учебного проекта.

– Расписаться надо будет.

Охранник протянул Вадиму журнал, где нужно было поставить время, дату и свою фамилию. «Карманов Е.А.» – написал Вадим.

– А молодой человек? – охранник кивнул на Ское.

– Мальчик со мной, – ответил Вадим и, не дав охраннику оправиться от этой информации, схватил Ское за рукав и поволок внутрь здания.

Они свернули в широкий коридор с довоенными обоями на стенах и ярким желтым освещением.

– Ну ты даешь, – сказал Ское и улыбнулся.

– Да, я еж, – в рифму ответил Вадим.

– Кто такая Татьяна Петровна?

– Татьяна Петровна – универсальное имя. Оно встречается много где. Как видишь, в этом колледже тоже работает какая-то Татьяна Петровна. А теперь надо найти расписание. Вот и оно.

Расписание висело приколотым иголками к специальной доске на стене. Ребята остановились возле, чтобы рассмотреть. Рядом с расписанием на стене было нацарапано: «Ищу маленькую милую девушку с челкой. Топталась у расписания в понедельник утром».

– Ты не один такой, – сказал Вадим и кивнул на объявление. – Давай тоже так напишем? «Ищу Веронику Котомкину. Топталась в аэропорту три года назад, когда я как дурак улетал от нее».

– Вот спасибо.

– Обращайся. А теперь серьезно: как мы определим, в какой группе Ника?

Вадим и Ское вгляделись в сетку расписания.

– Здесь какие-то шифровки: АКА-19, ТК-18, ОМ9-19, – сказал Ское.

– В названии группы должна быть буква «К», наверное. «Кулинария». Или «кулинарное искусство», – отозвался Вадим. – Или «П» – «повар». Или…

– Сходим к директору и спросим, в какой группе учится Вероника Котомкина?

– Так просто? Надо быть находчивей, Ское. Например, видишь этих людей в белых фартуках и колпаках? Как ты думаешь, кто они?

Мимо ребят прошли шумные студенты в белой униформе. У одной девушки на кармане фартука был изображен крупный мультяшный чайник.

– Будущие машинисты локомотива? – усмехнулся Ское.

– Поменьше фантазии, Ское. Думаю, это повара. Идем следом за ними – узнаем место их обитания.

Ребята двинулись за студентами кулинарного факультета, прошли до конца коридора и спустились по лестнице на цокольный этаж, который был темнее первого из-за нескольких перегоревших ламп. Коридор цвета забродившего дрожжевого теста был узок.

Студенты гурьбой ввалились в одну из дверей, Ское и Вадим остановились.

– Подожди, Вадим.

– Заглянем, пока у них не начался урок.

– Ники среди них не было.

– Значит, она уже внутри. Или вообще не пришла сегодня. В любом случае, чтобы узнать, надо увидеть.

– Подожди.

– Если ты так психуешь, могу сам заглянуть, – Вадим дернул на себя ручку двери, но Ское толкнул дверь, и она не успела открыться.

– Нам надо узнать, здесь ли Ника, – разделяя слова, как будто Ское маленький и несмышленый, пояснил Вадим.

– Я сам.

Ское глубоко вдохнул и отворил дверь. В щель сразу просочились звуки десятков голосов – женских и мужских, и шум посуды. Ское просунул голову и огляделся. Студенты, все как на подбор в белых фартуках и колпачках, толпились у металлических столов со встроенными газовыми плитами и раковинами. Кто-то мыл кастрюли, другие резали овощи на разделочных досках, третьи помешивали что-то деревянными ложками в больших и маленьких кастрюлях, расставленных на газовых плитах.

Ское прикрыл дверь.

– Ники там нет.

– Хорошо посмотрел? – Вадим дернул дверь на себя и заглянул.

– Пойдем, Вадим.

– Может, у нее другая группа? Вряд ли же здесь всего одна группа кулинаров, или кто они там, повара?

– Помещение большое, и народу там много. Мне кажется, все группы одновременно занимаются готовкой.

– Значит, она не пришла сегодня на занятия, – предположил Вадим.

– Зайдем к директору и спросим, учится ли здесь Вероника Котомкина и в какой группе она учится.

– Вижу, ты не ищешь сложных путей.

Они вернулись на первый этаж, поискали дверь с надписью «Директор». Дверь обнаружилась недалеко от расписания занятий. Ское зашел в небольшой кабинет, предваряющий директорский. За столом сидела молодая женщина в очках и белой блузке – секретарь. Ское спросил:

– Могу я поговорить с директором?

– По какому вопросу?

– Узнать, учится ли в колледже одна девушка.

– Имя и фамилия.

– Вероника Котомкина.

– Незачем беспокоить директора такими вопросами, – проговорила женщина, глядя на экран компьютера. Она постучала по клавиатуре. В ее очках отразился голубоватый экран, моргнул и сменил цвет на бежевый с черными строчками – список фамилий студентов, как догадался Ское. – Такой студентки у нас нет, – медленно проговорила женщина. Покрутила колесиком на мышке и повторила: – Да, никакой Вероники Котомкиной.

– Может, она уже закончила колледж?

– Когда поступала? – женщина подняла на Ское глаза.

– Поступала… два года назад.

– На какую специальность?

– Наверное, на кулинарную.

– Наверное?

– Я не знаю точно.

– Срок обучения у нас три года и десять месяцев. Значит, Вероника твоя должна быть на третьем курсе сейчас. А ее нет в списках ни в одной из групп.

– Спасибо. Извините.

Женщина коротко улыбнулась Ское и вновь обратила взор к компьютеру.

– Ну, что узнал?

– Здесь не учится Вероника Котомкина.

– Черт. Но Инна Викторовна же сказала…

– Она сказала, что, по словам матери, Ника собиралась поступать на повара в Политехнический колледж. Ника могла передумать.

– Могла, – со вздохом согласился Вадим. – И что будем делать?

– Ничего.

– Знал, что услышу именно это.

– А что ты предлагаешь?

– Надо подумать.

– Можно вечно ходить по городу и так ее и не встретить.

– Зато это было бы в твоем стиле – вечно ходить по городу в надежде найти, – попытался пошутить Вадим. Ское нахмурился. – Ладно, не бери в голову.

Когда проходили мимо расписания, Ское показал на нацарапанное объявление и сказал:

– Вон человек не может отыскать «маленькую милую девушку с челкой» в колледже, в котором учится сам. Что уж говорить про огромный город?

– Магнитогорск – небольшой город.

– Когда ищешь кого-то – он огромный.

– Наверняка парень, специализирующийся на царапании стен, давно нашел свою носительницу челки. Просто не догадался специально для тебя нацарапать новость об этом рядом со своим объявлением.

– Пойдешь домой? – спросил Ское, когда они вышли из здания колледжа.

– Зачем? Скоро стемнеет, можно будет снять сцену с проектором.

– Тогда идем, я угощу тебя вафлей.

– Только напишу Кристине, что сегодня я весь твой, – сказал Вадим и пощупал карманы на предмет телефона. Телефона в карманах не оказалось. Не было его ни в куртке, ни в брюках. – Что за ерунда? Вроде не выкладывал.

– Телефон пропал?

– Похоже, дома оставил. Ладно, Кристине позвоню вечером. А теперь вперед: нас ждут кадры из детства деда-невидимки.

Алексей Викторович давно отправил сообщение, но ответа все не было. Неужели она не обманула тогда, когда уезжала обратно в Петербург? Настолько обиделась на сына, что не собирается ему ответить даже на поздравление?

Алексей Викторович каждые полчаса проверял телефон. Ничего. Только пара СМС от Кристины, девушки Вадима. Само собой, он не читал их. Не за этим он утром, пока Вадим спал, вытащил телефон из его джинсов. Можно сказать, стащил. Уже после завтрака он сочинил хорошее, не слащавое, но и не сухое, сообщение для Марины Алексеевны, которая теперь так и значилась в телефонной книге – «Марина Алексеевна», а не «Мама», как раньше. И ждал ответа, которого не было.

Он даже взял телефон с собой, когда поехал на работу, – чтобы не пропустить ее ответ. Несмотря на субботу, пришлось заехать в офис, и теперь, когда дела были завершены и можно было возвращаться домой, Алексей Викторович вместо этого сидел в своем большом кожаном кресле, уперев подбородок в сложенные замком руки, и размышлял. Если она не ответит, то…

Раздался звонок. Экран то загорался, то погасал, высвечивая имя звонившего – «Марина Алексеевна». От вибрации аппарат медленно полз по столу. Алексей Викторович не знал, что делать. Почему-то ему и в голову не пришло, что в ответ на сообщение с поздравлением Марина может перезвонить, а не ответить таким же сообщением. И теперь он судорожно решал: брать трубку или нет. Если ответить, то что сказать? Почему он, а не Вадим снял трубку? А если проигнорировать вызов, Марина может невесть что подумать и обидеться еще больше.

Алексей Викторович схватил трубку в испуге, что вызов вот-вот оборвется.

– Алло! – сказал он взволнованно, но тут же себя одернул. Марина не должна ничего заподозрить.

– Леша? Это ты? Я думала…

– Вадим в ванной. Я увидел, что ты звонишь, подумал: вдруг что-то срочное?

– Да нет… Леша, он написал мне сообщение. Поздравил с днем рождения.

– Да?

– Хотела вот ответить так, голосом. Ну, раз он занят…

– Алексей Викторович, вы еще здесь? Тут поставщики звонят. Я, конечно, им сказала, что…

– Потом! – крикнул тот. Секретарша вздрогнула. Алексей Викторович замотал головой и завращал глазами, показывая, чтобы она немедленно покинула его кабинет. Но она только удивленно поднимала брови.

– Леша, – донеслось из трубки после недолгого молчания. – Ты на работе?

– Нет, я…

– А Вадим, значит, в ванной.

– Послушай, Марина…

– Он не писал это сообщение, да?

– Почему? Писал. У тебя же день рождения, и он…

– Леша, оставь этот фарс. Ты неубедительно врешь даже по телефону, – голос ее не был сердитым, он был грустным.

– Марина, я клянусь тебе…

– Не надо клясться. Он просил меня больше не приезжать. Никогда. Так я и поступлю. Не волнуйся, Леша, свой день рождения я провела хорошо и без его поздравления.

– Марина, он же твой сын.

– Знаю. Поэтому отпускаю. И себя заодно отпускаю. Не могу больше бегать за ним, клясться в любви и так далее, как влюбленная дурочка. Он уже взрослый. Пусть идет своей дорогой.

– Ты нужна ему.

– Я тоже так думала раньше. Но нет. Ты его плохо знаешь, Леша. Теперь я ему не нужна.

– Марина, вы должны поговорить.

– Мы уже поговорили. Три дня назад, помнишь?

– Да черт, он же специально так себя ведет! – вскрикнул Алексей Викторович и тут заметил, что секретарша до сих пор топчется в дверях. Он гневно гаркнул на нее: – Выйдите сейчас же! Вон отсюда!

Секретарша испуганно выбежала, а Марина Алексеевна на том конце провода нервно рассмеялась.

– А вы с Вадимом похожи.

– Чем?

– Фразой «вон отсюда».

– Марина…

Она перестала смеяться, голос стал твердым.

– Я приняла решение. Извини, если тебе оно не нравится.

– Тебе просто плевать на сына! – снова вышел из себя Алексей Викторович. – А я вынужден улаживать ваши конфликты, что-то выдумывать, чтобы вас помирить, как персонаж безвкусной мелодрамы!

– Открой глаза, Леша! Ты ничего не уладишь. А этот разговор мне порядком надоел. Извини, сегодня такой день, когда я должна быть со своей семьей.

– Да какая семья, Марина! Ты и этот…

– Я пойду. Меня ждет бокал вина в хорошей компании.

– …это не семья!

Зазвучали короткие гудки. Алексей Викторович долго слушал их, как будто не мог поверить в их существование.

Ское вручную отматывал пленку на начало, а Вадим разглядывал диковинный аппарат – видеопроектор.

– Это во времена молодости твоего деда такие были? – спросил он у Ское.

– Да, старинная вещь и атмосферная. Только бобину всякий раз нужно перематывать.

– И что, он просто светит на стену и показывает видео?

– Да, как в кинотеатре. Только изображение меньше. Фокус настраивается вручную вот этим колесиком, – Ское покрутил колесико на объективе проектора. – Кажется, всё, я отмотал.

– И так мы будем делать каждый дубль? Перематывать пленку на начало?

– Сам ворчал, что все получается с первого дубля. Надеюсь, и в этот раз будет так же.

– А что ты в кадре должен делать?

– Иметь депрессивный вид, пока проектор показывает кадры из моего детства.

– О, иметь депрессивный вид – это твое призвание теперь. У тебя обязательно получится с первого дубля, – съязвил Вадим.

– Тогда начнем, – улыбнулся Ское своему хмурому другу.

Сначала были ноги мальчика. Кадр дергался, не давая глазу остановиться на какой-нибудь детали – будь то узор на белых гольфах, оторванная застежка на сандалиях или разбитая коленка. Ноги прыгали по траве, и, судя по ним, мальчику было не более пяти лет.

Кадр оборвался, моргнув черным, и вновь появился тот же мальчик, только теперь это была его улыбка. Зубы со щербинкой, светлая челка, немного длинная, наползающая на почти прозрачные, не видные на лице брови. Мальчик почти поймал мячик. Как только он протянул руки и мяч почти коснулся его пальцев, кадр вновь оборвался.

Теперь мальчик сидел за столом. Света на его лицо попадало мало. Свет падал то на плечи, то на лоб, никогда полностью не охватывая лицо. Мальчик загадочно улыбался – возможно, загадочность родилась из недостатка освещения, а может, просто мальчик догадывался, что сейчас произойдет, поэтому улыбался, поблескивая зубами. Позади него появилась женщина с тортом в руках, и мальчик обернулся. Свечей было шесть, они горели с овальным ореолом, который задевал лицо женщины. Она улыбалась мальчику. Она поставила торт на стол, и счастливый именинник на какое-то мгновение бросил взгляд в камеру, словно только сейчас ее заметил. Улыбка его от этого слегка дернулась. Он перевел взгляд на свечи и резко, сразу задул все.

Стало темно.

Комната Ское погрузилась во мрак. Вадим досчитал до семи и выключил камеру. Где-то он слышал, что нужно считать то ли до шести, то ли до семи, прежде чем завершить съемку. Раньше, когда снимали другие сцены, не вспоминал об этом, а сейчас вспомнил.

Ское зажег свет.

– Ну как?

– Тебя почти не было видно, – ответил Вадим. – Я снимал крупным планом – попадал то твой подбородок, то ухо, то плечо. А основное внимание я уделил видео.

– Правильно. Уверен, что получилось хорошо.

– Ты всегда в этом уверен, – буркнул Вадим.

– Хочешь снять еще дубль? Я не против, если ты настаиваешь.

– Не хочу.

Вадим положил камеру на стол. Лицо его казалось растерянным.

– Это был день рождения твоего деда?

– Скорее всего. Точно день рождения, но не точно деда.

– А зачем так сняли? Когда мальчик задул свечи, стало темно. И всё. Как будто мир закончился.

– Наверное, закончился не мир, а пленка. Бобина-то полностью отмоталась.

– Всё равно, – неопределенно возразил Вадим. Он сунул руку в карман – собирался достать телефон, но вспомнил, что оставил его дома, и вытащил из кармана пустую руку.

– Если тебе нужно позвонить, можешь воспользоваться моим телефоном, – предложил Ское.

– Ничего мне не нужно, – буркнул Вадим. – Я бы так не снял.

– Как здесь, с мальчиком?

– Это как-то… я не знаю. Как будто торт – это конец света.

– Что с тобой, Вадим?

– Твоя любимая фраза теперь – «что с тобой, Вадим»? Повторяешь ее сегодня постоянно.

– Потому что ты грустный.

– Я не грустный. Просто я бы так не снял. Особенно своего сына, или деда, или кого там еще? Особенно в день рождения.

– Может, у пленки было продолжение, – сказал Ское. – Не расстраивайся.

– Я не расстраиваюсь! – сердито отрезал Вадим. – По-твоему, можно расстраиваться из-за какой-то пленки?

– Вряд ли из-за пленки. Скорее, из-за чего-то другого.

– Нет.

– Тогда хорошо. Будешь делать еще один дубль?

– Зачем? Тебя же все устроило, а режиссер у нас ты, а не я.

– Тогда давай просмотрим видео.

Так они и сделали. Включили видео, Вадим разглядывал свои пальцы, сцепленные в замок, а Ское внимательно, чтобы не упустить ни одной детали, следил за происходящим на экране компьютера.

– Да, – сказал Ское по окончании. – Снова все хорошо с первого дубля. Волшебство какое-то.

– Это не волшебство, а твоя непритязательность.

– Разве тебе не нравится то, что получилось?

– Я не смотрел.

– Почему? Я думал…

– Не захотел, вот почему! Что ты ко мне пристал?!

– Вадим…

– Я не хотел сегодня видеть именинный торт, разве я виноват в этом?! Почему на твоей доисторической пленке снят чей-то день рождения, почему не Новый год, не Восьмое марта, не день Валентина или другой какой-то день?

– Что с тобой?

– У моей мамы сегодня день рождения! А у меня нет телефона! Я и не собирался поздравлять, но телефона нет, и складывается так, как будто я не могу ей позвонить! А я просто не хочу, понятно?! Я не хочу!

Вадим вскочил с места. Ское решил, что он сейчас выбежит из квартиры, но Вадим щелкнул выключателем, и свет погас. Остался гореть только монитор компьютера. В его синем отсвете Ское видел, как Вадим закрыл лицо руками.

Ское нащупал круглую кнопку на боку монитора, и тот потух тоже. Теперь комната стала черной, как у мальчика с пленки.

Ское молчал. Он слышал какое-то шевеление со стороны Вадима, тихое, едва различимое, но сам замер. Ему казалось, Вадим сейчас хочет остаться в одиночестве в этой тьме. В своей тьме. И одновременно боится остаться во тьме. Поэтому Ское просто был рядом.

Прошло сколько-то минут – то ли совсем немного, то ли десятки, прежде чем Вадим сказал:

– Папа с мамой развелись. Три месяца назад.

И замолчал. Ское ничего не ответил.

– Она в Петербурге сейчас. Живет с любовником.

Голос его был ровным, как у робота.

– Я не прощу ее.

– Простишь, – сказал Ское.

– Нет.

– Простишь, – повторил Ское.

– Нет.

– Меня же ты простил.

– За что? – голос Вадима сник до шепота.

– Три года назад.

– Это другое.

– То же самое.

– Другое.

– С той лишь разницей, что Нику ты из-за меня потерял, а маму не потеряешь – ни по ее вине, ни по своей.

– Потеряю. Я выгнал ее. Сказал никогда не возвращаться. Она не простит тоже.

– Простит, вот увидишь.

– Ты ее плохо знаешь. Мы с ней слишком похожи. Мы оба не простим.

– Позвони ей.

– У меня нет телефона все равно.

– Позвони с моего.

– Ское, я не буду звонить.

– Вот телефон. Я прогуляюсь немного. Воздуха захотелось.

– Я не буду звонить. Не могу. Не хочу.

– Тебе не надо мочь и хотеть.

– Я не прощу ее. И она меня.

– Сейчас это и не требуется, Вадим. Просто позвони.

– Алло.

– Кто это? Откуда у вас мой… Боже. Вадим, это ты?

– Я только хотел сказать: с днем рождения.

– Сынок, я так рада… Я правда рада!

– Это пока всё.

– Конечно… да, конечно…

– Других слов у меня нет. Может быть, со временем…

– Спасибо за поздравление, сынок.

Финальная сцена представлялась Ское самой сложной. Именно финал определяет фильм. Стоит ли точка в конце истории, либо это запятая с заделом на продолжение, или же неопределенное многоточие – последняя сцена раскрывает зрителю посыл фильма. Или, наоборот, не раскрывает, а заставляет задуматься и найти ответы на поставленные вопросы самостоятельно.

В его истории стоит многоточие, Ское знал это. И не только в фильме. Знал он и то, что оставил финальную сцену фильма на откуп эмоциям – собственным и своей партнерши в маске козы. Завтра он снимет с нее маску и увидит лицо. Впервые, как и герой его фильма. Что будет дальше – Ское не знал. В сценарии все заканчивалось стихотворением. Тем самым, которое на стене подъезда. Самая неопределенная концовка из всех, что ему приходили в голову. Просто стихотворение, и думай что хочешь. Ское рассчитывал, что, играя свои роли, они позабудут сценарий, как это произошло, когда снимали сцену диалога в подъезде. Они импровизировали, и это получилось живо. Для финала Ское желал того же. Финал должен быть живым, пульсирующим, хрупким, как бьющееся сердце. И оно все-таки разобьется, а камера это заснимет. Вот чего хотел Ское.

Не хватало только музыки. Она как волокно, соединяющее кадры между собой, соединяющее лица и души. Она как нитка, которой чувства персонажей – двух почти незнакомых людей – пришиты друг к другу. Но не крепко, а очень тонко, так, что не ровен час порвется.

Вот какая музыка нужна. Ника бы поняла. Ника бы сочинила. Она бы посмотрела в глаза Ское и увидела эту нить между ними – уже порванную, или, может быть, еще целую, но истонченную – и сочинила бы.

Ское раздвинул шторы, чтобы свет от луны, такой яркий сегодня, вошел в его комнату.

Завтра фильм будет завершен. Вадим смонтирует его, как это умеет только Вадим: фильм, оглушенный и тихий без музыки Ники, как будто лишенный чего-то важного, почти раненый. А потом Ское скопирует его себе на флешку и уедет в Москву, ведь ему надо учиться. Отдаст фильм Петру Андреевичу. Тот посмотрит и решит, претендует ли «экзаменационная работа студента Ское Вильсона» на грант или нет.

Ское закрыл глаза.

Всё останется здесь, в Магнитогорске. Всё. Тоска Вадима по матери и их примирение или отчуждение – но уже без его, Ское, участия; ненайденная Ника с ненаписанной музыкой, счастливо или несчастливо живущая в неведении, что Ское был здесь; ушедшая осень с почерневшими листьями и улетевший в небо дым комбината. Всё останется здесь. Дружба. Встречи. И прощание – опять в аэропорту, но только один Вадим будет смотреть вслед самолету, без Ники. Если сможет прийти, если не будет у него важных дел. Даже последний взгляд на город останется здесь. Растает в здешнем воздухе, никем не замеченный, не запомненный. Только Ское не останется – улетит.

Ское открыл глаза.

Завтра. Финальная сцена.

– Камера. Мотор. Начали, – командует Ское. Вадим наготове с камерой в руках напротив двери в квартиру Ское. Рядом с дверью друг напротив друга стоят Маша и Ское.

– Стемнело. Как доберешься до дома, звякни мне по ладони, ок? Чтобы я не волновался. Я и так не буду, но мало ли, – говорит Ское, перевоплотившийся в депрессивного преподавателя. Он немного сутулится и держит руки в карманах. Исподлобья смотрит на козу рядом с собой.

– Займемся любовью? – тихо говорит она.

– Что?

– Заварка у тебя есть?

– Мы ведь обсуждали это.

– Тогда кофе.

– Ладно, тогда заварка есть. И вафли. Не распакованные пока, в целлофане – руки не дошли.

Они смотрят друг на друга.

– Ну, открой квартиру тогда, – говорит ему коза, слегка качнув рукой в его сторону.

Заходят в прихожую. Звонок. Коза достает телефон из кармана куртки, отвечает.

– Водку буду пить сейчас и травку курить. С мальчиком, да. А потом мы сексом займемся. Не отвлекай, мам, – и нажимает «отбой».

– Дай мне трубку.

– Зачем? Я уже отключила.

– Давно не говорил с мамой.

– С моей?

– С твоей вообще не говорил, со своей – давно.

– Почему?

– Кажется, она не знает, что у нее есть сын. А твоя знает?

– У моей нет сына. Так что, значит, нет, тоже не знает.

Вадим сосредоточенно смотрит в видоискатель. Договорились со Ское снять сцену одним неразрывным кадром. Надо, чтобы рука не дрожала, но она слегка подрагивает. Вадим осторожно перекладывает камеру в другую руку, не прекращая запись.

Они стоят напротив и смотрят друг на друга долгие две секунды.

– Ты говорила про заварку. Хочешь, залью ее кипятком для тебя?

– Хочу поцеловать, – тихо говорит коза, и Ское не помнит, есть ли такие слова в сценарии, но прекрасно помнит, как то же самое она говорила ему у дверей общежития.

Пауза.

– Хочешь поцеловать своей козой? – он показывает на маску.

– Хочу поцеловать твоё лицо.

– Не боишься снять маску?

– Боюсь, – честно признаёт Маша, потому что она и вправду боится. Ее руки начинают предательски трястись, как всегда во время сильного волнения.

Он тянет руку к маске, коза отступает на шаг. Он снова тянет, она снова отступает.

– Не снимай, – просит она, и Ское слышит в ее голосе мольбу к нему лично, не к его герою. Голос хриплый, почти надрывный. – Хочешь, я прочту тебе стихи? Только не снимай маску.

Что-то знакомое почудилось Ское в этой просьбе. Когда-то он уже слышал такое, но маску все равно снял. Когда-то давно. Они стояли на лестнице. Волосы у нее были синие.

Ское протягивает руку и одним движением сдвигает маску козы с лица девушки. И долгие пять секунд глядит в ее лицо.

– Шершавое сердце саднит, на теплом ветру теребя ванильного неба бисквит. Я встречу тебя, – говорит она тихо. По щеке катится слеза.

Он почти не дышит. Он ошибся. Да и как он мог поверить? Он вспоминает, что ведь видел ее карие глаза в прорезях маски. У Ники не карие, у Ники глаза голубые.

– Карина… родители знают, что ты здесь? – самое глупое, что можно сказать. Но Ское говорит именно это. Он напрочь забывает, что идет съемка. Что это последняя сцена его фильма. Что в его фильме нечаянно оказалась Карина. Без музыки и со слезами на глазах.

Она резко подается вперед и целует Ское. Быстро, едва касаясь – и, так же быстро и едва касаясь ногами пола, убегает из квартиры.

Ское остается. Его лицо крупным планом. Он прикрывает глаза на несколько секунд, видит темноту – и фильм окончен.

Вадим выключает камеру.

– Теперь те цветы в синем целлофане, что ты мне подарил, завянут в одиночестве. Я звоню из аэропорта. Извини, что так убежала. Надеюсь, сцена удалась с первого дубля, иначе переснять ее не получится. У меня самолет через полтора часа, – доносится до уха Ское хриплый голос.

– Карина…

– Голос у меня такой, потому что я два часа кричала на папу, чтобы он отпустил меня к тебе. Сорвала. Хотела помочь со съемками, но в итоге ходила в маске козы и несла всякую чушь, потому что…

– Ты мне очень помогла, Карина. Спасибо.

– …потому что ты мне нравишься. А я тебе нет.

– Не говори так.

– Те стихи, что я писала на стене и декламировала в клубе масок, – о тебе. «Не люблю твое имя нескончаемо длинное». Не знаю, почему я так сочинила, твое имя не длинное. И глаза у тебя не карие и не синие. Хотя карими глаза становятся…

– Когда смотрят на листву.

– А синими…

– Когда смотрят в небо.

– Нет. Когда человек влюблен.

– Ну и это тоже. Карина…

– Когда вернешься в Москву, обязательно приходи к нам в гости. Папа тебя очень ценит, а я, так уж и быть, не рассыплюсь только от того, что снова тебя увижу. Прости за поцелуй, он был непрошеный и куцый.

– За поцелуи не извиняются.

– Ское! – у нее вырывается хриплый крик, а за ним такая же хриплая, простуженная тишина. Подавив тишину, она шепотом произносит: – Найди свою музыку. Она должна звучать в финале.

– Найду, – говорит Ское, и связь обрывается – то ли по желанию Карины, то ли просто так.

– Кристина учится в консерватории. Если хочешь, я спрошу, есть ли у них композиторы. Там же, наверное, учат на них?

– Не надо.

– Где собираешься взять музыку? Или оставишь так? Помню, ты говорил, что тишина тоже звучит и часто передает эмоции лучше музыки.

– Но не в этом фильме.

Ское задумался ненадолго, а потом сказал:

– Позвони Кристине. Если она в консерватории, мы придем к ней.

– Вот это другое дело, – обрадовался Вадим и достал телефон.

Кристина оказалась в консерватории. Она отпросилась с пары, чтобы встретить ребят у входа.

– Они со мной, это абитуриенты, – сказала Кристина охраннику и повела ребят в консерваторский холл. Там она остановилась и повернулась к Вадиму.

– Это у него к тебе дело, – сказал он ей и показал на Ское.

– Да, Кристина. Мне нужно пианино.

– Пианино? – удивилась девушка.

– Поиграть немного.

– Ты что, умеешь играть? – в свою очередь удивился Вадим.

– Нет.

– Тогда зачем тебе пианино? – спросила Кристина.

– Чтобы сочинить музыку к фильму.

Кристина округлила глаза.

– Как же тебе удастся, если ты не умеешь играть? Знаешь ноты хотя бы?

– Ноты знаю. Я два года пел в хоре. И как играть знаю. Иоганн Себастьян Бах говорил, что нужно всего лишь нажимать нужную клавишу в нужный момент. Думаю, справлюсь.

Кристина усмехнулась.

– Ладно, идем.

Возле холла располагалась маленькая комнатка, в которой за столом сидела старушка. Рядом с ней на стенде с множеством маленьких крючков висели ключи от кабинетов. Кристина вежливо поздоровалась со старушкой и попросила ключ от какого-нибудь кабинета для пианистов.

– А кто тут пианист? – подозрительно спросила старушка.

Кристина и Вадим с двух сторон показали на Ское:

– Он.

Старушка оглядела Ское с головы до ног и не нашла что возразить. Через несколько минут он открыл крышку черного лакированного инструмента.

В кабинете было две двери – для лучшей звукоизоляции, но из-за своего глубоко старческого возраста они ссохлись, скукожились и не могли закрыться плотно. Из коридора доносились разрозненные звуки, прилетавшие из соседних кабинетов, в которых, по-видимому, были такие же древние двери.

Какофония неподходящих друг другу звуков вдохновляла Ское. Он вообще любил все неподходящее. Вспомнились рисунки, развешенные по стенам клуба масок, – они были выполнены разными людьми в разных стилях и разными средствами. И тем не менее складывались в причудливый сюжет. Вот и здесь, в коридоре консерватории, стихийно родилась сумбурная мешанина тембров, которая для уха Ское стала музыкой.

Он нажимал клавиши пианино, пытаясь своей невеликой партией вписаться в звучащий хаос, но быстро понял, что для его фильма нужна другая, более личная музыка. Исполненная на одном-единственном инструменте. Может быть, даже сыгранная одной рукой, а не двумя, как обычно играют пианисты. Ское желал чего-то полетного и тонкого. Звук, готовый порваться на миллион маленьких, почти неразличимых тонов, рассыпающихся, как бусины, – с тихим стуком молоточков по струнам.

Загустел и почернел за окном воздух, прежде чем Ское устало выдохнул и отстранился от инструмента. Ему нужно было пройтись, проветрить свое воображение, и не обязательно по улице.

Ское вышел из кабинета и медленно зашагал по коридору. Двери были плотно налеплены по обеим сторонам коридора, разрозненных звуков, раздававшихся из-за них, стало на порядок меньше, чем когда Ское только пришел. Некоторые двери были плотно закрыты и тихи, другие приотворены, и из них шла музыка либо повторяющиеся, надоедливые пассажи.

Предпоследняя дверь в коридоре, справа от Ское, тоже была приоткрыта. Из щелки доносилась фортепианная мелодия, похожая на отдаленный стеклянный звон. Ское прислушался. И даже остановился. В его воображении возник маленький колокольчик где-то высоко в небе, который разбился. Сначала треснул с сухим дзиньканьем, замер весь в тонких голубых царапинках, а затем рассыпался. Осколки летели с неба вниз долго, переворачивались, задевали облака, и от этого получался вот такой звук – как мелодия за дверью.

Ское прислонился лбом к дверному косяку, чтобы стать ближе к этой музыке. Она казалась невесомой и в то же время звонкой. Он такую не смог бы сочинить, даже если бы умел. Интересно, чья она? Может, какого-нибудь известного композитора?

Она никогда не доведет до конца эту мелодию, никогда. Что-то не срастается. Чего-то не хватает, вот только чего?

Она играет ее снова и снова, чтобы понять. Но мозги после четырех пар уже набекрень. Домой возвращаться тоже не хочется, но и за пианино уснуть она не планировала сегодня. Досочинит завтра.

Она поднялась и собрала с полочки обрывки нот. У нее почему-то всегда были именно обрывки, в нормальных тетрадях сочинять не удавалось. Только если выдернут и помят нотный листок – тогда да. Есть что-то в мятых листах неприкаянное, сиротливое. Их хочется заполнить музыкой.

Она глянула в окно. Темно. Сложила свои листки в объемную сумку – специально такую купила, чтобы помещались и ноты, и партитуры, и громоздкие учебники, – накинула сумку на плечо. Закрыла крышку пианино. Ей нравилось открывать и закрывать крышку. Клавиши в одном случае улыбались ей белозубой улыбкой со щербинками, в другом – прятались до следующей встречи.

Она вновь открыла крышку. Не могла уйти, не услышав еще разок свою любимую ноту. Си. Она как сип, как тихий скрип, как недозвук, если нажать очень слабо. Она не похожа на остальные звуки.

Си.

Почему затихла музыка?

Ское опомнился у косяка двери. Вокруг тоже было тихо, как будто вымели весь шум из коридора большой невидимой метлой.

Ское взялся за ручку двери. Решил все-таки узнать, кто композитор только что звучавшей мелодии.

Он открыл дверь. И услышал еще один звук – как подарок, – всего один звук. Ское вошел в кабинет.

Дверь скрипнула, Ника обернулась и увидела Ское.

Когда вернулся домой из консерватории, отца Вадим застал в столовой.

– Проходи ужинать, – сказал тот.

Вадим сел за белый огромный стол.

– Я вернусь в фирму, – сказал он без предисловий.

Алексей Викторович прожевал кусок говядины и кивнул.

– Хорошее решение, Вадим. Я рад, что ты наконец к чему-то пришел. Твой небольшой отпуск не пропал даром.

– Но ненадолго. Я вернусь до следующей осени, а потом уйду.

– Почему? – удивился Алексей Викторович. Вилка застыла над тарелкой. Алексей Викторович напрягся – неужели Вадим снова взялся за старое и собрался мотать ему нервы своими «хочу – не хочу», «буду – не буду»?

– Осенью я еду в Москву.

– В Москву?

– Поступать в институт кинематографии на оператора.

– Вот как? – Алексей Викторович опешил. Это последнее, что он ожидал услышать от Вадима. Точнее, он никак не ожидал такое услышать. Что угодно, но не это.

– Ты против? Профессия оператора нестабильная, да? И вообще несерьезная? И непонятно, куда потом идти работать, да? – мгновенно ощетинился Вадим.

Алексей Викторович проигнорировал его тон. Он положил вилку на стол и внимательно поглядел на сына.

– Твердо решил?

– Да. Это тот же институт, где учится Ское. Но я не поэтому собрался поступать, а потому что считаю это своим призванием, – с вызовом сказал он.

– Тогда вперед.

– Что? – не поверил своим ушам Вадим.

– Поступай туда, раз решил. И возвращаю тебя в фирму, если ты этого хочешь. Работай, пока не подойдет срок сдачи вступительных экзаменов.

– Тебя укусил Дед Мороз? Или почему ты такой добрый сегодня?

– Хочешь, чтобы я передумал?

– Нет!

– Тогда свободен, – строго сказал Алексей Викторович, но не выдержал и улыбнулся. – Вкусная сегодня говядина, Нина молодец.

– Это еще не всё. Я прошу отправить меня в командировку для ведения переговоров с клиентами. В Москву. Ты раньше говорил, что этой работой могу заняться и я, если решусь. Тогда я не хотел, а теперь вот согласен.

– Когда поедешь?

– Скоро. Хочу посмотреть институт, все разведать. И, само собой, встретиться с клиентами. И еще… – Вадим замялся.

– Еще какие-то условия? Не много ли?

– Не только в Москву. После Москвы я собираюсь съездить еще в один город.

– В какой? Тоже для ведения переговоров?

– Да. Для ведения наиболее сложных переговоров.

– Даже так? И в какой город ты собрался, переговорщик?

– В Петербург.

– Спасибо, что пришел проводить меня, – сказал Ское.

– Обращайся. Когда еще приедешь?

– Не знаю, – у Ское застрял ком в горле, и «не знаю» – это всё, что он смог произнести. Ское отвел взгляд от Вадима. Он попытался смотреть куда-нибудь вниз, на плитку пола, хоть она совсем не интересная, или лучше на людей – за ними бывает любопытно наблюдать, особенно если ищешь типаж для героя фильма. Но сейчас его взгляд притягивали рамки на входе в аэропорт. Через них сплошным потоком шли люди, но люди были все не те.

– Кого-то выглядываешь? – заинтересовался Вадим и тоже обернулся посмотреть. – Неужели дед-невидимка придет проводить тебя?

– Нет, – Ское мотнул головой. Ему захотелось, чтобы это поскорее закончилось. – Может, пойдешь домой? Не хочу тебя задерживать здесь.

– Ты меня не задерживаешь, Ское, – как ни в чем не бывало ответил Вадим и остался стоять с ним рядом. Ское отвернулся. Он сделал вид, что разглядывает через окно стоянку для автомобилей.

– Начинается регистрация, – Вадим тронул его за локоть. Ское взял свою сумку и встал в конец очереди.

– Иди, не жди меня. Очередь маленькая, пройдет быстро, а потом я сразу в пункт досмотра.

– Ничего, я подожду. Хочу помахать тебе вслед.

Ское опустил взгляд и принялся рассматривать ручки своей дорожной сумки, все их потертости и изгибы.

Когда подошла его очередь, он протянул паспорт и через минуту получил посадочный талон. Сумку поставил на ленту для транспортировки в багажное отделение самолета и хотел отойти в сторону. Но Вадим отчего-то замешкался у стойки регистрации. Ское собирался дернуть его за рукав, чтобы не мешал другим пассажирам, но, к своему удивлению, увидел, как Вадим протягивает девушке паспорт. С еще большим удивлением он смотрел на то, как друг тоже берет посадочный талон.

– Лечу с тобой, если ты не против, – пояснил Вадим и усмехнулся, глядя на выражение лица Ское.

– Со мной?

– В Москву. Москва будет рада меня видеть?

– …

– Ты многословен, – Вадим улыбнулся. – Лечу по работе, ненадолго. Но со следующей осени планирую поступать на оператора в институт кинематографии. В тот, где учишься ты.

– …

– Я знал, что ты оценишь, – улыбка Вадима стала во все лицо. – Я понимаю, что приемные требования могу узнать и по интернету, но хочу увидеть всё вживую. А ты мне покажешь.

– Значит, оператор? – наконец смог выговорить Ское.

– Да.

– А ты хоть знаешь, сколько выпускников в итоге становятся признанными операторами? Единицы.

– Отстань, Ское! – рассмеялся Вадим.

Ское улыбнулся.

Настала их очередь войти в пункт досмотра. После него нельзя будет вернуться. Ское оглянулся. Через рамку металлоискателя все так же непрерывно, как на конвейере, поступали и поступали люди.

Она не пришла его проводить.

Ское шагнул в пункт досмотра и еще раз обернулся, но уже ничего не увидел, кроме закрывшейся за ним двери. В пункт досмотра пускали по одному.

– Надо было заказать еду.

– Ты уже голоден? – попытался улыбнуться Ское.

– Нет, но надо же чем-то в жизни заниматься. Например, есть.

– Можешь… – начал Ское, но его прервал звонок. Он достал телефон из кармана, мысленно отметив для себя, что на время полета нужно будет выключить его, и нажал «ответить».

– Да, Петр Андреевич. Возвращаюсь в Москву. С фильмом… нет, не со сценарием, а с уже отснятым материалом… Да, я прыткий студент… Карина? Да, помогла. Хм, можно сказать, очень хорошо помогла… До встречи, Петр Андреевич.

– Кстати, насчет фильма… – заговорил Вадим.

– Не знаю, как он отреагирует, увидев, что его дочь целует меня в последней сцене.

– Вот! Насчет последней сцены и музыки к ней. Ты мне так и не рассказал…

– И не расскажу.

– Она тебя отшила?

– Прошло три года. У нее своя жизнь, у меня своя.

– Значит, все-таки отшила?

– Она подарила мне свою музыку, вот и всё.

– Не хочешь ли ты сказать, что… Ское, неужели ты дал ей понять, что музыка – это всё, что тебе от нее нужно?

– Скоро взлетаем.

– Неужели ты даже не попытался…

– Придется выключить мобильные средства связи.

– И снова решил по-быстрому улететь. Ну ты и…

– Не забудь пристегнуть ремень безопасности.

– Она даже не пришла тебя проводить, а ты так ждал, бедняжечка, постоянно оглядывался. А она даже СМС не прислала с пожеланиями хорошего полета и долгой счастливой жизни вдали от нее, – Вадим усмехнулся. – Хотя какая теперь разница? Это не имеет значения, потому что…

– Лететь два часа восемь минут.

– Ское, ты можешь перестать болтать никому не нужную чепуху? И для разнообразия посмотреть вперед.

– Зачем?

– Чтобы увидеть.

– Что?

– Вот и узнаешь, если перестанешь пялиться на меня, а повернешь голову на девяносто градусов влево. Повторяю: пассажир Ское Вильсон, вылетающий рейсом Магнитогорск – Москва, перестаньте пялиться на меня и посмотрите наконец вперед.

Ское так и поступил. Среди толпящихся в проходе пассажиров через несколько рядов впереди стояла девушка. Она что-то искала в своей объемной сумке, наклонившись над ней. Рыжее каре как занавес скрывало лицо. Но Ское и так видел, и так узнал, и так понял, кто это.

Он вопросительно глянул на Вадима.

– Понимаешь, какое удивительное совпадение: случайно встретил Нику возле консерватории и случайно выболтал ей информацию о конкурсе на лучший саундтрек, который проводит твой институт кинематографии для студентов-композиторов. Представляешь, какая удача? Единственное условие – нужно приехать в Москву на первый этап конкурса и представить там свою работу. Дорога до места оплачивается принимающей стороной. И еще одно удивительное совпадение – Ника как раз недавно сочинила музыку к свеженькому фильму одного известного шведского режиссера, не помню фамилию. Ну, ты его наверняка знаешь.

– Вадим, замолкни, она, похоже, заметила нас.

– Но ты еще не знаешь главного: про этот композиторский конкурс я все выдумал. Билет на самолет я, конечно, купил ей сам. Но вот насчет конкурса придется тебе как-то выкручиваться, когда прилетим.

Ское ошарашенно посмотрел на Вадима, но не успел ничего ответить. Тот окликнул Нику:

– Девушка! Двадцать третье место «Б» находится здесь, проходите, не задерживайте пассажиров!

– Я тебя прибью, – с улыбкой сказал Ское Вадиму. – Когда прилетим.

– Предпочту это, чем наблюдать за тем, как ты снова улетаешь, оставив здесь всех нас – Нику, меня, твои любимые листья, дым, трубы комбината и всё остальное – с тем, чтобы вернуться в Магнитогорск, когда созреешь – то есть лет через сорок, глубоким пенсионером, дряхлым и унылым, и отправиться по домам престарелых выискивать такую же скрюченную и дряхлую, как ты, старушку Нику. Ты наконец предложишь ей стать твоей девушкой и подаришь трость, чтобы она смогла радостно еле-еле тащиться вместе с тобой по улицам Магнитогорска, смотреть на чаек и реку, восторгаться осенними листьями и улыбаться облакам своим беззубым ртом. Знаю, в планах у тебя было именно это. Но придется поменять планы.

Ника стояла между чьими-то спинами. Она видела Вадима, она видела Ское. До них оставалось несколько шагов. Она видела глаза Ское, она помнила их цвет – зелено-желтые, как осенние листья.

Ское смотрел на Нику, и глаза его казались голубыми. Ника подумала: «Такими, наверное, смотрят в небо».