Уже несколько дней Чезаре почти не выходил из конюшен. Его любимая кобыла, Звездочка, вот-вот должна была ожеребиться, и до тех пор, пока это не случится, его место было рядом с нею. Он даже спал на соломе в соседнем пустом стойле. Русые волосы Чезаре покрылись соломенной пылью, превратив его в блондина, а одежда раздражала кожу, заставляя то и дело почесываться.

Чтобы поскорее вернуться в конюшни, он наскоро, не прожевывая, проглотил обед и теперь, с трудом сдерживая икоту, чистил серую кобылу, негромко при этом насвистывая сквозь зубы. Серая грива Звездочки серебрилась в сумеречном свете, и, когда Чезаре расчесывал ее, кобыла недовольно фыркала, беспокойно переступая с ноги на ногу.

Сейчас Звездочка была важнее всего на свете. Семья Чезаре жила рядом с конюшнями Овна, а его отец, Паоло, был главным конюшим округа. Паоло поручил сыну присматривать за Звездочкой, и Чезаре твердо решил не обмануть его доверие.

«Скоро уже, потерпи немножко, хорошая моя», — прошептал Чезаре, и в полутьме стойла кобыла тихонько заржала в ответ, словно бы кивая своей белой годовой. Другие лошади тоже вели себя беспокойно. Нервные животные, в каждом из которых текла частица крови знаменитых арабских коней. В Овне интересовались только лишь скакунами, предназначенными для участия в соревнованиях. В стойле по другую сторону прохода Архангел, молодой гнедой мерин, пошевелился и дернул и ушами, словно увидев себя во сне победителем.

Чезаре улегся в солому. Ему тоже снилась победа. Ночью, как и днем, у него была лишь одна мечта — привести лошадь Овна к победе на Звездных Скачках.

Маленькая серая кошка проскользнула в дверь и бесшумно подошла к спящему Чезаре. Медленно, осторожно она устроилась на сгибе его руки и замурлыкала.

Перед самой полуночью звуки, доносившиеся из стойла, чуточку изменились. Звёздочка беспокоилась. В то же мгновенье Чезаре проснулся и сразу же понял, что его отец уже здесь.

Как это только удавалось Паоло? Он всегда знал, где и когда его присутствие будет необходимо. Принесенный с собою факел он воткнул в держак, вбитый высоко в стену — подальше от соломы, чтобы искры не могли зажечь ее. Чезаре легко вскочил на ноги, сбросив кошку, которая, недовольно фыркнув, отошла к порогу и принялась лапкой умывать мордочку.

При мерцающем свете факела отец и сын занялись кобылой, которой пришло время ожеребиться. Роды были не первыми, а потому легкими. Однако, когда жеребенок скользнул в руки Чезаре, тот отшатнулся, словно обожженный.

— В чём дело? — прошептал Паоло. Казалось, что вся конюшня затаила дыхание.

— Не знаю, — тоже шепотом ответил Чезаре. — Разве ты не чувствуешь? Что-то в нем особенное. Когда я принял его, меня вроде как ударило что-то — ну, вроде как молния с неба.

Звездочка повернула свою красивую голову, чтобы облизать жеребенка. Мокрая шерсть его была не просто темной, она была черной, черной, как ночь за воротами конюшни. Колокола городских церквей как раз отбивали полночь. Жеребенок, пошатываясь, поднялся на ноги и слепо потянулся ртом к материнскому молоку. Точно так же, как это делает любой новорожденный.

Дверь конюшни, лишь прикрытая Паоло, распахнулась от сильного порыва ветра. На пол легла полоса лунного света. У Чезаре перехватило дыхание. В серебристом свете луны и золотисто-желтом свете факела только что родившийся жеребенок выглядел сказочным, магией созданным существом.

Шерсть маленькой длинноногой кобылки, прильнувшей к материнскому соску, быстро подсыхала, обдуваемая теплым ночным ветерком. Жеребенок был сверкающе черным и обещал стать первоклассным скакуном. Это было, однако, далеко не всё. Когда он потянулся, проверяя, насколько уверенно держат его длинные, тоненькие ноги, у лопаток развернулись два еще влажных небольших черных крыла таких же примерно размеров, как у молодого лебедя.

— Вот оно! — судорожно втянув в себя воздух, воскликнул Паоло. — Свершилось. У нас, в округе Овна, родилась крылатая лошадь.

Даже серая кошка подошла, чтобы присмотреться как следует. А Чезаре внезапно осознал, что нее лошади, даже Архангел, проснулись и глядят на нового жеребенка. Странное чувство овладело им. Он не знал, прыгать ли ему от радости или расплакаться. Он знал только, что случилось нечто необыкновенное и что с этой минуты его жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.

Крылатая лошадь была покрыта слоем пыли. Она стояла в самом углу забитой всякой всячиной витрины маленького антикварного магазина. Возвращаясь домой из школы, Джорджия поглядывала на нее каждый день с тех самых пор, как эта лошадка появилась здесь. Это случилось месяц назад, и Джорджия уже почти собрала сумму, достаточную для того, чтобы уплатить указанную на маленьком белом ярлычке цену.

Экономить пришлось довольно долго, потому что большая часть карманных денег Джорджии уходила на оплату занятий в школе верховой езды. Джорджия и так могла их себе позволить только раз в две недели.

— К чему ей такое дорогое увлечение? — проворчал Ральф, отчим Джорджии, матери, когда девочка впервые отправилась из дому в жесткой шляпе и бриджах. — Почему она не может интересоваться тем же, что другие девчонки?

— А ты воображаешь, что их интересы обходятся дешевле? — насмешливо ответила мать Джорджии, на этот раз в виде исключения становясь на сторону дочери. — Скажи спасибо, что ей не требуются каждую неделю новые наряды и косметика или мобильные телефоны и краска для волос. И кроме того, она сама платит за уроки.

Прошло уже два года с тех пор, как Ральф женился на Море и привел с собой в дом своего сына Рассела. При мысли о Расселе Джорджия почувствовала, что у нее пересохло во рту и выступил пот на ладонях. Нет, надо поскорее сосредоточить все мысли на крылатой лошади.

Если бы можно было и впрямь найти в природе крылатую лошадь, так легко было бы взмыть на ее спине в небо и улететь навсегда. Джорджия закрыла глаза и вообразила, что сидит верхом на лошади. Вот она переходит с шага на рысь, с рыси на галоп, с галопа в карьер, а потом… Почему бы и нет? Вроде как при включении пятой скорости в автомашине, плавный переход, а потом взмахи крыльев оторвут лошадь и ее всадника от земли и унесут туда, где никому не настичь их.

Легкое постукивание по стеклу заставило Джорджию поднять глаза. Сквозь витрину на нее смотрело лицо седовласого мужчины в очках. Судя по жестикуляции, он приглашал ее зайти внутрь. Джорджия узнала владельца антикварного магазина, мистера Голдсмита — если, конечно, его имя совпадало с именем, поблекшими буквами выведенным над витриной. Он вновь поманил девочку, и она распахнула дверь магазинчика.

Паоло знал, что черного жеребенка следует поскорее убрать из города. Если новость о подобном чуде разойдется, малыша могут попытаться похитить. Можно было считать фантастическим везением то, что подобное случилось именно в их округе Овна, одном из двенадцати округов города. Хорошее предзнаменование для Звездных Скачек этого лета, но Паоло непреклонно стоял на том, что всё следует держать в строжайшем секрете.

— В скачках эта кобылка участвовать не сможет, — сказал он Чезаре. — Было бы нечестно воспользоваться таким преимуществом.

— Но этим летом мы, так или иначе, не смогли бы скакать на ней, — заметил Чезаре. — Слишком она еще будет молода.

— Не будь так уж в этом уверен, — возразил Паоло. — Говорят, что крылатые лошади не похожи на всех прочих. И растут они по-иному.

Отец и сын провели в конюшне всю ночь, обтирая соломой кобылу и жеребенка, сменяя подстилку и принося свежую воду. Черный жеребенок и впрямь казался крепким и почти взрослым уже через несколько часов после рождения, но с лошадьми так уж оно и бывает. Одной из многих вещей, которые Чезаре нравились в лошадях, было как раз то, каким образом их потомство вступает в жизнь. Совсем не то, что его сестренки и братишки, которым требовалось столько материнского внимания. И еще к тому же не один год для того, чтобы по-настоящему стать людьми.

Проводить вместе с отцом время в конюшнях, где так уютно пахло лошадьми, Чезаре нравилось гораздо больше, чем оставаться в тесном домике, где всегда было полно стирки и булькающих горшков с манной кашей для малышей. А главное, только здесь Паоло становился разговорчивым и рассказывал сыну о разных чудесах — таких, например, как крылатые лошади.

— Каждые сто лет или около того, — сказал Паоло. — Вот как редко это случается в Реморе. Это первая крылатая лошадь, которую мне довелось увидеть. И родилась она в нашем округе, — с торжеством добавил он. — Ничего лучшего для Овнов за всю мою жизнь не было.

— Но как такое случается? — спросил Чезаре. — Мы же знаем, от кого этот жеребенок. Ты сам водил Звездочку на случку с тем жеребцом из Санта Фины… как же это его звали? Да, Алессандро. Ничего особенного в нем не было, верно ведь? Отличный, конечно, конь и Звездные Скачки выиграл в 68-м, но просто лошадь — никаких крыльев и в помине.

— Это не так бывает, — медленно проговорил Паоло, задумчиво глядя на Чезаре и взвешивая каждое свое слово. — С помощью племенной книги рождения крылатой лошади не предскажешь. Случается это в смутные времена — они у нас сейчас такие и есть — и это добрый знак для округа, в котором появился такой жеребенок. Хотя, конечно, само по себе успеха это еще не гарантирует. Да и опасности с собой, бывает, приносит.

Они решили убрать кобылу и ее жеребенка следующей же ночью. В темноте доставить их в Санта Фину будет намного безопаснее. Родриго, владелец Алессандро, человек надежный и сумеет укрыть жеребенка до тех пор, пока он не подрастет. Если разойдется слух о его существовании, соперники Овна — округа Близнецов и Девы, землю перевернут, чтобы найти чудо-лошадку и лишить Овнов их амулета удачи. Более или менее безопасно раскрыть тайну можно будет после завершения скачек этого года.

— Как мы ее назовем? — спросил Чезаре.

Внутри магазинчик мистера Голдсмита оказался самым неопрятным, но и самым интересным местом, какие только приходилось видеть Джорджии. Это был какой-то хаос из мебели, одежды, старинного оружия, книг и украшений. Беспорядок достигал вершины за стойкой, где на медной подставке для зонтов разместились две шпаги, допотопный мушкетон, зеленый шелковый зонтик и пара костылей. Стул мистера Голдсмита был втиснут между двумя не слишком на вид устойчивыми кипами нотных листов и книг в потрепанных кожаных переплетах.

— Тебя, очевидно, что-то заинтересовало в моей витрине, — сказал он. — Я же вижу, что ты чуть не каждый день, проходя мимо, заглядываешь в нее. Так в чём проблема? Денег не хватает? Давай, парень, выкладывай всю правду!

Джорджия почувствовала, что начинает краснеть. С этой проблемой ей вечно приходилось сталкиваться. Всё из-за того, что у нее была мальчишеская стрижка, а спереди она выглядела плоской, как доска. Основательный повод для смущения в классе, где все остальные девочки обладали уже вполне внушительными бюстами. Приходилось ходить, чуть склонившись вперед, и носить мешковатые джемперы. В конце концов Джорджия начала делать вид, будто сама не хочет казаться женственной. Следствием были стрижка и серебряное колечко в правой брови.

Мистер Голдсмит продолжал вопросительно смотреть на нее.

— Это из-за лошади, — сказала, наконец, Джорджия. — Крылатой лошади.

— А-а, — кивнул старик. — Из-за моей маленькой этрусской красавицы. Хотя, конечно, это копия. Вероятно, попала сюда из какого-нибудь итальянского антиквариата.

— Но точно вы не знаете? — удивленно спросила Джорджия.

— По правде говоря, не знаю. Все эти штуковины попадают сюда самыми разнообразными путями. По-моему, эта лошадка из дома одной старой леди, проживавшей на Уэйверли Роуд, После ее смерти всё досталось внучатой племяннице, отчаянно спешившей распродать полученное наследство, превратив его в наличные. Она прислала сюда несколько ящиков всяких безделушек. Из мебели мне, к сожалению, ничего не досталось. Тут она нашла себе другого посредника. Тем не менее, ко мне попала пара чудесных серебряных подсвечников, на которых я сумел неплохо заработать.

Джорджия помнила эти подсвечники. Она увидела их в витрине в тот же самый день, когда там появилась крылатая лошадь. Из школы девочка никогда не шла прямо домой — каждый раз она тянула время, выбирая окольные пути и по дороге разглядывая витрины магазинов. Ей не хотелось оказаться наедине с Расселом до того, как мама вернется с работы.

— Какая она чудесная, — быстро проговорила Джорджия, стремясь отвлечься от своих мыслей. — И выглядит такой старинной.

— Ты же совсем не парень, верно ведь? — внезапно проговорил мистер Голдсмит. Теперь наступил его черед покраснеть. — Извини. Я как-то отстал от принятой у вас, молодежи, моды.

— Ничего страшного, — ответила Джорджия. — Мне бы следовало самой сразу же сказать об этом. Мое имя Джорджия О'Греди. Хожу в школу на Уэйверли Роуд. И, по-моему, знаю тот дом, о котором вы говорили.

— Ну, а я Мортимер Голдсмит, — сказал старик, пожав руку девочки. — А теперь, когда мы познакомились по всем правилам, давай-ка снимем эту лошадку с витрины.

Достав черную лошадку, он опустил ее на ладонь Джорджии. Согретая солнечными лучами, лошадка была теплой, словно живая. Достав из кармана джинсов платок, девочка осторожно вытерла осевшую на ней пыль. Мистер Голдсмит смотрел на них.

— Сколько ты сумела собрать? — спросил он негромко и, когда Джорджия назвала чуть-чуть не дотягивавшую до двух фунтов сумму, взял лошадку из ее рук и начал заворачивать в вату.

— Пойдет, — сказал он, и с этого момента Джорджия поняла, что у нее появился друг.

Ко времени возвращения Джорджии Рассел был уже дома. Проигрыватель компакт-дисков в его комнате был включен на полную мощность, и Джорджии удалось проскользнуть к себе, оставшись незамеченной. Войдя в комнату, она сразу же заперла дверь и облегченно вздохнула. Этот момент всегда бывал самым трудным. Когда Рассел был дома, возможность проскользнуть к себе в комнату, прежде чем он сообразит, что она вернулась, всегда висела на волоске.

Он был на два года старше Джорджии и на два класса впереди ее в школе. Возненавидели друг друга они с первой же встречи. «Если ты воображаешь, что я позволю твоей рябой мамаше запустить когти в моего отца, то ты чертовски ошибаешься», — прошипел он ей в ухо за спинами взрослых.

Однако помешать Ральфу жениться на Море Рассел не мог, да и, когда родители решили продать свои квартиры и приобрести общее жилье, его никто не спрашивал. Не помогло даже то, что Джорджия и Рассел были, по сути дела, единственными детьми. Вообще-то у Рассела была намного старше его сестра Лиз, но она осталась с матерью, когда та ушла от Ральфа и от него. С тех пор Рассел решил, что они с отцом одни против всего мира.

Теперь это свелось просто к войне с Джорджией. Мору Рассел терпел, поскольку у отца в общем-то улучшалось настроение, когда он был рядом с нею. Тем не менее, Рассел недолюбливал мачеху, вмешавшуюся в его с отцом жизнь. Проявлять свои чувства к ней он не решался, а потому всё вымещал на Джорджии.

Джорджии хотелось бы иметь родного старшего брата. Младший у нее когда-то был, но он умер, прожив всего несколько дней. Вскоре после этого и папа ушел от них. Джорджия была тогда совсем маленькой и почти не помнила ни отца, ни брата. Смутно вспоминалось, что в то время мамино лицо было вечно залито слезами. А потом однажды Мора вытерла насухо глаза и сказала: «Ну, значит, так. Придется нам справляться самим».

И они справлялись сами до тех самых пор, пока не появился Ральф. Ничего против него Джорджия вообще-то не имела. Он любил Мору и не прочь был пошутить и позабавиться, если, конечно, бывал в хорошем настроении. Только он чересчур уж переживал из-за денег. И он привел с собой Рассела.

Распаковав крылатую лошадь, Джорджия поставила ее на комод. Затем она подошла к своему компьютеру и подключилась к Интернету. «Этруски», набрала она, включив поиск, «Этруски + лошадь + крылатый».

987 подходящих сайтов, сообщил компьютер, но Джорджия далеко не первый раз имела дело с Интернетом, а потому просматривать стала только первую сотню. Одним из лучших оказался американский сайт, на котором была представлена прелестная фигурка из позолоченной бронзы, выставленная три года назад на аукцион, но так и оставшаяся не проданной. Чуть больше трех дюймов в длину, она была очень похожа на только что купленную Джорджией лошадку. С той разницей, что за нее запрашивали от двух до трех тысяч долларов — несколько, мягко выражаясь, побольше, чем заплатила Джорджия.

Еще на одном из заинтересовавших Джорджию сайтов сообщалось о бронзовой вазе из Монтелеоне, где бы там это место ни находилось, изображавшей колесницу, которую влекли крылатые кони. Изображение вазы, к сожалению, отсутствовало, но Джорджия вполне могла представить его в своем воображении.

Риккардо, главный конюший округа Близнецов, ожидал знатного гостя. Его намеревался навестить Никколо, герцог Джильи и глава могущественного семейства ди Кимичи. Герцог гостил сейчас у своего младшего брата Фердинандо, который был принцем Реморы и одновременно Папой. Хотя официально центром созданной ди Кимичи республики считалась Ремора, реальная власть была сосредоточена на севере, в Джилье, в руках герцога и его наследников.

У Никколо, правнука основателя династии ди Кимичи, было пятеро детей, четверо из них сыновья, и во всей Талии не было более честолюбивого, чем он, человека. Под его руководством семья ди Кимичи распространила свое влияние на все основные города севера страны и теперь правила в большинстве из них. Лишь на северо-восточном побережье несносный город-государство Беллеция противился всякому союзу с ним или его семейством. И у Никколо в связи с этим уже появились кое-какие планы.

Здесь, в Реморе, его положение было вполне прочным. На пути в несколько сотен шагов от папского дворца до конюшен округа Близнецов ему десяток раз пришлось останавливаться, чтобы обменяться шуткой с каким-нибудь богатым купцом или позволить кому-либо из граждан победнее облобызать его руку. В конюшни Никколо явился в превосходном настроении.

Риккардо испытывал чувство невероятной гордости. Накануне его посетил Папа, а теперь герцог Джильи, считавшийся богатейшим человеком Талии, прибыл, чтобы взглянуть на лошадей. Самую лучшую из них конюший решил показать последней.

— А вот это, ваша светлость, тот, которого мы выставим на Звездных Скачках.

Никколо взглянул на гнедого жеребца, который нервно раздувал ноздри, явно намереваясь встать на дыбы. Герцог погладил своей затянутой в перчатку рукой морду лошади, ласково заговорил с нею, а затем обернулся к конюшему.

— Сильны в этом году будут соперники?

— Ну, ваша светлость, вы же знаете, в каком секрете держится здесь всё, касающееся скаковых лошадей, — слегка Нервничая, начал Рикардо.

— Я плачу вам за то, чтобы вы не просто ухаживали за лошадьми, но и выведывали подобные секреты. Разве не так? — Холодно посмотрев на конюшего, сказал Никколо ди Кимичи.

— Да, ваша светлость, — пробормотал конюший. — И теперь, когда у меня появился новый конюх, это станет намного легче. Мне его специально порекомендовал племянник вашей светлости, послов Беллеции. Синьор Ринальдо сказал, что этот человек оказал ому важную услугу и что он известен своим умением вынюхивать всяческие секреты.

Никколо улыбнулся. Он слыхал кое-что об услуге, оказанной тем человеком в Беллеции. Если это тот же самый, то он избавил семью ди Кимичи от самого непримиримого их противника — правившей Беллецией герцогини. И хотя Ринальдо не удалось заменить ее своей марионеткой, тем не менее, повлиять на новую правительницу — всего лишь девчонку — будет, вне всяких сомнений, намного легче.

— А в лошадях он разбирается? — только и спросил у конюшего герцог.

* * *

Гаэтано ди Кимичи был обеспокоен. Он оставался во дворце Папы, своего дяди, в то время как отец отправился в город с какой-то неизвестной Гаэтано целью. Для Гаэтано было бы намного предпочтительнее остаться в Джилье и продолжать заниматься в университете. Более того, он со всё возрастающим беспокойством чувствовал, что у его отца созрел какой-то план, которым тот и не подумал поделиться с сыном.

Гаэтано вздохнул. Тяжко принадлежать к самому могущественному семейству Талии. Его отец находился в средоточии множества заговоров, направленных на дальнейшее приумножение их богатства и власти. По правде говоря, Гаэтано не интересовало ни то, ни другое. Он хотел бы получить возможность оставаться со своими книгами и своими друзьями, которые так же, как и он сам, увлекались живописью, ваянием и музыкой. И вовсе не хотелось быть впутанным в интриги, связанные с финансированием стычек между отдельными городскими кланами или установлением союзов с другими владетельными либо просто богатыми семьями.

Всё могло быть иначе, будь он одним из старших сыновей, но моложе его был только Фалько, а бедняга Фалько не шел в счет, хотя Гаэтано, как и вся семья, относился к нему с большой любовью. Фабрицио, самый старший из братьев, унаследует титул герцога Джильи. Карло станет принцем Реморы, поскольку у дяди Фердинандо, являющегося одновременно Папой, детей нет и быть не может. Беатриче, несомненно, будет выдана замуж за одного из их кузенов… возможно, Альфонсо. В этом случае она, поскольку дядя Фабрицио уже скончался, станет герцогиней Воланы.

Что же остается для него, Гаэтано? Одно время ему казалось, что отец намерен женить его на одной из кузин — быть может, Катерине, сестре Альфонсо. В детстве Гаэтано дружил с другой своей кузиной, Франческой, дочерью принца Беллоны. Недавно до него дошел слух, что ее выдают замуж за какого-то старика из Беллеции, осуществляя одну из хитроумных политических схем.

Гаэтано покачал головой. Ну и семейка! Сейчас его тревожило то, что новый план отца может оказаться связанным с церковью. Дядя Фердинандо не вечен, и Никколо должен решить, кто станет его преемником, следующим Папой. Карло дал ясно понять, что не намерен становиться священнослужителем — стало быть, остается только Гаэтано.

«Ну, на это я не пойду, — решил он. — Священником надо становиться по призванию, а не из политических соображений. Почему нельзя просто предоставить мне возможность заниматься любимым делом?»

Ответ на этот вопрос был ему, однако, хорошо известен. Все ди Кимичи обязаны были работать на благо династии. Даже женщины должны были выходить замуж так, как это сочтет необходимым глава семейства. Их предпочтения и выбор не имели никакого отношения к делу. Впрочем, то же самое было и с сыновьями. Займи такой-то престол, женись на такой-то принцессе, стань послом в таком-то городе, прими духовный сан — и здесь всё то же самое.

Любопытно, подумал Гаэтано, окажется ли он первым в пяти Поколениях ди Кимичи, кто сумеет сказать «нет».

«Семьи, — подумала Джорджия. — И почему только не существует никакого другого способа жить вместе?»

Обед в их доме всегда подавался по всем правилам, и Джорджия не могла понять, почему мать так беспокоится об этом. Мора, однако, была решительно против людей, жующих на ходу или обедающих перед экраном телевизора, пристроив тарелки у себя на коленях.

«Это единственное время, — настаивала она, — когда мы можем посидеть одной семьей и понять, кто из нас чем сейчас живет».

В этой идее были два слабых места, думала Джорджия. Во-первых, они не были одной семьей и никогда ею не станут. Даже если когда-нибудь она начнет видеть в Ральфе отца, относиться к Расселу как к брату ей никогда не удастся. А во-вторых, Мора совершенно не умела готовить. Ральф также был нетребователен к еде, поэтому не раз и не два столь важную для Моры семейную трапезу приходилось дополнять пиццей из супермаркета или купленными в соседнем ларьке чипсами.

Мора, правда, не обращала на всё это никакого внимания. Телевизор и радио выключались, а Джорджии и Расселу приходилось выкладывать на стол ножи и вилки, даже если поданное на стол можно было спокойно брать руками. А затем все четверо проводили двадцать минут, мучаясь от взаимной вежливости и несварения желудка.

Разговор сводился к вопросам взрослых и ответам подростков. Прямо друг к другу Джорджия и Рассел никогда за обедом не обращались. Да и вообще, как сейчас поняла Джорджия, они никогда не заговаривали друг с другом в присутствии родителей.

Наедине — ситуация, которой Джорджии всеми силами избегала — Рассел бывал куда более разговорчив. У него была своеобразная манера задираться к ней. Временами Джорджия просто мечтала о том, чтобы у него было поменьше ума и побольше хулиганских наклонностей. Ударь ее Рассел, всё было бы во многих отношениях проще. Если бы Джорджия смогла показать матери хоть один полученный от Рассела синяк, это наверняка не прошло бы ему даром.

Рассел же преследовал ее ненавистью, не оставлявшей видимых следов, но заставлявшей сжиматься внутренне, словно от боли. Он умел распознавать ее неуверенность и скрытые страхи, извлекая их наружу и высвечивая своими саркастическими замечаниями.

«Сука» было, пожалуй, еще одним из самых мягких «определений», которыми он характеризовал Джорджию. Рассел во всех подробностях анализировал ее непривлекательность, отсутствие женственности, увлечение верховой ездой. «Что ж тут загадочного? Абсолютно классический случай. Подмена секса ощущением мускулистого тела между твоими ногами. Все бабы, строящие из себя амазонок, старые девы и суки — вроде тебя».

Он продолжал выплевывать всё новые и новые порции яда, а у Джорджии не было против этого защиты. Конечно, она не единожды рассказывала об этом матери, а один раз даже заговорила на эту тему с Ральфом. Но они убеждали девочку в том, что она преувеличивает, что старшие братья всегда поддразнивают своих сестер и что она слишком уж чувствительна. А Рассел еще больше издевался над нею, насмешливо предлагая побежать и снова пожаловаться мамочке.

Джорджия всё больше уходила в себя, стараясь скрыть свою уязвимость, всё сильнее горбясь и лишь односложно отвечая на любые вопросы. Она не могла понять, что в ней внушает такую ненависть человеку, жить в одном доме с которым ей пришлось отнюдь не по своей воле. В конце концов, с самого начала у них были совершенно одинаковые причины, чтобы ненавидеть друг друга. Вернее, никаких причин не было.

День, когда в жизнь Джорджии вошла крылатая лошадь, завершился совсем плохо. Правда, после возвращения из школы ей удалось избежать общения с Расселом, но за обедом (пирог из картофеля с мясом и размороженный зеленый горошек) она с ужасом услышала, что Мора и Ральф собираются сегодня пойти в кино. Случалось это примерно раз в месяц, и, поскольку им нравились старые, зачастую еще черно-белые, фильмы, спрашивать, не хотят ли Джорджия и Рассел пойти вместе с ними, родители давно уже перестали. Конечно же, подростки семнадцати и пятнадцати лет могут спокойно побыть дома одни. Давно уже вышли из того возраста, когда в подобных случаях приходится приглашать нянюшку.

Джорджия заперлась в своей комнате еще до того, как родители вышли из дому, и вскоре с головой ушла в домашнее задание по биологии. Однако девочку подвела ее собственная биология. Она почувствовала, что ей надо выйти в туалет.

Рассел стоял в коридоре. Стоял, небрежно привалившись к стене у самой двери ванной комнаты — большой, угрожающий. У Джорджии мелькнула мысль, что он вполне способен загораживать ей дорогу до тех пор, пока она не обмочится. Это дало бы ему великолепный повод для новых насмешек. Джорджия начала уже мысленно просчитывать возможность неожиданного рывка к расположенной чуть дальше двери крохотной ванной Моры и Ральфа, когда Рассел чуть отодвинулся в сторону, позволив ей проскочить внутрь.

Когда Джорджия вышла, Рассел последовал за нею. Вскочить в свою комнату и запереться Джорджия не успела. Теперь ей придется быть с ним в одной комнате до тех пор, пока ему не заблагорассудится уйти — один из худших для нее кошмаров. Некоторое время Рассел молчал, и Джорджия внезапно увидела свою комнату его глазами. Ничего общего с комнатами других пятнадцатилетних девочек. Ни единого плаката с изображениями кинозвезд, телевизионных героев или хотя бы какого-нибудь симпатичного футболиста.

Единственным украшением стен ее комнаты была старенькая афиша выставки «Лошадь года», на которую Мора взяла Джорджию, когда той было всего семь лет. На афише были изображены две лошади — вороная и снежно-белая, несущиеся бок о бок галопом вдоль берега широко разлившейся реки. Джорджия понимала, что рисунок, конечно, посредственный, но ей он всё равно нравился. Крылатая лошадь по-прежнему стояла на комоде.

— Ты, знаешь ли, здорово отстала в развитии, — спокойно, почти дружелюбно проговорил Рассел. — Девчонки в твоем возрасте уже вырастают из бриджей и сапог для верховой езды. Не считая тех, кто так и продолжает тереться при конюшнях. А они все заторможенные.

— Ты же никогда не бывал в конюшнях, — не сдержалась Джорджия, — и понятия не имеешь, что там за люди!

Бросать Расселу вызов всегда оказывалось ошибкой. Он разразился крайне неприятно прозвучавшим смехом.

— Имею, можешь не сомневаться. И пари держу, что как раз потому тебя туда и тянет. Они там, наверное, вовсю пристают к тебе. А ты, надо полагать, в восторге от этого. Но дважды на тебя ни один нормальный парень не посмотрит, разве что по пьянке или на пари.

Рассел расхаживал по комнате, беря в руки то одну, то другую вещь и вновь небрежно ставя их на место, Джорджия потихоньку, дюйм за дюймом сдвигалась в сторону, пока не прислонилась спиной к комоду, прикрыв собой крылатую лошадь. Надо было, конечно же, сразу спрятать ее, чтобы она не могла попасть в руки Расселу.

— Собственно, это совсем не плохая идея, — продолжал Рассел. — Почему бы тебе не тряхнуть мошной, чтобы поставить выпивку кому-нибудь из моих приятелей? Да и что касается пари, это тоже можно устроить. Все-таки лучше, чем верхом ездить.

Джорджия сжала кулаки. Всё в ней кипело. Ей хотелось наброситься на Рассела и отколошматить его, хотя она отлично понимала, что подобная попытка выглядела бы просто смехотворно.

В этот момент зазвонил телефон, и Рассел вышел, чтобы поднять трубку. Джорджия услышала, как он говорит что-то тем холодновато-небрежным голосом, которым всегда разговаривал со своими приятелями. Бросившись к двери, Джорджия заперла ее. Руки ее при этом ходили ходуном. Теперь у нее не будет никакой возможности выйти и почистить зубы перед сном. Придется лечь, плюнув на правила гигиены.

Чезаре взял свой завтрак в стойло, сменив Паоло на их сторожевом посту. Погладив влажные ноздри Мерлы, он ласково заговорил, обращаясь к ее матери:

— Не волнуйся. Скоро будете в безопасности. Никто твоего жеребенка у тебя не отберет.

Растянувшись на соломе, он распрямил ноги и прислонился спиной к столбу. Появившаяся невесть откуда серая кошка забралась ему на колени и замурлыкала, тычась своей клиновидной мордочкой в руку, сжимающую ломоть хлеба с сыром.

В комнате было темно. Джорджия лежала на спине, слезы из уголков глаз стекали куда-то к ушам. В руке она сжимала крылатую лошадь. Такой несчастной Джорджия не чувствовала себя никогда в жизни. Даже когда умер ее крохотный братишка и когда куда-то девался папа, а мама плакала целыми днями, так плохо ей не было. Она ведь тогда была совсем маленькой, и больше всего ее волновало, будет ли к чаю вкусный кекс и как назвать куклу, которую мама подарила ей, когда родился Бен.

Теперь, однако, жизнь ее превратилась в сплошной кошмар. Подруг в школе у нее почти не было. У девочек, с которыми она была знакома по начальной школе, появились, судя по всему, новые интересы и новые друзья. Среди одноклассниц она, похоже, могла бы по-настоящему подружиться, только с одной — Алисой. Рассел был прав в одном: что касается отношений с другими людьми, Джорджия и впрямь основательно отстала от своих ровесниц. Ее не приглашали на вечеринки, и она знала, что большинство ее одноклассниц по выходным посещают кафе и клубы — места, куда она и заглянуть-то не решилась бы. Даже если бы сделала макияж и надела мини-юбку, шпильки и коротенькую блузку, выставляющую напоказ половину живота. Лежа в темноте, Джорджия чуть улыбнулась при этой мысли.

Домашняя жизнь давно превратилась у нее в непрерывную цепь стратегических уловок, направленных на то, чтобы избегать Рассела. Теперь и этого будет недостаточно. Он станет целеустремленно искать Джорджию, не успокаиваясь до тех пор, пока не удастся еще раз ее помучить. Этого она не выдержит. Если мама ей не поможет, придется сбежать из дому.

Джорджия уснула, сжимая в руке фигурку крылатой лошади и мечтая найти такое место, где живут крылатые лошади, способные навсегда унести ее далеко-далеко — подальше от всех ее горестей и тревог.

Чезаре дремал. Разбудила его кошка. Внезапно насторожившись она вскочила со вставшей дыбом шерстью и рвущимся из горла ворчанием.

Что встревожило кошку, Чезаре понял с первого же взгляда. В углу съежился какой-то мальчишка. Широко раскрытые глаза его были полны испуга. Чезаре поднялся на ноги, чувствуя себя слегка ошарашенным. До сих пор он по-настоящему не верил в то, что враги Овна попытаются похитить Мерлу. И уж конечно, они не послали бы для этого тощего, смахивающего на испуганного кролика мальчишку. Хотя, может быть, это просто соглядатай?

Шагнув вперед, Чезаре сжал кулаки.

— Что тебе нужно? — спросил он грубо. — Тебе тут нечего делать — убирайся!

Джорджия же пока что понимала только одно: она очутилась в конюшне. Лишь тепло и привычный, уютный запах, исходивший от лошадей, удержали ее от того, чтобы не завопить во весь голос. Она понятия не имела, куда ее занесло и кто такой этот сердитый русоволосый паренек. Похоже, он умышленно закрывает от нее нечто, спрятанное за его спиной. Что-то в его стойке напомнило Джорджии, как сама она прикрывала драгоценную фигурку от Рассела. Она медленно разжала руку, всё еще сжимавшую крылатую лошадку.

Чезаре ахнул. Когда он сделал шаг вперед, чтобы получше разглядеть фигурку, Джорджия увидела за его спиной чудесное создание, которое могло бы служить образцом для лошадки в ее руке. Великолепный угольно-черный жеребенок с двумя сложенными на спине небольшими оперенными крыльями.

Оба подростка, словно окаменев, стояли, глядя широко раскрытыми глазами на крылатых лошадей. Чезаре позволил себе немного расслабиться. Для этого странного, вроде бы не представляющего особой угрозы мальчишки вид черного жеребенка явно оказался полной неожиданностью. Но почему тогда он держит в руках эту фигурку?

— Где ты взял ее? — спросил он.

— Где я? — одновременно спросила Джорджия.

Вопрос был настолько странным, что Чезаре позабыло том, что и сам о чем-то спрашивал. Он пристальнее присмотрелся к мальчишке. Довольно странное зрелище. Прежде всего, его одежда была изготовлена из великолепного материала, которым в Реморе могли бы похвастаться только богатые купцы, но при этом выглядела бесформенной, мешковатой и лишенной всякого изящества, словно сшила ее какая-нибудь нищая крестьянка. Тем не менее, уши его были, словно у юного принца, украшены драгоценным серебром, и серебряное же колечко было у него в брови — нечто, чего в Талии видеть Чезаре никогда не приходилось. Сплошные загадки. Особенно если учесть, что паренек не знает, где он находится.

— Как же ты попал сюда, если не знаешь, где мы? — спросил Чезаре.

Джорджия покачала головой.

— Не знаю. Вот я в своей лондонской постели, а через мгновенье уже здесь, в этой конюшне. Только это не та конюшня, в которой я привыкла бывать. Я не знаю ни одну из этих лошадей. Особенно вот эту. Но она — настоящее чудо, правда ведь?

Сразу же поняв, что видит перед собой братскую душу, Чезаре позволил Джорджии подойти ближе к жеребенку. Уж верно, этот странный парнишка, который так любит лошадей, не причинит ему никакого вреда.

— А все же у тебя откуда-то взялось его подобие, — сказал он. — Слишком уж большим было бы совпадением то, что ты явился в округ Овна сразу же после того, как этот жеребенок появился на свет, если тебе не было известно о его существовании.

— Конечно же, не было, — ответила Джорджия. — Откуда? На свете ведь нет крылатых лошадей. Их просто не бывает.

— В Реморе бывают, — с гордостью проговорил Чезаре. Он просто не в силах был удержаться. — Правда, только раз в сто лет или около того. На этот раз подобная честь выпала Овну.

— Извини, но я не знаю, что ты имеешь в виду, говоря об Овне.

— Разве ты не из Реморы? — спросил Чезаре.

— Нет, не из Реморы, — ответила Джорджия. — Говорю же тебе, что я живу в Лондоне, в Ислингтоне.

Увидев, что собеседник продолжает непонимающе смотреть на нее, она добавила:

— В Англии. Ну, знаешь — Европа, Земля, солнечная система, вселенная, — выдала она в стиле своих школьных учебников.

— Англия? — сказал Чезаре, — Но сейчас-то ты в Талии. В Реморе, самом главном из ее городов. Как же ты мог попасть сюда, сам о том не ведая?

Он пристальнее всмотрелся в мальчишку, пытаясь понять, лжет ли тот или говорит правду. Теперь, когда Чезаре увидел его припухшие глаза и потеки от слез на щеках, ему стало чуточку стыдно. Что-то довело этого паренька до полного отчаяния. Он, правда, был моложе Чезаре на год или что-то вроде этого, но тальянский подросток не мог припомнить, чтобы хоть когда-нибудь горе заставляло его вот так заливаться слезами.

— Беда какая-то стряслась? — неловко поинтересовался Чезаре. — Тебя кто-то обидел?

И тогда всё вновь потоком хлынуло на Джорджию. Издевки Рассела, сознание того, что она заперта в своей комнате, словно в ловушке, жажда оказаться в том мире, где лошади могут летать… Может быть, совершив скачок во времени и пространстве, она оказалась в стране этрусков? Как она называлась — Этрурия? Но этот парень сказал, что они в Реморе, в Талии, а она никогда не слыхала о таких местах. Джорджия устало закрыла глаза. Быть может, когда она откроет их вновь, он исчезнет вместе с чудесным жеребенком и всей конюшней?

Вместо этого в конюшню вошел рослый седовласый мужчина, настолько похожий на Чезаре, что мог быть только его отцом. Он удивленно уставился на Джорджию.

— Что это значит, Чезаре? — спросил мужчина отрывисто, но без злости.

— Не знаю, — в полном соответствии с истиной ответил подросток. — Он внезапно оказался здесь… на этом самом месте.

— Я Джорджия О'Греди, — сказала Джорджия, сообразив, что Чезаре и в голову не пришло принять ее за девочку.

— Джорджио Греди, — повторил мужчина, и Джорджия поняла, что он тоже считает ее мальчиком. Но в данный момент возможности исправить недоразумение у нее не оказалось.

— Паоло Монтальбано, конюший округа Овна, — представился мужчина. — С Чезаре, моим сыном, ты уже, кажется, познакомился. А теперь будь добр рассказать нам, что ты здесь делаешь.

На меньшем, чем миля, расстоянии, в другой конюшне того же города новому конюху объясняли его обязанности.

— А вот это, — сказал Риккардо, — Бенвенуто, которого мы выставим на Звездные Скачки.

Новый конюх окинул гнедого жеребца оценивающим взглядом и почесал ему загривок. Как все-таки здорово снова оказаться при лошадях. В Беллеции об этом и думать было нечего там ведь просто негде ездить верхом. Он вообще рад был оказаться подальше от этого прогнившего, вечно плетущего заговоры города с его аристократически изысканным стилем жизни и безумным преклонением перед женщиной-правительницей.

Женщины Энрико не слишком-то интересовали. То ли дело лошади! Единственная его серьезная попытка начать семейную жизнь закончилась плачевно. Его невеста исчезла при довольно загадочных обстоятельствах. Сбежала с каким-то другим мужчиной, как подозревал Энрико. Впрочем, половину приданого отец невесты ему все-таки выплатил. Опять же Ринальдо ди Кимичи, и прежде неоднократно нанимавший Энрико, щедро оплатил оказанные ему в Беллеции услуги, так что, по сути дела, работать сейчас у Энрико не было никакой необходимости.

Страсть шпионить, выведывая чужие тайны, была у него в крови. Тем более сейчас, когда он вплотную приблизился к самому сердцу семейства ди Кимичи, Его новым нанимателем был сам Папа, дядя Ринальдо, представитель старшего поколения семейства. И хотя номинально Энрико числился сейчас простым конюхом в конюшнях округа Близнецов, его настоящее задание сводилось к тому, чтобы обеспечить победу их лошади на Звездных Скачках. Обеспечить любыми средствами, которые для этого могут понадобиться.

— Siamo a cavallo… есть у нас такая лошадка, — мягко проговорил он, обращаясь к Бенвенуто. — Дело, стало быть, в шляпе.

В ответ ему жеребец негромко заржал.

То, что появившийся у них незнакомец — девочка, отец и сын Монтальбано поняли примерно на середине рассказа Джорджии.

— Почему же ты одета, как мальчик? — спросил Паоло.

Джорджия опустила взгляд на свои пижамные брюки и мешковатую безрукавку, которые она обычно надевала на ночь.

— Там, откуда я, такие вещи носят и мальчики, и девочки, — пожала она плечами.

— Девочки носят панталоны? — недоверчиво спросил Чезаре. — И вот так стригут себе волосы?

— Не все, — признала Джорджия, проведя рукой по ежику своих волос. — А вот панта… я хочу сказать брюки, и впрямь все носят. Днем обычно джинсы, а на ночь чаще всего надевают пижамные брюки.

На мгновенье она задумалась.

— Но тут сейчас не ночь, верно ведь?

Вместо ответа Паоло распахнул дверь конюшни, и внутрь хлынул поток яркого солнечного света. Кошка подошла к порогу и, усевшись на солнышке, начала умываться. Неожиданно Чезаре ахнул. Джорджия увидела, что и он, и его отец, разинув рты, не сводят с нее полных изумления глаз.

— В чём дело? — смущенно спросила девочка. Чезаре показал на пол за ее спиной.

— У тебя нет тени.

Завершив свой визит вежливости в конюшни Близнецов, Никколо ди Кимичи пересек город, направляясь в округ Девы Владычицы. Путь его лежал через ничейную землю Strada delle Stelle, Звездной Дороги, тянувшейся от Ворот Солнца на севере города до Ворот Луны на юге. Это была просторная магистраль, достаточно широкая для того, чтобы на ней могли спокойно разминуться две пароконные упряжки. Как раз на полпути от одного до другого конца Звездной Дороги, в самом центре города, выстроенного в форме почти правильного круга, расположилось Campo delle Stelle, Звездное Поле, разделенная на четырнадцать секторов обширная круглая площадь, на которой и происходили ежегодные Звездные Скачки.

Никколо остановился на краю площади, наблюдая за кипящей там жизнью. В центре площади располагался фонтан, окруженный каменным парапетом, с которого удобнее всего было следить за скачками. Посреди фонтана окруженная извергающими из своих пастей воду рыбами и мраморными нимфами, из кувшинов которых тоже низвергались струи воды, вздымалась высокая, тонкая, словно шест, колонна. Увенчивала ее фигура дикой львицы, кормящей своим молоком Рема, основателя города, и его близнеца Ромула, отправившегося дальше на юг и основавшего Ромулу — город, всегда являвшийся главным соперником Реморы.

В каждом из расположенных вокруг площади зданий и в папском дворце, местожительстве Фердинандо, младшего брата Никколо, имелись, разумеется, великолепные балконы, с которых было очень удобно наблюдать за скачками. Через несколько недель каждый балкон будет разукрашен в цвета того округа, за который болеет хозяин дома. Белый и розовый цвета Близнецов на папском балконе, зеленый и пурпурный цвета Девы, красный и желтый — Овна… При мысли об Овне Никколо скрипнул зубами.

— Не желает ли ваша светлость освежиться? — обратился к нему набравшийся смелости торговец, предлагая высокую кружку с ледяным лимонным шербетом.

Разрядка оказалась как нельзя более своевременной, и Никколо выпил кружку до дна, бросив торговцу серебряную монету, во много раз превышавшую стоимость напитка. Уже через минуту Никколо укорил себя за проявленное безрассудство. Обычно он ничего не ел и не пил вне стен принадлежавших его семейству дворцов, где каждое блюдо предварительно пробовалось слугами. Видно, к старости он становится слишком неосторожным. Сегодня же ему повезло. Шербет был просто шербетом.

Никколо пересек площадь и углубился в один из узких переулков, которые вели к главной улице округа Девы.

«Вновь слишком беззаботен», — пробормотал он, глянув через плечо. Никакого убийцы за его спиной не оказалось, и герцог прошел по Виа делла Донна к центральной площади округа. По дороге он миновал множество статуй Девы, в иных местах напоминавшей восточную богиню, а в других — нежную мать ребенка, рожденного, чтобы стать Владыкой Мира. Эта разноголосица не смущала Никколо. Он был тальянцем до мозга костей и привык исповедовать или, по крайней мере, делать вид, что исповедует, две религии одновременно.

В округе Девы Никколо чувствовал себя лучше, чем где-либо еще в Реморе. Этот округ считал себя породненным, связанным чем-то вроде вассальной зависимости с Джильей так же, как каждый из двенадцати округов считался породненным с одним из городов-государств, составлявших страну. Здесь в Городе Звезд округ Девы был как бы крохотной частицей Города Цветов. Никколо поставит на лошадь Девы, пусть даже все в доме его брата будут болеть за Близнецов. Этот их Бенвенуто выглядит совсем неплохо, так что пора навестить конюшни Девы и посмотреть, как там обстоят дела.

Паоло влил в рот Джорджии оставшийся от завтрака Чезаре эль. Минуту назад, увидев, что она не отбрасывает тени, девочка страшно побледнела и бессильно опустилась на солому.

— Что это значит? — спросила она теперь. — То, что меня на самом деле нет здесь?

— В некотором роде, — серьезным голосом ответил Паоло. — Это означает, что ты страваганте.

Джорджии это ничего не говорило, но она увидела, как Чезаре сделал рукой нечто вроде знака креста. Так, словно перед ним была ведьма, а то и сам дьявол.

— Что будем делать? — спросил подросток. — Не станем же мы сдавать ее властям?

— Конечно, нет, — спокойно проговорил Паоло. — Нам просто надо будет связаться с другим страваганте.

— Но как же мы это сделаем? — спросил явно обеспокоенный Чезаре. — Разве это не опасные, могущественные волшебники, живущие в таких городах, как Беллона?

— Не обязательно, — с улыбкой ответил его отец. — Я, например, один из них.

Теперь пришла очередь Чезаре неожиданно опуститься на солому.

Джорджия не знала, кто такие страваганте и каким образом она и этот широкоплечий мужчина могут принадлежать к ним, особенно если учесть, что у него-то тень определенно была. Но она видела, что слова, сказанные Паоло, оказались для Чезаре страшным потрясением.

— Ладно, — сказал Паоло. — Пора тебе обо всём узнать. Я уже и так какое-то время подумывал об этом. Через день или два двое наших братьев будут в городе и посоветуют нам, что делать с маленькой Джорджией. А пока что нам следует подыскать какую-нибудь одежду, в которой она будет не так бросаться в глаза. — Он повернулся к Джорджии. — Боюсь, что из-за твоих волос придется вырядить тебя мальчишкой. Пока ты здесь, лучше тебе оставаться Джорджио.

— Согласна, — поспешно ответила Джорджия. Ей и думать было страшно о том, что носили девочки в этих отдающих седой древностью местах — какие-нибудь платки, наверное, и уж наверняка корсеты.

Повинуясь кивку отца, Чезаре вышел, чтобы поискать что-нибудь из одежды. Джорджия же подошла поближе к крылатому жеребенку, стараясь получше разглядеть его.

— Удивительное, загадочное совпадение, не правда ли? — сказала она, показав Паоло свою фигурку крылатой лошади. — Это непременно должно быть как-то связано с тем, что я оказалась здесь.

— Конечно, — ответил Паоло. — Это талисман. У каждого страваганте есть свой талисман — ключ к странствиям между нашими мирами. Но на твоем месте я бы никому его не показывал. Особенно здесь, в Реморе. Этот город — цитадель ди Кимичи, а их очень интересует всё, связанное со стравагацией.

— Прошу прощения, — сказала Джорджия. — Вы, должно быть, считаете меня страшной тупицей, но не могли бы вы все-таки вернуться чуточку назад? Я не знаю, что такое стравагация, какое она имеет отношение к тому, что я попала сюда, и кто такие эти Кимми, о которых вы только что упомянули. И как долго, кстати, я пробуду здесь? Моя мама с ума сойдет, если утром меня не окажется дома. — Она на мгновенье умолкла. — А там это будет утро?

Паоло покачал головой.

— У меня нет ответов на все эти вопросы. Скажу тебе то, что я знаю и о чем догадываюсь. Страваганти — это братство ученых, рассеянных по городам-государствам Талии. В Реморе я единственный из них. Это опасное призвание, поэтому мне приходится скрывать его, занимаясь работой конюшего. Даже моя семья не знает о том, что я страваганте — по крайней мере, не знала до тех пор, пока я только что не сказал об это Чезаре.

— Он выглядел совершенно ошеломленным, — сказала Джорджия. — Почему это так опасно?

— Первый страваганте появился в нашем мире случайно, — сказал Паоло. — Он и стал основателем нашего братства. Пришел он из страны, которую вы называете Англией. Это был ученый — алхимик, как их тогда называли — и путь он обнаружил случайно, когда при одном из опытов в его лаборатории произошел взрыв.

— Как его звали? — спросила Джорджия, мысленно отметив, что надо будет навести справки о нем в Интернете.

— Уильям Детридж, — ответил Паоло. — Во всяком случае, так его звали тогда. Впервые он появился в Талии двадцать пять лет назад, когда щупальца Кимичи начинали уже стискивать всю страну. Всё это время он учил тальянцев пользоваться принесенными им из своего мира талисманами, чтобы они и сами могли попадать туда. Что еще более важно, они переносили талисманы из Талии в вашу Англию, предоставляя новым странникам возможность перемещаться из вашего в наш мир.

— Талисманы? — проговорила Джорджия. — Вы имеете в виду что-то вроде моей крылатой лошади? Она тоже пришла к нам из Талии?

— Да, — ответил Паоло. — Я сам отнес ее к вам.

Теперь затрясти головой пришла очередь Джорджии. При этом она стала больше всего похожа на собаку, вытряхивающую воду из ушей, чтобы лучше понять сказанное ее хозяином.

— Вы были в Англии? — переспросила она недоверчиво. — В моем мире? Когда? И как? Лошадку мне продал мистер Голдсмит, а в его антикварный магазин она попала, по его словам, из дома одной старой леди на Уэйверли Роуд.

— Несколько месяцев назад, — сказал Паоло, — отношения между ди Кимичи и братством странников-страваганте достигли критической точки. — Он хмуро пригладил рукой свои тронутые сединой темные волосы. — Так много такого, что надо тебе объяснить, такого, что тебе непременно надо понять. Тот, кто вроде тебя только что прибыл в наш мир, похож на новорожденного ягненка, оказавшегося среди волков. Особенно если учесть, что ты оказалась в одном из средоточий могущества ди Кимичи.

— Вы всё время упоминаете это имя. Кто они? И почему они представляют такую угрозу для страваганте!

— Это могущественное семейство, — сказал Паоло, — самое могущественное во всей Талии. К клану ди Кимичи принадлежат герцоги и принцы большинства городов-государств северной Талии. А там, где они не у власти, ими заключены союзы с местными правителями. Здесь в Реморе, бывшей когда-то столицей великой Ремской империи, Папой и одновременно нашим государем является младший брат теперешнего главы клана. Они сказочно богаты, а их честолюбие не имеет предела. Они хотят править всей Талией. На севере страны они добились успеха почти везде, за одним исключением, и теперь обратили свое внимание на южные Ромулу и Читтануову. Когда все двенадцать городов-государств вольются в их Республику, можешь не сомневаться, что Республика превратится в Королевство. И сама можешь догадаться, из какой династии будет его первый король.

Паоло выжидающе посмотрел на Джорджию.

— Ди Кимичи? — медленно проговорила она: — Прошу прощения, но я не понимаю, какое всё это имеет ко мне отношение. Я ничего не понимаю в политике — тем более, что у вас она, кажется, сильно отличается от нашей. В каком столетии выживете?

В мире Джорджии этот вопрос прозвучал бы как издевка, но здесь она действительно хотела получить на него ответ.

— В шестнадцатом, — сказал Паоло. — Я знаю, что ты явилась из мира, отстоящего больше, чем на четыреста лет. Не забывай, что я побывал не только в вашем мире, но и в вашем времени.

— И еще одно, — нахмурившись, проговорила Джорджия. — Ваша Талия, судя по именам и названиям, представляется каким-то вариантом нашей Италии, тем не менее, я понимаю всё, что вы говорите, хотя никогда в жизни не занималась итальянским языком.

— Странники всегда понимают язык той страны, куда они перемещаются, — ответил Паоло. — Правда, пока что врата открывались только между вашей Англией и нашей Талией.

— Тогда почему же вы отстаете по времени на сотни лет? — спросила Джорджия. — Я имею в виду, от меня. Простите, но столько вещей остаются для меня по-прежнему непонятными. Вы сказали, что меня перенесли сюда. Но зачем? Я всего лишь девочка. Моложе Чезаре, судя по его виду. Чем я могу помочь Странникам в борьбе против богатого и могущественного семейства? Я и с одним-то из своих родственников не могу управиться.

В эту минуту в конюшню с охапкой одежды в руках вбежал Чезаре.

— Прошу прощения, что так задержался, — тяжело дыша, проговорил он. — У нас в доме гость. Я уговорил его выпить бокал вина с Терезой, но нам необходимо поскорее убрать куда- нибудь Джорджию. И не только Джорджию. Он хочет взглянуть на лошадей.

— Кто он? — одновременно спросили Джорджия и Паоло.

— Герцог Никколо, — ответил Чезаре. — Никколо ди Кимичи сейчас в нашем доме. И будет здесь с минуты на минуту!

Зарина, кобыла, которую готовил к Скачкам округ Девы, произвела на герцога Никколо неплохое впечатление. Резвая каштановая трехлетка, готовая до конца выложиться на Звездных Скачках. Что-то в глубине сознания герцога настойчиво наводило его на мысли об округе Овна, и, повинуясь внезапному капризу, он решил посетить и эти конюшни.

Точно так же, как Дева была породнена с Джильей, а Близнецы с самой Реморой, так и округ Овна был связан с Беллецией. Поэтому герцогу больше всего хотелось, чтобы их лошадь ничего не добилась на Скачках. Разумеется, внешне он ничем не проявлял своих чувств. Для простых конюхов посещение конюшен самим герцогом Джильи было великой честью, и он держался предельно любезно, как и положено аристократу по отношению к простому люду.

И эти люди, конюший и его сын, похоже, полностью ощущали, какая им оказана честь. Они суетились вовсю и рады были — идиоты! — показать ему своего лучшего скакуна. Будь у них хоть капля здравого смысла, они сказали бы ему, что собираются выставить совсем другую лошадь! Вообще говоря, этот их Архангел — замечательное животное.

— Великолепно, великолепно! — произнес он сердечно, тоном благожелательного покровителя. — Деве будет не так-то просто побить вас, хотя лошадь и у нас тоже очень неплохая.

— Ну, ваша светлость, — вежливо ответил Паоло, — еще слишком рано говорить об этом. Многое может случиться до дня Скачек. Да и в сам день тоже.

— Воистину так, — согласился герцог. Он чувствовал уже усталость и стремился поскорее вернуться в уют папского дворца. Однако перед тем, как выйти из конюшни, он остановился, чтобы взглянуть на серую кобылу и ее черного как смоль жеребенка. На спину жеребенка была накинута попона.

— Что с малышом? — спросил Никколо.

— Немного лихорадит, ваша светлость, — ответил Паоло. — Мы решили поберечься, он ведь только этой ночью родился.

Никколо кивнул.

— Осторожность никогда не вредит, — сказал он и неопределенно махнул рукой. На выходе ему пришлось слегка наклонить голову, едва не задевавшую притолоку. Паоло последовал за герцогом, чтобы показать ему и остальные помещения. Едва они удалились, как над головой Чезаре послышалось громкое чиханье, заставившее его стремглав броситься вверх по лестнице, ведущей на сеновал.

Джорджия всё время наблюдала за происходящим внизу сквозь щель между досками.

— Молодец, что не чихнула, пока герцог оставался здесь, — сказал Чезаре, и они дружно захихикали, словно одурев от облегчения. Слава Богу, гость не увидел ни Джорджию, ни жеребенка. Точнее говоря, жеребенка он видел, но даже не представлял, что же он видит.

В люке появилась седоватая голова Паоло.

— Всё в порядке, — сказал он. — Но висело, надо сказать, на волоске. Чем скорее мы отправим Мерлу в Санта Фину, тем лучше.

— Мы забираем Звездочку и жеребенка из города, — объяснил Джорджии Чезаре. — Отец считает, что так будет безопаснее. Узнав, что произошло у нас в Овне, другие округа начнут завидовать нам и могут попытаться похитить малыша.

Пока герцог Никколо находился в конюшне, Джорджия успела переодеться. Роста она и Чезаре были примерно одинакового. То ли он был низковат для своего возраста, то ли тальянские подростки уступали в росте своим сверстникам из двадцать первого века. Паоло окинул Джорджию критическим взглядом.

— Вот теперь ты больше похожа на жительницу Реморы, — сказал он. — Хотя люди все равно будут удивляться серебряным украшениям в сочетании с одеждой паренька, помогающего ухаживать за лошадьми.

— Ну, я ведь не из Реморы, — заметила Джорджия. — И я всё еще ничего не знаю ни о вашем городе, ни об этих, похоже, чрезвычайно важных для вас скачках. А еще вы так и не закончили рассказывать мне о Странниках.

— Для этого еще будет время, — сказал Паоло. — Теперь же тебе надо познакомиться с городом. Если твоя стравагация не отличается от всех прочих, тебе нужно будет вернуться домой к наступлению темноты. Это дает тебе несколько часов времени. Думаю, что Чезаре не откажется совершить с тобой прогулку по Реморе. И о Звездных Скачках он расскажет тебе всё, что ты только захочешь.

В своем дворце Папа осторожно снял с себя расшитую серебром ризу. Сейчас на нем была розовая шелковая сутана, делавшая не такой внушительной — хотя он и уступал в росте своему брату, герцогу Джильи, — его крупную фигуру. Помимо того, Фердинандо были менее честолюбив, чем Никколо. Ему по душе были спокойная жизнь, изысканные вина и хорошо приготовленная пища, мягкая постель и любимое собрание редких манускриптов. Обет безбрачия, не позволявший Папе иметь жену и детей, не слишком тяготил Фердинандо. Пламя страсти лишь изредка вспыхивало в нем даже в далекой юности, а сейчас бокал беллецианского красного и дебаты с кардиналами по спорным вопросам теологии были для него намного предпочтительнее вечных забот о том, как заставить женщину чувствовать себя счастливой.

Единственными женщинами, с которыми он теперь встречался, были его двоюродные сестры и племянницы — немногочисленные, поскольку семейство ди Кимичи состояло преимущественно из мужчин. В этой связи Фердинандо беспокоил только вопрос о наследовании. Его средний племянник Карло будет принцем Реморы, но кто после него, Фердинандо, станет Папой? Было невыносимо тяжело думать о том, что на этом месте может оказаться кто-то, не принадлежащий к их семейству. Фердинандо надеялся, что визит младшего племянника, Гаэтано, свидетельствует о пробудившемся в нем интересе к церкви, но пока что юноша выглядел хмурым и, судя по всему в папском дворце чувствовал себя не слишком уютно.

Всё это вызывало у Фердинандо ощущение легкого недовольства собой. По большей части ему удавалось не думать о том, что он является всего лишь номинальным владыкой, марионеткой в руках более умного и более безжалостного старшего брата. Конечно, именно Никколо подал в свое время мысль о том, что Фердинандо следует стать служителем церкви, и деньги Никколо обеспечили Фердинандо быстрое восхождение к сану кардинала, а затем и Папы. Фердинандо смущало воспоминание о том, в насколько удобное для него время скончался его предшественник, Папа Август II. Тот, правда, был уже стариком, и Фердинандо быстро перестал думать об этом.

Быть властелином крупнейшего города страны и главой ее церкви означало комфорт, даже роскошь, и почтение — внешнее, по крайней мере. Прохожие падали на колени, когда Фердинандо проходил мимо них по улицам города. Забыть о том, что он мало чем напоминает Пап времен расцвета Ремской империи, Фердинандо, однако, не мог. И чистый взгляд юного Гаэтано вновь и вновь напоминал ему об этом.

— Обед подан, ваше святейшество, — объявил слуга.

Фердинандо тяжело поднялся и прошествовал к обеденному столу. Глаза его заблестели при виде серебряных бокалов, расставленных на столе, залитом светом такого множества свечей, словно это был алтарь Дуомо, главного собора Реморы. За покрытым белоснежной скатертью столом должны были сидеть только он сам, Никколо и Гаэтано, но вокруг стояло не меньше дюжины слуг, готовых исполнить каждое их пожелание.

После короткой благодарственной молитвы, прочтенной на талике, древнем языке Реморы и всей Талии, они приступили к трапезе. Фердинандо ел медленно, со вкусом, смакуя каждое старательно приготовленное блюдо. Никколо ел мало, но много пил. Гаэтано поглощал всё поставленное перед ним с максимально совместимой с правилами хорошего тона скоростью. Можно было подумать, что день он провел за тяжкой работой в поле, а не бесцельно бродил по дворцу, с тоской думая о своих друзьях и любимых книгах.

— Как у тебя прошел день, брат? — поинтересовался Фердинандо.

— Не без пользы, — ответил Никколо. — Повидал твоего красавца Бенвенуто, навестил мою Зарину, а потом побывал еще и в конюшнях Овна.

Фердинандо приподнял бровь.

— И кого они выставят в этом году?

— Отличного гнедого мерина по кличке Архангел, — ответил Никколо. — Крепкий и резвый скакун. Я бы сказал, что у них неплохие шансы.

Гаэтано фыркнул, тут же притворившись, что нечаянно поперхнулся вином.

— Тебе следовало бы пойти со мной, Гаэтано, — спокойно проговорил его отец. — Получил бы немалое удовольствие.

Гаэтано, действительно, любил лошадей и был одним из лучших в семействе наездников. Может быть, сделало свое дело выпитое вино, но юноша почувствовал, что его недовольство отцом и Реморой как-то пошло на убыль.

— Надо было бы, наверное, — ответил он. — Вы и остальные конюшни намерены посетить? Завтра я с радостью сопровождал бы вас.

— Да, вероятно, я так и сделаю, — сказал Никколо, еще минуту назад вовсе не думавший об этом. — Не повредит взглянуть на соперников. К тому же мы ведь не хотим, чтобы другие округа почувствовали себя обойденными, верно ведь?

Когда они вышли на улицы Реморы, у Джорджии буквально отвисла челюсть. Одно дело услышать от Паоло, что у них сейчас шестнадцатое столетие, и совсем другое — оказаться в городе с улицами, мощенными булыжником, городе, где нет автомобилей, а дома стоят так близко друг от друга, что бельевые веревки натягивают поперек улиц, а кошки перепрыгивают с крыши на крышу.

Повсюду в той части города, которая, как сказано было Джорджии, именовалась округом Овна, можно было увидеть изображения и символы этого животного. На каждом перекрестке были статуи, изображавшие Овна с его изогнутыми рогами, некоторые дома были украшены красно-желтыми флагами с изображением Овна, вставшего на дыбы и увенчанного серебряной короной, а чуть ли не через каждые несколько шагов в стены были вделаны небольшие кольца опять-таки в форме вздыбившегося Овна.

— Что это? — указав на одно из них, спросила Джорджия.

— Коновязи, — ответил Чезаре. — А ты посмотри-ка наверх!

Джорджия подняла глаза и футах в тридцати от земли увидела еще несколько подобных колец.

— Это для крылатых лошадей, — прошептал Чезаре. — Так во всех округах заведено. На всякий случай.

Он вывел Джорджию на небольшую площадь. С севера она замыкалась внушительного вида храмом, а в ее центре располагался фонтан. Яркие солнечные лучи, падая на воду, превращали его в подобие сверкающего веера. Поток воды извергался из уст гигантского Овна с отделанными серебром рогами. Серебряными были и трезубцы окружавших бассейн тритонов.

— Это Fonte d'Argento, Серебряный фонтан, — объяснил Чезаре. — Округ Овна — побратим гильдии серебряных дел мастеров, и они так вот украсили его для нас. Каждый округ породнен с одной из городских гильдий. Дева с живописцами, Близнецы с банкирами. — Он засмеялся. — Могло бы и наоборот быть. Как-никак, ди Кимичи — банкиры, а Джилья, город Девы, их главный оплот. Впрочем, они известны и своим покровительством искусству, так что живописцы тоже вполне подходят.

— Ты меня совсем запутал, — сказала Джорджия. — Я думала, что Дева — один из округов этого же города. Как может она одновременно относиться еще к какому-то другому из городов?

Они присели на каменную скамейку рядом с фонтаном, и Чезаре начал терпеливо объяснять:

— Каждый округ Реморы породнен с одним из городов-государств Талии. Только округ Близнецов относится к одной лишь Реморе. Дева-Владычица связана с Джильей, а Овен с Беллецией.

— А как называются другие округа? — спросила Джорджия — Пока я слышала от тебя только о трех.

— Телец, Рак, Львица, Весы, Скорпион, Стрелец, Козерог, Водолей и Рыбы, — загибая по очереди пальцы, перечислил Чезаре.

Джорджия на мгновенье задумалась, а потом с торжествующим видом воскликнула:

— Поняла! Это же знаки зодиака, верно ведь? Астрология! Только погоди-ка… Почему Львица? Там, откуда я пришла, это просто Лев.

— Только львица могла вскормить близнецов, — деловито ответил Чезаре. — Ну, ты же знаешь, Ромула и Рема.

— В моем мире это была волчица, — заметила Джорджия. — А почему этот округ не породнен с самой Реморой?

— Он породнен с Ромулой, — ответил Чезаре.

Джорджия покачала головой. Годы, наверное, нужны, чтобы разобраться во всём этом.

— Пошли на Поле, — сказал, подымаясь со скамейки, Чезаре. — Там проще будет объяснять.

Пройдя по узкому переулку, они вышли к самому ошеломляющему месту, какое только приходилось видеть Джорджии. Выходя на Поле, человек чувствовал то же, что мог бы чувствовать, освободившись из тюрьмы или появившись на свет после тяжких родов. Джорджии хотелось закричать во весь голос.

Поле представляло собой крут — огромный круг, залитый солнечным светом и окруженный со всех сторон величественными зданиями. В его центре находился большой фонтан с возвышавшейся стройной колонной. А само пространство Поля, вымощенное уложенными елочкой кирпичами, было разделено на равные, ограниченные прямыми линиями секторы. Всё вместе напоминало разрезанный поперек апельсин. Посредине каждого из секторов был помещен знак звезды.

— Видишь, — сказал Чезаре. — Двенадцать секторов — по одному для каждого из округов. И путь в каждый округ ведет из его сектора. Мы стоим сейчас на участке Овна.

— Но здесь четырнадцать, а не двенадцать секторов, — сосчитав, возразила Джорджия.

— Два добавочных ведут на Звездную Дорогу, — объяснил Чезаре. — Это что-то вроде нейтральной полосы, ведущей от Ворот Солнца к Воротам Луны. Как видишь, на этих секторах изображены как раз знаки Солнца и Луны. По этой дороге каждый может ходить в любое время.

— А по другим дорогам не может? — недоверчиво спросила Джорджия.

— Ну, это зависит от того, в каком ты живешь округе, — ответил Чезаре. — Овен в дружбе со Львицей и Стрельцом, но враждует с Рыбами. Рыбы соседствуют с нами на юго-западе, так что забредать в ту сторону нам небезопасно.

— А как они смогут отличить нас? — спросила Джорджия.

— По расцветке, — не задумываясь, ответил Чезаре, показав на свой шейный платок. Он был тех же красного и желтого цветов, что и стяги, которые Джорджия видела уже на улицах Овна. Тут же сообразив, что и на ней самой платок тех же цветов, символизирующий верность своему округу, Джорджия покачала головой. Ну, прямо как в уличных бандах Лос-Анджелеса.

— А нельзя быть самим по себе? — спросила она. — Не принадлежать ни к одному из округов?

— Не принадлежать ни к какому округу? — словно ушам своим не веря, повторил Чезаре. Таким же тоном, подумала Джорджия, Рассел произносил «это же не просчитывается», столкнувшись с чем-то, чего он не мог понять.

— Каждый в Реморе рожден в каком-то из округов, — еще раз попытался объяснить Чезаре. — Даже если ребенок рождается неожиданно, в то время как его мать гостит в другой части города, так она ведь отправится туда с мешочком земли из своего округа. Эту землю рассыплют под ее ложем так, чтобы ребенок мог родиться на родной земле.

До сих пор этот город представлялся Джорджии похожим на сборище фанатичных болельщиков разных футбольных клубов, но сейчас она поняла, что всё обстоит намного сложнее.

— Ладно, — сказала она. — У вас два близких союзника и один враг. А как насчет остальных восьми округов?

— Ну, в тех можно чувствовать себя достаточно безопасно, — ответил Чезаре. — Хочешь побывать в одном из них?

Они зашагали по Полю, заполненному множеством ларьков, в которых продавались закуски и напитки, флажки и значки всевозможных цветов. Джорджия выбрала себе красно-желтый значок Овна. Теперь она уже и сама начала замечать, что каждый прохожий носит на себе шейный платок или какой-нибудь иной знак цветов своего округа. На одетых побогаче можно было увидеть цветные шелковые ленты.

Синий и пурпурный, зеленый и желтый, красный и черный… Чезаре указывал на них и, не задумываясь, объяснял: Скорпион, Козерог, Львица. Неожиданно рядом оказалась группа молодых людей с розово-синими ленточками. Они немедленно начали тыкать пальцами в сторону Чезаре и Джорджии, обмениваясь при этом насмешливыми замечаниями.

— Быстрее, — прошипел Чезаре. — Рыбы! — Он потянул Джорджию в переулок на стороне Поля, противоположной той, откуда они пришли. — Это территория Стрельца, сюда они не посмеют сунуться.

Молодые представители Рыб, громко переговариваясь, вошли в соседний проулок.

— Направляются в округ Скорпиона, — прислушавшись, сказал Чезаре. — Это, разумеется, один из их союзников.

— Ну, разумеется, — саркастически заметила Джорджия.

Чезаре окинул ее озабоченным, серьезным взглядом.

— Это не игра, — сказал он. — Тебе необходимо усвоить всё это, если хочешь чувствовать себя в безопасности.

Джорджия заметила, что округ Стрельца во многих отношениях схож с Овном. Точно так же повсюду встречались статуи — только изображала каждая из них кентавра с луком и стрелами. Точно так же перед храмом располагалась площадь с фонтаном в центре. Фонтан этот, по словам Чезаре, назывался Fonte Dolorosa, Фонтан Печали. Когда Чезаре приветственно помахал рукой группе подростков с красно-пурпурными значками, они ответили ему тем же.

— Стрельцы, — прошептал Чезаре.

— Dolorosa, — проговорила Джорджия, словно перекатывая языком каждый слог. — Звучит так грустно. Почему его так назвали?

Чезаре пожал плечами.

— Не знаю. Он стоит перед церковью святого Себастьяна. Может быть, потому, что этот святой принял смерть, весь утыканный стрелами.

— Погоди, — сказала Джорджия. — В каждом округе у вас и церковь, и святые, и всё такое прочее, но, с другой стороны, всё как бы подогнано под знаки зодиака. Разве это не странно? Я хочу сказать, что в моем мире церковь выступает против астрологии, считая ее одним из суеверий. Заметь, правда, что неверующие — а их у нас большинство — считают суеверием и саму церковь.

Девочка сразу же поняла, что Чезаре понятия не имеет, о чем она говорит. Оставив эту тему, она спросила:

— А какая гильдия породнена со Стрельцом?

— Гильдия коневодов, — с довольным видом ответил Чезаре. — Повезло нам на союзников, верно ведь?

— Конюшни есть у каждого округа? — спросила Джорджия, почувствовав внезапно, что этот город и впрямь становится близок ей.

— Конечно. У каждого округа свои конюшни и при них конюший, который отвечает за лошадь, выставляемую на Скачки.

— Это те Скачки, о которых говорил твой отец? — спросила Джорджия.

— Да, Звездные Скачки. В этом году мы выставляем Архангела.

— Того рослого гнедого скакуна? Он великолепен. Я бы сама не возражала проехаться на нем. А кто будет жокеем?

— Надеюсь, что я, — скромно ответил Чезаре, но Джорджия ясно видела, что гордость буквально переполняет его.

— Скачки проводятся на Поле, — продолжал Чезаре, — Звездном Поле.

— На том круглом поле, через которое мы только что проходили? — удивилась Джорджия. — Но ведь оно такое маленькое! То есть оно огромно для городской площади, но не для скакового поля. Сколько времени длится скачка?

— От силы полторы минуты, — с видом человека, задетого в своих лучших чувствах, ответил Чезаре.

По его лицу Джорджия поняла, что смех был бы сейчас совершенно неуместен. Чезаре не шутил. Эти Скачки, занимавшие такое большое место в жизни города, длились не больше времени, чем требуется, чтобы написать короткую записку. Однако, если она хочет вновь побывать здесь, следует научиться уважать местные обычаи. А вернуться сюда ей хочется, поняла Джорджия. Очень хочется.

Словно прочитав ее мысли, Чезаре взглянул на небо.

— Через час стемнеет, — сказал он. — Нам пора возвращаться.

Джорджия приподнялась одним рывком. Она лежала в своей постели, вся покрытая потом, а мама громко стучала в дверь.

— Джорджия, поторопись, иначе опоздаешь в школу! — прокричала Мора. — И незачем тебе запирать свою дверь!

«Что со мной случилось?» — растерянно подумала Джорджия. Понадобилось какое-то время, чтобы свыкнуться с мыслью, что она вернулась в свою обычную жизнь. Перспектива провести день в школе показалась вдруг невыносимо скучной.

Накануне она, устроившись на грубом тюфяке, уложенном на полу сеновала Паоло, уснула, сжимая в руке фигурку крылатой лошади. Последним, что она запомнила, были Паоло и Чезаре, готовившиеся отправить Мерлу в приготовленное для нее в Санта Фине убежище, — где бы эта самая Санта Фина ни находилась.

«Не забыть бы спросить», — пробормотала Джорджия, направляясь в душ. Тут же она сообразила, что всё еще сжимает в руке маленькую этрусскую лошадку. Джорджия поспешно сунула ее в карман своих пижамных брюк. Совершенно ни к чему, чтобы Рассел увидел ее.

Что бы всё это ни означало и где бы ни находилась в действительности Ремора, эта маленькая крылатая лошадка была ключом, открывавшим путь в нее.

Коляска остановилась перед домом конюшего округа Овна, и из нее вышли двое мужчин. Один двигался с некоторым трудом, явно стараясь поберечь свои суставы. Другой, намного моложе, ловко спрыгнул со ступеньки и подал старшему руку, чтобы тот мог на нее опереться. Видно было, что они очень привязаны друг к другу. Отец и сын, сказал бы случайный наблюдатель, хотя выглядели они совсем по-разному. Юноша был стройным, с темными вьющимися волосами, густыми и весьма длинными, как это было модно в Талии. На затылке волосы были стянуты в узел пурпурной лентой. Одежда его говорила о богатстве, но без склонности к расточительству.

Старший мужчина был широкоплеч и выглядел, несмотря не некоторую скованность движений, энергичным и крепким. Волосы у него были седыми, а весь облик полон достоинства. Он мог бы быть профессором университета, хотя у него были мозолистые руки человека, не чуждающегося физического труда.

Они стояли на булыжной мостовой Реморы, вдыхая свежий воздух раннего утра и с очевидным любопытством разглядывая всё вокруг.

— Иной это град, Люсьен, — сказал старик. — И весьма красив притом. Любопытно, что они молвили бы, проведав, из сколь дальних мест мы попали сюда?

Юноша не успел ответить, потому что дверь дома распахнулась и перед ними возник рослый седоватый мужчина.

— Маэстро! — с радостно заблестевшими глазами воскликнул он. — Добро пожаловать! Рад видеть вас. Равно как и вашего сына.

Оба мужчины по-братски обнялись, а затем и юноша оказался в медвежьих объятиях конюшего.

— Тебе надо познакомиться с моим Чезаре — возраста вы примерно одинакового… Заходите, заходите же! Тереза сейчас приготовит вам сытный горячий завтрак.

Большую часть дня Джорджия провела, словно в полусне. За завтраком она даже внимания не обратила на то, что Рассел обозвал ее «очумелой». В первый раз за долгие годы у нее было что-то, отвлекавшее мысли от сводного брата.

Джорджия знала — даже когда была еще в Реморе, — что по возвращении в свой мир Город Звезд начнет казаться ей сном. Но она знала и то, что это не был сон. Может, у нее не было там тени, но у нее было вполне вещественное тело, она пила эль, ела хлеб и оливки перед тем, как уснуть на сеновале. Тогда она думала, что так и не сумеет уснуть — тем более, зная, что Чезаре и Паоло собираются в эту ночь отправить куда-то крылатого жеребенка и родившую его кобылицу.

Ей страшно хотелось остаться и принять участие во всём этом, но Паоло объяснил, что, если она задержится в Талии на ночь, в том мире ее тело найдут утром лежащим в постели и напрочь лишенным сознания.

«Твои родители будут напуганы, — сказал он. — Они решат, что ты тяжело больна. Тебе необходимо вернуться, и ты вернешься, как только уснешь, если будешь при этом держать в руке свой талисман.»

Паоло оказался прав. Было ли это следствием выпитого эля или двух последовательно прожитых в различных мирах дней, но уснула Джорджия быстро и глубоко.

Просыпаться в своей комнате оказалось не слишком легко и приятно. Всё казалось чересчур громким и грубым — радио, выкрикивающее последние известия и сводку погоды, даже тостер и чайник, мирно выполнявшие свою утреннюю работу, и Мора, проверяющая, всё ли у каждого готово к наступающему дню. Когда дал о себе знать мобильник Ральфа, Джорджия чуть не свалилась со стула.

Однако, несмотря на шум и суету, ее мир начал внезапно казаться Джорджии каким-то скудным — бессмысленный набор событий и дел без цели и назначения. Джорджия поняла, что образ жизни обитателей Реморы и их почти маниакальное увлечение лошадьми заставили ее чувствовать себя дома как-то неуютно — так, словно это больше не был ее родной мир.

«Забавно, — подумала Джорджия. — Я ведь провела там всего лишь один неполный день и даже не знаю, сумею ли когда- нибудь туда вернуться.» И всё же она не могла заставить себя не вспоминать об округах Реморы, о Звездном Поле, о крылатом жеребенке, о Чезаре… Так, словно она влюбилась, но не в человека, а во всё это вместе. Мысль эта поразила Джорджию с неожиданной силой. Ей нравился Чезаре, симпатичный, всего на два года старше нее. Теоретически Джорджия должна была бы неимоверно увлечься им, хоть это и было бы безумием — всё равно, что влюбиться в молодого человека с картины какого-нибудь мастера эпохи Возрождения, но ничего подобного не произошло.

Просто было так здорово провести время с мальчиком, который не ощущает к ней никакой ненависти. Джорджию, словно обухом по голове, ударила мысль о том, что так, наверное, бывает, когда у тебя есть родной брат. Впервые она дерзнула подумать, что возникающие у нее с Расселом проблемы связаны скорее с ним, чем с нею.

Большую перемену Джорджия провела в библиотеке, сев за компьютер, чтобы поискать ссылки на слова «Талия», «Ремора» и «ди Кимичи». Ни одного из них найти не удалось, хотя она испробовала самые различные формы их написания. Оставив компьютер в покое, Джорджия взялась за словарь греческой и римской мифологий, поведавший ей, что Ромул и Рем были близнецами, детьми Реи Сильвии и бога Марса.

Их рождение считалось постыдной тайной, и брат правителя страны, деда близнецов, свергнув его с престола, повелел бросить младенцев в реку. Выкормленные волчицей — эту часть истории Джорджия знала и раньше — они были затем воспитаны пастухами. Став взрослыми, они вернули деду его престол, а сами решили построить город. Сойтись во мнениях относительно того, где строить общий город, им не удалось, так что каждый решил начать возводить свой собственный. Когда стена города Ромула едва поднялась над землей, Рем с издевкой перепрыгнул через нее. Охваченный гневом Ромул убил брата.

О Ромуле было еще много чего, включая интересное упоминание о том, что никто не знал, куда девалось тело Ромула после его смерти и что его стали почитать как бога. По-настоящему внимание Джорджии привлекло маленькое примечание, в котором говорилось, что близнецы спорили о том, назвать ли их город Ромой или Реморой. Охваченная изумлением, Джорджия откинулась на спинку стула. Стало быть, в Талии схватка братьев закончилась совсем иначе, и Рем основал тот город, который она посетила, и который занял в истории Талии то же место, что Рим в истории Италии.

«Следовательно, в Талии Ромул не убил Рема», подумала Джорджия.

После школы она заглянула в магазин мистера Голдсмита, явно обрадовавшегося ей.

— Так быстро вернулась? — спросил он. — Надеюсь, не собираешься вернуть мне ту лошадку?

— Ну, что вы! — ответила Джорджия, еще утром переложившая ее в карман своих джинсов. — Я просто без ума от нее. Собственно говоря, я как раз и хотела расспросить вас о ней.

— Что ж, спрашивай, — сказал мистер Голдсмит. — Только позволь мне сначала приготовить для нас по чашке чаю.

— Хорошо, — кивнула Джорджия, — хотя долго задерживаться я не могу — мне надо успеть еще на урок музыки.

Гаэтано и его отец продолжали свой обход конюшен Реморы. Где бы они ни появлялись, реморанцы, пусть слегка пораженные и напуганные, были, тем не менее, польщены их визитом. Конюшня за конюшней демонстрировали им своих скакунов — серых и гнедых, караковых и вороных, чалых и пегих.

Посещение Весов они оставили напоследок. Это было обдуманным решением. Дева и Весы враждовали между собой. Уже в округе Тельца они ощущали некоторую неловкость, потому что, хотя Никколо и его сын были правителями Джильи, города Девы, их связывали тесные узы с Реморой, а Близнецы были заклятыми недругами Тельца. В Реморе подобные союзы и распри уходили корнями в глубину столетий.

Джакомо, конюший Тельца, приветствовал герцога Никколо и его юного отпрыска с достаточной сердечностью. В конце концов, хотя Дева была врагом Тельца, Близнецы были одним из союзников этого округа, породненного, сколь ни странно, с гильдией «chimici» — аптекарей, иначе говоря.

И всё же Джакомо неприятно было видеть в своей конюшне зелено-пурпурные ленты, и ему пришлось призвать на помощь присущие ему хорошие манеры и сдержанность, чтобы изгнать раздраженные нотки из своего голоса.

— А вот это, ваша светлость, скакун, выбранный нами для Звездных Скачек, — сказал он самым, каким только мог, нейтральным тоном. — Его кличка — Ворон.

Гаэтано сразу же проникся симпатией к этому вороному жеребцу. Гордый и нервный, как все лучшие ремские кони, он был к тому же изумительно красив. Каждая четко очерченная линия его тела свидетельствовала о незаурядной силе. Гаэтано доставило бы огромное удовольствие проехаться на нем.

Об этом, разумеется, не могло быть и речи, и герцог завершил свой визит в конюшни Тельца сразу же, как только это стало возможным сделать, не нарушая приличий.

— Ну, вот и всё, — сказал он своему сыну. — Долг выполнен. Теперь я посетил каждую из конюшен. Какого ты мнения об этом последнем скакуне?

— Красавец, — ответил Гаэтано. — Жаль, что он не станет победителем.

Никколо насмешливо посмотрел на сына.

— Пророчествуешь? «Нет победителя, пока не закончена скачка» — разве не так гласит одна из самых древних пословиц Реморы?

— Да, — сказал Гаэтано, — и, быть может, в те времена это было правдой. Во времена, когда Звездные Скачки проводились открыто и честно, До того, как всё начало подстраиваться в пользу нашего семейства.

Они уже возвратились на Поле, непроизвольно перейдя в сектор Девы. Даже герцогу Джильи не хотелось оставаться на вражеской территории хоть на минуту дольше, чем это было необходимо.

Никколо нахмурился. Не тот получался разговор, который ему хотелось бы вести среди бела дня — да еще так близко от округа Весов.

— Давай найдем какое-нибудь нейтральное местечко, — предложил он и повел Гаэтано по Звездной Дороге. Перейдя на сторону Козерога, они спустились к небольшой площади у Ворот Луны, где стояла маленькая, будто сонная, харчевня.

— Меня здесь мало кто знает, — заметил Никколо, — так что мы сможем спокойно побеседовать.

Хозяин харчевни подал гостям светлого, с чуть заметным оттенком зелени вина и большое блюдце с сахарным печеньем, к которому хоть какой-то интерес проявил только Гаэтано.

— Твои мысли явно заняты чем-то, — проговорил Никколо, глядя, как сын уплетает печенье. — Может быть, расскажешь мне, в чем дело?

— В этом городе, — с набитым печеньем ртом уклончиво ответил Гаэтано. — Уж слишком он лживый. Всё здесь так четко расписано, всё идет согласно правилам. И всё же, когда дело доходит до их драгоценных Скачек, все эти правила спокойно нарушаются. Побеждает тот округ, который может дать самую большую взятку.

Герцог осторожно огляделся по сторонам. Даже на нейтральной территории есть вещи, о которых лучше говорить вполголоса. Если уж вообще приходится говорить о них.

— Ты знаешь, как сильна в этом городе вера во всяческие приметы и предзнаменования, — сказал он негромко. — Если победителем не станут Дева или Близнецы, это будет воспринято, как знак угасания нашего могущества.

— Если уж на то пошло, победителем мог бы стать Телец, или Скорпион, или Козерог, — заметил Гаэтано. — Наша семья правит во всех этих городах. Могли бы победить даже Весы, поскольку и Беллона — один из наших городов.

Никколо вздохнул. Чистое безумие, конечно, что Ремора хранит верность древним феодальным традициям. Однако традиция, связывающая каждый округ с одним из двенадцати городов-государств, существует уже много столетий — гораздо дольше, чем само семейство ди Кимичи. Нельзя одним махом уничтожить ее. Разумеется, все здешние жители считают себя реморанцами, и вне стен города для них превыше всего верность Реморе. В чужом городе два реморанца будут сидеть вместе, дружно выпивая, даже если они представляют враждующие округа.

Тем не менее внутри самого города весь год, от одних Звездных Скачек до других, царило нечто, весьма близкое к безумию. Особенно усиливалось оно в недели, предшествующие Скачкам и следующие за ними. Улицы становились тем опаснее, чем ближе они были к Полю, представлявшему одновременно и скаковую дорожку. Вне четырнадцати городских ворот люди вели себя достаточно спокойно, так же, как и возле своих конюшен. Однако разделение построенного в форме крута города на отдельные секторы означало, что территория каждого округа сужалась по направлению к Полю, напоминая нацеленное в его центр смертельно опасное острие кинжала. Было бы равносильно самоубийству прогуливаться вне пределов своего округа в сам день Звездных Скачек.

В свое время один из Пап решил перекроить город в соответствии со знаками зодиака, пытаясь завоевать этим популярность у населения, больше интересовавшегося астрологией, чем религией. Понадобилось несколько десятилетий, чтобы переименовать все улицы и площади, чтобы придумать для каждого округа свои знамена, эмблемы и девизы. К тому времени неразумный Папа давно уже умер. Реморанцы, однако, потянулись к новому распорядку, словно утки к воде, тем более, что в общих чертах Ремора издавна была разделена на двенадцать округов, у каждого из которых сохранялись тесные связи с одним из городов-государств. Следующему Папе, Бенедикту, пришлось построить только широкую нейтральную магистраль и знаменитое Поле — обо всем остальном позаботились сами горожане.

В таком случае какому-нибудь другому Папе удастся, быть может, еще раз перекроить этот город? Никколо подумал о брате, сидящем в своем уютном дворце с окнами, которые выходят на сектор Близнецов Звездного Поля. Он мог бы через какое-то время издать эдикт, запрещающий излишние проявления верности любому другому городу, кроме Реморы. Тут же Никколо обнаружил, что смотрит прямо в лицо сыну, сидящему перед опустевшим блюдцем печенья. Аристократические черты герцога на мгновенье исказила гримаса раздражения. Быть может, церковь как раз и есть подходящее место для его склонного к чревоугодию сына? Дайте только срок, и он сможет по размерам брюха соперничать с Фердинандо.

Герцог Никколо умел, однако, скрывать свои мысли.

— Извини, — произнес он вслух. — Я размышлял над услышанным от тебя.

— По-настоящему меня беспокоит то, что я не понимаю, зачем вы привезли меня сюда, — с ноткой недовольства в голосе пробормотал Гаэтано. — Не пора ли рассказать, что у вас на уме?

— Разумеется, — ответил Никколо. — Как бы ты отнесся к женитьбе на юной герцогине Беллеции?

— Об этрусках я знаю не так уж много, — сидя за чашкой чая «Эрл Грей», проговорил Мортимер Голдсмит. — Они, скорее, по части археологов и антропологов. Я увлекаюсь не столь древней историей. Чиппендейл и севрский фарфор как-то ближе мне… Еще чаю?

— Да нет, спасибо, — ответила Джорджия, на взгляд которой, чай прославленного сорта запахом напоминал лосьон для бритья, а вкусом — воду, оставшуюся после мойки посуды. — Но они были кем-то вроде самых первых итальянцев, верно ведь?

— О да, это известно вполне определенно. И, по-моему, очень мало что, помимо этого. От них, понимаешь ли, не осталось никаких письменных свидетельств — только несколько надгробных надписей.

— И фигурок крылатых лошадей, — добавила Джорджия.

— Да, и еще несколько урн и немного домашней утвари. Если мне не изменяет память, кое-что хранится в Британском музее. А может быть, в музее Виктории и Альберта? Где-то я этрусских лошадок видел, вне всякого сомнения.

Джорджия не одно воскресенье провела в лондонских музеях.

— Так все-таки в Британском музее? — спросила она для верности. — Или в Южном Кенсингтоне?

— Почти наверняка, в Британском музее, — ответил, немного подумав, мистер Голдсмит. — Фигурки на бронзовой урне — примерно шестой век до Рождества Христова. Только у тех лошадок нет крыльев — просто изображение каких-то варварских скачек тех времен, когда ездили еще на неоседланных лошадях.

Джорджия мысленно сделала заметку о том, что надо побывать в Британском музее, проверить всё, а потом спросить у Паоло, проводились ли когда-либо Звездные скачки на неоседланных лошадях.

— Прошу прощения, но мне пора идти, — сказала она, вставая из-за стола. — Спасибо за чай. Рада была побеседовать с вами.

— Для меня это было удовольствием, — с легким поклоном ответил мистер Голдсмит. — Следующий раз я заварю «Дарджилинг», — добавил он, обратив внимание на оставшуюся почти нетронутой чашку Джорджии. — И позабочусь о шоколадном печенье к чаю. Молодежь не так уж часто навещает меня.

Чтобы успеть на урок музыки, Джорджии пришлось бежать чуть не всю дорогу, чувствуя, как скрипка и папка с нотами хлопают по ее ногам. Заданную ей вещь она исполнила не очень Удачно, потому что не в силах была сконцентрироваться на музыке. Слишком уж ей хотелось поскорее попасть домой.

— Поверить не могу, — воскликнул Лючиано. — Новый стрваганте? Так быстро? Надо сообщить Родольфо. Зеркальце при вас, доктор?

— Как же иначе может быть? — ответил Детридж. — В сумке моей обретается. Пусть, однако, синьор Паоло более поведает нам.

— Мой сын провел больше времени с нею — потому что на сей раз это юная девушка, — сказал Паоло.

Они сидели в уютной гостиной домика Паоло и Терезы, расположенного в западной части города, неподалеку от ворот Овна. Завтрак гости получили и впрямь сытный: свежеиспеченные булочки, инжирный джем и большие кружки кофе с молоком. Маленькие дети играли во дворе под присмотром Терезы, кормившей заодно кур и собиравшей яйца, чтобы приготовить на второй завтрак frittata, то есть омлет.

Чезаре и Лючиано, сдержанно вежливо обменявшиеся первыми приветствиями, начали понемногу свыкаться друг с другом. А теперь, когда Лючиано узнал, что Чезаре встречался с еще одним пришельцем из его, Лючиано, мира, все барьеры окончательно рухнули. Лючиано испытывал крайне странное ощущение. Да, теперь Талия стала его миром, но он не мог просто так взять и забыть, что он мальчик из двадцать первого века. А потому мысль о встрече с кем-то из его собственного времени была тревожно волнующей. Даже доктор Детридж, приемный отец Лючиано, пришедший из того же мира, правда, из отделенного несколькими столетиями времени, был явно поражен услышанной новостью.

— Она вернется? — спросил Лючиано.

— Уверен, что вернется, если только сможет, — сказал Чезаре. — Она же глаз не могла оторвать от крылатого жеребенка.

Ответ Чезаре породил, само собой, лавину новых вопросов, и коневодам Овна пришлось долго и подробно рассказывать о черном жеребенке, визите герцога Никколо и ночной экспедиции в Санта Фину, где они укрыли Звездочку и Мерлу.

— Не по нраву мне пребывание этого человека в граде вашем — заметил доктор Детридж. — Об заклад биться готов, что герцог сей ничего доброго не замышляет.

— Официально он прибыл сюда чтобы навестить Папу, своего брата, — сказал Паоло, — Но заодно пользуется случаем взглянуть на лошадей в конюшнях своих соперников.

— Разве всё это не сплошная показуха? — спросил Лючиано. — Родольфо говорил нам, что каждый год Скачками манипулируют так, чтобы дать возможность победить кому-то из фаворитов ди Кимичи.

— Обычно так оно и бывает, — согласился Паоло. — Но ведь рождение крылатой лошади обычным никак не назовешь. Я надеюсь, что оно означает победу Овна.

* * *

— Женитьба на герцогине Беллеции? — ошеломленно переспросил Гаэтано. Он был слишком удивлен, чтобы удержаться от вопросов. — Зачем?

— Много еще надо потрудиться, чтобы сделать из тебя дипломата, — со вздохом проговорил его отец. — Для того, естественно, чтобы сделать тебя герцогом и чтобы Беллеция стала дружественным нам городом.

— Иначе говоря, стала вотчиной нашего семейства, — проговорил, стараясь выиграть время, Гаэтано. Впрочем, сама идея не казалась ему такой уж неприемлемой. Надо полагать, если он станет герцогом Беллеции, времени на книги и музыку у него будет вдоволь. — Что эта герцогиня из себя представляет?

— Весьма мила, — сухо ответил Никколо. — Думаю, что управляться с ней будет не сложнее, чем с Зариной.

Гаэтано понадобилась пара секунд, чтобы вспомнить, что Зарина — серая, очень нервная кобыла из конюшен Девы.

На ужин были рыба, чипсы и на закуску мороженое. Вообще говоря, это был любимый набор блюд Джорджии, поскольку тут уж ни Мора, ни Ральф ничего не могли испортить. Вот только сегодня у Джорджии не было никакого аппетита. Ей хотелось быстро покончить со школьными домашними заданиями и лечь пораньше. Даже подковырки Рассела как-то не производили на нее впечатления.

— Делать уроки в пятницу вечером? — только и смог прошипеть он ей в ухо. — Мало того, что психованная, так ты еще и зубрилой становишься.

Напоминать Расселу, что субботы у нее заняты верховой ездой, Джорджия не стала. Ей только и хотелось опустить голову пониже и не привлекать к себе внимания. Вечер, однако, тянулся бесконечно. Математика, английский язык, французский язык, а потом постель. Но и в постели уснуть никак не удавалось. Джорджия положила крылатую лошадку в карман пижамы, мысленно ясно представила себе сеновал в Реморе, но сон всё равно не приходил. Может быть, потому, что она так ждала его. А может быть, виновата была оглушительная музыка, гремевшая за стеной, в комнате Рассела.

— Ну, пожалуйста, — вложив всю душу в эту мольбу, прошептала Джорджия. — Сделай так, чтобы я оказалась в Городе Звезд.

Лючиано взволнованно расхаживал по комнате.

— Пари держу, что это имеет какое-то отношение к визиту Арианны в этот город, — сказал он наконец. — Не знаю, что вам известно о моей стравагации, но Родольфо полагал, что я оказался в Беллеции для того, чтобы спасти их тогдашнюю герцогиню. Быть может, эта девочка из моего мира понадобилась здесь, чтобы предотвратить какой-то заговор против Арианны? Вы же, наверное, понимаете, что мы здесь потому, что ее пригласили посетить Звездные Скачки?

— Да, — кивнул Детридж, — полагаем мы, что столь важное событие способность даст нам узнать поболее о нравах и обычаях града сего.

Послышался легкий стук в дверь. Паоло направился, чтобы отворить ее, а Лючиано продолжал расхаживать взад и вперед по комнате.

— Оказаться здесь, мне кажется, будет небезопасно для нее, — проговорил он. — Всё, что мы знаем об этом городе, заставляет считать его очагом всяческой мерзости. Он ведь, хочу я сказать, является средоточием владений ди Кимичи, разве не так?

Бегая по комнате, Лючиано оказался сейчас как раз напротив двери. И тут у него буквально отвисла челюсть при виде стройной фигурки с короткой стрижкой и серебряным колечком в брови.

Эффект, произведенный Лючиано на Джорджию, оказался не менее драматичным. Она узнала этого темноволосого юношу. Всего несколько часов назад Джорджия видела его фотографию в доме учительницы, дававшей ей уроки игры на скрипке.

— Я обещал познакомить тебя еще с двумя Странниками, не так ли, Джорджия? — улыбнувшись, сказал Паоло.

— Люсьен! — воскликнула Джорджия — и исчезла.

Когда Джорджия с лихорадочно бьющимся сердцем проснулась в своей лондонской постели, утро еще не наступило. В доме было темно и тихо. Девочка была полна смятения. Мечтать о городе с крылатыми лошадьми это одно — даже если мечта неожиданно становится реальностью. Встретиться же с человеком из ее собственного мира, человеком, который, как она хорошо знала, был мертв — это нечто совершенно иное.

Джорджия продолжала лежать в темноте, ожидая, когда сердцебиение немного успокоится, а мысли упорядочатся. Одна половинка ее души желала немедленно возвратиться в Ремору, но другая всё еще трепетала от испуга. Тот, кого она увидела в доме Паоло, был, вне всякого сомнения, Люсьеном. Не узнать его, пусть даже в старинном тальянском костюме, Джорджия никак не могла. В том, что касается Люсьена Мулхолланда, Джорджия могла считаться знатоком.

Когда Джорджия поступила в свою теперешнюю школу, Люсьен уже учился там, на класс старше ее. Пару раз она встречалась с ним, приходя брать уроки музыки у его матери. Года четыре назад Джорджия почувствовала, что начала относиться к нему как-то совсем по-иному. Рассел был абсолютно не прав, Джорджия интересовалась мальчиками — во всяком случае, одним из них. Беда в том, что она была настолько же застенчива, насколько и несчастна, а созданный ею к тому времени образ полумальчишки надежно скрывал ее чувства.

Если Люсьен и знал об этих чувствах, то никогда не показывал этого. Оба они играли в школьном оркестре, и ирония судьбы, сделавшей ее второй скрипкой Люсьена, не ускользнула от Джорджии. Игра в оркестре не только дала ей возможность чаще видеть Люсьена, но теперь, когда они встречались у него дома, ему было о чем поговорить с нею. Постепенно Джорджия поняла, что он тоже страшно застенчив. Подружек у него не было — хоть в этом Джорджии повезло.

И как раз в то время, когда она начала надеяться, что когда-нибудь они подружатся и, может быть, в один прекрасный день он ответит на ее чувства, Люсьен заболел. Сейчас, лежа в темноте, Джорджия заново переживала страдания, которые она испытывала год назад, узнав что Люсьен серьезно болен, что необходимость проходить курсы лечения целыми неделями не будет давать ему возможности посещать школу, что он потерял свои чудесные волосы. Его мать перестала давать уроки, и о Люсьене Джорджия узнавала теперь только то, что можно было извлечь из школьной болтовни.

Было прошлым летом несколько недель, когда Джорджия поверила, что Люсьену становится лучше и что осенью он вернется в школу уже выздоровевшим. Она даже пару раз виделась с ним, когда вновь начала брать уроки музыки. Он выглядел теперь старше и казался словно бы отдалившимся — всё таким же дружелюбным, но чем-то озабоченным. Джорджия приняла решение сказать Люсьену о том, как он ей нравится, но всем ее планам положили конец начавшие просачиваться страшные новости: Люсьен в госпитале, он в коме, он умер.

На похороны Джорджия пошла, словно зомби, не в силах поверить, что единственный мальчик, который когда-либо ей нравился, потерян для нее навсегда. Только вид его убитых горем родителей и срывающийся голос лучшего друга Люсьена, Тома, читавшего над могилой какие-то стихи, убедили ее в том, что Люсьена и впрямь больше нет.

А теперь Люсьен был в Талии, великолепно выглядевший и такой же здоровый, как в те времена, когда он сидел перед нею в оркестре и она смотрела на его кудри, падавшие на ворот рубашки. Что всё это может означать? Не является ли, подумала она, Талия фантастическим миром, созданным подсознанием, чтобы позволить ей бежать от действительности? Лошади, даже крылатые лошади, а теперь воскрешение мальчика, которым она была так увлечена, — слишком всё это символично, чтобы оказаться только лишь словами, только лишь игрой воображения.

Что же ей делать? Вид Люсьена будет вызывать у нее боль — даже одного быстрого взгляда оказалось достаточно, чтобы убедить ее в этом — но как она сможет отказаться от посещений Талии? Джорджия взглянула на маленькую лошадку, сжатую в ее руке. И сама эта лошадка, и то, как она вошла в жизнь Джорджии, всё это должно что-то означать. Должно существовать нечто такое, что ей предстоит совершить в Талии, иначе она не была бы туда перенесена. Может быть, так же было и с Люсьеном? Почему он оказался там, и связано ли это как-то с тем, почему он умер?

Джорджия почувствовала страх. Во время своего короткого пребывания в Реморе она ощущала себя зрителем, наблюдающим за тем, как разворачивается действие пьесы. Увидев Люсьена, она испытала вдруг ощущение, что ее вытягивают на сцену и заставляют принять участие в действии. Теперь она знала, что, вернувшись в Талию, она будет играть активную роль в той драме, в чем бы она ни состояла, которая там разыгрывается. И она теперь понимала также, что это опасно.

В доме Паоло царил полный хаос. Лючиано был смертельно бледен, Чезаре явно перепуган, а Паоло и Детридж пребывали в полной растерянности.

— Ты знаком с нею? — спросил Паоло. Лючиано едва успел утвердительно кивнуть, как Джорджия возвратилась к ним.

Лючиано был единственным, кто понял, что произошло. Он усадил Джорджию на стул и попросил Паоло принести ей что-нибудь выпить. Джорджия сидела, прихлебывая крепкое красное вино, позволяя заботиться о себе и наслаждаясь сознанием того, что впервые всё внимание Люсьена сосредоточено исключительно на ней.

У нее слегка кружилась голова, и она не могла толком понять, почему вернулась к той же самой сцене, которую так поспешно покинула. Прошло не меньше пары часов, прежде чем она уснула — а это, как уже объяснял ей Паоло, было непременным условием возвращения в Талию. Надо было уснуть, держа в руке талисман и думая о Реморе. В начале ночи, до того, как она испугалась, увидев Люсьена, это было гораздо легче.

Возвращение в Талию произошло так, будто кто-то нажал клавишу «Пауза» и вся сцена застыла в тот момент, когда Джорджия покинула ее.

— Если переброс совершается дважды в один и тот же период времени, в одну и ту же ночь или один и тот же день, — сказал Лючиано, — в Талию возвращаешься всего несколькими мгновениями позже, чем покинул ее.

— Но почему она вообще покинула нас? — спросил Чезаре, осторожно поглядывая на Джорджию — так, словно она была привидением.

— Думаю, что, увидев меня, она потеряла сознание, — ответил Лючиано. — И, должно быть, держала при этом в руке свой талисман. Если, имея талисман, потерять сознание в Талии, то окажешься в нашем мире, даже если вовсе о нем не думаешь. Что-то вроде автоматического устройства выхода.

Теперь он говорил, обращаясь непосредственно к Джорджии. Она кивнула в ответ, соглашаясь с тем, что звучит это вполне разумно.

— Джорджия родом из той же части нашего мира, что и я, — продолжал Лючиано. — Мы ходили в одну и ту же школу. Она знала, что я умер… Ты, наверное, решила, что увидела призрак, — добавил он, глядя на девочку.

Джорджия снова кивнула, всё еще не в силах выговорить хоть слово.

— Можно взглянуть на твой талисман? — мягко спросил Лючиано.

Джорджия с трудом разжала правую руку. Крылья лошадки оставили на судорожно сжимавших их пальцах багровые полосы. Девочка позволила Лючиано взять и внимательно осмотреть фигурку.

— В точности такая же, как наша Мерла, — заметил Чезаре, — А она в безопасности? — спросила Джорджия. — Вы отправили ее из города?

— Да, — ответил Паоло. — Она и Звездочка сейчас в Санта Фине. Мы надеемся, что там ди Кимичи не удастся ее найти. Хотя риск все-таки существует. На нашу беду, у них там летняя резиденция. Правда, посещая город, они ею не пользуются. Да и на Родериго можно полностью положиться.

— Можно мне будет побывать там и повидать ее? — спросила Джорджия.

— Конечно, — ответил Паоло. — Это совсем недалеко. За несколько часов можно обернуться туда и обратно.

Лючиано вернул девочке ее маленькую лошадку.

— Береги ее, — сказал он. — Для ди Кимичи твоя лошадка может представлять не меньший интерес, чем настоящая.

— Равно, как и сама девица, я полагаю, — добавил Детридж, — ежели девица это, а не отрок. — Он чуть растерянно окинул взглядом мальчишеский костюм Джорджии.

— Здесь, в Талии, она проходит за мальчишку, — сказал Паоло, — хотя там, откуда она пришла, это девочка.

— Понимаю. Другая личина как бы, — кивнул Детридж. — У нас тоже часто так делают, разыгрывая пиесы в театрах.

— Почему он так странно разговаривает? — шепотом спросила Джорджия у Лючиано.

Юноша улыбнулся.

— Ты тоже обратила внимание? Это потому, что он, хотя и пришел из нашего мира, но из Англии времен королевы Елизаветы, царствовавшей четыре с лишним века назад… Разреши представить тебе доктора Уильяма Детриджа, основателя братства Странников. В Талии, впрочем, его имя Гульельмо Кринаморте, и он важная особа в Беллеции.

Детридж вежливо поклонился.

— А меня здесь, кажется, зовут Джорджио, — сказала девочка.

— Меня тоже переименовали, — заметил Лючиано. — Я теперь Лючиано Кринаморте. Доктор Кринаморте и его супруга Леонора — мои приемные родители. — Он поспешно отвел взгляд от Джорджии.

Девочка успела уже, однако, заметить кое-что,

— Мне непонятна одна вещь, — сказала она. — Я страваганте из другого мира, так, во всяком случае, сказал мне Паоло, а он сумел распознать это, потому что у меня нет тени. Но и у тебя, и у доктора Детриджа тень совершенно точно имеется, хотя вы пришли из того же, что и я, мира — пусть даже отделенного четырьмя веками во времени. Может кто-нибудь объяснить мне это?

* * *

Ринальдо ди Кимичи был несказанно рад вернуться в Ремору. Его пребывание в Беллеции было связано со многими неудобствами, а по временам и опасностями, Ринальдо же не был человеком очень уж храбрым. Он ненавидел Беллецию с ее зловонными каналами, нелепой жизнерадостностью горожан и противоестественным отсутствием лошадей. Но больше всего он ненавидел ее Герцогиню, красивую, умную и настолько превосходящую Ринальдо в искусстве дипломатии, что в ее присутствии он сам себе казался каким-то зеленым юнцом.

И всё же ему удалось свести с нею счеты. Не было больше этой страшной женщины, и, хотя Ринальдо не удалось поставить на ее место кого-то из собственного семейства, сменившая ее дочь была всего лишь девчонкой и, уж конечно, не ровней его дяде, герцогу Никколо.

Ринальдо направился в сторону конюшен Близнецов. Как будет дальше развиваться его карьера, он не знал, но в данную минуту у него было о дно-единственное желание — оседлать свежего скакуна и, с места бросив его в карьер, помчаться вперед.

Два года назад, когда скончался его отец и старший брат, Альфонсо, стал герцогом Воланы, Ринальдо остался не при деле. Не было ни свободного титула, который он мог бы унаследовать, ни сколько-нибудь подходящего занятия, так что он перебрался в Ремору и обитал в одной из множества предназначенных для гостей комнат папского дворца до тех пор, пока герцог Никколо не назначил его своим послом в Беллеции.

Сейчас Ринальдо чувствовал себя в округе Близнецов таким же своим человеком, каким прежде бывал только в своем довольно-таки угрюмом родовом замке в Волане, за много миль к северо-востоку от Реморы. Он заезжал туда по дороге из Беллеции, чтобы повидать Альфонсо и их младшую сестру Катерину, но своим себя там уже больше не чувствовал. Брат намеревался жениться и был озабочен мыслью о том, нашел ли для него Никколо подходящую партию. Предполагалось, что Ринальдо удастся выяснить это.

Ринальдо подумывал о том, чтобы предложить кандидатуру их кузины Франчески, неудачливой претендентки на титул герцогини Беллеции. Ди Кимичи всегда склонны были заключать браки, не выходя за пределы семейства, и можно было предположить, что Никколо благосклонно отнесется к этой идее. Одна из миссий, которые Ринальдо должен был выполнить в Реморе, состояла в том, чтобы убедить дядю Фердинандо расторгнуть первый брак Франчески с человеком, значительно старше ее, — членом Высшего совета Беллеции. Ринальдо проявил излишнюю, пожалуй, поспешность, устраивая этот брак, но ведь ему надо было, чтобы Франческа получила право участвовать в выборах правительницы города.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — обратился к нему конюший Близнецов. — Я уже приготовил и оседлал для вас лошадь — Бачо, гнедую кобылу.

— Великолепно! — ласково поглядев на лошадь, воскликнул Ринальдо. В конюшнях Близнецов Бачо была его любимицей.

Не призовой скакун, вроде Бенвенуто, но чудесная, с очень ровным ходом лошадь.

— В прекрасной форме лошадка, не правда ли? — откуда-то из тени произнес, заставив Ринальдо вздрогнуть, знакомый голос.

Увидев произнесшего эти слова, Ринальдо поморщился, словно отболи. От Энрико, подобранного им в Беллеции, отделаться молодому послу оказалось так же трудно, как и от ощущения бьющего там повсюду в нос дурного запаха. После убийства Герцогини Беллеция для обоих стала не тем местом, где стоит оставаться. Ди Кимичи и любой, кто был близок к ним, превратились там в подозрительных особ, хотя прямых улик, которые связывали бы их со взрывом, ни у кого не было.

Ринальдо не мог отказать Энрико в помощи и рекомендовал его обоим своим дядям: Папе как человека с большим опытом ухода за лошадьми, а герцогу Никколо как неразборчивого в средствах шпиона. Тем не менее, сам вид этого человека действовал ему на нервы. Энрико совершил хладнокровное убийство — не первое, надо полагать. И хотя оно было исполнено по приказу самого же Ринальдо, на убийцу он смотрел с цепенящим тело ужасом, зная, что тот, если ему хорошо заплатят, так же легко и спокойно перережет глотку и собственному хозяину.

— Ну, и как они тут с тобой обращаются? — нервно спросил Ринальдо, мечтая только о том, чтобы поскорее отделаться от Энрико и выехать за городские ворота.

— Прекрасно, — ответил Энрико. — Приятно вновь иметь дело с лошадьми. Они ведь понадежнее будут, чем люди, если вы понимаете, что я имею в виду.

Ринальдо полагал, что он это понимает. Этот презренный шпион имел зуб против него. Красавица, с которой Энрико был помолвлен, исчезла, и он вбил себе в голову, что его бывшему хозяину кое-что известно об этом. Ринальдо лишь однажды встречался с этой девушкой и знать не знал о ее судьбе, не имевшей в действительности ничего общего с тем, что подозревал Энрико. На женщин — хоть красивых, хоть безобразных — у посла времени не оставалось. Они были для него совершенно чуждыми созданиями. Все, исключая, быть может, сестер и кузин. И уж меньше всего ему хотелось, чтобы Энрико затаил на него злобу. Он мог представлять для Ринальдо немалую опасность — и не только чисто физическую.

— Отлично, просто отлично! — достаточно неопределенно ответил Ринальдо. — Дай мне знать, если что-то понадобится.

Он вывел Бачо из стойла, провожаемый невеселым взглядом карих глаз Энрико,

* * *

— С чего мне начать? — спросил Лючиано. Оставив решивших побеседовать наедине Паоло и доктора Детриджа, молодежь — он сам, Чезаре и Джорджия — миновала ворота Овна и направилась по ведущей на запад от городских стен дороге. Их отослали, дав наказ провести день, делясь имеющимися у каждого из них сведениями, а заодно рассказывая Джорджии о Реморе и ее обычаях.

— Ну, прежде всего, как ты попал сюда? — спросила Джорджия. Они сидели на невысокой ограде расположенной рядом с городскими стенами фермы.

— Если сегодня, то приехал в коляске, — улыбнулся Лючиано. — Подозреваю, однако, что это не то, что ты хочешь узнать. Сюда я прибыл из Беллеции, того города, куда я в мае прошлого года был впервые переброшен из нашего мира. — Его улыбка угасла. — Теперь я живу там — этот город стал для меня родным.

Несколько мгновений все трое молчали. Чезаре почти с благоговением смотрел на юношу, который был на год моложе, чем он, но успел повидать столько чудес. Лючиано был Странником, страваганте, а ведь Чезаре до сих пор даже не понимал толком, что это, собственно, означает. Чезаре знал уже, что Лючиано — ученик синьора Родольфо, самого выдающегося страваганте всей Талии, и что он живет в Беллеции вместе с доктором Кринаморте, основателем Братства. А теперь оказалось, что он не только пришелец из другого мира, но и друг персонального, так сказать, страваганте Чезаре, этой таинственной девочки с мальчишеской стрижкой и без тени.

— В нашем мире нет ничего, подобного Беллеции, — заговорил, наконец, снова Лючиано. — Она похожа на Венецию — только всё то, что в Венеции из золота, в Беллеции из серебра. Здесь, видишь ли, золото не очень ценится, самым драгоценным металлом считается серебро. В Беллецию приезжают люди со всего мира — не только тальянцы, чтобы полюбоваться ее сказочной красотой. И, попав туда, я сразу же почувствовал себя здоровым. У меня отросли волосы, я стал таким же, каким был до того, как заболел раком. — Он умолк, перевел дыхание, а затем снова вернулся к своей истории. — Невозможно рассказать всё за один раз. Я провел не один месяц, обучаясь у Родольфо — это замечательный человек, настоящий волшебник и мудрец. Он обучил меня всему, что должен знать Странник. Между прочим, он ожидал моего прибытия, потому что сам доставил мой талисман в наш мир.

— А что у тебя был за талисман? — с любопытством спросила Джорджия.

Выражение боли промелькнуло на лице юноши. Джорджия видела сейчас, что этот новый Лючиано не совсем тот Люсьен, которого она помнила. Он выглядел старше, и пережитое словно бы оставило на нем свои шрамы. Он сказал, что полностью выздоровел в Талии, но, тем не менее, казался человеком, который перенес тяжелую болезнь и исцелился от нее телом, но всё еще не душой.

— Это была изготовленная в Беллеции тетрадь, — сказал Лючиано. — Больше я не могу ею пользоваться. — Он встал и начал прохаживаться вдоль стенки. — Как видишь, я теперь отбрасываю тень. Я остался страваганте, но страваганте этого мира. В нашем мире я побывал несколько раз, но это очень тяжело для меня.

— Из-за того, чем закончилась в нашем мире твоя болезнь? — спросила Джорджия, сразу же почувствовав себя глупой и бестактной. Тем не менее, она должна была это знать.

— Да, — ответил Лючиано. — Как ты знаешь, в нашем мире, который теперь перестал быть моим, я умер.

Чезаре потрясенно смотрел на него. Хотя он уже слышал от Лючиано, что тот мертв в своем прежнем мире, поверить в это он всё еще не мог.

— То же случилось и с доктором Детриджем? — стремясь рассеять возникшую неловкость, поспешила спросить Джорджия.

— Более или менее, — сказал Лючиано. — Он перенесся в Беллону, его город в Талии, чтобы избежать смертной казни, грозившей ему в Англии. А потом он обнаружил, что у него появилась тень, и понял, что, должно быть, умер в своем прежнем мире.

— А почему тебе показалось, что доктор говорит как-то странно? — спросил Чезаре у Джорджии. — По-моему, так вполне нормально.

— Для нас его язык звучит очень старомодно, — ответила Джорджия.

Она взглянула на Лючиано, надеясь получить какое-то объяснение, но тот только пожал плечами.

— Мы тоже, по-твоему, говорим вполне нормально? — спросил он, обращаясь к Чезаре. — А ведь мы не знаем ни тальянского, ни итальянского языков. Тем не менее, мы с вами прекрасно понимаем друг друга.

Джорджия решила сменить направление разговора.

— А чем ты занимался в Беллеции, помимо изучения стравагации?

— Сначала герцогиня избрала для меня профессию мандольера — это что-то вроде гондольера в нашей Венеции, но потом Родольфо избавил меня от этого, и я стал фейерверкером. Я бывал на разных островах, нырял в каналы, сражался с убийцей, получил кучу серебра, скрывался от ареста, напился пьяным, был похищен, помог новой герцогине оказаться избранной, танцевал с нею на карнавале…

Выражение лица Лючиано вновь изменилось, и Джорджия почувствовала, что у нее сжалось сердце.

— Сколько новой герцогине лет? — спросила она.

— Примерно моего возраста. На месяц или два старше.

Произнесено это было уж слишком небрежным тоном, сразу же отметила Джорджия. Тем самым тоном, каким она, приходя на уроки музыки, спрашивала у Викки Мулхолланд о том, как поживает Люсьен.

— Потрясающе! — воскликнул Чезаре. — Сколько у тебя было приключений! Не то, что у меня, а я ведь на год старше. Я только то и делал, что ездил верхом да помогал отцу в конюшнях. А ты даже герцогиню Беллеции встречал — обеих герцогинь. Скучноватая, похоже, была у меня жизнь.

— Сдается мне, что впредь скучать тебе не придется, — хмуро проговорил Лючиано. — Нельзя быть сыном страваганте и жить в одном из оплотов клана ди Кимичи, не подвергаясь при этом опасности.

— До вчерашнего дня я даже не знал, что он страваганте, — сказал Чезаре. — Да и сейчас толком не понимаю, что это такое.

— Точно так же, как и я, — заметила Джорджия. — А ведь предполагается, что я и сама отношусь к ним!

— Это странники между мирами, — сказал Лючиано. — По крайней мере, между миром Джорджии и нашим миром, — Он повернулся к Чезаре, как бы желая подчеркнуть, что с ним у него теперь больше общего, чем с Джорджией. — Странствовать можно в любом направлении, но талисман — средство, помогающее страваганте совершить переход — должен происходить не из того мира, которому принадлежит сам странник.

— Ты говорил, что возвращался в наш мир после того, как… ну, ты понимаешь, — вмешалась Джорджия. — У тебя есть теперь талисман оттуда?

— Да, — ответил Лючиано, но распространяться на эту тему больше не стал.

— Почему, как ты думаешь, выбраны были именно вы двое? — чуть смущенно спросил Чезаре. — Должно быть, в вас было что-то особенное.

Лючиано и Джорджия фыркнули в один голос.

— Только не в моем случае, — сказал Лючиано.

— И не в моем, — присоединилась к нему Джорджия.

— Разве что… — начал Лючиано и тут же смущенно умолк.

— О чем ты? — спросила Джорджия.

— У меня было вдоволь времени, чтобы поразмыслить над этим, — неохотно заговорил Лючиано. — Может быть, подумали, талисман попал ко мне потому, что в моем собственном мире я, так или иначе, был уже приговорен. Я хочу сказать, что, хотя я остался здесь из-за того, что ди Кимичи похитили меня и я не мог вернуться, утратив свой талисман, в своем мире я, наверное, всё равно умер бы. Понимаешь, опухоль уже снова начала разрастаться.

Джорджия кивнула.

— Вот я и думаю, не связано ли это как-то с тем, что я уже умирал. И хотел бы я знать… мне чертовски неловко об этом спрашивать… но вполне ли ты здорова в своем мире?

— Ты уверена, что вполне здорова? — спросила Мора, когда за завтраком Джорджия в четвертый раз широко зевнула.

— Со мной всё в порядке, мам. Честное слово! — ответила девочка. — Просто я сегодня не выспалась.

В общем-то, это было чистой правдой. Лючиано предупреждал об этом. «Когда мне случалось странствовать несколько ночей подряд, я всегда возвращался совершенно измученным, — сказал он. — Но я, как бы то ни было, мог оправдываться тем, что тяжело болен.»

Джорджия подумала, что сумела успокоить его — да и саму себя — на этот счет. Она была практически уверена в том, что никакой серьезной болезни у нее нет.

— Может, тебе сегодня стоило бы отказаться от верховой езды? — прикидываясь по-братски озабоченным, сказал Рассел. Джорджия ответила убийственным взглядом.

— Может, это тебе стоило бы не включать так поздно свою так называемую «музыку», — парировала она. — Из-за нее я и не могла уснуть.

— Да перестаньте вы грызться из-за пустяков, — вмешался Ральф, не выносивший никаких перебранок за столом.

Джорджия уже надела свои бриджи и сапожки. Иногда, если очень везло, Ральф или Мора отвозили ее в школу верховой езды, но дорога туда была не близкой, и, поскольку девочку надо было потом подождать, всё вместе отнимало у них целое утро. Чаще всего ей, как и сегодня, приходилось ехать в метро почти до самого конца линии да еще и тащить с собой хлыст и жесткую шляпу наездницы.

Поскольку скрыть эти предметы довольно затруднительно, всегда находились шутники, интересовавшиеся: «А где же лошадь?» и взахлеб смеявшиеся собственной шутке. Сегодня Джорджия едва замечала подобных шутников, хотя по привычке вела им счет.

— Всего трое, — пробормотала она, садясь в автобус, шедший от станции метро до конюшен. — Должно быть, теряю форму.

Привычный запах конюшен заставил ее немедленно вернуться мыслями к Реморе, где лошадей едва не обожествляли, даже если они не были крылатыми. Большую часть прошлой ночи — или предшествующего ей дня, если пользоваться временем Талии — она провела, беседуя с Люсьеном и Чезаре о ди Кимичи, Беллеции, Странниках и магии. Теперь она не могла дождаться, когда вновь вернется туда и побольше узнает о Скачках, владевших, кажется, умами всех горожан. И конечно же, снова увидит Люсьена.

Разговор их закончился тем, что Люсьен посоветовал ей не странствовать каждую ночь, иначе она страшно переутомится. Помимо того, он предупредил, что ворота, ведущие из ее мира, заведомо неустойчивы. Он сам, Детридж и таинственный Родольфо, явно величайший герой в глазах Люсьена, работали над повышением их устойчивости, но всё равно могло случиться, что, даже пропустив неделю, она обнаружит, что в Талии прошел всего лишь день.

Но хватит ли у нее сил упустить хоть один шанс вновь увидеться с ним? Здравый смысл подсказывал, что надежд сблизиться с Люсьеном у нее не больше, чем если бы он действительно умер. Собственно говоря, если речь идет о ее мире, то он и впрямь умер. И даже если бы она перенеслась в Талию и осталась там навсегда — а об этом, разумеется, нечего было и думать — вряд ли она когда-нибудь смогла бы стать ему больше, чем добрым другом. От воспоминания о том, какое у Люсьена было лицо, когда он говорил о юной герцогине Беллеции, Джорджии вновь стало невыносимо грустно.

Герцогиню, если Джорджия правильно запомнила, звали Арианной, и с ее рождением — она была дочерью предшествующей герцогини и Родольфо — связана была какая-то тайна. Люсьен стал другом Арианны задолго до того, как она узнала о своем происхождении. Тогда она была простой девчонкой на одном из островов Лагуны. Правда влипла наружу только после того, как была убита ее мать.

— Джорджия! — вырвал ее из транса чей-то голос. — Ты собираешься сегодня садиться в седло или всё утро простоишь во дворе?

Это была Джин, заведующая школой и один из наиболее симпатичных Джорджии людей на всем свете.

— Прошу прощения. Я унеслась было за много миль отсюда, — честно ответила Джорджия.

Фалько ди Кимичи был совсем один, если не считать прислуги. Ничто не мешало ему бродить по всему дворцу. Дворец этот, летняя резиденция ди Кимичи, расположенная в Санта Фине, милях в десяти от Реморы, был самым роскошным из всех принадлежавших герцогам Джильи замков. Построен он был вторым из герцогов, Альфонсо, дедом Фалько, который был так занят приумножением своих богатств, что женился лишь в возрасте шестидесяти пяти лет.

Несмотря на возраст, Альфонсо сумел стать отцом четырех сыновей — старшего, Никколо, в шестьдесят семь лет, а самого младшего, Джакопо, нынешнего властелина Беллоны, десятью годами позже. Герцог Альфонсо умер, когда ему было восемьдесят семь, за два с лишним десятка лет до появления Фалько на свет, оставив свой престол Никколо, которому тогда было всего двадцать. Рената, супруга Альфонса, была много моложе мужа, и Фалько помнил еще, как эта маленькая седовласая старушка ковыляла с палочкой по дворцу, с блестящими глазами выслушивая все новости о своих замечательных сыновьях и внуках, которыми она так гордилась.

«Даже мной», подумал Фалько. Из комнаты в комнату он переходил медленно, с трудом, опираясь на два костыля. Мысль эта не была характерна для него. Людей, вздыхающих и охающих над самими собой, Фалько не одобрял.

Он был всеми обожаемым младшим ребенком в богатом и влиятельном семействе, самым красивым притом во всей этой ветви ди Кимичи. Его отец, герцог Никколо, держа сына на руках через несколько минут после его рождения, уже строил планы относительно того, какие новые владения следует завоевать или купить, чтобы обеспечить красавцу-сыну достойный его титул.

У Фалько были три старших брата, одаренных каждый по-своему. Фабрицио и Карло были оба умны и красивы. Фабрицио идеально подходил на роль наследника престола, его интересовали политика и дипломатия, каждый день он проводил не один час, уединившись с отцом. У Карло, как и у основателя их династии, был склад ума, более присущий дельцу. Еще в раннем детстве, строя из кубиков игрушечные замки, он взимал с братьев плату, когда те размещали там своих оловянных солдатиков.

Из всех своих братьев Фалько больше всего любил Гаэтано, самого близкого к нему по возрасту и отнюдь не отличавшегося красотой. Строго говоря, большой нос и искривленный рот Делали его почти уродом. Говорили, что он похож на своего деда Альфонсо, построившего дворец в Санта Фине. Зато Гаэтано был самым умным из братьев и больше любого из них интересовался библиотеками Санта Фины и папского дворца их дяди.

Кроме того, с ним всегда было весело. Гаэтано умел и скакать верхом, и фехтовать, и придумывать удивительнейшие игры. Самые счастливые часы своего детства Фалько провел в Санта Фине вместе с Гаэтано, разыгрывая придуманные братом истории о рыцарях, привидениях, кладах, жутких семейных секретах, упрятанных в тайники завещаниях и картах. Иногда им удавалось уговорить старшую сестру, Беатриче, сыграть созданную фантазией Гаэтано роль несчастной, всеми покинутой девицы или воинственной королевы, но чаще, завернувшись в куски муслина или парчи, исполнять женские роли приходилось самому Фалько, с его тонкими чертами лица и огромными темными глазами.

Любимыми их историями были те, в которых приходилось сражаться на мечах. Начинали они с игрушечных деревянных мечей, но, когда Фалько исполнилось десять, перешли на облегченные учебные рапиры. Они сражались, носясь вверх и вниз по всем лестницам дворца — от большого поворота главной мраморной лестницы до таинственных разветвлений служившей для прислуги деревянной лестницы. Дуэли велись и под тяжелыми люстрами бального зала, где каждый из них сотни раз отражался в увешанных зеркалами стенах. Они наносили и парировали обманные удары даже на кухне дворца, переворачивая при этом сковородки и пугая кухарок. Хотя Гаэтано был на четыре года старше своего брата, по мастерству они были равны, и дело всегда кончалось тем, что оба, запыхавшись, останавливались и начинали весело хохотать.

Это было просто чудесно. Всё закончилось два года назад, когда Гаэтано исполнилось пятнадцать лет. Он собирался поступить в университет Джильи, так что Игнацио, учителю мальчиков, предстояло остаться только с одним учеником. Конечно, они продолжали бы проводить летние каникулы вместе, фехтуя и разыгрывая пьесы, если бы не случившаяся с Фалько беда.

Сейчас он думал об этом, с трудом поднимаясь по одной из тех лестниц, на которые так легко взбегал в прошлом. Достигнув большой лоджии, выходящей в сторону главных ворот дворца, он, тяжело дыша, остановился у парапета и окинул взглядом окрестность.

Конюшни отсюда не были видны, и Фалько был рад этому Со времени того несчастного случая он больше не ездил верхом. Не хотелось, да он и не знал, способен ли на это физически. Унизительно было бы с трудом карабкаться на спины тех самых животных, на которых он с такой легкостью вспрыгивал когда-то. У Фалько была своя гордость.

К пятнадцатому дню рождения Гаэтано получил нового скакуна — серого мерина по кличке Каин, чистокровного и очень нервного. Фалько попросил разрешения проехаться на нем, но брат, вопреки обыкновению, отказал ему. «Слишком он велик для тебя, Фалькончино, — сказал Гаэтано. — Подожди, пока станешь чуть старше.»

Взрослые рассмеялись, а у Фалько всё вскипело внутри. Ему еще ни разу не отказывали, ссылаясь на то, что он слишком мал. И из всей семьи именно Гаэтано следовало бы знать, насколько он силен и ловок. Разве только сегодня утром он не вынудил старшего брата сдаться, когда они фехтовали, бегая вокруг двадцатифутового стола в большом банкетном зале?

Он подождал, пока не закончится праздничный именинный обед — за тем же, к слову сказать, столом. Все ели и пили до отвала, исключая Фалько, которого слишком душил гнев. После того, как со стола было убрано, гости разбрелись немного передохнуть по прохладным комнатам верхних этажей дворца. Даже Гаэтано отправился в библиотеку явно для того, чтобы вздремнуть над своими манускриптами.

Фалько отправился в конюшню и оседлал Каина. Это было чистым безумием. Конюхи всё еще заканчивали обедать, лошади стояли сонные от послеполуденной жары, а главное, серый скакун не знал мальчика, выводившего его из конюшни. Тем не менее, он позволил себя оседлать, лишь слегка прижав при этом уши, и вроде бы успокоился, почувствовав умелые движения рук своего наездника.

Оставаться под жгучими лучами солнца Каину не хотелось, и вскоре он начал проявлять норов. Он сделал пару коротких шажков в сторону, чтобы обогнуть валявшиеся на дороге и чем-то ему не приглянувшиеся камни, некоторое время двигался со скоростью похоронной процессии, а затем, когда Фалько ударил его пятками, с места рванул галопом и, едва не стелясь по земле, понесся через поля. Фалько охватил страх. Он знал, что Гаэтано будет страшно зол, если он загонит его нового скакуна. Как ни странно, за себя Фалько не боялся.

Увидев перед собой высокую ограду, Каин встал на дыбы, собираясь перепрыгнуть ее. Ему это почти удалось. Однако Взлетевшая с ограды в самый критический момент птичка испугала Каина, и он рухнул на спину, подмяв под себя всадника.

Прошло полчаса, прежде чем один из работавших в конюшне подростков заметил, что серого скакуна нет на своем месте.

Главный конюх известил Никколо, раздраженно проворчавшего, выходя из дремоты: «Глупо выезжать в такую жару. Видно, уж очень ему невтерпеж испробовать новую лошадь».

«Нет, ваша светлость, — сказал конюх. — Ваш слуга сказал мне, что господин Гаэтано не выходил из библиотеки».

Нашли их только через несколько часов. К тому времени конь был мертв. У него была сломана шея, и он лежал с выкатившимися глазами, покрытый кровью и пеной. Чтобы извлечь мальчика из-под его тела, понадобились усилия пяти сильных мужчин. Одним из них был охваченный отчаянием герцог, на своих руках отнесший сына во дворец. Дыхание Фалько было едва ощутимо.

Врач, за которым был немедленно послан гонец в Санта Фину, нашел мальчика в отчаянном, почти безнадежном состоянии. В течение трех дней Фалько был на волоске от смерти. Он помнил эти дни, помнил, как ему казалось, будто он плывет где-то высоко над охваченными горем родными, совсем как один из херувимов, нарисованных на высоком потолке его спальни. Подобно этим херувимам, он не испытывал никаких ощущений. Ему казалось, что он состоит только из света, тепла и мыслей. А потом, на четвертый день, душа окончательно вернулась в его изломанное тело, и началась новая жизнь. Жизнь, полная боли.

Для того, чтобы срослись сломанные ребра, чтобы исчезли порезы и кровоподтеки, необходимо было только время, хотя шрам на щеке так и останется теперь на всю жизнь. Правая нога была раздроблена, и всё искусство врача, все его лубки и повязки не смогли вернуть Фалько прежние подвижность и легкую походку. Лишь через два года он начал ходить с костылями, и каждый шаг всё еще давался ему ценой усилий и боли. Сейчас он стоял у парапета, опустив подбородок на тонкие, худые руки и вспоминал, как тогда переживали его родители. Год назад мать Фалько умерла от лихорадки — еще одна боль, которую пришлось вытерпеть. Отец по-прежнему любил его, Фалько знал это. Только это была любовь, которую Фалько не мог принять целиком и полностью — слишком уж он стыдился своего искалеченного тела.

Гаэтано был в свое время так измучен чувством вины, что едва мог смотреть на своего младшего брата. Он не мог отделаться от мысли, что, не откажи он в просьбе Фалько, несчастья можно было бы избежать. Ни Фалько, ни кто-либо другой ни в чем не винили его. Фалько понимал, что винить в случившемся он может только самого себя. Он не мог простить себе гибель прекрасной лошади и считал, что полностью заслужил то, что с ним случилось. Иногда он думал о том, что утрата общества Гаэтано — это еще одна кара, которую он должен сносить. Только это было очень и очень нелегко.

«Хотел бы я знать, где сейчас Гаэтано», подумал он.

И словно по волшебству, на ведущей из Реморы пыльной дороге внезапно появилась фигурка всадника. Фалько сразу же узнал Гаэтано — никто другой не сидел так в седле. В прежние дни он бросился бы к воротам, чтобы поскорее обнять брата. Сейчас он не мог этого сделать, даже если бы захотел. Он остался на месте, думая о том, что заставило брата поспешить сюда, в Санта Фину.

Поездив верхом, Джорджия почувствовала себя намного лучше. Чувство усталости сменилось радостным возбуждением. Она ощущала себя юной, здоровой и ловкой. К тому же она собиралась еще сегодня снова увидеть Люсьена. В воскресенье она ведь может, если понадобится, провести в постели хоть весь день. Даже мысль об ожидающей ее дома насмешливой физиономии Рассела не портила ей хорошего настроения.

Вернувшись домой, она сразу же бросилась в горячую ванну. Добавив в воду пахучего пенистого экстракта. Слышно было, как за дверью ванной ворчит Рассел, но одним из непреложных правил, установленных Морой, было требование, чтобы после занятий конным спортом Джорджия непременно принимала горячую ванну. Джорджия лежала в ванне, временами добавляя в нее горячей воды, и в мечтах, словно сон наяву, видела Ремору.

Внезапно Джорджия сообразила, что начинает засыпать. Потешно выбравшись из ванны, она вытерлась насухо, накинула халат и бросила бриджи в корзину с приготовленным для стирки бельем, предварительно, разумеется, вынув из кармана крылатую лошадку, упрятанную в пузырчатую оберточную бумагу. Сидеть в седле было с нею неудобно, но оставлять ее без присмотра Джорджия не хотела. И уж во всяком случае, не поблизости от Рассела.

Гаэтано, перепрыгивая через ступеньки, поднялся по мраморной лестнице. Слуга, встретивший гостя у входа, сказал ему, где найти Фалько. Гаэтано без раздумий бросился наверх. Подбежав к брату, он обнял его так, как не обнимал вот уже два года.

— Брат, — тяжело дыша, проговорил Гаэтано, — я должен был повидать тебя. Отец хочет, чтобы я женился!

Фалько был тронут. Это было так похоже на прежние дни, когда братья во всем доверялись друг другу. В свою очередь обняв Гаэтано, он посмотрел в его озабоченное лицо.

— Кто она? Что-то ты не выглядишь очень счастливым.

— Да нет, как раз по этому поводу я не слишком переживаю, — ответил Гаэтано с несколько большей горечью, чем можно было предположить, судя по сказанному. — Я никогда и не помышлял, что от меня в этом вопросе будет что-то зависеть. Но я уже начал было думать, что отец хочет, чтобы я принял духовный сан.

— И теперь ты разочарован? — удивленно спросил Фалько.

— Нет, нет, — ответил, нетерпеливо расхаживая по лоджии, Гаэтано. — Ты не понимаешь. Дело не во мне. Похоже, что отец решил сделать тебя следующим Папой.

Фалько был ошеломлен. При его уме ему потребовалось не больше времени, чтобы разобраться во всем, чем затратил на это его брат. Он не был теперь уже юным красавцем, как раз подходящим для того, чтобы возложить на него корону или выбрать ему невесту из какого-либо владетельного семейства Талии. Вряд ли на него дважды посмотрит хоть какая-то женщина. Стало быть, церковь, служители которой дают обет безбрачия, самое подходящее для него место. Он состарится, не зная женской ласки, не считая разве что той, которую ему в детстве дарили мать и сестра. К тому времени, когда дядя Фердинандо умрет, Фалько станет уже полноправным кардиналом. Выборы будут подтасованы, и он станет Папой.

Фалько любил отца, но не питал на его счет никаких иллюзий. Никколо устроит всё это, а если умрет раньше, чем Фердинандо, то позаботится о том, чтобы дело довел до конца Фабрицио, его наследник. Фалько чувствовал, что уже к тринадцати годам его будущее было заранее предначертано. Какая-то малая часть его мозга даже и не возражала против этого. Будучи священнослужителем, он сможет стать большим ученым, писать философские трактаты, со знанием дела смаковать дорогие вина. Всё это он мог хорошо себе представить. Но он был всего лишь мальчиком — пусть даже не по годам умным — и не мог смириться с тем, что активная его жизнь уже завершилась.

— Я не могу допустить, чтобы это случилось, — с удрученным видом проговорил Гаэтано. — Мы должны найти какой-то выход. Предположительно, моей женой должна стать новая герцогиня Беллеции. Она совсем еще девчонка, моложе меня. И очень красива, отец показывал мне ее портрет.

— На портретах они всегда красавицы, разве не так? — заметил Фалько. — Помнишь принцессу Розу Миранду?

На лице Гаэтано появилась широкая, чуть кривая улыбка. История этой принцессы была одной из самых удачных его выдумок. В течение целого лета они разыгрывали эту длинную и запутанную историю, в которой были и любовь, и предательство, и кровная вражда, и множество великолепных схваток на рапирах. У Гаэтано сжалось сердце при воспоминании о времени, когда Фалько с равным наслаждением то прыгал по ступенькам лестницы в роли барона Мореско, то, завернувшись в старую синюю бархатную штору, изображал прекрасную принцессу.

— Послушай, — сказал Гаэтано. — Эта герцогиня… Ее отец и одновременно регент — Родольфо Росси. Это могущественный маг. Отец сказал, что он страваганте.

И без того большие глаза Фалько стали еще шире.

— А что это такое?

Гаэтано чуть замялся.

— В точности не берусь сказать. Знаю только, что отец и все остальные относятся к ним с уважением и не без страха. Этим людям известно множество всяких тайн. Правда, между ними и нашим семейством существует, похоже, взаимная неприязнь. Отец никогда не обратился к ним за помощью.

— Какой помощью?

— Помощью тебе, — ответил Гаэтано. — Если всё пройдет гладко и я женюсь на юной герцогине, я намерен обратиться к ее отцу с просьбой помочь тебе. Я уверен, что в его силах излечить тебя. Тогда тебе не нужно будет становиться Папой. Ты сможешь делать всё, что тебе захочется.

На глаза Фалько набежали слезы. Не потому, что он поверил, будто этот маг из Беллеции сможет его вылечить. В это Фалько поверить не мог даже на мгновение. Просто потому, что Гаэтано вновь, как и прежде, был его другом.

* * *

На этот раз Джорджию в конюшнях Овна ждали, и для нее была уже оседлана лошадь.

— Мы собираемся навестить Мерлу, — улыбнувшись девочке, сказал Чезаре. — Помочь тебе сесть в седло?

Джорджия кивнула, подумав: «И днем, и ночью в седле. Скоро у меня мускулы будут, как у Шварценеггера!»

— А где Лючиано? — спросила она у севшего тем временем на свою лошадь Чезаре.

— Собирался уже там встретиться с нами.

Они выехали по вымощенной булыжником улице к Воротам Овна, миновали их и неспешной рысью погнали лошадей вдоль городской стены, мимо Ворот Тельца и Ворот Близнецов, пока не достигли широкой дороги, ведущей от Ворот Солнца на север. Возле ворот Близнецов они заставили лошадей прибавить шагу, но какая-то словно бы тень всадника выскользнула за их спинами из ворот и последовала за ними. Разумеется, не сразу за ними, а предварительно пропустив несколько путников и телег. Энрико был слишком опытным шпионом, чтобы дать себя заметить.

Санта Фина явилась для Джорджии настоящим открытием. До этого Ремора с ее узкими, мощенными булыжником улочками, неожиданно выходившими на залитые солнечным светом площади, казалась Джорджии самым удивительным местом, какое ей только приходилось видеть. Однако даже Реморе далеко было до Санта Фины, целиком, казалось, состоявшей из соборов и башен.

Главный собор стоял на рыночной, как объяснил Джорджии Чезаре, площади и видом своим напоминал крепость. Широкая лестница вела к его входу. Ступени лестницы никогда не бывали пусты, по ним непрерывно двигался поток священников, богомольцев и туристов, направлявшихся в собор или выходивших из него. Джорджия сказала бы, пожалуй, что этот расположенный среди холмов городок старше Реморы. «Средневековый», пришло ей в голову, но, с другой стороны, таким уж древним, как предполагает это слово, город не выглядел. «Это потому, должно быть, что я сейчас в шестнадцатом столетии, — подумала Джорджия, — Не так уж и далеко от Средневековья».

— О чем ты задумалась? — спросил Чезаре. Они стояли рядышком на рыночной площади Санта Фины, а вокруг них кипела обычная, каждодневная жизнь городка.

— Уж очень всё напоминает кадры из кинофильма, — ответила Джорджия. — Не могу поверить в то, что это действительность.

— Не понял, что это тебе напоминает, — чуть нахмурив брови, сказал Чезаре. — А вот насчет того, что трудно поверить в реальность всего этого, тут ты права. У многих в Санта Фине возникает такое ощущение.

Они свернули в боковую улицу и углубились в лабиринт узких переулков, который в конце концов вывел их из города. К западу от него виднелись строения конюшен, выглядевших намного больше и внушительнее, чем конюшни округа Овна. Лючиано дожидался их во дворе. Вид у него был несколько смущенный.

— Я приехал в коляске, — сказал он. — Верхом я ездить не умею.

Он поднял на сидевшую в седле Джорджию полный восхищения взгляд, и она почувствовала, что начинает краснеть.

— Это совсем легко, — быстро проговорила Джорджия. — Я могу научить тебя.

Лючиано чуть подался назад с явно встревоженным видом.

— Не думаю, — пробормотал он. — Я, знаешь ли, не люблю лошадей. Они пугают меня.

Чезаре рассмеялся. Наконец-то нашлось что-то, в чем он не только не уступает юному красивому страваганте, но даже его превосходит. Легко соскочив с седла, Чезаре повел Джорджию в конюшни, где всё для него было привычным и знакомым. Родериго, главный конюший Санта Фины, оказался рослым добродушным мужчиной, сердечно приветствовавшим молодых людей. Он показал, где можно разместить их лошадей, и как только животные были накормлены и напоены, провел Чезаре, Джорджию и Лючиано в дальний конец конюшенного двора. Ясно было, что всех троих он принял за мальчиков и что его немало забавляет отсутствие у Лючиано хоть какого-то умения управляться с лошадьми.

— Ничего, есть тут у нас лошадка, которая уж точно не напутает тебя. Верно ведь, Чезаре? — сказал он, хлопая Лючиано по плечу. — Через пару недель она уже куда угодно тебя доставит. И можешь не опасаться, что зацепишь при этом стену или какой-нибудь забор. А потом можно будет уже и к нормальной езде приступить. Такому молодому человеку, как ты без лошади не обойтись Как же иначе ты будешь следовать за каретой своей дамы сердца? Или сокровища доставлять ей из дальних мест?

— Я живу в Беллеции, — ответил Лючиано. — У нас там нет лошадей.

— Ну, это всё и объясняет, — проговорил Родериго. — Попасть в Ремору из Города Масок — это примерно то же, что выйти в море для сельского паренька. Нужно какое-то время, чтобы научиться твердо стоять на ногах. Не беда, ты, прежде чем покинуть нас, станешь отличным наездником.

Они прошли мимо домика, в котором, судя по всему, обитал Родериго, и направились к стоявшей за ним постройке, сильно напоминавшей старый амбар. Один из конюхов Родериго сидел возле нее на тюке сена, обстругивая ножом какую-то деревяшку.

— Всё в порядке, Диего? — спросил, проходя мимо него, Родериго.

— В полном порядке, — ответил конюх. Он явно что-то охранял и подобно всем, кому приходится стоять на посту, изнывал от скуки.

В амбаре было темно и пыльно. Где-то у них за спиной заржала лошадь. Джорджия направилась в ту сторону. Когда ее глаза немного привыкли к полумраку, она разглядела красивую светло-серую кобылицу.

— Привет, Звездочка, — ласково проговорил Чезаре, и кобыла тряхнула головой, показывая, что узнала его.

— Она просто великолепна, — сказала Джорджия, не слишком-то обратившая на кобылу внимание в ту ночь, когда увидела ее крылатого жеребенка. Даже Люсьену ясно было, что перед ним стоит изумительно красивая лошадь.

— Подожди, пока увидишь ее жеребенка, — с гордостью произнес Родериго. — Спокойно, спокойно, хорошая моя. Нам можешь доверять.

Джорджии показалось, что кобыла чуть настороженно приглядывается к ней и к Лючиано, словно пытаясь понять, впрямь ли они ей друзья. Зато в дружеских чувствах Чезаре и Родериго никаких сомнений у нее явно не было. Звездочка отодвинулась чуть в сторону, и у Джорджии перехватило дыхание. И она, и Лючиано знали, что им предстоит увидеть, но зрелище всё равно было ошеломляющим — даже для Джорджии, хотя она видела его уже во второй раз. Лючиано же стоял, словно окаменев, не в силах поверить собственным глазам.

Видно было, что жеребенок великолепно сложен, хотя черты его еще не вполне определились, как и у любого молодого, продолжающего расти животного. Вот только на спине у него было нечто, о чем присутствующие слыхали только в легендах — пара глянцево-черных, аккуратно сложенных крыльев. Потрясен был даже Чезаре.

— До чего же он вырос! — вырвалось у него. — Прав был отец, когда сказал, что крылатые лошади растут гораздо быстрее обычных.

Крылья росли в точной пропорции со всем телом. Перья на них выглядели теперь не такими пушистыми, как при рождении. Словно демонстрируя свои крылья, Мерла подняла и расправила их так же естественно, как изгибала шею, поворачивая голову. Зрелище было и впрямь потрясающим.

— Когда она сможет летать? — спросил Чезаре.

— Теперь уже скоро, — ответил Родериго. — Но выводить ее мы можем только по ночам. Нельзя рисковать — ее могут увидеть.

— Забираю тебя на прогулку, — сказал Гаэтано. — Слишком долго ты сидишь, словно запертый во дворце.

— Но каким образом? — спросил Фалько. — Я ведь не могу ездить верхом.

Он отступил в сторону так, чтобы брат не мог увидеть выражение его лица.

— Ты можешь сесть на лошадь передо мной, — мягко проговорил Гаэтано. — Возражать, надеюсь, не станешь? Съездили бы в город и угостились мороженым.

Фалько охватило вдруг страстное желание увидеть что-нибудь за пределами дворца. Надежды, сломанные так же, как было исковеркано его тело, оживали помимо воли. Быть может, когда-нибудь он сможет вести хоть сколько-то близкую к нормальной жизнь? Во всяком случае, сделать первую попытку, выехав из дворца со своим братом, безусловно можно.

— Хорошо, — сказал он и был вознагражден одной из широких, кривоватых улыбок Гаэтано.

Энрико позволил своей лошади плестись не спеша по окраинным улочкам Санта Фины. Он видел, куда направились молодые люди, и не сомневался, что без труда сумеет следить за ними и дальше. Сегодняшнее задание занимало его беспокойный ум только лишь наполовину. Работая на Папу, он взял на себя обязанность шпионить за соперниками Близнецов и начать решил с Овна, хотя и не ожидал, что сумеет быстро добиться там какого-либо впечатляющего результата.

Энрико был человеком обстоятельным. После Овна, вражда которого с Близнецами объяснялась давним соперничеством между Реморой и Беллецией, он намеревался заняться Тельцом, также традиционным противником Близнецов. Затем придет очередь Весов, которые всегда были на ножах с Девой. И конечно же, он не оставит без внимания и сам округ Девы. Хотя он состоит на жалованье у Папы и герцога, но, если ты по профессии шпион, всегда существует возможность найти еще одного нанимателя, а служить нескольким господам было для Энрико дело привычное.

В Реморе Энрико чувствовал себя в своей стихии. Как и его прежнему хозяину Ринальдо, города без лошадей были Энрико не по душе. И он ненавидел Беллецию, город, отобравший у него невесту. Но дело было даже не только в этом. Ему нравилось то, что в Реморе всё вращается вокруг давних союзов и антагонизмов. К тому же он высоко оценивал искусство, с которым здесь подтасовывались результаты больших ежегодных скачек. В подобных вещах Энрико и сам был мастером.

Конюшни Джорджия и оба ее спутника покинули с чувством легкого головокружения. Они собирались осмотреть город а попозже снова вернуться к лошадям. Джорджия молчала, думая о том, что ей только что довелось увидеть, и даже не заметила, как вновь очутилась на площади перед собором.

Она уже поняла, что Лючиано повергнут Санта Финой вне меньшее изумление, чем она сама. Карета, в которой он приехал сюда из Реморы, обогнула городок, чтобы не пробираться его узкими улочками, так что зрелище великолепной площади было для Лючиано полной неожиданностью. Хотя Лючиано стал теперь тальянцем, он не мог не смотреть на Санта Фину глазами человека из двадцать первого столетия. Особенно, когда рядом с ним была Джорджия. Сейчас он видел Талию сточки зрения только что появившегося здесь страваганте, также, как сам он видел ее год назад.

— Что ты об этом думаешь? — спросила Джорджия.

— Напоминает Монтемурато, — сказал Лючиано. — То место, где я впервые встретился с доктором Детриджем. Там тоже множество башен, только они сооружены вдоль периметра города. Доктор работал в одной из тамошних конюшен.

В новой жизни Люсьена было так много неизвестного Джорджии. Ей хотелось подробнее расспросить его обо всём, но ее смущало присутствие Чезаре.

— Вам следовало бы зайти внутрь собора, — как раз в этот момент проговорил Чезаре. — Он знаменит росписью своих стен.

Все трое поднялись по крутым ступеням к лишенному всяких украшений фасаду собора. Переход от яркого солнечного света к полумраку был таким же резким, как и в амбаре Родериго, только здесь темнота была холодной, лишенной тепла и уютного лошадиного духа. Здесь же пахло ладаном, и внутренность собора была тускло освещена горевшими возле алтаря большими свечами.

Немного свыкшись с полутьмой, они разглядели, что стены покрыты фресками, изображавшими, как поняла Джорджия, различные евангельские сцены. Тут же она обратила внимание на боковую капеллу, роспись которой была посвящена совершенно иной тематике — Леда и лебедь, Андромеда и морской змей. Был там и Пегас, летящий сквозь облака. Джорджия показала на него Чезаре и Лючиано.

На полу был выложен из цветного мрамора крут, слегка напоминавший Звездное Поле. По краю круга изображены были знаки зодиака, и разделен он был точно так же, как и Поле, с тем отличием, что здесь не было секторов Солнца и Луны. Круг этот был бы совершенно неуместен в любой английской церкви, подумала Джорджия, но в Санта Фине выглядел вполне естественно.

В соборе все трое молчали, немного подавленные царившей в нем атмосферой. В конце концов они вышли в прохладную крытую аркаду, окружавшую поросшую травой площадку с фонтаном в ее центре. И откуда-то из-за аркады Джорджия ясно различила звук арфы.

Поездка оказалась не такой уж страшной, как опасался Фалько. Позволив сильным рукам Гаэтано поднять его и посадить перед лукой седла, он ухватился руками за гриву. Правая нога беспомощно болталась, но левое колено он приподнял и инстинктивно прижался им к боку коня. Опустив лицо в грубые волосы гривы, Фалько вдыхал их запах — хорошо было вновь оказаться на лошади. Гаэтано вскочил в седло, держа руки с поводьями по бокам брата. Костыли Фалько он привязал позади седла.

Так они и доехали ровным, неспешным шагом до Санта Фины. В городке кипела жизнь: на рыночной площади продавцы расхваливали свои товары, покупатели во весь голос торговались с ними, лаяли собаки, вокруг башен кружили птицы, а из собора доносились голоса церковного хора.

Обогнув площадь, они проехали сквозь арку на дальней ее стороне, направляясь к тому месту, которое в минувшие годы было излюбленной целью их вылазок в город. Это была расположенная позади собора крохотная лавочка, в которой немолодая женщина, известная под прозвищем La Mandragora — Мандрагора изготавливала великолепное мороженое. Гаэтано соскочил с седла и привязал лошадь к вделанному в стену железному кольцу. Затем он помог Фалько спуститься на землю и поддерживал брата, пока тот не оперся на свои костыли.

Они сидели на поставленных рядом с лавочкой стульях, с наслаждением уплетая ледяные кристаллы с замороженными в них кусочками абрикосов и дыни, когда неподвижный горячий воздух наполнился звуками арфы.

— Должно быть, я уже в раю, — сказал брату Фалько, — Я слышу пение ангелов.

Своим человеком в конюшнях Родериго Энрико стал сразу же. Взгляд его проникал повсюду. Он легко опознал коней преследуемых им всадников и обратил внимание на двух упряжных лошадей с беллецианскими розетками на висевшей в их стойлах упряжи. Приятные манеры и умение обращаться с лошадьми обеспечили ему дружелюбное отношение со стороны конюхов. Внезапно, когда один из конюхов вышел, а другой появился навстречу ему из-за маленького домика, в Энрико заговорило присущее ему шестое чувство.

«Смахивает на смену стражи», — подумал он, продолжая весело болтать с двумя другими конюхами. Когда вышедший из-за домика парень, которого, как выяснилось, звали Диего, подсел к ним, Энрико приложил все усилия, чтобы держаться с ним как можно сердечнее.

— Похоже, что тебе с самого утра пришлось крепко поработать, — сказал он под конец. — Позволь поставить тебе стаканчик.

На арфе играл молодой человек, сидевший на небольшой площадке позади собора. Его прямые темные волосы падали на плечи, а на лице было выражение предельной сосредоточенности. Играл он без нот, по памяти. Вокруг него собралась небольшая толпа, привлеченная чистотой исполняемой мелодии. У плеча арфиста стояла молодая женщина, которая, как только утих последний каскад звуков и послышались аплодисменты, начала бы обходить слушателей. В руках у нее была старая зеленая вельветовая шляпа, быстро потяжелевшая от монет.

Трое молодых людей, стоявшие на краю круга слушателей и носившие на себе красно-желтые значки реморского Овна, начали рыться в своих карманах. На противоположной стороне площадки двое других юношей, только что появившиеся и побогаче одетые, спросили у женщины, будет ли арфист еще играть. У младшего из них нога была так изуродована, что ему приходилось тяжело опираться на два костыля.

Она подошла и наклонилась к молодому человеку, который сидел с закрытыми глазами, не обращая внимания на окружавших его людей.

— Аурелио, — прошептала она, — ты будешь еще играть? Один калека, совсем еще мальчик, хочет послушать тебя.

Молодой человек кивнул, открыл глаза и вновь коснулся пальцами струн. Все на площадке затихли — даже двое каких-то мужчин, выпивавших в дальнем ее конце.

Новая мелодия, которую через мгновенье заиграл Аурелио, была даже прекраснее предыдущей. Все слушатели были словно зачарованы ею. Слушая ее, Чезаре представлял себя скачущим на Архангеле, опережающим всех соперников и проносящим под восторженные крики всего округа Овна знамя победителя Звездных скачек. Лючиано музыка навевала воспоминания о матери и долгих вечерах, которые он проводил с нею в детстве. Джорджии она словно бы твердила слова о неразделенной любви и утраченных мечтах.

В душе Гаэтано эта мелодия породила видение женской красоты — некий сплав кузины Франчески, которую он хорошо Помнил, и герцогини Беллеции, образ которой он создал в своем воображении. Фалько, слушая музыку, чувствовал себя так, словно и впрямь перенесся уже в новую, лучшую жизнь. Этот день он запомнит до конца своей жизни. К нему возвратился брат, он снова ехал верхом на лошади, вновь лакомился мороженым Мандрагоры, а теперь наслаждался райскими звуками. Спустя два года жизнь его началась заново.

Тронут был даже Энрико. «Эта музыка напоминает мне о моей Джулиане, — вытирая рукавом слезы, прошептал он Диего. — О потерянной навсегда Джулиане.» И у Диего шевельнулась в душе какая-то сентиментальная струнка. Подружки у него не было, но, если бы была, сейчас бы он непременно подумал о ней.

Волшебство продолжало действовать еще добрую минуту после того, как Аурелио перестал играть. На этот раз монет в шляпе оказалось еще больше. Гаэтано поговорил с женщиной, которая подвела его к арфисту, опустившему руки и сидевшему сейчас совершенно неподвижно. Поняв, что музыки больше не будет, толпа начала расходиться.

Трое приезжих из округа Овна продолжали, однако, стоять, словно загипнотизированные.

— Великолепно, — сказал Гаэтано. — Надеюсь, вы посетите нас и сыграете для моего дяди. — Сняв с пальца перстень, он протянул его продолжавшему молчать музыканту. — В любое время явитесь с ним в папский дворец Реморы, и я обещаю, что вас и вашу спутницу примут там с королевскими почестями.

Пальцы Чезаре сжались на локте Лючиано. «Ди Кимичи», — прошипел он. Заклятье было разрушено.

— Или же, если желаете, можете летом посетить герцогский дворец в Джилье, — продолжал Гаэтано. — Герцог Джильи — мой отец. Он может обеспечить вам известность и славу.

— Быть может, вы предпочтете приехать вместо этого в Беллецию, — выступив вперед, сказал Лючиано. Джорджия была поражена. Перед нею был теперь не тот мальчик с мечтательными глазами, которого она когда-то знала, а богатый придворный, готовый соперничать с одним из этих страшных ди Кимичи.

— Я знаю, что герцогиня будет счастлива услышать вашу игру, — продолжал Лючиано. — Мне довелось быть учеником ее отца-регента, сенатора Росси, и я уверен, что он одобрит мое приглашение.

Арфист поднялся на ноги и передал перстень своей спутнице. Роста он был, как теперь стало ясно, очень высокого.

— Благодарю вас обоих, — сказал он, обращаясь к Гаэтано и Лючиано. — Я, однако, играю только для самого себя. Ни слава, ни деньги меня не интересуют.

Чезаре бросил многозначительный взгляд на вельветовую шляпу, но на Аурелио это не произвело да и не могло произвести никакого впечатления. Когда он повернулся своим бесстрашным лицом к собеседникам, они поняли, что его темно-голубые глаза ничего не видят. Он протянул руку к своей спутнице, приготовившейся увести его с площадки. Она перехватила взгляд Чезаре и молча приложила палец к своим губам.

Джорджия мгновенно поняла, что Аурелио не знает о сборе денег и что эта женщина — его сестра? его подруга? — не хочет, чтобы он об этом знал.

— Не уходите, — сказал Гаэтано. — У меня и в мыслях не было обидеть вас. Не согласитесь ли вы, по крайней мере, отправиться вместе с нами в наш дворец и немного подкрепиться?

— Чтобы подкрепиться, есть места и поближе, — твердо проговорил Лючиано. — Я буду счастлив, если вы окажете мне честь быть моими гостями. — Он и сам не знал, что так притягивает его к этому музыканту, но не собирался отступить и позволить ди Кимичи увезти его.

Лючиано и Гаэтано, глядя в упор друг на друга, стояли рядом со слепым музыкантом и его помощницей. Фалько, с трудом ковыляя, подошел к ним. Вместе с Джорджией и Чезаре, они образовали тесную группку в самом центре маленькой площади.

— Я был бы не прочь поесть и немного выпить, Рафаэлла, — сказал Аурелио.

Рафаэлла уже переложила серебро и перстень ди Кимичи в привязанный к своему поясу кошель и теперь подала шляпу Аурелио.

— Тогда пусть один из этих добрых синьоров угостит нас, — сказала она.

— Мне было бы приятнее, если бы это сделали они оба, — проговорил Аурелио. — Когда два претендента борются за один и тот же приз, они могут стать друзьями. — Он надел шляпу, примяв ею свои темные волосы. На эффект, произведенный его словами, Аурелио не обратил никакого внимания.

— Теперь ты видишь то, что можно увидеть только на похоронах Папы, — сказал Энрико своему новому приятелю. — Редкостное, прямо скажем, зрелище.

— О чем ты? — спросил Диего.

— Трое из Овна и двое из Девы уходят одной компанией, — ответил Энрико. — Хотя, если говорить честно, особо счастливыми в связи с этим они не выглядят!

— Это всё, верно, из-за музыки, — заметил Диего. — Но Овен и Дева вроде ведь не враждуют, разве не так?

Энрико фыркнул.

— Вот и видно, что ты живешь не в Реморе! Формально их враги — Рыбы и Весы, но Беллеция и Дева не ладят друг с другом, а те парни — из Беллеции. Курчавого я сам видел там — он, между прочим, в большой милости у новой герцогини.

— Ну, — сказал Диего, не желая оставить последнее слово за собеседником, — а те, которые из Девы, это же ди Кимичи — сыновья самого герцога.

Он почувствовал себя полностью вознагражденным, увидев, как вздрогнул Энрико.

— И вправду? — овладев собой, спросил Энрико. — Что за совпадение! Я ведь сам работаю на герцога. Которые это из принцев?

— Эти двое не совсем настоящие принцы, — ответил Диего. — Не владетельные принцы, во всяком случае. Это только почетные титулы. Гаэтано — ученый, наукой занимается в университете Джильи, а бедный малыш Фалько — ну, кто знает, кем он теперь будет? Два года назад он кем только заблагорассудится мог бы стать.

— Это тот паренек с костылями? — спросил Энрико. — А что с ним случилось? Слушай, а почему бы мне еще по стаканчику не заказать?

Одним из главных достоинств Энрико как шпиона было четкое ощущение, когда следует прекратить прямую слежку за намеченной жертвой и приступить к сбору дополнительной информации, которая сможет пригодиться впоследствии.

Если бы он мог видеть небольшое общество, собравшееся в таверне по соседству с городским с музеем, он еще раз удостоверился бы в правильности принятого им решения. Там все молчали. Лючиано и Гаэтано посоревновались уже, заказывая закуски и напитки, и теперь умолкли в ожидании, когда подадут на стол. Аурелио спокойно сидел между ними, его завернутая в мешковину арфа была прислонена к стене. Возникшего напряжения он, судя по всему, не замечал.

— Мне хотелось бы знать, кто меня угощает, — проговорил он, а затем добавил: — Не их положение в обществе. Просто имена.

Гаэтано почувствовал себя немного неловко.

— Разумеется, — сказал он. — Я Гаэтано ди Кимичи, и здесь со мной мой младший брат Фалько.

Аурелио повернул голову в ту сторону, где сидел мальчик.

— Вы искалечены, — проговорил он негромко.

— А я Лючиано Кринаморте, — вмешался юный беллецианец. — Я здесь со своими друзьями Чезаре и Джорджио. — На последнем имени он чуть запнулся, но сумел все же произнести его так, как должно звучать имя мальчика.

— Меня зовут Аурелио Вивоиде, — представился в свою очередь музыкант, — а это Рафаэлла. Мы мануши.

На всех лицах появилось недоуменное выражение, но объяснять Аурелио не стал. Он был, казалось, вполне удовлетворен тем, что сидит, ожидая, когда принесут заказанное. В этот момент, судя по всему, Гаэтано принял наконец решение. Повернувшись к Лючиано, он сказал:

— Вы ведь упомянули, если не ошибаюсь, что работали у сенатора Росси? Правда ли, что он страваганте?

Джорджия, которой надоело то, что никто не обращает на нее внимания, не сумела сдержаться.

— Если они вас так интересуют, вам незачем отправляться в Беллецию, — выпалила она, — Я тоже страваганте.

— Джорджия! — вскрикнул Лючиано, который испытал такой ужас из-за её неосторожного заявления, что даже забыл о том, что она должна изображать собой мальчика.

— Этим словом не следует бросаться легковесно, — проговорил Аурелио. — И если уж произносить его, то только в кругу надежных друзей. Вы не знаете меня. Если то, что вы сказали, правда, я могу оказаться для вас серьезной опасностью. Так же, как и эти молодые люди.

Это было чистой правдой. Джорджия поняла уже, что поступила крайне легкомысленно. Кто знает, какую опасность навлекла она на Лючиано и его друзей? Чувствовала себя она отвратительно. Помощь пришла с совершенно неожиданной стороны.

— Не браните его, — сказал Гаэтано, не обративший, очевидно, внимания на обмолвку Лючиано. — Я знаю, что мое семейство враждует с… с теми, о ком вы упомянули. Меня это никак не трогает. Отец со мной на эту тему не разговаривал — для большой политики я слишком незначительная фигура. Единственная причина, по которой я хочу встретиться с… ну вы знаете, с кем… это желание выяснить, не могут ли они чем-то помочь моему брату.

У Лючиано мелькнула мысль, что Гаэтано, возможно, вполне порядочный парень, хоть и ди Кимичи. Он верил словам юного аристократа — очевидно было, что тот очень любит своего младшего брата. Фалько и впрямь был привлекательным мальчиком — умным, судя по внешности, и очень несчастным. Лючиано хорошо видел оборотную сторону жизни в шестнадцатом столетии. Даже столь богатое семейство, как ди Кимичи, ничем не могло помочь своему любимцу, если он был искалечен так, как это случилось с Фалько. А каково чувствовать себя неизлечимым, Лючиано было хорошо известно.

В этот момент появились слуги с обильно уставленными подносами. Все были голодны, так что разговоры свелись к просьбам передать какое-нибудь блюдо. И, как ни странно, к тому времени, когда голод был наконец удовлетворен, испарилась, похоже, и всякая враждебность. Лишь Джорджия всё еще ощущала неловкость из-за допущенного ею промаха.

— Расскажите мне о манушах, — обратилась она к Аурелио. — Вы ведь совершенно правы — я ничего не знаю о вас. Я вообще многого не знаю о Талии.

— Прежде всего, мы не тальянцы, — сказал Аурелио.

Рафаэлла кивнула. Она была очень похожа на арфиста. Высокая, с такими же длинными темными волосами — с той разницей, что у нее они были старательно заплетены в косу и перевязаны цветными лентами. Одежда на обоих свободными складками ниспадала до самой земли и, хотя на ней виднелись заплаты, была расшита яркими шелковыми нитями. Кромка платья и его рукава у Рафаэллы были даже изукрашены нашитыми на них крохотными зеркальцами. Кожа у обоих была чуть более смуглой, чем у Чезаре и ди Кимичи, а шарфы и покрытые вышивкой накидки придавали им несколько экзотический вид. Сначала Джорджия не обратила на это внимания, поскольку экзотичными ей представлялись все тальянцы, но все-таки в Аурелио и Рафаэлле было и нечто иное.

— Мы пришли с востока, — сказала Рафаэлла. — У нас нет своей страны. Мы странствуем с места на место. В этом мы похожи на тех, кого мы договорились не называть.

— Много вас? — спросил Фалько.

— Много, — ответил ему Аурелио. — Как песчинок на морском берегу.

— В Талии, однако, нас совсем мало, — добавила Рафаэлла. — Сейчас мы на пути в Город Звезд. В ближайшие недели туда прибудут еще многие наши соплеменники.

— Для нас это место паломничества, — сказал Аурелио. — Там, пусть даже сами об этом не зная, отмечают праздник, посвященный нашей богине.

— Теперь я знаю, кто вы! — воскликнул Чезаре. — Дзинти, как мы вас называем, кочевой народ. Вы собираетесь на Звездные Скачки — я уже видал вас там.

— Нас скачки не интересуют, — сказал Аурелио, постаравшись, чтобы слова его не прозвучали грубо. — Они лишь случайно совпадают по времени с нашим более древним праздником. Праздник этот отмечают не только в вашем городе, но многие из нас предпочитают делать это именно там. Это кажется нам наиболее правильным.

Он повернулся лицом в сторону Джорджии.

— Вам не о чем беспокоиться. Нас не заботит политика Талии или какой-либо другой страны. У нас нет своей страны, и мы не интересуемся спорами о том, кто должен править какими-то клочками земли — пусть даже такими, на которых построены большие города. Блуждая по свету, мы интересуемся другими странниками, откуда бы и куда они ни направлялись. В наших странствиях мы встречаемся со множеством людей и стремимся чему-то от них научиться. В последнем из посещенных нами мест мы с Рафаэллой завязали дружбу с одним из членов того братства, о котором упомянул синьор Гаэтано. Тот город именовался Беллоной, а наш новый знакомый оказался человеком ученым и очень мудрым.

— Совершенно верно, — кивнул Гаэтано. — То же самое слышало нем и я. Меня воспитывали в убеждении, что эти люди могущественны и опасны, что они владеют ключом к какой-то тайне, которая могла бы принести пользу всей Талии, но которую они отказываются использовать для общего блага.

Лючиано хотел было что-то возразить, но Гаэтано жестом попросил его немного обождать.

— Знаю, знаю. Я больше не верю в то, что это правда. — Он повернулся к Фалько. — Мне больно говорить об этом, но похоже, что отец убеждал в этом всех для того, чтобы самому овладеть этой тайной, в чем бы там она ни состояла. И я не думаю, что он собирался использовать ее на благо народа Талии.

За столом воцарилось молчание. Юный ди Кимичи резко вырос в глазах Лючиано, хорошо представлявшего, как нелегко было Гаэтано высказать обуревавшие его сомнения. В душе Фалько боролись противоречивые чувства: он любил отца, но одновременно знал, каким может быть властолюбивый Никколо. Разве не слышал он только что о том, что его собственная судьба была определена герцогом без всякого учета желаний самого Фалько?

Чезаре тоже владели достаточно сложные чувства. Не так-то легко жить с раздвоенным чувством верности — верности Реморе и верности округу Овна. Традиционно связанные с Беллецией, Овны не доверяли ди Кимичи. Лично, однако, встретиться с кем-либо из них Чезаре довелось впервые. Сыновья конюших, пусть даже самых уважаемых, как правило, не общаются с детьми герцогов.

Джорджия чувствовала, что происходящее выходит за пределы ее понимания. Она почти ничего не знала о том, кто такие ди Кимичи и почему они на ножах со Странниками. Да и что думать о загадочных манушах, она тоже пока еще не могла решить. Аурелио сказал, что они не становятся ни на чью сторону, но возможно ли это? Насколько она могла судить, в Реморе каждый хорошо знал, к кому он принадлежит и кому обязан сохранять верность.

— Поверьте, — продолжал Гаэтано, — я не пытаюсь выведать что-то, способное помочь каким-то планам моего семейства. Я хочу знать только одно — поможет ли хранимая сенатором Росси тайна моему брату?

Лючиано вернулся мысленно к своей первой встрече с Родольфо в крохотном садике на плоской крыше его дома. «Ди Кимичи стремятся помогать только самим ди Кимичи», сказал тогда Странник. Они разговаривали о семействе, властвовавшем над северной Талией и желавшем использовать искусство странствования между мирами, чтобы как можно больше узнать о медицине и военном искусстве будущего. В то время их намерения казались гораздо более мрачными, чем теперь, когда Лючиано слушал, как этот искренний юноша мечтает об излечении своего брата.

— Вести разговор о секретах Родольфо я не могу, — сказал Лючиано. — Нельзя ожидать от меня чего-то подобного. Скажу лишь, что это один из самых мудрых и могущественных людей, каких я только знаю, и что он будет здесь через несколько недель. Я уверен, вам известно, что герцогиня приглашена на Звездные Скачки, так что и она, и регент скоро прибудут сюда. Мой приемный отец приехал вместе со мной из Беллеции, чтобы посетить округ Овна и убедиться, что в Реморе им не будет угрожать никакая опасность. Вы простите мне напоминание о том, что мать герцогини была убита в ее родном городе, так что нам придется соблюдать особую осторожность, когда она окажется в городе, которым правят ее… ее противники.

Зная, что ему необходима помощь этого дерзкого юного беллецианца, Гаэтано постарался сдержаться.

— Я уверен, что ее светлость будет здесь в не меньшей безопасности, чем в любом другом уголке Талии, — произнес он с чопорным видом. — И мы отнюдь не являемся ее противниками. Нам ничего не известно об убийстве ее матери, которым мы были потрясены так же, как и вся страна. Более того, мой отец поручил мне сопровождать ее сюда, и могу вас уверить, что я приложу все усилия, чтобы обеспечить ей и безопасность, и полный комфорт.

Для Лючиано это было новостью, и он вовсе не был уверен в том, что эта новость ему нравится. Он поверил Гаэтано, когда тот сказал, что ничего не знал об убийстве, но оставалось неясно, как этот некрасивый, но симпатичный молодой человек поведет себя, узнав, что герцогиня вовсе не убита, что в действительности она спокойно живет в Падавии, присматривая с безопасного расстояния за своей дочерью и своим городом.

Вслух он, тем не менее, произнес только:

— В таком случае вы сами встретитесь с моим учителем и сможете поговорить с ним о своем брате.

Однако Гаэтано этим не удовлетворился. Он взглянул на Джорджию.

— А как насчет вас? Если вы не просто хвастали, а и впрямь принадлежите к тем, о ком шла речь, быть может, и у вас есть что сказать нам?

В дворике уютного дома на окраине Падавии сидела нарядно одетая и очень красивая женщина средних лет. Ее зеленое атласное платье было сшито на беллецианский манер, а волосы искусно уложены. Дожидаясь прихода гостя, она задумчиво перебирала пальцами рубиновое ожерелье, украшавшее ее шею.

Высокий рыжеволосый слуга провел в дворик еще одну женщину. Она была немного старше и гораздо полнее первой, но тоже прекрасно выглядела. Женщины обнялись, словно старые подруги, хотя были знакомы немногим более года.

— Сильвия! — воскликнула гостья. — Ты выглядишь так же молодо и великолепно, как всегда.

Хозяйка дома рассмеялась.

— Если ты помнишь, это и прежде было моей особенностью. Только теперь мне это стоит усилий… Гвидо, будь добр, попроси Сюзанну принести нам что-нибудь освежающее.

Они сидели за каменным столиком под вьющимися виноградными лозами. Дворик, с его тишиной и растущими повсюду цветами, чем-то напоминал святилище. Обе женщины осознавали это. В Беллеции им пришлось пережить полные волнений и опасностей времена, но теперь Сильвия была в безопасности. Было ли это продолжением прежней жизни или изгнанием? Гостья высказала свою мысль вслух.

— Ты не скучаешь здесь?

— Что ты этим хочешь сказать, Леонора? — чуть насмешливо ответила Сильвия. — Я вышиваю, занимаюсь благотворительностью, присматриваю за своим садиком. Подумываю даже о том, чтобы купить ферму и выращивать там оливки. Разве Родольфо не говорил тебе? Я непрерывно занята.

От необходимости что-то ответить ее подругу спасло появление горничной Сюзанны с подносом, на котором стояли графин с ледяным лимонадом и блюдо с печеньем. Гвидо появился вслед за нею и неподвижно замер у ведущих в дворик ворот. Очевидно было, что он никогда не оставляет надолго свою хозяйку.

Присутствие слуг нисколько не мешало обеим женщинам, Сюзанна уже долгие годы служила своей хозяйке, что же касается Гвидо, то, хотя при первой встрече с Сильвией он намеревался убить ее, теперь относился к ней с рабской преданностью. Несмотря на то, что Гвидо был нанят, чтобы убить ее, Сильвия не пожалела денег на лечение его тяжело больного отца. Старик ушел из жизни месяц назад, мирно скончавшись во сне, но последний свой год он провел, окруженный врачами и заботливыми сиделками.

— Что нового в нашем городе? — спросила Сильвия. — Как идут дела у новой герцогини?

— Она делает честь вам обоим, — ответила Леонора. — И мне тоже, хотя я ей всего лишь почетная, если можно так выразиться, тетушка.

Сильвия удовлетворенно кивнула.

— А как поживает уважаемый доктор, твой супруг?

— У него, насколько я знаю, всё в порядке. Но сейчас он уехал на время. Вместе с Лючиано. Что за чудесный мальчик!

— И что за утешение для тебя иметь, хотя бы к старости, любимого ребенка, — сказала Сильвия. Слова ее шли от сердца, ведь ее собственный ребенок более пятнадцати лет был утрачен и только совсем недавно вернулся к ней.

— Я знаю, что мы не можем заменить ему настоящих родителей, — тихо проговорила Леонора. — Он так тоскует по ним. Но мы любим его. Надеюсь, что в Реморе ничто не будет угрожать ему, — добавила она озабоченно.

— Уверена, что не будет, — сказала Сильвия. — Как уверена и в том, что он сделает всё для того, чтобы и Арианна могла чувствовать себя там в безопасности. Ты не собираешься присоединиться к ним на время Скачек?

— Нет, я… — Леонора умолкла, заметив искорки, пляшущие в глазах подруги. — Сильвия! Ты же не думаешь… Это чересчур опасно.

— Почему? — спросила Сильвия. — Там будут четыре готовых защитить меня Странника. Не говоря уже о Гвидо.

— Но город будет кишеть ди Кимичи, — запротестовала Леонора. — Кто-нибудь непременно узнает тебя!

— С какой стати? — Сильвия поднялась на ноги и начала беспокойно прохаживаться по террасе. — Без привычной всем маски узнать меня практически невозможно. Ты же знаешь, сколько раз за последние несколько месяцев я бывала в Беллеции. Если там никто меня не узнал, насколько больше вероятность этого в Реморе?

— Я уверена, что посол узнал бы тебя, — сказала Леонора. — Так же, как и герцог.

— Стало быть, мне надо будет держаться подальше от герцога и посла, не так ли? — только и ответила Сильвия.

В комнате, расположенной на самом верху высокого дворца и выходившей окнами в сторону канала, одетый во всё черное мужчина смотрел в зеркало. Отнюдь не для того, чтобы полюбоваться собой. Лицо, глядевшее на него из зеркала, не было его лицом с резкими чертами и тронутыми сединой волосами. Тот человек был намного старше и совсем сед. Это был Уильям Детридж, старый друг и учитель одетого в черное мужчины.

— Привет тебе, мастер Рудольф! — сказал Детридж. — Воистину радостно ведать, что зерцало твое безотказно и здесь, в Реморе.

— Последние два дня меня не было здесь, — сказал Родольфо. — Для меня большое облегчение знать, что вы в безопасности. А мальчик?

— Такожде, — ответил ученый елизаветинской эпохи. — Но у меня есть и иное, о чем следует поведать.

Родольфо опустился на стул, приготовившись слушать.

— Прибыл к нам новый Странник, — сказал Детридж. — И на сей раз это юная девица.

— Девочка? И она прибыла к синьору Паоло?

— Воистину так. Троекратно уже. Сей день она с Чезаре, сыном его, отправилась в малый град Сейнт Фина. Мастер Лючиано удалился вместе с ними.

— Она в безопасности? Понимает она, что ей может грозить? Как ее зовут?

— В такой же безопасности, как ежели бы она оказалась в гнезде гадючьем, — понизив голос, ответил Детридж. — Юные Чезаре и Лючиано поучают ее во всем касательно возможных угроз. Зовут же ее Джорджи или как-то в сем роде, Лючиано знал ее в прежнем житии своем.

— А что Паоло говорит относительно обстановки в городе? — спросил Родольфо. — Считает ли он, что Арианне следует принять предложение и посетить Скачки?

— Он говорит, что не прибыть на них было бы ошибкой, что ди Кимичи предлогом это сделали бы для пущей вражды разжигания.

— А как полагаете вы?

— Зело мало времени было у нас, чтобы разобраться во всем, — ответил Детридж. — Надеюсь, смогу через малое время послужить вам советом.

— Хорошо, — сказал Родольфо. — Герцогу, однако, я должен ответить уже в самое ближайшее время. Желал бы я быть вместе с вами в Реморе. Да и девочку эту хотелось бы увидеть.

— Выглядит она, должен сказать, скорее отроку подобной, — заметил Детридж. — Отроку, в конях души не чающему.

Компания в Санта Фине всё никак не могла расстаться. Гаэтано хотел, чтобы мануши направились вместе с ним в замок его дяди, Лючиано хотел забрать их к Паоло, а Фалько хотелось покинуть пустой летний дворец и последовать за братом и этими незнакомцами.

— Благодарю вас, но в домах мы не спим, — сказал Аурелио. — Мануши спят под открытым небом. Однако, если вы проводите нас с тем, чтобы мы могли забрать наши одеяла, мы отправимся с вами в Ремору. Это и наша конечная цель. Если мы получим возможность расположиться в одном из ваших дворов — будь то в папском или в округе Овна — с нас этого будет вполне достаточно.

Так ли Рафаэлла привержена к этому «мануши не делают того-то и того-то», как ее спутник, подумала Джорджия. Вспомнив, как эта высокая девушка молча спрятала деньги, полученные от слушателей Аурелио, Джорджия пришла к выводу, что из них двоих она, вероятно, все-таки более практична. Лючиано и Гаэтано вступили тем временем в отчаянный спор относительно того, кто, куда и каким образом должен направиться.

Джорджия зевнула. Трудно было поверить, что ее второе я спит в своей постели в том мире, откуда она сюда пришла. Слава Богу, что она всегда запирает свою дверь на ночь. Море это было страшно не по душе, но Ральф сказал: «Она уже не ребенок. Ты что, не помнишь, какой была в этом возрасте?» и распорядился, чтобы в дверь поставили замок.

В конечном счете все согласились встретиться через час в конюшнях Родериго. Гаэтано отвезет Фалько во дворец, чтобы взять необходимые вещи и сообщить слугам о том, что едут в папский дворец навестить своего дядю. Затем он доставит брата в конюшни, где Фалько пересядет в коляску Лючиано, что позволит ему с большими удобствами добраться до Реморы. Гаэтано же, опережая их, поедет верхом и договорится обо всем с дядей.

Мануши, к великому изумлению Джорджии, тоже решили ехать с Лючиано. Она-то думала, что всё, связанное с каким-либо комфортом, относится к тем вещам, которые «мануши не делают», но, тем не менее, Аурелио принял предложение без возражений. Похоже, что всё, способное оказать помощь в их странствиях, было разрешено, хотя, как правило, им приходилось путешествовать пешком.

Чем дольше Арианна пребывала герцогиней, тем глубже становилось ее уважение к матери, Да, это была нелегкая работа. Прежде всего, страшно утомительно и скучно, когда тебя одевают служанки — особенно, если это приходится делать по несколько раз в день. Когда Арианна была обычной девчонкой, которая жила на одном из маленьких островков лагуны, она за месяц не меняла платье столько раз, сколько теперь за один день.

Теперь она вынуждена была носить какое-то чрезвычайно сложное белье, сплошь, казалось, состоявшее из кружев и завязок, и еще более сложные прически с массой шпилек, а зачастую вдобавок цветов или драгоценностей. По мере приближения к вечеру платья, прически и маски становились всё роскошнее и сложнее. Маски особенно раздражали Арианну, хотя, поскольку ей теперь уже исполнилось шестнадцать лет, она должна была бы носить их, даже не будучи герцогиней.

Свобода движений, которой она так наслаждалась, когда была обычной девчонкой, ушла в безвозвратное прошлое. Пришлось войти в роль. Шаг стал короче из-за жестких нижних юбок и тяжелых платьев, а о том, чтобы сутулиться в плотно зашнурованном корсете, вообще не могло быть и речи. Юная герцогиня начала становиться воплощением не только красоты, но также изящества и достоинства, что немало удивило бы тех, кто знал ее девчонкой-сорванцом.

Постепенно привыкая ко всему этому, Арианна должна была одновременно учиться искусству дипломатии и узнать много больше, чем ей хотелось бы, о политике — как внутренней, так и внешней; Родольфо был требовательным наставником. То, что он был любящим отцом, вся жизнь которого переменилась после того, как он узнал о том, что у него есть дочь, не имело значения. Он был также регентом Беллеции, и его священный долг состоял в том, чтобы сделать Арианну достойной того места, которое она теперь занимала.

Это было также и частью их договора. Арианна согласилась участвовать в выборах герцогини после долгого обдумывания, не раз обсудив всё со своей первой семьей. Тогда ей казалось, что она знает, на что идет. За последние несколько месяцев Арианна, однако, не единожды задумывалась над тем, дала бы она согласие, полностью сознавая, что означает быть герцогиней.

Теперь многое в матери стало для Арианны гораздо понятнее. Нетрудно было представить, как она уставала, председательствуя на нескончаемых заседаниях сената или выслушивая петиции на ежемесячных приемах просителей. И как у нее могло возникнуть желание избежать хотя бы части появлений перед народом, выставляя вместо себя замену-дублершу. Но как раз этого Арианна твердо решила никогда не делать.

Два месяца назад она совершила свое первое Венчание с Морем, позволив погружать себя в грязноватую воду канала до тех пор, пока та не покрыла ее бедра, а народ не разразился криком: «Sposati!», означавшим, что бракосочетание свершилось. Празднества длились всю ночь. Беллеция закончила оплакивать свою прежнюю герцогиню и была полностью очарована герцогиней новой, только что обеспечившей городу процветание еще на один год. Арианна же всё это время вспоминала прошлогоднее Венчание, за которым она наблюдала из лодки своего брата.

Тогда она строила хитроумные планы, стремясь стать одним из городских мандольеров, и провела всю ночь, скрючившись от холода на лоджии, украшенной серебром базилики святой Маддалены. В этом году она появилась на той же лоджии, стоя между двумя парами бронзовых овнов и взмахом руки приветствуя собравшийся на площади народ, прежде чем вернуться в свой дворец, где всё уже было готово к великолепному свадебному пиру.

В прошлом году Арианна увидела Лючиано, стоявшего на этой площади, сбитого с толку и совершенно растерянного. В этом году он сидел рядом с нею, весь в бархате и серебре. В прошлом году она считала своими родителями простого смотрителя музея и обычную домохозяйку. Теперь же Арианна знала, что она дочь предшествующей герцогини и теперешнего регента, сидевшего по другую сторону от нее и помогавшего ей соблюдать все положенные в данном случае формальности.

Сегодня она успела уже посетить школу для девочек-сирот, принять прошения, касавшиеся самых разнообразных вопросов, начиная от спора из-за поставок муки и кончая чьим-то там брачным контрактом, пообедать с посетившим город принцем из Восточной Европы и принять посольство, прибывшее из Англии с тем, чтобы заключить торговое соглашение. Помимо того, она встретилась с командующим беллецианским флотом, подозревавшим расположенные к востоку от лагуны страны в подготовке агрессии.

Сейчас было самое время, чтобы, позволив служанкам раздеть ее, улечься в мягкую постель. Барбара, доверенная горничная Арианны, уже расчесывала ей волосы, когда послышался стук в дверь. Это был Родольфо.

— Прости за беспокойство, дорогая, но за весь день у нас не было никакой возможности, чтобы спокойно поговорить друг с другом. Ты не слишком устала?

— Нет, конечно же, — ответила Арианна, отпуская горничную. Она всегда испытывала облегчение, оставаясь наедине с отцом и отвлекаясь от государственных забот.

Родольфо присел на одну из покрытых ковровой тканью табуреточек, принадлежавших еще Сильвии — матери Арианны и прежней герцогине. Он нередко навещал Сильвию в этой самой комнате, пользуясь потайным ходом, который вел сюда из расположенного по соседству дворца Родольфо. Теперь существование этого хода держалось в еще большей тайне, но заделан он не был. Могли возникнуть обстоятельства, при которых в нем снова возникла бы надобность. Как Родольфо, так и Арианна не забывали о том, что, по всеобщему убеждению, Сильвия была убита, и тот факт, что в действительности она, целая и невредимая, обитала сейчас в Падавии, абсолютно ничего не менял. При том взрыве погибла ни в чем не повинная женщина, и опасность грозила любой герцогине.

— У меня две новости, — сказал Родольфо, глядя, как Арианна, сама уже теперь, расчесывает свои волосы.

— Хорошо, — ответила Арианна. — Одна из них о Лючиано?

— Совершенно верно, — с улыбкой кивнул ее отец. — Доктор Детридж связался сегодня со мной при помощи зеркал. Оба они благополучно прибыли в Ремору и успели уже пережить пару приключений.

— Приключений? — мечтательно проговорила Арианна, но тут же ее лицо затуманилось. — Им не угрожает опасность?

— Не больше, чем любому из нас, оказавшемуся в твердыне ди Кимичи, — сказал Родольфо. — А это приводит меня к другой новости, которая, думаю, доставит тебе меньшее удовольствие. Сегодня мне было вручено послание от герцога Никколо.

— Насчет Звездных Скачек, по всей вероятности, — заметила Арианна. Они тянули с ответом на полученное от Папы приглашение посетить Скачки, дожидаясь, пока Лючиано и Детридж выяснят, насколько безопасно принять его.

— Нет, на этот раз речь совсем о другом, дорогая моя, — сказал Родольфо. — Цель этого посольства просить твоей руки от имени сына герцога. Судя по всему, Гаэтано ди Кимичи не прочь был бы жениться на тебе.

В Санта Фине они несколько задержались и до Реморы добрались только к наступлению сумерек. Джорджия знала, что должна вернуться домой не более чем через час. Она и Чезаре ехали верхом вместе с Гаэтано, хотя и видели, что Лючиано не слишком-то от этого в восторге. Лючиано знал, на что способны ди Кимичи и, хотя оба брата пришлись ему по душе, полагал, что полностью доверять им слишком рано. Пока им еще не было известно о том, что Лючиано, Детридж и конюший тоже принадлежат к Странникам, но Гаэтано вряд ли позабыл безрассудную вспышку Джорджии и наверняка попытается извлечь из девочки максимум информации.

Прежде чем их компания разделилась у ворот конюшен, Лючиано отвел Чезаре в сторону.

— Будь осторожен, — сказал Лючиано. — Если он снова заведет разговор о Странниках, не дай Джорджии еще о чем-нибудь проговориться.

Чезаре кивнул. У него не было ни малейшего желания навлечь опасность на своего отца.

— Я знаю ди Кимичи, — ответил он. — Можешь на меня положиться.

— Мне хотелось бы навестить вас завтра. Вы остановились в округе Овна?

Джорджия извлекла урок из своей недавней оплошности и обернулась к Чезаре, словно намереваясь посоветоваться с ним. Чезаре пожал плечами. Молодой аристократ приедет в любом случае, чтобы увидеться с манушами — они ведь уже договорились об этом. Джорджия может отсутствовать в это время, но вечно избегать встречи с ним она не сможет, если, разумеется, намерена и дальше бывать в Реморе. А судя по всему, именно это она и собирается делать.

— Да, — проговорила Джорджия после небольшой паузы. — Вы сможете найти меня и Лючиано в доме конюшего. Только я не думаю, что смогу чем-то помочь вам.

— Поверьте мне, — сказал Гаэтано, наклонившись так, чтобы Чезаре не мог его расслышать. — Меня не интересуют секреты вашего братства. Я хочу помочь брату. Только и всего.

— Безобразен, не правда ли? — сказала Арианна, сама удивляясь тому, как спокойно прозвучал ее голос. Она смотрела на миниатюрный портрет Гаэтано ди Кимичи, привезенный послом из Реморы. — А на самом деле выглядит, должно быть, и того хуже, — добавила она. — Придворный художник приложил, наверное, все усилия, чтобы хоть немного его приукрасить.

Родольфо взглянул на нее.

— Мы не рассматриваем всерьез их предложение, — сказал он затем.

— Но что мы собираемся предпринять? — спросила Арианна. — Мы ведь не можем просто проигнорировать его и оскорбить их прямым отказом.

— Вот теперь ты рассуждаешь так, как и положено герцогине, — улыбнувшись, проговорил Родольфо. — Они загнали нас в угол, но мы сумеем выскользнуть из него. Кстати, они присылают Гаэтано сюда, чтобы он сопровождал тебя, когда ты отправишься на Звездные Скачки.

Арианна широко раскрыла глаза.

— Они хотят, чтобы вы получили возможность познакомиться друге другом, — добавил Родольфо, — и ты должна воспользоваться этой возможностью.

Герцог Никколо был счастлив видеть своего самого младшего сына и рад тому, что между братьями вновь воцарились мир и согласие. Дочь и оба старших сына были сейчас в Джилье. Никколо любил всех своих детей, но сейчас был особенно доволен Гаэтано, не ставшим возражать против плана породниться с Беллецией, а теперь еще и привезшим в Ремору любимца отца, малыша Фалько. Когда они выезжали из Джильи, Никколо надеялся, что Фалько остановится вместе с ним в папском дворце, но — то ли из-за чувства какой-то неловкости, которое ощущали Фалько и Гаэтано при встречах друг с другом, то ли из-за любви, которую Фалько испытывал к широким безлюдным просторам — самый младший настоял на том, чтобы поселиться в Санта Фине.

Конечно, Никколо мог бы настоять на своем — в конце концов, Фалько был всего лишь мальчиком. Однако после того несчастного случая герцог был так измучен горем, что не мог отказать сыну хоть в чем-то, что доставило бы тому удовольствие. И вот теперь Фалько был здесь, приехавший по своей доброй воле, помирившийся с братом, весело улыбающийся. Никколо казалось, что долгая зима подходит к концу, пусть даже грядущая весна и не сулит реальных шансов на исцеление сына.

— Ты обязательно должен послушать Аурелио, отец, — говорил между тем Гаэтано. — Я пытался уговорить его приехать сюда, во дворец, но он сказал, что не играет ради денег. Тем не менее, я думаю, что он сыграет тебе. Ты должен услышать его игру. Тебе покажется, что ты очутился на небесах.

— Да, послушай его, отец, — сказал Фалько, и на его тонко очерченном лице появился румянец при воспоминании о пережитом наслаждении. — Он и впрямь играет, словно ангел.

— Вы уж простите, мальчики, — сказал Никколо, заставив себя вслушаться в то, что ему говорят. — Расскажите-ка еще раз, что из себя представляет этот музыкант.

— Его зовут Аурелио, — терпеливо начал Фалько. — Он и его сестра — мануши. Сюда они не пришли, потому что никогда не спят под крышей, но мы можем навестить их в округе Овна.

Овен! Похоже, что всё сегодня подталкивало мысли Никколо именно в этом направлении. Никак не исчезало неприятное ощущение того, что при своем последнем посещении Овна он упустил что-то очень важное. Следовало велеть тому шпиону копнуть поглубже. К тому же неприятна была и мысль о том, что Овен каким-то образом связан с Дзинти. Никколо не любил это племя. Оно совершенно не сочеталось со свойственным ди Кимичи стремлением к обогащению и непрерывному расширению владений. Было что-то неправильное в людях, не ценивших собственность и не имевших своей собственной страны.

Вслух же Никколо произнес:

— Это потому, что все Дзинти должны быть зачаты под звездами. Даже их незамужние женщины не спят под крышами на тот случай, если случайная встреча приведет к беременности. Предельно глупо, потому что под открытым небом гораздо больше шансов оказаться изнасилованной.

Фалько выглядел шокированным, и Никколо подумал, не пришло ли время раскрыть свои планы относительно будущего самого младшего из его сыновей. Лучше будет, если он даст обет безбрачия до того, как испытает всю силу страстей.

Большую часть воскресного дня Джорджия провела в постели.

— Я же говорил тебе, что ее от чего-то тошнит, — сказал Рассел и вполголоса, чтобы Мора его не расслышала, добавил: — А меня от нее тошнит.

— Не стоит переживать из-за пустяков, — заявила матери Джорджия. — Со мной всё в порядке. Просто я плохо спала. Возьму в кровать учебники и займусь домашними заданиями.

Джорджия сидела в кровати, опираясь спиной о груду подушек. Она обложила себя учебниками, но на самом деле провела почти всё утро, пытаясь изобразить план Реморы. Сделав в своей тетради грубый набросок круга, она разделила его сверху донизу прямой линией. «Strada delle Stelle», написала она рядом с нею, «Звездная Дорога». На северном ее конце Джорджия изобразила Ворота Солнца, на южном — Ворота Луны, а примерно посередине нарисовала небольшой кружок, представлявший Поле, через которое она проходила вместе с Чезаре.

Затем Джорджия начала проводить радиусы, рассекавшие большой круг на отдельные секторы. Она знала, где следует поместить округ Овна и округ Близнецов, и примерно представляла, в каком месте пришлось удирать от Рыб в округ Стрельца. С остальными округами дело выглядело сложнее.

Джорджия начала бормотать про себя старый стишок, который она помнила еще с детства и который должен был помочь запомнить порядок знаков зодиака:

Овен с Тельцом — Близнецы на небесных дорогах, Рака и Льва спутать с Девой никак не возможно. Жалом грозит Скорпион и Стрельцам, и чудным Козерогам, А Водолей плавники омывает у Рыб осторожно.

Единственное различие между тальянскими знаками зодиака и теми, которые были знакомы Джорджии, состояло в том, что в Реморе Льва заменила Львица, а, говоря о Деве, жители Реморы обычно добавляли «Госпожа» или «Владычица». Окончательно заполнив свою схему, Джорджия поняла, что Ремора разделена наподобие астрологической карты созвездий с округом Овна, расположенным в крайней западной части города.

«Отлично, надо будет это запомнить», подумала Джорджия. Паоло уже говорил ей, что она не должна брать с собой в Талию ничего, кроме талисмана и той одежды, которая была на ней в момент перехода. Она всегда оказывалась в своем тальянском мальчишеском костюме, но надет он был поверх ее ночной пижамы точно так, как она надела его в самый первый раз.

Взять с собой карту она не сможет, но, тем не менее, нарисовав ее, Джорджия почувствовала себя увереннее. На новом листе бумаги она выписала всё, что ей было известно о каждом из округов. Здесь, однако, были огромные пробелы. Об Овне она знала гораздо больше, чем обо всех остальных. «Их противник — Рыбы, — записала Джорджия, — а их союзники — Стрелец и Львица».

Внезапно она поняла, почему это так. В астрологию Джорджия не верила, но гороскоп свой в газете, как и все в их семье, прочитывала ежедневно. Она помнила, как однажды Мора объясняла ей, что каждый знак зодиака связан с Землей, Огнем, Водой или Воздухом — по три знака для каждой стихии.

«У нас обеих знаки Воздуха, — сказала она Джорджии. — Твой — Близнецы, и мой — Весы».

«О нет! — подумала сейчас Джорджия. — Мой знак — Близнецы! Такой же, выходит, как у ди Кимичи!»

Однако уже минутное раздумье показало ей, что тут что-то не так. С какими бы уважением и гордостью ни относились жители Реморы к своим округам, устроить так, чтобы все их дети рождались под соответствующим знаком зодиака, они никак не могли.

Тем не менее, насчет схемы, по которой образовывались союзы, она была права. Как только Джорджия вспомнила, что Овен, Лев и Стрелец — знаки Огня, стало ясно, что Львица и Стрелец — самые подходящие союзники для Овна. Через четверть часа она уже подыскала союзников для каждого из округов. С противниками дело оказалось несколько сложнее, но Джорджия вспомнила то, что Чезаре говорил ей о Близнецах и Деве.

«Твой противник противоположен тебе, как Огонь противоположен Воде, — забормотала она, — а другой парой противоположностей должны быть Земля и Воздух. И главным твоим врагом должна быть ближе всего расположенная к тебе в городе противоположность — Овен и Рыбы, Телец и Близнецы, Рак и Львица»

— Ты не могла бы заткнуться, хотя бы пока работаешь? — стукнув в дверь, крикнул проходивший мимо комнаты Джорджии Рассел.

— Враги! — прошипела Джорджия. Именно так, вне всяких сомнений, и относились друг к другу она и Рассел. История округов Реморы насчитывала сотни лет, но Джорджия и Рассел всего за четыре года сумели накопить столько вражды и ненависти, что их хватило бы на столетия.

«А кто же мои союзники?» — подумала Джорджия, и в ее воображении, невольно заставив улыбнуться, возникло видение Мортимера Голдсмита в его больших круглых очках. Да, против ее сводного брата такой союзник имел бы не слишком много шансов.

Картина союзов и противостояний в Реморе усложнялась странной связью каждого из округов с одним из городов страны, связью, которую Джорджия совершенно не могла понять. Как можно жить в одном городе и одновременно хранить верность другому? Всё равно, что жить в Лондоне, но считать себя ливерпульцем. Хотя, если уж на то пошло, можно жить в Лондоне и болеть за ливерпульскую команду, или за «Манчестер Юнайтед», или, скажем, за «Астон Виллу». Джорджия вспомнила, как в свое время подумала, что все эти округа похожи на соперничающие футбольные клубы.

Только в Реморе всё было намного серьезнее. Она видела страх, появившийся на лице Чезаре, когда Рыбы начали преследовать их, а ведь Чезаре отнюдь не был трусом. Видела она и кинжал на поясе Гаэтано. Такой же кинжал носил и Лючиано, а он был самым миролюбивым мальчиком из всех, кого она только знала. Талия была полной опасностей страной, жившей в полное опасностей время, а Ремора была, судя по всему, наиболее опасным в ней местом. А во время Звездных Скачек напряжение, вероятно, возрастет еще больше. И все-таки лучше уж подвергаться опасностям тальянского города, чем жить в одном доме с Расселом.

Мануши расстелили свои одеяла во дворе конюшен Овна и устроились на них столь же уютно и удобно, как если бы лежали на пуховых перинах, а не на камнях. Гостеприимная Тереза растерянно засуетилась и немедленно вынесла целую кучу одеял и подушек, принятых с благодарностью, но так и оставшихся неиспользованными.

Джорджия отправилась на сеновал как раз перед заходом солнца, а потому не смогла видеть, как высокий слепой мужчина и его спутница прощальным жестом протянули руки на запад, в ту сторону, где медленно скрывался за городскими стенами багровый диск солнца. Оба что-то негромко пели на своем родном языке. Чуть позже все семейство уснуло под мелодичные звуки негромко игравшей арфы.

Чезаре проснулся ранним утром и увидел манушей, которые, обратившись лицами в сторону восхода и опустившись на колени, пели что-то похожее на приветствие возвращающемуся в родные края страннику. Слов он не понимал, но безошибочно распознал звучавшую в них радость. Слова «солнце» мануши не употребляли, именуя его «спутником богини». Чезаре приходилось слышать, что Дзинти — странный, таинственный народ, но сейчас он гордился тем, что они нашли приют в его округе, в его доме… ну, точнее говоря, возле его дома.

Насчет того, чтобы позавтракать в помещении, у Аурелио явно не было никаких возражений, а Тереза жаждала показать, как принимают гостей в ее доме. Она была только рада видеть за своим столом и манушей, и гостей из Беллеции. Рафаэлла предложила хозяйке свою помощь и вскоре уже кормила малышей с ложечки манной кашей. У Чезаре были три сестры, намного младше его, и совсем уж крохотные братья-близнецы, ползавшие повсюду, в том числе и по ногам слепого арфиста, обращавшего на них внимание не больше, чем если бы это были домашние собачки.

Чезаре извлек одного из близнецов из-под стола и посадил себе на колени. Это был Антонио, более предприимчивый из двоих, и он сразу же с ликующим воплем потянулся своими пухлыми ручками к лицу Чезаре. Подросток улыбнулся карапузу. Антонио, как и другие малыши, приходился ему сводным братом. От первого брака у Паоло остался только Чезаре. Мать Чезаре умерла, когда он был совсем еще ребенком, и десять лет назад Паоло женился на Терезе. Второй близнец, Арсенио, громко захныкал, убедившись, что ему не удается выбраться из угла, в который он каким-то образом ухитрился забраться. Тереза наклонилась, чтобы вытащить его, но это вызвало живейшее возмущение одной из девочек, как раз в этот момент тянувшейся ручками к маме. Через пару мгновений уже всё младшее поколение семьи вопило, стараясь перекричать друг друга. В подобных ситуациях Чезаре обычно старался как можно быстрее сбежать в конюшни.

Аурелио повернул голову в сторону источника звуков.

— Сыграть? Может быть, это успокоит детей? — спросил он. Не дожидаясь ответа, Рафаэлла принесла арфу, и вскоре звук ее струн заполнил кухню, не оставляя места для тоски и печали. Близнецы сидели на коленях у Паоло, широко раскрыв глаза и посасывая засунутые в рот пальцы, а девочки перестали плакать и, удобно пристроившись к Чезаре, Лючиано и Детриджу, молча накручивали на пальцы свои волосы. Тереза и Рафаэлла заканчивали ставить завтрак на стол. В доме конюшего Овна воцарились мир и спокойствие.

Джорджия услышала арфу сразу же, как только перенеслась на сеновал. Последними звуками, которые она слышала, засыпая в Лондоне, был излюбленный Расселом гром ударников и электрогитар. Не то, чтобы Джорджия так уж не переносила подобную музыку, но она знала, что Рассел, слушая ее, получает дополнительное удовольствие от сознания того, что не дает уснуть сводной сестре. Аурелио же, как она поняла, услышав первые же звуки арфы, играл из любви и одной только любви к музыке.

Тихонько проскользнув в дверь кухни, Джорджия увидела, что все малыши словно бы полудремлют. Чезаре улыбнулся поверх взъерошенной головки маленькой Эмилии, и Джорджия тоже улыбнулась в ответ. Вот это действительно настоящая семья, подумала Джорджия и увидела, как ее полная легкой грусти мысль словно бы отразилась в глазах Лючиано, погладившего кудри пухленькой Марты. То же выражение появилось и на лице доктора Детриджа, державшего на своих руках Стеллу. И Джорджия снова подумала о том, узнает ли она когда-нибудь, что же случилось с каждым из них и что они утратили, навсегда оставшись в Талии.

Музыка умолкла, чары рассеялись, но плача словно бы никогда и не было. Паоло увидел Джорджию и, прихватив обоих близнецов под мышки, встал, чтобы поставить ей тарелку и чашку.

— Доброе утро, — сказал Аурелио, глядя куда-то в пустоту рядом с тем местом, где села Джорджия. Трудно было представить, что он не может видеть ее, что его такие ясные, темно-синие глаза не шлют сознанию никаких образов.

— Хорошо выспались? — спросила Джорджия.

— Великолепно, — ответил Аурелио. — Я всегда сплю отлично, когда ничто не отделяет меня от луны и звезд. А как спалось вам?

«Интересно, — подумала Джорджия, — знает ли он о том, что на сеновал она взбиралась для того, чтобы вернуться в свой, чужой для Аурелио мир. О Странниках ему, похоже, было кое-что известно, но понял бы он, что и Джорджия принадлежит к ним, если бы не ее вчерашняя оплошность? И знает ли он, что, помимо нее, в комнате сейчас находятся еще три Странника.»

— Так себе, — ответила она честно.

Вскоре близнецы уснули на коленях Паоло, а девочек давно уже успокоили музыка и вкусная еда на столе. Остальные завтракали, сохраняя дружелюбное молчание. Джорджия размышляла о том, не растолстеет ли она, уминая булочки и джем сразу же после ужина в своем собственном мире. Тереза готовила значительно лучше, чем Мора. Поданная ею совсем простая домашняя пища была свежей и на редкость вкусной. Джорджия накануне вела сама с собой долгие жаркие дебаты насчет того, стоит ли в эту ночь совершать новый переход из мира в мир — в понедельник ведь отоспаться ей не удастся. Но ее тянуло в Ремору. Простая, такая счастливая семейная жизнь конюшего, лошади и возможность в любой момент проехаться верхом, крепнущая дружба с Чезаре и еще один случай снова увидеть Люсьена — нет, устоять было просто невозможно. Школа как-нибудь перебьется.

Повелительный стук в дверь нарушил царившую в кухне идиллию. Положив близнецов в их колыбельку, Паоло подошел к двери и отворил ее. У порога стоял герцог Джильи. Его сопровождали Гаэтано и Фалько, а за ними виднелась остановившаяся во дворе большая карета с изображенным на ней гербом ди Кимичи.

— Приветствую, Саріtапо, — сказал Никколо, пользуясь званием, на которое, строго говоря, Паоло имел право только в течение недели Звездных Скачек. Это было знаком большой благосклонности. Похоже, что герцог был в прекрасном расположении духа. — Равно как и прекрасную хозяйку дома, — добавил Никколо, посылая воздушный поцелуй в сторону Терезы.

— Тысяча извинений за то, что я вновь столь неожиданно появляюсь у вас, но сыновья рассказали мне о ваших гостях, и я не мог упустить возможность самому их увидеть.

Взгляд герцога обежал собравшихся за столом. Кто из них Дзинти, можно было без труда догадаться по экзотичным, ярких расцветок одеждам. На Джорджию Никколо не обратил никакого внимания, приняв ее за еще одну представительницу семейства Паоло. Зато разобраться, куда следует отнести Лючиано и Детриджа, оказалось сложнее. Судя по их одежде, к конюшням они не могли иметь отношения.

— Позвольте представить наших гостей, — заговорил Паоло. — Вас, несомненно, привлекла музыка Дзинти, или манушей, как они предпочитают себя называть — Рафаэллы и Аурелио Вивоиде.

Мануши поднялись, почтительно приветствуя герцога. Дружелюбным жестом Никколо попросил их сесть.

— А это два других наших почтенных гостя из Беллеции, — спокойно продолжил Паоло. — Доктор Гульельмо Кринаморте и его сын Лючиано.

Последовали новые поклоны, а затем герцог представил собравшимся своих сыновей. Ум Никколо лихорадочно работал, стараясь понять, каким образом эти два беллецианца сочетаются с конюшнями Овна. Имена их не были знакомы герцогу, и всё же что-то в этих людях затрагивало какие-то дальние уголки его памяти. Как не раз случалось и прежде, герцог чувствовал, что в Овне происходит нечто, о чем ему следовало бы знать.

Пока длились взаимные представления, Фалько стоял, опираясь на костыли и глядел на счастливое семейство с той же жгучей завистью, что и Джорджия незадолго перед этим. Девочка была тронута горькой печалью, очевидно читавшейся на лице Фалько. Хотя его семейство и властвовало в Талии, оно не в силах было сделать Фалько здоровым. Сомневалась Джорджия и в том, что трапезы во дворцах ди Кимичи носили такой же теплый и непринужденный характер, как завтрак в этой кухне.

Фалько передвинулся так, чтобы сесть на скамью рядом с Аурелио.

— Вы сыграете нам? — прошептал он. — Мы столько рассказывали о вас отцу.

Аурелио нахмурился. Джорджия поняла, что музыкант готов отказать, но Рафаэлла прошептала ему что-то, и он передумал.

— Я не отправлюсь к вам во дворец, — предельно вежливым тоном проговорил он, обращаясь к Никколо. — Мы не менестрели. Мы играем для собственного удовольствия. Тем не менее, мы ценим истинных любителей музыки, а сын вашей светлости, несомненно, принадлежит к ним. С разрешения синьора Паоло, я сыграю у него во дворе и буду рад, если вы останетесь послушать меня.

Никколо это не слишком понравилось, но он знал, что спорить бесполезно. Ди Кимичи вышли во двор, где Тереза уже расставила для всех скамейки и стулья. И полились звуки музыки, подобной которой никто никогда не слышал в округе Овна.

Музыка всё еще длилась, когда Лючиано, подозвав жестом Джорджию и Чезаре, прошел вместе с ними в конюшню.

— Ну, какого вы теперь мнения о ди Кимичи? — спросил он.

— Младшие, по-моему, совсем не такие, как их отец, — сказал Чезаре.

— Хотел бы я знать, можно ли доверять им, — проговорил Лючиано. — Младшие и впрямь выглядят порядочными ребятами, но герцог Никколо… Я уверен, что именно он отдал приказ убить мать Арианны. На его руках кровь.

— И не впервые, — заметил Чезаре. — Нам в Реморе уже приходилось и прежде слыхать подобные истории.

— Но ведь то, что ты познакомишь их со своим Родольфо, не причинит никакого вреда? — спросила Джорджия. — Я имею в виду, что, так или иначе, он вряд ли сумеет чем-то помочь Фалько.

— Могу сказать тебе только одно, — ответил Лючиано. — Если Родольфо может что-то сделать, он не откажет в этом из-за того, что Фалько принадлежит к ди Кимичи.

* * *

В толпе прохожих, останавливавшихся в то утро, чтобы послушать игру на арфе, никто не обращал внимания на невысокого коренастого мужчину в грязном синем плаще. Энрико, естественно, последовал за покинувшими папский дворец Никколо и его сыновьями. Представлялся к тому же удобный случай поближе присмотреться к конюшням Овна. Он проскользнул между слушателями во двор, а там пробрался к задней стене конюшни, намереваясь, пока все поглощены музыкой, проверить, что там творится с лошадьми.

Энрико приложил глаз к дырке от выпавшего из доски сучка и увидел трех совещавшихся о чем-то подростков. Двое были те, за которыми он следил до самой Санта Фины, а третьим — тот, с которым он видел их на площади, где они впервые встретили музыканта. Энрико хорошо знал, что это ученик сенатора Родольфо из Беллеции, но, тем не менее, шпиону стало не по себе, когда он увидел его так близко от себя.

Энрико поспешно сотворил «Руку Фортуны», знак, состоящий в том, что человек тремя средними пальцами правой руки прикасается к бровям и груди. Знаком этим тальянцы стремились отвратить от себя беду. «Боже!» — прошептал он, покрываясь потом. Было в этом мальчике что-то таинственное, почти сверхъестественное. Хотя Энрико, которому пришлось однажды держать мальчишку в своих руках, знал, что тот состоит из плоти и крови, что-то необъяснимое всё равно оставалось. Было время, когда у него отсутствовала тень, а потом, когда Энрико и его хозяин собирались уже представить мальчика в качестве некоего монстра, тень неожиданно появилась. Энрико помнил, как его тогдашний хозяин, Ринальдо ди Кимичи, был заинтригован этим.

Что всё это означает, Энрико не понимал, и это вызывало в нем раздражение. Он был шпионом и обязан был знать больше, чем кто бы то ни было, о своей жертве… а по возможности и о своем нанимателе. Лючиано же поставил его в тупик. Энрико не любил терпеть неудачи и не выносил всего, что напоминало о них. Тем более, что в его сознании что-то связывало мальчика с другой вызывавшей тревогу и беспокойство загадкой — исчезновением Джулианы, невесты Энрико.

Оторвав глаз от отверстия, он прижался к нему теперь уже ухом. Подростки разговаривали о сенаторе Родольфо, что было интересно уже само по себе. Почему бы это любимому ученику сенатора болтать о своем учителе с парой конюшенных мальчишек? Причем разговор шел вполне дружеский.

— У герцога, кажется, вошло в привычку заглядывать к нам, — сказал один из них.

— Слава Богу, в Санта Фине Мерла в безопасности, — отозвался другой, еще более юный голос.

— Не хочет ли он разведать о ней? — произнес голос, принадлежавший, как сразу же распознал Энрико, Лючиано.

— Он бы нас и на минуту не оставил в покое, если бы знал, что произошло в Овне, — заметил тот из подростков, который выглядел постарше.

Энрико бросил подслушивать. Узнал он и так уже вполне достаточно. Инстинкт, сразу же подсказавший ему, что в Санта Фине существует какая-то тайна, судя по всему, был прав. Пора еще разок навестить Диего, своего нового приятеля.

Все облегченно вздохнули, когда герцог Никколо покинул конюшни Овна. Своим сыновьям он, однако, охотно позволил остаться.

— Если, конечно, у вас нет никаких возражений, синьор Паоло, — сказал он хозяину, который не посмел бы, разумеется, возразить, даже если бы у него и было такое желание.

— Не по душе мне, что сыновья недруга нашего с отроками нашими общаются, — обращаясь к Паоло, сказал Детридж после того, как Никколо покинул их. Оставив карету в распоряжении Фалько, герцог пешком отправился в город по каким-то своим делам.

Паоло покачал головой.

— Быть может, это говорит с нами будущее, — сказал он затем. — Кто знает, может быть, старым неприязням придет когда-нибудь конец. Об этих молодых людях мне не приходилось слышать ничего дурного.

— Но всё же статься может, что они, воле отца своего повинуясь, действуют, — возразил Детридж, — и вызнают у наших отроков более, чем знать им надлежит.

Мануши тем временем свернули свои одеяла и приготовились уходить.

— От души благодарим вас за гостеприимство, — церемонно произнес Аурелио, обращаясь к Паоло и Терезе. — Нам же пора отправляться в путь. Мы хотим посетить еще наших старых друзей, живущих в этом городе.

Аурелио и Рафаэлла поклонились, коснувшись лба руками. Произнеся затем несколько слов на своем языке, они переведи: «Мир вашему дому и вашему семейству, добро вам и горе врагам вашим».

А затем они удалились, словно яркие птицы, улетающие на юг.

— Странный народ, но мне они нравятся, — сказала Тереза.

— Здесь всегда рады манушам, — заметил Паоло. — Они для нас память о старых, лучших временах.

Герцог хотел вознаградить музыканта, но Гаэтано что-то прошептал отцу, и серебро незаметно перешло в руки Рафаэллы. Джорджия была несколько удивлена тем, что молодой аристократ тоже заметил, кто распоряжается кошельком в этой паре. Тут же Джорджия вспомнила, что всё еще не знает, супруги они или нет. Мануши выглядели достаточно открытыми в их отношениях с другими людьми, но, тем не менее, сейчас, когда они ушли, трудно было сказать о них что-то определенное.

То, что братья ди Кимичи решили остаться, не удивило Лючиано. Он знал, что Гаэтано решил как можно больше узнать о Странниках. А вот то, что между представителями могущественного семейства и людьми Овна начало возникать некое подобие дружбы, казалось ему весьма необычным и не очень понятным.

— Поедемте вместе с нами на прогулку, — сказал Гаэтано. — Если, конечно, у вашего отца, Чезаре, нет никаких возражений. Воспользуемся каретой — для брата так будет удобнее и легче.

Разрешение было получено, и пятеро подростков уселись в карету ди Кимичи с ее украшенными плюмажами лошадьми и обтянутыми бархатом сидениями. Так странно, думал Лючиано, выезжать на прогулку с людьми, которых его учили считать заклятыми врагами. Да и Чезаре с детства привык опасаться и не доверять им.

У Джорджии подобных переживаний не было. Ото всех в Талии она слыхала, что ди Кимичи — плохие, опасные люди, и сама она вполне готова была поверить в то, что герцог — человек, с которым лучше не встречаться темной ночью где-нибудь в глухом месте. Но Гаэтано и Фалько, если отвлечься от их роскошных костюмов и изысканных манер, были просто мальчиками. Причем гораздо более симпатичными, чем Рассел и его дружки.

— Едем на Южную дорогу, — скомандовал Гаэтано, и карета, оставив позади булыжные мостовые Овна, обогнула Поле, свернула на юг и по широкой Звездной Дороге направилась к Воротам Луны.

Чуть подавшись вперед, Гаэтано заговорил с Джорджией.

— Мы нуждаемся в вашей помощи, — сразу же перешел он к сути дела. — Если брата не удастся вылечить, его заставят стать священником. — Кто заставит, Гаэтано не сказал, но это и так было достаточно очевидно.

— А вы не хотите этого? — стараясь выиграть время, спросила Джорджия у Фалько.

На лице младшего из братьев появилось задумчивое выражение.

— Пожалуй, что нет, — проговорил он медленно. — Во всяком случае, если бы у меня был выбор. Я бы лучше, как и мой брат, поступил в университет, чтобы учиться философии, живописи и музыке.

Джорджия попыталась представить, как может выглядеть университет в Талии шестнадцатого века. Инвалидной коляски у Фалько не было, так что, судя по всему, у тальянцев нет еще ни таких колясок, ни рамп — вообще ничего в этом роде. Если Фалько не сможет более или менее нормально передвигаться, его придется носить на лекции.

— Могут ли Странники чем-то помочь моему брату? — спросил Гаэтано. — Его лечили лучшие в Талии врачи, но добиться чего-то большего уже не в их силах. Лишь высшее знание — такое, каким обладаете вы, философы и естествоиспытатели, — может дать ему шанс на выздоровление.

Джорджия растерялась. Она даже отдаленно не чувствовала себя философом, но этот юный аристократ обращался к ней, словно к большому ученому. Она готова была поверить, что таким человеком мог быть таинственный Родольфо, или тот доктор времен королевы Елизаветы, или даже Паоло, у которого от природы был внушающий уважение и доверие вид. Может быть, даже Люсьен, приобретший после своего необъяснимого перехода в этот мир необычные способности, о которых Джорджия никогда прежде не подозревала. Но она-то была всего лишь худенькой школьницей, единственно чем владевшей, так это умением перемещаться из одного мира в другой. Чем это может помочь мальчику с большими темными глазами и исковерканной ногой?

Наблюдавший за нею Фалько повернулся внезапно к брату и сказал:

— Не думаю, что она способна что-то для меня сделать.

Атмосфера в карете стала, казалось, наэлектризованной, и Джорджия почувствовала, что начала краснеть.

— Она? — переспросил Гаэтано. — Этот страваганте — женщина?

Лючиано пришел Джорджии на помощь.

— В Талии ей приходится ходить переодетой. Мы, Странники, стараемся не привлекать к себе внимания.

— Вы тоже Странник? — спросил Гаэтано. — Стало быть, это и есть то, чему вы обучаетесь у регента?

— Пожалуйста, — вмешался Фалько. — Если вам что-то известно, поделитесь этим с нами. Может ли то, что делают Странники, излечивать телесные болезни?

Когда герцог покинул округ Овна, человек в синем плаще последовал за ним. Дойдя до Звездного Поля, герцог резко обернулся лицом к своему преследователю, но тотчас расслабился, узнав его.

— Надеюсь, обычно вы более осторожны, — сказал Никколо — В противном случае, грош вам цена как шпиону.

— Разумеется, — спокойно ответил Энрико. — Конечно же, я не выслеживал вашу светлость — подобного я бы никогда себе не позволил. Я просто последовал за вами, чтобы сообщить кое-какие новости.

Герцог Никколо приподнял бровь. Никаких иллюзий относительно Энрико он не питал — всё, что следовало знать об этом человеке, он уже выяснил у своего племянника.

— У Овнов имеется тайна, которую они скрывают от вашей светлости, — продолжал Энрико. Теперь ему удалось завладеть вниманием герцога, который догадывался уже, что в округе

Овна, хотя там и продолжают проявлять должное к нему почтение, всё же происходит нечто необычное.

— Тайна, способная помочь им выиграть Скачки? — спросил Никколо.

— Более чем правдоподобно, — ответил Энрико. — Тайну эту они скрывают в Санта Фине. Сейчас я собираюсь отправиться туда, чтобы выведать дополнительные подробности,

— Как только вам это удастся, немедленно дайте мне знать, — сказал герцог. — Если в Санта Фине вам понадобится какая-то помощь или место, где можно будет укрыться на какое-то время, отправляйтесь в мой тамошний летний дворец. — Он написал на клочке бумаги несколько слов. — Отдайте это мажордому, и он позаботится, чтобы вы получили всё необходимое.

Лючиано принял решение..

— Если я расскажу вам о том, что со мною произошло, — сказал он, — вы должны будете поклясться не рассказывать об этом никому… никому, включая и вашего отца.

Наступила короткая минута молчания — Гаэтано явно боролся с чувством верности своей семье. Братья глядели друг на друга — один безобразный, но энергичный и крепкий, другой удивительно красивый, но искалеченный. Кивнули оба одновременно.

— Клянемся! — сказали они. К некоторому удивлению своих спутников, Гаэтано приказал вознице остановить карету, и оба брата преклонили перед Лючиано колени, протянув ему при этом свои кинжалы. По-настоящему опуститься на колени Фалько был не в состоянии, но он наклонился вперед, с искаженным от боли лицом подогнув свою менее изуродованную ногу.

Затем оба брата торжественными голосами запели:

После этого братья протянули Лючиано свои кинжалы, попросив слегка надрезать каждому из них кожу на запястье.

Собираются стать братьями по крови, подумала Джорджия. Дело, однако, было не в этом. Молодые аристократы протянули Лючиано свои покрытые ярко-алыми капельками крови запястья и жестами попросили дотронуться до них губами. Джорджия содрогнулась, но Лючиано сделал это без всяких раздумий. Как только он ощутил вкус добровольно пролитой ди Кимичи крови, Джорджия почувствовала, как расслабился Чезаре, до сих пор напряженный, словно туго натянутая струна.

Обстановка в карете изменилась сразу же и полностью.

— Вперед! — приказал Гаэтано, пряча в ножны возвращенный ему Лючиано кинжал, и возница погнал лошадей. Они уже линовали Ворота Луны и направлялись к югу, но никого в карете не интересовало, где они, собственно, едут.

Ни у кого не было сомнений в том, что ди Кимичи сохранят в тайне всё, что им будет рассказано. Джорджия сообразила, что, собственно говоря, и она впервые услышит о том, что же в действительности произошло с Люсьеном.

Ей было ясно, что это слегка отредактированный вариант его истории, но и он был достаточно поразительным.

— Я, как и Джорджия, Странник из другого мира, — начал Лючиано. — В том мире я был тяжело болен. По-иному, чем Фалько, — медленной ползучей болезнью, пожиравшей мои внутренности.

— Мы знаем такую болезнь, — кивнул Гаэтано. — Мы называем ее болезнью Рака, потому что она, словно клешнями, сдавливает и разрушает всё внутри человека.

— Впервые оказавшись здесь, — продолжал Лючиано, — или, точнее говоря, в Беллеции, ставшей теперь моим городом, я почувствовал себя совершенно здоровым.

У Фалько загорелись глаза, а Гаэтано выдохнул:

— Значит ли это, что Фалько излечился бы, попав в ваш мир?

— Не думаю, — ответил Лючиано. — Может быть, ему стало бы лучше, но переломанные кости вряд ли вновь стали бы целыми. Самое большее, у него прибавилось бы сил. Но и это при возвращении сюда снова исчезло бы.

— Хотя в Талии я чувствовал себя здоровым, в моем собственном мире мне становилось всё хуже. И в это время в Беллеции меня захватили в плен. Одна из особенностей перехода состоит в том, что в Талии ночь в то самое время, когда в другом мире день. Если кто-то из нас задержится в Талии на ночь, в своем собственном мире он окажется погруженным в сон, из которого невозможно пробудить. Я был не в состоянии вернуться в свой мир, поскольку оказался пленником, и всё это время мое тело выглядело впавшим в кому… ну, вы знаете, когда человек дышит, но во всех прочих отношениях кажется мертвым.

— Да, — кивнул Гаэтано, — мы называем это «Morte Vivenda», смертью при жизни. Такое иногда случается после падения со скачущей лошади. Почти всегда при этом жертвы вскоре умирают уже по-настоящему.

Лючиано кивнул.

— Что-то в этом роде было и со мной. Вскоре мое тело в том мире самостоятельно не могло уже даже дышать.

— И ты умер? — спросил Фалько. Его и без того огромные темные глаза расширились так, что, казалось, заполнили всё лицо.

Какую-то долю секунды Лючиано колебался.

— Я пришел из далекого будущего, — заговорил он затем, тщательно подбирая слова. — Наши врачи могут какое-то время поддерживать в человеке жизнь с помощью приборов. Я не знаю в точности, как это было, но думаю, что дыхание у меня поддерживали именно таким образом и только после того, как врачи решили, что мой мозг уже мертв, приборы были отключены.

В карете надолго воцарилось молчание. Джорджия поняла, что и сама еле дышит, а на Лючиано было просто страшно смотреть.

— Как бы то ни было, — вновь поспешно заговорил он, — в какой-то момент я внезапно понял, что жив здесь в Талии, но умер в моем собственном мире. С того времени, а это было почти год назад, я стал гражданином Талии, нахожусь под покровительством регента, моего учителя, и живу со своими приемными родителями, доктором Кринаморте и его супругой.

— И вернуться ты не можешь? — спросил Фалько.

— Навсегда нет, — ответил Лючиано. — Постоянно жить я теперь могу только здесь.

— А эти доктора из будущего, — сказал Гаэтано, сосредоточиваясь на том, что было для него важнее всего во всей этой истории, — могут они помочь моему брату?

— По-настоящему я этого опять-таки не знаю, — ответил Лючиано. — Как ты думаешь, Джорджия?

— Я почти ничего не смыслю в медицине, — честно ответила Джорджия. — Возможно, они могли бы сделать такую операцию, чтобы ему стало легче ходить. И даже если они это сделать не могут, он мог бы получить электрическую коляску, передвигаться в которой гораздо удобнее и легче. — Она умолкла и после небольшой паузы добавила: — Вообще-то в том, что я наговорила, нет почти никакого смысла.

— Могли бы вы перенести этих докторов сюда? — спросил Гаэтано.

И Лючиано, и Джорджия отрицательно покачали головами.

— Сами по себе они ничего не смогли бы сделать, — сказал Лючиано, — даже если бы мы были способны переместить их сюда.

— Им необходимо оборудование, — объяснила Джорджия. — Операционная, электричество, наркоз, инструменты и лекарства.

— В таком случае существует только один выход, — спокойно проговорил Фалько. — Я должен попасть туда. Вы должны помочь мне попасть в ваш мир.

Каждый год в Реморе происходили встречи конюших, на которых обсуждались договоренности, действовавшие между различными округами во время Звездных Скачек. Это были встречи союзников, так что округа собирались в соответствии со своей принадлежностью к различным стихиям: Огонь с Огнем, Воздух с Воздухом. Встреча трех округов Огня происходила в Овне, и сейчас Паоло сидел в таверне вместе со своими коллегами из Стрельца и Львицы.

Подобные же встречи происходили и в других округах Реморы. Риккардо, конюший Близнецов, принимал округа Воздуха — Весы и Водолея; Эмилио, конюший Девы, занимал своих гостей из округов Земли — Тельца и Козерога; Джованни же, конюший Скорпиона, покупал выпивку для своих собратьев из других округов Воды — Рыб и Рака.

Вековые традиции взаимной вражды служили побудительным мотивом таких ежегодных встреч. Основное соображение сводилось к тому, что наездники из относящихся к противоположным стихиям округов будут во время Скачек создавать помехи друг другу. Например, все жокеи Воды будут блокировать лошадей Огня, а наездники Земли — строить козни всадникам Воздуха. Но помимо этого общего противостояния, каждый наездник постарается чинить особые помехи своим первоочередным врагам, таким, как Рыбы для Овна или Телец для Близнецов.

Помимо того, связи с породненными городами подталкивали, скажем, Близнецов и Деву противостоять Овну. Короче говоря, после начала Скачек у каждого из всадников нашлось бы очень мало скачущих рядом лошадей, которых он мог бы считать нейтральными. Все наездники носили цвета своих округов, но всё равно, чтобы придерживаться заранее избранной стратегии в калейдоскопе мчащихся вокруг Поля лошадей, соображать требовалось поистине молниеносно.

Пока что можно было только строить планы. Порядок, в котором лошади выстраивались на старте, определялся по жребию перед самым началом скачки. До этой минуты округа будут, тем не менее, обдумывать тактику и пытаться раскопать любую полезную информацию о лошадях и наездниках своих соперников,

И сегодня в трех из четырех групп предметом большинства разговоров был слух о каком-то тайном оружии, появившемся у Овна. Паоло полностью доверял своим союзникам из Львицы и Стрельца — они были бы только счастливы благодаря преимуществу, полученному любым из округов Огня — и потому рассказал им о Мерле.

— Слава Богине! — воскликнули внимательно слушавшие его конюшие двух других округов.

Легенда о крылатых лошадях была, разумеется, им известна — вся Ремора знала, что такие существа появляются иногда, хотя и очень редко. Никто не видел их, но каждый знал кого-то видевшего, даже если это был прадедушка одного из приятелей. И каждый верил в силу такого доброго предзнаменования.

Уверенности у них было бы поменьше, знай они, что Риккардо и Эмилио рассказывают в эту же минуту конюшим округов Воздуха и Земли о какой-то тайне, скрываемой Овном. Узнали об этом они от Энрико, шпиона, работавшего в конюшнях Близнецов, но поровну делившегося информацией с людьми Папы и герцога. В чем состоит эта тайна, известно ему еще не было, но он знал, что ответ следует искать в Санта Фине, и не сомневался в том, что скоро его найдет.

До округов Воды новость еще не дошла, но это было только вопросом времени. Кто-либо из враждебных Беллеции округов Близнецов или Девы даст информации просочиться в один из округов Воды — предпочтительнее всего в Рыбы. Скачки этого года обещали быть особо тяжкими для Овна, если учесть, что три четверти города по тем или иным причинам сговаривались против него.

Чезаре, ожидавший еще своего утверждения в качестве наездника Овна на Скачках этого года, находился в блаженном неведении относительно близившейся опасности. Он был настолько ошеломлен заявлением Фалько, что и думать не думал о собственном будущем.

Лючиано боролся с обуревавшими его чувствами. Он знал, что Фалько и сам до конца не понимает смысла своих слов, что он не имеет никакого представления о связанных с переброской в другой мир опасностях. Даже если врачи того мира смогут вылечить Фалько, это нельзя сделать за один раз. План Фалько не может сработать, если он не откажется добровольно от своей жизни в Талии. А из всех сидевших в карете только Лючиано знал, что это означает.

Все смотрели на Лючиано, ожидая, что же он ответит. Он бросил быстрый взгляд на Джорджию. Быть может, она лучше, чем остальные, смогла бы его понять, но она всё еще оставалась только новичком в подобных вещах.

Первым заговорил Фалько. Повернувшись к брату, он сказал:

— Гаэтано, существует одна лишь возможность. Это будет очень тяжело, тяжелее, чем смерть, но таков мой выбор. Я перейду в мир будущего и стану жить в нем.

Старший брат обнял его, и все увидели слезы, появившиеся в глазах Гаэтано.

— Нет, я не отпущу тебя. Ты не можешь покинуть нас. Что ты будешь делать без семьи? Без меня?

В ответ прозвучал приглушенный объятием брата голос Фалько:

— Лучше провести оставшуюся жизнь в другом мире, даже если это будет жизнь без тебя, брат мой, чем существовать такой развалиной, таким огрызком человека, каким мне суждено здесь быть.

Фалько повернулся к Лючиано и Джорджии.

— Я сделал выбор. Как мне теперь следует поступать?

Большую часть понедельника Джорджия провела в полудреме. Она достигла той точки, когда обычная, будничная жизнь начала казаться нереальной, а мысли постоянно возвращались к Реморе с ее округами и интригами. Мало помогало даже то, что она привыкла подолгу бодрствовать — даже в те времена, когда не проводила все воскресные ночи в Реморе.

После того, как Фалько рассказал им в карете о своих намерениях и ясно стало, что Гаэтано будет продолжать противиться им, Лючиано сумел выиграть какое-то время, заявив, что всё это необходимо тщательно продумать. Джорджия восприняла его слова с немалым облегчением — она была совершенно растеряна, а атмосфера становилась всё напряженнее. Карета остановилась, и все они вышли из нее в месте, носившем название Белле Винье. Это был поросший травой холм с маленькой деревушкой у его подножия. На вершине, по словам Гаэтано, были развалины древнего рассенанского поселения. Джорджия пришла к выводу, что это должно означать «этрусского» и с удовольствием взглянула бы на развалины, но даже относительно пологий склон для Фалько был слишком крут.

Растянувшись на траве, молодые люди заговорили о менее серьезных вещах.

— На что похожа Беллеция? — обратился Гаэтано к Лючиано. — Вскоре я должен буду поехать туда, чтобы привезти юную герцогиню.

— Самый прекрасный город в мире, — просто ответил Лючиано.

— Но ты ведь не был в Джилье. Правда, брат? — спросил Гаэтано.

Фалько кивнул, а Чезаре добавил:

— А как насчет моего города? Уж, верно, подобного ему не найти на всем свете.

— Каждый из нас, как и положено, больше всего любит свой город, — дипломатично заметил Лючиано, а Джорджия попыталась вообразить, что испытывает такие же, как они, чувства к Лондону.

— Беллеция вся из серебра и словно бы плывет по воде, — продолжал Лючиано. — Маленькие каналы пронизывают весь город — на самом деле он состоит больше чем из сотни небольших островов. Людям нравится жить там — они устраивают праздники по каждому поводу. И они любят свою герцогиню. Весь город был в горе, когда умерла ее предшественница.

Он умолк. Тема была слишком щекотливой, чтобы обсуждать ее в присутствии двух ди Кимичи.

— А что представляет из себя новая герцогиня? — спросил Фалько, и Джорджия заметила, как Гаэтано тут же приложил палец к своим губам.

— Она очень молода, — сказал Лючиано, не обративший внимания на этот жест. — Девочка еще — того же возраста, что и я. Но с каждым днем она становится всё более похожей на мать. И она очень гордится своим городом.

— Она так же красива, как, говорят, была ее мать? — небрежно спросил Гаэтано, и Джорджия насторожилась.

Лючиано ответил просто:

— Да, — и не стал продолжать разговор на эту тему.

Вскоре после этого Гаэтано, обратив внимание на усталый вид брата, предложил вернуться в Ремору. На обратном пути почти не разговаривали, но, когда братья высадили своих новых друзей возле конюшен Овна, Фалько напомнил:

— Не забывайте о том, что я сказал вам. Вы придете завтра навестить меня?

Можно ли было отказать ему?

Паоло ушел на встречу конюших, и работы у Чезаре было более чем достаточно. Для Джорджии это была отличная возможность побыть наедине с Лючиано. Ей хотелось поговорить с ним о его истории и выяснить, в частности, какую роль в случившемся сыграл его талисман, но Лючиано, внимательно поглядев на Джорджию, сказал, что ей следует поскорее вернуться в свой мир и не задерживаться в Реморе на оставшуюся часть дня.

— Я помню, как это бывает, — сказал он с улыбкой, от которой у Джорджии сжалось сердце. — Знаю, ты начнешь уверять, что у тебя всё в полном порядке, но и самый здоровый человек все-таки нуждается в сне.

Так что Джорджия вернулась, проснувшись посреди ночи уже в родном доме, несколько минут прислушивалась к его шорохам, а затем погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Проснулась она чересчур быстро, разбуженная голосом матери, поторапливавшим ее собираться в школу. Остаток дня проходил не слишком блестяще. Джорджии трудно было сосредоточиться на занятиях. Даже на уроке английского языка, своего любимого предмета, она не смогла ответить на простейший вопрос.

К счастью, ее выручила Алиса, девочка, которая давно нравилась Джорджии. Обе они позавтракали вместе во время большой перемены, и Джорджия была немало обрадована, узнав, что Алиса тоже увлекается конным спортом. Более того, в Девоне, где живет ее отец, у нее даже есть своя собственная лошадка. К концу дня они стали уже близкими подругами. Хотелось бы, конечно, иметь возможность рассказать Алисе о Реморе, но и просто поболтать с нею о лошадях было тоже приятно.

Хотя по понедельникам Рассел задерживался, чтобы поиграть в футбол, Джорджия не пошла прямо домой, а решила заглянуть к мистеру Голдсмиту. Он был рад ее видеть, и чай, приготовленный им, оказался намного вкуснее, чем в прошлый раз. Четыре политых шоколадом печенья Джорджия проглотила, сама того не успев заметить.

— Прошу прощения, — сказала она. — Мне сегодня не удалось как следует выспаться, а я, когда сильно устаю, всегда чувствую себя страшно голодной.

— Ты и впрямь будто как-то осунулась, — заметил мистер Голдсмит. — Не хочу выглядеть излишне любопытным, но всё ли у тебя в порядке?

Джорджия вспомнила, как она пришла к выводу, что мистера Голдсмита можно причислить к своим союзникам, и решила поговорить с ним о Расселе. Сделала это она, однако, несколько окольным путем.

— У вас есть враги? — спросила она.

— Странный вопрос, — ответил Голдсмит. — Я бы сказал, пожалуй, что настоящих врагов у меня нет, хотя соперники водятся. Те, знаешь ли, люди, с которыми мы торгуемся на аукционах… дельцы, короче говоря. Но это дружеское соперничество — при встречах мы отлично ладим между собой.

В этом-то, решила Джорджия, и состоит различие между Талией и здешним миром. Округа Реморы, хоть и говорили о взаимной вражде, больше походили на соперников. С другой стороны, Никколо ди Кимичи выглядел настоящим врагом тех людей, которых Джорджия считала своими друзьями. И врагом Странников. А как насчет Гаэтано и его младшего брата? Они, скорее, похожи на друзей. Уж, во всяком случае, больше, чем ее так называемый сводный брат. Джорджия тяжело вздохнула.

— Господи! — сказал мистер Голдсмит. — Возьми-ка лучше еще печенья.

Джорджия невольно улыбнулась.

— У меня мало друзей, — призналась она. — Здесь, по крайней мере,

— У меня тоже, — кивнул мистер Голдсмит. — Но, знаешь ли, если друзья настоящие, совсем необязательно, чтобы их было много.

Джорджия решила довериться ему еще чуточку больше.

— Вы знаете какой-нибудь итальянский город, в котором ежегодно проводятся не совсем обычные, особенные скачки?

Да, мистер Голдсмит, к некоторому удивлению Джорджии, знал такой город.

— Ты имеешь в виду Сиену? — спросил он. — Там скачки, которые у них называют Палио, проводятся каждое лето — по-моему, даже дважды. Вот где можно увидеть настоящее соперничество.

— Продолжайте, — жадно попросила Джорджия. — Расскажите мне о Палио.

— Ну, Сиена находится в Тоскане, неподалеку от тех мест, где был изготовлен оригинал твоей маленькой лошадки. Город делится на кучу — семнадцать, по-моему, округов, и каждый из них выставляет свою лошадь. Проводят скачки по периметру площади, расположенной в самом центре города. Традиция эта насчитывает многие сотни лет, да и сам город всё еще выглядит средневековым. Узкие улочки, на которых лишь изредка, да и то в центре, можно увидеть автомобиль, почти полное отсутствие современных зданий.

Вот оно, подумала Джорджия. Если Беллеция Люсьена — это наша Венеция, Ремора должна быть Сиеной.

— Вы видели эти скачки? — спросила она.

— Палио? Нет, — ответил мистер Голдсмит. — Но в Сиене я бывал — и не один раз. Чудесный город. Тебе он тоже понравился бы, если ты любишь лошадей.

Вскоре они уже вовсю обсуждали проблемы конного спорта, и Джорджия рассказала мистеру Голдсмиту о своих занятиях верховой ездой. Настроение у нее заметно улучшилось, так что, когда мистер Голдсмит, провожая ее, сказал: «До свидания и желаю удачно справиться со всеми врагами.» — Джорджии понадобилось какое-то мгновение, чтобы вспомнить, с чего, собственно, начался их разговор. А потом, уже подходя к своему дому, она сообразила, что вообще-то даже и не говорила о том, что у нее самой есть какой-то враг. Джорджия улыбнулась. Мистер Голдсмит определенно был другом.

Диего рад был увидеть своего нового друга, Энрико. То, чем он сейчас занимался, нагоняло на него тоску. Он привык проводить весь день на ногах, предпочтительно на свежем воздухе, ухаживая за лошадьми, объезжая их, иногда перегоняя в другие городские конюшни или на дальние пастбища. А теперь он чуть ли не все дни проводил, охраняя маленькую чудо-кобылку. Не ее вина, конечно. Как и все, он был в восторге от черного жеребенка. Настоящее чудо, тут уж ничего не скажешь. Диего не мог только понять, почему его надо хранить в таком секрете.

Диего не был реморанцем, он родился и вырос в Санта Фине. Еще мальчишкой он пару раз видел Звездные Скачки, но не интересовался всеми этими городскими политическими интригами. Ему нравились скачки по прямой и на большие дистанции, где можно сделать ставку на ожидаемого тобой победителя и иметь при этом шанс выиграть. А на такие штучки, которыми занимаются в Реморе, у него просто не было времени. Все эти сделки и сговоры лишают обычного игрока на скачках всяких шансов на выигрыш.

Энрико был полностью с ним согласен.

— Все они там с ума посходили, — поудобнее усаживаясь на тюке с сеном, дружеским тоном проговорил он, обращаясь к сидевшему рядом Диего. — И секретничают всё время, — добавил он, бросив быстрый взгляд на конюха.

— Да уж так у них в Реморе повелось, — кивнул Диего. — Могли бы, так они и то, что у них мать родная имеется, в секрете бы держали. А то вдруг еще кто-то пользу из этого заимеет.

— Как ты думаешь, они все там одинаковые? — спросил Энрико. — Или есть такие, что похуже других? Что ты, например, об Овне скажешь?

— А, об Овне! — с таинственным видом произнес Диего, потирая пальцем ноздрю. — Мог бы я тебе кое-что рассказать о них.

— Расскажи, если можешь, — сказал Энрико. — Может, мой хозяин отстанет тогда от меня. Он уверен, что у них какой-то козырь в рукаве припрятан для этих Скачек.

Несколько мгновений Диего колебался, а затем пожал плечами. К Скачкам секрет маленькой кобылки не мог иметь никакого отношения. Хотя растет она намного быстрее обычного жеребенка и ко времени Скачек на ней можно уже будет ездить, наезднику Овна никогда не разрешат выступать на крылатой лошади. Что же в таком случае дурного, если он расскажет о ней своему новому другу?

— Кое-что у них и впрямь припрятано, — согласился он.

* * *

Когда Джорджия снова оказалась в конюшнях Овна, там не было никаких следов ни Чезаре, ни Лючиано. Только Паоло дожидался ее.

— Нам надо поговорить о том, что же, собственно, привело тебя в наш мир, — сказал он, проводив Джорджию в дом. — И о нашем братстве. Успела ты уже ознакомиться с Реморой?

— Да, благодарю вас, — ответила Джорджия. — То есть, разумеется, я многого еще не понимаю, но Чезаре очень хорошо объясняет всё, а дома я, чтобы лучше запомнить все округа, сделала себе что-то вроде карты. Это ведь очень сложный город, не правда ли?

— Сложный, — согласился Паоло, — и не только своей планировкой. Не сомневаюсь, что Чезаре рассказал уже тебе о соперничестве между округами?

— Да, — ответила Джорджия. — Это я тоже постаралась получше запомнить.

— Видишь ли, Кимичи стараются использовать это соперничество в своих интересах, — сказал Паоло.

Они сидели вдвоем в уютной кухне его дома. Джорджия удивилась было, куда подевалось всё семейство, но Паоло объяснил, что Тереза повела детей в гости к их бабушке, живущей в округе Львицы. Без них в доме стояла какая-то неестественная тишина, а для того, чтобы спросить о гостях из Беллеции, Джорджия была слишком стеснительна.

— Вчера вы сказали, что пора бы уже покончить со старыми раздорами, — проговорила она наконец. — Как вы полагаете, в том, что мы подружились с молодыми ди Кимичи, нет ведь ничего плохого?

— Я тоже так считаю, — ответил Паоло. — Не думаю, что они пытаются воспользоваться вами в каких-то своих целях.

Он пристально посмотрел на Джорджию, и она поняла вдруг, что этот широкоплечий мужчина с его золотыми руками и намертво въевшимся запахом конюшен, по всей вероятности, не менее умен и хитер, чем сам герцог Никколо.

— Я должна кое-что сказать вам, — проговорила Джорджия. — Эти двое — Гаэтано и Фалько — знают, кто я такая. И о Лючиано тоже знают. Он сам сказал им… Но только потому, что я сваляла дурака и преждевременно выдала всё, — честно добавила она.

Паоло задумался.

— И как, по-твоему, они воспользуются тем, что узнали? — спросил он.

— Отцу они ничего не расскажут, в этом я уверена, — не задумываясь, ответила Джорджия. — Они дали торжественную клятву — клятву на своем оружии и на крови. — Девочка чуть вздрогнула при одном воспоминании об этом.

— В таком случае, ты, несомненно, права, — сказал Паоло. — Хотя остается вопрос, как еще они могут воспользоваться приобретенными сведениями.

Что-то удержало Джорджию и не дало ей рассказать о том, что Фалько собирается использовать их для того, чтобы перенестись в ее мир. В будущем ей не раз пришлось задумываться над тем, правильно ли она поступила. Сейчас же ей казалось, что еще слишком рано. Они ведь ничего еще окончательно не решили.

Паоло, однако, намерен был поговорить о совсем другом.

— Отношения с ди Кимичи дошли до критической точки, — сказал он. — Они пришли к власти во всей, за исключением нескольких городов, северной Талии. Беллеция, как ты знаешь, противится им, и это одна из причин, по которым Никколо пригласил молодую герцогиню на Скачки. Мы не знаем в точности его намерений, и, конечно же, она будет под надежной охраной своих друзей, но, тем не менее, всем нам тоже надо быть начеку. Должно быть, он попытается внушить той, кого он считает впечатлительной юной девицей, мудрость объединения с его семейством.

— А она вовсе не впечатлительная юная девица? — спросила Джорджия. Сейчас, когда Лючиано не было поблизости, ей представился случай узнать побольше об оказавшейся ее соперницей девушке.

— Это вряд ли, — улыбнулся конюший. — Не думаю, что дочь Сильвии, в течение четверти века правившей Беллецией, и Родольфо, одного из самых выдающихся умов в нашем братстве, может не быть воплощением упорства и хитрости.

— Вы когда-нибудь встречались с ней?

— Нет, но я знаком с ее родителями, — ответил Паоло, — а плод не падает далеко от дерева, как говорят у нас в Талии.

— У нас тоже есть похожая пословица, — сказала Джорджия, впервые задумавшись над тем, что же, собственно, означает это выражение. То, вероятно, подумала она, что с яблони вы не получите абрикосов, а дети должны быть похожими на своих родителей. Но она ведь не так уж и похожа на Мору. Прежде всего, Мора не слишком-то любит лошадей. Ну, может быть, у Джорджии эта любовь от отца, которого она почти не знала. А как насчет Рассела? Его отец — человек вполне симпатичный, но, может быть, мать была настоящим чудовищем. А может, на его характере сказалось то, как с ним обращались в раннем детстве.

Джорджия почувствовала, что совсем запуталась. В определенном смысле Ремору, при всех ее жестких разграничениях и правилах, понять было проще.

— Так почему же, по-вашему, я все-таки оказалась здесь? — спросила она..

— Этого я не знаю, — сказал Паоло. — Мы никогда не знаем, кем будет найден принесенный нами в другой мир талисман, и не знаем, что нашедшему предстоит совершить в нашем мире. Родольфо предполагал, что Лючиано, быть может, был перенесен сюда, чтобы спасти герцогиню, но только заплатить ему за это, как ты, наверное, знаешь, пришлось очень дорогой ценой.

Джорджия кивнула.

— Но мне казалось, что он все-таки не спас ее. Ди Кимичи ведь все-таки убили ее, разве не так?

Наступило молчание, а потом Джорджия услышала доносившийся с улицы глухой, словно бы пульсирующий звук.

— Что это? — спросила она.

— На некоторые из твоих вопросов ответить много проще, чем на другие, — сказал Паоло. — Это репетируют, готовясь к Скачкам, барабанщики Овна. Ты еще не раз услышишь этот звук. Давай немного прогуляемся, и ты сама увидишь их.

Чем более они удалялись от дома, звук барабанов становился всё громче. Джорджия почти сразу узнала мощеную улицу, которая вела к площади с серебряным фонтаном. Когда они вышли на нее, у Джорджии перехватило дыхание. Вся площадь была заполнена красно-желтыми знаменами с изображением увенчанного серебряной короной Овна. Два крепких парня размахивали знаменами, выписывая ими какие-то сложные фигуры в такт настойчивому бою барабана.

В следующие несколько недель этот барабанный бой — музыканты и знаменосцы всех округов практиковались денно и нощно — до такой степени угнездился в мозгу Джорджии, что она слышала его повсюду: в Реморе и в Лондоне, в постели и в школе, во сне и наяву. Это был звук Скачек. В каждом округе была группа молодых людей, отвечавшая за то, чтобы предваряющее начало Скачек шествие по окружности Поля представляло поистине великолепное зрелище. Каждую из колонн возглавляли, объяснил Джорджии Паоло, барабанщики и знаменосцы, попасть в число которых считалось немалой честью.

— Чезаре один из них? — спросила Джорджия, решив, что именно этим объясняется его отсутствие.

— Нет, — сказал Паоло. — В этом году Чезаре впервые будет нашим наездником. А в прошлом году он участвовал в параде.

Знамена и барабаны покинули площадь и двинулись по узким улочкам округа. По мере того, как они перемещались по этому лабиринту, звук становился то тише, то вновь набирал силу. Ребятишки, очарованные яркими красками и шумом, бросились вслед за колонной, но Паоло и Джорджия остались сидеть на каменном парапете фонтана.

Повсюду, казалось, царит полная идиллия. Жаркое солнце, голубое небо, тихий плеск воды и красочный вид улиц напоминали Джорджии телевизионную программу из серии кинопутешествий. Однако она знала, что внешность бывает обманчивой и что в Реморе многое скрыто глубоко под поверхностью. Джорджии всё еще трудно было представить, что она может оказаться одной из важных фигур в сложной игре тальянских политических сил. Так, как если бы ей пришлось играть с компьютером, не познакомившись с правилами игры. Чезаре, правда, был неплохой заменой инструкции, но ни он, ни сама Джорджия не знали, какое же оружие имеется в ее распоряжении.

— Вы пользуетесь словом «Братство», и все, исключая меня, Странники, о которых мне приходилось слышать, мужчины, — заговорила Джорджия. — Вы, сенатор Родольфо, доктор Детридж даже Лючиано. Я единственная среди Странников женщина?

— Нет, — ответил Паоло. — В Джилье живет очень, кстати, красивая Странница по имени Джудита Мьеле. Она скульптор. И еще, по крайней мере, одна обитает в Беллоне, но имени ее я не знаю. Но ты первая Странница, пришедшая из вашего мира в наш. Должен признать, что поначалу я был немало удивлен, тем более, что — прошу прощения — выглядишь ты похожей скорее на мальчишку. Однако талисманы, никогда не делают легковесного выбора. Они всегда переносят того человека, который больше всего необходим здесь.

Знать бы только, для чего, подумала Джорджия.

* * *

Мануши пребывали теперь в округе Львицы. Только обосновались они не возле конюшен, а рядом с домом, в котором жила старуха по имени Грация. Когда-то она, изменив обычаям своего племени, вышла замуж за реморанца и отказалась от наследия своих предков. Правда, она и теперь, подымаясь на рассвете, обращалась лицом к солнцу и посылала ему прощальный привет на закате. Она пошла на компромисс со своими верованиями до такой степени, что спала под крышей своего дома и отказалась от бродячей жизни.

Став теперь седовласой, хотя всё еще высокой и статной, вдовой, Грация в молодости спала со своим мужем только в гамаке на лоджии их дома. Так она могла быть уверена, что их дети будут зачаты под звездами. Эти дети — четыре сына и три дочери — уже выросли, у них были уже свои дети, и все, кроме одной дочери, вернулись к образу жизни манушей. Под такими уж звездами они родились.

Приносившие Грации вести от ее рассеянных по всей Талии детей, Аурелио и Рафаэлла могли не сомневаться в том, что будут гостеприимно встречены в ее доме каждый раз, когда им доведется попасть в Ремору. Округ Львицы был породнен с Ромулой, городом, расположенным на юге Талии, куда еще не успели дотянуться щупальца клана ди Кимичи. Именно там Грация встретила своего будущего мужа, заехавшего в Ромулу по своим делам. И как раз в Городе Дракона юная красавица из племени манушей и приезжий из логова Львицы полюбили друг друга. Полюбили такой любовью, которая удерживала Грацию в доме мужа даже после его смерти. И в спальню под крышей этого дома она перебралась уже много лет назад.

Грация по-прежнему отмечала праздники своего народа, а грядущий праздник богини был важнейшим из них. Звездные Скачки мало что значили для нее, хотя она будет приветствовать колонну округа Львицы и будет надеяться на победу их лошади. Только к тому времени для нее и ее гостей манушей вершина праздника будет уже позади. Всю ночь они будут бодрствовать, вознося хвалу богине, владычице звездного неба. А потом, собравшись на Поле, будут ждать восхода солнца, чтобы приветствовать супруга богини в тот самый миг, когда первые лучи рассвета зальют небо светом наступающего дня.

* * *

— Потрясающе! — воскликнул Энрико. Он и впрямь был потрясен. Лошадей он любил больше всего на свете, так что, когда Диего показал ему удивительного жеребенка, в первый момент восторг перед удивительной красотой и сказочными крыльями этого создания вытеснил все остальные мысли. Тут же, однако, верх взяли более низменные инстинкты, и Энрико задумался о награде, которую он получит, когда герцог Никколо услышит об этом чуде.

И о еще большей награде, которая может ему достаться, если он сумеет заполучить этого жеребенка для округа Девы. Или Близнецов. Для того, кто больше заплатит.

Джорджия выяснила-таки, где Чезаре провел всё это утро. Вернулся он в конюшни в состоянии полного восторга — ему доверили скакать на Архангеле. Было это на тренировочной скаковой дорожке поблизости от Реморы.

— Он в великолепной форме, — ликовал Чезаре, вытирая с лошади пот пучком соломы. — Право же, я верю, что у нас есть шанс на победу.

— Если будет на то воля богини, — поспешно добавил Паоло с жестом, который Джорджия видела уже и раньше и который был похож, но не в точности, на крестное знамение.

— Почему вы клянетесь богиней? — спросила она. — Я имею в виду, что в каждом вашем округе есть церковь и вы отмечаете праздники святых, но все, кого я встречала в Реморе, верят, по-моему, и в каких-то древних богов — хотя и не совсем так, как мануши.

— Тальянцы по самой своей природе суеверны, — ответил Паоло. — Мы храним привязанность к прошлому, когда все народы Средиземноморья поклонялись правящей миром богине. Когда появилась новая религия — с Пресвятой Девой и ее Сыном — для нас было естественно объединить ее со старыми верованиями. Владычица, окруженная звездами, это и есть Пресвятая Дева. Она хранит наш город и что ей за дело до того, как мы ее называем.

Особой ясности это объяснение не внесло, и Джорджия решила вернуться к более для нее понятному предмету.

— Расскажите мне о скачках, — попросила она. — Как они происходят? Разве не всегда побеждает самая быстрая лошадь?

— Не всегда, — сказал Чезаре. — Чтобы победить, мало иметь самую быструю лошадь и самого лучшего наездника, хотя каждый округ надеется, конечно, иметь и то, и другое.

— Запомни, — проговорил Паоло, — что Звездные Скачки в том или ином виде проводятся у нас уже триста лет, и я не сомневаюсь, что будут проводиться еще, по крайней мере, столько же.

Джорджия вспомнила то, что мистер Голдсмит рассказывал ей о Палио. Если Ремора и впрямь своеобразный двойник Сиены, то тогда эти безумные скачки будут существовать и еще через четыреста лет.

— Все округа, как ты знаешь, — продолжал Паоло, — имеют свои конюшни и ежегодно отбирают лошадей для участия в Скачках. Лошадь может быть выращена ими самими или куплена, но, в любом случае, это лучшая лошадь, которую округ может себе позволить. Всадник для нее тоже подбирается округом.

— И он вовсе не обязательно должен, как я, проживать в этом самом округе, — вставил Чезаре. Надо же, чтобы Джорджия поняла — его, Чезаре, выбрали вовсе не потому, что он сын конюшего. — Выбирают всегда лучшего наездника, какого только удается найти.

— Через несколько недель, — вновь заговорил Паоло, — с Поля уберут мусор, и оно превратится в скаковую дорожку. Множество всадников будет мчаться по ней при свете луны, и каждый округ окончательно решит, какую лошадь он выставит на Скачках и кто будет ее наездником. Далеко не все уже сейчас так, как мы, уверены в своем выборе. — Он с гордостью взглянул на сына и Архангела.

— Хотелось бы и мне взглянуть на всё это, — сказала Джорджия и тут же смущенно умолкла. Отец и сын с одинаковым сочувствием смотрели на нее. — Только я не смогу, так ведь? Я ведь не могу оставаться в Реморе на ночь.

— Ну, есть же много другого, на что ты можешь посмотреть, — поспешил откликнуться Чезаре. — Да и на самих Скачках ты ведь побываешь, разве не так?

— Смотря в какое время их проводят. — Поглядев на Архангела, она вспомнила, что хотела спросить еще кое о чем. — Скачки проводят на неоседланных лошадях?

— Да, — ответил Чезаре. — С уздечкой и поводьями, но без седел.

— Этот обычай идет от наших предков, рассенанцев, — сказал Паоло. — Великие коневоды и наездники, они всегда ездили на неоседланных лошадях.

«А еще они были тальянским эквивалентом этрусков,» подумала Джорджия. Вслух она сказала: — Никогда не ездила без седла, но очень хотела бы попробовать.

— Пошли со мной после обеда, — предложил Чезаре. — Еще раз гонять сегодня Архангела я не хочу, но у нас вдоволь и других лошадей.

— Правда? — с загоревшимися глазами воскликнула Джорджия, но тут же вспомнила данное ею Фалько обещание. — Только мы с Лючиано должны еще, прежде чем я вернусь в свой мир, навестить ди Кимичи.

— Хватит времени и на то, и на другое, — сказал Чезаре. — Поговори об этом с Лючиано. Он будет здесь через пару минут — у кареты путь занимает больше времени, чем у всадника.

— Он был с тобою на тренировке? — спросила Джорджия. — А я-то думала, что лошади его совершенно не интересуют.

— Там были и он, и доктор Кринаморте.

Колеса кареты застучали по булыжникам конюшенного Двора.

— О, прямо как в поговорке, — засмеялся Паоло. — Заговори о дьяволе — и он тут как тут.

Лючиано выпрыгнул из кареты и помог сойти на землю своему приемному отцу. Джорджии пришло в голову, что сейчас Лючиано выглядит намного лучше, чем при их последней встрече. Глаза у него блестели, и сам он был оживлен и бодр, словно Приготовившись к ожидающим его новым приключениям.

Уильям Детридж тоже был полон впечатлений.

— Сколь великолепно это зрелище! — воскликнул он, хлопая Паоло по плечу. — И сын ваш верхом на лошади истинно подобен кентавру!

— Придут они, как ты думаешь? — в пятнадцатый раз спросил у брата Фалько.

— Они дали слово, — ответил Гаэтано так же, как отвечал каждый раз до этого. Тем не менее, в глубине души он надеялся, что юные Странники найдут какой-нибудь повод для того, чтобы нарушить свое обещание. Он знал, что они не так уж рвутся помогать Фалько в осуществлении его плана. Самому Гаэтано добиться ничего не удалось — он никогда еще не видел брата настроенным так решительно. А время уходило. Гаэтано должен был отправляться с посольством в Беллецию, и его охватывал ужас при одной мысли о том, что, пока он будет отсутствовать, Фалько сумеет убедить молодых Странников помочь ему.

— Даже если они придут, — проговорил он как можно мягче, — тебе надо отказаться от своей навязчивой идеи. Это же безумие. Зачем бросать знакомый мир и любящих тебя людей ради того, чтобы отправиться в другой мир, где ты будешь чужаком? Ты ведь даже не знаешь, смогут ли тебе помочь врачи из будущего. Даже Лючиано и Джорджия не были в этом уверены.

— А что же ты предлагаешь взамен? — с горечью спросил Фалько. — Остаться здесь и стать таким, как дядя? Только мне, если я растолстею, как он, понадобятся слуги, которые будут выносить меня из папского дворца. Костыли такой вес не выдержат.

— Ну, изменить планы отца мы наверняка как-то сумеем, — умоляющим голосом сказал Гаэтано. — Ты мог бы перебраться в Беллецию и жить там со мной и герцогиней.

— В Беллеции, я слыхал, нет лошадей, — заметил Фалько. Губы его дрожали.

— Зато там буду я, — обняв брата, сказал Гаэтано. — Я буду любить тебя и заботиться о тебе. А кто будет любить тебя в мире Странников?

— Джорджия позаботится обо мне, — упрямо проговорил Фалько. — Не отговаривай меня, брат. Не заставляй меня пойти на это без твоего благословения.

Гаэтано долго не выпускал брата из объятий, а затем взглянул ему в глаза и вздохнул.

— Хорошо. Если ты принял решение и изменить его я не могу ни словами, ни поступками, придется принять это решение. Но как мне будет недоставать тебя, Фалькончино! Даже больше, чем в последние два года. Мы больше не будем вместе, но я всегда буду представлять, что ты рядом со мной — так же, как когда-то в замке, где мы гонялись друг за другом, разыгрывая дуэли и бои.

Вошедший в комнату герцог Никколо не обратил внимания на невеселое настроение братьев. Сам он был охвачен радостным возбуждением.

— Гаэтано, я получил послание от регента, — сказал он с поблескивающими глазами. — Они готовы принять твое сватовство. Ты должен немедленно выехать в Беллецию!

В своей расположенной наверху комнате Уильям Детридж вынул из кармана куртки небольшой, завернутый в черный шелк пакетик. Развернув его, он расстелил черный шелковый платок на стоявшем в углу комнаты комоде. Затем он перетасовал карты и начал выкладывать из них крут. Первую карту он поместил в точке, соответствующей примерно девяти часам на циферблате, а остальные клал, двигаясь против часовой стрелки. Первой картой оказалась Принцесса Птиц, а следующей — Принц Змей. Прежде чем продолжить, Детридж сделал небольшую паузу.

— Это, полагать следует, девица Странница и один из знатных юношей Девы, — пробормотал он. Круг снова начал расти.

Двойка Рыб, Маг, двойка Саламандр, двойка Птиц, Рыцарь (ага, это, по всему видно, Чезаре), затем Башня, двойка Змей, Блуждающие Звезды и, наконец, Принцесса и Принц Рыб.

Тринадцатую карту Детридж положил в центре крута. Это была Богиня.

Откинувшись на спинку стула, он задумчиво разглядывал выложенный из карт круг. Крайне необычно было получить в нем столько козырей и фигур. Все низшие карты были двойками, и Детридж понятия не имел, что это может означать. Принцесса Рыб была герцогиней Беллеции, и Детридж рад был видеть рядом с нею надлежащего Принца. Отчасти ради того, чтобы прочесть ее судьбу, он и решил посоветоваться с картами. Блуждающие Звезды ясно указывают на Скачки, но почему Чезаре оказался по соседству с Башней? И разве не утешительно знать, что в центре всего находится бдительно наблюдающая за всем Богиня?

Детридж решил поговорить с Паоло относительно истолкования подобного расклада, а также связаться при помощи зеркал с Родольфо. Кого из них представляет изображающая Мага карта, он не знал, но, как бы то ни было, чем скорее Странники соберутся вместе, тем лучше.

— Как это, уехал? — спросил Лючиано.

Ему и Джорджии оказалось не так-то легко заставить себя переступить порог папского дворца в Реморе. Такое ощущение, словно вступаешь в логово врага, хотя дворец был красивым, полным прохлады зданием, сплошь, казалось, состоявшим из мрамора и зеркал. Время, проведенное в Беллеции, сделало Лючиано не чуждым элегантности, но Джорджия в своей грубой одежде остро ощущала себя неловко и как бы не на своем месте. Папский лакей явно принял ее за одного из слуг Лючиано, и ей от этого стало еще больше не по себе.

Глаза Фалько радостно заблестели, когда они вошли в маленький вестибюль, где он сидел у окна. Он тепло приветствовал обоих, пользуясь до тех пор, пока лакей оставался поблизости, мальчишеской формой имени Джорджии. В ту же минуту, как слуга удалился, и еще прежде, чем они успели спросить, где же Гаэтано, Фалько выложил им новость об отъезде брата.

— Час назад он уехал в Беллецию, — возбужденно проговорил он. — Отправился туда, чтобы встретиться с герцогиней.

— С чего это такая поспешность? — настойчиво, с ноткой подозрительности в голосе, поинтересовался Лючиано.

Фалько вздохнул.

— От вас это можно не скрывать. Всё равно вскоре, после того, как они поженятся, об этом каждому станет известно.

Джорджия увидела, как кровь отливает от лица Лючиано, пока он не начал походить на мраморную статую Аполлона, стоявшую в нише за его спиной. Через мгновенье кровь прилила обратно, и Лючиано побагровел от гнева.

— Что ты этим хочешь сказать? Кто и на ком собирается жениться?

— Ну, Гаэтано и герцогиня, — нервно ответил явно ошеломленный Фалько. — Регент принял наше сватовство, и мой брат хочет обсудить всё это с самой герцогиней, прежде чем привезти ее сюда на Звездные Скачки.

— Никогда! — воскликнул Лючиано. — Никогда Арианна не выйдет за ди Кимичи. Здесь, должно быть, какая-то ошибка!

Теперь пришла очередь залиться краской Фалько.

— Почему же это? Наш род — один из старейших в Талии, мы в родстве с герцогами и принцами всего севера страны. Собственно говоря, в шести ее городах законно правят представители моего семейства.

— Достаточная причина для того, чтобы не делать Беллецию седьмым таким городом, — огрызнулся Лючиано. — Пошли, Джорджия. Безумием было приходить сюда. Между нами и ди Кимичи не может быть никаких дел. Ты же видишь, что их не интересует ничто, кроме обустройства собственного гнезда.

— Подождите! — вскрикнул Фалько, увидев, что Лючиано намерен уйти и увести Джорджию.

Джорджия была расстроена ничуть не меньше обоих юношей. Вспышка Лючиано не оставляла места для сомнений относительно его чувств к Арианне. Это было само по себе достаточно тяжело, но уйти, видя убитое горем лицо Фалько, было еще тяжелее.

— Погодите минутку, — сказала она, кладя руку на локоть Лючиано. Это был первый раз, когда она решилась прикоснуться к нему.

— Я уверена, что у Лючиано и в мыслях не было оскорбить твое семейство, — заговорила она, обращаясь к Фалько, и почувствовала, как мышцы Лючиано напряглись под ее рукой. — И я уверена, что, если речь идет о каком-то недоразумении, оно быстро разъяснится. Однако в любом случае герцогиня обязана выслушать подобное предложение, — обратилась она теперь уже к Лючиано. — Я имею в виду, что, хотя, конечно же, это не мой мир, но, судя по тому, что я узнала о Талии, нельзя просто сказать «убирайся», когда представитель одного благородного семейства просит руки представителя другого.

Джорджия почувствовала, что Лючиано начал понемногу расслабляться.

— Ну-у, пожалуй, что так, — проворчал он.

— И если это может послужить каким-то утешением, — с тревогой в голосе проговорил Фалько, — то не думаю, что он хочет жениться на ней. По-моему, он предпочел бы нашу кузину Франческу — они еще детьми всегда твердили, что, когда вырастут, обязательно поженятся.

Лючиано с горечью рассмеялся.

— Франческа ди Кимичи? Думаю, вы обнаружите, что она уже выдана замуж — в соответствии с планами вашего семейства. Если, конечно, это та самая девушка, которую Ринальдо ди Кимичи выставлял против Арианны на выборах герцогини.

— Ринальдо — мой двоюродный брат, — чопорно произнес Фалько. — Я не очень его люблю, но он принадлежит к моей семье, а родственников мы не выбираем.

— Это верно, — заметила Джорджия. — Никому из нас это не дано. Будь справедлив, Лючиано. От Фалько не зависят ни дела его семьи, ни то, из кого она состоит.

— Но Гаэтано выполнит волю вашего отца, разве не так? — спросил Лючиано.

— Не знаю, — спокойно ответил Фалько. — Я подчиняться ей не намерен, так ведь?

Последовало напряженное молчание, а затем Лючиано вновь, похоже, обрел контроль над собой.

— Я помню, что мы согласились подумать над тем, как можно тебе помочь, — проговорил он наконец. — Не скажу, что я в восторге от этого. Я даже не знаю, возможно ли то, что ты хочешь сделать, и уж наверняка это будет опасно. Тебе придется осознать, что означает вечное расставание с твоей семьей. Не знаю, вполне ли ты себе это представляешь.

— Я мало еще о чем, помимо этого, думал со времени нашей доездки в Белле Винье, — ответил Фалько.

— Думать — это одно, — сказал Лючиано. — На деле всё оказывается гораздо сложнее.

— У нас с тобой есть одно различие. Ты был заброшен сюда по воле случая, я же делаю свой выбор сознательно.

— Это правда, — сказала Джорджия. — Конечно же, тут есть разница, Люсьен.

— Может быть, — помедлив, ответил Лючиано. — И всё же я хочу, чтобы ты хорошо всё продумал. Это не заклинание, которое можно наложить, а потом снять. Если ты отправишься в мой прежний мир — а мы всё еще не знаем, возможно ли это — для тебя это будет хуже, чем изгнание в другую страну. Вспомни, что я хорошо уже знал Беллецию, прежде чем остаться там навсегда. Ты же попадешь в настолько новый мир, что сейчас, я думаю, ты даже не можешь это представить. Мир, где скорость скачущей галопом лошади считается ничтожной, где ты смог бы пересечь всю Талию за каких-то пару часов, где ты можешь разговаривать с человеком, живущим на другом конце света, — и всё это при помощи машин.

— Но ведь как раз потому, что ваш мир полон подобных чудес — я бы назвал их настоящей магией — я и хочу попасть туда, — воскликнул Фалько. — Если там возможно так много, то они, наверное, и меня смогут привести в порядок.

— Может быть, и смогут, — сказал Лючиано. — А что потом? Вернуться обратно ты не сможешь. Ты останешься там без друзей и без семьи. У меня в Беллеции были уже, по крайней мере, знакомые. Тебе же придется начинать новую жизнь среди совсем чужих людей. И подумай, какую боль это причинит твоей семье. Я знаю, какую оно причинило моей. — Он умолк, не в силах продолжать.

— Для моей семьи лучше будет потерять меня, — сказал Фалько. — Я знаю, что они любят меня. Все, даже мой отец. Но каждый раз, когда он смотрит на меня, я вижу в глазах его жалость, вижу воспоминание о том, каким я когда-то был. Я уже попрощался с Гаэтано, единственным, кто знает о моих намерениях. Это было горькое прощание, но я уже сказал вам, что решение принято. Я хочу, чтобы вы помогли мне перейти в мир Джорджии.

— Крылатая лошадь? — переспросил герцог Никколо, — Это чепуха. Детские сказки.

— Стал бы я лгать вам, хозяин? — сказал Энрико. — Я видел ее собственными глазами, и такого чудесного жеребенка можно увидеть лишь раз за много лет.

— И в округе Овна, говоришь ты? — Герцог сразу же увидел все вытекающие из этого последствия. Если разойдется слух о дарованном Овну добром предзнаменовании, это изменит всеобщее мнение в их пользу и затруднит сделки с наездниками из других округов. Реморанцы — суеверный народ. Овен, несомненно, будет хранить всё в тайне до последних дней перед началом Скачек.

— Да, родилась она в Овне, но потом ее вместе с матерью отправили в Санта Фину. Там она сейчас и находится, — сказал Энрико.

Герцог Никколо вспомнил накрытого попоной черного жеребенка и чуть слышно выругался. Он сам был в полушаге от этой тайны, и всё же приходится слушать, как этот грязно одетый шпион рассказывает о том, что было под носом у него самого.

— Скажите лишь слово, ваша светлость, и она будет вашей. Вместе со всем счастьем, которое она приносит.

— А ты уверен, что это не подделка? — настойчиво спросил герцог. — Не какие-нибудь птичьи крылья, прицепленные к спине молодой лошадки?

— Прошлой ночью я видел, как она летает, — сказал Энрико. — Кружила над конюшенным двором в то время, когда Родериго думал, что там нет никого, кроме его доверенного конюха Диего. Этот Диего стал моим другом и позволил мне спрятаться за тюками сена. Они, конечно, держали ее на корде, но ведь корда может зацепиться за дерево и оборваться, не так ли? Они понятия не будут иметь, куда девалась лошадка. Им и в голову не придет, что она украдена.

Конечно же, крылатая лошадь была реальностью. Никколо знал это, даже когда подвергал сомнению рассказ шпиона. Каждый, кто был хоть как-то связан с Реморой, слыхал рассказы о крылатых лошадях. Герцогу просто было не слишком приятно услышать, что такая лошадь родилась в его время — да еще в округе, теснее всего связанном с самым несговорчивым соперником Никколо. Герцог не любил, когда события выходили из-под его контроля. Что ж, можно кое-что предпринять, чтобы сделать ситуацию управляемой, прежде чем начнут расходиться слухи.

— Сколько? — спросил он.

— Тебе понадобится талисман, — сказал Лючиано.

Он впервые произнес это слово в присутствии ди Кимичи, и Джорджия поняла, что это означает. Они действительно собираются отправить Фалько в их мир. Нет, поправила себя Джорджия, в мой мир. Фалько был прав, называя его именно так. Лючиано теперь был тальянцем. Она решила прекратить думать о нем, как о Люсьене. С этого момента она даже про себя будет называть его Лючиано. Так будет легче.

— Как я смогу получить его? — просто спросил Фалько, Даже не поинтересовавшись, что это слово должно означать.

— Тебе принесет его Джорджия, — сказал Лючиано. — Это Должно быть каким-то предметом, перенесенным сюда из другого мира. Когда ты будешь готов к переходу, тебе надо будет Держать его в руках и уснуть в Талии, думая о том, другом месте. Ты должен будешь проснуться в Англии двадцать первого столетия. Хотя одной богине известно, что случится с тобой после этого. Это уж тоже, я думаю, больше по части Джорджии.

Оба подростка смотрели на нее так, словно она способна была разрешить все поставленные перед нею проблемы.

— Ну, а что это должен быть за предмет? — спросила она. — У меня это лошадка, а у Лючиано, как он сказал, это была тетрадь. Но и то, и другое было из Талии. Я не знаю, что мне надо искать в Англии.

— Могу я посмотреть на лошадку? — спросил Фалько.

Джорджия без особой охоты вынула из кармана фигурку крылатой лошади и показала ее Фалько.

— Cavallo alato… крылатая лошадь! — возбужденно воскликнул тот. — Такие бывали у рассенанцев. Вот бы увидеть одну из них!

Лючиано и Джорджия обменялись взглядами.

Чтобы отвлечь Фалько от этой темы, Лючиано проговорил:

— Талисман Родольфо пришел из другого мира. Это серебряное кольцо, которое принес ему доктор Детридж.

В мозгу Джорджии начала оформляться новая мысль.

— Я думала, что мне не положено приносить из моего мира что-либо, кроме моего собственного талисмана, — проговорила она.

Лючиано пожал плечами.

— Таково правило. Тем не менее, доктор Детридж принес талисман Родольфо. И Паоло. И Джудите Мьеле. И еще многим Странникам из Талии, побывавшим в другом мире. Это возможно. Меня учат этому, и когда-нибудь я буду достаточно посвященным для того, чтобы доставлять талисманы, переносящие к нам Странников из другого мира. Это очень серьезная ответственность.

— Постой, постой! — воскликнула Джорджия. — Ты хочешь сказать, что доктор Детридж, создавший братство Странников, единственный, кто когда-либо приносил талисманы из того в этот мир, что тебя только учат этому, и все-таки ожидаешь, что я просто так прихвачу что-нибудь и принесу это Фалько? Разве это не нарушит весь пространственно-временной континуум или как там эта штука называется?

Лючиано улыбнулся Джорджии, и она поняла, что сделает всё, о чем только он ее ни попросит.

— Я тоже, бывало, представлял всё это в духе телесериалов, — сказал он и вздохнул. Иногда ему казалось, будто с тех пор, как он впервые оказался на плоской крыше дворца Родольфо и обнаружил, что не отбрасывает тени, прошли сотни лет. Сейчас ему очень не хватало Родольфо. И Арианны тоже.

— Воспользоваться этим, если Фалько твердо решил совершить то, что доктор Детридж именует «перемещением», можно будет только один раз, — быстро заговорил он. — Только один переход — вроде как билет в одну сторону.

— Но погоди, — вмешалась Джорджия. — Разве талисман не сам находит нужного человека? Я хочу сказать, что наши талисманы попали к нам и перенесли нас туда, куда мы предположительно и должны были попасть. Можем ли мы просто дать Фалько какой-то предмет и надеяться, что это сработает?

Лицо Лючиано посерьезнело.

— Уверенности у нас быть не может, — сказал он и обернулся к Фалько. — Ты понимаешь? Одно дело решить, что ты хочешь отправиться в наш мир, и совсем другое — получится ли что-то из этого. Ты должен согласиться с тем, что, даже если Джорджия принесет тебе что-нибудь, это может не помочь покинуть Талию.

— Я готов пойти на риск, — кивнул Фалько.

— А может, стоило бы посоветоваться с кем-нибудь? — сказала Джорджия. Она знала, что раз уже упустила подходящий случай поговорить об этом с Паоло. — Как насчет доктора Детриджа? Или, может быть, ты попробуешь связаться с Родольфо?

На лице Лючиано появилось выражение холодного упрямства. По сути дела, он не верил в то, что Арианна всерьез помышляет о браке с ди Кимичи, но его больно задело то, что ни она сама, ни Родольфо ни словом не известили его о сделанном предложении. Мысленно он видел их поглощенными управлением Беллецией и принимающими важные решения — без него. И в этот момент он решил никому не рассказывать о проблеме Фалько.

— Нет, — сказал он. — Мы справимся сами. В конце концов, мы оба — Странники.

— А теперь и я стану одним из них, — проговорил со своей ангельской улыбкой Фалько. — На какое-то мгновенье, во всяком случае. Совершу волшебный полет, а потом повешу крылья на гвоздик. А уж Джорджия присмотрит за мной.

Во вторник Джорджия вернулась из школы пораньше. Чувствовала себя она усталой и совершенно разбитой. Мора была так обеспокоена ее состоянием, что Джорджия решила на пару ночей забыть о посещениях другого мира. Ощущение непрерывной усталости донимало ее, да и до конца семестра осталось всего несколько дней. В праздники всё станет легче, а Лючиано уверил ее, что, благодаря каким-то свойствам врат между мирами, в Талии она, вполне возможно, не пропустит вообще ни единого дня.

Расчеты свои она строила, однако, не принимая во внимание Рассела. Всё время, пока она совершала переходы из мира в мир каждую ночь, Джорджия хранила крылатую лошадку с предельной осторожностью и всегда держала ее при себе, каждый раз перекладывая из ночной одежды в дневную и обратно. Но вечером во вторник она была предельно измучена и знала к тому же, что в эту ночь лошадка ей не понадобится. В результате она забыла ее в кармане джинсов, оставленных в бельевой корзине. А утром в среду лошадки там не оказалось.

Потрясение и страх парализовали Джорджию. Сначала она пыталась убедить себя, что лошадку вынула Мора, но джинсы были всё еще в корзине, а не в стиральной машине. И Мора ушла уже на работу, оставив Джорджии строгий наказ записаться на прием к врачу. В доме царила тишина, та звенящая тишина, которая наступает после хаоса звуков. Ральф тоже ушел на работу, а Рассел был в школе. Джорджия сквозь туман тяжелого, беспокойного сна слышала, как позвякивала посуда и как они негромко переговаривались за завтраком.

Сейчас Джорджия сидела на краю ванны, бросив на колени смятые джинсы. Ей казалось, что она и впрямь заболела. Должно быть, лошадку взял Рассел. Хорошо понимая, что это бесполезно, Джорджия все-таки пошла и попыталась отворить комнату сводного брата. Дверь была заперта. Рассел потребовал, чтобы и у него в дверях поставили замок, немедленно после того, как начала запирать свою комнату Джорджия. Теперь она не сомневалась в том, что крылатая лошадка находится где-то за запертой дверью.

В шоковом состоянии Джорджия спустилась по лестнице и налила себе чашку молока с кукурузными хлопьями. Поесть было необходимо просто для того, чтобы не упасть в обморок, хотя проглотить хоть что-нибудь удавалось с большим трудом. Потом Джорджия позвонила врачу, но ей ответили, что принять ее смогут только в полдень.

Джорджия быстро отправилась в душ. Мысли в ее голове беспорядочно сменяли друг друга. Что ей делать, если Рассел откажется вернуть лошадку? Или, хуже того, выбросит, а то и сломает ее? Представив, как Рассел топчет своими здоровенными башмаками ее лошадку, Джорджия сделала воду обжигающе горячей и начала отчаянно намыливать голову.

Одно дело — отказаться от Талии на несколько дней. Но мысль о том, что она никогда не сможет туда вернуться, что она никогда больше не увидит Ремору, не увидит Чезаре, не увидит Паоло с его шумным семейством, не увидит Лючиано — это было нечто совершенно иное. И как быть с Фалько?

В последние дни Джорджия провела немало времени, думая о Фалько. То, чего он хотел от нее и Лючиано, было, вне всяких сомнений, опасно и, возможно, неправильно. И тем не менее, Джорджия пришла к убеждению, что это, может быть, как раз то, что ей предназначено совершить в Талии, то, для чего талисман нашел ее. Она не верила в то, что ей суждено стать настоящим страваганте — таким, как Лючиано. Она не чувствовала в себе никакого особого дара или хотя бы тяги к изучению всех тех таинственных вещей, которыми занимаются Странники.

Нет, она чувствовала, что в Талии ей надо выполнить одну единственную задачу — спасти Фалько. Почему, она и сама еще толком не понимала, но это было то, что от нее требуется. Однако без талисмана она ничего не может сделать. Эта мысль доводила Джорджию до отчаяния. Сколько пройдет времени, прежде чем Паоло поймет, что она не вернулась в Талию из-за того, что не может больше перемещаться между мирами? И принесет ли он ей новый талисман? Джорджия понятия не имела, насколько это допустимо — более того, насколько это возможно.

Она пришла к выводу, что, если так и будет сидеть дома, то уж точно рехнется.

— Его высочество принц Гаэтано из Джильи! — провозгласил дворецкий герцогини.

Гаэтано ввели в большой зал для аудиенций, высокие окна которого выходили на один из каналов. В дальнем конце зала находился помост, а на нем искусной работы трон, изготовленный из драгоценного красного дерева. Рядом с троном в гораздо более простом кресле сидел мужчина в черном бархатном костюме. Седина уже основательно посеребрила его темные волосы. Это, вне всяких сомнений, был регент Родольфо, отец и советник молодой герцогини, могучий страваганте.

Гаэтано почувствовал, что при виде одного из самых опасных врагов отца сердце его заколотилось так, что глаза почти не способны были как следует разглядеть стройную фигурку, восседавшую на троне.

— Беллеция приветствует вас, принц, — произнес приятный, мелодичный голос. — Надеюсь, вы удобно разместились в посольском дворце? Позвольте представить вам моего отца, сенатора Родольфо Росси, регента этого города.

Родольфо оказал молодому ди Кимичи честь, поднявшись с кресла и сделав навстречу ему пару шагов, прежде чем склонить голову в приветственном поклоне.

Гаэтано ответил тем же, а затем прошел вперед, чтобы преклонить колени перед герцогиней и поцеловать протянутую ему руку. Герцогиня движением руки разрешила Гаэтано встать, и он обнаружил, что сквозь прорези в серебряной маске глядят ее веселые фиалковые глаза. Гаэтано воспитывался в дворцах и замках, так что в детстве ему приходилось встречаться только с людьми благородного происхождения — исключая, разумеется, слуг. Он был хорошо знаком с вежливыми манерами и этикетом, не отличаясь при этом чрезмерной застенчивостью. Сейчас же, встретившись лицом к лицу с целью своей поездки, он обнаружил, что заикается и краснеет, словно каменщик, очутившийся в будуаре знатной дамы.

Герцогиня была красива, понять это Гаэтано не мешала даже скрывавшая ее лицо маска. Высокая и стройная, с густыми, поблескивающими на свету русыми волосами. Искусно сделанная прическа подчеркивала совершенство овала лица. Голова напоминала цветок, помещенный на стебель шеи. Несколько небольших прядей волос падали на шею и лоб, создавая общее впечатление естественности, несмотря на пышную официальность наряда. А глаза! Большие, блестящие, необычного цвета, делавшего их подобными темным аметистам, украшавшим волосы и шею герцогини.

У Гаэтано промелькнула мимолетная мысль о Лючиано. Счастливец, если она отвечает на его чувства! — подумал он. И тут же Гаэтано вспомнил о цели своего визита в Беллецию. Он взял себя в руки, и на какое-то время все оказались заняты взаимными комплиментами и сладостями, которые слуга внес и поставил на круглом бронзовом столике вместе со светлым искрящимся вином такого сорта, которого Гаэтано прежде еще никогда не случалось пробовать. Тот же слуга внес и кресло для принца, и вскоре все трое вели непринужденную беседу, посвященную Реморе и Звездным Скачкам.

— В Реморе, ваша светлость, я встречался с одним из ваших друзей, — сказал Гаэтано, обращаясь к герцогине, — а также, полагаю, и ваших, — добавил он, повернувшись к Родольфо. — Молодым человеком по имени Лючиано.

Наградой ему послужил видный из-под маски румянец, выступивший на лице герцогини.

— Да, — сказал регент, — это мой ученик и дальний родственник. Всё ли у него в порядке? Вы встречались и с его приемным отцом, добрым моим другом доктором Кринаморте?

— Да, оба они в добром здравии. Я встречался с ними в доме конюшего округе Овна. С ними был друг Лючиано, Джорджио.

Родольфо ничем не проявил чувств, вызванных в нем этим сообщением, и разговор вернулся к предстоящему посещению Звездных Скачек. Никаких упоминаний о главной цели визита молодого принца при этой первой встрече сделано не было. Когда Гаэтано вернулся в принадлежавшие прежде Ринальдо покои, в голове у него всё шло кругом. Если придется жениться на герцогине, бедой это никак не назовешь, подумал он. Вот только захочет ли она выйти за него? Кого она предпочла бы сомнений не вызывало. Только возможностей повлиять на ход событий у нее может оказаться не больше, чем у него самого.

При виде Джорджии мистер Голдсмит улыбнулся, но уже через мгновенье озабоченно нахмурился.

— Добро пожаловать! Но почему ты не в школе? Приболела? Выглядишь ты неважно, — сказал он.

Его сочувственного взгляда оказалось достаточно для того, чтобы Джорджия расплакалась. Мистер Голдсмит пришел в ужас. Дав девочке чистый носовой платок, он усадил ее в своем крохотном кабинете, расположенном в самой глубине магазина. Он даже повесил на входной двери табличку «закрыто», хотя торговля шла не слишком бойко и упускать возможных покупателей никак не следовало.

Джорджии он принес чаю, посетовав на то, что печенья на этот раз у него не водится. Выпив несколько глотков горячего чаю, Джорджия почувствовала себя намного лучше. Плакала она вообще-то редко — разве что когда Рассел оказывался совсем уж невыносимым.

— А теперь рассказывай, что произошло, — сказал мистер Голдсмит, которому не так уж часто приходилось видеть проливающих слезы людей.

— Это всё из-за Рассела, — проговорила сквозь слезы Джорджия. — Моего сводного брата. Я уверена, это он украл мою лошадку.

Выражение ее лица было настолько трагичным, что мистер Голдсмит понял — легковесно отнестись к такой потере ему никак не следует. Пусть это всего лишь копия музейного экспоната, которую — теоретически, во всяком случае — можно заменить другой такой же копией.

— Господи, — сказал он. — Очень жаль. А почему ты решила, что это он взял ее?

Джорджия объяснила, и старик вскоре понял, что слышит сейчас о ее семье гораздо больше, чем она ему рассказывала До сих пор. Ясно было, что ее сводный брат — довольно-таки мерзкий мальчишка. Ясно стало и то, что за всем этим стоит нечто большее.

— Мне необходима эта лошадка, — говорила Джорджия. — Я не могу объяснить, почему — вы всё равно бы мне не поверили, — но я должна вернуть ее, чтобы выполнить одно свое обещание. И лошадка мне нужна именно эта и никакая другая.

Мистер Голдсмит чувствовал, что девочка близка к истерике. Почему крылатая лошадка стала так важна для нее, он не имел ни малейшего понятия, но не мог не распознать признаков близящегося нервного срыва.

— Стало быть, надо добиться, чтобы Рассел вернул ее, верно ведь? Не думаю, что имеет смысл упрашивать его, учитывая, что он сделал это, чтобы — как вы это выражаетесь? — завести тебя. Так ведь вы говорите? Хорошее выражение. Знаю, что бывает с моими часами, если завести их чересчур сильно. Как насчет того, чтобы обратиться прямо к родителям и рассказать им, что, по твоему мнению, произошло? Солгать им для него будет несколько труднее, разве не так?

Джорджия признала, что, скорее всего, это действительно так, но упоминание о часах напомнило ей о приеме у врача. У мистера Голдсмита все часы показывали разное время, но ее собственные часы свидетельствовали о том, что уже без четверти двенадцать и ей придется чуть ли не бежать.

Доктор Детридж разложил карты в том же порядке, что и прошлый раз. Он долго размышлял над значением подобного расклада и в конце концов решил продемонстрировать его Родольфо. Он поставил свое маленькое зеркальце так, чтобы карты отражались в нем, и периодически пристально вглядывался в него, пока не увидел в нем лицо своего старого ученика.

— Приветствую тебя, мастер Рудольф, — проговорил старый англичанин. — Что мыслишь ты об этом раскладе?

— Нахожу его весьма примечательным, друг мой, — ответил Родольфо, внимательно вглядываясь в карты, — особенно потому, что в это новолуние я получил в точности такой же.

— Богиня не являет себя в новолуние без важной на то причины, — задумчиво проговорил Детридж.

— Быть может, что-то в наших делах заинтересовало ее? — предположил Родольфо.

— Тогда надежду остается питать, что вмешательство ее к благу нашему приведет, — сказал Детридж.

* * *

Лючиано не был удивлен тем, что на следующий день Джорджия не появилась в Реморе; в конце концов, он сам посоветовал ей сделать перерыв. Фалько, однако, был явно разочарован, когда Странник из Беллеции появился в папском дворце один.

— Есть вещи, которые мы можем обсудить и без Джорджии, — мягко проговорил Лючиано.

Фалько в ответ лишь молча кивнул, и Лючиано показалось, что мальчик украдкой вытер набежавшую слезу. Это было нечто новое. Не связано ли стремление Фалько перенестись в другой мир с желанием быть поближе к Джорджии? Задавать прямые вопросы на такую щекотливую тему было бы, разумеется, совершенно неуместно. Лючиано решил, что сейчас следует заняться практическими деталями, а о новой проблеме задуматься, когда на то придет время.

— Многое следует сделать с обеих сторон, — сказал он деловито. — Джорджия постарается разобраться с твоей новой жизнью и принесет сюда талисман. А тебе необходимо подумать о том, как ты будешь уходить отсюда. Ты ведь понимаешь, что, если ты перенесешься в мой прежний мир и останешься там на ночь, здесь в течение дня тело твое будет выглядеть беспробудно спящим?

— Да, ты говорил об этом. Если я останусь там, то здесь буду выглядеть, как Morte Vivenda. До того дня, пока и впрямь не умру в этом мире. Как ты думаешь, много это займет времени?

Лючиано неопределенно покачал головой. Удивительно, с каким спокойствием этот тринадцатилетний мальчик говорит о собственной судьбе.

— Точно не знаю. У меня это были недели, но, как я уже говорил тебе, мою жизнь поддерживали искусственно. Может быть, всего несколько дней. Всё дело в том, что у нас должно быть какое-то объяснение этому. Мы не хотим, чтобы твой отец мог начать догадываться о том, что же произошло в действительности.

— Я попрошу, чтобы меня вернули в Санта Фину. Можно сказать, что это из-за того, что Гаэтано уехал в Беллецию и мне хочется побыть до начала Скачек в летнем дворце. Исчезнуть оттуда мне будет, проще — слуги не так бдительны, как мой отец.

— Но причина-то все-таки должна быть, — продолжал настаивать Лючиано.

— Я и об этом думал, — ответил Фалько. — Проще всего, мне кажется, создать видимость, будто я пытался покончить с собой.

Всю обратную дорогу до Овна Лючиано провел в глубоких раздумьях. Однако все мысли о Фалько начисто вылетели у него из головы, когда он увидел карету, уже выведенную из конюшенного двора. Уильям Детридж, высунувшись из окошка, махал ему рукой.

— Поспеши, Лючиано. Слово передано нам из Санта Фины. Диво наше улетело.

В тот же вечер Гаэтано вернулся во дворец герцогини, получив приглашение на званый обед. В качестве почетного гостя он сидел по правую руку от герцогини, а место с другой ее стороны занимал Родольфо. Это было вполне естественно, но молодой ди Кимичи был изумлен, увидев вторую свою соседку, ибо ею оказалась его кузина Франческа.

— Привет, кузен, — сказала она, улыбаясь, увидев его очевидное удивление. — Разве ты не знаешь, что теперь я стала гражданкой Беллеции?

Гаэтано испытал полное замешательство. До него доходили слухи о Франческе, но встретить ее в этом городе он никак не ожидал. Она была еще красивее, чем помнилась ему — поблескивающие волосы цвета воронова крыла, сверкающие темные глаза. Поцеловав протянутую ему руку, Гаэтано собрал все силы, чтобы с приличествующей вежливостью поинтересоваться, как она поживает. Одета Франческа была в платье из красной тафты, чуть слышно шуршавшее при каждом ее движении. Гаэтано казалось, что он упился красным беллецианским вином, хотя бокал его всё еще был не тронут.

— Я вижу, что семейная встреча доставляет вам огромное удовольствие — произнес позади него мелодичный, чуть насмешливый голос, и Гаэтано, к ужасу своему, понял, что повернулся спиной к герцогине.

— Простите, ваша светлость, — сказал он, поспешно поворачиваясь к хозяйке лицом и покраснев при этом до самых корней волос. — Я и впрямь был так поражен встречей с кузиной, что даже позабыл о хороших манерах. Надеюсь, что вижу вас в полном здравии?

— В как нельзя лучшем, — с улыбкой, в которой проглядывало неподдельное веселье, ответила герцогиня.

В этот момент Гаэтано посетила ошеломляющая мысль о том, что этой юной красавице известно всё о нем и о его детском увлечении Франческой, что она умышленно свела их вместе. Но для чего это ей? Чтобы проверить его решимость? Чтобы напомнить о том, что узы брака следует ставить превыше любви? Он глянул еще раз в ее сторону и увидел, что сидевший рядом с ней Родольфо смотрит на него с точно таким же выражением, как и юная герцогиня. Опасная пара, подумал Гаэтано.

Остаток проведенного за столом времени Гаэтано посвятил герцогине, хотя его не переставали тревожить тихий шорох платья и смех флиртовавшей со вторым своим соседом Франчески. Пока с губ Гаэтано слетали вежливые слова, ум его продолжал лихорадочно работать. Замужем ли Франческа? И если да, то где ее муж? В том, что это не второй ее сосед, выглядевший совсем еще юнцом, Гаэтано был практически уверен. Сосредоточиться на том, ради чего он, собственно, сюда прибыл, оказалось неимоверно трудно.

Завтра на конфиденциальной аудиенции он должен был сделать официальное предложение герцогине. Оба они знали истинную цель его визита, и сейчас Гаэтано размышлял о его возможном исходе. Ждут ли от него, что он поклянется в вечной любви? Он хорошо представлял насмешливый взгляд, которым окинет его герцогиня. Никаких указаний, каким образом следует добиваться ее расположения, отец не дал.

Когда герцогиня поднялась со своего места, встали и все остальные. Она провела их в другой зал, где уже играла музыка, а вокруг низеньких столиков были расставлены стулья. Герцогиня извинилась перед Гаэтано за то, что вынуждена покинуть его, но ей необходимо перекинуться парой слов с командующим беллецианским флотом. Гаэтано остался в одиночестве. Франческа сидела за столиком в другом конце зала, и Гаэтано потянуло присоединиться к ней. Какие, в конце концов, могут быть возражения против того, чтобы он сел рядом со своей кузиной? Особенно, если учесть, что больше никого знакомого у него здесь нет.

— Что такое ты говоришь? — сказал Ральф. — Рассел украл у тебя какую-то игрушку? Не слишком ли много шуму из-за пустяков?

Джорджия скрипнула зубами.

— Это не игрушка, — стараясь сохранять спокойствие, начала она объяснять снова. — Это украшение, на которое я долго собирала деньги, а потом купила его в антикварном магазине.

— Не так уж важно, что это такое, — голосом, который должен был выражать ее предельную беспристрастность, сказала Мора. — Думаю, ты согласишься, Ральф, с тем, что Расселу следует уважать чужую собственность.

Вечером в эту среду все четверо сидели вокруг кухонного стола. Джорджия потребовала созвать семейный совет, и Мора сразу же поняла, что произошло что-то по-настоящему нехорошее. Семейные советы были редкими событиями и собирались только в тех случаях, когда надо было принять какое-то важное решение или, если оно уже было принято родителями, оповестить о нем всю семью.

— А кто сказал, что я взял эту ее дурацкую лошадку? — агрессивно проговорил Рассел. — Зачем она мне сдалась? Джорджия сама, наверное, сунула ее куда-нибудь, а потом забыла об этом.

Ральф немедленно сменил свою точку зрения.

— Джорджия говорит, что это ты взял ее, — проговорил он брюзгливо. — И, похоже, считает, что ты это сделал, чтобы досадить ей.

Рассел пожал плечами, что было не слишком разумно с его стороны, вызвав раздражение обоих родителей.

— Ну, так взял ты эту лошадку или нет? — спросил Ральф.

Наступило молчание. Джорджия затаила дыхание. Если Рассел будет продолжать стоять на своем, можно ли будет попросить родителей обыскать его комнату? Согласится ли на это Ральф? Сейчас он вроде бы на ее стороне, но Джорджия знала, как легко взрослые меняют в ходе спора свою точку зрения. То, что сейчас случится, может повлиять на всё ее будущее в Реморе.

Родериго был подавлен чувством тяжкой вины. Крылатая лошадь была доверена его заботам, а теперь она исчезла. Он заставил Диего еще раз повторить рассказ о ее исчезновении перед двумя уважаемыми гостями из Беллеции. Сын конюшего Овна был уже в Санта Фине и рыскал по ее окрестностям в Надежде отыскать хоть какой-то след жеребенка.

— Корда зацепилась за дерево, — устало проговорил Диего. Он уже несколько раз повторял свой рассказ и искренне верил в то, что говорил. Тем не менее, где-то в глубине души его грызла мысль о том, что он не сумел сохранить доверенную ему тайну.

— Это случилось прошлой ночью, — продолжал Диего. — Я, как обычно, выпустил ее немного размяться, и она летала на Корде. А потом корда зацепилась за высокое дерево в самом углу двора и оборвалась. Она улетела, прежде чем я успел хоть что-то сделать.

— Я послал людей, и они повсюду ищут ее, — несчастным голосом сказал Родериго. — Вскоре мы наверняка найдем ее. Она прилетит домой к матери.

— Если еще прежде ее не найдет кто-то другой, — заметил Лючиано.

— Мы сейчас же сходим к матери жеребенка, — сказал Детридж, и оба Странника направились в конюшню. Звездочка неподвижно стояла в своем стойле.

— Совсем ничего не ест, — покачав головой, сказал Родериго.

Детридж подошел к серой кобыле и, ласково погладив, что-то прошептал в ее ухо. Звездочка качнула головой, словно показывая, что поняла сказанное.

— Это ж просто шутка была, — раздраженно пробормотал Рассел. — Потом я бы вернул ей эту безделушку.

— Пойди и немедленно принеси ее, — строго проговорил Ральф.

Когда Рассел вышел из комнаты, Ральф извинился перед Джорджией. Признание сына явно принесло ему огромное облегчение. И всё же не такое, какое почувствовала Джорджия. В этот момент она готова была простить Расселу всё на свете, лишь бы только он вернул ее талисман.

Чувство это мгновенно испарилось, как только она увидела, что держит в руке вернувшийся в комнату Рассел.

— Извини, — сказал он с притворным огорчением. — Она, кажется, немного поломана.

На его ладони лежала маленькая этрусская лошадка, а рядом с нею оба ее отломанные крыла.

Всё решавшая для Гаэтано встреча с юной герцогиней состоялась не в апартаментах дворца, а в садике, устроенном на крыше дома ее отца. Альфредо, слуга регента, проводил молодого ди Кимичи в этот сад, казалось, чудесным образом плывший высоко над городом. Гаэтано сразу же увидел, что террасы и дорожки тянутся гораздо дальше, чем это могло бы быть физически возможно. Охвативший его благоговейный страх был несколько умерен тем фактом, что самого Странника нигде поблизости, похоже, не было. По крайней мере, встреча с герцогиней будет их чисто личным делом.

Арианна сидела на каменной скамье, бросая семечки великолепному павлину. Сегодня на ней было простое зеленое шелковое платье, а лицо закрывала ничем не украшенная маска из такого же шелка. Никаких драгоценностей видно не было, волосы свободно спадали на плечи. Она выглядела девочкой, которой, собственно говоря, и была. Девочкой на год младшей, чем Гаэтано, но уже ставшей правительницей большого города-государства. Внезапно Гаэтано стало жаль ее.

Приветствуя гостя, герцогиня поднялась, и павлин бросился прочь. Вскоре Гаэтано услышал его крик уже откуда-то издали.

— Доброе утро, принц, — сказала герцогиня. — Надеюсь, вчерашний обед доставил вам удовольствие?

— Огромное, — ответил Гаэтано, хотя не смог бы припомнить ни одного из подававшихся блюд. На меня это что-то непохоже, промелькнула у него в голове мимолетная мысль.

— Надеюсь также, что вы рады были вновь повидать свою кузину, — продолжала герцогиня. — Я не была уверена, что она примет мое приглашение. Вы, может быть, знаете, что она выступала против меня на выборах правительницы?

— Мне это известно, — ответил Гаэтано, слышавший накануне вечером подробный рассказ об этом от самой Франчески. — Уверен, ваша светлость понимает, что идея эта не принадлежала моей родственнице.

— Ну, одному из ваших родственников она точно принадлежала, — сказала герцогиня. — Хотя и не вашей кузине. У вашего семейства большие планы относительно Беллеции, разве не так?

Разговор шел явно не в дипломатическом русле, но Гаэтано понял уже, что сейчас не время для обмена любезными фразами. Прямота послужит здесь лучше, чем вежливое притворство.

— Ваша светлость, — сказал он, — полагаю, вы знаете, почему я приехал в ваш город. Мой отец направил вашему отцу послание с предложением союза между нашими семействами. Предполагается, что я буду просить вашей руки.

— И вы делаете это? — приподняв бровь, спросила герцогиня. — Разве вам не следует при этом опуститься на колени и поклясться в вечной любви?

— Как я могу это сделать? — в свою очередь спросил Гаэтано. — Я не знаю вас, а не зная, не могу ни любить, ни притворяться влюбленным. Но я обязан подчиняться своему отцу— так я воспитан. И потому я женюсь на вас, если только вы этого захотите. А если мы женимся, я постараюсь быть хорошим мужем и сделать всё, чтобы вы были счастливы.

— Вы честны, принц, — голос герцогини стал мягче, — и это мне нравится. Но, если уж вы собираетесь заключить сделку на рынке невест, надо дать вам возможность взглянуть на товар. — Она начала снимать маску. — И во время сватовства, если это оно и есть, нам, я думаю, лучше называть друг друга по имени. Меня зовут Арианной.

— А меня — Гаэтано, — ответил молодой ди Кимичи. Сейчас он глядел в лицо врага своего отца и то, что он видел, ему очень нравилось.

— Она сломана, — чувствуя, как к горлу у нее подступает тошнота, сказала Джорджия.

— Ну, так я же сказал, что извиняюсь, — буркнул Рассел. Это случайно получилось.

— Она же была завернута. И ты, значит, развернул ее!

— Это можно исправить, — стремясь сохранить мир в семье, вмешалась Мора. — Я могу склеить всё так, что ты даже места стыка не найдешь. Будет как новенькая.

— Ты это нарочно сделал, — сказала, обращаясь к Расселу, Джорджия. — Потому что знал, как она мне дорога.

— С чего бы это, Джорджи? — почти ласково проговорил Рассел. — Не понимаю, почему эта фигурка так много для тебя значит. Это же только безделушка, а у тебя и так целая куча фарфоровых лошадок — сущее ребячество, кстати. Может, это как-то связано с тем типом, у которого ты ее купила? Со старичком, который так подружился с тобою?

Мора и Ральф немедленно насторожились.

— О ком он говорит, Джорджия? — спросила Мора.

— Об одном старикане, который держит антикварный магазин, — объяснил Рассел. — Она всегда заходит туда попить с ним чайку. Удивляюсь, как вы ей это разрешаете. Наши ребята считают его извращенцем.

Разгоревшийся спор готов был затянуться надолго, и Расселе довольной ухмылкой выскользнул из комнаты. Джорджия буквально слышала, как он думает про себя: «ну, свое дело я сделал». Ему удалось перевести огонь всех батарей с себя на Джорджию, которая, как все теперь подозревали, втайне завела дружбу с каким-то грязным старикашкой. Сломанная безделушка была ничто по сравнению с этим.

Только не для Джорджии. Она знала, что Рассел намеренно сломал лошадку. Знала она и то, что мистер Голдсмит вовсе не такой человек, каким его постарался изобразить Рассел, а потому рассеянно отвечала на вопросы Моры и Ральфа, гораздо больше озабоченная своим талисманом. Будет ли он действовать после того, как Мора его починит?

— Послушайте, — наконец проговорила она устало, — почему бы вам не пойти и не познакомиться с ним? Это очень симпатичный старик, и разговариваем мы с ним о всяких вещах вроде этрусков и скачек в Сиене. Что в этом страшного?

Мора вздохнула.

— Так это зачастую начинается, Джорджия. Педофилы обхаживают свои будущие жертвы, делая им всякие подарки и стараясь выглядеть совершенно безобидными людьми.

— Мистер Голдсмит никакой не педофил! — выкрикнула Джорджия. — И никаких подарков он мне не делал — только угощал печеньем. Почему вы никогда не хотите выслушать меня? Я собирала деньги и купила эту лошадку. Теперь Рассел сломал ее, и вы его даже не наказали. А мистер Голдсмит — мой друг. По сути, единственный друг, который у меня есть, — Во всяком случае, в этом мире, подумала она.

В летний дворец Никколо отвез Фалько в своей карете. Жаль было так быстро расставаться с самым младшим из сыновей, но, если мальчик будет чувствовать себя там счастливее, герцог готов был смириться с разлукой. А Фалько и впрямь казался повеселевшим и оживленно обсуждал с отцом поездку Гаэтано в Беллецию и грядущее посещение герцогиней Звездных Скачек.

— Как ты думаешь, папа, он ей понравится? — спросил Фалько. — Почему бы и нет? Он ведь такой славный…

— Понравится ли он, не имеет никакого значения, — ответил герцог. — Вопрос в том, понравятся ли ей другие пункты соглашения.

Фалько слишком хорошо знал отца, чтобы начать расспрашивать, что это за «другие пункты». Вместо этого он спросил:

— Ты полагаешь, она приедет на Скачки?

— Как бы она могла не приехать? — ответил Никколо. — Это ведь большой день для Реморы, день, которым живет весь город.

Фалько видел все Звездные Скачки, начиная с того времени, когда ему исполнилось пять лет, и до одиннадцати. После несчастного случая у него уже просто не хватало духу смотреть, как двенадцать здоровых юношей на великолепных конях скачут вокруг Поля.

— Ты позволишь мне привезти и тебя на Скачки? — спросил Никколо. — Ты ведь сказал, что в этом году хотел бы посмотреть их, и я уверен, что это пойдет тебе на пользу. Будешь сидеть на трибуне вместе со мной, братьями, дядей и нашими почетными гостями.

— Да, папа, я приеду, — ответил Фалько, но на сердце у него было тяжело от сознания, что ко времени Скачек его уже может и не быть в Талии.

* * *

Когда Чезаре, Лючиано и доктор Детридж вернулись в дом Паоло, они встретили там неожиданного гостя, Рафаэллу. Ничего хорошего поведать ей они не могли, но Рафаэлла, похоже, уже знала о свалившейся на них беде.

— Меня прислал Аурелио, — сказала она просто. — По его словам, вам может понадобиться помощь.

— Арфист обладает внутренним зрением? — спросил Паоло.

— Он видит то, чего не видят другие, — ответила Рафаэлла, — хотя не может увидеть то, что видят они.

— Расскажите ей, — сказал Лючиано. — Манушам мы можем довериться.

— Исчезло нечто бесценное для нас, — сказал Паоло. — Лошадь, но совершенно необычная лошадь. Ей всего неделя от роду, но она гораздо крупнее любого жеребенка подобного возраста. И она может летать.

Рафаэлла замерла.

— Zhou volou? — проговорила она с благоговением. — У вас есть такая лошадь?

— Была, — с горечью ответил Чезаре.

— Это был наш добрый знак, — сказал Паоло. — Знак, который родился в Овне и, как мы надеялись, должен был принести нам счастье. Теперь же всё изменилось. Кто-то украл, быть может, наше счастье.

— Для него это обернется несчастьем, — сказала Рафаэлла. — С вашего разрешения, я дам знать людям нашего племени. Наши семьи разбросаны по всей стране, кто-нибудь мог что- то видеть.

— Откуда вам известно о лошадях подобного рода? — спросил Лючиано.

— Мы знаем о лошадях любого рода, — ответила Рафаэлла. — Zhou volou считается добрым знаком и у манушей.

Чуть поколебавшись, Чезаре проговорил: — Простите зато, что я задаю такой вопрос, но, если ваши люди так ценят крылатую лошадь, вернут ли они ее Овну?

Рафаэлла окинула его суровым взглядом.

— Мы не конокрады. Даже если речь идет об обычных лошадях. Крылатая лошадь — священное для нас существо, и мы вернем ее законным хранителям.

— Простите, — сказал Чезаре. — Я доверяю вам, но так тревожусь из-за Мерлы. Я ведь помогал принимать ее, когда она родилась.

— Понимаю, — кивнула Рафаэлла. — Я и сама бы чувствовала то же самое.

* * *

Украсть крылатую лошадь было не так-то просто. Энрико уже прятался в кустах, когда около полуночи Диего позволил жеребенку размять крылья высоко над конюшенным двором. Корда была даже длиннее прежнего и, действительно, временами запутывалась в ветвях. В один из таких моментов Энрико выскользнул из своего убежища и перерезал ее, крепко ухватив ту половинку, которая удерживала крылатую лошадь.

Почувствовав, что укоротившаяся корда ограничивает его движения, жеребенок потянул сильнее, еще больше затрудняя задачу Энрико, старавшегося увести его как можно скорее и дальше. Приходилось управлять движениями парившего высоко над головой жеребенка, пока он не оказался над ровным полем, где Энрико смог, постепенно укорачивая корду, заставить его опуститься на землю. К тому же всё это время лошадка оставалась невидимой для Энрико на фоне затянутого тучами неба. Сейчас она стояла, сложив свои сильные черные крылья и нервно вздрагивая. Что-то ласково шепча ей, Энрико набросил на крылья попону.

В Санта Фине Энрико устроился прекрасно. Записка от герцога послужила ему пропуском в летний дворец ди Кимичи. Там он получил уютную комнатку, а уж о еде и питье и разговоров не было — сколько душа пожелает. Сейчас Энрико незаметно провел крылатую лошадку в конюшню, со старшим конюхом которой, Нелло, он успел уже подружиться. Нелло хорошо знал характер своего хозяина, так что и глазом не моргнул, когда его новый знакомый появился среди ночи с явно украденной лошадью. Не моргнул, даже увидев, что это за лошадь. Другие слуги тоже старались ни о чем не расспрашивать появившегося в замке странного гостя. Проявлять чрезмерное любопытство к делам, касающимся самого герцога, отнюдь не рекомендовалось.

За время своего пребывания во дворце Энрико успел как следует изучить его, подивившись числу комнат и ширине лестниц,

— Господи! — воскликнул он мысленно. — Понятия не имел, до чего же богаты эти ди Кимичи.

Сегодня во дворце бурлила жизнь. Пришло сообщение о том, что герцог привезет на несколько недель во дворец своего младшего сына. Прислуга боготворила Фалько за его добрый характер, за ангельскую улыбку и за пережитую мальчиком трагедию. Повар суетился, приготавливая любимые блюда Фалько, а горничные убирали его спальню и старательно вытирали пыль во всех господских комнатах, чтобы герцог не нашел нигде никакого изъяна.

Энрико наблюдал из расположенной над главным входом лоджии за появившейся на реморской дороге каретой. Решив не показываться на глаза, пока герцог не устроит своего сына, он направился в конюшню, чтобы еще раз взглянуть на свою драгоценную добычу. Помимо всего прочего, Энрико не хотелось встретиться с Фалько. Готовый — за хорошую, разумеется, плату — вонзить лезвие под лопатку любого мужчины, Энрико был гораздо более щепетилен по отношению к больным и калекам, особенно, если это были дети.

* * *

Джорджия лежала в постели, сжимая в руках сломанную лошадку. Жгучие слезы стекали по щекам девочки. Весь ее мир, казалось, рухнул за последние двадцать четыре часа. В миллионный раз она думала о том, насколько было бы лучше, если бы во вторник она перенеслась в Ремору вместо того, чтобы вылеживаться и капризничать. А теперь она даже не знала, сможет ли когда-нибудь еще попасть в Талию. И Расселу с его подлая штучка прошла даром, да к тому же он начал распространять грязные слухи о ее невинной дружбе с мистером Голдсмитом. Как он только может? Провинился он, тут не может быть никаких сомнений, но обсуждают-то сейчас Ральф и Мора ее, Джорджию. Как она его ненавидит!

Она подумала о Гаэтано, Чезаре и Лючиано, о том, с каким уважением и дружеским участием они относятся к ней. И Фалько тоже, Недавно она перехватила его взгляд, в котором можно было прочесть даже нечто большее, чем эти чувства. В школе у нее тоже появилась подруга, Алиса. Теперь они регулярно отправлялись вместе, чтобы перекусить во время большой перемены, и пару раз встречались после школы. Хорошо, что у нее есть теперь школьная подружка. Если бы не Рассел, можно было бы считать, что жизнь определенно меняется к лучшему. Сейчас же Джорджия чувствовала себя пойманной в западню, бессильной избежать пытки, которой стала для нее необходимость жить в одном доме с ненавистным ей человеком. И она даже не сможет навещать мистера Голдсмита, если Рассел сумеет достаточно напугать родителей своими выдумками.

Внезапно Джорджии захотелось стать одной из ди Кимичи, человеком, у которого достаточно денег и власти, чтобы устранять своих противников. В эту минуту она, не колеблясь, направила бы к Расселу наемного убийцу. И тут собственные мысли привели ее в ужас. Так вот что означает быть таким, как герцог Джильи! Единственная между ними разница в том, что у него действительно есть и власть, и деньги. Джорджии стало стыдно.

В дверь постучали.

— Джорджия, — послышался негромкий голос Моры, — можно зайти к тебе?

— Ваша светлость! — Шепот донесся откуда-то из-за спины герцога. Лишь усилием воли он заставил себя не отпрыгнуть в сторону, а медленно обернуться.

— Простите, что побеспокоил, ваша светлость, — сказал Энрико. — Но я подумал, что вы, может быть, собрались уже уезжать, а мне не хотелось, чтобы вы упустили то, что я намерен вам показать.

Он провел герцога к самому дальнему в конюшне стойлу, Стоявшая там с бессильно опущенными крыльями лошадка была темнее, чем даже падавшая на нее густая тень.

— Ты все-таки добился своего! — с заблестевшими глазами воскликнул герцог. — Какая чудесная малышка!

Шагнув вперед, он погладил лошадку, горестно фыркнувшую в ответ.

— Нелло! — позвал герцог. — Иди сюда!

Из темноты появилась фигура старшего конюха.

— Слушаю вашу светлость, — поклонился он.

— Что можно сделать для этой малютки? — спросил Никколо.

— Она немного хандрит, ваша светлость, — ответил Нелло.

— Вполне естественно, — кивнул Энрико. — Скучает по матери.

— Но скоро она оправится, — сказал Нелло. — Можете не опасаться, ваша светлость. Я за ней буду ухаживать, как за своим ребенком.

— Я тоже, ваша светлость, — добавил Энрико.

Герцог взглянул на эту парочку и вздрогнул от отвращения. Тем не менее, в их умении обращаться с лошадьми он был полностью уверен.

* * *

— Хотел бы я, чтобы тут была Джорджия, — с несчастным видом проговорил Чезаре.

— Что совершить она может такого, на что мы не способны? — спросил Детридж.

— Ничего, наверное. Просто хочется, чтобы и она знала о Мерле.

— Врата, однако, остаются стабильными, не так ли? — сказал Лючиано. — Я имею в виду, что со времени ее первого перехода время в наших мирах текло с одинаковой скоростью. Если ее нет здесь сегодня, то и в ее мире прошла, вероятно, только одна ночь.

— Не обязательно, — заметил Паоло. — Не исключено, что завернется завтра, а мы обнаружим, что она стала на четыре года старше. Хотя, скорее всего, ты прав.

Ни Лючиано, ни Чезаре мысль о том, что Джорджия, вернувшись, может оказаться старше любого из них, явно не пришлась по душе.

В конюшнях Овна царило уныние. Всю вторую половину дня все, собравшиеся здесь, рыскали по окрестностям Санта Фины и лишь поздним вечером вернулись в Ремору с тем, чтобы на следующее утро продолжить поиски. Никто из них в глубине души не верил, что Мерла исчезла случайно и найдется спокойно разгуливающей по полям. Даже если это и так, то много ли шансов, что нашедший чудесную лошадку не оставит ее у себя в надежде принести счастье своему дому?

Но, если крылатый жеребенок был украден, это означало, что секрет Овна стал кому-то известен.

— Вы уверены, что никто из вас не обмолвился о ней при ди Кимичи? — спросил Паоло.

— Вполне уверены, — ответил Чезаре. — Мы и вообще о лошадях с ними не разговаривали, верно ведь?

— Верно, — подтвердил Лючиано. — Более того, даже если бы мы и проговорились, я не думаю, что они рассказали бы об этом своему отцу. Или кому-либо еще.

— Вижу я, что эти Кимичи благорасположением твоим стали пользоваться, — сказал Детридж. — Не запамятовал ли ты, сколь зла причинили они тебе? И самой герцогине?

— Как я могу об этом забыть? — спросил в свою очередь Лючиано. — Я ведь каждый день живу, ощущая последствия их поступка. Но эти двое, младшие в семье, совсем не такие, как их отец. И их двоюродный брат, если уж на то пошло. Не думаю, что этих ребят так уж волнуют планы главы их семейства.

— А всё же тот из них, который не слишком собою красив, Намерен в брак вступить с юной Арианной, лишь бы только отцу своему угодить, — сказал Детридж.

— О, стало быть, вы знаете об этом? — более спокойным, чем сам он мог ожидать, голосом спросил Лючиано.

— Прости, Лючиано, — с несчастным видом ответил его приемный отец. — Мне об этом поведал мастер Рудольф. Я не собирался говорить тебе, но ты, видится мне, слишком уж уверен в том, что тот знатный юноша — друг тебе. Я лишь сказать хочу, что он сын отца своего и послушен ему будет.

— А как насчет Арианны? — сказал Лючиано. — Она тоже будет послушна? Продаст себя сыну, а свой город его отцу? Никогда она на это не согласится. Она дочь своей матери.

— Ну, вот и всё, — сказала Мора, — Теперь я поставлю ее в сушильный шкаф, и она станет как новенькая.

У лошадки снова были крылья, причем мест, где они были переломаны, нельзя было даже заметить. Работать с клеем Мора умела и отлично выполнила свою задачу.

— Не надо, — сказала Джорджия. — Пусть она останется в моей комнате.

Мать вздохнула.

— Как хочешь. Только клей будет затвердевать дольше, если ты не положишь ее в какое-нибудь теплое место.

— Я поставлю ее на подоконник, — сказала Джорджия. — Лучше я подожду, но не дам Расселу еще раз добраться до нее. Ты же сама должна была увидеть, что он нарочно сломал ее.

Это было верно. Крылья выглядели так, словно их аккуратно отломили от спины лошадки. Море же не хотелось верить в то, что Рассел способен на подобный вандализм. Ей хотелось, чтобы в семье всё было тихо и мирно, и она просто не была способна признать тот факт, что ее дочь и пасынок ненавидят друг друга.

— Я вижу, что тебе сейчас очень тяжело, Джорджия, — сказала она. — Ты не хотела бы на время съездить куда-нибудь?

Джорджия удивленно посмотрела на мать. Доктор Кеннеди заявила, что девочка достаточно здорова, чтобы уже на следующий день отправиться в школу. «Немного переутомилась, к концу семестра такое часто бывает. Слишком уж много задают им» — таков был ее диагноз.

— А как же школа? — спросила Джорджия.

— Ну, пару дней как-нибудь обойдется. Тем более, что на дом вам уже ничего задавать не будут. Мать Алисы спросила у меня, не хочешь ли ты поехать вместе с ее дочерью, когда та в воскресенье отправится к отцу в Девон. Алиса очень хочет, чтобы ты согласилась, и, знаешь ли, у нее там есть собственная лошадь.

— Я знаю, — автоматически ответила Джорджия, в мозгу которой одна мысль перегоняла другую. Было бы просто здорово оказаться подальше от царившей сейчас в этом доме атмосферы, да и побыть в обществе Алисы было бы совсем не плохо. А больше всего Джорджию радовала мысль о том, что Алиса сама пригласила ее. Подружились-то они ведь совсем недавно. Однако сможет ли она переноситься в Ремору из Девона? Впрочем, она ведь не знает, сможет ли вообще перемещаться из мира в мир с поломанным талисманом.

— Когда ты виделась с мамой Алисы? — стараясь выиграть время, спросила Джорджия.

— Она позвонила мне на работу, — ответила Мора. — Алиса забеспокоилась, когда ты и сегодня не пришла в школу. Она хотела пригласить тебя сама, но побоялась, что ты так и не появишься до конца семестра.

— В общем-то идея мне нравится, — проговорила Джорджия.

Мора облегченно вздохнула. Один комплект подростковых гормонов окажется далеко от дома, и, быть может, ей удастся уговорить Ральфа, воспользовавшись отсутствием Джорджии, серьезно поговорить с Расселом. Кроме того, это лишит Джорджию возможности встречаться со странным стариком, о котором столько наговорил Рассел. Во всяком случае, до тех пор, пока Мора не выяснит, что этот человек собой представляет.

* * *

Фалько ковылял вниз по большой лестнице летнего дворца. Всё Утро у него прошло в ожидании Лючиано и, как он надеялся, Джорджии. Но они не пришли. Дворец был пустынен и тих. Решимость Фалько пошла вдруг на убыль. Легко и просто вести в обществе двух Странников дерзкие речи о новой жизни в мире Джорджии, но что, если его план не сработает? Талисман может и не перенести его в другой мир. Что, если он застрянет где-то между мирами? Полужизнь, которую он ведет здесь, все-таки лучше, чем вообще никакой жизни, К своему здешнему существованию он, по крайней мере, как-то приспособился.

Если же всё сработает, то — Фалько это знал — как же его будет не хватать всей семье, а больше всего — Гаэтано и отцу. С тех пор, как Фалько услышал о намерении герцога сделать его — без всякого к тому призвания — служителем церкви, он понял, что для отца он стал теперь совсем иным, чем другие сыновья. «Я не разочарую его, — поклялся самому себе Фалько. — Лучше уж навсегда уйти отсюда».

Фалько глянул вниз, прикидывая, сколько ступеней ему еще осталось, а затем оглянулся, чтобы оценить, сколько их он уже преодолел. Уголком глаза он заметил синий плащ, мгновенно скрывшийся за одной из колонн. Он и до этого несколько раз попадался Фалько на глаза. В доме был еще кто-то, помимо самого Фалько и слуг.

В это мгновение зазвенел колокольчик у входной двери, и слуга ввел Лючиано. Фалько обрадовался, увидев его — пусть даже он и на этот раз пришел один.

Молодой Странник, перепрыгивая через ступеньки, взбежал по лестнице и остановился перед Фалько еще прежде, чем тот успел опомниться.

— Прости, но я только сейчас смог освободиться, — сказал Лючиано. — Всё утро провел в городе по другому делу. Нам надо поговорить где-нибудь наедине.

В четверг Джорджия осторожно сняла лошадку с подоконника и внимательно осмотрела ее. Всё выглядело как нельзя лучше. Завернув фигурку, Джорджия спрятала ее в карман. Сегодня она заберет ее с собою в школу, а ночью увидит, сможет ли починенная лошадка перенести ее в Ремору.

Алиса была уже в классе. Лицо девочки вспыхнуло от радости, когда она увидела, что с Джорджией всё вроде бы в полном порядке. Джорджия и впрямь Чувствовала себя намного лучше, чем даже сама ожидала. Накануне она боялась, что свалившиеся на нее заботы и тревоги вообще не дадут ей уснуть, но выспалась она хорошо и сейчас ощущала себя здоровее и крепче, чем всё последнее время.

— Поедешь в Девон? — шепнула ей Алиса во время переклички. — Моя мама вчера говорила об этом с твоей.

Джорджия кивнула.

— Еще бы. Это же просто здорово будет. Разрешишь мне покататься на твоей лошади?

— Конечно, — ответила Алиса. — По очереди будем.

— Алиса, а ты умеешь на неоседланной лошади ездить? — шепотом спросила Джорджия.

Алиса успела только лишь кивнуть, прежде чем миссис Йейтс выгнала обеих из класса за болтовню.

* * *

Лючиано изумленно оглядел громадный бальный зал. В дальнем конце были сложены прикрытые полотном музыкальные инструменты, а сотни зеркал отражали две стоявшие посреди зала мальчишеские фигурки. Нельзя сказать, что подобное зрелище произвело на Лючиано приятное впечатление.

— А здесь нигде нет… ну, комнаты поменьше? — спросил Лючиано.

— Всё в порядке, — ответил Фалько. — Сюда кто-нибудь заходит, только когда собирается вся семья. — Он заковылял дальше.

— Вот здесь, в оконной нише, нам будет удобнее всего, — Добавил он, обернувшись к своему гостю.

Лючиано почувствовал прилив сострадания к одинокому мальчику, царством которого стало это огромное унылое здание. Они сели, скрытые призрачными силуэтами арфы и клавикордов, а затем негромко заговорили о Джорджии и о том, как Фалько собирается осуществить свой побег в другой мир.

— Я думаю, — сказал Лючиано, — что тебе надо будет совершить пробный рейс.

— Как это? — спросил Фалько.

— Ну, что-то вроде тренировочного заезда перед скачками, — объяснил Лючиано. — Нужно, чтобы Джорджия принесла тебе талисман, а ты попробовал отправиться вместе с нею, когда она будет возвращаться к себе. В ее мире тогда будет утро, и ты сможешь увидеть, нравится ли он тебе. Не думаю, что такое важное решение стоит принимать, не разобравшись, к чему оно приведет, там ведь всё совсем не такое, как вот это. — Он широким жестом руки показал на пустой бальный зал.

— Я и хочу, чтобы всё было совсем не таким, — ответил Фалько. — Я сделаю это. Когда, как ты думаешь, вернется Джорджия?

А вот об этом и сам Лючиано не имел ни малейшего понятия. И в первый раз за всё время он начал беспокоиться о Джорджии.

Гаэтано был в слишком большом смятении чувств, чтобы наслаждаться своим пребыванием в Беллеции. Вне всяких сомнений, город был удивительно красив. Как ни любил Гаэтано свою родную Джилью, он должен был признать, что Беллеция не менее прекрасна. Регент попросил своих старших братьев, Эгидио и Фьорентино, показать Гаэтано город, и они проводили целые дни, катая молодого ди Кимичи по каналам и развлекая его забавными историями из тех времен, когда оба брата были мандольерами.

Оба они оказались прекрасными спутниками, всегда готовыми посмеяться и рассказать забавный анекдот, совсем не похожими на своего внушающего некоторую робость младшего брата. В первый же день, когда на веслах сидел Эгидио, Фьорентино попросил его направить лодку к одному из причалов для traghetto — паромов. «Оттуда нам машет рукой какая-то женщина, — сказал он. — Должно быть, приняла нас за паром».

Гаэтано поднес руку козырьком к глазам. Даже на таком расстоянии и против солнца он безошибочно узнал в этой женщине свою кузину Франческу. Уже не первой молодости мандольеры были отнюдь не против принять в свою лодку молодую красивую женщину, особенно после того, как Гаэтано объяснил им, что это его родственница.

— Что вы все тут делаете? — спросила Франческа после того, как закончились взаимные представления и она уселась на выложенное подушками сидение мандолы. — Ты, Гаэтано, похож сейчас на туриста.

— Не совсем, — заметил Фьорентино. — Будь это так, мандольер в лодке был бы помоложе. Мы с братом давно уже оставили это ремесло, хотя вполне еще способны показать почетному гостю наш город.

— Так уж давно это не могло быть, — возразила Франческа. — Насколько я знаю, мандольеры покидают свою профессию в возрасте двадцати пяти лет.

Комплимент явно пришелся братьям по душе, хотя они и восприняли его как добрую шутку.

— Я и сама бы не прочь получше познакомиться с этим городом, — сказала Франческа. — Мой кузен-посол в прошлом году привез меня сюда, чтобы выдать замуж, и я почти не видела Беллецию, за исключением разве что собора и рынка на деревянном мосту. Большую часть времени мне приходилось проводить во дворце мужа, где всё мое общество составляла одна лишь горничная.

— А не ваш муж? — спросил Эгидио, которому было кое-что известно о подоплеке этого брака.

— Нет, — ответила Франческа. — Советник Альбани сразу же уехал на юг, чтобы присматривать за своими виноградниками возле Читтануовы.

Она не стала добавлять, что заставила Ринальдо ди Кимичи пообещать сделать всё для скорейшего расторжения ее брака со старым советником, заявив при этом, что и минуты не останется в Беллеции, если муж не будет убран с ее глаз куда-нибудь подальше. Чистой правдой было то, что у Альбани имелись на юге виноградники. Дохода они практически не приносили из-за болезни, поразившей лозы. Солидное приданое невесты, предложенной ему ди Кимичи, и было главной причиной, по которой старик согласился жениться. А вот освободиться от навязанного ей брака Франческе оказалось намного сложнее, чем она воображала. Альбани был достаточно умен, чтобы не спешить расстаться с уже полученным приданым.

Для семейства ди Кимичи сложилась довольно деликатная ситуация. Франческа поначалу предполагала, что сможет возвратиться в Беллону сразу же после завершения фарса с выборами герцогини, но в полученном от самого герцога Никколо послании было сказано, что до момента расторжения брака ей следует оставаться на месте. Ради сохранения престижа семейства и поддержания видимости, что в Беллецию она прибыла из своих чисто личных соображений.

— Для нас будет истинным удовольствием показать вам и принцу наш город, — сказал Эгидио.

Гаэтано даже в голову не пришло удивиться, каким образом Франческа узнала, что он именно в это время будет проплывать мимо причала и как случилось, что она покинула свой особняк без всякого сопровождения. Ему просто доставляло удовольствие находиться в ее обществе. Так и получилось, что ближайшую пару недель он проводил время с Франческой и братьями Росси, знакомясь с городом — как с воды, так и на суше.

Они посетили острова, где Гаэтано купил Франческе кружева и зеркало, а себе — великолепный новый кинжал. На Бурлеске они полакомились изумительно вкусными пирожными, а на Мерлино побывали в музее стекла. Там Гаэтано осмотрел стеклянную маску и прочел рассказ о том, как принц Реморы танцевал с герцогиней, носившей оригинал этой маски, и как маска разбилась, когда герцогиня случайно поскользнулась. С тех пор в Беллеции все незамужние женщины старше шестнадцати лет стали обязаны носить маски.

— Единственная светлая сторона моего кошмарного замужества, — прошептала Франческа, — состоит в том, что мне ненужно носить маску. Не понимаю, как герцогиня может выдерживать это. Какой смысл быть молодой и красивой, иметь множество чудесных нарядов и драгоценностей, если никому не позволено увидеть твое лицо? Полагаю, что вскоре она выйдет замуж, просто чтобы избавиться от этого кошмара.

Этот разговор заставлял Гаэтано чувствовать себя не в своей тарелке. Он не знал, стоит ли рассказать Франческе о том, для чего он приехал в Беллецию, или о том, что почти каждый вечер, обедая в покоях герцогини, он сидит за столом рядом с нею, видит ее не прикрытое маской лицо и зовет ее Арианной.

— Должно быть, это был брат нашего дедушки, — заметила Франческа, прочитав прикрепленный рядом с маской ярлык.

Эти слова вернули Гаэтано к действительности. И он, и Франческа принадлежали к роду ди Кимичи, это их предок танцевал с той герцогиней. Была ли Арианна ее потомком, Гаэтано не имел ни малейшего представления, но знал, что, согласно семейному преданию, Герцогиня Беллеции отравила юного принца Реморы. Гаэтано сожалел о том, что в свое время без особого внимания слушал эту историю. Трудно удивляться тому, что между ди Кимичи и Беллецией существовала вековая вражда.

Вопрос в том, сможет ли брак между ним и Арианной положить конец этой вражде?

— Ну нет, сынок, ты уж постарайся удержаться на ней! — громко расхохотавшись, воскликнул Уильям Детридж.

У него и Чезаре был теперь общий секрет — они учили Лючиано ездить верхом. Пытались, во всяком случае. Лючиано отнюдь не был прирожденным наездником и то и дело вылетал из седла. Правда, учебой они занимались на поросшем мягкой травой поле, так что всё ограничивалось синяками и некоторым ущербом для самолюбия. Лючиано не хотел, чтобы Джорджия узнала об этих уроках, так что брать их он решил либо рано утром, либо поздним вечером.

Решение свое Лючиано принял в то утро, когда увидел Чезаре, отправлявшегося на тренировку верхом на неоседланной лошади. Лючиано позавидовал непринужденной посадке мальчика, словно воедино слитого с великолепным Архангелом. И ему всё еще было больно при воспоминании о том, как Джорджия и Чезаре скакали верхом из Санта Фины в то время, как он и Фалько следовали за ними в карете. Даже на три года младший Фалько был до несчастного случая отличным, вне всяких сомнений, наездником.

— Будь я сейчас в двадцать первом столетии, — сказал однажды Лючиано своему приемному отцу, — в следующем году постарался бы получить водительские права. Ну, права, разрешающие самостоятельно управлять самодвижущимися экипажами, о которых я как-то рассказывал. Мой папа даже дал мне пару уроков на автодроме спортивного центра. Теперь всё это ни к чему — у меня даже и велосипеда нет. Могу с равным успехом начать учиться управляться с тальянским транспортом.

Какое-то время Детридж молчал. От Лючиано редко приходилось слышать рассказы о его прошлом, лежавшем в том далеком, полном машин будущем, которое ученому елизаветинских времен трудно было даже вообразить.

— Стало быть, следует тому научиться, — только и произнес он, взяв мальчика в свои медвежьи объятия.

С этого и начались их уроки, в тайну которых они посвятили и Чезаре. Заниматься они начали с седлом, хотя Лючиано страшно хотелось поскорее перейти к езде на неоседланной лошади, взяв за пример для подражания ловкость и искусство Чезаре.

— Не пытайся бегать, прежде чем научишься ходить, — предостерег Чезаре.

— Рысью ехать у меня уже вроде бы получается, — пропыхтел Лючиано, подпрыгивая на спине Дондолы, смирной гнедой кобылы, специально подобранной для этих уроков.

— Не тревожься, — сказал Детридж. — Мы из тебя еще настоящего конника сотворим.

Выйдя в тот день из школы, Джорджия никак не могла решить, что же ей дальше делать. Домой идти не хотелось, потому что там, скорее всего, ее уже ждал Рассел, но и заглянуть в антикварный магазин она, памятуя о его гнусной клевете, тоже не решалась. Она не раз уже задумывалась о том, каким образом ему удалось проведать о ее визитах к мистеру Голдсмиту. Рассудив наконец, что одновременно быть дома и шнырять вокруг магазина Рассел никак не может, она все-таки решила навестить старика.

Когда Джорджия вошла в магазин, мистер Голдсмит был занят с одетой в твидовый костюм дамой, покупавшей набор из двух зеленых ваз. Джорджия присела в уголке и начала листать старые номера «Сельской жизни», лежавшие на круглом Мраморном столике. Когда покупательница вышла, мистер Голдсмит сунул в ящик кассы десятифунтовую купюру. Настроение у него было прекрасным — первая как-никак удачная сделка за последние несколько дней.

— Сегодня ты выглядишь получше, дорогая моя, — сказал он.

— Со мной всё в порядке, — ответила Джорджия. — Врач сказал, что это было просто переутомление.

— А лошадка твоя нашлась?

— Да, у Рассела, — хмуро проговорила Джорджия. — Его заставили вернуть мне эту лошадку, но он отломал ей крылья. Посмотрите.

Она вынула починенную лошадку из кармана и развернула ее. Мистер Голдсмит осмотрел крылья.

— Кто-то хорошо потрудился, чтобы починить ее, — заметил он.

— Это моя мама, — ответила Джорджия. Сказать, что не знает, насколько хорошо починена лошадка, до того, как проверит, способна ли она по-прежнему переносить ее из мира в мир, Джорджия, разумеется, не могла.

— Стало быть, ты оказалась права насчет своего сводного брата? — спросил мистер Голдсмит. — И как отреагировали твои родители?

— Никак! — с горечью проговорила девочка. — Неприятности в результате у меня, а не у него.

— Что за неприятности?

— Да ничего особенного, — поколебавшись, ответила Джорджия. — Я, собственно, зашла сказать вам, что лошадка нашлась и что я на время уезжаю из города. Полагаю, что родители хотят хоть ненадолго разъединить нас с Расселом.

— Мне будет не хватать тебя, — сказал мистер Голдсмит, — но идея неплохая.

— Да, — сказала Джорджия. — И я собираюсь покататься в Девоне на настоящей лошади… лошади моей подруги.

Одно из зеркал Родольфо было настроено на Большой Канал. Оно следило за мандолой, в которой находились его братья, молодой ди Кимичи и его кузина. Он улыбнулся, увидев, как головы молодых людей склонились друг к другу, когда Гаэтано начал показывать что-то Франческе.

— Всё идет хорошо, не правда ли? — произнес голос за его спиной.

Родольфо обернулся к Арианне и вновь улыбнулся — теперь уже ей.

— Не слышал, как ты вошла. Старею, наверное.

Прошедшая потайным ходом Арианна положила руку на плечо Родольфо.

— Ничего подобного, — сказала она. — А они выглядят счастливыми, не правда ли?

— Опасную ты затеяла игру, — проговорил Родольфо.

— Затеяла игру? Я? — широко раскрыв глаза, ответила Арианна. — Но ведь вполне естественно, что принц проводит время со своей единственной в Беллеции родственницей, разве не так?

Родольфо приподнял бровь.

— Знаешь ли, ты с каждым днем становишься всё более похожей на мать.

Арианна не была уверена, следует ли воспринять эти слова как комплимент.

Джорджия лежала, сжимая в руке починенную лошадку, думая о Реморе и не осмеливаясь уснуть. При мысли о том, что она не сможет перемещаться между мирами, ее охватывал ужас. Но едва почувствовав, что начинает погружаться в сон, она дала торжественное обещание: «Если я вернусь в Ремору, то постараюсь выполнить просьбу Фалько как можно быстрее — прежде чем Рассел сумеет вновь добраться до талисмана».

Отворив глаза, Джорджия увидела солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели черепичной крыши на золотистую пыль сеновала Овна. Слышно было, как внизу постукивают по каменному полу копыта лошадей, пережевывающих набросанное в их кормушки сено. Она вернулась!

Джорджия изумленно взглянула на маленькую лошадку, зажатую в ее руке. Такая крохотная и уязвимая, но, тем не менее, лишить этот талисман его волшебной силы Расселу не удалось. Стряхнув соломинки со своего непритязательного реморского костюма, Джорджия стремглав спустилась по лестнице и бросилась в дом Паоло, подгоняемая желанием поскорее узнать, сколько времени прошло здесь после ее последнего посещения Реморы и что за это время произошло.

В доме, похоже, никого не было. Джорджия почувствовала смешанное с беспокойством разочарование. Пустым этот дом ей еще никогда не приходилось видеть.

Джорджия сидела за аккуратно выскобленным кухонным столом в состоянии полной растерянности. Где Лючиано и Детридж, где все остальные? А потом она услышала какой-то звук, доносившийся из угла. Близнецы спали в большой деревянной колыбели, и один из них громко посапывал во сне. Стало быть, по крайней мере, Тереза должна быть где-то поблизости. Джорджия вскочила на ноги и выбежала на задний двор. Тереза спокойно кормила там цыплят, а три девочки помогали ей, взвизгивая от притворного ужаса каждый раз, когда куры клевали зерна рядом с их босыми ногами.

Тереза подняла глаза, увидела появившуюся во дворе Джорджию и улыбнулась ей. Джорджия почувствовала, что у нее вновь сжалось сердце, как бывало каждый раз, когда она видела семью Чезаре. Не то, чтобы ей хотелось иметь пятерых младших братишек и сестренок, но было что-то в том, как они дружелюбно относились друг к другу, считая это чем-то само собой разумеющимся. Это создавало обстановку тепла и уюта, которой так не хватало в доме Джорджии.

Любопытно, что Тереза думает о ней, пришло вдруг в голову Джорджии. Знает ли Тереза о том, что Джорджия — девочка? Или о том, что она — Странница? Джорджия не была уверена даже в том, что Тереза знает о принадлежности своего мужа к этому братству. Тереза всегда относилась к Джорджии гостеприимно и доброжелательно — точно так же, как к Лючиано и доктору Детриджу, хотя и увидела ее впервые уже после прибытия гостей из Беллеции.

— Доброе утро, Джорджио, — сказала Тереза, отгоняя петуха в сторону от детишек и присматривая за тем, чтобы каждая курица получила причитающуюся ей долю зерна. — Заспался сегодня?

— Доброе утро, — ответила Джорджия. — У меня что-то счет времени потерялся. Какой сегодня день?

— Четверг, — ответила Тереза, с некоторым любопытством взглянув на Джорджию.

В Реморе, стало быть, прошло два дня точно так же, как и в мире Джорджии. Значит, врата по-прежнему сохраняют стабильность. В Реморе, сообразила Джорджия, был в точности тот же день недели, что и в ее мире. Выходит, она втиснула в четверо суток восемь дней, пережитых ею в двух мирах. Нечего удивляться, что она почувствовала себя совершенно измотанной! Сейчас ей не терпелось узнать, что за вторник и среду успело произойти в Реморе.

— А где все остальные? — стараясь не выдать голосом свое волнение, спросила Джорджия.

— На скаковой дорожке, — улыбнулась Тереза. — Теперь до самых Скачек Чезаре больше нигде не найдешь.

«А где Лючиано?», подумала Джорджия, но не успела задать вопрос, потому что из-за ворот донесся стук копыт.

— Вот и они, — с радостно заблестевшими глазами сказала Тереза. — И наверняка голодные.

Быстро разбросав остатки зерна, она, словно пастух овец, начала подгонять детишек к дому. Джорджия взяла Эмилию за руку, а на вторую руку подхватила Марту. Тереза улыбкой поблагодарила за помощь, а затем, когда все вошли в дом, сказала:

— Беги, встречай, если хочешь. Тут я и сама управлюсь.

Джорджия бросилась к конюшне и едва не столкнулась с выходившим оттуда Лючиано, раскрасневшимся и смеющимся. При виде Джорджии его лицо засветилось от радости.

— Джорджия! — воскликнул он, хватая ее за руки. Вернулась, слава Богу!

Джорджия вздрогнула так, словно его прикосновение обожгло ее, но тут же расслабилась и с ответной улыбкой проговорила:

— Мне очень жаль, но раньше вернуться я просто не могла. В первую ночь из-за усталости, а потом мой сводный брат сломал талисман. Я не была уверена, что вообще смогу вернуться,

Внезапно она почувствовала, что готова пуститься в пляс на булыжниках двора. Она вновь была в Реморе, Рассел не сумел испортить самую для нее важную во всем мире вещь, и Лючиано был так обрадован их встречей. И тут же она увидела, что счастливое выражение начало исчезать с его лица. То же самое было и с остальными, вышедшими из конюшни. Быстрая радостная улыбка при виде Джорджии тут же сменялась какой-то глубокой, еще не нашедшей своего выражения печалью.

— Что случилось? — встревожено спросила Джорджия.

— Исчезла Мерла, — негромко ответил Лючиано. — Мы думаем, что ее украли.

* * *

Немного позже Паоло спросил у Джорджии, удалось ли ей как следует отдохнуть.

— Да, спасибо, — ответила Джорджия. — Но задержалась я не из-за усталости. Мой сводный брат украл талисман и сломал его.

— Он знал, для чего этот талисман служит? — с потрясенным видом спросил Паоло.

— Нет. Ему это просто доставило удовольствие. Он знал, что эта вещь мне дорога, и хотел сделать мне больно.

— Он не совсем в своем уме?

— Можно сказать и так, — ответила Джорджия. — Так или иначе, но жить рядом с ним — сущая мука.

Паоло задумался. Джорджия видела, как трудно ему понять то, что кто-то способен так вести себя по отношению к человеку из собственной же семьи. Она знала, что Чезаре никогда бы не повел себя так со своими сводными сестренками и братишками.

— Из-за него ты чувствуешь себя несчастной, — сказал наконец Паоло. — Может быть, именно поэтому талисман и отыскал тебя. Лючиано был болен телом, а у тебя страдает душа. Это позволяет тебе лучше понимать наши беды.

— Может быть, — ответила Джорджия.

Паоло взял ее за руку.

— Запомни, — сказал он, — ничто не длится вечно. Злое точно так же, как и доброе.

* * *

Фалько вновь вернулся к одинокой жизни, которую вел до того, как ее нарушило появление Гаэтано. Оставалось только бродить по дворцу, надеясь на приход Лючиано и Джорджии, завораживающих воображение чужестранцев из иного мира. Он часами сидел в библиотеке, пока тело не начинало неметь, а затем отправлялся в свои мучительные странствия по огромному дворцу. Несколько раз у него возникало ощущение, что он не один. Фалько чувствовал, что кто-то следит за ним, и несколько раз, когда ему удавалось обернуться достаточно быстро, определенно видел, как где-нибудь в стороне мелькало что- то синее. Фалько начало казаться, что его преследует какое-то привидение.

В несколько ином смысле, но Фалько начал казаться призраком и самому себе. Теперь, когда Фалько решил навсегда покинуть Талию, он стал представляться себе неким фантомом, который невидимо для глаз переплывает из комнаты в комнату. Еще какое-то время, и он почувствует, что становится всё прозрачнее и прозрачнее до тех пор, пока не окажется слишком поздно куда-либо перемещаться — он станет настолько бестелесным, что перестанет отбрасывать тень в любом из миров.

Эти раздумья были прерваны звоном дверного колокольчика, и Фалько с радостью увидел двух молодых Странников, пришедших навестить его.

— Фалько! — сказала Джорджия, как только они остались одни и она объяснила, почему никак не могла появиться раньше. — Лючиано рассказал мне о возникшей у него идее. Хочешь совершить что-то вроде пробного полета?

— Я готов на всё, — ответил Фалько. — Я, наверное, сойду с ума, если мы не поспешим сделать хоть что-нибудь.

— Тогда сделаем это сегодня, — сказала Джорджия. — Когда я буду уходить, ты отправишься вместе со мной.

— А как быть с талисманом? — спросил Лючиано.

— Я уже думала об этом, — ответила Джорджия. — Что вы скажете насчет колечка из моей брови?

Предложение пришлось по душе обоим мальчикам. Эта вещь была из другого мира, но при этом она не требовала, чтобы Джорджия приносила оттуда что-то ей чуждое. Притом колечко было серебряным и достаточно маленьким, чтобы Фалько мог спрятать его в своей руке.

— Но почему сегодня? — спросил Лючиано. — Ты же ничего не приготовила на том конце.

— Я знаю, — ответила Джорджия. — Но ему ведь не надо будет оставаться там весь день… я имею в виду всю ночь в этом мире. Если я сумею незаметно вывести Фалько из моей комнаты, он может на несколько часов пойти со мной в школу и посмотреть, насколько она ему понравится.

— Пойти с тобой в школу? — сказал Лючиано, с ужасом представив себе бледного, искалеченного Фалько в веселом хаосе средней школы. — А во что ему одеться? Его же ни в один класс не пустят. И что будет, если костыли не переместятся вместе с ним? Он ведь даже ходить не сможет.

Джорджия нахмурилась. И впрямь обдумать всё следовало бы более основательно.

— Можно подождать одну ночь. Тогда мы попадем туда в субботу. Что-нибудь подходящее из одежды я подыщу. И какую-нибудь замену костылям тоже найду. По-моему, какие-то трости стоят у нас в доме вместе с зонтиками. Однако еще дольше ждать с пробой мы не можем. В воскресенье я уезжаю в Девон, а взять туда Фалько я не могу. Ни за что не сумею объяснить Алисе, моей подруге, откуда он там взялся.

— Так когда же мы сможем сделать всё уже по-настоящему? — с тревогой в голосе спросил Фалько.

— Не раньше, чем я вернусь оттуда, — твердо проговорила Джорджия. — Я ведь даже не уверена, что смогу переноситься сюда из Девона. Как ты думаешь, Лючиано?

— Не знаю. Родольфо считал, что я не смог бы переместиться из Венеции в Беллецию, но я ни разу и не пробовал. Думаю, что причина в том, что Венеция находится за пределами Англии. Родольфо полагает, что врата открываются только из Англии… это как-то связано с тем, что там жил доктор Детридж. А вот обязательно ли надо быть именно в Лондоне, я просто не знаю.

— А Девон — это другая страна? — спросил Фалько, и Джорджия поняла, сколько же придется помогать ему, когда он будет наконец «переправлен» в ее мир.

— Фалько отправляется не на рождественские каникулы, а на всю жизнь, — невесело проговорила она, сидя рядом с Лючиано в карете на обратном пути в Ремору.

— Это верно, — ответил Лючиано. — Ты уверена, что хочешь продолжать всё это? Он ведь будет полностью зависеть от тебя — может быть, целые годы.

— Ну, это зависит от того, что предпримет служба социального обеспечения, так ведь? — сказала Джорджия. — Для начала они должны будут постараться найти ему опекуна… если повезет, этим будет заниматься как раз моя мама. В конце концов сделают всё, чтобы подыскать для него приемных родителей. Фалько ведь всего лишь тринадцать лет. И всё же… да, я думаю, что, если только его не отправят куда-нибудь далеко от Лондона, Фалько еще долго будет нуждаться во мне.

Они смотрели друг на друга, понимая теперь, сколько же их план будет иметь последствий. Час назад по дороге в Санта Фину, они упорно говорили только о Мерле, и Джорджия выслушала во всех подробностях историю безуспешных поисков крылатого жеребенка. Сейчас же и мыслями их, и разговором полностью владела проблема Фалько.

В первый раз за все свои посещения Реморы Джорджия стремилась поскорее вернуться домой. Слишком много ей предстояло там сделать,

Было просто здорово, что в последний день семестра занятия в школе заканчивались уже в полдень. Собственно, и до этого часа ученики, упивающиеся предвкушением семи недель свободы, практически ничего уже не делали. Примерно половина из них собиралась провести каникулы где-нибудь в солнечных краях, остальные же были счастливы побездельничать и под английским небом — даже те, кому, чтобы выйти в отличники, предстояло еще ой как много поработать.

Разговоры о каникулах заставили Джорджию подумать и о ее собственных планах на лето. Следующие две недели она намеревалась провести с Алисой в Девоне, а сразу же после этого помочь Фалько «переместиться». Предполагалось, что в конце августа она поедет вместе с Ральфом и Морой во Францию — без Рассела, слава Богу. Большим плюсом этого лета было для Джорджии то, что первые пять недель Рассел собирался немного подзаработать с тем, чтобы потом вместе с приятелями съездить на две недели в Грецию.

Сейчас Джорджия отсчитывала на пальцах дни — Звездные Скачки должны были состояться пятнадцатого августа. Это Джорджия уже знала. «Их всегда проводят в этот день, — сказал ей Паоло. — День Владычицы Небесной, хотя наши друзья мануши называют его днем Богини». День этот приходился на пятницу, и Джорджии безумно хотелось увидеть Скачки, хотя это и было связано с определенными проблемами, поскольку начинались они в семь часов вечера, когда уже начинало смеркаться.

Поездка во Францию была намечена на следующие за той пятницей выходные. Джорджии оставалось благодарить судьбу за то, что Ральф был сейчас завален работой. Он менял проводку в одном старом доме и никак не мог уехать, прежде чем покончит с этим. Детали будущего отпуска были окончательно уточнены совсем недавно. Сначала Мора настояла на том, чтобы Ральф согласился с предложенной ею датой, а потом от одной недели, которую они собирались провести в Лангедоке, пришлось все-таки отказаться — Ральф сказал, что иначе ему с работой никак не управиться. Если бы не это, попасть на Скачки у Джорджии не было бы никаких шансов.

Вторую половину дня Джорджия провела в своей комнате, готовясь к запланированному на эту ночь пробному переносу. Она старательно пыталась припомнить рост и телосложение Фалько. Для своих тринадцати лет он был довольно тоненьким и хрупким, но Джорджия решила, что ее старая рубашка с короткими рукавами и тренировочные брюки будут ему как раз впору. Ступни у него маленькие, так что и кроссовки Джорджии должны подойти. Вид у Фалько будет не слишком шикарный, но, во всяком случае, не привлечет особого внимания, если, конечно, не учитывать его искалеченные ноги.

Джорджия умыкнула пару тростей и, чтобы скрыть их отсутствие, расставила чуть пореже заполнявшие стойку зонты, велосипедные насосы и даже старый игрушечный меч Рассела. Трости выглядели не слишком-то подходящими для того, чтобы на них опирался мальчик. Костыли были бы намного лучше, но Джорджия не имела понятия, где их раздобыть. Пока она поставила трости в глубине своего шкафа.

Теперь оставалась трудная проблема белья. Джорджия не знала, что носят тальянцы под верхней одеждой, и не имела ни малейшего желания расспрашивать их об этом. Она всегда обнаруживала под своим мальчишеским тальянским костюмом то, что было на ней в момент перемещения. Пришлось даже надевать самые легкие из ее лифчиков и трусиков, чтобы не слишком потеть под жарким реморским солнцем.

О том, чтобы предложить Фалько пару своих трусиков, нечего было и думать. Ничего не поделаешь, придется стащить у Рассела пару его спортивных трусов. Трудная и довольно рискованная операция, поскольку Рассел был дома. Дважды, когда Джорджия выходила в ванную, он наблюдал за нею, стоя в дверях своей комнаты, и ей приходилось притворяться, что она берет полотенце или что-то из своего белья.

На Джорджию Рассел поглядывал с откровенным презрением.

— Чего это ты суетишься? — спросил он, увидев ее во второй раз

— Собираю вещи для Девона, — ледяным тоном ответила Джорджия. — И это, между прочим, не твое дело.

— Ах, да, — протянул Рассел. — Новая подружка. Еще одна лошадница. Будете обе получать удовольствие, раскорячившись на каком-нибудь жеребце.

Джорджия ответила испепеляющим взглядом. Немного позже, услышав, что Рассел вышел, она бросилась к сушильному шкафу. Выбрать следовало одну из новых пар, чтобы резинка всё еще оставалась тугой, потому что Рассел был намного плотнее, чем стройный Фалько. Сердце Джорджии отчаянно колотилось, когда она уносила свою добычу, чтобы спрятать ее вместе с тросточками. Что, интересно, сказал бы Рассел, увидев сводную сестру с парой его спортивных трусов?

К счастью, для размышлений на эту тему времени не было, потому что, взглянув на часы, Джорджия поняла, что вот-вот опоздает на урок музыки. Схватив скрипку и папку для нот, она бросилась на улицу.

Подходя к дому Мулхолландов, Джорджия замедлила шаг. Столько случилось с тех пор, когда неделю назад она последний раз приходила сюда на урок. Джорджии даже не приходило в голову, как тяжело ей будет теперь смотреть в лицо матери Люсьена. Викки Мулхолланд отворила ей дверь с обычной дружелюбной улыбкой, но на этот раз Джорджия различила скрывающуюся за улыбкой печаль.

Когда урок был закончен, Викки, к удивлению Джорджии, предложила ей чашку чаю.

— Сегодня у меня уже больше нет уроков, — сказала она. — Все мои пятничные ученики начали уже разъезжаться на каникулы.

Джорджия была только рада приглашению. Они ведь наверняка будут говорить о Лючиано. Девочка как раз смотрела на его фотографию, когда Викки внесла поднос с чашками и песочным печеньем.

— Ты же знала моего сына? — полуутвердительно спросила Викки.

— Да, — ответила Джорджия. — По оркестру. — Она отпила пару глотков чаю, думая о том, насколько старше выглядит Лючиано по сравнению с Люсьеном на фотоснимке. — Мне так жаль…

Наступило молчание. Джорджия думала о том, что рассказывал ей Лючиано. О том, что иногда ему удавалось на несколько мгновений перемещаться в свой прежний мир. Он говорил, что родители видели его. Хотелось бы знать, как Викки восприняла загадочные появления своего умершего сына. Увидев его в первый раз, она наверняка решила, что сходит с ума. Легче или, наоборот, тяжелее становилось от таких видений измученной горем матери? Джорджия знала, что вряд ли когда-нибудь узнает ответ на этот вопрос. Это не было темой, на которую ее учительница музыки стала бы разговаривать.

— Как ты считаешь, это глупо с моей стороны держать на столе его фотографию? — неожиданно спросила Викки.

— Нет, конечно же, нет, — сказала Джорджия. — Я думаю, ему бы это понравилось.

Викки как-то странно взглянула на нее и тихо проговорила:

— Я тоже так думаю… Мне так его не хватает.

Лючиано не без успеха овладевал искусством верховой езды. Он уже научился, перейдя на рысь, приподниматься и вновь опускаться в седле, хотя при этом уставал и чувствовал, как начинают болеть мышцы. Дондола была послушной лошадью, а Детридж терпеливым учителем. Хотя, конечно, по меркам Чезаре всё это было сущей ерундой. Юный тальянец скакал на неоседланном Архангеле, и Лючиано был далеко не единственным, кто наблюдал за этим со смесью восхищения и легкого страха. Конюшие всех округов собирались у скаковой дорожки, наблюдая за своими наездниками и взвешивая шансы противников.

Лючиано, закончив свою тренировку, задержался у дорожки, наблюдая за Чезаре, и всё еще оставался там, когда к нему подошла Джорджия.

— Он великолепен, не правда ли? — сказал Лючиано.

— Просто фантастичен, — согласилась Джорджия. — И как отлично он и Архангел понимают друг друга. Кому угодно будет тяжело обойти их.

Чезаре соскочил с лошади и подошел к ним. Он был весь в поту, но радостно улыбался.

— Хочешь попробовать, Джорджия? — спросил он.

Лючиано наблюдал, как теперь уже Джорджия вскочила на рослого коня. Она тоже, вне всяких сомнений, была отличной наездницей. На неоседланной лошади она не рисковала скакать быстрее, чем легким галопом, но посадка у нее была прекрасной да и скорость вполне приличной. Когда Джорджия вновь подъехала к ним, лицо ее сияло от восторга.

— Давай пойдем куда-нибудь и поговорим, — предложил Лючиано.

Они уселись на поросшей травой насыпи, окружавшей скаковую дорожку. За нею виднелись поля, на которых, как сказал им Чезаре, выращивались осенние крокусы. Потом из этих крокусов изготавливался тот самый шафран, которым славилась Ремора. Сейчас поля начинали уже покрываться зеленью пробивающихся ростков, а через пару недель город, по словам Чезаре, будет окружен морем золота и пурпура.

— Ты хочешь провести пробу уже сегодня? — спросил Лючиано.

— По-моему, это единственный способ выяснить, получится ли что-нибудь из «перемещения» Фалько, — ответила Джорджия. — Кое-какие приготовления я уже сделала.

— Это ведь может кончиться для тебя большими неприятностями, не так ли? Я имею в виду, если кто-нибудь обнаружит его в твоей комнате.

— Я знаю, — ответила Джорджия. — Только я не могу придумать ничего другого. А ты?

Лючиано покачал головой.

— Я просто не могу представить, как Фалько сможет приспособиться к жизни мальчика двадцать первого века.

— Мне кажется, ты сумел прекрасно приспособиться к жизни шестнадцатого, — спокойно заметила Джорджия.

Немного помолчав, Лючиано проговорил:

— Можно задать тебе один вопрос?

Джорджия кивнула.

— Ты по-прежнему берешь уроки музыки у… ну, у моей мамы?

— Да, — ответила Д жорджия. — Сегодня только была у нее.

— И… она когда-нибудь говорит с тобой обо мне?

— Обычно нет. Но сегодня говорила.

Несколько мгновений Лючиано молчал, схватившись руками за голову.

— Можем мы поступить так с семьей Фалько? — спросил он затем. — Я имею в виду, что у меня не было выбора, но он то спокойно собирается покинуть отца, сестру, братьев. Как это отразится на них? И на нем самом? Ты знаешь, что я несколько раз возвращался, чтобы хоть увидеть родителей. Это по-настоящему тяжело.

— Я знаю, — ответила Джорджия. — Не думаю, что я на его месте решилась бы пойти на такое. Но он — необычная личность. И он хочет этого.

* * *

Фалько казалось, что оставшиеся до наступления ночи часы растянулись до бесконечности. Он ожидал, что Лючиано и Джорджия придут перед самыми сумерками. Возбуждение мешало ему сесть и почитать что-нибудь. В конце концов он добрел до конюшен, где его встретил Нелло, удивленный и несколько встревоженный визитом юного принца.

Оказавшись рядом с лошадьми, Фалько почувствовал себя спокойнее. Его заветной мечтой было получить возможность снова скакать верхом, а не тащиться никчемным пассажиром в карете. За это он с готовностью отдал бы всё на свете.

Фалько ковылял между стойлами, поглаживая лошадей и заговаривая с каждой из них. Он всё еще знал их по именам — Фьордилиджи, Амато, Карамелла — и они помнили его и приветственно ржали, когда он проходил мимо.

— А что там за лошадь? — спросил Фалько, вглядываясь в темное стойло, где виднелся незнакомый ему силуэт покрытой попоной лошадки.

— О, просто новая кобылка, которую мы объезжаем для вашего отца, — нервно ответил Нелло, стараясь отвести Фалько подальше от стойла. — Я бы не подходил к ней. Очень уж норовистая.

Фалько позволил конюху проводить его обратно на залитый солнцем двор, но, уходя, он услышал, как странная кобылка тихонько заржала — так жалобно, что звук этот надолго врезался в память мальчика.

* * *

В округе Львицы слепой мануш поднял голову, словно прислушиваясь к чему-то очень далекому.

— Что случилось? — спросила Рафаэлла.

— Что-то неладное творится в этом городе, — сказал Аурелио. — Это уже выходит за рамки обычных перед Скачками подкупов и сделок. Если кто-то забрал zhou volou у Овна, значит, этот кто-то пытается украсть их счастье. И Богиня рассержена.

— Что она сделает? — спросила Рафаэлла.

Аурелио обратил свои темные незрячие глаза в ее сторону.

— Поживем, увидим, — ответил он. — Только для того, кто ворует счастье, это обернется большой бедой.

* * *

Приближалось время, назначенное для пробного перемещения Фалько. Он уже дал знать прислуге, что его друзья останутся во дворце на ночь. Для них приготовили соседние с покоями Фалько комнаты, и все трое поужинали в семейной трапезной. Зал был намного меньше, чем тот, в котором когда-то праздновались именины Гаэтано, но всё же достаточно велик для того, чтобы вызвать у Джорджии чувство благоговейного трепета.

Что подумает Фалько, привыкший к дворцам с их бесчисленными комнатами, о ее скромном жилище?

Джорджия и Лючиано пытались дать Фалько представление о жизни в двадцать первом столетии, но вскоре отказались от этой бессмысленной затеи. Фалько, например, просто не мог осознать возможность существования движущихся без лошадей экипажей. «Если лошади не тянут их спереди, то, значит, толкают сзади?» — спросил он недоверчиво. Наконец они решили, что лучше будет, если при этой пробной попытке Фалько просто увидит всё своими глазами.

Джорджия почти не ела, да и все трое стремились приступить к делу. После того, как в Талии стемнело, у них оставалось всего несколько часов для перехода в другой мир и возвращения оттуда. Фалько отпустил прислугу, и все трое отправились в его спальню, где Джорджия вынула серебряное колечко из своей брови. Она подала его мальчику, и тот, несколько мгновений с любопытством повертев колечко, надел его на свой мизинец.

Зайдя за ширму, Фалько переоделся и вернулся, выглядя в своей белой ночной рубашке до смешного хрупким и юным. Присев на край своего огромного ложа, Фалько спросил:

— Что я должен буду сделать?

Джорджия подошла и села рядом с ним.

— Это и просто, но одновременно и тяжело. Ты должен уснуть, думая о моем доме в Англии, доме, откуда пришло это колечко. Я расскажу тебе о нем, так что ты сможешь его представить. Теперь ложись, а я устроюсь на полу рядом с твоей постелью.

Фалько не без усилий забрался на свою высокую кровать, а Джорджия улеглась на парчовом ковре рядом с нею.

— Это будет похоже на сказку перед сном, — сказала она. — Я расскажу тебе, как выглядят мой дом и моя спальня. Помни только, когда проснешься в новом мире, то, о чем я тебе говорила. Если всё пройдет нормально, я тоже буду там. Если проснешься первым, просто разбуди меня.

Джорджия вынула из кармана свой собственный талисман.

— Лючиано, — проговорил Фалько. — Не покидай нас.

— Не покину, — ответил Лючиано, усаживаясь в стоявшее рядом с ложем кресло. Он знал, что ему предстоит долгая ночь.

Солнечные лучи потоком лились сквозь окно — прямо налицо Джорджии. Она лежала в своей постели, изогнувшись, словно ложка, чтобы костлявая спина Фалько не давила ей в ребра. Какое-то мгновение Джорджия и сама не могла поверить, что всё удалось.

— Фалько! С тобой всё в порядке? — прошептала она затем.

Он повернулся к ней, обводя своими огромными глазами незнакомую комнату.

— Мы это все-таки сделали! — сказал он, осторожно снимая с пальца колечко, которое Джорджия тут же вставила себе в бровь.

Спрыгнув с кровати, Джорджия занялась английской одеждой, в которую надо было переодеть Фалько. Она показала ему всё, включая немало озадачившее мальчика белье. Затем она подала ему тросточки.

— Я пойду и переоденусь в ванной, — сказала она, — а ты тем временем надень всё это, а свою ночную рубашку спрячь под простыней. Дверь за собой я запру.

Фалько молча кивнул, и Джорджия, прихватив свою одежду, выскользнула из комнаты.

Было раннее субботнее утро, и никто еще не проснулся. Быстро приняв душ и переодевшись, Джорджия вернулась в свою комнату. Стучать в дверь было бы слишком рискованно, и она просто вошла, надеясь, что Фалько будет уже в приличном виде.

К своему изумлению, она увидела сидящим на краю кровати самого обыкновенного мальчишку. Только и того, что виду него был слегка ошарашенным и рубашку-безрукавку он надел задом наперед, И еще для современного мальчишки он был необычно красив. Тем не менее, пришельцем из иного измерения он вовсе не казался.

— Великолепно выглядишь, Фалько, — прошептала Джорджия.

Попытавшись улыбнуться, он ответил:

— Прошу прощения, но мне необходимо облегчиться.

— Конечно. Дверь в ванную — первая с правой стороны. Только постарайся не шуметь.

Джорджия заставила себя даже не думать о том, что будет, если Рассел столкнется с Фалько на лестничной площадке. Взяв тросточки, Фалько поднялся с кровати, но нерешительно замер на месте.

— Мне не ванна нужна, — пробормотал он.

Джорджия мысленно обругала себя зато, что накануне не объяснила мальчику нечто, столь существенное. Осторожно, стараясь не смущать ни его, ни себя, она вкратце описала устройство современного туалета. Глаза Фалько расширились от изумления.

Джорджия проводила его к двери и проследила за тем, как он добрался до ванной и вошел в нее. Как закрыть дверь на задвижку, Джорджия объяснила, но всё время, пока Фалько находился внутри, ее трясло от страха. Всё предприятие начинало казаться до чудовищного невыполнимым, а ведь это была только пробная попытка.

Она услышала звук сработавшего слива, а через пару мгновений Фалько вышел и проковылял в комнату Джорджии. Первый барьер был взят.

К собственному удивлению, Лючиано, сидя в кресле, ухитрился немного вздремнуть. Комната была залита лунным светом. Шея затекла, так что он встал и потянулся, а потом заглянул в кровать. Казалось, что Фалько спит, разбросав по подушке свои темные локоны. Джорджии не было и следа.

Несколько мгновений Лючиано не отводил взгляд от спящего мальчика. Выглядел он вполне нормально, но Странник знал, что смотрит на человека, отсутствующего в этом мире. Лючиано охватило чувство отчаянной тоски по родному дому.

— Чем ты собираешься сегодня заняться? — спросила Мора. — тебе перед поездкой не нужно сделать никаких покупок?

— Спасибо, мам, — ответила Джорджия. — У меня уже есть всё, что может понадобиться. Практически я уже собралась. А сегодня хочу сходить в Британский музей.

Со стороны Рассела послышалось что-то вроде фырканья.

— В чем дело, Рассел? — спросил Ральф.

— Да ничего — просто не в то горло попало, — объяснил Рассел.

— Это школьное задание? — поинтересовалась Мора.

— Да, — солгала Джорджия. — Для самостоятельной работы по древним цивилизациям. Хочу еще до отъезда сделать кое-какие заметки.

— Вот так фокус, — пробормотал Рассел под прикрытием шума убираемой со стола посуды.

«По крайней мере, в музей он со мной не увяжется, даже чтобы помучить меня,» подумала Джорджия. В любой музей Рассела и силком было невозможно затащить. Однако необходимо выяснить, чем будут заняты родители и Рассел. Вывести Фалько из дома может оказаться самой трудной из всех задач.

Джорджии повезло. Рассел и Ральф надели спортивные костюмы, собираясь отправиться в гимнастический зал, а Мора сказала, что запрется в комнатке, которую она и Ральф использовали в качестве рабочего кабинета, и приведет в порядок счета.

— Я уже целую вечность собираюсь этим заняться, — объяснила она с сокрушенным видом.

Джорджия подождала, пока мужчины уйдут из дому, а затем приготовила чашку кофе и отнесла ее матери в кабинет. Волосы Моры были всклокочены, и она, покусывая конец ручки, нажимала клавиши калькулятора.

— Я ухожу, мам, — сказала Джорджия. — Вернусь только после ленча.

— Спасибо за кофе, Джорджия, — с благодарной улыбкой проговорила Мора. — И возьми-ка немного денег. — Она вынула из кошелька двадцатифунтовую бумажку. — Это тебе на ленч и на проезд.

Джорджия знала, что в ближайшее время Мора не станет выходить из кабинета, а потому воспользовалась случаем вывести Фалько из дома. С лестницей Фалько, оказавшийся на удивление ловким, управился без труда. После огромных лестниц Санта Фины два лестничных пролета в Ислингтоне вряд ли могли смутить его.

Джорджия уже рассказала Фалько о своем плане поискать подобную ее талисману этрусскую лошадку. В подоплеке же этого плана лежало желание дать Фалько почувствовать, что такое центр Лондона. И он это почувствовал, едва они успели выйти из ворот. Пара самых обычных автомашин, проезжавших мимо, заставили его буквально подпрыгнуть от ужаса. Все попытки Джорджии дать ему понятие об автомобилях и уличном движении оказались ничем по сравнению с реальной действительностью. Тут уж Фалько ничего не мог с собою поделать. Зато отсутствие у него тени, на которое указала Джорджия, мало взволновало Фалько.

Дорога до станции метро на Каледониан Роуд отняла у них массу времени. Джорджия заранее выяснила, что на этой станции имеется лифт, так что Фалько не придется мучиться с эскалатором. Она только не учла, как медленно ходит Фалько и сколько раз он будет останавливаться, испуганный проносящейся мимо машиной. В конце концов Джорджия завела его в кафе.

— Так или иначе, тебе надо позавтракать, — сказала она.

Она заказала чай и сэндвичи с яичницей. Фалько, никогда прежде не пробовавший ни того, ни другого, проглотил всё в один присест. Похоже, ему это пошло на пользу. Остаток пути оказался легче, хотя Фалько в испуге отпрянул, когда поезд метро начал с грохотом приближаться к платформе. Джорджия поняла, сколько необычного содержится в ее будничной жизни, если смотреть на нее глазами шестнадцатого века.

При пересадке на Лестер Сквер пришлось воспользоваться эскалатором, но он был коротким, так что Фалько справился без особых проблем. Тем не менее, когда они вышли из метро на Гудж-стрит, он уже совсем выдохся, а предстояло еще порядком пройти пешком.

Когда они оказались на углу Гоуэр-стрит и Грейт Рассел-стрит, Фалько облегченно вздохнул.

— Пришли наконец-то! Я бы скоро уже начал с ног валиться.

Джорджия поняла, что он принял за цель их экспедиции стоявший на углу нарядный магазин, в котором продавались книги по искусству и на вывеске которого было написано «Британский музей». Что же он скажет, увидев здание настоящего музея?

— Еще совсем немножко осталось, — подбодрила она Фалько, ведя его по Грейт Рассел-стрит мимо черных прутьев ограды. Еще через пару минут они оказались у ворот, и Фалько увидел здание музея во всем его великолепии.

— Но это же дворец! — вырвалось у мальчика. — Какой могущественный принц или герцог живет в нем?

— Никакой, — ответила Джорджия, — но я рада, что он произвел на тебя впечатление.

Она повела Фалько через заполненный туристами и голубями двор музея. У массивной бронзовой головы, стоявшей слегка в стороне, Фалько остановился и долго разглядывал ее.

— Это фрагмент? — спросил он. — Вся статуя должна быть просто гигантской. А где всё остальное?

— Всё здесь, — объяснила Джорджия. — Так уж это было задумано скульптором.

Теперь им предстояло подняться по длинному ряду ступеней, ведущих к главному входу. К концу подъема Фалько совсем уже обессилел. Тем не менее, услышав от Джорджии, что то, к чему они направляются, находится на втором этаже, он с готовностью направился к широкой мраморной лестнице.

— Погоди, — сказала озабоченная его усталым видом Джорджия. — Тут должен быть лифт. В наши дни они есть повсюду.

Услышав, наверное, ее слова, к ним подошел один из служителей музея.

— Лифты вон в той стороне, мисс. Но, может быть, вы возьмете коляску для вашего друга? Это здесь рядом.

Он провел их за угол, где стоял в ожидании желающих ими воспользоваться целый ряд сложенных инвалидных колясок.

— Сколько это стоит? — шепотом спросила Джорджия, всерьез обеспокоенная стоимостью своего предприятия. Слава Богу, Мора дала ей денег.

— Бесплатно, мисс, — улыбнулся служитель. — Просто поставите на место, когда будете уходить.

Он взял одну из колясок, раскрыл ее и показал, как пользоваться тормозами. Фалько был потрясен. Осторожно зажав между коленями свои тросточки, он спросил:

— И она будет ехать сама?

Джорджия вспомнила, что рассказывала ему о колясках с электрическим приводом.

— Эта не будет, сынок, — ответил служитель. — Тут, видишь ли, тебе придется либо вращать колеса руками, либо позволить своей подруге толкать коляску — здесь вот для этого приделаны ручки.

— Я буду толкать ее, — твердо проговорила Джорджия. — Большое спасибо за помощь.

Когда они уже двинулись с места, Джорджия услышала, как служитель негромко сказал, обращаясь к своему коллеге:

— Бедный паренек. Странно, почему у него нет своей коляски. Он же едва может ходить.

Джорджия быстро направилась клифту. Кабина была совсем маленькой: когда они вошли, там почти не осталось места для кого-либо еще. К счастью, никто к ним и не присоединился. Пришлось несколько раз подниматься, а затем снова опускаться, потому что первый этаж был почему-то обозначен цифрой 2, а второй — не менее загадочным образом — цифрой 6. Наконец они добрались до цели. Джорджия вытолкнула из кабины коляску, а затем остановилась, чтобы взглянуть на мальчика. Пока они то поднимались, то опускались, а Джорджия бормотала что-то насчет загадочного обозначения этажей, Фалько молчал. Сейчас Джорджия увидела, как он бледен и напуган.

— Всё в порядке, Фалько, — сказала она. — Это просто еще одна из наших машин. Для того, понимаешь ли, чтобы быстро попасть из одного места в другое. Люди всё время пользуются ими. Это совершенно безопасно.

«Интересно, что бы он подумал о транспортерах из сериала «Звездный путь»,» пришло в голову Джорджии. Решив немного отвлечь внимание Фалько, она подкатила коляску к окну, выходившему на внутренний двор музея.

«Царица Савская» гласила афиша на одной из дверей, в которую заходили группки посетителей.

— Это ее дворец? — с расширившимися глазами прошептал Фалько.

— Нет, — ответила Джорджия. — Просто специальная выставка, посвященная ей. Послушай, мы уже почти на месте. Я спрошу у служителя, как найти этрусский зал.

Им пришлось пройти через длинную галерею, полную витрин с выставленными в них древними монетами. Фалько несколько раз задерживался, чтобы осмотреть большие бронзовые весы для взвешивания монет.

— Я видел такие же в Джильи, — заметил он. — Богатство семейства ди Кимичи было ведь, знаешь ли, создано нашими предками-банкирами.

Затем они оказались в зале 69, где их встретила у входа потрясающая мраморная статуя, изображавшая мужчину, вонзавшего кинжал в шею быка, и маленькую собачку, подпрыгнувшую, чтобы слизать мраморную кровь, льющуюся из раны.

— Митра, — прочла Джорджия, — Рим, второе столетие до Р.Х.

— Почти такая же стоит и в Санта Фине, — негромко сказал Фалько. — Во дворе нашего дворца — я тебе покажу, когда мы снова окажемся там. Только мы, конечно, называем ее ремской.

В конце концов они добрались до зала 71 — «Италия до возникновения Римской империи» — и занялись поисками крылатой лошадки. Фалько хотелось самому двигать свою коляску, так что они разошлись по разным концам зала. Внезапно Фалько позвал:

— Джорджия! Подойди и посмотри на вот это!

Она поспешила, чтобы взглянуть на его находку. Это были четыре бронзовые фигурки размером примерно в четыре дюйма, изображавшие юношей и их лошадей. Джорджия прочла надпись на табличке:

Четыре бронзовые статуэтки юношей, спрыгивающих с лошадей. Сняты с ободка найденной в Кампаньи урны. Этрусская Кампанья, примерно 500–480 год до Р.Х. Изготовлены, по всей вероятности, в Капуе. Судя по всему, юноши представляют участников древнегреческих скачек, во время которых наездники на последнем отрезке соскакивали с лошадей и бежали рядом с ними.

Длинные волосы обнаженных юношей были завязаны сзади совсем по-девичьи, но сами наездники были широкоплечи и мускулисты. Лошади были не оседланы, и все наездники соскакивали с них на правую сторону.

— Просто чудо, правда ведь? — сказал Фалько. — Ты знаешь, что Звездные Скачки, по общему мнению, берут начало от таких вот соревнований? Наши предки — мы называем их рассенанцами — обычно соревновались на прямой дорожке и в конце ее соскакивали со своих лошадей. Побеждали те, чьи лошадь и всадник первыми пересекали черту.

Крылатую лошадь они нашли, правда, в другом месте. Не статуэтку, а рисунок на вазе из черного камня. И еще на одном рисунке, помещенном под таблицей с этрусской хронологией. Этот рисунок изображал две стоящие рядом терракотовые крылатые лошади, найденные в Тарквинии.

Перекусив купленными на стойке рядом с выходом из музея гамбургерами и пепси, Джорджия и Фалько не спеша направились назад в Ислингтон. Фалько был совершенно ошеломлен всем пережитым за этот день и до такой степени измучен, что безропотно позволил Джорджии переодеть его в тальянскую ночную рубашку. По молчаливому согласию они оставили на нем спортивные трусы Рассела. Фалько уснул тотчас же, как только лег в постель, надев полученное снова от Джорджии колечко. Она наблюдала, как он исчезает, становясь всё бледнее и прозрачнее. Последовать за ним она не решалась и надеялась только, что он благополучно переместится собственными силами.

Звук, донесшийся со стороны ложа, разбудил Лючиано, хотя всё еще была глубокая ночь. Фалько сидел в постели, выпрямившись и глядя прямо перед собой. Затем он опустил взгляд на кружева своей ночной рубашки и его начала бить дрожь. Лючиано сел рядом с мальчиком и обнял его.

— Что случилось? — спросил Лючиано.

— Это… это не поддается описанию, — ответил Фалько. — Мир чудес.

Он повернул колечко на своем пальце,

— И ты лучше себя там чувствовал? — спросил Лючиаио,

— Всё было так, как ты и говорил. Нога так и осталась исковерканной, но большую часть времени я чувствовал себя гораздо лучше, чем здесь. И я уверен — в таком месте обязательно найдется магия, которая сможет излечить меня.

— Не магия, а наука, — поправил Лючиано и вспомнил, как когда-то он произнес эти же слова, обращаясь к Родольфо. Только теперь в нем уже не было прежней уверенности.

Было очень тяжело сидеть и наблюдать за тем, как Фалько исчезает из комнаты. Всё в Джорджии толкало ее на то, чтобы схватить талисман и отправиться вслед за мальчиком. Но она знала, что Лючиано встретит Фалько в Реморе, а сама она не могла позволить себе исчезнуть среди бела дня. Собственно говоря, она уже слышала, как Мора зовет ее. Придется подождать до ночи и только тогда выяснить, как же всё прошло в Санта Фине.

— О Джорджи, — сказала Мора, заглядывая в дверь. — Мне таки не показалось, ты действительно уже вернулась. Как там Британский музей?

— Отлично, — ответила Джорджия. — Сделала кучу заметок. — Она неопределенно помахала перед матерью своим блокнотом.

— А зачем ты притащила сюда старые тросточки Наны? — чуть нахмурившись, спросила Мора. Джорджия виновато вздрогнула. Тросточки всё еще стояли, прислоненные к кровати.

— Воспользовалась ими, чтобы лучше прочувствовать то, что буду писать в сочинении, которое нам задали по английской литературе, — быстро ответила она, сама удивляясь, как легко эта ложь сошла у нее с языка. — От нас потребовали на каникулах написать что-нибудь от лица Ричарда Третьего — Хромого калеки. — Слава Богу, именно эту шекспировскую трагедию она выбрала для самостоятельного изучения.

— Инвалида, — машинально поправила Мора. — Всё это очень хорошо, но разрешение спросить все-таки следовало.

— Извини, — сказала Джорджия. — Я не думала, что ты будешь возражать.

— Я и не возражаю. Но ты не перехватываешь немного с занятиями? Сначала самостоятельная работа по древним цивилизациям, а теперь еще и сочинение. У тебя же, не забывай, первый день каникул.

— Но я ведь завтра на две недели уезжаю в Девон, — сказала Джорджия. — Не буду же я заниматься у Алисы школьными заданиями?

Мора внимательно посмотрела на нее.

— Тут ты, пожалуй, права. — Еще через мгновенье она добавила: — Ты вынула колечко из брови. Надоело?

— Нет, — ответила Джорджия. — Просто немного натерло, и я решила на время снять его и промыть медицинским спиртом.

— Без него ты намного лучше выглядишь, — заметила Мора. — И в Девоне я бы не стала его носить. Папа Алисы может принять тебя за панка. И волосы у тебя заметно отросли. Странно, что ты не захотела подстричься перед поездкой.

Джорджия вздохнула.

— Колечко я вставлю, как только то место перестанет беспокоить. Не думаю, что папа Алисы обратит на него хоть какое-то внимание. А какие эти две недели у меня будут волосы, не имеет значения. Всё равно, кроме Алисы и ее папы, там на них и смотреть будет некому. Подрежу, когда вернусь обратно.

Мерла стояла с поникшими крыльями. У нее не было возможности поупражнять их, и она всё еще тосковала по матери. Развивалась она необычайно быстро и уже не нуждалась в молоке Звездочки, но ела мало и заметно похудела.

— Надо будет начать выводить ее по ночам, — сказал Нелло, обращаясь к Энрико, всё еще остававшемуся в Санта Фине.

Энрико и сам пришел к тому же выводу. Риск, конечно, был, но какой смысл иметь крылатую лошадь, если она не сможет летать.

— Сегодня ночью я выведу ее, — сказал он.

Джорджия закончила собирать вещи и рано пошла спать. Попыталась пойти, во всяком случае. У Рассела на сей счет были свои соображения. Он торчал в дверях своей комнаты с тем самым видом, который всегда так пугал Джорджию. Вид этот означал, что Расселу нечего делать, и он ищет только повода, чтобы поиздеваться над Джорджией.

И оказалось, что Рассел заготовил для этого, новое оружие.

— Где это ты подобрала своего дружка? — спросил он небрежно.

Джорджии замерла на месте.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросила она, насколько могла, спокойно.

— Мэз видел тебя на Каледониан Роуд с каким-то паралитиком. Что это с тобой? То психи, то увечные. Ты вроде как притягиваешь их. Наверное, потому, что сама такая же.

Джорджия ничего не ответила. Иногда эта тактика срабатывала. Рассел, заскучав, мог оставить ее в покое. Но мог и окончательно выйти из себя.

— Мэз сказал, что это был совсем пацаненок, — упорно продолжал Рассел. — И калека к тому же. Интересно, что Мора скажет по этому поводу? Мерзкие старички и увечные мальчишки. А что дальше?

Вернувшись в Санта Фину, Фалько долго еще не мог уснуть. Ему хотелось оставить при себе серебряное колечко Джорджии, но Лючиано забрал его у мальчика.

— Ты же не хочешь по ошибке вновь оказаться в Англии. Я побуду с тобой, пока ты не уснешь, а потом пойду к себе.

Джорджия втайне надеялась на то, что, оказавшись в Талии, проснется во дворце Фалько, потому что именно оттуда она перенеслась к себе домой. Однако крылатая лошадка, как и всегда, отправила ее на сеновал конюшен Овна.

Джорджии пришлось, позаимствовав у Паоло лошадь, скакать в Санта Фину. Слуги, принявшие у нее коня и впустившие ее во дворец, выглядели слегка озадаченными. Насколько они могли судить, этот юный реморанец вчера вечером лег спать во дворце, и было совершенно непонятно, каким образом утром он вновь очутился у ворот — да еще и верхом, хотя накануне он приехал со своим товарищем в карете.

Как бы то ни было, слуга пропустил Джорджию в отведенные ей покои. Она сразу же отворила дверь, отделявшую ее комнату от комнаты Фалько. Мальчик всё еще спал, опустив голову на груду подушек. Лицо у него было бледным и смертельно усталым. В эту же минуту через дверь в противоположной стене вошел и Лючиано. И у него видны были темные круги под глазами. Увидев Джорджию, Лючиано улыбнулся.

— Ты все-таки добилась своего! — сказал он, возвращая Джорджии колечко. — Фалько рассказал мне о ваших похождениях и считает, что всё там было просто чудесно.

— Даже уличное движение? — вдевая колечко в бровь, поинтересовалась Джорджия.

— Даже уличное движение.

Джорджия присела на низенький табурет, подавленная внезапно перспективой того, что ей, судя по всему, предстояло еще сделать.

— Я считаю, что у нас в запасе еще две недели, — сказала она. — Если, конечно, повезет, и я смогу каждую ночь переноситься сюда из Девона. В любом случае, после Скачек Фалько придется вернуться в Джилью. Да и не могу я после того, как Рассел уже раз повредил мой талисман, тянуть дольше, чем это действительно необходимо. Итак, нам отпущены две недели на то, чтобы научить Фалько всему, что он должен знать о жизни в двадцать первом веке.

— Мы можем это сделать, — ответил Лючиано. — И вдвоем мы это сделаем.

Еще никогда в жизни Джорджия не была так занята, как в следующие две недели. В Девон она вместе с Алисой поехала поездом. На станции их ожидал в своем джипе Пол, отец Алисы.

Он был красив, бородат, одет в твидовый костюм и ничуть не похож на Ральфа. В общем и целом, человеком он оказался добродушным и чуточку забавным. Если бы Джорджии не приходилось уже бывать в тальянских дворцах, она, вероятно, была бы ошеломлена размерами его дома, но и так она восприняла его с полным одобрением. Это был большой, выстроенный из красного кирпича фермерский дом с парой флигелей во дворе, конюшней и выгоном. В конюшне обитала лошадь Алисы, рослая гнедая кобыла по кличке Трюфелька.

Девочки сразу же, не успев даже распаковать вещи, отправились навестить ее.

— Она просто великолепна, — с легкой завистью проговорила Джорджия. Приятно, разумеется, знать, что, когда ты попадаешь в Талию, в твоем распоряжении оказываются все лошади из конюшен Овна, но в реальной жизни у Джорджии никогда не было собственной лошади. А вот Алису, девочку того же возраста, ученицу той же школы, в которой училась и Джорджия, собственная лошадь дожидалась каждый раз, когда Алиса приезжала домой. Джорджии же приходилось довольствоваться уроками верховой езды раз в две недели.

В конюшне оказался и еще один обитатель.

— Познакомьтесь с Конкером, — сказал Пол. Соседнее стойло было занято гнедым мерином, очень похожим на реморского Архангела.

— Откуда он взялся? — спросила Алиса, удивленная точно так же, как и Джорджия.

— От наших соседей, — объяснил Пол. — Это конь Джима Гардинера, того, что живет немного дальше нас на этой же дороге. Он уехал в отпуск и хотел было поставить Конкера в платную конюшню, но я сказал, что мы присмотрим за ним, если подруге моей дочери разрешено будет ездить на нем. Я ведь правильно сделал, разве не так? Ты ведь не прочь будешь поездить верхом, Джорджия? Алиса говорит, что ты знаешь толк в этом деле. Сумеешь с ним управиться, как ты считаешь?

Джорджия, онемевшая от радости, смогла только кивнуть в ответ. Ей казалось, что она очутилась чуть ли не в раю.

Началась будничная, но очень счастливая жизнь. Джорджия, комната которой была расположена рядом с комнатой Алисы, с облегчением выяснила, что ее подруга отнюдь не принадлежит к числу ранних пташек. Это означало, что Джорджии удавалось, как правило, поспать после возвращения из Талии, по крайней мере, пару часов.

К тому времени, когда девочки спускались к завтраку, Пол давным-давно успевал уже встать и отправиться на работу в одну из юридических контор соседнего городка. Устроив себе нечто среднее между завтраком и ленчем, состоявшее из солидного количества яиц, оладий и фруктов, девочки остаток дня проводили на конных прогулках.

Они часами скакали на Трюфельке и Конкере по поросшим вереском равнинам, а, утомившись, отпускали лошадей попастись, сами же, улегшись на пружинистый дерн, раскладывали на дощечке привезенные в седельных сумках сэндвичи и устраивали веселый пикник.

Это было волшебное время долгих солнечных дней, когда девочки без конца рассказывали друг другу о своих семьях. Алиса объяснила, как сложился брак у ее родителей. Они познакомились в университете. Джейн, мать Алисы, была тогда политической активисткой, одним из лидеров Союза Студентов. Никто не ожидал, что она выйдет замуж за Пола, единственного сына одного из местных представителей среднего класса.

— Они разошлись вскоре после моего рождения, — сказала Алиса. — А когда умерли дедушка и бабушка, папа вернулся в Девон, Вообще-то я в этом доме часто бывала, сколько себя помню.

— Твои папа и мама по-прежнему не в ладах? — спросила Джорджия.

— Теперь уже меньше, — ответила Алиса. — Последняя крупная ссора была из-за моего образования. Папа хотел, чтобы, закончив начальную школу, я поступила в женскую школу-интернат у нас по соседству, а мама возражала. Никаких частных школ для ее дочери — она ведь теперь, понимаешь ли, муниципальный советник от лейбористской партии. Она настаивала на том, что местная — мы с мамой как раз тогда переехали в Барнсбери — общеобразовательная школа будет достаточно хороша для меня. Скандал был грандиозный, и к тому времени, когда я отправилась-таки в интернат, они практически перестали разговаривать друг с другом. Только мне не понравилось в интернате, и в результате мама добилась своего и перевела меня в Барнсбери.

— Ты считаешь, она была права? — спросила Джорджия.

— Ну, школа-то совсем неплохая, разве не так? — ответила Алиса. — Вся трудность в том, что я живу вроде как двумя разными жизнями.

— Так, наверное, всегда бывает, когда родители разводятся.

— Да, но если взять наших одноклассников — Селину, Джулию, Таши или, к примеру, Каллэма — так у них у всех оба родителя живут в Лондоне. Когда они проводят выходные со своими папами, это не такое уж большое событие. А мне, чтобы добраться сюда, нужно несколько часов, и во время уик-эндов я могу провести здесь только один полный день. Но я так люблю это место. Оно помогает мне не сойти с ума, когда я надолго остаюсь в городе. Мне бы, честно говоря, хотелось всё время жить здесь, но мама на это никогда не согласится. И всё равно тут я чувствую себя совсем другой, чем все наши девчонки — ни у кого из них нет такой усадьбы, как у моего папы. Я бы просто умерла, если бы они узнали, какую я тут веду жизнь. Из всей нашей школы ты единственная, кому довелось побывать здесь.

Джорджия почувствовала, что ей оказана немалая честь. А заодно она подумала о том, что ей самой, наверное, все-таки легче из-за того, что она едва помнит своего родного отца. Она рассказала Алисе о своей семье — о Расселе, прежде всего. Алиса, естественно, знала его — во всяком случае, в лицо — и сильно удивила Джорджию, сообщив, что в их классе несколько девочек сходят по нему с ума.

— Но ведь он безобразен! — воскликнула Джорджия и тут же призадумалась. Она ведь видела лицо Рассела только с ухмылкой, с лицом, искаженным ненавистью. С нормальной улыбкой он, может быть, выглядит не так уж и плохо. Высокий, хорошо сложенный, с густыми русыми волосами и кари ми глазами. Джорджия вынуждена была признать, что внешне Рассел отнюдь не безобразен. Ей, Джорджии, он, конечно, всегда будет казаться безобразным из-за своего отвратительного характера. Полная противоположность Гаэтано, внешне уродливому, но такому обходительному и добросердечному, что это завоевывало ему любовь всех окружающих.

— Насчет Рассела верю тебе на слово, — сказала Алиса. — То, что ты рассказала, просто ужасно. Такой злой и жестокий человек не смог бы мне понравиться, будь он хоть писаным красавцем.

Под вечер девочки не спеша возвращались на ферму, а потом на выгоне практиковались в езде без седла. У Джорджии, благодаря некоторому опыту, приобретенному в Реморе, это получалось лучше, но быстро совершенствовалась и Алиса. Обе девочки были прекрасными наездницами, отлично чувствовавшими своих лошадей. Уже через пару дней Джорджия знала, что, уехав из Девона, будет скучать по Конкеру. Из всех коней, на которых приходилось ездить Джорджии, он был самым крупным и рослым, но с чудесным характером. Конкер всё больше и больше напоминал ей Архангела, ездить на котором Джорджии, правда, почти не приходилось, поскольку, как правило, на нем тренировался готовящийся к Скачкам Чезаре.

Скакать на неоседланной лошади было совсем не то, что ехать в седле. Менее удобно, но зато возникало ощущение полной с нею гармонии, вызванное более близким контактом колен и ягодиц с кожей лошади. (Для Рассела было бы праздником узнать об этом, подумала Джорджия). Ей уже приходилось видеть подобное единение у Чезаре, когда он становился, как выражался доктор Детридж, подобием кентавра. Джорджии всегда недоставало этого, когда она скакала во весь опор. Интересно, подумала Джорджия, что на этот счет скажет Джин, когда она вновь появится на уроках верховой езды.

Значительную часть своего времени Лючиано проводил теперь у Фалько. Распорядок каждого дня был у него таким же единообразным, как и у Джорджии в Девоне. Ранним утром он втайне получал уроки верховой езды, а затем встречал Джорджию. В Санта Фину они, как правило, отправлялись в карете, а потом проводили время с Фалько, подготавливая мальчика к предстоящей великой перемене в его жизни.

Любой случайно услышавший их уроки тальянец остался бы в полном недоумении.

— Ты должен будешь пойти в школу, — сказала Джорджия. — Если будешь жить неподалеку от нас, это будет моя школа, та самая, в которую ходил и Лючиано.

— Тебя примут в 9 класс, — добавил Лючиано, — так что выбирать предметы для изучения ты сможешь только через год. А пока тебе придется заниматься всем, что положено.

Джорджия начала считать на пальцах:

— Английские язык и литература — с этим у тебя не должно быть особых проблем, потому что после перемещения ты начинаешь говорить по-английски так же, как я, попав сюда, начинаю говорить по-тальянски. А читать ты и так любишь.

Фалько кивнул:

— Давай дальше.

— Математика и естествознание — химия, физика и биология.

— Математику и астрономию я учил, — сказал Фалько. — И немного анатомию, но, главным образом, для рисования.

— Пригодится, — заметил Лючиано. — Сможешь заниматься рисованием да и музыкой тоже.

— А как насчет языков? — спросила Джорджия. — Ты говоришь по-французски? Дайте-ка подумать. Есть в этом мире какой-то эквивалент Франции? — спросила она у Лючиано.

— Джорджия имеет в виду Галлию, — объяснил тот.

— Я говорю по-галльски, — сказал Фалько. — Это подойдет?

— Примерно то же самое, насколько я понимаю, — ответил Лючиано. — Так же, как тальянский очень похож на итальянский.

— Итальянский пригодится тебе в 11 классе, — сказала Джорджия. — Сможешь выбрать его как один из дополнительных предметов. Меня больше всего беспокоит информатика.

— А что это такое? — спросил Фалько

Остаток этого дня они провели, пытаясь дать Фалько представление о компьютерах. Освоить хотя бы основные понятия оказалось совсем не просто.

А потом дошел черед до телевидения, автомобилей, мобильных телефонов, футбола, электрического освещения, компакт-дисков, микроволновых печей и аэропланов. Глаза Фалько становились всё шире и шире. Выяснилось также, что у него громадные пробелы в истории и географии. В истории для Лючиано и Джорджии существовали четыре с лишним столетия, полностью отсутствовавшие у Фалько. Его познания в географии — той географии, где Талия располагалась в центре моря, которое Фалько именовал Средним — были почерпнуты из глобусов, во всем подобным, как понял Лючиано, глобусам, стоявшим в герцогском дворце Беллеции.

С другой стороны, Фалько был очень сообразителен и схватывал всё буквально на лету. Поскольку до тех пор, пока не будет вылечена его нога, о физкультуре и играх не могло быть и речи, у него будет возможность проводить отведенные на них часы в библиотеке, работая с книгами и компьютером. К тому же, где бы ему ни пришлось жить, там, почти наверняка, будет компьютер и доступ к интернету. Кстати, интернет оказался еще одной из вещей, объяснить которые оказалось чрезвычайно трудно. Так же, как и Родольфо, которому Лючиано в свое время рассказывал об интернете, Фалько представлял его в виде огромной паутины и не понимал, каким образом можно «войти» в нее и получить какую-то информацию.

— Разве всё это не предназначено только для избранных? — спросил однажды Фалько. И Джорджия, и Лючиано подумали, что, если бы в Талии существовал какой-то эквивалент мировой сети, Никколо ди Кимичи наверняка постарался бы держать его под своим контролем. Делиться этой мыслью с Фалько они, впрочем, не стали.

На следующий день они прочли Фалько лекцию о деньгах двадцать первого века.

— Помнишь бумажные деньги, которые я показывала тебе в Лондоне? — спросила Джорджия. — Это была двадцатифунтовая купюра. С такими в нашем возрасте дело иметь приходится редко. А вот научиться различать монеты в один фунт, пятьдесят, двадцать, десять и пять пенсов тебе надо обязательно.

Сделать это, не имея возможности показать сами монеты, было довольно затруднительно. Впрочем, представление о том, что в Англии существуют золотые и серебряные монеты, понравилось Фалько, хотя, поскольку в Талии серебро ценилось выше золота, он часто путал, какие из них выше достоинством.

Однажды на обратном пути в Ремору Лючиано поднял вопрос, беспокоивший его с тех самых пор, когда Фалько в первый раз попросил их о помощи.

— Ты всё время говоришь так, словно Фалько останется в Ислингтоне, поблизости от тебя. Но где он там будет жить? — спросил Лючиано у Джорджии. — Что произойдет с искалеченным тальянским мальчиком, когда он невесть откуда объявится там?

Джорджия на мгновенье задумалась о том, в какую часть придуманного ею плана стоит посвятить Лючиано.

— Ты ведь знаешь, что моя мама работает в социальном обеспечении? — сказала она наконец. — Вообще-то, она руководитель группы в том отделе, который занимается опекой и усыновлением. Я постараюсь устроить так, чтобы именно она подыскала ему пристанище. Думаю, что лучше всего будет, если Фалько притворится потерявшим память. Тогда будет не так уж страшно, если ему начнут задавать вопросы, на которые он не может ответить.

* * *

Фалько начали посещать странные сны. Он всё снова и снова оказывался в подземном туннеле, где навстречу ему мчался громыхающий дракон. Он оказывался внутри крохотной клетки, носившейся вверх и вниз с непостижимой уму скоростью. Он находился на самом верху сверкающей серебром лестницы, которая уходила у него из-под ног. Его костыли отлетали куда-то в сторону, и он падал ничком. В этом месте он просыпался, обливаясь потом от ужаса.

Затем он засыпал вновь, и начинался другой сон, полный совсем иных образов. Он слышал протяжный жалобный крики звук бьющих по воздуху огромных крыльев. Он знал, тем не менее, что это не птица, хотя перед самым концом сна ему удавалось уловить взглядом что-то вроде черных перьев.

Ночи были долгими и тревожными — особенно после каждого из частых приездов отца. В эти дни Фалько особенно недоставало Гаэтано. Братья и прежде не раз делились мыслями о своем отце. Нелегко было принадлежать к семье ди Кимичи и вдвойне нелегко быть сыновьями отца, чьи дела у всех на виду, так что закрывать на них глаза просто невозможно. Тем не менее, Фалько любил отца и знал, что отец его любит. Теперь же, когда герцог уезжал, Фалько думал о том, не в последний ли раз он видит отца, а с любимым братом он уже успел попрощаться.

* * *

В Беллеции Гаэтано продолжал вести двойную жизнь, проводя вечера с герцогиней, за которой он предположительно ухаживал, а дни — с кузиной, которую он по-прежнему любил точно так же, как в те времена, когда они были совсем детьми.

Понемногу, однако, чувства его к Арианне менялись. Также, как и ее чувства к нему. Он был приятным и остроумным компаньоном, много знающим и умеющим развлечь собеседника. Чем больше Арианна проводила с ним времени, тем меньше думала о его непривлекательной внешности. По правде говоря, она обнаружила, что ждет вечерних встреч с Гаэтано. И хотя она остро ощущала отсутствие Лючиано, было приятно отдохнуть в обществе знатного тальянца, которому не надо объяснять, в чем состоят роль и обязанности герцогини. Арианне приходилось теперь напоминать себе, что отец Гаэтано нес, судя по всему, ответственность за покушение на ее мать.

Гаэтано тоже помнил об этом. Ему были хорошо известны слухи о том, что герцог Никколо приказал кому-то устроить взрыв, разорвавший в клочья мать Арианны. Это делало намерение женить Гаэтано на дочери убитой еще более отвратительным и еще более характерным для герцога.

— Какого ты мнения об этом юном отпрыске наших врагов? — спросила однажды вечером сидевшая за обеденным столом гостья Родольфо. На ней была темных цветов одежда с закрывающей лицо легкой вуалью, одежда, которую обычно носят тальянские вдовы. Правда, ее кобальтово-синее платье было великолепно скроено, а браслет украшен сапфирами.

Регент заметно нервничал.

— Ты же знаешь, что тебе не следует бывать у меня, Сильвия, — проговорил он негромко. — Риск слишком велик.

— Я видела его на канале с той глупенькой девицей, которая соперничала с Арианной на выборах, — проигнорировав замечание регента, сказала Сильвия. — Но и к герцогине он стал, мне кажется, достаточно внимателен.

— Симпатичный молодой человек, — сказал Родольфо. — Ничуть не похож на отца или двоюродного брата, который был здесь послом. Однако мне кажется, что он по-прежнему повинуется полученному приказу, а не своим чувствам.

Гостья наклонила голову.

— Быть может, именно так и должны поступать люди его и Арианны ранга. Думать следует о вещах более важных, чем какая-то щенячья любовь.

— Ты всерьез предлагаешь принять его предложение? — спросил Родольфо.

— Я предлагаю, чтобы ты и Арианна хорошенько обдумали всё, прежде чем отвергнуть его, — ответила Сильвия. — Мне Ди Кимичи никогда не предлагали выйти за одного из них замуж. Тут есть над чем подумать.

В пятницу, почти через две недели после отъезда в Девон, Джорджия и Алиса сели в поезд, благополучно доставивший их на Паддингтонский вокзал. На следующий день у Джорджии был назначен урок в школе верховой езды и девочке не хотелось пропускать его. Ей и так уже пришлось договариваться, чтобы его перенесли с предыдущей пятницы на эту. Было уже первое августа, и до окончательного перемещения Фалько оставалось всего несколько дней.

Было как-то странно вновь возвращаться домой. Мора, Ральф и Рассел должны были всё еще быть на работе, и девочки, доехав до Ислингтона, распрощались на выходе из метро, договорившись снова встретиться в воскресенье.

Джорджия вошла в пустой дом, казавшийся словно бы незнакомым — и не Девон, и не Ремора. Джорджия ощущала себя здесь гостем. Только поднявшись в свою комнату и увидев знакомые плакаты и рисунки, она почувствовала, что и впрямь вернулась домой. «Надо будет сегодня же,» решила она, «установить вместе с Лючиано окончательную дату перемещения Фалько».

Никколо ди Кимичи, вознамерившись найти Энрико, направился в конюшни дворца в Санта Фине. Там Энрико, как правило, торчал целыми днями, болтая о чем-нибудь с Нелло.

— Как поживает новая лошадка? — спросил герцог у них обоих.

— Быстро подрастает и крепнет, — ответил Нелло.

— Гораздо быстрее с тех пор, как я начал давать ей летать по ночам, — добавил Энрико. — Теперь уже не на корде, а со мною на спине. Ну, должен вам сказать, это и ощущение!

— Не сомневаюсь, — сказал герцог. — Может быть, я останусь здесь на ночь и сам испытаю его.

— Э-э… — протянул Энрико, — Большой вес она пока что поднять не может — растет еще только. Худенький коротышка, вроде меня, это еще куда ни шло, но такого рослого и тяжелого мужчину, как ваша светлость, ей пока не поднять.

— Ладно, сейчас это не так уж важно, — сказал Никколо. — Я пришел поговорить совсем о другом. У моего сына сейчас почти каждый день бывают гости. Я хочу, чтобы ты выяснил, кто они такие и почему он так сблизился с ними.

Энрико кивнул.

— Я знаю, кто они, ваша светлость. Они приезжают из Овна, но, по крайней мере, один из них на самом деле из Беллеции. Это Лючиано, ученик регента.

— Да, — сказал Никколо. — Я видел его, когда мои сыновья водили меня в округ Овна, чтобы послушать игру Дзинти. Его отец — пожилой англичанин. Второй, как я понимаю, какой-то конюшенный мальчишка.

— Ну, — проговорил Энрико, — сейчас они выдают Лючиано за сына старого доктора. Но только он вовсе не был им, когда впервые появился в Беллеции. Тогда он считался каким- то дальним родственником регента. Однажды он был у меня в руках, и в нем, должен сказать, есть нечто странное, нечто очень заинтересовавшее племянника вашей светлости.

— Ты знаешь, у этой девочки настоящий талант, — сказала Джин, обращаясь к Анджеле, своей партнерше по руководству конноспортивной школой.

Оба они наблюдали за Джорджией, скакавшей на неоседланной лошади по одному из выгонов.

— Где она этому научилась? — спросила Анджела.

— Говорит, что пару недель практиковалась в Девоне.

— Выглядит так, словно она намного дольше упражнялась в этом, — заметила Анджела.

— Да, — согласилась Джин. — Кажется, будто она не скачет, а летит верхом на лошади.

* * *

Наступил решающий день — понедельник, 4 августа. Джорджия не сомневалась, что тот же самый день наступил и в Талии — врата между мирами уже почти три недели оставались устойчивыми, несмотря на частые предупреждения Лючиано о возможной их нестабильности. Отец только накануне навестил Фалько, и вряд ли можно было ожидать, что герцог станет выезжать в Санта Фину два дня подряд.

Джорджия заготовила тот же набор одежды, что и в прошлый раз — только теперь со срезанными ярлыками. Заодно она решила одолжить Фалько свою старую матерчатую сумку и купила ему в «Марксе и Спенсере» комплект спортивных трусов небольшого размера. Она знала, что Фалько хранит трусы Рассела, словно какую-то реликвию, но все-таки для Фалько они были слишком велики.

Всё это время Джорджия только и делала, что строила, уточняла и корректировала планы. Больше у нее просто не было на это сил — наступило время действовать. Помимо того, она уже устала от необходимости проводить в Талии время, почти не покидая летний дворец в Санта Фине. Ей будет нелегко, когда Фалько окажется в Англии — на этот счет у Джорджии не было никаких иллюзий — но, по крайней мере, она сможет наслаждаться жизнью в Реморе. Сейчас ей пришлось почти отказаться от тренировок в езде без седла, а всё время, которое она проводила с Лючиано, было посвящено разговорам о Фалько.

Джорджия уже почти забыла, как можно жить, не ощущая ежеминутной ответственности за кого-то другого, а потому решила пойти и навестить мистера Голдсмита в его антикварном магазине.

Он был рад видеть ее, но выглядел несколько более сдержанным, чем обычно.

— Пока ты отсутствовала, — сказал он, — у меня побывал довольно неожиданный гость. — Твоя мать заходила, чтобы немного поболтать со мной.

Джорджия закрыла лицо руками, чувствуя одновременно и злость, и смущение.

— Просто не верится! — пробормотала она.

— Да ты не переживай, — сказал мистер Голдсмит. — Думаю, она просто решила выяснить, что я из себя представляю. Должно быть, этот разговор успокоил ее — раз уж ты снова здесь.

Джорджия покачала головой.

— Мне она ничего об этом не сказала. Надеюсь, она не была груба с вами?

— Отнюдь. Наоборот, была очень вежлива и мила. Сказала, правда, что, когда ты собираешься навещать меня, она хотела бы об этом знать. Насколько я понимаю, о том, что ты сейчас здесь, она не знает?

— Не знает, — ответила Джорджия. — Она не может указывать мне, с кем я могу, а с кем не могу видеться, и когда я могу это делать. Это ведь означало бы, что я не могу, заранее не предупредив ее, зайти к вам просто так, потому что мне вдруг захотелось.

— Она просто заботится о тебе, — мягко проговорил мистер Голдсмит. — В наши дни следует быть осторожным.

Внезапно взгляд Джорджии остановился на предмете, стоявшем в самом углу помещения, позади столика с кассовым аппаратом.

— Костыли! — воскликнула она. — Я же знала, что где-то видела их! Это ваши?

— Были моими в прошлом году, — ответил старик. — Шесть недель не мог передвигаться без них после того, как мне сделали операцию. Всё собираюсь, отнести их в больницу. Спасибо, что напомнила.

— Не делайте этого, — поспешно проговорила Джорджия. — Не могли бы вы одолжить мне их ненадолго? Для школьного представления. Я как раз пыталась отыскать что-нибудь в этом роде. А потом я сама, чтобы вам не беспокоиться, отнесу их в больницу.

— Договорились, — сказал мистер Голдсмит. — Ортопедическое отделение больницы святого Варфоломея.

Он протянул костыли Джорджии, у которой теперь было наконец всё для осуществления назначенной на сегодняшнюю ночь операции.

— А теперь, — сказала она, — давайте я расскажу вам о том, и то я видела в Британском музее.

Фалько был готов уже за несколько часов до срока. Специально пораньше переодевшись на ночь, он надел под ночную рубашку всё еще остававшееся чуточку таинственным нижнее белье. Украденную пару дней назад у садовника бутылочку с ядом Фалько держал при себе. Содержимое он аккуратно вылил в сливную трубу, но несколько капель резко пахнувшей жидкости в бутылочке всё еще сохранились,

Мысленно он уже попрощался с дворцом, пройдясь по любимым своим комнатам и по аллеям обширного сада. Во дворе он остановился перед статуей умирающего быка. «Митра», — прошептал он, вспомнив имя, которое Джорджия прочла в музее ее мира. «Быстрая смерть», подумал Фалько. Ножом по горлу — совсем не то, что ожидающая его тягучая неопределенность. Больно ли будет умирать в этом мире, если он остается живым в другом? Спросить об этом у Лючиано Фалько так и не осмелился.

Казалось, что прошли целые века, прежде чем два Странника прибыли во дворец. Они еще раз подробно обсудили всё, что должен будет сделать Фалько. Джорджия выглядела усталой, напряжение, которое она ощущала, ясно отражалось на ее лице. Лючиано тоже был не в лучшем настроении. Он уже столько раз обдумывал их план, что теперь и сам уже не мог понять, разумен он или нет.

Слуги принесли новые свечи вместо уже полусгоревших, и трое друзей поняли, что время пришло. Фалько улегся в постель с пустой бутылочкой в одной руке и полученным от Джорджии колечком в другой. Джорджия, как всегда, свернулась калачиком по соседству, и они начали ждать, когда же придет сон.

Сон, однако, медлил. Лючиано сидел рядом с постелью, закрыв глаза и погрузившись в собственные думы. Только поздно ночью Фалько окончательно уснул. Что-то изменилось в атмосфере комнаты, и Лючиано поднял голову. Джорджия уже исчезла. Он подошел к постели и увидел, что Фалько спит, выронив бутылочку из руки. Так и должны найти его утром слуги. Лючиано вернулся в свою комнату. Он уже засыпал, когда ему почудилось, что он слышит хлопанье крыльев где-то за окном.

— Вот и всё, — сказал Фалько, проснувшись в комнате Джорджии. Сидя в кровати, девочка посмотрела на него.

— Возьми колечко, — добавил он, раскрывая ладонь. не возвращай его мне, даже если я стану просить об этом.

В каком-то смысле всё было легче, чем в прошлый раз. Были каникулы, и никто не ожидал, что Джорджия спустится к раннему завтраку. Когда она вышла из своей комнаты, все уже ушли на работу, оставив записку с просьбой подогреть к шести часам ужин. Взбежав снова наверх, Джорджия помогла спуститься Фалько, добавившему к своему костюму бейсболку.

— Очень идет тебе, — заметила Джорджия. — Только надел ты ее задом наперед.

Они не спеша позавтракали. Фалько, страшно заинтересовавшийся оборудованием кухни, попросил Джорджию показать, как всё это работает. Было просто замечательно показывать, как работают микроволновая печь, электрочайник и тостер, вместо того, чтобы объяснять всё только на словах. Завтрак, правда, при этом сильно затянулся. Содержимое буфета привело Фалько в изумление и вызвало желание тут же всё перепробовать. Особенно понравились Фалько клубничный джем и апельсиновый сок, но бекон и круассаны тоже пришлись ему по вкусу.

Продемонстрировала Джорджия и посудомойку.

— Поэтому у вас и нет слуг? — спросил Фалько. — Потому что машины сами готовят пищу и напитки, а потом моют для вас посуду?

— Да, — ответила Джорджия, — это одна из причин. Да и мы не можем позволить себе нанимать слуг. Машины дешевле.

— В вашем мире слугам платят? — удивился Фалько.

— Ты хочешь сказать, что в вашем — нет? — в свою очередь удивилась Джорджия.

Несколько мгновений они молча глядели друг на друга. Казалось невероятным, что они смогли стать друзьями — слишком уж различны были их миры. Но с этой минуты у них будет один общий мир.

Лючиано разбудил звук быстрых шагов и приглушенных голосов. Торопливо одевшись, он вышел из комнаты и увидел явно встревоженных слуг.

— Что случилось? — спросил он, отлично зная ответ на свой вопрос.

— Мы не можем разбудить молодого хозяина, — ответил дворецкий. — Он… он выпил какое-то снадобье — мы еще толком не знаем, какое именно.

— Послали за врачом? — спросилЛючиано.

— Да, — ответил дворецкий. — И за герцогом тоже.

— Дайте-ка и мне взглянуть, — сказал Лючиано.

Он подошел и сел рядом с постелью, на которой лежал Фалько. Точно так же, как лежал, когда Лючиано покинул его ночью. «Интересно, что он сейчас делает в Англии», подумал Лючиано.

Когда Фалько насытился, Джорджия повела его в ванную и объяснила, как пользоваться душем, электрической зубной щеткой и даже электробритвой Ральфа.

— Через несколько лет заведешь такую же, если только не вздумаешь отпустить бороду, — сказала она.

После этого Джорджия устроила небольшую экскурсию по дому, показав Фалько, как включаются телевизор и компьютер. Впрочем, обычные выключатели и краны произвели на него не меньшее впечатление. А вот закрепленные на полу ковры ему не очень понравились, хотя ходить по ним с костылями было удобнее, чем по коврам дворца в Санта Фине.

— Пошли, — сказала Джорджия. — Нам пора уходить. И не стоит слишком привыкать к этому дому. Ты ведь не сможешь жить здесь.

— Можем мы пойти прямо в лечебницу? — спросил Фалько.

— Не сейчас. Сначала надо, чтобы тебя взяли на учет. Ты помнишь, что надо будет сделать вид, будто ты потерял память?

Они медленно шли по улицам Ислингтона, сознательно не спеша, чтобы дать Фалько привыкнуть к автомашинам и шуму уличного движения. Джорджия старательно объясняла мальчику назначение светофоров и «зебр», понимая, что это намного полезнее, чем просто перевести его через дорогу.

Фалько интересовало всё, а особенно люди, проходившие мимо них на улицах. Оказалось, что ему не так-то просто разобрать, кто из них мужчина, а кто женщина.

— Они же все в панталонах! — удивленно прошептал он.

На них же самих никто не обращал никакого внимания. По собственному опыту Джорджия знала, что мало кто обращает внимание на отбрасываемую человеком тень, а в сумеречный английский день скрыть ее отсутствие было вдвойне легче, чем под ярким солнцем Реморы.

Когда они подошли совсем близко к намеченной цели, Джорджия нерешительно остановилась. Она не раз уже представляла себе этот момент, но теперь, когда он и впрямь наступил, ужасно нервничала.

— Ладно, — сказала она наконец. — Теперь постой здесь, а я зайду в дом и постараюсь всё уладить.

Лошадь герцога потемнела от пота, когда он оказался наконец у входа в летний дворец. Герцог соскочил с седла, бросил поводья конюху и, перепрыгивая через ступеньки, начал подниматься вверх по лестнице.

Лючиано вскочил с кресла, когда обезумевший от горя герцог Распахнул дверь и бросился к кровати. Герцог подхватил сына на Руки, но тело Фалько было расслабленным и безвольным.

— Где врач? — резко спросил Никколо. Страшно было видеть его в таком полубезумном состоянии, и Лючиано решил попробовать выскользнуть из комнаты, пока слуга объясняет, что врач уже в пути.

— Погоди! — рявкнул герцог. — Ты! Мальчишка из Беллеции! Стой на месте! Что тебе известно обо всем этом?

— Сегодня утром я услышал шум, — в полном соответствии с правдой ответил Лючиано. — Слуги рассказали мне о том, что тут произошло. Я попытался разбудить сына вашей светлости, но он остался таким же, как вы видите его сейчас. После этого я сидел здесь, присматривая за ним и дожидаясь прибытия врача.

— Ты был здесь этой ночью?

Лючиано кивнул.

— А тот другой мальчишка, твой слуга?

— Мой друг, — спокойно поправил Лючиано. — Он должен был вернуться в Ремору. Я бы хотел сделать то же самое и сообщить ему о случившемся. — Он договорился с Джорджией, что, вновь переместившись в Талию, она будет ждать его в Реморе.

Никколо мотнул головой, словно раненый медведь.

— Иди, — сказал он. — Я, однако, должен буду еще раз побеседовать с тобой. Особенно, если с моим сыном что-то случится.

Сев в карету, Лючиано отправился в Ремору. Мальчику казалось, что на сердце у него тяжелый камень.

— Мальчик потерял память? — с непонимающим видом спросила Викки Мулхолланд.

Джорджия терпеливо начала объяснять всё с самого начала.

— Да, как я уже говорила, он подошел ко мне на улице, когда я была неподалеку от вашего дома. Я позвонила в вашу дверь, потому что больше я тут ни с кем не знакома. Я не знаю, что делать. Он выглядит совершенно потерянным — не знает, ни где он живет, ни кто его родители.

— А тебе не кажется, что это какой-то трюк?

— Нет. Он выглядит каким-то… ну, немного странным. И он сильно искалечен. Ходит на костылях, и одна нога у него страшно исковеркана. На улице он в таком состоянии долго не протянет. Позвонить, может быть, в полицию?

— Погоди. — Викки провела рукой по своим вьющимся волосам. — Он всё еще возле дома?

— Я велела ему ждать, пока не приведу кого-нибудь на помощь.

— Ну, может быть, лучше впустить его в дом, прежде чем предпринимать что-либо, — сказала Викки.

«Ура!» — подумала Джорджия. На то, что всё остальное довершит Фалько, она делала ставку с самого начала.

Джорджия вышла вместе с Викки на порог и поманила Фалько к себе. Он всё еще стоялу ворот на том же месте, где его оставила Джорджия. Стоял, всей тяжестью опираясь на костыли, с бледным, усталым лицом. Джорджия услышала отрывистый вздох, вырвавшийся у Викки, когда она увидела черные кудри и тонкие, удивительно красивые черты лица мальчика.

— Может быть, зайдешь к нам? — сказала Викки, и Фалько улыбнулся ей в ответ.

Для Арианны пришло время выехать из Беллеции. В Ремору ей необходимо было прибыть только 10 августа, за день до того, как Поле будет превращено в скаковую дорожку. Путешествовать следовало, соблюдая все правила этикета — в неспешно движущейся парадной карете, с долгими, чтобы не утомляться, остановками. Да и самой Арианне хотелось увидеть другие области Талии. Сопровождал ее Родольфо, а Гаэтано ехал верхом рядом с каретой.

Арианна в первый раз покидала Лагуну, и вообще это был первый важный государственный визит с того времени, как она стала герцогиней. Ее горничная, Барбара, ехала во второй карете, нагруженной сундуками с нарядами для недели празднеств. Одни эти сундуки заняли три мандолы, когда герцогиня со своей свитой переправлялась на материк.

Хорошо, что во время этой переправы лицо Арианны было скрыто маской и накинутым на голову капюшоном, иначе оно выдало бы совершенно не приличествующее герцогине возбуждение. На берегу ее ожидали новые волнующие впечатления. Парадной каретой в Беллеции почти никогда не пользовались, так что Арианна никогда прежде не видела лошадей и была потрясена их размерами и силой.

Гаэтано только выиграл в глазах Арианны, когда она увидела, как он вскочил на могучего гнедого жеребца, три недели назад оставленного в герцогских конюшнях на въезде в Беллецию.

— Вы, кажется, привычны к лошадям, принц, — улыбнувшись, сказала глядевшая в окошко кареты Арианна.

— Это так, ваша светлость, — церемонно ответил Гаэтано. — Как ни прекрасен ваш город, это было единственным, чего мне в нем не хватало.

— Рада слышать, что всё остальное произвело на вас благоприятное впечатление, — ответила Арианна, задергивая занавеску.

— Как тебя зовут? — усадив Фалько за кухонный стол, спросила Викки. — Это ты помнишь?

— Николас Дьюк, — ответил Фалько, старательно воспроизводя имя, заранее придуманное им вместе с Джорджией. Звучало в его устах оно странновато, зато можно было быть уверенным, что он его не забудет.

— Николас, — проговорила Викки. — Можешь ты что-нибудь рассказать о себе?.

Фалько покачал головой.

— Нет, — ответил он, не моргнув глазом.

— А о своих родителях?

Фалько вновь покачал головой.

— Каким образом ты повредил ногу? — продолжала настойчиво расспрашивать Викки.

— По-моему, это был какой-то несчастный случай. Кажется, я упал с лошади.

— И как же ты оказался здесь?

Фалько умоляюще посмотрел на Джорджию.

— Не могу объяснить, — сказал он, чувствуя, что на его глаза наворачиваются слезы.

Викки выглядела совсем расстроенной. Прекратив задавать вопросы, она включила чайник.

— Думаю, что ты права, Джорджия, — тихо сказала она, обращаясь к девочке. — Мы должны позвонить в полицию, чтобы она как можно скорее разыскала его родителей. Но сначала напоим его кофе — уж очень у него измученный вид.

Викки отнесла поднос в гостиную, где стояло пианино и где она держала свои скрипки. И чуть не выронила этот поднос, услышав, как судорожно вздохнул Фалько за ее спиной. Мальчик, не отрывая глаз, вглядывался в стоявшую на пианино фотографию. На снимке был изображен на несколько лет младший, но вполне узнаваемый Странник Лючиано. Викки поставила поднос и усадила Фалько в удобное кресло.

— Я вижу, тебя заинтересовал этот снимок, — сказала она. — Это Люсьен, мой сын. Он… умер в прошлом году.

— Он живет в другом мире, — возразил Фалько. Джорджия тут же предостерегающе толкнула его ногой.

Викки села, побледнев, словно мел.

— Так сказал мне и тот странный человек на похоронах, — дрожащим голосом проговорила она. — Но что это означает? — Она закрыла рукой глаза. — Иногда я воображаю, что он по-прежнему жив — в каком-то другом мире. Мне даже чудилось, что я видела его. — Она осторожно взглянула на своих гостей, стараясь понять, что они обо всем этом думают.

— Я полагаю, что это просто такой оборот речи, — быстро проговорила Джорджия. — Тот человек был, наверное, верующим. — Она пристально посмотрела на Фалько.

* * *

— Сегодня у нас был совершенно из ряда вон выходящий случай, — сказала за обедом Мора. — Нам позвонили из полиции насчет одного мальчика. Он потерял память и, судя по всему, его бросили родители.

— Хорошенькая история, — проворчал Ральф. — Сколько ему лет?

— Тринадцать, — ответила Мора. — Так он говорит, во всяком случае. Но для своего возраста он маловат ростом. И сильно искалечен — вынужден ходить на костылях. Но самое удивительное то, что сообщила о нем Викки Мулхолланд, та самая, у которой Джорджия берет уроки музыки.

Джорджия почувствовала, что спагетти стали вдруг комом у нее во рту. Она с трудом сглотнула. Сейчас было самое время для признаний, но Рассел внимательно прислушивался вместо того, чтобы мурлыкать что-то себе под нос, как он это обычно делал за обедом.

— Ну, собственно говоря, это я натолкнулась на него, проходя мимо дома Викки, — сказала она. — И я спросила у нее, не следует ли обратиться в полицию.

Теперь внимание всей семьи обратилось на Джорджию.

— Почему, Бога ради, ты ничего не сказала об этом? — спросила Мора.

Джорджия пожала плечами.

— Не такое уж важное событие.

— Что? Можно подумать, ты каждый день находишь брошенных детей, — изумился Ральф.

— Калек Джорджия без труда находит, — заметил Рассел. — Коллекционирует их, наверное.

— Надо говорить не калеки, а инвалиды, Рассел, — резко поправила Мора. — Лучше было бы сразу рассказать мне, Джорджия. Я могла бы проявить больше интереса к этому делу.

— Почему? Я ведь не знаю этого мальчика, — солгала Джорджия. — Просто встретила его на улице и отвела к миссис Мулхолланд. Разве в этом есть что-то плохое?

— Нет, конечно, но возникло небольшое осложнение. Никто, видишь ли, не сообщал о пропаже ребенка, описание которого подходило бы к этому мальчику, так что нам пришлось временно взять его под свою опеку. Ну, все вы знаете, как в Ислингтоне обстоит дело с семьями, желающими взять приемного ребенка, а детские приюты буквально лопаются по швам…

— Только не говори, что он будет жить у нас, — проворчал Рассел.

— Нет, Рассел, не будет, — сказала Мора. — Малхолланды добровольно выразили такое желание, и мы одобрили их в качестве временных приемных родителей. Мальчик будет жить с ними, пока мы не найдем его настоящих родителей

— Как ты думаешь, что с ними случилось? — спросил Ральф,

— По всей вероятности, это какие-нибудь беженцы, которые сознательно оставили мальчика, чтобы его нашли и оказали ему медицинскую помощь. Может быть, его даже отправили в Англию без всякого сопровождения. Это не первый случай в нашей практике, — ответила Мора.

— Довольно-таки бесчувственный поступок — бросить вот так мальчишку, — заметил Ральф. — Тем более потерявшего память.

— Если он ее и впрямь потерял, — сказала Мора. — Более вероятно, что ему велели притворяться потерявшим память — в качестве прикрытия. Мне почему-то кажется, что его родные вовсе не так уж бесчувственны.

Джорджия почувствовала себя крайне неуютно — уж очень близки к правде были догадки ее матери.

— Добро пожаловать, — сказал Паоло. — Последнее время мы что-то тебя почти не видели.

— Знаю, — ответила Джорджия. — Теперь всё будет иначе.

— Будет ли? — спросил немолодой страваганте. — Уж очень ты в этом уверена. Не знаю, во что вы с Лючиано впутались. Я согласился с тем, что завязать дружбу с младшим поколением ди Кимичи — мысль неплохая, но при этом надо быть предельно осторожными. Герцог — опасный враг.

Джорджию выручило появление кареты, доставившей Лючиано. Ему пришлось рассказать Паоло и доктору Детриджу о том, что якобы произошло с Фалько. Некоторое время четыре Странника молчали, каждый по-своему обдумывая случившееся.

— И вам двоим неведомы причины, толкнувшие это дитя на столь ужасный шаг? — спросил Детридж.

— Думаю, он просто устал жить со своим увечьем, — сказал Лючиано.

— Он никому из вас не говорил о своих намерениях? — продолжал настойчиво допытываться Паоло.

Джорджии и Лючиано было не так-то просто выдерживать этот допрос, глядя при этом в глаза своим собеседникам. В конце концов Паоло отпустил их, но выражение лица у него при этом было крайне сосредоточенным и серьезным.

Юные Странники направились в город с чувством огромного облегчения.

— Не хотел бы я еще раз пережить такую ночь, — сказал Лючиано. — А как всё прошло на твоей стороне?

— Отлично, — ответила Джорджия, хотя и выглядела, и чувствовала себя она совсем неважно. Теперь у нее был секрет, который следовало хранить как от Лючиано, так и от любого другого обитателя Талии, и она представления не имела, что же делать дальше.

Фалько лежал в старой лондонской кровати Лючиано и никак не мог уснуть. Расслабиться не удавалось. Слишком уж много событий произошло с ним за этот день. Он понятия не имел о том, что Джорджия решила направить его к родителям Лючиано, но люди эти ему понравились. Дэвид был совершенно не похож на родного отца Фалько. Уж в нем-то не было ничего пугающего. Мысль о том, чтобы усыновить потерявшегося мальчика он одобрил сразу же, как только его жена заговорила об этом. И было просто замечательно снова иметь пусть не настоящую, но мать. Фалько почти забыл уже, на что это похоже.

Однако он чувствовал себя словно бы виноватым в том, что оказался здесь вместо Лючиано. К тому же на сердце становилось тяжело, когда он представлял, как будут переживать, узнав о случившемся, его родные в Реморе, Джилье и Беллеции. Подумав о том, что Джорджия и Лючиано сейчас должны быть в Реморе, Фалько ощутил внезапный приступ тоски по Талии.

Так же, как свою семью, он оставил и Лючиано, к которому привязался, словно к еще одному своему брату. Теперь, если он намерен до конца осуществить свой план, увидеть Лючиано ему больше не придется. Впрочем, выбора у него в данный момент всё равно не было. Талисман был у Джорджии, а она сейчас спала в совсем другом доме. Пробудившись в Реморе, она сейчас, несомненно, беспокоится о нем, Фалько.

Он вздохнул и закрыл глаза. Стоявшее в ногах кровати зеркало отразило рассыпавшиеся по подушке темные кудри. Ему уже приходилось отражать такие же…

— Так что, говоришь, ты сделала? — спросил Лючиано.

Он хотел знать во всех подробностях о том, что и как произошло с Фалько в Лондоне, и Джорджии, хоть она и не собиралась пока посвящать его в эту часть своего плана, не удалось уклониться от ответов на его вопросы. Хорошо хоть, они были на людях. Сидя на каменном парапете, окружавшем стройную колонну в центре Звездного Поля, они пили лимонад, купленный на соседнем лотке.

Лючиано выглядел таким разгневанным, что Джорджии стало не по себе. Ей хотелось, чтобы он, если уж у нее нет шансов на более глубокое чувство, по крайней мере восхищался ею, а теперь, похоже, она сделала всё, чтобы добиться обратного эффекта.

— Поверить не могу, — проговорил Лючиано. — Мои родители! Они же никогда раньше не думали ни о каком усыновлении.

— Ну, это не было заранее спланировано. Они сделали такое предложение, потому что социальное обеспечение не могло подыскать для Фалько ничего другого.

— Спланировано-то это, положим, было, — с горечью проговорил Лючиано. — Ты никогда не говорила, что собираешься впутать в это моих родителей.

— А ты против этого? — нервно спросила Джорджия.

— Нет, — после небольшой паузы ответил Лючиано. — Я не то, чтобы против, только для меня это вроде как потрясение. Что толкнуло тебя на это?

— Я разговаривала с твоей мамой. Она всё еще так тоскуй по тебе. Фалько нужен дом, где его приняли бы как родного, а ей, по-моему, нужен кто-то, о ком она могла бы заботиться.

— Ты у нас прямо-таки тетушка, разыскивающая пропавших родственников, — пусть со слабой, но все-таки с улыбкой проговорил Лючиано. — Знаю, что это эгоизм с моей стороны но я не хочу, чтобы меня кто-то заменил — даже Фалько.

Джорджия сжала его руку.

— Этого и не случится. Ты незаменим.

Они вернулись к ларьку, чтобы возвратить деревянные кружки — в Талии такими вещами не разбрасывались.

— Странно даже подумать, что через неделю здесь будет скаковая дорожка, — решив сменить тему, проговорила Джорджия. — И по дорожке этой будут скакать Чезаре и его соперники.

— И весь Овен будет надрываться, поддерживая его и Архангела, — добавил Лючиано. — Всё семейство придет поболеть за Чезаре.

— А ты будешь присутствовать на Скачках? — спросила Джорджия.

— Да, — со слегка смущенным видом ответил Лючиано. — Думаю, что мы с доктором Детриджем будем сидеть вместе с Родольфо и герцогиней в папской ложе.

— Королевское место. Как это получается, что ты водишь дружбу с аристократами, а я остаюсь простым конюшенным мальчишкой?

— Случай, — ответил Лючиано. — Или судьба. Придется тебе смотреть, стоя в Поле вместе с другими реморанцами. Подозреваю, что удовольствия ты получишь намного больше.

— Берегись! — воскликнула внезапно Джорджия. — Рыбы!

Рука Лючиано метнулась к висевшему на поясе кинжалу. На приближавшихся к ним трех молодых людях действительно были голубые с розовым цвета округа Рыб, и выглядели парни отнюдь не дружественно. В дни перед началом Скачек вражда между округами особенно обострялась. А Лючиано и Джорджия были в меньшинстве. Рыбы вдруг неожиданно начали отступать.

Обернувшись, Лючиано и Джорджия увидели приближавшихся к ним Чезаре и Паоло. Рыбы, видимо, сочли не слишком благоразумным нападать на четырех Овнов, учитывая к тому хе могучее телосложение одного из них.

— Вовремя подоспели, — сказал Паоло. — Я, однако, принес новость, которая может потревожить больше, чем Рыбы — особенно мелюзга, вроде этой троицы. За вами приходил посланец. Герцог Никколо желает видеть вас обоих в папском дворце. И никакой задержки он не потерпит.

* * *

В папском дворце Ринальдо ди Кимичи вел крайне неприятную беседу со своим дядей. В свое время он не сообщил герцогу о том, что захватил юного беллецианца, поскольку весь план в конце концов полностью провалился. Ринальдо полагал, что искупил свой грех, послав в Джилью известие о гораздо более важном событии: убийстве герцогини. Сейчас же герцог крайне настойчиво требовал, чтобы Ринальдо рассказал о Лючиано всё, что только ему известно.

— Он был в ваших руках и вы отпустили его? — недоверчиво спросил Никколо. — Зная, что он страваганте из другого мира?

— Это было только лишь подозрение, дядя. Если он и был страваганте — а я сам видел его без тени — то теперь перестал им быть. Что-то, видимо, у старого колдуна Родольфо пошло не так, как он ожидал. Я же говорил, что, когда мы привели мальчика в суд, у него была уже самая обычная, нормальная тень.

— А как насчет книги? — спросил Никколо. — Ты сказал, что у него была какая-то книга, которую он очень берег и которая имела какое-то отношение к его магии.

— Она была у меня, дядя, — смущенно ответил Ринальдо, — но мы не сумели хоть чего-то добиться с ее помощью. Подозреваю, что это был всего лишь какой-то подвох.

— И вы отпустили мальчишку?

— Мы не могли до бесконечности держать его у себя.

— Вы должны были, раз уж вам удалось схватить этого мальчишку, перерезать ему горло, — сказал Никколо. — Если бы вы это сделали, мой сын не лежал бы сейчас наверху, потеряв сознание.

В дверях комнаты появился слуга.

— Молодые люди, за которыми вы посылали, уже здесь, ваша светлость.

— Я больше не задерживаю тебя, Ринальдо, — холодно проговорил Никколо.

Лючиано вздрогнул, проходя в дверях мимо своего старого недруга, бывшего посла в Беллеции. Джорджия никогда прежде не встречала Ринальдо и не знала о том, что произошло между этим человеком и ее другом. Она видела перед собой довольно хилого и нервного молодого человека, который прошел мимо них, окутанный ароматом дорогих благовоний.

Следующие двадцать минут герцог подвергал их безжалостному допросу, касавшемуся всего, что могло быть связано с Фалько. Почему они так часто посещали его? О чем они разговаривали с ним? Что им было известно о душевном состоянии мальчика?

Видно было, что герцог не удовлетворен их ответами. Чего, разумеется, и следовало ожидать, учитывая, что Лючиано и Джорджия лгали, следуя пожеланию Фалько. Лгать герцогу было очень и очень тяжело. Они были счастливы, покидая дворец целыми и невредимыми, хотя герцог и пригрозил им напоследок.

— Не пытайтесь покинуть Ремору, — проговорил он холодно. — Ворота города будут для вас закрыты. А если мой сын не придет в себя, вы можете и навеки остаться тут.

Когда Лючиано и Джорджия вышли, герцог уронил голову на руки.

* * *

Посланец из Реморы скакал, не щадя сил. В пути он не единожды менял лошадей и в гостиницу на окраине Воланы прибыл в полночь. Сонный хозяин гостиницы сильно сомневался, стоит ли тревожить принца, но посланцу удалось убедить его в том, что дело не терпит отлагательства. Через несколько минут Гаэтано сидел в постели, протирая глаза и пытаясь вникнуть в смысл переданного ему послания.

* * *

В среду на рассвете нарядная карета въехала в Ремору через Ворота Солнца. Окошки в ней были занавешены, так что две женщины, сидевшие внутри, не были видны, но наверху была уложена целая груда багажа, а рядом с возницей сидел одетый в шикарную ливрею слуга. Он был высок и худощав, с рыжим цветом волос, крайне редко встречающимся в Талии и потому особо ценимым.

Карета громыхала по булыжникам пустых улиц, пока не достигла округа Овна. Остановилась она перед высоким домом на Виа ди Монтоне. Рыжеволосый слуга спрыгнул на землю.

Занавески в окошке были раздвинуты и стекло опущено так, чтобы он мог поговорить со своею хозяйкой.

Негромко постучав в дверь, слуга вошел в дом, чтобы проверить, всё ли там в порядке. Только внимательно осмотрев все помещения, он удовлетворенно кивнул, вышел и подал руку, помогая даме выйти из кареты. Средних лет женщина в сером бархатном дорожном костюме была красива и всё еще сохраняла стройность фигуры. Лицо ее было закрыто вуалью, за ней следовала горничная с несколькими небольшими сумками и чемоданчиками, которые слуга тут же вежливо забралу нее. Все трое прошли в дом, не замеченные никем, кроме пары голубей и серой кошки, столь же изящной, как и элегантная незнакомка.

Следующая неделя пролетела для Фалько, словно один миг. Первым из событий оказался прием у врача. Доктор Кеннеди была несколько удивлена, увидев его входящим в кабинет вместе с Викки Мулхолланд. Мальчика она согласилась принять вне очереди по просьбе службы социального обеспечения, которой требовалось оценить его физическое состояние. Вместе с Фалько и Викки пришла и Мора. Женщины были и раньше слегка знакомы между собой.

Доктор Кеннеди потратила немало времени, осматривая Фалько, которого она, естественно, именовала Николасом. Мальчику приходилось напоминать себе, что это имя стало теперь его именем. Ответить, чем он болел в детстве, он, разумеется, не смог.

— Ну, что ж, — сказала врач, закончив осмотр и заполняя поданный ей Морой бланк. — В целом ты в неплохой форме. Нет признаков истощения, сердце и легкие в полном порядке. Вес фунтов на пять меньше, чем положено в твоем возрасту но роста ты небольшого, так что это, возможно, связано с тем, что ты как раз начинаешь тянуться вверх. Настоящая проблема — это, конечно же, твоя нога. По твоим словам, о несчастном случае ты помнишь только то, что он был как-то связан с лошадью. Как бы то ни было, перелом был тяжелый, и кости срослись неправильно.

— Вы можете это исправить? — спросил Фалько. Ради этого он ведь и покинул свой мир.

— Я не могу, — ответила доктор Кеннеди и улыбнулась, увидев, как помрачнело лицо мальчика. — Но думаю, что хирурги- ортопеды смогут. — Она обернулась к Море. — Я попрошу, чтобы его как можно быстрее обследовали в лечебнице. Думаю, что понадобится серьезное хирургическое вмешательство, а затем курс физиотерапии.

— Обещать ничего не могу, миссис Мулхолланд, — ответила доктор Кеннеди. — Я ведь не специалист. Посмотрим, что скажут хирурги. Я позвоню сейчас секретарше мистера Тэрнбелла и выясню, когда они смогут осмотреть мальчика. Случай необычный, так что, я думаю, ему не придется долго ждать.

— И за то слава Богу, — проворчала Мора. — Знаем мы нашу медицину. — Тут же она прикусила губу, увидев гримасу боли, появившуюся на лице Викки. Конечно же, эта глубоко переживавшая свое горе женщина знала о врачах и больницах гораздо больше, чем Мора желала бы когда-либо узнать.

* * *

Фалько обследовали в больнице святого Варфоломея уже через неделю. Медсестра как-то странно взглянула на костыли мальчика, явно принадлежавшие прежде этой же самой больнице, но промолчала. Она взвесила и обмерила Фалько, а затем вернула костыли и через пару минут проводила к мистеру Тэрнбуллу. Фалько вновь сопровождали его приемная мать и Мора как представительница службы социального обеспечения. Хотя Мора была руководительницей группы, этим делом она занималась лично. Фалько успел стать известной личностью, и его фотографии можно было увидеть во всех газетах под заголовками типа «НЕ ВАШ ЛИ ЭТО СЫН?» или «ТРАГЕДИЯ ПОКИНУТОГО МАЛЬЧИКА». Служба социального обеспечения не могла допустить, чтобы его лечение было проведено на недостаточно высоком уровне.

* * *

Джорджия повела Фалько и в магазин мистера Голдсмита. Тальянскому мальчику чрезвычайно понравился беспорядочный набор вещей, которые он там увидел — табакерки и часы, суповые миски и валики для пианолы. Старый антиквар с любопытством посмотрел сначала на костыли Фалько, а затем на Джорджию. Одной из наиболее привлекательных, сточки зрения Джорджии, черт его характера было то, что он никогда не задавал ненужных вопросов.

— Это мой друг Николас, — сказала Джорджия. — А это мистер Голдсмит.

«Тоже мой друг», подумала она. Если добавить Алису, это три друга, которые нашлись у меня в этом мире.

«Мистер Голдсмит чем-то похож на доктора Детриджа», пришло в голову Джорджии. С Фалько они прекрасно поладили и уже через пару минут увлеченно копались во внутренностях больших напольных часов.

В Реморе собиралось всё семейство ди Кимичи. Гаэтано принес свои извинения герцогине ранним утром в день прибытия к нему посланца. Арианна была слегка задета неожиданным отъездом своего спутника — тем более, что ей предстояло еще задержаться на два дня в Джилье, родном городе принца, — но смягчилась, увидев, насколько искренне Гаэтано огорчен недугом своего брата.

Гаэтано отправил гонца в Беллецию, так что Франческа должна была прибыть в течение ближайших нескольких дней Другие гонцы, посланные в Джилью самим герцогом, созвали остальных членов семейства. Фабрицио и Карло, старшие братья Гаэтано, и его сестра Беатриче, оставив все свои дела, отбыли в Ремору.

Бесчувственное тело мальчика перевезли из Санта Финн в городскую лечебницу, расположенную по другую сторону площади, как раз напротив собора и папского дворца. Папа ежедневно правил мессу за здоровье Фалько, а жители Реморы упоминали мальчика в своих молитвах.

Было официально, объявлено, что Фалько страдает от Morte Vivenda и что осталось крайне мало шансов на то, что он сможет прийти в себя. Происхождение бутылочки с ядом было прослежено, и садовник был сурово наказан плетьми. Люди собирались у стен лечебницы, принося с собой жертвенные дары богине, на развалинах храма которой выстроено было здание.

Герцог почти всё время проводил у постели сына, и только Беатриче, его дочери, удавалось хоть изредка уговорить отца поесть и немного отдохнуть. Герцог велел слугам отыскать мануша и узнать, не согласится ли слепой арфист прийти и сыграть под окном Фалько.

Аурелио пришел и сыграл самую трогательную и берущую за душу мелодию, которую когда-либо приходилось слыхать в Реморе. Собравшиеся вокруг люди не могли удержаться от слез, но собирать пожертвования Рафаэлла не стала.

Для Лючиано и Джорджии это было трудное время. Над ними дамокловым мечом висела угроза герцога, и, вдобавок к этому, они беспокоились о Фалько. Джорджия способна была убедить Лючиано, что в другом мире у мальчика всё в порядке, но никто из них не думал прежде, что его тело будет столько времени сохранять жизнь в Талии.

Гаэтано прибыл в Ремору после того, как его брата нашли потерявшим сознание, и немедленно направился в лечебницу. Только через несколько томительных часов он появился в Овне. Лючиано, Джорджию и Чезаре он нашел на конюшенном дворе. Поначалу они просто молча обнялись.

— Не думал я, что он так быстро решится на это, — прошептал Гаэтано. — Честно говоря, хоть он и попрощался со мной, я не верил, что он вообще пойдет на это. Вы все были с ним? Легко всё прошло?

— Я не был, — сказал Чезаре. — Я ведь не страваганте. Но я искренне сочувствую тебе.

— Мы были там, — проговорил Лючиано. — Джорджия позаботилась обо всем на той стороне.

— Он в хороших руках, — сказала Джорджия.

— В самых лучших, — кивнул Лючиано. — Он живет у моих родителей.

Гаэтано вздрогнул, а затем крепко обнял Лючиано.

— Значит, теперь мы братья с тобой.

— Как поживает герцогиня? — глубоко вздохнув, спросил Лючиано.

— Великолепно! — ответил Гаэтано. — Это и впрямь изумительная девушка. Через несколько дней она будет здесь.

Джорджия не знала, чье сердце забилось быстрее при этих словах — ее или Лючиано.

Был уже поздний вечер, когда парадная карета герцогини Беллеции миновала Ворота Солнца. Порядочная толпа реморанцев, по большей части из округа Овна, приветствовала ее, размахивая штандартами своих округов, черно-белыми знаменами Реморы и несколькими украшенными масками беллецианскими флагами. Гаэтано стоял у ворот вместе со своими старшими братьями и дядей, представляя семейство ди Кимичи. Убедить герцога Никколо покинуть больницу не удалось даже ради такой важной гостьи.

Прозвучали приветственные фанфары, на фоне которых можно было расслышать барабанный бой, доносившийся из округов, продолжавших ни на минуту не прекращающуюся подготовку к параду. Родольфо вышел из кареты и подал руку Арианне, чтобы она могла сойти на землю и выслушать официальное приветствие Папы Лениента VI.

Толпа дружно вздохнула. Слухи о красоте герцогини были ничуть не преувеличены, жаль только, что нельзя было как следует разглядеть лицо, скрытое под маской по обычаю ее города. Видно было, что она высока и стройна. Густые каштановые волосы герцогини были лишь слегка стянуты на макушке, а ее платье было сшито из черного и белого атласа в честь традиционных цветов Реморы — деталь, которую горожане по достоинству оценили.

Юная герцогиня сделала реверанс перед Папой и поцеловала перстень на его руке, проявив тем самым должное уважение к церкви, что также было одобрено горожанами. Папа тут же подал герцогине руку и представил ее трем своим племянникам. Толпа аплодировала, когда молодые принцы по очереди склонялись, чтобы поцеловать ее руку. От внимания зрителей не ускользнуло, что больше всего времени герцогиня уделила беседе с младшим из братьев, довольно-таки невзрачным на вид.

Заметил это и Лючиано, стоявший в группе жителей Овна. Он уже почти месяц не видел Арианну и не знал, когда ему удастся побыть с нею наедине. Она будет жить в папском дворце на территории округа Близнецов, месте, от которого Лючиано в данный момент старался по возможности держаться подальше. И она всё еще продолжала беседовать с Гаэтано. Чувствовал себя Лючиано отвратительно. Гаэтано ему нравился, но всё же далеко не так, как Арианна.

Сутулый мужчина в черном, стоявший позади Арианны, повернулся и посмотрел прямо на Лючиано. Страваганте Родольфо почувствовал уже присутствие не просто одного из собратьев, но своего любимого ученика. Предназначенные Лючиано кивок и улыбка были мимолетными, но вполне достаточными, чтобы поднять настроение подростка. Родольфо был здесь, а это значит, что всё будет в порядке.

— Неплохо выглядят, не правда ли? — проговорил прямо в ухо Лючиано негромкий голос. Обернувшись, он увидел знакомое, хотя и укрытое под вуалью, лицо.

— Сильвия! — вырвалось у него. — Я не знал, что вы здесь.

— Они тоже не знают, — улыбнувшись, ответила она. — Доставит им это удовольствие, как ты думаешь?

— Разве это не опасно? — прошептал Лючиано. — Здесь ведь, как вы сами видите, полно ди Кимичи, а герцог сейчас в таком настроении, когда он опасен как никогда.

— Я слыхала о том, что случилось с его мальчиком, — сказала Сильвия. — Не странно ли, что человек, который способен заказать убийство так же, как заказывает пару новых сапог, может быть любящим семьянином?

— Это мой друг.

— Герцог Никколо? — удивленно спросила Сильвия.

— Да нет, Фалько, его самый младший сын, — ответил Лючиано. — Герцог Никколо, я думаю, охотно включит меня в список, когда будет заказывать следующую пару сапог.

Джорджии нелегко было покидать в эту ночь Ремору и встречать новый день в Лондоне, зная, что Лючиано собирается встретиться со своей замечательной Арианной. Было бы уже достаточно тяжело, если бы прежний Люсьен, оставшись живым, нашел себе подружку среди знакомых Джорджии девочек. Новый же Лючиано — с его бархатными костюмами и аристократическими друзьями — жил в мире, который Джорджия могла навещать только ненадолго, во времени, которое ушло в прошлое много веков назад. Теперь, после приезда герцогини, временам, когда Джорджия проводила по много часов наедине с ним, придет конец.

Последнюю неделю Джорджии было страшно в Реморе — настолько страшно, что временами она подумывала о том, чтобы прекратить свои ночные странствия. В конце концов, то, что она намеревалась совершить, она уже совершила. «Николас Дьюк» находился в полной безопасности, о нем заботились Мулхолланды, он посещал врачей и строил планы на будущее в своем новом мире.

В Реморе же умирал Фалько. Никто в городе не сомневался в этом. Герцог был вне себя от горя и почти всё время проводил в лечебнице у постели сына. И Джорджия каждую ночь возвращалась в Ремору, притягиваемая и личной драмой семейства ди Кимичи, и всеобщим возбуждением, нараставшим по мере приближения Скачек.

Два ее ближайших в Реморе друга были связаны с обоими этими событиями. Чезаре не мог скрывать возбуждение, охватывавшее его при мысли о Скачках. Каждый день, когда они с Джорджией ездили вместе верхом, он говорил о Скачках, рассказывая о тайных договорах между наездниками из разных округов, о множестве ритуалов и обычаев, связанных с этим великим событием.

Лючиано не скрывал тревоги, охватывавшей его при мысли о том, что может случиться с ним и с Джорджией. Никколо ди Кимичи угрожал им самыми серьезными последствиями в случае, если Фалько умрет, а этот момент становился всё ближе. Мальчик не открывал глаз с того времени, когда его нашли рядом с пустой бутылочкой из-под яда. Городские лекари между тем были озадачены. Никаких признаков отравления они не нашли. Да никому не хотелось и думать о том, что юноша, совсем еще мальчик, решил покончить с собой. Самоубийства в Талии были явлением настолько же редким, насколько убийства — частым.

Джорджии и Лючиано не позволили посетить лечебницу, хотя они и пытались это сделать. Герцог распорядился окружить своего сына усиленной охраной. Пришлось ограничиться беседами на кухне Паоло, где Джорджия рассказывала Лючиано о том, как у их тальянского друга идут дела в Лондоне.

А дела эти шли отлично. Джорджия стала теперь частым гостем в доме Мулхолландов, чему никто не удивлялся, поскольку именно она первой нашла мальчика. Трудно только было привыкнуть называть его Николасом. Сам он, впрочем, легко свыкся со своим новым воплощением. Мулхолланды купили ему новую одежду, но носил он и кое-что, оставшееся после Люсьена и сохраненное его родителями. Джорджия вздрогнула, увидев Фалько в том самом сером свитере, который был на Люсьене, когда она впервые встретилась с ним.

Она познакомила Фалько с Алисой, заинтересовавшейся ее дружбой с младшим по возрасту мальчиком.

— Полагаю, раз уж ты нашла его, то чувствуешь какую-то за него ответственность, — сказала Алиса.

— Тут ты права, — ответила Джорджия. — Ответственность — самое подходящее слово.

Фалько бывал и в доме Джорджии, а в одну из суббот она взяла его собой в школу верховой езды, благо Мора согласилась отвезти их туда на своей машине. К счастью, Мора не видела ничего плохого в дружбе потерявшегося мальчика с ее дочерью — тем более теперь, когда вопрос об усыновлении уже отпал. Помимо того, Мора надеялась, что контакт с лошадьми окажет на мальчика благотворное психологическое воздействие.

«Быть может, это расшевелит его воспоминания о несчастном случае», — предположила она в разговоре с Джорджей.

Оказавшись среди лошадей, Фалько пришел в полный восторг. Они были тем, что он отлично понимал и в новой своей жизни. Хотя ездить верхом он не мог, Джин, пока Джордж занималась с инструктором, прошла с ним по конюшне, знакомя со всеми стоявшими там лошадьми. Особенно пришлась Фалько по душе вороная кобыла по кличке Черногривка.

— Как вы думаете, миссис О'Греди, после операции я смогу прийти сюда и поездить на ней? — спросил он у Моры.

— Ну, не сразу, — ответила она. — Ты же знаешь, что шесть недель твоя нога должна будет оставаться в гипсе. А вот когда ты окончательно выздоровеешь, мы поговорим с твоими приемными родителями и об уроках верховой езды.

— Мы будем рады тебе, — кивнула Джин, хотя, честно говоря, не могла представить себе, что этот искалеченный мальчик сможет когда-нибудь ездить верхом.

Когда на следующее утро после прибытия герцогини Джорджия вновь оказалась в Реморе, она увидела сидевшую в кухне незнакомку. Очень элегантная женщина средних лет с закрытым вуалью лицом беседовала с доктором Детриджем, и видно было, что их связывает старая дружба. Долговязый рыжеволосый парень — судя по всему, слуга этой женщины — стоял позади ее стула.

— О, это ты! — воскликнул Детридж. — Разреши представить тебя синьоре Беллини. Сильвия, это Джорджи — такожде из нашего Братства.

Незнакомка протянула Джорджии прохладную, искусно наманикюренную руку, окинув девочку одновременно пристальным, пронизывающим взглядом.

— Так… — проговорила она. — Значит, ты — новая страваганте. Мой… Родольфо сказал, что ты девочка.

Джорджия почувствовала, что краснеет. Никогда ей еще не было так неловко в костюме тальянского конюшенного мальчика, как под взглядом фиалковых глаз этой женщины.

— Я вижу, ты маскируешься, скрывая свой настоящий вид, — сказала Сильвия. — Весьма разумное в этом городе поведение. Быть может, и мне следовало бы прибегнуть к этой же тактике. Хотя, в некотором смысле, я так и делаю.

Джорджия лихорадочно размышляла, пытаясь понять, как вписывается в общую картину эта явно значительная особа. Впрямь ли она сказала «мой Родольфо»? У кого может быть право на подобную интимность по отношению к столь важной особе? И почему этой женщине необходимо маскироваться?

В этот момент Лючиано, Паоло и Чезаре вернулись со скаковой дорожки. Начался дождь, и покрытие стало слишком скользким. Чезаре был обеспокоен, потому что именно сегодня должно было состояться чрезвычайно важное для Скачек событие — укладывание покрытия на дорожку вокруг Звездного Поля.

— Это просто короткий ливень, — успокоил его отец. — Не тревожься, с дорожкой всё будет в порядке.

— Ты, я вижу, уже познакомилась с Сильвией; — сказал Лючиано Джорджии, и девочка вновь подивилась тому, с какой легкостью он общается со здешними важными персонами.

— Когда ты собираешься повидаться с Арианной? — задала Сильвия вопрос, немало интересовавший и Джорджию.

— Не знаю, — ответил Лючиано.

Послышался стук в дверь, и оба молодых Странника нервно вздрогнули, хотя и трудно было предположить, что герцогиня Беллеции явится с визитом в округ Овна.

Паоло отворил дверь человеку, носившему, как теперь уже знала Джорджия, имя Родольфо. Она успела узнать в нем странного незнакомца, появившегося когда-то на похоронах Люсьена. Слегка сутулый, высокий мужчина с тронутыми сединой волосами и полным достоинства видом. Он вошел в комнату и тепло обнял Паоло. Обнял он и Детриджа, а затем Лючиано. Гость долго и словно бы испытующе вглядывался в лицо мальчика.

— У меня теплеет на сердце, когда я вижу тебя, — услышала Джорджия негромко сказанные слова и увидела, с какой безграничной преданностью смотрит Лючиано на своего учителя, «А что я здесь делаю?» — подумала она, чувствуя себя ничтожной и никому не нужной.

Тут же высокий мужчина повернулся к Джорджии и взял ее руку в свою. Ей казалось, что спокойные темные глаза этого человека видят ее насквозь и способны проникнуть в самые затаенные ее мысли.

— Должно быть, ты Джорджия, — вежливо проговорил мужчина. — Для меня честь познакомиться с тобой.

— Пять Странников в одной комнате, — произнес негромкий голос. — Это каждый из нас может почитать за честь.

Теперь растеряться пришла очередь Родольфо. К своему изумлению, Джорджия увидела, что его спокойное достоинство начисто испарилось, когда таинственная Сильвия шагнула вперед.

А потом они обнялись. Это не была простая, принятая в Талии формальность, и Джорджия поняла внезапно, кто эта женщина.

Она увидела, что Лючиано со снисходительной улыбкой смотрит на обнимающуюся пару.

— Мне бы следовало рассердиться на тебя, — тихо проговорил Родольфо. — Но как я могу, если меня наполняет радость оттого, что я вижу тебя здесь.

— Полагаю, тебе следует заново представить меня этой барышне, — сказала Сильвия.

— Джорджия, — сказал Родольфо, всё еще сжимая в своей руке руку загадочной женщины, — я рад познакомить тебя с моей женой, Сильвией Росси, прежней герцогиней Беллеции и матерью теперешней герцогини.

* * *

В папском дворце у Ринальдо ди Кимичи вновь происходила неприятная беседа с одним из его дядей. Не внушая такого ужаса, как герцог Никколо, Фердинандо был, тем не менее, Папой и принцем Реморы.

— Браки совершаются на Небесах, — произнес Фердинандо, выполняя свою роль главы тальянской церкви. — Не подобает легкомысленно расторгать их.

— Воистину так, ваше святейшество, — согласился Ринальдо. — Часть вины я в данном случае должен взять на себя. Быть может, этот брак был заключен уж слишком легкомысленно. Это я устроил его.

Папа прекрасно знал и об этом, и о том, что его племянница Франческа была вынуждена согласиться на навязанный ей Ринальдо брак под угрозой гнева герцога Никколо, который обрушится на нее в случае отказа. Однако, если бы заговор удался и Франческа была избрана герцогиней Беллеции, уж, верно, она примирилась бы с наличием пожилого мужа, и Папе не слишком хотелось расторгать брак лишь потому, что весь этот замысел потерпел крах. В конце концов, его долг поддерживать святость супружеских уз.

— На каком основании эта женщина просит расторгнуть брак? — спросил он.

Ринальдо замялся. Если дядя, говоря о Франческе, назвал ее «этой женщиной», стало быть, шансов сыграть на родственных чувствах практически нет.

— Она… он… мне кажется, этот брак так по-настоящему и не состоялся, ваше святейшество, — проговорил Ринальдо, с ужасом сознавая, что краснеет.

— В течение какого времени?

— Почти года, ваше святейшество. И она не любит его.

— Ну, может быть, всё могло бы исправиться, впусти она его в свое ложе, — сказал Папа. — Ребенок мог бы сохранить семью.

Ринальдо очень не хотелось упоминать о том, что Франческу принудили выйти замуж за советника Альбани. Он чувствовал, что это представит его самого в не слишком выгодном свете. Несправедливо, потому что, стань Франческа герцогиней, все были бы довольны, а положение Ринальдо заметно укрепилось бы.

— Если бы он был на это способен, ваше святейшество, — Пробормотал Ринальдо.

Фердинандо ди Кимичи был не таким уж плохим человеком. Он был слаб и слишком снисходителен к самому себе, но ему вовсе не хотелось, чтобы одна из его племянниц оказалась прикованной к человеку, которого она не любит. Тем более, если о детях не может быть и речи. Помимо того, он не верил в то, что после провала заговора герцог, его брат, хоть сколько-нибудь заинтересован в Альбани. И лучше, чтобы Франческа была свободной — на случай, если понадобится заключить какой-то новый династический союз. А уж Фердинандо позаботится о том, чтобы на этот раз муж у нее оказался более привлекательным.

— Ну, ладно, — проговорил он чуть раздраженно, жестом велев секретарю составить необходимое постановление. Затем он прижал свой перстень с изображенными на нем символами лилии и близнецов к мягкому еще сургучу и передал документ Ринальдо. С этой минуты Франческа вновь стала свободной.

* * *

Дождь уже прекратился, и воздух над Полем был чистым и свежим. Телеги с запряженными в них волами одна за другой подвозили землю с окрестных полей, и рабочие разравнивали ее граблями по широкой дорожке, окружавшей площадь. Другие рабочие были заняты возведением деревянных трибун для именитых зрителей, хотя большинство горожан намеревалось наблюдать за скачками, стоя внутри крута скаковой дорожки.

Самая большая из трибун строилась перед папским дворцом, но каждый дом с балконами, выходящими на Поле, был уже украшен флагами цветов поддерживаемого хозяевами округа. Расцвеченным выглядело и всё Поле.

Одним из тех, кто больше всех наслаждался предвкушением Скачек, был Энрико. Он принимал ставки на победителя. Близнецы и Дева были, разумеется, фаворитами, так что сторонникам этих округов на крупный выигрыш рассчитывать не приходилось. Жители других округов делали ставки на победу своих представителей, но, как правило, не забывали поставить небольшую сумму и на победу одного из фаворитов. Реморанцы всегда были людьми практичными.

Не желая быть обвиненными в отсутствии патриотизма, такие ставки они предпочитали делать втихомолку. Энрико приспособился бродить по всем городским округам. Он носил с собой, сумку, набитую шейными платками разных расцветок, с тем, чтобы иметь возможность менять их, переходя из округа вокруг. Для него, не связанного ни с одним из округов, эти платки служили просто неким подобием пропусков.

Дневное время Энрико проводил в Реморе, но на ночь каждый раз возвращался в Санта Фину, чтобы полетать на Мерле. Она привыкла к нему и, кажется, была не против носить его на себе во время полетов. Проводить больше, чем это было необходимо, времени во дворце ди Кимичи Энрико не хотелось. Случившаяся с мальчиком беда по-настоящему расстроила его. Ему почему-то казалось, что он обязан был каким-то образом предотвратить ее. И сейчас, собирая ставки, он старался прежде всего отвлечь свои мысли от бледного лица мальчика, лежавшего без сознания в лечебнице. О своем патроне и работодателе он при этом не думал. ж

* * *

Арианна не могла уснуть. Она стояла на балконе отведенных ей в папском дворце покоев. Внизу залитое лунным светом Поле было испещрено густыми тенями. По краям его виднелись собравшиеся вокруг лошадей маленькие кучки людей. По временам они организовывали пробный старт, и лошади мчались галопом по круговой дорожке. Три круга по часовой стрелке. Со стороны Поля доносились раскаты смеха, и всё же в том, что среди ночи здесь собралось столько людей, было и что-то таинственное.

Она всё еще продолжала смотреть на Поле, когда вышедший на балкон Родольфо молча присоединился к ней. Крупная и сильная, но явно не предназначенная для участия в Звездных Скачках лошадь несла на себе двух всадников — мужчину и женщину. Одеты они были как-то странно, хотя цвета их платья различить в лунном свете было почти невозможно.

— Кто это? — спросила Арианна, когда пара эта подъехала к стартовой черте.

— Похожи на Дзинти, — ответил Родольфо. — Кочевое племя. Они съезжаются сюда на праздник своей богини. Его отмечают в тот же день, когда происходят Скачки.

Они начали наблюдать за ходом импровизированной скачки. Серая лошадь, неся двух всадников с той же легкостью, с какой другие несли одного, выиграла заезд, на четверть корпуса опередив соперника. Когда всадники соскочили на землю и женщина повела своего спутника с Поля, Арианна негромко ахнула.

— Он же слепой!

— Дзинти, в отличие от других людей, умеют видеть не только глазами, — ответил Родольфо. — А тебе не пора спать?

— Не могу уснуть… Как ты думаешь, мы правильно поступили, приехав сюда?

— Думаю, что опасность нам не грозит, если ты это имела в виду, — ответил Родольфо. — Как бы ни обстояло дело какое-то время назад, Никколо сейчас слишком занят болезнью сына, чтобы устраивать нам какие-то неприятности.

— А как насчет той неприятности, которую он уже устроил? — спросила Арианна.

— Ты имеешь в виду Гаэтано? Он как-то осложняет тебе жизнь?

Арианна пожала плечами.

— Всё оказалось труднее, чем я представляла. Он и впрямь понравился мне, а сейчас он страшно расстроен из-за болезни брата. Тяжело будет ответить ему прямым отказом.

— Ты считаешь, что, ухаживая, он вкладывал в свои слова и частицу сердца?

Арианна ничего не ответила.

— Сегодня утром я видел Лючиано, — сказал Родольфо.

— Как он? — нетерпеливо спросила Арианна.

— Очень беспокоится. Хочет увидеть тебя, но сюда прийти не может. Герцог Никколо вбил себе в голову, что Лючиано и его товарищ каким-то образом связаны с попыткой самоубийства его сына.

— Но это же смешно! — воскликнула Арианна. — Ничего подобного Лючиано никогда бы не сделал.

— Я подумал, что ты, быть может, хотела бы встретиться с ним где-нибудь на нейтральной территории, — сказал Родольфо. — Я предложил Гаэтано свозить нас завтра в Белле Винье. Лючиано встретит нас там.

Джорджия обнаружила, что не знает, чем заполнять свои дни в Лондоне. Она много спала, наверстывая потерянные в Реморе часы. Ей уже приходило в голову так же, как это приходило прошлым летом в голову Лючиано, что всё ее приключение закончится после того, как в сентябре она снова пойдет в школу. От этой мысли становилось невыносимо грустно. Посещения Талии станут случайными вылазками, чем-то вроде экскурсий, чтобы повидать Чезаре и его семью. После Скачек Лючиано наверняка вернется вместе с Арианной и Родольфо в Беллецию, и там Джорджия уже не сможет навещать его. Ее талисман способен переносить ее только в Ремору, а за один день добраться оттуда в Беллецию нет никакой возможности. Гаэтано и его семья после смерти Фалько возвратятся в Джилью, а туда, хотя она и ближе к Реморе, чем Город Масок, тоже за один день не доберешься.

Оставалась всего одна неделя, которую Джорджия могла провести в Талии вместе со всеми своими друзьями и врагами. Теперь, когда все Странники — во всяком случае, те, о которых Джорджия что-либо знала — собрались вместе, у нее возникло ощущение приближающегося кризиса. Джорджия, правда, не знала, в чем он будет состоять. Связан ли он с опасностью, угрожающей Лючиано и ей самой?

За себя Джорджия не слишком опасалась. Пока талисман остается при ней, она всегда может вернуться в Англию. А вот Лючиано может быть убит в Талии, если герцог Никколо решит таким образом отомстить за смерть своего сына. И тогда Джорджия потеряет своего друга уже во второй раз.

И тут Джорджия вспомнила, что Лючиано был однажды захвачен и у него при этом отобрали его талисман — он рассказывал ей эту историю. Если то же самое случится с Джорджией, она станет такой же, как лежащий сейчас в Реморе Фалько, такой же, каким был Люсьен, когда его родители разрешили отключить поддерживавшую его жизнь аппаратуру.

Подобные мысли вгоняли Джорджию в холодный пот, и она со всё большим нетерпением стремилась возвратиться в Ремору и выяснить, что же там происходит. Кроме того, она сгорала от желания побольше узнать о Сильвии. Если она та самая женщина, которая будто бы была убита по приказу герцога Никколо, то как она решается появляться в Реморе? И почему Беллецией правит не она, а ее дочь?

Когда Джорджия следующий раз появилась в Реморе, беллецианская карета готова была уже тронуться в путь.

— Садись, — помахав Джорджии рукой, крикнул Лючиано. — Мы отправляемся в Белле Винье.

Детридж сидел в карете в прекрасном, судя по всему, настроении.

— Добро пожаловать, Джорджи, — сказал он. — Мы вознамерились посетить руины рассенанского поселения. И случиться может, встретим там и других, то же намерение возымевших!

Сидевший в углу кареты Лючиано улыбнулся, и Джорджия почувствовала, что у нее потяжелело на сердце.

И впрямь, в Белле Винье их карета остановилась рядом с другой каретой, украшенной гербом ди Кимичи — лилией и флаконом благовоний. Спрыгнув на траву холма, где она была прошлый раз вместе с Гаэтано и Фалько, Джорджия увидела стоявших на вершине людей. Родольфо, Гаэтано и стройная, элегантно одетая молодая женщина, которая не могла быть никем иным, кроме герцогини.

Джорджия немного отстала от остальных. Поднявшийся первым Детридж обнял Арианну. Лючиано подошел вслед за ним, но его приветствие было куда более официальным, и чувствовалось, что он и герцогиня обращаются друг к другу с каким-то стеснением. Лючиано кивком приветствовал Гаэтано, а затем обернулся, чтобы подозвать Джорджию.

— А это Джорджио, — сказал он.

Джорджию удивило то, что Лючиано воспользовался мужской формой ее имени, но тут она поняла, что не обратила внимания на присутствие в группе еще одного человека. Подавая руку Арианне, Джорджия увидела, что Гаэтано представляет Детриджа и Лючиано своему старшему брату, Фабрицио. Трудно было, глядя в фиалковые глаза герцогини, думать о чем-либо другом. Глаза эти глядели сквозь прорези легкой, бирюзового цвета шелковой маски, первой, которую Джорджии случилось видеть в Талии и великолепно сочетавшейся с элегантным платьем герцогини.

Арианна произвела на Джорджию тот же эффект, что и ее мать. Рядом с нею девочка чувствовала себя неловкой и неуклюжей. Впрочем, держалась с нею герцогиня вполне дружелюбно.

— Я много слыхала о вас, Джорджио, — сказала она.

— Я тоже, — проговорил Фабрицио, подходя, чтобы пожать руку Джорджии. Он был гораздо больше, чем Гаэтано, похож на отца. Высокий, широкоплечий, с темными волосами и умным, решительным лицом, он выглядел вполне достойным звания герцога, которым он станет в свое время. — Я слыхал, что вы очень близки к моему брату Фалько.

— Да, — ответила Джорджия. — Он был… и остается… моим добрым другом.

— И всё же, как сказал мой отец, вы не смогли пролить хоть какой-то свет на причины его ужасного поступка?

— Могу лишь сказать то же самое, что услышал от меня герцог. Фалько был необычайно угнетен своим увечьем.

Гаэтано пришел на выручку Джорджии.

— Оставь парня в покое, Фабрицио, — вмешался он. — Сказать тебе он может только то, что ты и так уже знаешь. Фалько решил, что больше не в силах переносить свои страдания… страдания и беспомощность.

— Но он ведь два года жил с этим, — возразил Фабрицио голосом, в котором Джорджия почувствовала искреннюю боль. — Почему же теперь он сдался?

— Может быть, потому, что у отца были на его счет планы, с которыми Фалько не мог смириться, — тихо проговорил Гаэтано.

— Какие планы?

— Об этом ты должен спросить у отца.

Родольфо подошел, чтобы показать Фабрицио и Гаэтано свои находки, и Детридж взял Джорджию под руку. Ей теперь было ясно, что вся эта поездка была организована с единственной целью — дать Лючиано и Арианне возможность побыть вместе. Джорджия старалась не смотреть в их сторону, но остро ощущала доносившийся из-за ее спины звук их голосов, так что никак не могла сосредоточиться на попытках добродушного доктора Детриджа хоть как-то привлечь к себе ее внимание. В конечном счете Детридж умолк и пристально посмотрел на Джорджию.

— Так негоже, — проговорил он, покачав своей косматой седой головой. — Есть вещи, коим не след быть. Ты закончишь тем же, что и бедный Фалько, ежели не решишь, в котором же из миров ты обретаешься.

Джорджия вздрогнула. Знает ли Детридж о том, что совершил Фалько? Или он сравнивает ее с бледным, безжизненным мальчиком просто потому, что это то состояние, к которому ее приведут чувства, которые она испытывает к Лючиано? С Детриджем трудно сказать что-то наверняка. Он единственный, не считая Лючиано, кто совершал эти кошмарные постоянные переходы из одного в другой мир, так что вполне мог что-то заподозрить. Плохо, само по себе, уже то, что ему что-то известно.

— Я знаю, — тихо ответила Джорджия. — Знаю, что это безнадежно. Но ничего не могу с собой поделать.

Детридж похлопал ее по руке.

* * *

— Как прошла твоя поездка? — спросил Лючиано.

— Было очень интересно, — ответила Арианна. — Я повидала Волану, Беллону и Джилью. А теперь и Ремору. Очаровательный город!

— Сейчас нам незачем вести светскую беседу, Арианна. Нас никто не может услышать. Мне не хватало тебя. Меня выводит из себя то, что мы не можем побыть вместе без всего этого окружения.

— Ты же хорошо знаешь, что герцогиням редко удается побыть в одиночестве.

— И у герцогинь такое большое общество, что они перестают замечать отсутствие своих друзей? — с улыбкой, но настойчиво продолжал Лючиано.

Арианна улыбнулась ему в ответ.

— Нет, — сказала она, — мое общество не настолько уж велико. Но и ты ведь не был отшельником. Похоже, что ты и этот новый страваганте стали друзьями. Тебе, наверное, доставляет удовольствие побыть рядом с кем-то из твоего прежнего мира?

— Не всегда, — ответил Лючиано. — Она принесла с собой я болезненные для меня воспоминания.

Словно окаменев вдруг, Арианна недоверчиво переспросила:

— Она?

— Да. Разве Родольфо не сказал тебе? Она училась там в одной школе со мною, и я был знаком с нею.

— Вот так, стало быть, выглядят девочки в твоем мире! — В голосе Арианны смешались любопытство и презрение.

— Не все, — ответил слегка задетый ее словами Лючиано. — Джорджия не такая, как большинство наших девочек. И раз ужу нее такие короткие волосы, мы решили выдать ее за мальчишку.

— Получилось неплохо, — с горечью заметила Арианна. — Должно быть, у меня научился.

Эти слова оживили в них воспоминания о том, как они впервые встретились в Беллеции. Тогда Арианна была переодета мальчишкой и страшно разгневана на Лючиано — как, судя по всему, и сейчас.

— Пойдем, — сказала она. — Гость не должен надолго оставлять без внимания своих хозяев.

Всё оставшееся время она провела, очаровывая своей беседой Гаэтано и Фабрицио ди Кимичи.

* * *

И Джорджия, и Лючиано вернулись в дурном настроении. В карете они почти не разговаривали, а доктор Детридж, похоже, продремал всю дорогу. Прошло совсем немного времени после их возвращения, когда послышался громкий, нетерпеливый стук в дверь.

В кухню вошел Родольфо. Сейчас он не сутулился, глаза его сверкали, и выглядел он совершенно разъяренным. Джорджии он показался страшным, таким же страшным, как герцог.

Правда, гнев его был, кажется, направлен в основном на Лючиано.

— Что ты наделал? — спросил он. — Да нет, можешь не рассказывать. Я знаю, что ты сделал. Ты подружился с искалеченным мальчиком, проводя с ним целые дни, а иногда и ночи. А затем этот мальчик, приняв будто бы яд, погрузился в загадочный сон.

— Это вы знали и прежде, — негромко ответил Лючиано.

— Да, но теперь я видел его, — сказал Родольфо. — Фабрицио повел меня в лечебницу, чтобы я смог встретиться там с его отцом. Покидать сына ради встречи со мной герцог не захотел. И я видел мальчика. Ты думаешь, я не способен распознать тело человека, перенесенного в другой мир?

Он обернулся к Джорджии.

— А ты, ты должна была доставить ему талисман из своего мира. Знаешь ли ты, насколько всё это опасно для неопытного страваганте?

Родольфо начал расхаживать по кухне.

— Тебя я могу еще понять, — проговорил он, обращаясь к Джорджии. — Новичок, тронутый мольбами больного ребенка. Полагаю, ты забрала его туда, чтобы вылечить. Но ты, Лючиано — после всего, чему я тебя учил. Как мог ты совершить подобное безрассудство?

Он вновь повернулся к Джорджии.

— Тебе остается только одно. Ты должна немедленно вернуть его.

В своем мире Джорджия проснулась, охваченная паникой. Родольфо был в таком гневе, что мог решить перенестись в Англию вместе с нею. Мысль об одетой в черный бархат фигуре, появляющейся в ее комнате, и необходимости давать какие-то объяснения, если Рассел столкнется с незнакомцем на лестничной площадке, довела Джорджию почти до истерики. Впрочем, она тут же успокоилась. Родольфо в ее комнате не было, а если бы он появился здесь, Рассел вред ли мог оказаться для него равным соперником. Было бы даже любопытно взглянуть на их схватку.

Джорджия поспешила покончить с обычными утренними делами, чтобы поскорее встретиться с Фалько, но, уже подходя к его дому, поняла одну простую вещь. Она не знает, что ей сказать мальчику. Как она сможет убедить его вернуться в Талию сейчас, когда он уже внесен в списки готовящихся к операции? И как Мулхолланды переживут его исчезновение?

Джорджия уважала Родольфо, но считала, что в данном случае он не прав. У нее сердце сжималось при одной мысли о том, чтобы бросить вызов этому человеку. И он, и обезумевший от горя герцог желали возвращения Фалько, а Джорджия не знала, как же ей следует поступить. Неужели она совершенно неправильно поняла миссию, для выполнения которой оказалась в Реморе?

— Привет, Джорджия, — сказал Фалько, впуская ее в дом. — Как дела?

Выглядел он уже гораздо лучше, чем в Талии. Он нормально питался и отлично себя чувствовал в обычной, простой семье. По сути дела, он быстро превращался в мальчика двадцать первого столетия.

— Не очень хорошо, — сказала Джорджия. — Можем мы поговорить без помех?

— Викки ушла, — ответил Фалько. — К знакомым на репетицию струнного квартета.

— Родольфо выяснил, что именно помогли мы тебе сделать.

— И он недоволен этим?

— Это еще очень мягко сказано!

На лице Фалько, хотя он никогда не встречался с Родольфо, появился испуг.

— Он не собирается явиться сюда?

— Не думаю, — ответила Джорджия. — Раз уж он не сделал этого сегодня ночью. Он был охвачен таким гневом, что мог, я боялась, и на это решиться.

— Для чего? — спросил Фалько. — Что бы он мог сделать?

Джорджия на мгновенье замялась.

— Он хочет вернуть тебя.

Лицо Фалько приобрело пепельный оттенок.

— Этого не будет, — с яростью в голосе произнес он. — Я пошел на всё это не ради того, чтобы взять и вернуться.

— Может быть, тебе следовало бы как следует всё обдумать, — сказала Джорджия и, видя, что Фалько готов запротестовать, добавила: — Ты ведь не знаешь, как это подействовало на твою семью. Вся она — Гаэтано и все остальные — собралась сейчас в Реморе, а отец не отходит от твоей постели.

Фалько смотрел на Джорджию, и на глаза его набегали слезы.

— Но я не могу, — прошептал он, — Это и сейчас было тяжело, но будет еще тяжелее для всех, особенно для отца, если я вернусь, а потом снова уйду.

— Родольфо хочет, чтобы я вернула тебя навсегда.

— В таком случае ты должна уничтожить мой талисман, — твердо проговорил Фалько.

Джорджия изумленно посмотрела на него.

— Возьми свое колечко и расплавь его — или выкинь, — настойчиво продолжал Фалько.

— Ну, знаешь ли… Ты это серьезно? Я считала, ты захочешь, чтобы я хранила его на случай, если ты передумаешь.

— Я не хочу иметь возможность передумать, — сказал Фалько и если ты избавишься от колечка, у меня такой возможности больше не будет.

Ранним утром Чезаре стоял рядом с Архангелом на скаковой дорожке, приготовившись ко второму тренировочному заезду. Прошлой ночью во время первого такого заезда он слишком нервничал, и Овен пришел только девятым. Сегодня всё было иначе. Чезаре чувствовал, что он спокоен, полон энергии и готов к борьбе.

На нем были красные и желтые цвета Овна так же, как на других наездниках были цвета их округов. Будут ли некоторые лошади участвовать в Скачках, решалось только после пробных заездов, а относительно некоторых всадников решение принималось даже еще позже. Здесь у Чезаре было преимущество, поскольку он и Архангел тренировались вместе уже не первую неделю.

— Вот с кем придется бороться за победу, — сказал Энрико Рикардо, конюшему Близнецов, глядя, как Чезаре проводит Архангела между канатами.

— Ты так думаешь? — ответил Рикардо. — Вчера он выступал не слишком-то удачно.

— С непривычки. Поверь мне, сейчас это лучшая на этом Поле пара.

— Но не из тех же, кого наш Шелковый не сможет побить?

У всех наездников, выступавших и раньше на Звездных Скачках, были свои прозвища. У наездника Близнецов — Шелковый, а у наездника Девы — Херувим. Как ни парадоксально, он был здесь самым старшим по возрасту и принимал участие уже в пятнадцати Скачках. Ему было тридцать три года, хотя лицо оставалось свежим и румяным, как у ребенка, почему он и заработал свое прозвище. Другие два наездника рядом с Чезаре выступали первый раз и еще не имели своих прозвищ. Представляли они Львицу и Водолея.

Эмилио, конюший Девы, стоял вместе с Энрико и Рикардо на деревянной трибуне, окружавшей теперь Поле. Он склонен был согласиться с тем, что у Овна в этом году очень сильная пара, хотя, будучи человеком разумным, не сомневался, что заключенные им сделки обеспечат победу Херувиму и Деве. Если, конечно, Близнецы не выложат еще больше денег на заключенные ими сделки.

За последние двадцать лет Звездные Скачки четырнадцать раз выигрывались Девой или Близнецами. Разумеется, даже самые хитроумные и дорогостоящие договоренности не могли на все сто процентов гарантировать победу, и в остальных шести случаях выигрывали округа, не столь дружественные семейству ди Кимичи. Наездникам Овна уже целое поколение не удавалось стать победителями Скачек. Последним из них был как раз Паоло.

В этом году судьба по всем приметам благоприятствовала Овнам. У них был отличный конь, скакать на котором должен был сын их последнего победителя Скачек. И еще у них было тайное предзнаменование удачи, о котором знали только в доме конюшего — рождение крылатой лошади. Чезаре продолжал верить в нее даже после того, как Мерла исчезла. О том, что как раз сейчас Овен должен был бы, гордясь своей удачей, показать Мерлу всему городу, Чезаре старался не думать.

Лошади выстроились, приготовившись к старту. Двенадцатая лошадь, открывающая скачку — так называемая Rincorsa, выставленная в этом заезде Весами, галопом подскакала к стартовой черте, и скачка началась. Вперед вышел Скорпион, лидировавший весь первый крут, но на втором круге Чезаре обошел Раццо, наездника этого округа, и никому не позволил опередить себя до самого конца заезда.

Чезаре сиял от радости, когда Паоло подошел, чтобы обнять его на финише. Все сторонники Овна с шумом и песнями проводили победивших лошадь и наездника до самых конюшен. Архангела прогуливали по небольшому загону, чтобы дать ему немного остыть, когда появилась Джорджия.

— Всё пропустила, — проговорила она разочарованно. — Как ты выступил?

— Он победил, — гордо проговорил Паоло.

— Это ничего не значит, — скромно заметил Чезаре. — Всем известно, что предварительные заезды еще ни о чем не говорят. В счет идет только сама Скачка. — Тем не менее, улыбка у него на лице была от ушей до ушей.

* * *

— Просто позор, что герцог и думать не думает о Скачках, — сказал Энрико, отправившийся после конца заезда в таверну вместе с Рикардо.

— Нельзя его за это винить, — ответил Рикардо. — Он ведь тоже человек, как и все мы, а говорят, что сын его лежит при смерти.

Энрико вздрогнул. Ему не хотелось думать об этом.

— Я думаю, что в таком случае нам самим следует попытаться лишить противников всяких шансов.

Рикардо пожал плечами.

— Что ты задумал?

Энрико слегка похлопал пальцем по ноздре собеседника.

— Это уж ты мне предоставь.

* * *

Лючиано и Детридж приняли участие в праздничном завтраке. Все знали, что это был всего лишь предварительный заезд, но, тем не менее, все в доме Паоло, не исключая детей, были охвачены радостным возбуждением. Маленькие сестренки Чезаре с энтузиазмом размахивали крохотными красно-желтыми флажками, выкрикивая:

— Овен, Овен, Овен! Я лучше всех, я лучше всех!

— Сегодня, по-моему, лучше всех Чезаре, — заметила, улыбнувшись сыну, Тереза.

Чезаре получал немалое удовольствие, выслушивая похвалы своих родных. Выигрыш заезда позволил ему почувствовать вкус того, чем может стать победа на Скачках. Вкус победы — теперь ему не терпелось вновь ощутить его.

Радостная атмосфера, созданная победой Чезаре, отвлекла Джорджию от мыслей о Родольфо. Однако не надолго. Оставшись наедине с Лючиано, она рассказала ему о своем разговоре с Фалько.

Лючиано всё еще болезненно пе рожи вал упреки Родольфо, но почувствовал себя лучше, услышав о твердом решении Фалько.

— Смелый паренек, — сказал он. — Я думаю, что мы должны поддержать его.

Джорджия кивнула.

— Только и от нас потребуется смелость, чтобы бросить вызов Родольфо, — проговорила она затем. — Это ведь будет означать, что, по нашему мнению, мы правы, а он ошибается.

— Он не знает Фалько, — ответил Лючиано. — И не понимает, что означает для мальчика перенос в другой мир. Между прочим, был уже случай, когда я не подчинился Родольфо. Я вернулся тогда в Беллецию ночью — чтобы увидеть фейерверк, который помогал ему готовить.

— Он рассердился на тебя?

— Нет. Сказал, что это судьба или что-то в этом роде. Потому что тогда я спас герцогиню от убийцы.

— Но ведь все сделали вид, что она убита, разве не так?

— То было позже — после второго покушения. Вместо нее убит был другой человек, и Сильвия решила, что с нее уже достаточно. Решила, что сможет успешнее бороться с ди Кимичи, если уйдет в подполье. Активную роль в политической жизни Беллеции она продолжает играть и после того, как герцогиней стала Арианна.

— Представляю, каково иметь двух таких людей своими родителями! — Джорджия почувствовала, что ей почти жаль Арианну.

— Я тоже хорошо это представляю. Узнав их, начинаешь понимать, что это удивительные люди, но лучше не становиться у них на дороге. Арианна любит их обоих. — Лючиано вздохнул.

— Как ты думаешь, Родольфо рассказал доктору Детриджу и Паоло о том, что мы сделали? — спросила Джорджия.

— Да, он поведал нам об этом, — произнес знакомый голос. Уильям Детридж вышел уже вместе с Паоло из конюшни. — Вы пытаетесь переместить то бедное дитя в другой мир.

— A делать это, не поговорив предварительно с нами, никак не следовало, — предельно серьезно проговорил Паоло. — не только потому, что это крайне важный шаг для самого мальчика и слишком сложное предприятие для неопытного страваганте. Но подумали вы о последствиях своего поступка? Если Фалько умрет в этом мире, а этого уже недолго ждать, герцог будет жаждать отмщения. И взгляд его обратится прежде всего к Овну. А там он найдет приверженцев Беллеции, мою семью и нескольких Странников в придачу. То, что вы совершили, поставило под угрозу всё Братство.

* * *

Не ведая о тучах, сгущающихся над Овном, Чезаре разглядывал скаковую дорожку, сооруженную вокруг Поля. Дождя не было уже несколько дней, так что она была во вполне удовлетворительном состоянии. В промежутках между тренировочными заездами многие реморанцы пользовались случаем «пройтись по дорожке», утаптывая землю с тем, чтобы лошадям было как можно удобнее скакать по ней. Чезаре кивнул группе Стрельцов, именно этим как раз и занимавшейся.

— Здорово ты проскакал! — крикнул кто-то из них. Альба, лошадь их округа, пришла в утреннем заезде третьей, так что Стрельцы были в отличном настроении.

— Проскакал ты и впрямь здорово! — проговорил невысокий мужчина в синем плаще. На нем были цвета Овна, но он не был знаком Чезаре. Удивляться тут было нечему — на Скачки, чтобы поддержать свои округа, приезжали в Ремору даже люди, Уже многие годы жившие вдали от города.

— Позволь угостить тебя, — дружелюбно сказал мужчина. — Хотелось бы побольше узнать и о тебе, и о твоей лошади… Ангеле, если не ошибаюсь?

— Архангеле, — с гордостью поправил Чезаре. — Лучшая лошадь, которая за последние годы появлялась в Овне. Не считая еще одной, — добавил он грустно, подумав о Мерле.

Чезаре позволил незнакомцу угостить его и, увлеченный рассказом о достоинствах Архангела, не обратил никакого внимания на необычный вкус напитка.

— Вроде бы рановато еще, чтобы так напиться, — заметил кто- то из покупателей, глядя, как человек в синем плаще повел прочь юношу, еле державшегося на подгибавшихся ногах,

— Гм-м… — пробормотал продавец. — Особенно, если учесть, что парень и пил-то только лимонад.

Но он тут же перестал об этом думать, потому что подошедшей группе туристов не терпелось поскорее выпить по кружке вина.

* * *

Франческа приехала в Ремору, воспользовавшись дилижансом, поскольку синьор Альбани не был достаточно богат для того, чтобы завести собственную карету. Ей это, впрочем, было безразлично. Она направилась прямо в лечебницу, велев носильщику отнести ее багаж в папский дворец. В том, что Папа гостеприимно встретит ее, Франческа не сомневалась. Ди Кимичи всегда поддерживали друг друга — особенно в трудные для семьи времена.

Увидев вошедшую Франческу, Гаэтано вскочил на ноги, забыв на мгновенье о своем горе.

— Как он? — спросила Франческа.

— Как видишь, — ответил Гаэтано, показывая на постель, в которой лежало исхудавшее, почти прозрачное тело его брата. Никколо сидел на обычном месте рядом с кроватью, держа в своих руках руку сына. Франческа была потрясена, увидев небритое лицо и налитые кровью глаза герцога.

— Посмотрите, кто здесь, отец, — мягко проговорил Гаэтано. — Франческа приехала из Беллеции.

Герцог достаточно овладел собой, чтобы приветствовать гостью. Прежде чем заговорить, он провел кончиком языка по пересохшим губам.

— Спасибо, дорогая. Хорошо, что ты приехала. Не потому, что ты можешь чем-то помочь. Помочь не может никто. — Он провел свободной рукой по своему лицу.

В комнату торопливо вошла Беатриче.

— О Франческа! — воскликнула она. — Слава Богу, что здесь будет еще одна женщина! Ты ведь поможешь мне, не так ли? Послушайте, отец, теперь, когда и Франческа с нами, вы можете вернуться во дворец и немного отдохнуть. Вы же знаете, что мы немедленно дадим знать, если вдруг что-то изменится.

Гаэтано начал было говорить о том, что кузина только что прибыла и ей следует отдохнуть после дальней дороги, но Франческа прервала его.

— Я буду только счастлива побыть здесь вместе с тобой, Беатриче.

К удивлению Гаэтано, Никколо встали вложил руку Фалько в ладони Франчески.

— Пожалуй, мне и впрямь надо немного отдохнуть, — сказал он. — Ты хорошая девочка, Франческа. А ты, Беатриче, клянешься, что, если что-то произойдет, немедленно пошлешь за мной Гаэтано?

— Может быть, проводить вас до дворца? — спросил Гаэтано.

— Нет, — ответил герцог. — Ты должен быть здесь на случай, если он откроет глаза. До дворца я дойду и сам, это же совсем рядом.

Он вышел из лечебницы, миновав кучку горожан, молившихся за здоровье его сына — кто перебирая четки, кто сжимая в руках амулет с изображением богини.

* * *

— Что значит, его здесь нет? — сказал Паоло.

— Говорю же тебе, что Чезаре здесь нет, — ответила Тереза. — Должно быть, он на Звездном Поле.

— Но ведь приближается время заезда. Чезаре обязан быть здесь, чтобы приготовить Архангела к старту.

В конюшнях, однако, Чезаре не было и следа. Со времени завтрака никто не видел его. Архангела на Поле отвел сам Паоло, окруженный, как обычно, толпой болельщиков Овна. Лючиано и Джорджия пошли с ним, хотя уже вечерело, так что слишком долго задерживаться в Талии Джорджия не могла. Чезаре не было и на площади.

Группка сторонников Стрельца, собравшихся вокруг Альбы и ее наездника, подошла к Паоло, удивленная тем, что видит Архангела без его обычного всадника. В ответ на заданный почти шепотом вопрос они подтвердили, что видели здесь Чезаре, но еще в начале дня.

— Его пригласил выпить с ним какой-то мужчина в синем плаще, — сказал один из них. — Из Овна — во всяком случае, на нем были цвета Овна.

Лючиано вздрогнул. Упоминание о человеке в синем плаще говорило ему многое — причем ничего хорошего.

— Вполне возможно, что Чезаре похищен, — прошептал он Джорджии.

— Всех лошадей на линию старта! — выкрикнул судья заезда.

— Ох, нет! Что же теперь делать, Паоло? — тоже шепотом спросила Джорджия.

Лошади и люди на мгновение замерли.

— Овен снимается с заезда, — объявил судья. — Остальных участников прошу к стартовой черте. Приготовиться к третьему заезду.

Этот заезд был заездом без Овна.

* * *

Чезаре очнулся со страшной головной болью. У него не было ни малейшего представления о том, где он и как сюда попал. Сейчас он находился в совершенно пустой, душной и пыльной комнате с высокими зарешеченными окнами. Подтянувшись, он выглянул в одно из них и понял, что комната расположена где-то очень высоко над виднеющимися внизу холмами и лесом. Что-то в этой картине показалось Чезаре знакомым, но он был слишком ошеломлен, чтобы понять, что именно.

Судя по положению теней, он пробыл без сознания несколько часов, и сейчас было как раз время вечернего заезда. Несколько мгновений Чезаре, словно обезумев, метался по комнате. Подергав дверь, он понял, что она заперта снаружи и он пойман в этой комнате, словно мышь в мышеловке.

— Джорджия, — сказал Ральф на следующий день. — Сегодня вечером по телевизору будет идти программа, которую ты, может быть, захочешь посмотреть. О лошадях.

Джорджия едва взглянула на газету, которую показывал ей Ральф. Она всё еще была словно парализована тем, что произошло в Реморе прошлым вечером, как раз перед ее возвращением в свой мир. Снять лошадь с заезда было немалым позором для округа, но у Паоло не было под рукой запасного наездника. Сам он был теперь слишком высок и грузен для того, чтобы выступать в скачках — когда двадцать пять лет назад он привел лошадь Овна к победе, ему было всего пятнадцать. Сейчас же всё начинало выглядеть так, словно Чезаре и впрямь был похищен.

Так задержаться в Реморе Джорджия рискнула, зная, что никто не обеспокоится, если на следующее утро она попозже спустится к завтраку. Она была удивлена, застав в столовой Ральфа. Он объяснил, что ждет, когда ему сообщат о доставке каких-то важных деталей. И вот сейчас он сидел, помахивая номером «Гардиан» с телевизионной программой перед затуманенными глазами Джорджии.

Внезапно Джорджия сообразила, что ей показывают. «ПАЛИО», стояло в газете, «Документальный фильм о самых безумных скачках мира. 8 часов вечера, 4 канал».

— Я так и думал, что тебя это заинтересует, — сказал Ральф, явно довольный ее реакцией.

— Еще бы! — ответила Джорджия. — Найдется у нас свободная видеокассета, чтобы записать его? Думаю, что мне захочется сохранить эту запись.

— Да, можешь записать поверх «Четырех свадеб и похорон». Этот фильм я уж точно никогда больше смотреть не стану.

— Не надо с ума сходить, — ухмыльнувшись, проговорила Джорджия. — Мора просто убьет меня. Она же обожает этот фильм.

— Я пошутил, — сказал Ральф. — Можешь взять кассету, на которой записано вручение Оскаров — ее она точно второй раз смотреть не станет.

— Я бы хотела пригласить Фаль… Николаса посмотреть эту передачу. Он ведь тоже без ума от лошадей.

— Хорошая идея, — ответил Ральф. — Будем все вместе смотреть по большому телевизору в гостиной.

Это было не совсем то, о чем мечтала Джорджия. Надо будет предупредить Фалько о том, что не следует начинать сравнивать эти скачки со Звездными Скачками, а это будет не так-то легко для них обоих.

— Сначала Мерла, а теперь Чезаре, — сказал Паоло. — сдается мне, что тут не обошлось без ди Кимичи.

— Согласен, — кивнул Родольфо, приглашенный на совет в доме конюшего. — Меня удивляет лишь, что герцог способен заниматься подобными вещами, когда его сын находится в такой опасности. Мне казалось, что он сейчас озабочен только этим.

— В городе сейчас много и других представителей семейства, — заметил Паоло.

— Что нам делать? — спросила Тереза. Младшие дети уже отправились спать, и она могла не скрывать беспокойство, охватывавшее ее при мысли о судьбе пасынка.

— Не думаю, Тереза, что ему что-либо грозит, — сказал Паоло. — Мне кажется, они просто будут держать его взаперти до окончания Скачек.

— А как быть со Скачками? — спросил Лючиано.

— Думаю, что существует один-единственный выход, — ответил Паоло. — В цветах Овна придется выступить Джорджии.

Ничего не зная о строящихся относительно нее в Реморе планах, Джорджия, словно зачарованная, смотрела документальный телефильм. Она сидела на диване рядом с Фалько, а между ними стояла большая ваза с попкорном — одним из самых восхитительных открытий, сделанных Фалько в его новом мире. Ральф сидел в кресле, Мора занималась делами, уединившись в своем кабинете, а Рассел с показным пренебрежением ушел к себе в комнату смотреть видеофильмы о боевых единоборствах.

— Выглядит довольно жестоко, — нахмурившись, проговорил Ральф, глядя, как жокеи хлещут своих лошадей, мчащихся бешеным галопом по скаковой дорожке Сиены.

— Они, как и у нас, скачут на неоседланных конях, Джорджия, — прошептал Фалько.

— Похоже, тут это намного сложнее, чем было у меня, когда я тоже пробовала так ездить, — ответила Джорджия, думая о том, будут ли Звездные Скачки такими же стремительными и безжалостными, как Палио. Жокеи выглядели намного старше Чезаре и, судя по всему, не уроженцами Сиены, а приезжими профессионалами.

Когда Ральф отвез Фалько домой, Джорджия решила пораньше лечь спать. Ей хотелось оказаться в Реморе к началу следующего тренировочного заезда, поскольку она не могла даже представить, что же собирается делать Паоло. Джорджия готовила себе на кухне чашку горячего шоколада, когда туда зашел Рассел, явно настроившийся устроить набег на холодильник.

— Не понимаю, как ты выносишь рядом с собой этого мальчишку, — проговорил он, сделав вид, что дрожит от отвращения. — С такой ногой, как у него. Меня от одного его вида трясти начинает.

Остановившаяся на пороге кухни Мора выглядела явно шокированной.

— Ты же не думаешь так на самом деле, Рассел? — сказала она.

— Да нет, просто шучу, — немедленно пошел на попятную Рассел.

— Не думаю, что тут есть что-то смешное, — проговорила Мора резче, чем она когда-либо разговаривала со своим пасынком.

Выходя, Рассел окинул Джорджию переполненным ненавистью взглядом.

— Пойдем, красавица моя, — в самый разгар ночи прошептал Мерле Энрико. — Сегодня у нас будет необычный маршрут.

Черная кобылица, ставшая совсем уже взрослой, быстро летела в сторону Реморы, управляемая человеком, к которому успела привыкнуть. Полет продолжался дольше обычного, но Мерла только наслаждалась, работая своими крыльями,

В звездной ночи они летели всё дальше и дальше на юг. Пролетая над стенами большого города, Мерла почувствовала шевельнувшиеся в ней воспоминания. Ей хотелось свернуть на запад, но всадник направил ее к центру города, а затем, слегка натянув поводья, остановил так, что она повисла в воздухе над какой-то открытой круглой площадкой. Мерла понятия не имела, чего от нее хотят, но помнила, что люди, которые были так ласковы с нею, находятся где-то поблизости.

* * *

Чезаре провел кошмарную ночь, зная, что к началу утреннего заезда будет всё еще под замком. Ему приснилось, будто он слышит ржание лошади прямо за его окном. Это наверняка могло быть лишь сном, потому что ни одна лошадь не способна подняться на такую высоту. Только Мерла, подумал он, уплывая в другой сон, где Архангел выигрывал Скачки без него, Чезаре. Лошадь вполне могла закончить заезд и победить «scosso», без всадника. Но, конечно же, не стартовать подобным образом.

Услышав звук отодвигаемых засовов, Чезаре бросился к двери, но двое незнакомых ему широкоплечих мужчин не позволили ему выйти из комнаты. Один из них поставил на пол корзинку с булочками, фруктами и кувшином молока. После этого Чезаре вновь остался один, получив возможность утолить телесный голод, но по-прежнему снедаемый душевной тревогой.

* * *

— Я хочу, чтобы ты выступила на Архангеле, защищая цвета Овна, — сказал Паоло, ожидавший Джорджию на сеновале с красно-желтыми шапочкой и камзолом наездника, в которых до этого выступал Чезаре. — Ты ведь можешь это сделать? Я имею в виду, что тебе ведь приходилось ездить на неоседланных лошадях?

— Ну… да, приходилось, — сглотнув слюну, ответила Джорджия.

— И ездить на такой крупной лошади, как Архангел? — продолжал допытываться Паоло.

Вспомнив Конкера, Джорджия кивнула.

— В таком случае надень этот костюм и выходи во двор, — сказал Паоло. — Нам пора отправляться на скаковую дорожку.

* * *

Слух о необычайном, сверхъестественном событии молниеносно разошелся по всей Реморе. Всё Поле было заполнено людьми с устремленными вверх взглядами. Стояли они отдельными кучками, но было их гораздо больше, чем обычных зрителей утреннего заезда.

Вздымающаяся из фонтана в самом центре Поля высокая, стройная колонна получила дополнительное украшение. На самой вершине ее — гораздо выше, чем могла бы достать любая лестница — закрепленный на шее львицы, развевался розово-белый вымпел Близнецов.

— Это знамение, — говорили реморанцы, не забывая сотворить Руку Фортуны. — Конечно же, победят Близнецы — что тут гадать.

— В этом-то не будет ничего удивительного, — говорили другие. — А вот как знамя попало туда?

— Должно быть, дело рук богини, — произнес чей-то голос. И по всему полю эхом прокатилось: — Dia, Dia!

— Богини или кого-то на крылатой лошади, — заметил кто-то.

Так начал распространяться слух о том, что в Реморе вновь появилась крылатая лошадь.

— Из-за этого переживать у нас нет времени, — сказал Паоло лишь мимолетно взглянув на колонну с развевающимся на ней вымпелом. — Понимаешь, что хлыстом сегодня тебе пользоваться ни к чему? Твоя задача — продержаться три круга вокруг Поля. На каком месте ты придешь к финишу, пусть тебя не беспокоит.

Совет был хорош, потому что к финишу Джорджия и впрямь пришла последней. Тем не менее, выдержала она до конца и весь заезд держалась в плотной группе лошадей, следовавших вслед за лидером. Опередив преследователей на корпус, победила лошадь Водолея по кличке Уччело, то есть Птичка. Ее юный наездник был любителем плотно поесть, и, на его беду, зрители заметили, что он что-то жевал, уже готовясь вскочить на лошадь. С этого дня ему на веки вечные предстояло носить прозвище «Сосиска».

Джорджия тоже получила прозвище, причем не слишком лестное. Она никогда еще не только не участвовала, но даже не видела подобных заездов, так что пришлось объяснять ей буквально всё: где дожидаться старта, когда садиться на лошадь и многое другое. В результате ей дали прозвище «Дзондзо», что означает «не успевший еще толком проснуться». Впрочем, звучало оно беззлобно, и все, даже соперники, относились к Джорджии вполне дружелюбно.

Весть об исчезновении Чезаре быстро разошлась по Реморе, и никто не сомневался, что он был убран со сцены как возможная угроза победе ди Кимичи в Звездных Скачках. Подобные вещи случались и прежде.

— Дурная примета для Овна, — сказал Риккардо наблюдавшему вместе с ним за четвертым заездом Энрико.

— Ужасная, — согласился Энрико. — Но это ведь только предварительный заезд. Быть может, их замена еще сумеет показать себя.

Риккардо покачал головой.

— Пропустить заезд — невероятно плохая примета. Они не смогут оправиться после этого.

Тем не менее, у Овна был теперь, по крайней мере, свой наездник. Имена участников сообщаются судьям только утром в день Скачек. После этого никакие замены уже не допускаются. Если бы Чезаре был похищен уже после этого, Овен вынужден был бы отказаться от участия в Скачках. Энрико, однако, не имел ничего против участия Овна, он лишь не хотел, чтобы Овен победил.

Хотя во время скачки Джорджия была охвачена ужасом, после окончания заезда настроение у нее заметно поправилось. В конце концов, всё оказалось совсем не так плохо, как она боялась. Жестокости, которую она наблюдала, глядя на телефильм о Палио, здесь было гораздо меньше. Правда, это только предварительный заезд. В настоящей скачке всё может быть совсем по-иному.

Арианна наблюдала за заездом, стоя на своем балконе рядом с Родольфо.

— Что происходит? — спросила она. — На лошади Овна страваганте, а не настоящий наездник.

— Чезаре исчез, — ответил Родольфо. — Мы полагаем, что его похитили. Паоло решил, что Джорджия должна занять его место.

— Ну, похоже, что это у нее не слишком-то получается, — заметила Арианна. — Как раз тот результат, который осчастливит герцога Никколо — округ Беллеции приходит последним.

— Его и это не осчастливит, если победит кто угодно, кроме Девы или Близнецов. Не забывай, что эти скачки должны продемонстрировать, что первое место в Талии во всем принадлежит ди Кимичи.

Арианна вздохнула.

— Почему ты не сказал мне, что новый страваганте — девочка?

— По-моему, кроме того, что у нас появился новый страваганте, я на эту тему вообще ничего не говорил. А это имеет какое-то значение?

— Ты знал, что она подруга Лючиано?

— Доктор Детридж говорил мне, что она училась в той школе, что и Лючиано. Детридж считает, кстати, что эта школа построена на том самом месте, где когда-то была его лаборатория.

— Какого ты мнения об этой девочке? — спросила Арианна.

— В данный момент я страшно зол и на нее, и на Лючиано, Из-за того, что они сделали с Фалько, — ответил Родольфо, — Но, вообще говоря, это смелая, преданная своим друзьям и всегда готовая прийти им на помощь девочка.

— Как ты считаешь, она красива?

Родольфо ответил не сразу. Несколько мгновений он пристально вглядывался в лицо Арианны, но трудно было разгадать, какие мысли таятся под закрывающей ее лицо маской.

— Всё это закончится через несколько дней, — сказал он наконец. — Все мы — ты, я и Лючиано — вернемся в Беллецию. Этот месяц скоро изгладится из нашей памяти.

— Стало быть, ты находишь ее красивой, — печально проговорила Арианна.

— Не той красотой, которой обладаешь ты, — ответил Родольфо. — Такая красота, судя по всему, у девушек того, другого мира отсутствует. Если, конечно, считать, что Джорджия — их типичный образец. Тем не менее, смотреть на нее довольно приятно.

— А мне не нравится смотреть на нее, — чуть слышно проговорила Арианна.

Если Родольфо и расслышал ее, то предпочел промолчать.

Чезаре обдумывал план побега. На успех он особо не надеялся, но оставалось только одно из двух — либо искать способ убраться из плена, либо сойти с ума. Последние несколько в пищу ему приносил только один человек, но зато вооруженный. При всей своей отчаянной решимости Чезаре понимал что попытка наброситься на мужчину, который был явно сильнее его и к тому же вооружен кинжалом, приведет только к бесполезной растрате запаса сил.

Выполнить тот план, который он в конце концов придумал, было не так-то легко. Чезаре решил не есть и не пить то, что ему приносят. Желудок сводило от голода, горло пересохло, вынужденное безделье не позволяло хоть на миг перестать думать о еде, но желание попасть всё же на Звездное Поле было сильнее всего этого, и Чезаре, скрипя зубами, вываливал содержимое мисок на грязный пол, лишь бы только не поддаться искушению.

Джорджия жила на нервах. Отведя ее к себе, Паоло обсудил с нею всё, что должно было происходить в ближайшие полтора дня. Вечером состоится еще один предварительный заезд, за которым на улицах всех округов последуют праздничные пиршества, так что большинство реморанцев всю ночь будет пить и обсуждать предстоящие Скачки. Вскоре после рассвета все наездники посетят мессу в городском соборе, а потом, после окончания последнего тренировочного заезда, имена участников Скачек будут официально названы судьям.

После того, как имя Джорджии будет внесено в списки участников, даже если Чезаре каким-то чудом сумеет вернуться, скакать на Архангеле придется именно ей. Менять уже названных судьям наездников правилами не разрешается. И конечно же, Джорджия должна будет принять участие в последнем утреннем заезде. Потом она сможет немного отдохнуть, но около двух часов дня начнется подготовка к открытию соревнований, Все, принимающие участие в параде, включая и наездников, переоденутся в цвета своих округов, а знаменосцы и барабанщики направятся к собору.

— Похоже, что мне придется непрерывно быть здесь, — с тревогой в голосе проговорила Джорджия.

— Ну, всё не так уж плохо, как тебе представляется, — сказал Паоло. — Однако тебе придется провести здесь много времени уже после наступления темноты. Сможешь ты это сделать?

— А это безопасно? — спросила Джорджия, внезапно ветре, воженная мыслью о том, что может, как Лючиано, оказаться навсегда заброшенной в Талию.

— Думаю, что да, — ответил Паоло. — Я еще поговорю об этом с доктором Детриджем и Родольфо. Я считаю, что это тот риск, на который мы должны пойти. Может быть, именно ради этого ты и оказалась среди нас.

«Риск, на который я должна пойти», подумала Джорджия, Вслух она сказала:

— Есть у меня время, чтобы перенестись сейчас домой? Мне надо будет кое-что приготовить там.

Джорджия поднялась на свой, как она его теперь уже мысленно называла, сеновал и взяла в руку талисман. Сон, однако, и не думал приходить. Слишком уж много мыслей обуревало ее. Если Паоло прав и она оказалась в Реморе для того, чтобы принять участие в Скачках и спасти Овен от публичного унижения, тогда получается, что предназначенной ей задачей вовсе была не помощь искалеченному мальчику. Может быть, Родольфо прав, и надо вернуть Фалько обратно? Но существует ли всё еще выбор? Гаэтано рассказал ей, каким изможденным и слабым стал его брат, жизнь в котором сохранялась только благодаря скармливаемым ему с ложечки теплому молоку и меду. Капельниц и приспособлений для искусственного питания в Талии шестнадцатого века не существовало.

Родольфо пришел в округ Овна, чтобы повидаться с Лючиано. Никогда прежде между ними не возникало разногласий, и обоим сейчас было немного не по себе.

— Лючиано, — сказал Родольфо. — Мы должны еще раз поговорить о Фалько. Я знаю, что Джорджия отвлечена сейчас от всего этого Скачками — видит Бог, это очень важно — но, тем не менее, она должна вернуть Фалько в его тело, пока это еще возможно. Не думаю, что здесь он еще долго останется в живых.

— Вы не понимаете. Всё это гораздо сложнее, — ответил Лючиано. — Фалько живет сейчас с моими родителями.

Родольфо ошеломленно посмотрел на него.

— Сложнее — это еще очень мягко сказано. Чья это была идея?

— Джорджии, — ответил Лючиано. — В том мире всё устраивала она. Строго говоря, она была уверена, что именно ради этого и была перенесена к нам.

Родольфо задумался.

— Она страваганте, — проговорил он наконец. — Странно было бы, если бы она ошибалась в таких вопросах. Не забывай, что у нее нет такой, как у тебя, подготовки. А ведь подобные вещи могут дестабилизировать врата. Помнишь, что после твоего перемещения время того мира прыгнуло на три недели вперед по сравнению с нашим? Нам пришлось немало поработать, чтобы сохранить устойчивость. Нам удалось даже устранить последствия того скачка, так что сейчас наши даты вновь совпадают с датами того мира, хоть он и отстоит от нас на четыре столетия. Кто знает, что случится, если Фалько умрет в этом мире? Если он умрет уже сегодня? Тот мир может еще больше оторваться во времени от нашего, так что Джорджия, прежде чем вернуться сюда, успеет стать старухой. А мы нуждаемся в ней, способной принять участие в завтрашних Скачках.

— Всё так запуталось, — проведя рукой по волосам, сказал Лючиано. — Не знаю, как это получилось. Началось всё, когда мы подружились с молодыми ди Кимичи.

— Как это произошло? — спросил Родольфо.

Лючиано ненадолго задумался.

— Пожалуй, началом всему была встреча с манушами. Мы все вместе слушали их музыку. Тогда мы и познакомились.

— Дзинти? — проговорил Родольфо. — В таком случае тут не может быть ничего плохого.

Он глубоко вздохнул.

— Мне надо еще раз поговорить с Джорджией, но время для этого сейчас далеко не самое подходящее. Вполне возможно, что за всем этим кроется нечто гораздо большее, чем я могу предполагать.

Родольфо положил руку на плечо Лючиано.

Джорджия оказалась в своей комнате посреди ночи, И вновь мысли ее были заняты планами на ближайшее будущее — как освободить время для пребывания в Реморе, как выбраться из дому и как убедить Фалько согласиться с задуманным ею. Следующий день был пятницей, и, поскольку все уходили на работу, Джорджия могла до самого вечера провести его вне дома, не вызывая никаких подозрений. Однако надо было позаботиться о вечере и о следующем дне, когда ее отсутствие никак не сможет остаться незамеченным.

Джорджия тихонько встала и включила настольную лампу. Взяв листок бумаги, она написала записку матери, крадучись спустилась по лестнице и оставила записку на кухонном столе, где Мора найдет ее перед завтраком. Следующий шаг обещал оказаться намного труднее. Ей надо будет пойти к Мулхолландам и уговорить Фалько впустить ее в дом посреди ночи. У Джорджии же всё сжималось от страха при мысли о ночной прогулке по темным лондонским улицам.

Ремора готовилась к одной из самых главных праздничных ночей года. На следующую ночь торжествовать и пить за победу будет только один округ, но накануне Звездных Скачек надежду питать мог каждый из них. На улицах каждого из округов были расставлены скамейки и деревянные, на козлах, столы, в каждой из кухонь кипели котлы с подливой, а женщины месили тесто и лепили из него затейливые коржики. Овощи и салаты, телегами привозимые на рынки, исчезали, едва успев попасть на прилавки. Бочки с пивом и бочоночки с вином катили по улицам к главным площадям округов, где уже готовились к ночным пирушкам.

Самое большое пиршество должно было состояться на площади перед собором. Там собирались жители округа Близнецов, а на почетном месте восседал сам Папа. Впрочем, жителям других округов их праздничные обеды доставляли ничуть не меньшее удовольствие.

Собравшиеся в папском дворце ди Кимичи обсуждали, как они проведут этот вечер. Первоначально предполагалось, что герцог Никколо вместе с большинством своих детей отобедает за столом Девы, а затем нанесет визит вежливости Близнецам, оставив, быть может, Карло и Беатриче, чтобы они представляли семейство в округе-побратиме Джилье. Сейчас никто не знал, удастся ли убедить герцога покинуть лечебницу, чтобы побыть хотя бы на одном из празднеств.

Гостящая в городе герцогиня и ее отец будут, разумеется, обедать вместе с Папой, и кому-то из семьи придется составить им компанию. Самой вероятной кандидатурой был, конечно же, Гаэтано.

Ринальдо будет отмечать праздник в округе Козерога вместе со своим старшим братом Альфонсо, герцогом Воланы. Другие члены семейства ди Кимичи также съехались, чтобы увидеть знаменитые Скачки. Филиппо, брат Франчески, приехал из Беллоны, чтобы вместе с сестрой побывать на праздничном обеде в Весах, а две юные принцессы, Лючия и Бьянка, прибыли из Фортеццы, чтобы посетить округ Тельца. Даже престарелый принц Мореско своевременно прибыл в Ремору, чтобы вместе с Феррандо, своим всё еще холостым сыном и наследником, принять участие в праздничном обеде округа Скорпиона.

— Город прямо-таки кишит ди Кимичи, — входя в комнату, отведенную для Арианны в папском дворце, сказал Ринальдо.

— Ну, мы ведь предвидели это, — ответила Арианна. — Предполагается, что все они станут свидетелями триумфа главы их семейства и позорного проигрыша Беллеции. Ради этого мы и приглашены сюда.

— Не только ради этого, — напомнил ей Родольфо. — Подходит время, когда ты должна будешь дать свой ответ Гаэтано.

— Пока что он ни о чем не спрашивал, — ответила Арианна.

Джорджия остановилась у дома Мулхолландов с чувством огромного облегчения. Идти в темноте было так страшно. Слишком уж много уличных фонарей не горело, а дома были погружены во тьму, не считая случайных прямоугольничков света в окнах комнат верхних этажей, где люди читали, ссорились или просто не могли уснуть.

К счастью, одним из таких окон было и окно Фалько. Джорджия выгребла немного гравия из ящика для цветов, стоявшего рядом с входной дверью, и, улыбнувшись, бросила несколько камешков в окно Фалько. В приключенческих романах, которыми она зачитывалась в детстве, это было обычным делом, но в реальной жизни ничего подобного делать ей еще ни разу не приходилось. После нескольких промахов — это оказалось несколько труднее, чем описывалось в романах — она была вознаграждена зрелищем появившейся в окне головы.

— Фалько! — прошипела Джорджия настолько громко, насколько позволял ей страх разбудить кого-нибудь еще. — Ты можешь впустить меня?

Последовали минуты ожидания. Долгие минуты, хотя Фалько постарался спуститься так быстро и так бесшумно, как только позволяла ему искалеченная нога… Никогда еще Джорджии не доставляло такой радости увидеть, как отворяется дверь, позволяя ей проскользнуть в дом из пугающей темноты. Приложив палец к губам, она жестом велела Фалько снова запереть дверь.

Они молча поднялись по лестнице и, даже оказавшись в комнате Фалько, где им уже ничто не угрожало, говорили только шепотом, чтобы их не смогли услышать Викки и Дэвид.

Джорджия обвела взглядом комнату, освещенную ночником у постели Фалько. Никогда еще она с такой остротой не ощущала, что это прежняя спальня Лючиано, покинутая им теперь уже навеки. Сегодня, однако, следовало быть особенно осторожной, и Джорджия быстро глянула на дверь.

— Отлично, — прошептала она. — Засов есть. Нам придется запереться.

Округ Овна был украшен красно-желтыми знаменами, столы покрыты красно-желтыми скатертями, а на стенах домов укреплены искусно раскрашенные светильники, дожидавшиеся, когда их зажгут после наступления темноты. Повсюду можно было увидеть знаки Овна, а детишки надели на головы маленькие шлемы, украшенные символическими рожками.

В доме Паоло крошки-близнецы уже уснули в своей колыбели, девочки же улеглись в постели только после того, как им разрешили взять с собой их драгоценные флажки. Джорджия спустилась с сеновала в костюме наездника и тут же попала в объятия Паоло и Терезы.

— Время заезда, — сказал Паоло.

— Желаю удачи, — тоже обняв девочку, добавил Лючиано. В этот момент Джорджия решила, что пора добиться чего-то большего, чем просто удержаться на лошади. Сейчас на ней сосредоточились надежды всего Овна и, что еще важнее, на нее надеялся Лючиано.

Все говорили, что результаты предварительных заездов не имеют никакого значения, но обстановка вокруг этого последнего заезда заставляла относиться к нему по-иному. Это был первый случай, когда вечером Джорджия намеренно осталась в Реморе, и ей пришлось только надеяться, что предпринятые ею в Лондоне меры окажутся достаточно действенными. Постаравшись отогнать от себя эти мысли, она полностью сосредоточилась на предстоящей ей скачке.

На этот раз Джорджия не была последней. Она пришла десятой — впереди Козерога и Рака. Весь Овен аплодировал ей, и она сама была бы вполне удовлетворена, если бы не то, что в заезде победил скакавший на Ное наездник Рыб. Некоторые болельщики Рыб свистели, когда Джорджия покидала дорожку, и выкрикивали в ее адрес какие-то нехорошие, судя по всему, слова.

Зато назад в округ Овна Джорджию провожала целая толпа, скандировавшая «Дзондзо! Дзондзо!» и «Монтоне! Монтоне!» — «Овен! ОвенI»

Архангела, чтобы дать ему немного остыть, провели в небольшой, поросший травой загон, а Джорджия обнаружила, что ее обнимают совершенно незнакомые ей люди, похлопывая по спине и называя молодцом. Она спасла честь Овна, и ей были за это благодарны.

Для Джорджии, никогда не пользовавшейся особой популярностью, ощущение это было необычным и опьяняло ее сильнее, чем щедро налитое красное вино. Ее провели к главному праздничному столу, накрытому перед церковью Святой Троицы, главным храмом Овна. Джорджия с радостью увидела сидевших за тем же столом Лючиано и Детриджа, которых, как она опасалась, вполне могли увести к Близнецам, где должна была присутствовать их молодая герцогиня. Еще одной гостьей за главным столом была Сильвия Беллини — где же еще могла она праздновать, как не в самом близком ее Беллеции округе?

Жители Овна потоком двигались по главной улице округа, Виа ди Монтоне. Постепенно все места за длинными столами заполнились, факелы зажглись и праздник начался.

Первым со своего места поднялся Паоло и, громко хлопнув в ладоши, призвал всех к молчанию.

— Граждане Овна! — сказал он. — Представляю вам нашего наездника на завтрашних Скачках — Джорджио Греди!

Буря аплодисментов.

— Ему пришлось неожиданно заменить моего сына Чезаре, и за это мы всегда будем в долгу перед ним. — Новые аплодисменты. Затем священник поднялся на ступени храма, и Джорджия должна была подойти и получить из его рук специальный шлем. Он был выкрашен в цвета Овна, но, в отличие от мягкой шапочки, которую Джорджия надевала во время заездов, изготовлен из металла. Джорджия с трудом сглотнула, сообразив, по какой причине она получила такой шлем. Завтра вечером, в уже настоящей скачке, у всех наездников будут кожаные бичи, которыми они частенько пользуются друг против друга.

Паоло вновь встал с места и в своей роли Капитана произнес речь о чести округа и о том, как для каждого из собравшихся важны Звездные Скачки. К своему ужасу, Джорджия обнаружила, что от нее ждут ответной речи. Раньше ей никогда не приходилось выступать перед публикой. Однако произошло нечто неожиданное. Паоло сидел по левую руку Джорджии, Лючиано — по правую, а Уильям Детридж занимал место рядом с Лючиано. Когда Джорджия встала на ноги, чувствуя легкое головокружение от выпитого вина, она увидела, что Детридж и Лючиано взялись за руки. Свободной рукой Лючиано взялся за край шелкового камзола Джорджии, а с другой стороны то же самое сделал Паоло.

Открыв рот, чтобы заговорить, Джорджия почувствовала словно бы втекающий в нее поток энергии. Собственный голос показался ей странно глубоким, слова находились как бы сами собой. Джорджия чувствовала, что говорит весьма красноречиво, хотя потом так и не смогла вспомнить ни слова из своей речи. Что-то там было насчет ее любви к Реморе вообще и к Овну в частности и о том, что завтра она сделает всё, чтобы оправдать возложенное на нее доверие, но подробности были словно бы скрыты в густом тумане.

Как бы то ни было, слушателям ее речь, судя по всему, понравилась, и на место Джорджия села под громовые аплодисменты. Чтобы присоединиться к ним, Странники отпустили ее камзол, и Джорджия сразу же почувствовала, что поддерживавшая ее сила пошла на убыль. Сильвия, сидевшая рядом с Детриджем, наклонилась к ней и негромко проговорила:

— Знаете, они могли бы, наверное, и бородку вам к завтрашнему дню отрастить. — В ответ Джорджия весело рассмеялась. Она была среди друзей.

Джорджия навсегда запомнила эту ночь. Волнующим переживанием была уже сама возможность остаться в Реморе после наступления темноты и видеть ее залитые светом факелов улицы. Но быть частицей шумной, распевающей песни толпы, празднующей самую главную ночь года, мало того, быть почетным гостем на этом празднике и видеть, как ей улыбается сидящий рядом Лючиано — это уже настоящее блаженство. Джорджии пришло в голову, что, если так отмечается сам факт участия в Скачках, то на что же это будет похоже в случае победы? Она тут же, впрочем, отогнала эту мысль. Архангел — великолепный конь, и они начали уже привыкать друг к другу, но всё же она не Чезаре. Надо довольствоваться тем, что имеешь.

Вечер продолжался. Пение становилось всё более громким, а голоса всё более хриплыми, Поднимались тосты за Джорджию, Паоло, Архангела, Овен — вообще, за всё, что только приходило в голову Мопtonaioli. Был и торжественный момент, когда Паоло произнес тост за здоровье Чезаре, «где бы он сейчас ни был», а Лючиано шепотом добавил: «И за Мерлу».

Столы ломились от всяческой снеди. Тушеные овощи с острой чесночной приправой, рыба, уложенная на листки кресс-салата, коржики самых замысловатых форм (хотя преобладали испеченные в виде изогнутых рогов Овна), кабанье мясо под соусом из орехов и шпината, котлеты и жареные цыплята, миски с бобами, целые круги сыра мягкого и нежного или твердого, с синеватыми прослойками и острого — новые блюда всё прибывали и прибывали.

Во время короткой паузы, когда меняли стоявшие перед гостями тарелки, какая-то закутанная в плащ фигурка проскользнула на место между Лючиано и Джорджией. А затем бархатный капюшон был отброшен, и Джорджия увидела перед собой фиалковые глаза Арианны. Маски на ее лице не было. Паоло с трудом перевел дыхание, немедленно встал и произнес новый тост. Прямо признать присутствие герцогини Паоло не мог — тот факт, что на Арианне не было маски, говорил о том, что она прибыла неофициально и не хочет быть узнанной. К тому же, Паоло не имел ни малейшего понятия о том, как ей удалось ускользнуть с банкета Близнецов. Поэтому он провозгласил тост за город-побратим, и слова «За Беллецию!» прозвучали по всей Виа ди Монтоне.

— За Беллецию! — эхом отозвалась Джорджия и не совсем уверенно отпила из своего серебряного кубка.

— Спасибо, — улыбнулась Арианна. — И еще спасибо зато, что сегодня ты пришла не последней. Похоже, что завтра мой округ все-таки не опозорится.

Джорджия была очарована герцогиней. И дело было даже не в ее красоте, хотя она была очень красива той драматичной, словно у кинозвезды, красотой, которая не имела ничего общего ни с ее нарядом, ни с драгоценностями. Нет, дело было в ее дружбе с Лючиано, в том отрезке их жизни, о котором Джорджия ничего не знала, в той значительной, но и опасной роли, которую Арианна играла как абсолютная властительница города, выступившего против ди Кимичи.

— Родольфо тоже здесь? — спросил Лючиано.

— Нет, — ответила Арианна, по-прежнему не сводя глаз с Джорджии. — И так уже плохо, что мне пришлось извиниться — ужасная, понимаете ли, головная боль. Родольфо должен был остаться, чтобы представлять наш город. Но не могла же я не пожелать сегодня счастья нашему наезднику, разве не так?

«А вот и не покраснею», подумала Джорджия и почувствовала, что рука Паоло вновь легла на край ее камзола. Зато у Лючиано был, определенно, взволнованный вид. Быть рядом с герцогиней было примерно то же, что впустить в свою столовую дикое животное — никто не знает, что оно сделает в следующее мгновение. Хотя, с другой стороны, трудно вообразить нечто менее похожее на дикое животное, чем стройная, элегантная герцогиня.

Теперь Арианна дала понять, что знает о присутствии матери, но сделала это почти незаметно ведь обе они играли в опасную игру. Джорджия подумала, что в Овне им, по всей вероятности, ничто не угрожает, но здесь могли быть шпионы — ведь на площади пировали сотни людей. Джорджия впервые забыла о ревности к Арианне или о благоговении перед нею — она просто восхищалась ее смелостью.

В этот момент Джорджия обнаружила, что молодая герцогиня смотрит ей прямо в лицо.

— Мы похожи больше, чем ты, вероятно, думаешь, — тихо проговорила Арианна. — Обе маскируемся и, быть может, делим одну и ту же тайну.

Эта пятница была для Фалько невыносимо долгой. Он всё время беспокоился, опасаясь, что Мора позвонит и захочет говорить с Джорджией. Вдобавок, ему ни разу еще не приходилось столько времени не получать никаких вестей из Реморы.

— Пойдем куда-нибудь? — спросила Викки. — Что-то ты сегодня как в воду опущенный.

Повинуясь первому побуждению, Фалько чуть было не отказался, но тут же сообразил, что уйти из дому будет, возможно, самым разумным решением. Не возникнет необходимости обманывать мать Джорджии и не надо будет бояться, что Викки захочет войти к нему в комнату. С другой стороны, мысль о том, чтобы уйти, зная, что тело мирно, на первый взгляд, спящей Джорджии лежит на полу рядом с его кроватью, тоже внушала некоторую тревогу, ведь снаружи дверь его комнаты не запиралась.

Был чудесный солнечный день, и Викки повезла мальчика в парк. Расположен он был совсем недалеко, но пешая прогулка всё же оказалась бы слишком утомительной для Фалько. Там сейчас гостил приезжий луна-парк, и, хотя тринадцатилетнему мальчику из двадцать первого столетия он показался бы скучноватым, Фалько нашел его просто чудесным.

Они побывали и на чертовом колесе, и на поезде призраков, и на карусели. Фалько запил голубоватой шипучкой кусок розовой сахарной ваты, но после карусели почувствовал, что снова проголодался.

— А можно мне попробовать этих… как их?.. жгучих собачек? — спросил он у Викки.

Какое-то мгновенье Викки не могла понять, о чем идет речь, но потом купила мальчику хотдог, слегка удивленная тем, что он знает жаргонное название вложенных в разрезанную булочку сосисок. Викки всегда чувствовала какую-то неуверенность, думая о Николасе. Иногда ей казалось, что он лишь притворяется потерявшим память, а иногда видела, что в лондонской жизни немало вещей, которые его искренне озадачивают. Тогда ей приходило в голову, что теория Моры О'Греди, согласно которой родителями мальчика были беженцы из какой-то далекой страны, может быть не так уж далека от истины.

Фалько провел языком по губам, облизал пальцы и удовлетворенно вздохнул. В его новом мире было столько вкусных вещей, причем получить их можно было в любой момент и почти не затратив на это времени.

Мануши всегда встречали рассвет уже на ногах, но в День Богини они вообще не ложились. Они провели ночь на Звездном Поле вместе с Грацией, их давней подругой из округа Львицы. Когда на небе появилась полная луна, они стояли молча, обратив лица к востоку. Неподалеку стояли и другие группки одетые в пестрые одежды людей.

При появлении луны все мануши запели. Аурелио не был единственным среди них музыкантом — звуки арф, флейт и маленьких барабанов слились в хвалебный гимн богине, не умолкавший в течение всей ночи.

Пара проснувшихся на рассвете реморанцев видела, как мануши протягивают руки навстречу восходящему солнцу, и слышала, как они высокими, стенающими голосами поют песнь о Богине и ее супруге. Каждый год день Звездных Скачек начинался с этого более древнего, чем они, покрытого тайной ритуала, известного лишь немногим из горожан, но лежавшего в основе всего происходившего в этот день.

* * *

Джорджия спала немногим больше манушей и с облегчением увидела, что небо начало наконец-то светлеть. Для этой проведенной в Реморе ночи ей в доме Паоло была предоставлена отдельная комната.

— Спать на сеновале слишком опасно, — сказал Паоло. — Мы не хотим, чтобы был похищен и второй наш наездник.

После затянувшегося до поздней ночи пира и пары часов дремоты Джорджия проснулась от обычных звуков дома, в котором куча маленьких детей и несколько гостей в придачу. В этот день она, однако, не включилась в предшествовавший завтраку веселый хаос. Ей положено было поститься и вместе с другими одиннадцатью наездниками посетить мессу в городском соборе.

Джорджия не привыкла ни рано вставать, ни обходиться без завтрака. Не привыкла она и бывать в церкви. Внушительный собор с его стенами из перемежающихся полос черного и белого мрамора, заполнявшие его облака благовоний — всё это подавляло ее. Слишком уж велик был контраст с громкими похвалами, звучавшими в ее адрес накануне вечером. В довершение всего, хотя перед собором собралась целая толпа горожан, болеющих за своих любимцев, на саму службу были допущены только двенадцать наездников.

Джорджия внимательно следила за тем, как ведут себя другие участники Скачек, и старалась в точности подражать им. Услышав громкое урчание в животе Сосиски, она улыбнулась, подумав, что кое-кому голод досаждает еще больше, чем ей. Но в основном короткая служба выглядела весьма торжественно, Джорджия постаралась получше разглядеть служившего эту мессу Папу. Хотя она несколько раз бывала в его дворце, видеть дядю Фалько и Гаэтано ей еще ни разу не приходилось. Он был ничуть не похож на герцога Никколо — изнеженный, грузный, но на вид вполне добродушный мужчина. Так вот какова судьба, избегая которую, Фалько готов был взглянуть в лицо смерти.

Джорджия, спотыкаясь, вышла из прохладной полутьмы собора на яркое утреннее солнце. Ей показалось, что она слышит доносящийся откуда-то издали звук арфы, но тут же его заглушили звон колоколов собора и аплодисменты толпы. День Звездных Скачек начался.

* * *

Охранники дворца в Санта Фине были обеспокоены. Мальчишка, находившийся у них под стражей, лежал, свернувшись клубочком, в углу комнаты, уже почти двое суток не притрагиваясь к приносимой ему пище. Ясно было, что он болен, а посоветоваться, что же в этом случае делать, было не с кем. Энрико уехал в город и вернуться должен был только к вечеру.

Чезаре напрягся всем телом и, когда охранник вошел, чтобы попробовать разбудить его, вскочил, проскользнул у него между ног и, прежде чем тот сумел среагировать, бросился вниз по лестнице. Минуя пролет за пролетом, он слепо мчался вниз, словно дикое животное, вырвавшееся из капкана, само не знающее, куда оно бежит, но вкладывающее все силы, лишь бы только уйти как можно дальше.

После нескольких дней, проведенных взаперти, а последние два к тому же и без пищи, у Чезаре кружилась голова от слабости, но зато на его стороне было преимущество неожиданности. Кроме того, весил он, как и положено хорошему наезднику, совсем мало, а это позволяло ему бежать быстрее, чем грузному преследователю.

Похоже было, что его заточили в каком-то огромном дворце, хотя лестница, по которой он бежал, явно не была парадной. Чезаре догадался, что он находится в предназначенной для прислуги части дома. А достигнув наконец выхода, он понял, что это задом. Он был у черного хода дворца ди Кимичи в Санта Фине.

Чезаре, выкладываясь до конца, пробежал через сад и не останавливался до тех пор, пока не оказался под укрытием леса. В горле у него пересохло, он был весь исцарапан и тяжело дышал. Но зато свободен!

* * *

Для большинства наездников утренний заезд был чистой формальностью. Но не для Джорджии. Ей он давал возможность еще раз проскакать на Архангеле по этой вероломной дорожке, и Джорджия намерена была как можно лучше использовать ее. В результате она пришла третьей. Победил наездник Львицы на Примавере, в последний момент сумев завоевать и себе право на прозвище. «Tesoro», то есть «Сокровище», назвали его болельщики, обнимая и целуя победителя — пусть даже этот заезд значил еще меньше, чем все предыдущие.

— Молодец! — сказал Лючиано Джорджии, просиявшей, услышав эту похвалу.

А потом наездники должны были назвать судье свои имена, чтобы быть занесенными в список участников Скачек. Имя «Джорджио Греди» было вписано вместе с одиннадцатью другими именами. Теперь все пути к отступлению были отрезаны.

Джорджия слишком нервничала, чтобы как следует поесть за вторым завтраком. Приближалось время вечернего испытания, и всё, чего она хотела, это пройти его, не опозорив Овен. Тяжело чувствовать на себе груз такой ответственности.

Вскоре после этого ее повели повидаться с Архангелом в «Доме скакунов». Отдохнувший после утреннего заезда, Архангел сразу же узнал вошедшую к нему в стойло Джорджию.

— Всё в порядке, старина? — прошептала она в его рыжеватую гриву. — Давай уж постараемся как следует.

После полудня они первым делом направились в церковь Святой Троицы, чтобы получить благословение. Все жители округа, повязав красно-желтые шарфы, собрались у маленькой боковой часовни, но толпа расступилась, давая дорогу скакуну и шагавшей рядом с ним Джорджии. Так рядом они и прошли по красной ковровой дорожке к самому алтарю. Ковер приглушал стук копыт, но всё равно странно было слышать этот звук в предназначенном для молитв месте. Толпа Овнов напряженно молчала, чтобы не вспугнуть лошадь.

Священник прочел короткую молитву с просьбой благословить лошадь и ее наездника. Джорджия почувствовала, как рука священника на мгновенье коснулась ее волос, а затем он обратился к лошади:

— Архангел, иди и возвращайся с победой!

Все терпеливо ждали, пока лошадь не выведут вновь на солнечный свет. А потом часовня наполнилась голосами молящихся.

Герцог Никколо проснулся, разбуженный доносившимся снаружи барабанным боем. Как и все жители Реморы, герцог за последние несколько недель свыкся с этим звуком, но на этот раз он был. каким-то несколько иным. Он звучал прямо под окнами лечебницы, и это вызвало ответную реакцию в затуманенном мозгу Никколо. Фалько всегда любил наблюдать sbandierata— шествия, во время которых искусные знаменосцы различных округов, размахивая разноцветными флагами, ухитрялись создавать удивительной красоты картины. Каждый год до несчастного случая он не упускал возможности посмотреть на это великолепное зрелище.

Герцог сообразил, что сейчас, должно быть, как раз день Звездных Скачек, когда все округа устраивают sbandierata в честь Папы. День, которому Фалько снова порадовался бы в первый раз за последние два года. Никколо медленно подошел к окну и посмотрел на площадь. Сплошной хаос звуков и красок. Число горожан и приезжих, собравшихся посмотреть на шествие, намного превышало число собравшихся у лечебницы, чтобы помолиться за выздоровление Фалько.

— Что ж, жизнь продолжается, — с горечью прошептал герцог. Он лучше любого другого знал, как относятся горожане к Звездным Скачкам. В конце концов, он сам собирался в этом году воспользоваться их доверчивостью и склонностью к суевериям. Сейчас ему казалось, что это был план, составленный кем-то другим в незапамятные времена.

Подойдя к постели, он поднял сына, ставшего теперь таким легким, что для этого не потребовалось почти никаких усилий, и поднес его к открытому окну.

— Смотри, Фалько, — проговорил он. — Видишь эти чудесные флаги?

Чезаре казалось, что он идет уже много часов. Он узнал дворец в Санта Фине, где его держали пленником, и примерно представлял расстояние, отделявшее его от Реморы, но в лесах этих он никогда прежде не бывал и начисто потерял ориентировку. В лесу царила тишина, землю, хотя был еще только август, покрывал толстый слой опавших листьев. Кусты были покрыты начавшими вянуть сережками, а деревья возвышались, образуя над тропой сплошной зеленый свод.

Только та ли это тропа? Листва мешала определить положение солнца, но, похоже, оно было почти прямо над головой. Чезаре надеялся, что по-прежнему сохраняет направление на юг. Он страшно устал, был голоден и измучен жаждой. Всплеск энергии, позволивший ему бежать, давно исчерпал себя.

Сейчас Чезаре владела одна-единственная мысль: сегодня день Скачек, а у Овна нет другого наездника. Поэтому он продолжал упрямо плестись вперед, хотя и понимал, что, успеет он вовремя добраться до Реморы или нет, участвовать в Скачках он всё равно окажется не в состоянии.

Джорджия была глубоко тронута церемонией благословения лошади. Забавный народ эти реморанцы, думала она. Суеверные, во многом почти язычники — и всё же атмосфера в той христианской часовне была словно насыщена электричеством, настолько каждый хотел, чтобы заключительные слова священника оказались правдой.

Паоло уговорил ее немного отдохнуть после благословения, хотя сначала Джорджия ощущала слишком большое напряжение, чтобы спокойно лежать. Сегодня была ее единственная возможность увидеть этот великий день во всем его великолепии, и ей не хотелось упустить из него пусть даже секунду. Затем она подумала о том, что следовало бы ненадолго вернуться в Лондон и проверить, как обстоят дела там. В конце концов она все-таки ухитрилась задремать, сжимая в руке крылатую лошадку — свой пропуск домой.

Фалько вздрогнул, когда Джорджия внезапно села и протянула к нему руку. Нет, он не спал. Было так замечательно лежать, бодрствуя и спокойно смотреть на освещенную падавшим в окно лунным светом Джорджию. Теперь этот свет отражался в ее обращенных к нему глазах.

— Что-то не так? — прошептал Фалько. — В Реморе что-то случилось?

Джорджия покачала головой.

— Всё в порядке. Предполагается, что я отдыхаю перед скачкой. Всё это прямо какая-то фантастика — флаги, костюмы, лошади. Сегодня в утреннем заезде я пришла третьей, а потом Архангела благословили… — Ей не хватило слов. — Но я должна была вернуться и проверить, как тут идут дела. А заодно убедиться, что я по-прежнему способна перемещаться между мирами, — добавила она совсем уже тихо.

— Здесь всё нормально, — сказал Фалько. — Только мне так хотелось бы побывать вместе с тобою на Скачках.

Джорджия сжала его руку.

— Я знаю, как это трудно для тебя. Держись, а я, когда вернусь, расскажу тебе обо всем. А сейчас мне уже пора.

Она легла, сосредоточив все мысли на своей комнатке в доме Паоло.

Вскоре размеренное дыхание Джорджии показало Фалько, что она уснула. Сам он продолжал бодрствовать и сомкнул глаза лишь через несколько часов, переживая мысленно каждый Момент великих Скачек, которые ему больше никогда не доведется увидеть.

Джорджия стояла на ступенях храма, глядя, как знаменосцу изображают различные фигуры своими красными и желтыми флагами. Как и все Овны, она вскрикивала, когда знаменосцы подбрасывали высоко над толпой свои укрепленные на тяжелых древках флаги, а затем, после того, как те скрещивались в воздухе, ловили уже не свои, а брошенные напарником.

— Это называется аlzatа, — произнес голос за ее спиной, и, обернувшись, Джорджия увидела Паоло, великолепно выглядевшего в своем парадном наряде. В качестве Капитана он пойдет на параде вместе со знаменосцами и барабанщиком Овна так же, как это сделают Капитаны всех других округов. Сейчас он беседовал с высоким седым мужчиной, который, как поняла Джорджия из разговора, был старшиной гильдии серебряных дел мастеров.

Сейчас все они выстроились в ряд, все в красно-желтых бархатных костюмах, парчовых плащах и роскошных шляпах с загнутыми кверху полями и великолепными перьями. У Паоло этот наряд дополнялся серебряными шпорами и шпагой. Позже они присоединятся к потоку людей, в гуще которого будут рядом с изображением Овна вести Архангела. Сама Джорджия тоже должна будет присоединиться к процессии, надев свой металлический шлем и сидя верхом на лошади, которая на время парада заменит ей Архангела. Было бы непростительной ошибкой заставлять скакуна бесполезно растрачивать хоть каплю сил еще до начала скачки. А пока что все шли пешком, чтобы вместе с другими округами принять участие в sbandierata на площади у папского дворца.

Лючиано нигде не было видно, хотя Джорджия заметила среди толпы Детриджа, сопровождавшего женщину в красном бархатном платье и накинутом на плечи желтом шелковом плаще, женщину, которая не могла быть никем иным, кроме как Сильвией.

* * *

Энрико стоял на площади Близнецов, любуясь sbandierata. На мгновение ему показалось, что в одном из окон лечебницы он увидел лицо герцога Никколо, державшего в руках что-то, похожее на куклу или статую. И тут же он ощутил нечто вроде шока, поняв, что это бесчувственное тело юного принца ди Кимичи.

Окончательно обезумел, подумал Энрико. Будет ли сейчас для герцога иметь хоть какое-то значение, кто выиграет Скачки? Может быть, имеет смысл потратить еще малую толику из полученных от герцога и Папы денег и в последний момент заключить дополнительную сделку с Шелковым, наездником Близнецов? Острый взгляд Энрико шарил теперь по площади, выискивая бело-розовые пятна в непрерывно меняющейся палитре разноцветных платков и шарфов.

* * *

Папа сам провел герцогиню к ее месту— между Родольфо и Гаэтано — на трибуне Близнецов перед папским дворцом. Фабрицио ди Кимичи был уже там — Карло представлял семейство в округе Девы, — но несколько свободных мест всё еще оставалось, включая и предназначенные для других гостей из Беллеции, Больше всего бросалась в глаза пустота на том месте, где должен был находиться герцог Никколо. Судя по замечаниям, которыми шепотом обменивались его сыновья, никто не знал, прибудет ли тот к началу Скачек.

День был солнечным и жарким: позади герцогини Барбара стояла с белым кружевным зонтиком. На Арианне было белое шелковое платье, а ее маску украшали белые павлиньи перья. При выборе цвета было проявлено неплохое чувство такта — чисто белый цвет не выглядел контрастом белому с розовым Цветом Близнецов и не напоминал цвета какого-либо другого округа. Только Арианна и ее горничная знали, что под широкой шелковой юбкой герцогини скрываются ярко-красные с желтым подвязки.

Братья ди Кимичи были одеты в пурпурный и зеленый цвета Девы и, разумеется, предпочли бы стоять на своей трибуне по другую сторону Поля. Однако так же, как во время праздничного пиршества, им приходилось, заменяя отца и поддерживая семейную честь, держаться рядом с беллецианскими гостями, Болезнь Фалько уже имела далеко идущие дипломатические последствия, и никто из братьев не знал, к чему всё это приведет. Сейчас они плыли в совершенно неизведанных водах, и лишь превосходное воспитание помогало им не пойти ко дну.

Атмосфера была напряженной, и даже Родольфо в своем черном бархатном костюме, не украшенном никакими цветными значками или лентами, судя по всему, немного нервничал,

— Что случилось? — прошептала ему Арианна. — Где герцог?

— Что-то неладно, — тихо ответил Родольфо. — Лучше бы Джорджия не участвовала в этих скачках. Ей надо вернуть сюда мальчика. И я по-прежнему беспокоюсь о Чезаре.

— А что с Лючиано? Где он?

Родольфо вздохнули, покачав головой, ответил:

— Не знаю. И тут всё идет не так, как следует. Сейчас он несчастнее, чем когда-либо после того, как оказался здесь — и в этом есть доля моей вины.

— А вот и доктор Детридж, — сказала Арианна, увидев, как пожилой ученый, отвешивая поклоны и целуя руки дамам, занимает свое место на трибуне Близнецов. Прибыл, однако, он один.

* * *

Лючиано не находил себе места. Джорджия ушла, чтобы получить благословение, а он продолжал бесцельно бродить вокруг конюшен Овна. Его не покидало тягостное ощущение, что, куда бы он ни направился, это всё равно окажется не тем местом, где ему сегодня следует быть. Так рано идти на Поле не было никакого желания, хотя ему и хотелось бы увидеть предшествующий Скачкам парад. Однако стоять на трибуне Близнецов вместе с собравшимися там ди Кимичи у Лючиано и подавно не было никакого желания, хотя бы потому, что бегство с заполненной аристократами трибуны было бы просто невозможно.

Слово «бегство» заставило его подумать о Чезаре, почти наверняка посаженным где-то под замок до самого окончания Скачек. При этой мысли Лючиано начал расхаживать по мощеному двору конюшен, вспоминая, как год назад сам был схвачен и оказался в плену. Конечно, Чезаре грозит гораздо меньшая опасность, чем грозила тогда Лючиано. Чезаре отпустят, и у него, самое большее, останется горькое разочарование из-за упущенной возможности принять участие в Скачках этого года. Жизнь же Лючиано тот плен изменил раз и навсегда.

И всё же каждый час, проведенный Чезаре в заточении, заставлял Лючиано заново переживать те муки, которые он испытывал, попав в руки ди Кимичи и его шпиона в синем плаще. Казалось более чем вероятным, что сейчас Чезаре находится в руках того же мерзавца. И тут в памяти Лючиано всплыли слова, услышанные им от Фалько незадолго до того, как тот покинул Талию. «Мне всё кажется, что во дворце есть кто-то еще, — сказал тогда мальчик. — Что кто-то следит за мной».

Внезапно Лючиано стало ясно, что надо делать. Он побежал узнать, можно ли запрячь лошадей в карету, но никого из конюхов не было на месте, а он сам с этим никак не сумел бы управиться. Зато Дондола спокойно жевала сено в своем стойле, а седлать ее Лючиано уже научился. Он неуклюже вскарабкался на спину кобылы, воспользовавшись специально поставленным для этого во дворе большим камнем, и они направились на север по словно вымершим в этот день улицам Овна. Видела, как они уезжают, одна лишь серая кошка.

* * *

Парад открывала колонна Овна, поскольку именно с этого знака начинается зодиакальный год. Барабанщик начал отбивать маршевую дробь, которая будет подхвачена затем всеми остальными округами, а знаменосцы, склонив свои флаги, прошли сквозь арку под судейской трибуной на Звездное Поле.

Медленно обойдя круг, они приблизились к трибуне Девы, готовые начать показ первого церемониального sbandierata. Джорджия, сидевшая верхом на своей парадной лошади, находилась слишком далеко, чтобы разглядеть что-либо, не считая alzata, когда флаги, взлетев высоко вверх, под громкие крики толпы вновь опускались затем крутыми спиралями в руки знаменосцев.

«Голова кругом идет от всего этого», подумала Джорджия глядя на толпу. Весь центр Поля был заполнен реморанцами одетыми в цвета своих округов. Некоторые горожане, пришедшие, наверное, с самого утра, чтобы занять лучшие места, стояли на каменном парапете, окружавшем центральный фонтан. Вымпел Близнецов по-прежнему развевался на верхушке колонны — необъяснимое, но явно благоприятствующее ди Кимичи предзнаменование.

Джорджия перевела взгляд с толпы, заполнявшей внутренность дорожки, на трибуну Львицы, у которой остановилась ее часть колонны Овна. К своему удивлению, она увидела среди множества красно-черных шарфов пестрые одеяния манушей. Аурелио и Рафаэлла сидели рядом с пожилой женщиной своего племени. Джорджия улыбнулась, подумав о том, что наблюдать за скачками, сидя на удобной трибуне, не слишком-то согласуется с суровым образом жизни манушей.

Перехватив взгляд Рафаэллы, Джорджия почувствовала прошедшую между ними волну взаимопонимания. Если бы ей не пришлось в эту самую минуту тронуть с места свою лошадь, Джорджия поняла бы, что источником этого ощущения слепой музыкант был в не меньшей мере, чем его спутница.

Арианна, словно зачарованная, наблюдала за праздничным шествием со своего почетного места. Ничего подобного в ее изрезанном каналами городе не бывало — за исключением разве что карнавала. Сегодня раскинувшаяся на суше Ремора с ее лошадьми казалась герцогине великолепной. Родольфо, однако, по-прежнему выглядел обеспокоенным. Не обращая внимания на праздничное шествие, он то смотрел в небо, то бросал через плечо взгляд в сторону скрытого за папским дворцом здания лечебницы. Арианна заметила, что в руке он держит полуприкрытое плащом зеркальце. Она знала, что причиной тому вовсе не суетное тщеславие.

* * *

Чезаре был уже на пределе своих сил, когда вышел к берегу какой-то быстрой речки. Охваченный радостью, он набрал воды в сложенные ладони и пил, пока не утолил жажду. Взять воду было не во что, но он сполоснул лицо и волосы, а затем намочил шейный платок, чтобы как можно меньше страдать от жары в оставшуюся часть пути. Следующей задачей было перебраться на другой берег, где, извиваясь между деревьями, зовуще уходило вдаль продолжение тропы.

Из воды выступали лежавшие поперек реки несколько больших неровных камней. Они могли бы послужить для перехода, но, как убедился с помощью ветки Чезаре, река была глубокой, и он уже понял, что течение в ней быстрое, а вода очень холодная. Отойдя от берега, Чезаре, чтобы немного отдохнуть, присел, прислонившись спиной к дереву. Плавать он не умел.

* * *

Лючиано скакал в Санта Фину, наслаждаясь возраставшим с каждым шагом ощущением способности совладать с лошадью. По Звездной Дороге он ехал быстрой рысью, но, когда Ворота Солнца остались позади и с обеих сторон дороги потянулись поля, перешел на галоп. Дондола была удивлена и обрадована возможности размяться в такой день, когда ее оставили в почти совсем пустой конюшне, а потому охотно мчалась вперед, неся своего всадника в Санта Фину.

Прошло не так уж много времени, и перед Лючиано вырисовались очертания большого дворца. Сейчас он впервые мог как следует рассмотреть его издали — до сих пор он прибывал сюда в карете, ввозившей его через массивные ворота прямо во двор. В этот раз ворота были открыты, а прислуга была, похоже, в таком же замешательстве, как в тот день, когда Фалько нашли с зажатой в руке бутылочкой из-под яда.

Когда Лючиано соскочил с Дондолы, один из слуг узнал его.

— Прошу прощения, синьор, — воскликнул слуга. — Видите ли, меня поставили охранять вот эту дверь. Не могли бы вы сами отвести лошадь в конюшню?

— Конечно, — ответил Лючиано. — Но что, собственно, происходит?

Слуга пробормотал нечто невразумительное, явно не желая Вдаваться в объяснения. Лючиано пожал плечами и повел Дондолу в конюшню. Там не было ни души. Поставив лошадь в стойло, Лючиано принес ей воды и сена.

— Я скоро вернусь, — сказал он, обращаясь к Дондоле. Хочу только осмотреть дворец. Я уверен, что Чезаре где-то здесь.

И тут из самого дальнего стойла донеслось жалобное ржание Мерлы, узнавшей голос Лючиано или, может быть, услышавшей имя мальчика, бывшего с нею в ту ночь, когда она появилась на свет.

* * *

Арианна почувствовала, как внезапно напрягся стоявший рядом с нею Родольфо.

— В чем дело? — прошептала она.

Процессия к этому времени уже двойным кольцом охватила окружность Поля. Джорджия находилась сейчас напротив трибуны Близнецов, а колонна этого округа достигла трибуны Овна. Двое маленьких мальчиков-близнецов игрались на платформе рядом с изготовленной из папье-маше фигурой львицы, стоящей на ковре из розовых и белых бумажных роз. Тереза окинула их оценивающим взглядом, подумав о своих собственных, оставшихся дома близнецах-сыновьях.

Родольфо обменялся взглядами с Детриджем, и оба они послали безмолвный сигнал Паоло, с гордым видом шагавшему в этот момент мимо трибуны. Казалось, еще немного — и треугольник, образованный передающимися между ними мыслями, станет виден простым глазом.

Колонна Рыб вступила как раз на Поле, и за нею следовала последняя платформа с усыпанным звездами знаменем. Что же касается фигуры женщины в синем одеянии, то изображала она христианскую Царицу Небесную или языческую богиню, вряд ли кто-то мог бы сказать с полной определенностью.

Толпа при виде знамени разразилась криками, приветственно размахивая своими разноцветными шарфами и шейными платками. Под прикрытием всеобщего возбуждения и шума Родольфо показал Арианне то, что он увидел в своем зеркальце. Подросток с длинными курчавыми темными волосами, одетый в цвета Овна, кое-как держался на спине угольно-черной лошади. Наездником он, судя по всему, был неважным. Изображение становилось всё меньше, но Арианна разглядела, что на лошади нет седла — всадник сидел между парой огромных черных Крыльев — и что лошадь эта парит над вершинами деревьев.

* * *

Проснулся Чезаре в одно мгновенье. Судя по солнцу, дело уже шло к вечеру. Пробившиеся сквозь листву зеленоватые лучи совсем косо падали на землю. Желудок сводило от голода, но усилием воли Чезаре заставил себя войти в воду и начать двигаться по уложенным поперек речки ненадежным камням.

Примерно на трети пути мужество окончательно оставило его. Камни были скользкими, и даже самые большие из них покачивались, когда Чезаре всем весом ступал на их поверхность. При каждом шаге он рисковал сорваться и быть сбитым с ног быстрым течением. К тому же зачастую камней, на которые можно было ступить, продолжая свой путь, оказывалось несколько, и Чезаре не знал, какой из них надежен, а какой предательски неустойчив.

Чезаре остановился, не решаясь двигаться вперед. Впрочем, попытка вернуться назад была бы не менее опасной, потому что он не помнил, по каким именно камням ему удалось дойти до этого места. У него начала кружиться голова. Неожиданно к Чезаре подлетела черная стрекоза, зависнув в воздухе прямо перед его лицом. Две пары ее крылышек поблескивали, отражая солнечный свет. Это напомнило Чезаре о Мерле. Отвлекшись мыслями, он почувствовал, что головокружение стало заметно меньше, Тем временем стрекоза, пролетев чуть вперед, Уселась на одном из медово-желтых камней.

Не отрывая взгляд от стрекозы, Чезаре поднял ногу и поставил ее на этот камень. Он оказался устойчивым и прочным. Стрекоза взлетела и опустилась на камень, расположенный чуть дальше. Какое-то мгновение посидев на нем, она подлетела к Чезаре, а потом снова вернулась к тому камню.

— Стало быть, это и есть то, что мне надо, красавица? — сказал Чезаре и шагнул вперед. Камень за камнем, шаг за еще одним мучительно медленным шагом, стрекоза вела его через реку. Когда он оказался наконец на другом берегу и почувствовал, что обеими ногами стоит на земле, стрекоза трижды взмахнула черными, как смоль, крылышками и исчезла между деревьями.

— Спасибо! — подняв глаза, крикнул вдогонку ей Чезаре И тут же увидел Мерлу, медленно летящую над лесом со всадником на спине.

* * *

Лючиано смотрел вниз, где верхушки деревьев проносились под ним с вызывавшей ощущение тошноты скоростью. Он понимал, что Мерла может лететь еще намного быстрее, но она, казалось, искала что-то, и Лючиано мог быть только благодарен за это. Решив научиться ездить верхом, он, конечно же, не имел в виду ничего подобного. Даже взобраться на крылатую лошадь оказалось достаточно трудной задачей — Лючиано еще ни разу не приходилось ездить без седла и к тому же кто-нибудь всегда помогал ему сесть на лошадь. Неуверенно устроившись между крыльями Мерлы и вцепившись в ее гриву, он сдавил коленями ее бока и щелкнул языком.

Мерла понеслась сначала легким галопом, затем карьером, а затем начала плавно подниматься по диагонали вверх, медленно взмахивая своими сильными крыльями. Пока Лючиано сидел, зажмурившись и надеясь, что всё как-нибудь обойдется, Мерла уже оказалась над лесом.

Лес к югу от Санта Фины тянулся до самой Реморы, куда, судя по всему, и решила направиться Мерла.

Крик где-то внизу под ними они услышали одновременно. Мерла перестала взмахивать крыльями и почти неподвижно парила в воздухе. Не без страха повернув голову, Лючиано через плечо бросил взгляд поверх ее густой черной гривы. Верхушки деревьев были разделены здесь прогалиной, напоминавшей пробор в густой шевелюре. Лючиано различил бегущую посреди нее голубую ленту реки, а рядом с ее берегом — фигурку, прыгающую и размахивающую чем-то красным и желтым.

Фигурка становилась всё больше, и Лючиано понял, что Мерла спускается, выискивая подходящее для приземления место. Закрыв глаза, Лючиано зашептал слова молитвы. Ветви деревьев мелькали рядом с его головой, а затем Лючиано услышал, как крылья Мерлы с шорохом сложились на ее спине, окутав его темным облаком мягких перьев. Мерла опустила голову так, чтобы Лючиано удобнее было соскочить на землю.

Лючиано едва мог стоять на подкашивавшихся под ним ногах. Тут же он услышал треск веток, и на поляну, обнаруженную Мерлой, выбежал Чезаре.

Мальчики сжали друг друга в объятиях.

— Чезаре! Как я рад, что ты нашелся!

— Ты нашел Мерлу!

— Только потому, что искал тебя!

Чезаре подбежал к крылатой лошади, которая сейчас жевала траву в точности так же, как это делала бы на ее месте и самая обыкновенная лошадка. Обхватив руками шею Мерлы, он прижался лицом к ее щеке. Какое-то время лошадь и мальчик стояли молча, словно бы слив воедино свои дыхания.

Азатем Чезаре обернулся к Лючиано.

— Мы должны Попасть на Звездное Поле. Скачки вот-вот уже должны начаться.

— Всё будет в порядке, — ответил Лючиано. — На Архангеле поскачет Джорджия.

Чезаре боролся с противоречивыми чувствами. Он знал, что Овен должен был где-то найти или нанять другого наездника. Знал он и то, что этот наездник уже внесен в список участников и не может быть заменен. Джорджия умела, по крайней мере, ездить на неоседланной лошади, а после его похищения прошло достаточно времени, чтобы она и Архангел успели привыкнуть друг к другу. И всё же им владело чувство горького разочарования. Звездные Скачки бывают только раз в году, и он так долго готовился к ним. А вдруг на следующий год он будет слишком рослым или слишком тяжелым, чтобы принять в них участие?

Чезаре вздохнул.

— Сможет она нести нас обоих? — спросил он, продолжая Держаться за гриву Мерлы.

— Может быть, короткое расстояние, — покачал головой Лючиано, — но не всю дорогу до города. Ничего, у меня во дворце осталась лошадь, а он всего в паре миль к северу от нас.

— Туда я возвращаться не собираюсь, — проговорил Чезаре. — Именно там меня держали в плену. Мне не один день пришлось потратить, чтобы бежать оттуда.

— А как насчет конюшен Родериго? — спросил Лючиано.

— Отличная мысль! Это прямо к западу от нас и, к тому же, там всё еще должна быть Звездочка. Мерла с радостью полетит к ней, а потом Звездочка отвезет кого-нибудь из нас в Ремору.

— Меня, — твердо проговорил Лючиано, уже начавший слегка нервничать из-за предстоящего им короткого полетав Санта Фину и вполне готовый ограничиваться в будущем поездками по твердой земле.

Мерла позволила им обоим взобраться на ее спину. Чезаре помог Лючиано, а затем сам легко вспрыгнул на лошадь, заняв место перед своим товарищем. Наклонившись вперед, он шепнул что-то в ухо Мерле. Лошадь расправила крылья и помчалась вдоль прогалины, набирая необходимую для взлета скорость. Было не слишком-то ясно, сумеет ли она подняться в воздух, прежде чем достигнет деревьев на другом краю прогалины, но могучие мускулы и огромные крылья сделали свое дело. Через несколько мгновений Мерла оторвалась от земли и, набирая высоту, полетела к своей матери.

* * *

Джорджия чувствовала какой-то ком внутри. Торжественная процессия уже трижды обогнула Поле, и знамя Скачек было установлено перед судейской трибуной. Знаменосцы всех округов совместно провели эффектное выступление перед трибуной Близнецов, с гордостью отметив, что прекрасная герцогиня Беллеции, поднявшись на ноги, аплодировала им.

Наездники уже сменили лошадей во дворе папского дворца и сидели теперь на скакунах, выбранных для участия в Скачках. Тополино, наездник Стрельца, коснулся рукой шлема, приветствуя Джорджию, и она ответила ему тем же. А вот взгляд наездника Рыб, известного под прозвищем Il Re, то есть Король, Джорджии совсем не понравился. Слишком уж мало королевского было в этом взгляде, и Джорджия хорошо помнила, как он вел себя во время заездов.

Большой колокол дворца внезапно умолк, и Джорджия только теперь осознала, что он звонил всю вторую половину дня, начиная с церемонии благословения. Во дворе воцарилась тишина.

А затем перед рядом лошадей появился высокий, со взъерошенными волосами, мужчина. Он едва взглянул на Херувима, своего собственного наездника, наклонившегося, чтобы получить своего рода напутствие.

— Ваша светлость, — прошептал Херувим, и герцог, остановившись, посмотрел на него.

Затем герцог поднял исхудалую руку.

— Победы и радости, — произнес он деревянным голосом, вспомнив традиционную формулу напутствия, и продолжил свой путь к выходу на Поле.

* * *

Арианна ощущала, как сильно колотится ее сердце. Она знала, что результат Скачек предопределен заранее, гарантируя победу округу ди Кимичи. Знала она и то, что приглашена сюда для того, чтобы продемонстрировать ей могущество ди Кимичи и, если удастся, подстроить унизительное поражение Овна, округа, породненного с Беллецией.

Через несколько минут ее проведут на судейскую трибуну, чтобы определить порядок, в котором лошади выстроятся на старте. Тут никакого мошенничества быть не может — она сама опустит руку в бархатный мешочек и будет вынимать раскрашенные в цвета округов шары. Порядок, в котором она будет извлекать их, будет тем порядком, в котором, начиная от внутренней бровки, выстроятся на старте лошади.

Арианна молила теперь судьбу дать Джорджии хорошее место где-нибудь в самом начале. Предполагалось, что к судейской трибуне ее проводит герцог Никколо, но он всё не показывался, И сыновья его шепотом обменивались какими-то замечаниями, На которые Арианна старалась не обращать внимания. Затем трибуна на мгновенье словно покрылась взволнованной рябью когда на ней появился похожий на привидение Никколо ди Кимичи. С довольно жутко выглядевшей улыбкой он подошел Арианне и, беря ее под руку сказал:

— Пора проводить жеребьевку, ваша светлость.

* * *

Как только Джорджия въехала на Поле сквозь арку под трибуной Близнецов, ей, как и всем другим наездникам, вручили хлыст. Стартовая черта находилась в нейтральной зоне к северу от Звездной Дороги, к югу в такой же зона была расположена трибуна, предназначенная для участников торжественной процессии.

К стартовой черте напротив судейской трибуны Джорджия подъехала, словно во сне. Она видела, что судья стоит с напоминающим очень большую трубу предметом в руках, и понимала, что это скорее всего какая-то разновидность мегафона. Рядом с судьей стояла герцогиня Беллеции, казавшаяся в жаре и духоте Поля неким подобием бокала с ледяною водой. Рядом с нею Джорджия разглядела герцога Никколо, выглядевшего так, будто он сильно нуждался как раз в глотке такой воды. Много дней уже не видевшая герцога, Джорджия была поражена тем, насколько он изменился.

Арианна опустила затянутую в изящную перчатку руку в черный бархатный мешочек и извлекла оттуда окрашенный в красный и пурпурный цвета шар.

— Стрелец, — произнесла она ясно и отчетливо.

Судья повторил это слово в свою трубу, и по всему Полю разнеслось: «Стр-р-релец!» Тополино двинул свою Альбу к внутренней бровке.

Шар Стрельца был помещен в первую ячейку сооружения, напоминавшего некую помесь рассчитанного на дюжину свечей подсвечника и набора стеклянных чашечек для яиц. Герцогиня извлекла следующий шар, и над Полем прокатилось: «Ов-в-вен!» Джорджия тем временем старалась убедить себя в том, что вторым и впрямь оказался красно-желтый шар. Она будет второй от внутренней бровки — великолепная позиция! И вдобавок рядом с нею будет ее союзник.

Следующим, однако, появился сине-розовый шар Рыб, так что Джорджия оказалась между своим надежнейшим союзником и злейшим врагом. Еще хуже было то, что четвертым был розово-белый шар. На четвертой позиции будут, следовательно, Близнецы, которые вместе с Рыбами сделают всё возможное, чтобы придержать Джорджию на старте.

Когда стало ясно, что лучшие позиции уже распределены и сальным округам придется занимать места ближе к внешней бровке, в толпе послышались тяжелые вздохи. Деве достался последний, двенадцатый номер — Rincorsa. Это означало, что ее наездник первым на полном скаку пересечет стартовую черту и тогда все остальные последуют за ним, если, конечно, судья сочтет, что фальстарта не было и никто не двинулся с места раньше времени. Те же самые правила были обязательны и в предварительных заездах, но тогда никто особо строго не следил за их выполнением. В настоящей скачке всё было намного серьезнее.

Теперь все стеклянные чашечки были уже заполнены, и напоминавший призрак герцог Никколо повел герцогиню Беллеции обратно к трибуне перед папским дворцом. Стартовых боксов здесь не было, и лошади кружились на месте так, что временами некоторые из них, в том числе и Архангел, поворачивались вообще не в ту сторону. Джорджия видела, как герцог и герцогиня прошли несколько шагов и заняли свои места на трибуне для самых важных особ. Лючиано там видно не было.

Переживать по этому поводу у Джорджии не было, однако, времени. После двух фальстартов скачка наконец началась, и Джорджии некогда было беспокоиться о чем бы то ни было, кроме града ударов, которые обрушил на ее шлем Король. Тополино рванулся вперед, чтобы освободить Джорджии место и дать возможность следовать за ним вдоль внутренней бровки, но Шелковый на своем Бенвенуто загородил ей дорогу.

Старт у Джорджии получился хуже некуда, но, по крайней Мере, Рыбы и Близнецы оставили теперь ее в покое. Решив, что сделано уже вполне достаточно, чтобы лишить ее всяких шансов на успех, они сосредоточились на стремлении самим выйти вперед. Джорджия была в ярости, но из скачки она все-таки не выбыла, а у Архангела был хороший запас скорости.

Джорджия подтянулась к другим участникам и к концу первого круга шла шестой в плотной группе наездников. Краешком сознания она отметила, что промчалась мимо Паоло и его товарищей на крайней с юга трибуне. Полный круг по периметру Поля был завершен, так что она миновала уже все знаки зодиака. Герцоги и принцы, мясники и пекари — все слились для нее в одно расплывчатое пятно. Сейчас Джорджия не обращала внимания ни на что, кроме своей лошади и скакавших рядом наездников.

Они неслись галопом по второму кругу, когда чей-то одинокий голос прорвался сквозь гул толпы. «Zhou volou! — кричал он. — Счастье Овна вернулось!»

Джорджия поняла, что это голос Аурелио, в то же мгновение, когда услышала шум крыльев. Охваченные замешательством наездники на какой-то миг пусть чуть-чуть, но сбавили скорость, и когда они вновь миновали стартовую черту, выходя на последний круг, Архангел шел уже третьим — позади Водолея и Близнецов.

— Не смотри вверх, — пробормотала самой себе Джорджия, сцепив зубы и слыша, как в единый голос слились крики толпы.

Что-то розовое и белое мелькнуло перед глазами Джорджии, но ни для расслабленности, ни для колебаний сейчас не было места. Джорджия шла грудь в грудь со скакавшим на Учелло Сосиской, неожиданно словно бы растерявшимся. На мгновение Джорджия увидела его широко раскрытые испуганные глаза, поднятые к небу.

«Не… смотри… вверх», — тяжело дыша, прошептала Джорджия, почти поравнявшись с Шелковым на Бенвенуто. Наездник Близнецов поднял хлыст, но тут же выронил его. Джорджия успела увидеть, как Шелковый, побледнев, творит Знак фортуны.

Джорджия обошла его, не отрывая взгляда от цепочки черных и белых флажков, отмечающей финишную черту.

Она миновала ее и, замедляя бег Архангела, все еще сама не могла поверить в то, что ей удалось совершить. Она победила. Принесла победу Овну. Однако вокруг царила странная тишина. Так, словно это было застывшее изображение на экране видеомагнитофона. Все смотрели вверх на колонну, возвышавшуюся в центре Поля. На ней больше не было вымпела Близнецов, а Чезаре приветственно махал Джорджии рукой со спины Мерлы, зависшей в воздухе и терпеливо дожидавшейся, пока он снимет с шеи порядком испачканный красно-желтый шарф и прикрепит его к вершине колонны.

Рискуя свалиться, он склонился со спины крылатой лошади и, обращаясь к Джорджии, во весь голос крикнул: — Победа! Победа и радость!

И в тот же миг всё Поле, словно ожив, разразилось приветственным криком.

Лючиано появился на Поле, тяжело дыша, проскакав на Звездочке всю дорогу от Санта Фины. Времени ему пришлось потратить намного больше, чем летевшему на Мерле Чезаре, так что трибуны уже опустели, хотя остатки толпы всё еще текли сквозь арку, направляясь в сторону собора. Лючиано двинулся туда же, привязав Звездочку к одному из железных колец на ведущей к площади дороге.

— Кто победил? — спросил он у одного из горожан, но ответ потерялся в шуме, доносившемся из черно-белого здания собора. Лючиано сумел протолкаться внутрь, и представшее его глазам зрелище сказало ему всё, что он хотел знать. Всё внутри было, казалось, охвачено красно-желтым пламенем. Это Овны, подняв высоко над головами свои знамена, размахивали ими, торжествуя победу.

Еще выше, у самого алтаря, он различил синее с серебром знамя Звездных Скачек и две фигурки, одетые в цвета Овна, которых несли на своих плечах пьяные от счастья Montonaioli. Приветственные крики и пение эхом отдавались в огромном нефе собора. Ясно было, что пробиться к Джорджии и Паоло нет ни малейшей возможности.

Улыбаясь, Лючиано вышел из собора и повел Звездочку домой, в конюшни Овна.

Арианна возвратилась в папский дворец, не слишком представляя, как ей следует вести себя. После окончания Скачек должен был состояться грандиозный банкет, устраиваемый — номинально, по крайней мере — в ее честь, но сейчас дворец был странно тих и спокоен. Всё пошло совсем не так, как ожидали ди Кимичи, собиравшиеся праздновать победу Близнецов или Девы.

По традиции победивший на Звездных Скачках округ устраивал новое массовое празднество, пируя под открытым небом всю ночь напролет. Остальные же одиннадцать округов были в эту ночь погружены во тьму, погасив, словно в знак глубокого траура, все факелы и свечи.

Столы, заранее расставленные на площади перед собором и накрытые в предвкушении победы и грядущего ночного пиршества розово-белыми скатертями, были теперь пусты.

Папа, однако, не собирался отказываться от пира. Пусть даже судьба лишила округ Близнецов желанного праздника, не было никаких причин отменять банкет, назначенный внутри папского дворца. Фердинандо ди Кимичи должен был неожиданно принять на себя ответственность второго по старшинству члена семейства. Герцога можно было считать по существу отсутствующим. И хотя Фердинандо не мог заменить старшего брата в качестве государственного деятеля и стратега, он хорошо понимал, что должен достойно принять высоких гостей и спасти лицо всего семейства ди Кимичи, устроив великолепный праздник — пусть даже праздновать было нечего.

Герцог вернулся в лечебницу сразу же после завершения Скачек. Казалось, он почти не сознает, что победу в них одержала Беллеция. Тем не менее, когда Гаэтано пришел, чтобы повидать отца, выяснилось, что город-лагуна по-прежнему владеет мыслями Никколо.

— Отец, — мягко проговорил Гаэтано. — Может быть, во вернетесь во дворец, чтобы поприсутствовать на банкете? Вам необходимо развеяться, а я могу побыть с Фалько.

— Нет, — ответил Никколо. — Ты должен быть там. Ты нравишься герцогине, я в этом не сомневаюсь. И ты должен воспользоваться ее хорошим настроением, чтобы сегодня же сделать ей предложение.

Гаэтано на мгновенье онемел. Он был рад тому, что его сватовство отошло на второй план из-за тяжкой болезни Фалько. Теперь же похоже было, что его заставят действовать даже вопреки воле.

— Разве можно, отец, говорить о женитьбе, — сказал он, сейчас, когда Фалько в таком состоянии?

— Осталось уже недолго, — ответил Никколо. — Врачи говорят, что эту ночь он не переживет.

Чувство нового горя охватило Гаэтано. Ему придется оплакивать брата, не смея хоть с кем-либо из семьи поделиться тем, что будет утешать его самого — знанием того, что Фалько живет и здравствует в другом мире. Врачи же, судя по всему, были правы — здесь от мальчика осталась только тень прежнего Фалько.

По всему округу Овна пылали факелы и грохотали барабаны. Всем детям позволено было допоздна не ложиться спать, хотя близнецов своих Тереза нашла мирно уснувшими под одним из столов. Уложив их в колыбель, Тереза сидела, покачивая ее ногой, а девочки бегали между столами, размахивая флажками и приветствуя криками «Победа! Радость!» каждого, кто только готов был их слушать.

Джорджия с триумфом возвращалась в Овен на плечах двух мускулистых мужчин, а рядом с нею несли Паоло. Архангела сопровождала целая толпа болельщиков, рвавшихся погладить героя дня или похлопать его по холке. Чезаре вел Мерлу, послушно следовавшую за ним и счастливую вернуться в родную конюшню к матери. Вокруг нее было небольшое свободное пространство, поскольку горожане, хотя и толпились рядом, но преисполненные благоговения, слишком приближаться все-таки не решались. Уильям Детридж сопровождал Сильвию, а старший знаменосец передал свой стяг товарищу, чтобы нести теперь знамя Звездных Скачек.

Оставив лошадей снаружи, горожане внесли знамя и принесших победу наездников в церковь. Наземь Джорджии и Чезаре пришлось ступить только в самом конце лестницы перед вратами храма.

Какой бы округ ни победил в скачках, первым побуждением его жителей было возблагодарить Пресвятую Деву — сначала в главном соборе, а затем в своей собственной церкви.

Церковь Святой Троицы была полна развевающихся флагов и торжествующих Овнов. Тот же священник, который всего несколько часов назад подал Джорджии шлем и благословил Архангела, теперь щедро окропил святой водой и ее саму, и всех, оказавшихся в пределах досягаемости. В церкви, обычно такой тихой и торжественно спокойной, царила сейчас атмосфера карнавала. Для округа, выигравшего Звездные Скачки после двадцатипятилетнего перерыва, все запреты были временно сняты.

Ноги Джорджии в прямом смысле слова не касались земли с того момента, когда час назад она села верхом на Архангела во дворе папского дворца. После окончания скачки она тут же попала в объятия восторженных болельщиков, и ей пришлось отбиваться, чтобы не дать в клочья изорвать камзол на сувениры. Лишь у входа в церковь поклонники опустили Джорджию на ступени лестницы, где ее сразу же обнял Чезаре.

— Что за ночь! — воскликнул он. — Что за победа!

— Только благодаря тебе, — ответила Джорджия. — Без тебя и Мерлы я не победила бы. Жаль, что не ты был на Архангеле.

— Ты и впрямь жалеешь об этом?

— Нет, конечно, — расплылась в улыбке Джорджия.

На площади появилась еще одна лошадь, и Мерла радостно заржала, приветствуя ее. Лючиано подъехал на Звездочке к подножию лестницы, спрыгнул с лошади и бросил поводья готовому услужить горожанину. Слух о том, что именно эта серая кобыла родила чудесную крылатую лошадь, успел уже разойтись по всей Реморе.

— Лючиано! — ахнула Джорджия. — Ты научился ездить верхом!

— Он теперь стал настоящим наездником, — засмеялся Чезаре. — Доскакал до Санта Фины на одной лошади и вернулся обратно на другой. И даже пару раз полетал на Мерле!

— Счастливчик! — воскликнула Джорджия, с завистью поглядев на крылатую лошадь.

Но тут Лючиано, пробившись наконец к ним, крепко обнял Джорджию, так что та забыла и думать о полетах.

— Молодец, Джорджия! — сказал Лючиано и поцеловал ее прямо в губы.

Джорджию бросило одновременно и в жар, и в холод. Ее до сегодняшнего вечера и вообще-то никогда так не обнимали и не относились к ней с таким вниманием, но это было нечто совсем иное. Это был Лючиано. Она ответила на его поцелуй и почувствовала, что он, кажется, удивлен. Оторвавшись от его губ, Джорджия поцеловала и Чезаре, чтобы Лючиано не воображал себя как-то выделенным. Уголком глаза она заметила, что Лючиано словно бы немного успокоился, хотя ответный поцелуй Чезаре был достаточно теплым.

* * *

Зеркальца Родольфо были настроены на различные места: одно на герцогский дворец в Беллеции, одно на лечебницу, в которой лежал неподвижный и безмолвный Фалько, и еще одно на округ Овна, где, как он знал, находилась сейчас Сильвия. Он способен был различить ее в окружившей церковь толпе несмотря на то, что изображение было совсем крохотным. А затем он увидел, как Лючиано целует наездника Овна — на какую-то долю секунды дольше, чем это принято делать, поздравляя с победой.

Родольфо вздохнул. Новое осложнение.

* * *

Джорджия понимала, что в эту ночь покинуть Овен ей не удастся. Даже в большей степени, чем накануне, она была звездой праздника. К ней непрерывно подходили, чтобы поздравить и расцеловать. Похоже было, что несколько юных и весьма миловидных притом представительниц Овна не прочь были бы задержаться и поближе познакомиться с победителем Скачек. Паоло и Чезаре удавалось, правда, удерживать красоток на расстоянии.

Господи, что подумают Мора и Ральф, если она не вернется этой ночью? В записке, оставленной Джорджией, было сказано, что она собирается провести весь день с Фалько и переночует у Мулхолландов. Это обеспечивало возможность провести прошлую ночь и весь сегодняшний день в Реморе. Сейчас, однако, небо уже потемнело и, следовательно, в том мире наступил день. А поскольку это суббота, все будут дома, теряясь в догадках, куда подевалась Джорджия.

Остается лишь вопросом времени, когда Мора позвонит Викки и обнаружит, что Мулхолланды понятия не имеют о том, где находится Джорджия. Тот факт, что она и впрямь находится в их доме, абсолютно ничего не дает. Обнаружив Джорджию в комнате Фалько, да еще погруженную в кому, ее немедленно отправят в больницу так же, как это было год назад с Лючиано. Джорджии даже страшно было подумать, какое впечатление это произведет на Викки и Дэвида.

Однако после нескольких бокалов вина Джорджия решила, что сейчас не стоит об этом беспокоиться. Просто Фалько придется придумать что-нибудь. Пропускать же вторую праздничную ночь она не намерена. К тому же заставить себя уснуть она всё равно не сумеет, даже если бы ей удалось каким-то образом ускользнуть из-за праздничного стола.

* * *

За обедом Гаэтано сидел рядом со своим дядей, а не с Арианной, хотя и не переставал думать о ней. Герцогиня сидела по другую сторону Папы по соседству со своим отцом. Еще дальше сидели Фабрицио и Карло, вполголоса спорившие о том кому из них следует произносить приветственную речь — Фабрицио как старшему сыну и наследнику герцога Джильи или Карло как наследному принцу Реморы.

Беатриче вошла и села напротив Гаэтано.

— Как дела в лечебнице? — спросил он с тревогой.

В ответ она лишь выразительно покачала головой.

— Но ты ведь не оставила там отца одного?

— Нет, — устало проговорила Беатриче. — Меня сменила Франческа. Сказала, что мне необходима передышка.

Папа услышал знакомое имя.

— О, Франческа, — проговорил он. — Хорошая девочка, не правда ли? Всегда готова позаботиться о своих родных. Я рад что разрешил расторгнуть ее брак. Она заслуживает лучшей судьбы, чем быть женой старого импотента.

Гаэтано чуть не подавился кусочком фазана. Стало быть, Франческа свободна и может снова выйти замуж! А он уже в ближайшие несколько часов должен будет просить руки Арианны.

Между тем в Лондоне Фалько не находил себе места. Он страшно скучал по Талии, своему отцу и Гаэтано, ему безумно хотелось знать, как Джорджия выступила на Звездных Скачках. А ведь ему надо было еще и прятать ее. Джорджия по-прежнему спала в его комнате, и Фалько хотелось быть рядом на случай, если она неожиданно вернется в свое тело так, как это было прошлой ночью. Но если он будет всё время сидеть, закрывшись в своей комнате, Викки наверняка встревожится, заподозрив, что случилось что-то неладное. Каждый раз, когда раздавался телефонный звонок, Фалько спешил первым поднять трубку, но больная нога не позволяла ему двигаться достаточно быстро, так что временами Викки опережала его.

Мучила Фалько и еще одна мысль. Он переместился в этот мир двенадцать дней назад, но тени у него всё еще не было. Это означало, что в Реморе он еще жив, а пока это так, будет сохраняться искушение попросить у Джорджии ее колечко и проверить, может ли он вернуться в свое тальянское тело. Уничтожила Джорджия талисман или нет, Фалько не знал. Он мечтал о том, чтобы всё поскорее закончилось и он получил возможность полностью сосредоточиться на своей новой жизни и желанном выздоровлении.

Зазвонил телефон. Викки была всего в двух шагах от аппарата.

— Джорджия? Нет, боюсь, что ничем не могу помочь. У нас нет… Прошлой ночью? Нет, прошлой ночью ее здесь не было… Подождите минутку, я спрошу у Николаса.

— Всё в точности так произошло, как и предсказано было, — объяснял Джорджии чуть охмелевший доктор Детридж. — Все карты с цифирями были двойками — та самая цифирь, что выпала тебе на Скачках. Да, именно тебе, Принцессе Птиц.

— Принцесса Птиц? — озадаченно переспросила Джорджия.

— Юная девица, — терпеливо продолжал Детридж. — Принцесса, стало быть. А Птиц, потому что место сие принадлежит стихии Воздуха — и как Город Звезд, и как родина крылатой лошади.

— Ладно, раз вы так говорите. А что еще вы прочли в картах?

— То, что герцогиня — Принцесса Рыб, это, разумеется, Арианна — была под доброй защитой Лючиано, прибыв на праздник Падающих Звезд.

— Не вижу, что он сделал для ее защиты, — заметила Джорджия.

— И еще то, что витязь — юный Чезаре — должен был в заточении оказаться, — невозмутимо продолжал Детридж. — А по другую от тебя сторону расположился Принц Змей — это один из юных лордов Девы, но бедный ли это Фалько или принц Гаэтано, сие мне неведомо.

— Откуда вы всё это выводите? — спросила Джорджия, почувствовав себя немного неуютно при мысли о том, что старый ученый заранее предсказал ее вмешательство в судьбу Фалько.

— Дева к стихии земли относится. Точно так же, как Овец огню принадлежит, а Близнецы воздуху, — ответил Детридж так, словно дал исчерпывающее объяснение.

«Может быть, следовало бы тебе еще раз разложить карты», подумала Джорджия. Сама она понятия не имела, каким образом можно распутать узел, в который сплелись судьбы ее самой и Лючиано, Арианны и Гаэтано, и даже Фалько и Чезаре.

Серебряные трубы запели, возвещая о прибытии нового гостя. В отличие от прошлой ночи, герцогиня Беллеции могла теперь открыто посетить породненный с ее городом округ и поздравить его обитателей. Арианна шла с высоко поднятой головой. На ней был алый плащ, накинутый на желтое шелковое платье, а ее маску украшали красные и желтые перья. В сопровождении Родольфо и Гаэтано она под несмолкающие приветственные крики прошла по круто подымающейся в гору Виа ди Монтоне и направилась к главному столу.

Паоло поставил стулья для новых гостей, но Арианна не стала садиться, прежде чем не подошла к лошадям. По традиции победившая лошадь всегда бывала почетным гостем праздника, но сегодня Овен пошел дальше, и рядом с Архангелом стояла Мерла. А там, где была Мерла, должна была быть и Звездочка. Для трех лошадей наскоро соорудили перед церковью небольшой загон, позади которого на высоком древке развевалось шелковое знамя Звездных Скачек. Весь вечер и жители округа, и его гости подходили, чтобы полюбоваться «Sorte di Montone» — счастьем Овна.

Герцогиня со слегка нервным видом похлопала Архангела и погладила ноздри Звездочки, но зато долго простояла, любуясь Мерлой.

— Никогда бы не смогла в это поверить, — проговорила она, обращаясь к Гаэтано. — Какую-то неделю назад лошади были для меня чем-то, что я видела только на гравюрах или картинах художников. А сейчас передо мной сказочное создание, которое можно встретить лишь на осколках древней утвари или старинных мозаиках.

— И всё же крылатая лошадь здесь — реальная, живая, — сказал Гаэтано. — Мое семейство похитило ее так же, как и наездника Овна.

Арианна ласково положила руку на локоть Гаэтано — жест, не ускользнувший от внимания кое-кого из сидевших за главным столом.

— Я никогда не считала тебя ответственным за поступки твоих родственников.

— Поздравить надо не только лошадей, — сказал Родольфо, подошедший, чтобы проводить Арианну обратно к столу.

— Правильно, — ответила вновь оживившаяся вдруг Арианна. Она подошла к Джорджии и протянула ей обе руки. Своим чистым музыкальным голосом, разносившимся по всей площади, она проговорила: — Я поздравляю Овен и его великолепного наездника, Джорджио Греди, — на этот раз она не запнулась на имени. — Сегодня вы поддержали честь моего города, и Беллеция благодарит вас. Пусть будет для Джорджио малым знаком моей признательности этот мешочек с серебром и этот поцелуй.

Джорджия вздрогнула, почувствовав, как ее губ коснулись губы герцогини, и увидев взгляд фиалковых глаз, ненадолго задержавшийся на ее лице, прежде чем Арианна вручила ей тяжелый бархатный мешочек, наполненный монетами. Она пробормотала слова благодарности под радостный вопль Овнов, стучавших кулаками по столам и топавших ногами. Именно так здесь и представляли добрую забаву.

Пока герцогиня спокойно принимала бокал вина, налитый ей Паоло, Джорджия сидела, охваченная чувством легкой растерянности. Арианна должна была знать, что Джорджия не сможет, возвращаясь в свой мир, взять с собой это серебро. Надо будет, решила она, отдать его Чезаре. Сразу же, как только он оторвется от еды — Чезаре явно наверстывал упущенное за дни заточения.

Лючиано мучило чувство ревности. Арианна ни разу не улыбнулась ему и даже не взглянула на него, но, тем не менее, он чувствовал, что во всех своих поступках она каким-то образом имеет его в виду. А сейчас она явно флиртовала с Гаэтано. Но что же он, Лючиано, сделал, чтобы вызвать ее гнев? Он вспомнил поцелуй Джорджии, но разве может этот поцелуй что-то означать? Она ведь расцеловала и Чезаре, да и добрую половину обитателей округа — так всегда поступали в Реморе отмечая победу. Собственно говоря, и сам Лючиано получил немало поцелуев от совершенно незнакомых ему девушек.

Этой ночью в округе Овна господствовало беззаботное, непринужденное настроение. Знамя Звездных Скачек было вырвано из рук ди Кимичи и спустя четверть столетия снова вернулось в Овен. Кто знает, когда победу удастся одержать вновь? Следующий май принес округу немало детишек, обязанных своим рождением свободе нравов этой праздничной ночи, и многие мальчики получили имена Джорджио или Чезаре, а девочки — Стелла или Мерла.

Гаэтано не остался невосприимчив к праздничной атмосфере и знакам внимания, которые оказывала ему Арианна. Он выпил — может быть, даже больше, чем следовало бы, — чтобы набраться храбрости для предстоящего разговора. Ему даже удалось уговорить себя, как это зачастую удавалось и раньше, что стать супругом прекрасной герцогини Беллеции вовсе не такая уж незавидная судьба.

Раздумья его были прерваны неожиданным возгласом.

— Смотрите! — крикнул Чезаре. — Мануши пришли!

Аурелио и Рафаэлла без всякого шума появились на площади и стояли сейчас, говоря что-то Мерле, внимательно слушавшей и, казалось, понимавшей их слова. На площади появлялись всё новые пестро одетые представители кочевого племени. Когда Паоло обратился к ним, приглашая принять участие в празднике Овна, они, настроив свои инструменты, дали небольшой импровизированный концерт. Барабанщик Овна, быстро уловив сложный ритм музыки, присоединился к ним, и даже герольды попытались подыгрывать манушам на своих трубах.

Большинство слушателей были до такой степени приятно одурманены вином, бессонной ночью и счастьем, что не могли слишком строго судить об услышанной ими музыке. После короткой паузы Аурелио заиграл что-то свое. Ласкающая слух и в то же время грустная мелодия заставила Гаэтано подумать о брате, а затем и о кузине, девушке, которую он вскоре потеряет навеки.

— Похоже, что эта музыка разрывает вам сердце, не так ли, принц? — проговорила женщина, которую Гаэтано до этого не замечал. Теперь он видел, что она одета в цвета Овна и очень красива. На мгновенье она напомнила ему герцогиню, но тут же Гаэтано понял, что эта женщина намного старше. Тем не менее, она была очень похожа на Арианну. Может быть, это ее приехавшая погостить тетя? Он смутно припоминал, что супруга доктора Детриджа, кажется, приходится Арианне тетей.

— Это и впрямь трогательная мелодия, мадам, — вежливо ответил Гаэтано.

— Мне кажется, она рассказывает об утерянной любви и о торжестве долга, — продолжала женщина. — О неудачном выборе и о полной самопожертвования жизни, которую приходится прожить, сделав такой выбор.

Гаэтано судорожно вздрогнул. «Уж не ясновидящая ли эта женщина? Или, может быть, тоже принадлежит к Братству Странников?»

— Вы можете так много извлечь из простой мелодии? — спросил он.

— Музыка манушей не бывает простой, — ответила женщина.

Гаэтано обернулся, чтобы взглянуть на арфиста. Когда мелодия оборвалась и он снова повернул голову к женщине, ее уже не было. Наступила пауза — последняя, полная печали нота словно таяла, расплываясь в ночи. А затем зазвучала новая, более веселая мелодия, и столы отодвинули в сторону, освобождая место для танцев.

Гаэтано танцевал с Арианной и краешком глаза заметил, что ее отец танцует с той самой таинственной женщиной.

— Кто это танцует с регентом? — спросил он. — Я только что услышал от нее много совершенно загадочных вещей. По-моему, в ней есть что-то от колдуньи.

— Ты не первый, кому это приходит в голову, — засмеялась Арианна, но так и не ответила на вопрос.

Перед Лючиано и Чезаре стояла трудная проблема. Оба они хотели бы потанцевать с Джорджией, но, с точки зрения жителей округа Овна, их наездником на Скачках был мальчик. Реморанцы были склонны к бурному проявлению чувств, и никому не казалось странным, что два юноши обнимаются или даже целуют друг друга — тем более, во время большого праздника. Но танцевать друг с другом юноши никак не могли.

Тем временем трое друзей попали в руки миловидных и более чем доброжелательных девушек Овна. Арианна бросала убийственные взгляды на Лючиано, танцевавшего с бойкой темноволосой девицей, а Джорджия обращала полный отчаяния взор к Паоло. Тот, однако, продолжал со счастливым видом кружить в танце Терезу.

Спасение Джорджии принес Уильям Детридж. Когда музыканты сменили мелодию, он заставил всех юношей, включив в их число, разумеется, и Джорджию, водить хоровод, а девушек хлопать в ладоши, отбивая такт. Джорджия оказалась именно там, где ей и хотелось быть, между Лючиано и Чезаре. Танцуя, все дружно, во весь голос распевали гимн своего округа.

Гаэтано был по другую сторону от Лючиано, и оба юноши страстно желали, чтобы танец длился вечно, а следующий день не пришел никогда. Оба они знали, что к утру их будущее будет окончательно решено. Сейчас же всё, чего они хотели, — это танцевать, пить и смеяться.

* * *

Энрико был единственным, если не считать верных приверженцев Овна, человеком в Реморе, который что-то заработал на Скачках. У него всё еще оставалась изрядная доля серебра, полученного от герцога и Папы на заключение сделок с наездниками других округов, да кое-что принесли и принимавшиеся им ставки. Сейчас он раздумывал, стоит ли ему покинуть город. Он не слишком представлял, куда ему направиться, ему нравилась Ремора, и он любил возиться с лошадьми, но и оставаться казалось не слишком-то разумным. На нем теперь висели кража лошади и похищение человека. Если об этом станет известно в Овне, ему будет угрожать серьезная опасность.

И всё это было зря. Ди Кимичи проиграли, акции же Беллеции поднялись выше, чем когда бы то ни было. Новость о ее победе на Скачках скоро распространится по всей Талии, побуждая другие города противиться навязываемым им договорам и союзам. Сейчас герцог полубезумен от горя, но рано или поздно он придет в себя и, вполне возможно, вспомнит о том, что шпион не справился с порученным ему заданием.

С другой стороны, герцог был самой влиятельной и важной особой из всех, с кем Энрико приходилось иметь дело, и отказываться от такой работы страшно не хотелось. Быть может, герцога удастся убедить в том, что Энрико сможет ему еще пригодиться?

Сейчас ему предстояло встретиться с Овнами, ставившими деньги на победу своего наездника. Энрико был, разумеется, мерзавцем, но при этом оставался человеком глубоко суеверным. Он способен был украсть их удачу, но никак не выигранные ими на Скачках деньги

* * *

Праздник Овна начал затихать, когда мануши собрались, чтобы по своему обычаю приветствовать восход солнца. Джорджия сидела на ступенях церкви, зевая и чувствуя себя невероятно усталой. Она видела, как Арианна покинула площадь в сопровождении Родольфо и Гаэтано. У фонтана они остановились, и Родольфо повернул назад, чтобы поговорить о чем-то с Сильвией. Джорджия наблюдала за тем, как ушли вместе молодые люди и как Лючиано глядел им вслед с выражением полного отчаяния на лице.

Подошедший к Джорджии Паоло сказал:

— Ты выглядишь совсем измученной. Может, хочешь уже вернуться к нам в дом?

По всей площади перевернутые скамейки и изодранные флажки валялись среди остатков еды и луж пролитого вина. Собаки рылись в объедках, а уборщики со своими насаженными на длинные ручки колпачками гасили последние факелы. Внезапно послышался шум, и Джорджия увидела, что Чезаре сцепился с каким-то одетым в синий плащ мужчиной.

Джорджия, Паоло и несколько молодых горожан бросились на помощь Чезаре.

— Это тот человек, который похитил меня! — крикнул Чезаре. — Он же, вероятно, и Мерлу украл. И еще смеет показываться на земле Овна!

Энрико, хоть и выглядел испуганным, упрямо стоял на своем,

— Я делал лишь то, что мне было приказано, — твердил он. — И не рассказывайте мне, что перед Скачками и раньше не делали того же, если только не хуже. А сюда я пришел, чтобы выплатить выигрыши тем, кто ставил на Овна.

Несколько молодых людей, державших Энрико, ослабили свою хватку. До этого они и не вспоминали о своих выигрышах, но сама по себе идея показалась им вполне здравой. Просто так, однако, отпускать Энрико они не собирались. Предварительно они вывернули его карманы и опустошили кошель с деньгами. Шпион и не думал сопротивляться — львиная часть его денег была надежно припрятана в Санта Фине. Чезаре с отвращением посмотрел на набор разноцветных шарфов в сумке Энрико и без раздумий конфисковал их вместе с сумкой.

В конце концов с площади Энрико унес свою шкуру целой и невредимой.

* * *

— Чудесная ночь, — проговорил Гаэтано, провожавший герцогиню в папский дворец по узким городским улочкам.

— Утро, ты хочешь сказать, — заметила Арианна, осторожно ступая по булыжникам своими обутыми в легкие красные туфельки ногами.

Внезапно Гаэтано понял, что должен наконец-то решиться.

— Ваша светлость… — проговорил он, остановившись под одним из дымящихся всё еще факелов. — Арианна, может быть, я выбрал не самое удачное время и место, но ты вскоре вернешься в Беллецию, так что у меня нет больше времени. Мы почти месяц провели вместе и достаточно хорошо познакомились друг с другом. Я хочу знать, что ты думаешь о нашем предложении. Выйдешь ли ты замуж за меня?

— Ну вот, — сказала Арианна. — Не так это и трудно оказалось, не правда ли? Не элегантно, не романтично, но, как бы то ни было, слово сказано.

* * *

До конюшен Овна Джорджия добралась, цепляясь за Чезаре и Паоло. Семейство Монтальбано считало, что после такого триумфа ей не подобает укладываться на сеновале, но Джорджия все же настояла на своем. Чезаре повесил захваченную в виде трофея сумку на столб, еще раз обнял на прощанье Джорджию я, спотыкаясь, отправился спать. Паоло тоже обнял девочку.

— Спасибо, — сказал он. — У тебя мужество настоящего воина. Ты наверняка возьмешь верх над своим сводным братом.

Ушел и он. Лючиано и Детридж исчезли куда-то вдвоем. О том, где устроились спать Родольфо и Сильвия, Джорджия тоже не имела ни малейшего представления, исключая предположение, что скорее всего в одном и том же месте. Она лежала на соломе, слушая, как внизу переступают с ноги на ногу Архангел, Мерла, Звездочка и другие лошади Овна. Вернулась в свое стойло даже Дондола, на которой забравший ее из дворца ди Кимичи Родериго прискакал в Ремору как раз вовремя, чтобы попасть на праздник.

В мозгу Джорджии, словно в калейдоскопе, сменяли сейчас друг друга различные образы и цвета — процессия, флаги, лошади, крики, парящая над Полем Мерла, яркие ленты манушей, поцелуи, музыка, вино…

* * *

Гаэтано буквально ворвался в лечебницу. Герцог уснул в поставленном рядом с постелью Фалько кресле, но Франческа всё еще была на ногах. В комнате пахло свечным нагаром. Гаэтано остановился на минуту, глядя, как, пусть еле заметно, то опускается, то подымается грудь Фалько. Затем он взял Франческу за руки и вывел ее из комнаты.

В коридоре утренний свет падал уже на картины, нарисованные на стенах пациентами, которым здесь пускали кровь, ставили пиявки или излечивали каким-либо чудодейственным способом. На холодных плитах пола Гаэтано преклонил колени перед Франческой и спросил, согласна ли она выйти за него замуж.

И Франческа ответила:

— Да.

Джорджия проснулась в комнате Фалько. Дверь была закрыта, но не заперта на засов. Фалько не было, но на подушке рядом с головой Джорджии лежала записка со всего лишь двумя словами: «Всё раскрыто!» Был уже вечер, и дом выглядел совершенно пустынным. Джорджия поднялась на ноги, спустилась вниз и вышла на улицу. Надо было идти домой и там держать ответ за всё. Утешало только одно: через что бы ей ни пришлось пройти, дело того стоило.

Когда Джорджия вошла в гостиную своего родного дома, ей пришлось затратить несколько секунд, чтобы освоиться. Она смертельно устала, и люди, которых она оставила в Овне, казались ей более реальными, чем собственная семья. Джорджия постаралась сосредоточить свое внимание на Фалько, выглядевшем в каком-то смысле наиболее знакомым из всех присутствующих.

Пока остальные молча смотрели на нее, Джорджия, едва шевеля губами, шепнула Фалько:

— Я победила! — и, прежде чем разразилась гроза, успела еще заметить мелькнувшие на его лице удивление и радость.

В комнате находились Мора, Ральф, Рассел, Мулхолланды и какие-то незнакомые мужчина и женщина, которые, как постепенно сообразила Джорджия, были офицерами полиции. Полицейские, правда, задерживаться не стали — с их точки зрения расследование дела о пропавшей без вести особе было благополучно закончено, а у них было достаточно и других дел.

Как только полицейские вышли, Ральф направился на кухню, чтобы приготовить кофе. Он прихватил с собой и протестующего Рассела, которому ужасно хотелось остаться и посмотреть предстоящий спектакль. Но отец остался непреклонен.

Буря бушевала несколько минут, показавшихся Джорджии часами. Одни и те же вопросы звучали всё снова и снова. Где Джорджия была? С кем она была? Что она делала? Что обо всем этом было известно Николасу?

Никому эти вопросы ничего не дали. Что могла ответить на них Джорджия? Что она была в ином мире, участвовала там в скачках, победила, а потом целую ночь праздновала, танцевала и целовалась и с аристократами, и с простыми горожанами? Что она видела крылатую лошадь? Что она сорвала политический заговор? Что она была в том мире вместе с покойным сыном Мулхолландов? Что «Николас» — аристократ, живший много сотен лет назад в другом измерении? И что она сама была там героем, известным под именем Джорджио?

Ответь она таким образом, Мора и Ральф, что бы они ни думали до этого, наверняка решили бы, что она находится под действием каких-то наркотиков. Поэтому Джорджия упорно держалась за несколько простых утверждений.

— Я ничего не могу рассказать вам. Ничего плохого я не делала. Я должна была выполнить данное мною обещание. Николас ни о чем не знает.

(При последнем утверждении следовало бы скрестить пальцы, но ведь действительно знал, где она была, Фалько, а не Николас).

— Держу пари, тот старый извращенец из лавки со всяким хламом что-то знает обо всем этом, — высказал свое мнение Рассел, и допрос возобновился с новой силой.

К счастью, Дэвид Мулхолланд, хорошо, как выяснилось, знакомый с Мортимером Голдсмитом, начисто отверг саму мысль о том, что старик может быть замешан в какие-то темные делишки.

— Мистер Голдсмит ко всему этому не имеет никакого отношения, — вяло проговорила Джорджия. — Можно мне пойти и лечь? Я страшно устала.

— Нельзя же исчезать из дому на целые сутки и ожидать, что это просто сойдет тебе с рук! — взорвалась Мора. — Я чуть с ума не сошла от беспокойства. Не хочу хоть когда-нибудь пережить еще один такой день. — Она расплакалась.

Джорджия отвратительно чувствовала себя. Не так должен был бы заканчиваться этот день, день ее триумфа и славы. Непереносимо было видеть слезы матери и встревоженные лица всех остальных, исключая явно злорадствовавшего Рассела да еще Фалько, отлично знавшего, где Джорджия находилась и в том, и в другом мире.

— Прости меня, мама, — сказала Джорджия. — Мне необходимо было кое-что сделать. Ничего незаконного, опасного (она вновь скрестила пальцы) или такого уж глупого. Но рассказать тебе об этом я никак не могу. Ты должна просто поверить мне. Я сказала, что буду у Мулхолландов для того, чтобы ты не беспокоилась. Но то, что я должна была сделать, отняло больше времени, чем я предполагала, вот и всё. Больше, я обещаю, такого никогда не случится. А теперь можете ругать и наказывать меня как только захотите, но мне надо лечь — я не спала, сама уже не помню, с каких пор.

— Оставь ее, Мора, — сказал Ральф. — Пусть отдохнет. Завтра еще раз поговорим обо всем.

— Что ты имеешь в виду, говоря о помолвке? — спросил Никколо голосом человека, еще не вполне пришедшего в себя, когда Гаэтано и Франческа вернулись в комнату и сообщили ему о своем решении. — А как же герцогиня?

— Я просил ее руки, отец, — ответил Гаэтано, успевший уже объяснить всё своей кузине. — Я сделал то, что ты велел, но она отказала мне. Она сказала, что навсегда останется моим другом, но что сердце ее принадлежит другому. А затем она велела мне пойти и отыскать Франческу.

— Я же свободна принять его предложение, дядя, — сказала Франческа. — Мой беллецианский брак уже расторгнут.

Герцог Никколо долго смотрел на них. Все его планы рушились один за другим. Он видел, что молодые люди любят друг друга, и начал уже мысленно строить новые проекты. Гаэтано не получит Беллецию, но вполне может после смерти старого Жакопо унаследовать титул герцога Фортеццы. У Жакопо ведь нет сыновей, а дочерей можно выдать за других сыновей или племянников Никколо, чтобы осчастливить их, а заодно гарантировать, что у них не появятся нетитулованные мужья, готовые воспротивиться притязаниям Гаэтано.

— Хорошо, — сказал он. — Я благословляю вас. А теперь идите и сообщите всем о своей помолвке. Я останусь здесь с Фалько.

* * *

Арианна принимала гостью. Уснуть ей так и не удалось, и она уже переоделась в дневной костюм, когда слуга ввел в ее покои эту женщину.

— Синьора Беллини, — объявил он и вышел из комнаты.

— Сильвия, — проговорила Арианна, когда за слугой затворилась дверь. Матерью она никогда ее не называла. Это имя она сохраняла для тети, воспитывавшей ее в безвестности на одном из островков Лагуны в то время, как Сильвия Беллини правила Беллецией, защищая город от притязаний ди Кимичи,

— Доброе утро, дорогая моя, — сказала Сильвия, отбрасывая вуаль.

— Полагаю, не стоит говорить о том, как опасно тебе приходить сюда? — заметила Арианна.

— Ничего страшного. Никто здесь, кроме тебя и твоего отца, не знает меня в лицо.

— Но ты же не оставалась здесь на ночь? — спросила Арианна, побледнев от одной мысли о подобном риске.

— На какую ночь — после всего этого праздника? Нет, я была в Овне. И разговаривала там с твоим молодым человеком.

— Которым? — с кислым видом поинтересовалась Арианна.

— Тем, который намерен просить тебя выйти за него замуж. Тем, которому нужна Беллеция.

— Ты имеешь в виду Гаэтано, — кивнула Арианна. — Что ты сказала ему?

— Предложила хорошенько подумать, прежде чем бросать старую любовь и обращаться к новой.

— Ну, похоже, что твои слова не произвели особого впечатления. Он сделал мне предложение на самом рассвете, когда мы возвращались во дворец.

Несколько мгновений Сильвия молча смотрела на дочь, азатем проговорила:

— Слишком раннее время дня для такого серьезного разговора. Что же ты ответила ему?

— Я отказала ему.

— Из каких соображений?

— Из тех соображений, что я не чувствую любви к нему и, более того, полагаю, что и сам он любит другую девушку. Вполне, на мой взгляд, достаточная причина.

— Да, для простой девушки с островов Лагуны, — сказала Сильвия. — Только ты перестала быть ею. Ты знаешь, что на выбор должны влиять не чувства, а иные соображения.

Арианна широко раскрыла глаза.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что мне следовало принять его предложение? Предложение ди Кимичи? Он стал бы герцогом Беллеции, и его семейство не успокоилось бы до тех пор, пока не заставило бы меня присоединиться к их республике. И тогда он стал бы настоящим герцогом — не мужем герцогини, а единовластным правителем. Беллеция потеряла бы свою независимость, свои традиции — всё, за что ты сама так долго боролась.

— Ты уверена, что отвергла его из столь возвышенных соображений, а не потому, что хотела сохранить свою свободу для кого-то другого? — спросила Сильвия.

— А если даже так? — ответила уязвленная вопросом матери Арианна. — Ты говоришь о долге и ответственности, но сама-то вышла замуж по любви. Ты не можешь запретить мне сделать то же самое.

— Я не собираюсь ни запрещать, ни разрешать тебе делать что бы то ни было, — сказала Сильвия. — Хочу лишь ясно представлять причины твоих поступков.

В дверь постучали, и слуга ввел в комнату Гаэтано. Молодой человек вошел, широко улыбаясь и ведя под руку Франческу.

— Прошу простить меня, ваша светлость, — церемонно поклонившись, произнес он. — Беседуя с вами сегодня утром, я не знал, что вы уже помолвлены. — Гаэтано бросил полный любопытства взгляд на свою вчерашнюю таинственную собеседницу.

— Мне кажется, это вы помолвлены, — улыбнувшись, ответила Арианна и протянула руки Франческе. — И еще мне кажется, что мы гораздо лучше поладим теперь, когда вы перестали быть беллецианкой!

— Отец дал нам свое благословение, — сказал Гаэтано. — Надеюсь, и вы не откажете нам в нем.

— Разумеется, — ответила Арианна. — И буду ждать приглашения на свадьбу.

Джорджия проспала шесть часов — с половины восьмого вечера до половины второго ночи, когда ее разбудило приглушенное дребезжание засунутого под подушку будильника. Она села в кровати, зевая и оглядывая ставшую какой-то непривычной комнату. Вечером она придвинула к двери комод, чтобы возместить отсутствие замка, сорванного, когда Ральф взламывал дверь.

Вынув из кармана крылатую лошадку, Джорджия сжала ее в руке и вновь откинулась на подушки. Снова уснуть не составило ни малейшего труда.

Очень уж рано в округе Овна на следующий день после Скачек не проснулся никто. Чезаре чувствовал, что мог бы и неделю проспать после своего заточения, бегства и стремительного полета к Звездному Полю, не говоря уже о съеденном и выпитом во время праздника. Лошади, однако, нуждались в уходе, да и мысль о завтраке, пусть даже позднем, тоже выглядела весьма привлекательно.

Кое-как спустившись вниз, он направился на кухню и нашел там Терезу, расставлявшую на столе хлеб, сыр, оливки и фрукты.

— Где это все? — спросил Чезаре, беря из рук Терезы тяжелый кувшин с элем и ставя его на стол.

— Отец в конюшне вместе с Лючиано и доктором Детриджем, — ответила Тереза. — А близнецы играют во дворе. Беллецианцы придумали для них что-то вроде забавной клетки, и твои сестренки тоже играют там вместе с малышами — подозреваю только, что им эта новость быстро надоест.

Взяв ломоть хлеба, Чезаре вышел во двор. Его сводные братья и сестры сидели или стояли в загончике со стенками из досок, поставленных слишком тесно для того, чтобы между ними можно было пролезть. Детридж и Лючиано сквозь промежуток между досками подавали им леденцы. Чезаре как раз смотрел на них, когда из конюшни вышла Джорджия. Свой красно-желтый камзол наездника Овна она сняла, вернувшись к своей обычной одежде.

— О, я вижу, вы соорудили манеж, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Юный Лючиано поведал мне о подобной вещи, и я сподобился изготовить ее вместе с ним и синьором Паоло, — сказал Детридж, явно весьма удовлетворенный достигнутым результатом.

— Детишки всё время рвались в конюшню, чтобы поглядеть на Мерлу, — объяснил Лючиано. — А Тереза боялась, что какая-нибудь лошадь наступит случайно на кого-то из них.

Появившаяся в дверях Тереза позвала всех завтракать, но детвора заупрямилась, требуя, чтобы ей устроили пикник прямо в манеже.

— Да пусть позабавятся, — сказал Детридж. — Я присмотрю за ними.

В конце концов Тереза вынесла во двор поднос с едой и питьем для себя, Детриджа и малышей, так что в дом вместе с Лючиано и Джорджией отправились завтракать только Чезаре и Паоло.

После вольностей вчерашнего праздника молодые люди чуть смущенно поглядывали друг на друга.

— Старый доктор, по-моему, очень любит детей, — заметил Чезаре.

— Он никогда не говорит о своих детях, — сказал Лючиано, — но мне кажется, ему очень тяжело было покинуть их.

— Как дела у тебя дома, Джорджия? — спросил Паоло. Глубокий вздох девочки заставил всех поднять глаза.

— Могло быть и хуже, — сказала она. — Хотя, может быть, до самого худшего еще просто не дошло. Сегодня мне надо пораньше вернуться обратно и с самого утра быть готовой к разговору с родителями. Они отпустили меня спать, потому что я выглядела слишком уж усталой, но так и не сказали, какое меня ждет наказание.

— Мне очень жаль, что из-за нас ты будешь наказана, проговорил Паоло. — Ты сказала «мои родители». Я первый раз слышу, что ты так называешь их обоих вместе.

Джорджия и сама была немного удивлена. А ведь это правда, подумала она. Хотя Ральф силился по возможности держаться в стороне, когда Мора набросилась на нее, он явно старался отнестись к Джорджии с заботой и пониманием. Может быть, когда-нибудь она станет думать о нем как об отце?

Раздался стук в дверь, и на пороге появилась высокая фигура Родольфо.

— Пришел к вам с новостями, — проговорил он, присоединяясь к сидящим за столом. — В семействе ди Кимичи намечается свадьба.

Джорджия увидела, как смертельно побледнел Лючиано, да и сама она, вероятно, выглядела немногим лучше.

— Гаэтано женится на своей кузине Франческе, — продолжал Родольфо. — Ты, вероятно, помнишь ее, Лючиано. Она была той кандидатурой, которую на выборах посол выдвигал против Арианны. Ее брак с советником Альбани уже расторгнут.

— Да, помню, — сказал Лючиано, выказывая гораздо большее спокойствие, чем было у него на душе. — Это дочь принца Беллоны, не так ли?

— Совершенно верно, — кивнул Родольфо. — Молодые люди еще с детства были влюблены друг в друга. Я оставил их, рассказывающими герцогине об этом.

— Арианна знает? — спросил Лючиано. — И не возражает против их брака?

Родольфо чуть приподнял бровь.

— Об этом спросишь у нее самой. Ведь через несколько дней мы все вместе отправимся домой, в Беллецию.

Улыбка Лючиано была полна и облегчения, и радости.

— Чего же мы дожидаемся?

— Мне неприятно говорить об этом, но, насколько я понимаю, мы дожидаемся смерти Фалько ди Кимичи, — ответил Родольфо. — Или его выздоровления. Мы вынуждены были ждать завершения Скачек, — добавил он, бросив серьезный взгляд на Джорджию. — Сейчас, однако, я должен еще раз попросить вернуть мальчика назад.

* * *

Ринальдо ди Кимичи находился с визитом у своего брата в округе Козерога. Альфонсо, молодой герцог Воланы, был начисто разочарован нынешними Скачками. Папаверо, наездник Козерога, ничего не добился на своем Брунелло, и обошлось даже без приличной драки между болельщиками различных округов. Альфонсо присутствовал на банкете в папском дворце, но похоронное настроение, царившее в округе Близнецов, не способствовало особому веселью, так что герцога всё больше тянуло вернуться в свой город. Однако, как и все его родные, он считал, что покинуть Ремору сейчас, когда младший сын Никколо находится в такой опасности, будет просто неприлично.

Вздохнув, Альфонсо проговорил:

— Отправлюсь, пожалуй, в лечебницу. Навещу дядю Никколо и выясню, как там обстоят дела. Неприятная история…

— Я пойду с тобой, — сказал Ринальдо. — Надо выяснить, какие у него на мой счет планы после провала последней попытки прибрать Беллецию к рукам. Ты ведь слыхал, что сватовство Гаэтано было отвергнуто? Теперь он собирается жениться на кузине Франческе.

— Вот как? Кажется, будто мы всего несколько месяцев назад были детьми и летом целые дни проводили за играми в Санта Фине. Франческа и тогда очень дружила с ним. А Фабрицио всегда держался вместе с Катериной.

— Может быть, они тоже не прочь будут составить пару? — сказал Ринальдо, которому весьма пришлась по душе возможность выдать свою младшую сестру за наследника титула и богатств ди Кимичи.

На лице Альфонсо появилось задумчивое выражение.

— Это может оказаться неплохой идеей, пока Никколо в таком сговорчивом настроении. Давай-ка пойдем и предложим ее.

* * *

В Талии Джорджия чувствовала себя так же загнанной в угол как это было после ее возвращения домой. Родольфо захотел побеседовать с нею с глазу на глаз, и сейчас они сидели в комнате Детриджа. Рядом не было готового прийти на помощь Лючиано. Рассчитывать в противостоянии с беллецианским страваганте приходилось только на собственные силы.

— Фалько собираются сделать операцию, после которой он снова сможет нормально ходить, — проговорила она. — И ему нравится жить с Мулхолландами — я думаю, что в конце концов они усыновят его.

— И все вновь будут счастливы? — сказал Родольфо. — Так не бывает, Джорджия. Никто не заменит им Лючиано. Это невозможно.

— Вы думаете, я этого не понимаю? — с трудом сдерживая слезы, ответила Джорджия. — Но люди могут получить если не замену, то утешение. Они потеряли сына, а Фалько потерял семью. Так будет правильно, я это чувствую.

— Я не подвергаю сомнению твои чувства, — мягко проговорил Родольфо. — Только лишь твои познания и, быть может, мудрость. Фалько не потерял свою семью — он покинул ее. Когда он умрет, а в Талии, если только ты не спасешь его, это произойдет очень скоро, последствия могут быть такими, каких ты и представить себе не можешь. Последствия для Талии, для врат между мирами, для всех Странников. Если ты нуждаешься в моей помощи, я отправлюсь вместе с тобой. — Он на мгновенье умолк. — Ты больше не носишь колечко, служившее талисманом для Фалько — где оно?

— В мусоропроводе нашей кухни, — ответила Джорджия. Так страшно ей не было, даже когда ее допрашивал герцог Никколо или когда наездник Рыб обрушивал удары хлыста на ее голову. Мысленно она собрала все силы, чтобы встретить реакцию Родольфо. Он просто встал и подошел к окну.

Через мгновенье Родольфо повернулся и посмотрел на Джорджию. У него был страшно усталый вид, и Джорджия почувствовала, как тяготит Родольфо лежащая на нем ответственность.

— Полагаю, это означает, что ты уничтожила его, — сказал он. — Ты не послушалась меня. Мне кажется, я понимаю, почему ты так поступила. Ты веришь, что радость и утешение, принесенные в одном мире, могут уравновесить горе и боль потери в другом мире. Надеюсь, что ты права, потому что и тебе, и Лючиано будет угрожать теперь страшная опасность.

* * *

Казалось, что герцог Никколо едва узнает своих племянников.

Он сидел так же, как почти все последние две недели, держа в своих ладонях истончавшую, словно у скелета, руку сына.

— Врачи ошиблись, — проговорил герцог. — Фалько всё еще жив.

— Я искренне сочувствую вам, дядя, — сказал Альфонсо. Это было правдой — как и все ди Кимичи, он любил маленького принца. Два года назад все они были огорчены известием о несчастном случае с Фалько, а сейчас у каждого на сердце было и того тяжелее. Однако то, что я узнал о Гаэтано, кажется мне доброй вестью. Хорошо, что мои родственники сумели найти свое счастье даже в это время печали. Они молоды, здоровы и порадуют вас внуками.

Герцог вздрогнул так, что Альфонсо испугался, подумав, что допустил бестактность. Оказалось же, что ему удалось направить мысли главы семейства в новое, более оптимистичное русло.

— Ты прав, и хорошо, что ты заговорил об этом, — сказал герцог. — Надо смотреть в будущее. Только как получилось, что Гаэтано женится совсем молодым, тогда как два его старших брата остаются холостяками? Да и сестра его всё еще не замужем. Всем им надо жениться — тебе, кстати, тоже, Альфонсо, да и Ринальдо, если хочешь знать. Семья ди Кимичи должна расти. У тебя ведь есть сестра, не так ли? Моя племянница… как же это ее зовут… Катерина? Симпатичная девочка, насколько я помню. Не хотел бы ты выдать ее за одного из моих сыновей? Воланская ветвь нашей семьи процветает и множится в отличие от ветви, правящей в Мореско, которая, похоже, скоро окончательно вымрет.

Герцог говорил немного бессвязно, он уже строил новые планы, мысленно обозревая будущих наследников и вечно ветвящееся семейное древо, отягощенное плодами чресл ди Кимичи. Альфонсо был несколько растерян, но одновременно и об радован уступчивостью дяди.

— Мне кажется, Катерина всегда питала теплые чувствах моему кузену Фабрицио… — начал он.

— Отлично, отлично, — перебил его герцог. — Я сегодня же поговорю с ним на эту тему. Совершенно ни к чему тянуть время. У тебя самого есть какие-нибудь планы насчет женитьбы?

— Нет ли у вас, дядя, каких-либо соображений на этот счет? Мне бы не хотелось жениться, не получив вашего одобрения.

— Правильно, очень правильно, — сказал герцог, мозг которого явно уже начал работать над этой проблемой. — Что ты скажешь насчет Бьянки, младшей дочери старика Джакопо? Старшая… как бишь ее — Лючия?.. будет, мне кажется хорошей парой для Карло. Я хочу, чтобы после смерти Джакопо Фортецца перешла к Гаэтано, так что девочкам надо подобрать хороших мужей.

Альфонсо кивнул. Он понятия не имел, что скажет об этом неожиданном предложении Бьянка, которую он видел вчера вместе с ее сестрой на банкете, но похоже было, что в этом году среди ди Кимичи состоится масса браков, а ему уже двадцать шесть лет и он совсем не против женитьбы. К тому же, Бьянка, вне всяких сомнений, очень привлекательная девушка. В роду ди Кимичи все женщины были красивы, да и среди мужчин лишь немногие, вроде Гаэтано или Ринальдо, отнюдь не отличались красотой. Что, впрочем, не помешало Гаэтано выиграть в этой неожиданной свадебной лотерее красавицу Франческу.

— А как насчет тебя, Ринальдо? — спросил герцог, весьма довольный тем, как были восприняты его новые планы.

— Я… у меня нет желания жениться, — смущенно пробормотал Ринальдо, — Умоляю вас исключить меня из этих планов. Во всех других отношениях я, разумеется, готов служить вам.

— Гм-м… — задумчиво протянул герцог. — Ты вообще-то религиозен?

* * *

После разговора с Родольфо Джорджия чувствовала себя совершенно несчастной. Кто она такая, чтобы спорить с самым выдающимся страваганте всей Талии? Малым утешением было то, что Лючиано принял ее сторону, а Паоло и Детридж колебались, не зная, чьи доводы можно считать более вескими. Она бродила по конюшенному двору, не ведая, чем заняться теперь, когда завершились Скачки, а с ними, по-видимому, и ее миссия в Реморе.

В дверях конюшни появился Чезаре с пристроившейся у него на руках серой кошкой.

— Похоже, тебе надо немного развлечься, — обратился он к Джорджии. — Как насчет того, чтобы проехаться на Мерле?

Джорджия ушам своим не могла поверить. Проехаться на крылатой лошади? Да ради этого можно стерпеть любое ожидающее ее дома наказание.

— А можно? — спросила она. — Паоло не станет возражать?

— Да он сам это и предложил, — ответил Чезаре. — Он ушел по делам в город, но перед уходом сказал, что тебе после разговора с Родольфо надо как-то поднять настроение.

Дважды уговаривать Джорджию не было надобности. Чезаре вывел Мерлу из конюшни, и они вдвоем старательно занялись ею. В отличие от обычной лошади, Мерле надо было не только расчесать гриву и хвост да пройтись щеткой по ее лоснящимся бокам, но еще и обратить особое внимание на перья. Мерла послушно распрямляла свои крылья, позволяя приглаживать каждое перо и аккуратно счищать прилипшие к ним комочки грязи.

О том, чтобы оседлать крылатую лошадь, не могло быть речи, и Джорджия решила обойтись заодно и без поводьев. В конце концов, сумел же управиться без них Лючиано. Джорджия вывела Мерлу со двора и повела подальше от узких улочек, пока не нашла открытое место, достаточно большое для разбега крылатой лошади. Чезаре пошел вместе с ними и, подставив колено, помог девочке взобраться на спину Мерлы. Джорджия взглянула на его открытое, добродушное лицо и поняла вдруг, до чего же он дорог ей. Это был настоящий друг, такой же, как и Алиса. Человек, на которого можно положиться абсолютно во всем.

— Спасибо, Чезаре, — сказала она.

— Да не за что, — ответил он. — Из-за крыльев на нее труднее садиться, чем на обычную лошадь.

— Я имела в виду, спасибо за то, что ты всегда так хорошо относишься ко мне. Я и о Скачках говорю, и вообще.

Чезаре пожал плечами.

— Скачки и другие еще будут. К тому же ты отдала мне серебро герцогини… Ну давай, лети! — Он легонько хлопнул Мерлу по крупу.

Крылатая лошадь подняла голову и заржала, а потом, вытянув шею, начала разбег. Она всё ускоряла свой бег, и Джорджия покрепче вцепилась в ее гриву. Это было похоже на взлет самолета — с той разницей, что машина не вызывала бы ощущения такого тесного, живого контакта, как лошадь. Еще один скачок, и ноги Мерлы замерли, а всю работу приняли на себя крылья. Круто поднявшись вверх, Мерла выровняла полет на удобной для себя высоте, и взмахи крыльев стали реже ровно настолько, чтобы нести лошадь и ее всадницу вперед в голубом небе над Реморой.

Они летели на север, всё дальше от города, но, устроившись наконец поудобнее, Джорджия подтолкнула Мерлу правым коленом и легонько потянула за гриву, показывая, что хотела бы изменить направление полета. Крылатая лошадь не имела ничего против, она и сама не хотела возвращаться к тому месту, где ее держали взаперти. Мерла наслаждалась дневным полетом, когда теплые лучи солнца падали на ее мерно работающие крылья.

Далеко внизу лежала Ремора. Расстояние смывало различия и границы между ее округами, превращая в единый шумный, суетный город. На улицах и площадях виднелись крохотные фигурки горожан, глядевших вверх, прикрывая ладонями глаза от солнца. Мерла перестала быть секретом, став гордостью и радостью всего города, хотя, конечно, львиная доля ее славы досталась Овну. Однако даже сердца Близнецов или Рыб ликовали при виде Мерлы — как бы то ни было, все они были реморанцами, и во всей Талии крылатой лошадью не мог похвастаться никто, кроме их города.

Теперь они летели в сторону Белле Винье, того самого местечка, куда Джорджия приезжала в карете ди Кимичи в тот день, когда началась их дружба с юными принцами. Это было немногим больше месяца назад, сейчас Фалько обитал в другом мире, а Гаэтано собирался жениться. За это время Джорджия, Чезаре и Лючиано успели полетать на крылатой лошади, а Овен выиграл Звездные Скачки. Что же с каждым из них будет дальше?

Джорджия чувствовала, что ее приключения в Реморе подходят к концу. Через неделю она уедет во Францию, если, конечно, родители всё еще хотят взять ее с собой. Беллецианцы по всей вероятности, уедут даже еще раньше. Тяжело было лаже думать об этом.

Сейчас ей хотелось только одного — вечно лететь, прижавшись лицом к теплой шее Мерлы и слушая, как медленно, равномерно бьют по воздуху ее черные крылья.

Фалько лежал без сна в комнате, которая когда-то была комнатой Лючиано. Сцена в доме Джорджии была ужасной, но, по крайней мере, Джорджия благополучно вернулась в свое здешнее тело. Тем не менее, ему недоставало ее присутствия в комнате, и он не мог уснуть, думая о том, что же все-таки произошло с нею в Талии. Джорджия сказала, что она выиграла Звездные Скачки, но это казалось чем-то совершенно уж неправдоподобным. Фалько хорошо знал, какие деньги его отец и дядя готовы были потратить, чтобы обеспечить победу Близнецов или Девы.

Отправилась ли Джорджия снова в тот мир, подумал Фалько, почувствовав себя начисто оторванным от прежней жизни. Как у Гаэтано обстоят дела с его сватовством к герцогине? Чем занимается отец? На все эти вопросы он не получит ответа, пока не сможет поговорить с Джорджией. А пока этих ответов у него не будет, ему не уснуть.

Джорджия вновь повернула к городу, поскольку уже начинало вечереть. Пока Мерла не спеша летела, возвращаясь домой, в памяти Джорджии всплыла строчка из стихотворения, которое очень любила Мора: «Мгновенье не поймать и в золотые сети». Это верно, подумала Джорджия. И всё же, будь у нее золотая сеть, именно это мгновение она хотела бы удержу навеки.

Мерла начала понемногу снижаться, и великолепный полег подошел к концу. С тех пор каждый раз, когда Джорджии приходилось тяжело, ей стоило закрыть глаза, чтобы вновь оказаться верхом на крылатой лошади, кружащей над Городом Звезд окруженным пурпурными и золотыми полями шафрана,

После того, как Джорджия соскочила на землю, Мерла тряхнула крыльями, уронив при этом на камни одно из своих черных перьев. Джорджия подобрала его и положила в карман вместе с этрусской лошадкой. Быть может, делать так не следовало, но оставлять это перо в Реморе Джорджия не собиралась.

Лючиано встретил ее, когда она вела Мерлу в конюшню. Он подождал, пока крылатая лошадь будет вытерта и накормлена, а потом попросил Джорджию немного пройтись вместе с ним.

— Хорошо, — ответила Джорджия. — Только недолго. Мне сегодня надо вовремя вернуться домой.

Они пошли, как уже не раз до этого, на Звездное Поле. Красно-желтый шарф Чезаре всё еще развевался на центральной колонне, но там, где всего лишь сутки назад была скаковая дорожка, уже разгуливали горожане и приезжие туристы. Многие из них узнавали Джорджию, встречая ее приветственными возгласами и аплодисментами.

— Ты стала местным героем дня, — улыбнувшись, сказал Лючиано.

— Это может вскружить мне голову, — ответила Джорджия. — Буду ожидать такой же встречи, когда снова появлюсь в школе после каникул.

— А я вернусь в Беллецию, чтобы подучиться и стать настоящим страваганте.

— Это еще почище наших экзаменов, — заметила Джорджия.

— Мне будет не хватать тебя, — неожиданно проговорил Лючиано.

— Правда? — ответила Джорджия, думая при этом: «Господи, не дай мне только покраснеть или разреветься».

— Для меня большая поддержка встреча с кем-либо из моего прежнего мира. Сначала это было невыносимо больно, но теперь мне хочется знать обо всем, что происходит там с Фалько и моими родителями.

— Но ты же говорил, что несколько раз бывал там. Разве ты не можешь перенестись туда и увидеть всё своими глазами?

— Могу, но это очень тяжело, — тихо проговорил Лючиано. — Теперь я чувствую себя там каким-то… ну, не вполне материальным. Так странно, когда ты можешь видеть своих родителей, но не имеешь возможности жить вместе с ними. Знать, что они могут видеть меня, и не иметь возможности объяснить, что же со мной на самом деле произошло.

— Может быть, всё станет легче, если ты станешь чаще бывать там. И может быть, я тоже смогу видеться там с тобой?

— Мне бы хотелось этого, — сказал Лючиано, беря Джорджию за руку. — Я не могу это объяснить как следует, но мне кажется, что ты как-то по-особому связана со мной, что ты то звено, связывающее меня с прежним миром, которым здесь не может быть больше никто, даже доктор Детридж. Мир, из которого он попал сюда, не имеет ничего общего с миром, откуда пришел я.

Хорошо быть кем-то особым, подумала Джорджия, пусть даже это не совсем то, чего тебе хотелось бы.

— Мне надо возвращаться, — сказала она. — Пора уходить в тот мир.

— Тогда, если не возражаешь, я прямо здесь попрощаюсь с тобой. Хочу зайти еще во дворец и повидать Арианну.

— А это не опасно? — с тревогой спросила Джорджия. — Что, если герцог там сейчас?

— Я не могу всё время жить в страхе перед герцогом, — ответил Лючиано. Наклонившись вперед, он обнял Джорджию и легко коснулся губами ее щеки.

А затем он быстро зашагал через Звездное Поле.

Никколо сидел в кресле, держа на коленях Фалько, ставшего уже только тенью прежнего мальчика. Они были одни — все остальные члены семейства вернулись во дворец, чтобы обсудить с Папой предстоящие свадьбы. Пылинки плясали в последних лучах вечернего солнца, струившихся сквозь окно.

— Пора, — проговорил герцог. Очень осторожным, нежным движением он опустил край своего плаща на лицо мальчикам плотно прижал его.

Фалько почувствовал неожиданный толчок, прошедший по всему его телу. Это было похоже на удар молнии и заставило мальчика вскочить на ноги. Его тело словно бы потяжелело, стало каким-то по-новому плотным. Не то, чтобы и до этого Фалько чувствовал себя каким-то невесомым в мире Джорджии, но теперь он знал, что до этого мгновения все-таки не полностью присутствовал в нем.

— Свершилось, — изумленно проговорил Фалько. — Мое прежнее тело умерло.

Похромав к окну, он отодвинул штору. Первые лучи восходящего над Ислингтоном солнца проникли в комнату. Повернувшись спиной к окну, Фалько увидел, как его тень темной полосой протянулась к кровати.

— Теперь я здесь уже навсегда, — проговорил он, почувствовав себя таким одиноким, как никогда еще во всей своей жизни.

* * *

Джорджия проснулась рано, готовая принять всё, что принесет ей грядущий день. А самым первым, что он принес, оказался Рассел. Он ворвался в ее комнату, отодвинув в сторону комоде такой легкостью, словно это был кукольный домик.

— Во, чепуха какая, — фыркнул он. — Неужто предполагалось, что это остановит меня?

— Что тебе надо, Рассел? — устало спросила Джорджия.

— Я хочу знать, где ты была прошлой ночью, — непринужденно проговорил Рассел, усаживаясь на край ее кровати. — И не пробуй отделаться трепом насчет того, что ты кому-то там что-то обещала. Держу пари, что ты была с этим своим маленьким калекой.

— Я не была с ним, — в соответствии с истиной ответила Джорджия. Она чувствовала себя странно спокойной — несмотря даже на то, что ее давний мучитель посмел вторгнуться в ее владения.

Спокойствие Джорджии вызвало раздражение у Рассела, заставляя его с еще большим упорством добиваться ответа на свой вопрос.

— Стало быть, ты была с каким-то другим парнем. И держу пари, что это был какой-нибудь калека.

— Я ожидала, что ты так и подумаешь, — ответила Джорджия. — Да, я была на самом деле даже с двумя парнями, причем довольно-таки красивыми, если судить по количеству девчонок, вертевшихся вокруг них.

У Рассела глаза выкатились из орбит.

— Я пила красное вино и много танцевала, — продолжала Джорджия, вспоминая свою последнюю ночь в Реморе. — Все поднимали тосты в мою честь и вручили мне кучу серебра.

— Понял, — сказал Рассел. — Еще одна из твоих фантазий вроде того, чтобы стать всеобщей любимицей в школе или завести себе дружка. — Он повысил голос, всерьез раздраженный небрежным тоном Джорджии. — Только всё это одни лишь фантазии, разве не так? Ты уродлива и слезлива. Никто тебя не любит и никогда не полюбит, кроме безнадежных дур вроде Алисы и колченогих уродов на манер твоего Никельластика!

— Рассел! — в один голос вскрикнули появившиеся на пороге Мора и Ральф.

Джорджии даже не было надобности что-то объяснять. Хотя поначалу Рассел собирался, как это было у него в обычае, всего лишь немного поиздеваться над Джорджией, отсутствие реакции с ее стороны заставило его так повысить голос, что последние фразы достигли слуха родителей. Сейчас они смотрели в комнату поверх комода с таким шокированным видом, что Джорджии стало почти жаль их. Она неоднократно пыталась рассказать им, как относится к ней Рассел, но теперь, когда они сами смогли убедиться в ее правоте, ей это стало почти безразлично.

Приподняв руки кверху, Джорджия пожала плечами. Рассел повернулся к ней с побагровевшим от ярости лицом.

— Я с тобой еще рассчитаюсь за это, — прошипел он.

— Рассчитаешься за что? — отчетливо проговорила в ответ Джорджия. — Это ты ведь явился сюда и затеял всё это. Я была у себя, как мне и положено быть.

Никколо убрал плащ с лица Фалько. Долгое, мучительное ожидание смерти сына пришло к концу. Теперь Фалько покоился в мире, и герцог сможет устроить ему пышные похороны. Надо будет перевезти тело в Джилью, поместить его в фамильном склепе ди Кимичи и заказать памятник у этой женщины… как же ее зовут?.. Мьеле, кажется. А может быть, он прикажет построить специальную часовню. Мысли об этом были все-таки менее невыносимы, чем медленное сползание Фалько в смерть.

Он опустил взгляд на своего любимого мальчика, а потом откинул голову назад и завыл. Звук этот заставил броситься бегом Беатриче, возвращавшуюся уже, чтобы сменить отца. Она сразу же поняла, что означает этот вопль.

Вбежав в комнату, Беатриче потрясенно вскрикнула. Первым, на что она обратила внимание, были волосы Никколо. Еще накануне они были темными и лишь местами тронутыми сединой. Сейчас они были белыми как снег. За один день герцог постарел на десять лет. И сразу же после этого потрясения Беатриче увидела нечто, заставившее ее перекреститься несколько раз подряд.

Тень, отбрасываемая освещенной вечерним светом коренастой фигурой герцога, падала на выложенный плитками пол. Тело Фалько лежало на его коленях подобно телу снятого с креста Спасителя, изображенному в соборе Джильи… но у этого тела не было тени.

Увидев, куда глядит Беатриче, герцог умолк. Он поднялся на ноги, держа в руках почти невесомое тело сына. Потом он медленно подошел к постели и опустил Фалько на нее. У тени герцога руки, однако, были пустыми и на постель он опустил пустоту.

Взгляд Никколо встретился с взглядом Беатриче, и теперь она вместе со знаком креста сотворила и знак Руки Фортуны.

* * *

Лючиано сидел в отведенной Родольфо комнате дворца вместе со своим учителем и Арианной. У всех троих нервы были напряжены до предела. Родольфо и его ученик уже почувствовали, как земля дрогнула под ними так, словно по городу прошла волна землетрясения.

— Что случилось? — спросила ничего не почувствовавшая Арианна.

Родольфо подошел к своим зеркалам и начал перенастраивать их, фокусируя на различные места. Лючиано сел ближе к Арианне и осторожно обнял ее за плечи. — Всё будет в порядке, — проговорил он, стараясь внушить ей уверенность, которой сам не чувствовал. Арианна, охваченная внезапной усталостью, прижалась к нему.

— Я хочу домой, — тихо проговорила она. — Давайте вернемся в Беллецию.

— Разумная, на мой взгляд, мысль, — сказал Родольфо.

Именно в эту минуту в комнату без всякого предупреждения ворвался какой-то странный, дикого вида незнакомец. Понадобилось несколько мгновений, чтобы они узнали в нем герцога. Волосы Никколо стали совершенно седыми, а глаза покраснели от недосыпания.

— Мне сказали, что я найду тебя здесь, — сказал он, обращаясь к Лючиано. — Это у тебя ведь когда-то не было тени! Так скажи же мне, что ты сделал с моим мальчиком!

— Ему стало хуже, ваша светлость? — вздрогнув, спросила Арианна.

— Он умер, — ответил герцог. — Умер, и его мертвое тело не отбрасывает тени. Кто объяснит это мне? Этот старый колдун или его последователь в злых делах?

Взгляд Никколо внезапно остановился на одном из зеркал Родольфо. К своему ужасу, Лючиано увидел в этом зеркале свою прежнюю спальню и Фалько, сидящего на кровати с опущенной на руки головой. В лучах утреннего солнца хорошо видна была вырисовывавшаяся на постели за его спиной тень.

И здоровье, и разум герцога были сейчас слишком ослаблены, чтобы вынести такое зрелище, Потеряв сознание, Никколо повалился на пол. Родольфо подошел к нему и, прижав пальцы к векам герцога, что-то негромко пробормотал.

— Он проснется только через несколько часов и ничего не сможет вспомнить, — сказал Родольфо. — Тем не менее, нам лучше уехать еще до его пробуждения.

Поспешно разобрав свои зеркала, Родольфо спрятал их в сумку, Арианна же тем временем вызвала слуг. Она объяснила им, что, рассказывая о смерти сына, охваченный горем герцог упал в обморок. Слуги отнесли Никколо в его покои и сообщили о случившемся Папе.

Через несколько минут со звонницы дворца донеслись звуки колокола, и город погрузился в траур.

Едва Фалько появился в доме у Джорджии, она поняла, что произошло. Поскольку пришел он вместе с Мулхолландами, в открытую говорить они не могли, но Джорджия видела и тень у дог Фалько, и блеск, появившийся в его глазах.

— Как поживаешь? — сказала она, вкладывая максимум смысла в это обычное приветствие.

— Отлично, — ответил он, имея в виду именно то, что и сказал.

Взрослые шепотом вели между собой какие-то не предназначенные для других ушей разговоры. Рассел ушел к своим приятелям. Предполагалось, что он уже завтра уедет в Грецию, и как Ральф, так и Мора были только рады тому, что он ушел из дому. Всё совершенно изменилось с прошлого вечера, когда те же люди, собравшись здесь, сурово допрашивали Джорджию. Теперь предметом их озабоченности был Рассел, а проступок Джорджии отошел на второй план.

— Джорджия, — внезапно проговорил Ральф, — не могла биты приготовить всем кофе?

Ясно было, что взрослые хотят поговорить без помех.

— Николас может составить тебе компанию, — добавила Викки.

Таким образом Джорджия и Фалько получили как раз то, что они и хотели — возможность побыть наедине. Никогда еще, наверное, кофе не готовился так долго. Джорджии надо было рассказать о Скачках, Чезаре, Мерле и о празднике Овна. И еще о Гаэтано и Франческе. А потом Фалько рассказал о том моменте, когда он почувствовал, что снова обрел тень.

— Хотела бы я знать, как всё это отзовется на Лючиано, — проговорила Джорджия. — Твой отец грозил, если что-нибудь случится с тобой, отомстить и ему, и мне.

— Я никогда не смогу снова побывать там, так ведь? — спросил Фалько.

— Только, если у тебя будет талисман из Талии, — ответила Джорджия.

Вид у Фалько был настолько удрученный, что Джорджия без колебаний вынула из кармана черное перо и отдала ему,

— Бери, — сказала она. — Я страваганте, и я даю тебе этот талисман. Уверена, что однажды он поможет тебе побывать в Талии.

Несколько карет стояли на улице, дожидаясь, пока их пассажиры попрощаются со своими друзьями. Родольфо намерен был возвращаться в Беллецию вместе с Сильвией, уступив Лючиано свое место в карете Арианны. Но и Детридж не остался в одиночестве. Вместе с ним, чтобы забрать свои вещи из дома старика Альбани, в Беллецию возвращалась Франческа. Пришедший проводить ее Гаэтано тоже стоял во дворе.

Гаэтано вручено было для передачи герцогу послание, сообщавшее о возникшей у беллецианцев необходимости срочного возвращения в родной город. Ясно было, что молодой принц приложит все усилия, чтобы смягчить гнев отца и умерить его подозрения по отношению к Странникам, но, тем не менее, все понимали, какая черная туча надвигается на них из-за горизонта.

Паоло и Тереза попрощались уже со своими гостями. Лючиано, Чезаре и Гаэтано пожали друг другу руки — последние, кто еще остался из пятерки, заключившей союз вечной дружбы на дороге у Белле Винье. Все они продолжали слышать звонившие по Фалько колокола. Умолкнет ли когда-нибудь этот звук в его ушах, подумал Лючиано.

— Попрощайся за меня с подменившим тебя наездником, когда он появится здесь следующий раз, — сказала, обращаясь к Чезаре, молодая герцогиня. — Надеюсь, в следующем году я смогу увидеть, как ты выступаешь за Овен.

— Я тоже на это надеюсь, ваша светлость, — ответил Чезаре, так и не сумевший избавиться от чувства благоговения перед прекрасной дамой.

— И не забудь попросить его присматривать за моим братом, — шепотом добавил Гаэтано, а затем уже громко обратился к беллецианцам: — Поберегите для меня Франческу в своем Городе Масок. Я буду считать каждый час до того, как мы встретимся в Джилье.

— Ну, ну, — проговорила Арианна. — Как видно, ты можешь быть романтичен, если постараешься. Конечно же, я побеспокоюсь о ней.

Каждый из трех уезжавших Странников обнялся с Паоло. Каждый из них в равной мере получал силу от своих собратьев и отдавал ее им. А затем кареты покатились в сторону Ворот Солнца. По пути они обогнали группу одетых в пестрые наряды путников со вплетенными в волосы лентами и музыкальными инструментами в руках.

— Стой! — крикнула Арианна вознице. — Может быть, подвезти вас? — спросила она у Рафаэллы. — Место есть и наверху, и в четвертой карете, если вы не против ехать вместе с моим багажом.

— Спасибо, ваша светлость, — сказал, отвечая за обоих, Аурелио, — но для нас ходьба — неотъемлемая часть наших долгих странствий. Уверен, что мы еще встретимся — в Городе Цветов, если не в вашем собственном герцогстве.

— Надеюсь, что так и будет, — сказала Арианна. — Мне бы хотелось вновь услышать музыку манушей.

Наказание Джорджии свелось к тому, что ей пришлось на целую четверть отказаться от уроков верховой езды. Это, хоть и с трудом, но можно было пережить. В это лето она вдоволь наездилась верхом и вряд ли могла позабыть всё, чему научилась в Реморе. К тому же любая лошадь настолько уступала Мерле, что лучше уж было немного выждать, прежде чем придется проводить подобные сравнения.

И не всё, разумеется, было так уж плохо. Решено было, что во Францию с родителями она все-таки поедет, а Рассел, как и планировалось, на следующее утро отправится в Грецию. Ральф и Мора наконец-то всерьез отнеслись к проблеме ее отношений с Расселом.

— Теперь я понимаю, почему ты запиралась у себя в комнате, — грустно проговорила Мора, пока Ральф прилаживал к двери новый замок. — И прости, что я не слушала, когда ты пробовала объяснить мне всё это.

— Мне тошно становится при одной мысли о том, что мой сын способен так себя вести, — проворчал Ральф.

— Он всегда терпеть меня не мог. По-моему, после того, как вы с мамой поженились, он из-за ревности начал отыгрываться на мне.

— Ну, теперь это прекратится, — сказал Ральф. — Мы с Морой решили, что ему следует пройти курс психотерапии.

— И он согласился на это? — спросила Джорджия.

Ральф и Мора переглянулись.

— Не совсем, — ответил Ральф, — но поехать в Грецию мы разрешили ему при том условии, что, вернувшись, он побывает у врача.

Сама возможность поговорить на эту тему была огромным облегчением, но Джорджия знала, что так или иначе власть над нею Рассел уже потерял. Она вспомнила слова Паоло: «Запомни, ничто не длится вечно. Злое точно так же, как и доброе».

С Расселом до его отъезда Джорджия больше не разговаривала. Она сразу же решила, что странствовать между мирами в эту ночь не станет. Может быть, это просто трусость, подумала она, но я не хочу встречаться с герцогом прежде, чем хорошо отосплюсь.

А в следующую ночь было уже слишком поздно. Рассел уехал, и вместе с ним исчезла этрусская лошадка. На этот раз, наверное, навсегда, подумала Джорджия.

Одним из первых после членов семьи в папский дворец, чтобы выразить свое соболезнование, явился Энрико. На руке у шпиона была траурная черная повязка.

Ему сообщили, что герцог спит, но Папа готов принять посетителя. Пригладив волосы, Энрико вошел в покои верховно- священнослужителя.

— Ваше святейшество, — произнес он, падая ниц перед Фердинандо ди Кимичи и целуя его перстень.

— Ты слыхал о постигшем нас великом горе? — сказал Папа, местом повелевая Энрико встать.

— Разумеется, — ответил Энрико. — Это ужасно, просто ужасно. — Сказано это было вполне искренне.

— По сравнению со смертью нашего юного принца, — продолжал Папа, — это, конечно, малая утрата, но, тем не менее, я разочарован тем, что никто из наездников, защищавших честь моей семьи, не выиграл Скачки. Это весьма огорчило и меня, и моего брата.

— Я сожалею об этом, ваше святейшество. Но может ли человек спорить с судьбой? Вы должны согласиться, что Богиня была не на нашей стороне.

— Я не могу согласиться с подобным кощунством, наглец! — побагровев, воскликнул Папа. — Как глава церкви я не верю ни в каких богинь!

— Это всего лишь оборот речи, ваше святейшество, — ловко поправился Энрико и одновременно, сделав вид, будто, закашлявшись, растирает себе грудь, сотворил Знак Фортуны. Папа поморщился.

— Я хотел лишь сказать, — продолжил шпион, — что бывают вещи, которым, что ни делай, всё равно не суждено сбыться — вроде как не судьба была выжить молодому принцу. Для победы на Скачках я сделал всё, что мог, но реморанцы суеверны. Увидев крылатое чудо, наездники начисто потеряли голову — все, кроме того, что скакал за Овен.

— Кто победил, мне известно, — раздраженно проговорил Папа. — Готов, тем не менее, согласиться, что после рождения крылатой лошади счастье отвернулось от нас. Возникает вопрос, что делать с тобой теперь, после окончания Скачек. Я предлагаю тебе сопровождать моего брата герцога, когда он достаточно окрепнет, чтобы отправиться в Джилью на похороны сына. Уверен, что он найдет тебе какое-нибудь подходящее занятие.

Фалько наконец-то был назначен день операции, и он не мог утерпеть, чтобы не сообщить об этом Джорджии. Позвонив он нашел ее в состоянии полного отчаяния.

— Исчез, ты говоришь? В каком смысле? — переспросил он.

— Рассел уехал в Грецию до самого конца каникул и, наверное, забрал талисман с собой… или окончательно сломал его. Выполнил-таки свое обещание посчитаться со мной.

— Мне очень жаль, — сказал Фалько. — А моим пером ты не можешь воспользоваться? Если хочешь, я отдам его тебе.

На другом конце провода наступило долгое молчание.

— Нет, не думаю, — проговорила наконец Джорджия. — Оно не было предназначено мне и скорее всего не сработает.

Герцог Никколо проспал двенадцать часов и проснулся с обновленными силами. Он приказал слуге побрить его и аккуратно подровнять поседевшие волосы, а затем, к облегчению всех своих детей, плотно позавтракал. Герцог желал, оставив пережитое горе позади, вернуться к нормальной деятельности. О том, что происходило накануне, у него остались лишь туманные воспоминания. Где-то в глубине сознания он чувствовал, что Фалько умер не совсем так, как об этом было объявлено, но эту мысль он постарался похоронить так же глубоко, как вскоре похоронит тело своего сына.

О том, что происходило после смерти Фалько, полностью забыть герцог не мог. Было что-то загадочное в том, как Фалько покинул этот мир, и каким-то образом это было связано со Странниками, хотя Никколо и не мог вспомнить то, что он увидел в зеркале Родольфо. Герцог решил ужесточить принимаемые против них меры и доподлинно выяснить, на что же эти люди способны.

С этой целью он вызвал к себе сыновей, решив провести семейный совет. Первым явился Гаэтано, и новость, которую он принес, была достаточно неприятной.

— Уехали? Беллецианцы уехали? — недоверчиво переспросил Никколо. — Даже не потрудившись соблюсти приличия и не дождавшись похорон моего сына?

— Герцогиня настоятельно просила передать вам, отец, ее глубочайшие извинения, — сказал Гаэтано. — Мы не хотели будить вас, когда вы глубоко уснули в первый раз за последние много дней. Вчерашний день был еще заранее назначен для ее отъезда, и она не чувствовала себя спокойной, покинув свой город на такой, долгий срок. Прошло уже две недели с тех пор, как и она, и регент уехали из Беллеции, а вы знаете, каким уязвимым становится государство в отсутствие своего правителя.

— Сам я уже вдвое дольше отсутствую в Джилье, — пренебрежительно произнес герцог.

— Выступить против вас, отец, не посмеет никто, герцогиня же пришла к власти всего год назад. Трудно удивляться тому, что она чувствует себя гораздо менее уверенно.

— Всем нам пора возвращаться в свои города, — сказал Никколо. — У нас впереди много важных дел: похороны, свадьбы и, прежде всего, борьба со Странниками.

— Зачем? — дерзнул спросить Гаэтано. — Из-за того, что мы потеряли Фалько? Вряд ли в этом есть их вина.

Никколо непонимающе посмотрел на сына.

— Прошу тебя, отец, — мягко продолжил Гаэтано. — Теперь, когда Фалько упокоился, почему мы не можем забыть о вендеттах и оплакать его в мире?

— Ты не понимаешь, — ответил Никколо. — За всем, что случилось, стоят Странники… Родольфо, во всяком случае. Я видел что-то… что-то противоестественное. Здесь поработала магия, и я намерен разобраться во всем до конца.

Мистер Голдсмит решил устроить себе небольшой отпуск. Он повесил на двери магазина табличку «ЗАКРЫТО» и отправился навестить Джорджию. Мора была дома и слегка удивилась увидев старика. Тем не менее, она приготовила чай и сама тоже села за стол.

— Я уезжаю на несколько недель, — сказал мистер Голдсмит. — Вот и решил заглянуть, чтобы сообщить об этом. Вчера вечером мой племянник позвонил мне и предложил отдохнуть в Норфолк Броудс вместе с ним и его семьей.

Джорджия была рада услышать это. Мистер Голдсмит никогда прежде не упоминал о своих родных, и ей не раз приходило в голову, что он, должно быть, очень одинок.

— Мне не хотелось, чтобы ты или Николас пришли в магазин и обнаружили, что он на замке, — продолжал старик. — Летом я не так уж часто оставляю его, но слишком уж удачный представился случай.

— Ваш племянник живет в Норфолке? — спросила Мора.

— Нет, в Кембридже. Оттуда родом вся наша семья. И моя жена тоже была оттуда.

— Я не знала, что вы были женаты, — сказала Джорджия.

— Я потерял ее много лет назад, — ответил мистер Голдсмит. — Детей у нас не было, но у меня три внучатых племянника. Обожаю бывать с ними на воде — они ведь большие любители ходить под парусом.

Когда старик ушел, Мора сочла своим долгом извиниться перед Джорджией.

— Я была не права насчет мистера Голдсмита. Судя по всему, это очень милый старик. Это Рассел ухитрился представить его каким-то чудовищем.

Джорджия обняла мать.

— Теперь это уже не имеет никакого значения, — сказала она.

Герцога Энрико увидел, когда прибыл в Санта Фину, чтобы забрать припрятанные там во дворце деньги. Никколо ди Кимичи, словно разыскивая что-то, бродил по комнатам огромного дома.

— Ваша светлость… — неуверенно проговорил Энрико.

Герцог, вздрогнув, круто обернулся, но тут же расслабился.

— А, шпион, — проговорил он. — Тут нечего выслеживать, просто пустой дворец и старик в нем.

— Могу я чем-то послужить вашей светлости? — спросил Энрико. — Я был очень огорчен, узнав о смерти принца.

Герцог Никколо на несколько мгновений задумался.

— Скажи мне, если бы тебе пришлось хоронить своего любимого ребенка, что бы ты положил ему в гроб?

У Энрико не было детей, а теперь, после исчезновения Джулианы, даже и перспективы заиметь их. Воображения, однако, он лишен не был.

— Что-нибудь, напоминающее о детстве, ваша светлость? Любимую игрушку? Какое-нибудь украшение или рисунок?

— Рисунок? Да, ты прав.

Герцог извлек из-под камзола медальон с миниатюрным портретом.

— Я носил его при себе со дня смерти Бенедетты, моей жены. Пусть она теперь охраняет наше дитя в его могиле. Для меня со всем этим теперь покончено.

Джорджия зашла к Мулхолландам, чтобы попрощаться перед отъездом во Францию.

— Как ты думаешь, ты еще когда-нибудь вернешься в Ремору? — спросил Фалько.

— Надеюсь, — с глубоким вздохом ответила Джорджия. — Это такое чудесное место, и мне всегда будет не хватать Чезаре и его семьи.

— А мне все-таки кажется, что человека, которого тебе будет не хватать больше всего, надо искать не в Реморе, — тихо проговорил Фалько.

Джорджия промолчала. Похоже, что в своем мире она умела скрывать свои чувства лучше, чем это получалось у нее в Талии.

— Тебя удивило то, что герцогиня отказала моему брату? — Продолжал настойчиво расспрашивать Фалько.

— Не очень, — ответила Джорджия. — Все-таки он ди Кимичи, пусть даже и очень симпатичный.

— А как насчет меня? Я симпатичный?

— Забыл разве, что ты больше не ди Кимичи? — сказала Джорджия. — Ты теперь Дьюк, а потом, может быть, станешь Мулхолландом.

— Но ты меня все-таки находишь симпатичным?

— Не дури! — воскликнула Джорджия. Что это с ними со всеми стряслось? Похоже, что после выигрыша Скачек она стала неотразимой в обоих мирах. — Нахожу, конечно! — добавила она, увидев, как погрустнело лицо Фалько.

— Не могу как следует объяснить это, — добавила она, внезапно вспомнив свой разговор с Лючиано, — но мне кажется, что ты по-особому связан со мной, что ты звено, связывающее меня с жизнью в другом мире, о котором никто, кроме тебя, здесь не знает.

Подавшись вперед, Джорджия обняла Фалько и чуть коснулась губами его щеки.

Ремора, сентябрь 1578

Во второй раз за это лето Звездное Поле превратилось в скаковую дорожку. Временами, чтобы отметить какое-либо знаменательное событие, проводились и вторые в году Звездные Скачки — Stellata Straordinaria. Последний раз это было двадцать лет назад, когда Фердинандо ди Кимичи стал Папой и был восстановлен титул принца Реморы.

Сейчас брат Папы, Никколо, решил, что Straordinaria должны быть проведены в память недолгой жизни самого младшего из принцев ди Кимичи. В городе было немало торопливой суеты, связанной с необходимостью провести новые скачки через такой короткий срок после предыдущих. Надо было заново подготовить дорожку, назначить судей, привести в порядок парадные костюмы и попрактиковаться в упражнениях со знаменами. Барабаны, едва успев умолкнуть после окончания празднеств, загремели вновь, и Ремора опять жила под аккомпанемент их непрерывного боя.

Было еще важнее, чем обычно, чтобы эти памятные скачки — Stellata di Falco— были выиграны Девой или, по крайней мере, Близнецами, и победившему наезднику была обещана большая, чем всегда, награда.

Чезаре с трудом верил собственному счастью — предоставленной возможности выступить на Архангеле, не дожидаясь, пока пройдет целый год. На этот раз он не собирался дать похитить себя. Вообще-то в этот месяц — после отъезда беллецианцев и возвращения ди Кимичи в Джилью — жизнь стала чуточку скучноватой. Чезаре был опечален смертью Фалько. Хотя он знал, что в другом мире мальчик по-прежнему жив, надежды посетить этот другой мир и увидеться с Фалько у него не было. А Чезаре успел полюбить юного принца. Что же касается Джорджии, то и она не появлялась больше, начиная со следующего после Скачек дня.

Интересно, появится ли она на Straordinaria, думал Чезаре. К тому времени она уже должна вернуться со своих каникул.

Лондон, сентябрь 2004

Джорджия и впрямь вернулась уже к школьным занятиям. Событий за время каникул произошло немало, но в Талии она больше не бывала — не было талисмана. Рассел, вернувшийся из Греции, упрямо стоял на своем, заявляя, что и в руки не брал крылатую лошадку.

К психологу Рассел пошел-таки, изрядно удивив этим Джорджию, жизнь которой стала намного легче, хотя и была всё еще далека от совершенства. Ральф и Мора, сходившие пару раз с Расселом на сеансы групповой психотерапии, были явно поражены масштабом существовавших у него проблем.

Ясно было, что Рассел никогда не полюбит Джорджию — точно так же, как и она его — но преследовать сводную сестру он прекратил. Между ними сохранялось нечто вроде состояния холодной войны, а Ральф и Мора были теперь достаточно бдительны, чтобы не допустить ее эскалации.

Во всем этом была некая ирония судьбы. Теперь, когда Рассел полностью потерял способность обидеть или напугать Джорджию, он начисто перестал задирать ее. У самой же Джорджии дел сейчас было по горло. Предстояли экзамены, и надо было выполнять массу домашних и самостоятельных работ.

Дружба с Алисой продолжала крепнуть, и Джорджия несколько раз ездила вместе с нею на выходные в Девон. Сейчас, когда Джорджии так не хватало Реморы и когда конная школа Джин оказалась временно под запретом, такие поездки доставляли ей особое удовольствие.

Весной у Джорджии впервые в жизни появился ухажер, Дэн из старшего на год класса. Роман продолжался восемь недель и благополучно угас как раз к тому времени, когда Джорджии надо было сосредоточиться на подготовке к экзаменам. На результатах состоявшихся через три недели экзаменов это сказалось весьма благотворно, и Джорджия сдала их настолько хорошо, что Мора и Ральф сводили ее пообедать в ресторан и подарили цифровую фотокамеру.

Наилучшим же подарком оказалось известие о том, что Рассел не будет больше жить вместе с ними. Полученные им оценки оказались достаточно высокими, чтобы обеспечить место в брайтонской школе компьютерной техники. Отпраздновать это событие вместе с родителями он не захотел, но зато основательно напился со своими приятелями и потом два дня мучился от похмелья. Родители сняли ему в Брайтоне квартиру, и Рассел решил переехать в нее из Ислингтона еще до начала занятий. «Ничто не длится вечно», не без удовлетворения подумала Джорджия.

Большую часть лета Джорджия провела вместе с Алисой в Девоне. Они много ездили верхом и завели кучу новых знакомств среди местной молодежи. Одного из новых знакомых звали Адамом, у него были карие глаза и черные волосы, и Джорджия надеялась, что в будущие выходные сумеет получше узнать его.

Новые друзья начали появляться у Джорджии и в школе. Победа на Звездных Скачках изменила девочку больше, чем она сама думала. Глубокое внутреннее удовлетворение достигнутым успехом придало Джорджии уверенность в себе, изменившую не только ее поведение, но даже внешний вид. Она перестала с недоверием отталкивать тех, кто пробовал предложить ей свою дружбу, и обнаружила, что таких людей гораздо больше, чем она раньше думала. Так, словно после того, как Рассел прекратил свои нападки, вокруг Джорджии образовалось свободное пространство, которое и начала заполнять ее личность.

Новое колечко вдевать в бровь Джорджия не стала, но зато на плече у нее была теперь вытатуирована крылатая лошадь, а отпущенные подлиннее волосы она покрасила в темно-красный цвет с несколькими падавшими на лоб черными и белыми прядями. Помимо того, у нее появились настоящие груди — не такие, с которыми попадают на обложки журналов, но приятно ощутимые — и вместо мешковатых свитеров она начала носить обтягивающие футболки. Теперь за мальчика ее никто не принял бы ни в одном из миров.

Однако, если со времени последнего посещения Реморы в жизни Джорджии произошли заметные изменения, то у Фалько она изменилась полностью. С учетом возраста и серьезности травм его поместили на одно из первых мест в списке ожидающих хирургического вмешательства, и уже к первому в его новом мире Рождеству Фалько получил новое по сути дела бедро.

Последовали месяцы заботливого ухода, физиотерапии и обучения обходиться без костылей. К февралю Фалько мог ходить самостоятельно, но всё еще хромал. К маю, после нескольких месяцев занятий в гимнастическом зале и плавательном бассейне, хромота прошла, и он стал на два дюйма выше, чем был девять месяцев назад, когда оказался в новом для себя мире.

Сейчас Фалько был учеником 9 класса и пользовался в школе необычайной популярностью. Девочки восхищались его экзотической красотой, а мальчики одобрительно относились к напряженному режиму его тренировок. И Фалько отнюдь не вредило то обстоятельство, что лучшим его другом была девочка из 11 класса, широко известная как весьма крепкий орешек.

Наступила ночь перед Stellata di Falco,и все округа Реморы вновь были залиты светом. Город всегда, закончив одни Скачки, начинал готовиться к следующим — существовала даже местная поговорка, согласно которой «Звездные Скачки длятся весь год» — но на этот раз всех радовал дополнительно появившийся шанс одержать победу. В Джилье было заказано и срочно изготовлено знамя Скачек, в нижнем правом углу которого было помещено небольшое изображение Фалько верхом на лошади.

Чезаре и на минуту не мог поверить, что Овну позволят выиграть, но всё равно приятно было оказаться почетным гостем на пиршестве, устроенном округом в ночь накануне Скачек, получить из рук священника шлем и выступить с речью перед убравшимися.

— Овны! — произнес он, обращаясь к гостям, сидевшим среди моря красно-желтых скатертей и знамен. — Для меня большая честь быть наездником, защищающим цвета нашего округа. Мне не дали возможности выступить на прошлых Скачках, но все мы помним, что тогда произошло, правда ведь?

Его слова были встречены одобрительным гулом.

— А потому, хотя его и нет сегодня с нами, я прошу вас выпить за здоровье того, кто представлял тогда Овен. За здоровье Джорджио Греди!

«За Джорджио Греди!» прокатилось по всей площади.

Весь день у Джорджии было какое-то странное самочувствие. Она еще не успела привыкнуть к тому, что стала старшеклассницей. У нее был теперь новый руководитель и всего лишь пять обязательных предметов, она могла пользоваться комнатой для отдыха — помещением, в котором стояло несколько стульев, обычно оккупируемых учениками выпускного класса, и кухонька, где можно было приготовить растворимый кофе — и у нее появилось свободное время, когда она могла посидеть, занимаясь хоть в комнате, хоть, при хорошей погоде, на траве школьного двора.

А погода сегодня была чудесной — совсем, как в разгар лета, хотя по вечерам уже становилось прохладно. Джорджия, у которой как раз выдалось свободное время, присела рядом с Алисой, читавшей «Историю служанки», одну из книг, которые надо было осилить, чтобы не провалиться, на экзамене по английской литературе.

— Представь себе мир, в котором обычным простым людям не разрешают иметь детей, — сказала Алиса.

— Не так уж плохо — если эти дети оказываются похожими на Рассела, — ответила Джорджия.

— Ах да, он ведь уезжает сегодня, не правда ли? Ты уже сказала ему свое нежное прощай?

Джорджия фыркнула.

— Скатертью ему дорога! — проговорила она, подумав, не потому ли она так странно себя чувствует. — Самый счастливый день в моей жизни.

Только это было не так. Самым счастливым днем в ее жизни был тот день, когда она выиграла Звездные Скачки и Лючиано поцеловал ее, но об этом Джорджия никогда не рассказывала ни Алисе, ни кому бы то ни было еще. Ее охватило смешанное с грустью беспокойство. Когда в этом году наступило 15 августа, мучительно было представлять себе всё, что в этот день происходило в Реморе. Джорджия и Фалько — Николас, как она теперь должна была его называть — провели весь тот день вместе, разговаривая о Скачках, обсуждая, какие лошади и наездники принимают в них теперь участие и смогут ли в этом году одержать победу ди Кимичи.

А потом была годовщина «перемещения» Николаса. В тот день он выглядел особенно угнетенным и тоскующим по родным и близким. Они часто обсуждали возможность воспользоваться пером в качестве талисмана, который позволит Фалько посетить Талию так же, как это делал — в обратном, правда, направлении — Лючиано. Фалько, однако, не хотел отправляться туда без Джорджии, а ее собственный талисман бесследно исчез.

Джорджия вздохнула. Весь год она надеялась, что снова увидит Лючиано, что он, может быть, как это ни тяжело для него, появится в Лондоне, чтобы повидать своих родителей. Она продолжала брать уроки музыки — с неплохими, к слову сказать, результатами — и, конечно же, часто заходила к Мулхолландам, чтобы навестить Николаса, но Лючиано так ни разу и не появился.

Дэн был отличным парнем, и Адам тоже очень мил, но всё равно Джорджия всей душой стремилась хотя бы увидеть Лючиано.

— Да не стоит так переживать, — сказала Алиса. — Уж очень ты что-то глубоко вздыхаешь.

— Ты слыхала о том мальчике из старшего класса, который умер два года назад? — неожиданно спросила Джорджия. Прежде она никогда не заговаривала с Алисой на эту тему.

— Ты о том с черными кудрями? Чуть не все наши девчонки сходили с ума по нему. А что?

— Да ничего, — ответила Джорджия. — Мы с ним вместе в оркестре играли. Он мне по-настоящему нравился.

— О-о… — удивленно протянула Алиса. — Ты мне об этом никогда не говорила.

— А какой смысл? Тут уже ничего не поделаешь. Я его никогда больше не увижу. — Джорджия поняла вдруг, что это правда. Ей придется вновь оплакать Люсьена.

На лице Алисы появилось озабоченное выражение. Тут прозвенел звонок на перемену, и шанс спокойно поговорить был утрачен. Школьники всех классов потоком ринулись на солнце, стремясь воспользоваться последними отголосками лета.

— Твой друг Николас похож на него? — спросила неожиданно Алиса. Группа девятиклассников высыпала как раз во двор. Тонкая, гибкая фигурка с кудрявыми волосами отделилась от нее и направилась к поросшей травой насыпи, на которой сидели девочки.

Джорджия прикрыла ладонью глаза, защищаясь от солнца, и посмотрела на Николаса. Приятно было видеть отчетливую тень, падавшую от него на асфальт.

Лючиано работал вместе с Родольфо и Детриджем в беллецианской мастерской своего учителя. После возвращения из Реморы Странники всё время были обеспокоены последствиями смерти Фалько. Прежде всего, из страха репрессий со стороны герцога, но существовала и другая причина. Родольфо был убежден, что во вратах, открывавших им доступ в другой мир, произошел некий сдвиг.

После перемещения Уильяма Детриджа мир, из которого пришел Лючиано, перемещался во времени гораздо быстрее, чем всё еще остававшаяся в шестнадцатом веке Талия, но к моменту первого ее посещения Лючиано различие в скорости течения времени стало гораздо меньше. Месяцами врата сохраняли стабильность, а потом, когда Лючиано окончательно перенесся в Талию, время вновь совершило скачок. Величиной, правда, всего в несколько недель. Совместными усилиями трех Странников стабилизацию удалось восстановить, понемногу, по дню за один раз, отвоевывая эти недели, пока ход времени и даты — пусть разделенные четырьмя столетиями — не начали вновь совпадать.

Со смертью Фалько время в другом мире вновь словно прыгнуло вперед. Сейчас Странники пытались выяснить, насколько же оно теперь опережает их время. Родольфо продолжал держать одно из своих зеркал сфокусированным на прежней спальне Лючиано так же, как оно было настроено в день смерти Фалько, когда случайно глянувший в него герцог едва не обезумел. Родольфо сумел настоять на том, чтобы Лючиано пореже смотрел в это зеркало.

За жизнью оказавшегося в Лондоне тальянского мальчика Странники следили, наблюдая как бы ряд сменяющих внезапно друг друга картинок. Если бы им когда-нибудь приходилось видеть включенный на быструю прокрутку вперед видеомагнитофон, они могли бы сравнить это зрелище с тем, что им приходилось наблюдать. Как бы то ни было, они следили, как Фалько надолго исчез, а затем вновь появился с ногой в тяжелой гипсовой повязке. Видели, как он тренируется, постепенно становясь всё крепче, и как однажды гипс исчез, а Фалько пошел уже только с одним костылем.

О смене времен года они пытались судить по падавшему в окно свету, но иногда, чтобы разобраться в увиденном, им приходилось приглашать Лючиано.

— Что это за чулок со свертками, из него выглядывающими? — спросил однажды Детридж.

— Рождественский чулок, — с ностальгией ответил Лючиано. В Беллеции подобного обычая не было, и в Талии к тому же всё еще был конец августа.

Фалько не знал, что все месяцы, пока он выздоравливал и набирался сил, его старые друзья наблюдали за ним. Они видели, как он становится здоровее и выше, видели иногда и сидящую рядом с ним Джорджию. Лючиано, которого они всегда звали в этих случаях, был рад ее видеть. Зеркало, связывавшее миры, не доносило звуков, но Лючиано приятно было думать, что иногда Фалько и Джорджия говорят, быть может, как раз о нем.

К тому дню, когда Родольфо через настроенное на Ремору зеркало узнал о Stellata Straordinaria, время другого мира вновь, казалось, замедлило свой бег. Родольфо прикинул, что, судя по изменениям внешнего вида Джорджии и Фалько, в том мире прошел примерно год.

— Мы поедем в Ремору на посвященные Фалько скачки? — спросил Лючиано.

— Нет, — ответил Родольфо. — В этом нет необходимости. Арианна ехать не собирается, да и тебе нет нужды рисковать встречей с герцогом. Все ди Кимичи будут там, в этом нет никакого сомнения.

* * *

Весь клан ди Кимичи собрался на площади перед собором, чтобы принять участие в предпраздничном обеде, устроенном Близнецами. Округами, породненными с другими городами, пришлось пренебречь ради семейного единства. Герцог Никколо сидел рядом с Папой, своим братом, оглядывая своих оставшихся сыновей, дочь и многочисленных племянников и племянниц.

Задуманные герцогом браки между ними были восприняты с одобрением, и Никколо видел уже впереди новое поколение ди Кимичи, видел будущее, в котором его потомки будут в качестве принцев или герцогов править всеми городами-государствами Талии, Он отбросил от себя мысль о несносной молодой герцогине Беллеции. Способ управиться с нею он найдет, это только вопрос времени.

— Можно заглянуть к тебе после школы? — спросил Николас. — Хочу кое о чем поговорить с тобой.

— Отлично, — ответила Джорджия. — До встречи, стало быть.

День выдался напряженным, и домой Джорджия отправилась с чувством облегчения. Дом был пуст какой-то новой пустотой, так и кричавшей об ОТСУТСТВИИ РАССЕЛА. Джорджия поднялась наверх и увидела, что дверь комнаты Рассела приоткрыта. Прежде такое случалось разве что, когда Рассел стоял на ее пороге, изводя Джорджию.

Распахнув дверь пошире, Джорджия вошла в комнату. Кровать, стол и комод были по-прежнему на месте, но стереомагнитофон, компьютер и телевизор отправились в Брайтон вместе с Расселом, а с кровати было убрано постельное белье. И там, как раз на самой середине голого матраса, лежала крылатая лошадка.

Никакого послания, никакой записки — просто лошадка, целая и неповрежденная. Должно быть, Рассел сообразил, что Джорджия зайдет в его комнату насладиться осознанием, что там больше никого нет, и уже после того, как Ральф и Мора вынесли последние чемоданы и ящики, вернулся, чтобы оставить талисман.

Джорджия жадно схватила лошадку. Она была точно такой же, как и всегда, гладкой и теплой, с хрупкими крыльями, у основания которых были едва заметны тонкие линии, оставшиеся после починки.

У входной двери зазвенел звонок.

Николас остановился на пороге, и Джорджия была слегка потрясена, поняв вдруг, что он уже ничуть не уступает ей ростом.

— Здравствуй, — сказал он. — Я сегодня весь день как-то странно себя чувствую. Мне кажется, это каким-то образом связано с Реморой. Вот я и решил узнать — а вдруг и с тобой то же самое.

И тут он увидел то, что Джорджия держала в своей руке.

Чтобы немного успокоить нервы, Чезаре зашел в конюшню и тут же чуть не подпрыгнул от неожиданности. В тени стояла стройная девочка с тигровой расцветкой волос, в обтягивающей блузке и мешковатых панталонах, заставивших пробудиться память Чезаре.

— Джорджия? — удивленно проговорил он.

— Чезаре! — воскликнула девочка, крепко обнимая его. Пахло от нее просто замечательно. — Найди мне лучше, во что одеться, моего прежнего мальчишеского наряда я что-то не обнаружила.

— Не думаю, что мальчишеский костюм подойдет тебе теперь, — ответил Чезаре, восхищенно глядя на нее. Джорджия чуть покраснела и хлопнула его по руке.

— Подожди, пока увидишь, кто явился вместе со мной, — ухмыльнувшись, проговорила она. Было просто замечательно вновь оказаться в Реморе. — Мы целую вечность не могли уснуть — до того волновались.

Из-за ее спины на свет вышел стройный мальчик с курчавыми темными волосами, в свободно лежащей на нем странной одежде иного мира. Узнал его Чезаре только после того, как Фалько обратился к нему по имени.

И тут-то Чезаре сотворил Знак Фортуны. Перед ним был Фалько, повзрослевший и подросший Фалько, двигавшийся нормально, без всяких костылей. Сильна, видимо, магия в том мире.

— Я вернулся, — сказал Фалько. — Расскажи, что тут произошло за этот год.

— Год? — переспросил Чезаре. — Но ведь прошел только месяц после твоего ухода. Глазам своим не могу поверить, до чего ты изменился! Да еще и вернулся именно в этот из всех дней.

— А что? — спросила Джорджия. — Что в сегодняшнем дне такого особенного?

— Да ведь сегодня состоятся особые, внеочередные Звездные Скачки, — объяснил Чезаре. — И я буду выступать там на Архангеле. Скачки в честь Фалько.

— Здорово! — воскликнул Фалько.

— Мы пойдем и будем болеть за тебя, — сказала Джорджия. — Только нам надо во что-нибудь переодеться.

Чезаре помчался в дом, чтобы сообщить Паоло и Терезе потрясающую новость.

* * *

В память покойного Фалько платформа с эмблемой Девы была драпирована черным в сочетании с пурпурным и зеленым цветами округа. Впряженные в нее вороные кони были украшены черными плюмажами, а упряжь посеребрена. На платформе был помещен пустой гроб с гербом ди Кимичи — лилией и флаконом благовоний — и портрет Фалько, написанный мастером-живописцем из Джильи. Небольшая группа музыкантов, разместившаяся рядом с ним, играла траурную мелодию.

На древках флагов, которые несли знаменосцы, развевались черные ленты, а на всех участниках процессии Девы зелено-пурпурные шарфы были повязаны поверх траурных черных одежд. Когда эта процессия проходила мимо какой-либо из трибун, зрители снимали шляпы и крестились. Многие плакали — в том числе и в округе Весов. Слишком печальна была вся эта история, пусть даже она случилась у ваших врагов.

Большой колокол папского дворца, обычно в день Скачек звонивший единожды, теперь звучал непрерывно, как месяц назад, когда он возвестил о смерти Фалько. Однако, каким бы траурным ни был парад, среди зрителей всё равно чувствовалось возбуждение, всегда предшествующее началу Скачек.

Джорджия сидела на трибуне Овна рядом с Терезой и ее детьми. На ней было красное платье Терезы и красно-желтый шарф округа. И платье, и волосы девочки привлекали восхищенные взгляды окружающих, и Джорджия чувствовала себя совсем иначе, чем наездник, больше года назад выигравший Звездные Скачки.

Здесь-то это случилось вовсе не год назад. Трудно было заставить сознание смириться с мыслью, что в Реморе ее отсутствие было не настолько долгим, чтобы на него обратили особое внимание. Первую неделю Монтальбано полагали, что она уехала во Францию, и, хотя потом отсутствие Джорджии начало несколько удивлять их, беспокоиться по-настоящему они еще не начали.

В Реморе мало что изменилось. Джорджии казалось, что в этом городе непрерывно проходит какой-то карнавал, хотя эти Скачки вряд ли можно было бы назвать праздником. Джорджия оглядывала толпу, разыскивая Фалько. Когда она уходила, он всё еще оставался в Овне. Они вдвоем заходили в стойла каждой из лошадей, и долгое время провели с Мерлой, которую Фалько никак не хотел покидать.

Джорджия всей душой уповала, что он не вздумает усесться на трибуне Девы или зайцем пробраться к Близнецам. На год старше, подросший и поздоровевший, он, тем не менее, оставался вполне узнаваемым Фалько. Она надеялась, что его первое и столь впечатляющее перемещение в старый мир закончится без осложнений. Джорджия помнила рассказ Лючиано о том, каким тяжелым оказалось это для него, но у Фалько горели глаза и, судя по всему, он был полон энергии.

Подошел к концу парад, умолк колокол, а Фалько всё не появлялся. Джорджия решила перестать беспокоиться о нем и попросту наслаждаться развертывавшимся переднею зрелищем. Двенадцать всадников появились на Поле, и Джорджия быстро высмотрела среди них Чезаре на рослом гнедом Архангеле. Выглядел Чезаре элегантно и казался вполне уверенным в себе. Лошадь округа, победившего на последних скачках, всегда вызывает почтение — пусть даже на ней совсем другой наездник.

Всадникам были вручены хлысты, и лошади двинулись к стартовой черте. Герцог Никколо лично поочередно извлек из мешочка шары, определяющие порядок расположения участников скачки. Последовало, как обычно, несколько мгновений, в течение которых наездники, мешая друг другу, занимали предназначенные им места, и теперь внимание зрителей было приковано к стартовой черте.

А потом, как раз когда открывающая скачку лошадь (на сей раз это была лошадь Водолея) рванулась вперед, на землю плавно опустилась крылатая лошадь. На этот раз не было предупреждающего крика Аурелио. Просто к скачке, сложив черные крылья и сразу же после приземления помчавшись полным галопом, присоединилась тринадцатая лошадь.

Зрители словно обезумели. Кто этот всадник в странном наряде? На нем не было какого-то единого набора цветов — поверх обычной одежды конюшенного мальчика были повязаны шарфы всех округов. Шлема на всаднике не было, и его темные волосы потоком падали на плечи. Мальчик был красив, и девушки на трибунах начали выкрикивать: «Беллерофонте! Беллерофонте!», немедленно окрестив незнакомца именем летающего всадника древних легенд.

Мерла и ее всадник закончили первый круг, значительно опередив двенадцать других лошадей, и тут возникший на трибуне Близнецов слух начал с невероятной скоростью распространяться по Полю. Теперь крик звучал уже: «Фалько! Фалько!» Вскоре зрители, столпившиеся в центре Поля, начали падать на колени и осенять себя крестным знамением.

«Призрак!» пронесся слух. «Принц Фалько вернулся на свое поминовение!» Гаэтано сидел, застыв, словно камень, едва дыша и сжимая руку Франчески. Никто не слышал, как он прошептал: — Сработало!

Лишь герцог стоял, выпрямившись, с лицом, превратившимся в белую маску ужаса или, быть может, ярости.

Страх охватил всех наездников за исключением Чезаре, но Фалько, так или иначе, без труда одержал бы победу. Мерла не пыталась лететь, но она и так была быстрее любой обычной лошади. К финишной черте Фалько мчался, намного обойдя Овен и Деву.

Достигнув финиша, Фалько шепнул что-то на ухо Мерле и перевел ее в полет. Когда крылатая лошадь взмыла ввысь, направляясь в сторону заходящего солнца, тень ее могучих крыльев упала на запрокинутые лица толпящихся внизу людей. Послышался дружный вздох и крики: «Dia!..Богиня!» На тени лошади не было тени всадника.

Когда лошадь проносилась над трибуной Девы, пурпурно-зеленый шарф, подрагивая, опустился, чтобы оказаться пойманным закованной в железную перчатку рукой герцога.

Прошло несколько мгновений, прежде чем зрители поняли, что скачка закончилась. В последний момент Чезаре чуть придержал свою лошадь, и наездник Девы воспользовался представившимся ему шансом. Херувим заставил свою Зарину рвануться вперед, пересек финишную черту и победоносно поднял вверх свой хлыст. Толпа болельщиков Девы наводнила дорожку, чтобы похлопать лошадь и заключить в объятия ее наездника. Покинув трибуну Овна, Джорджия направилась к Чезаре, с трудом проталкиваясь через поток сторонников Девы, хлынувших к судейской трибуне, чтобы забрать знамя Звездных Скачек.

— Зачем ты это сделал? — шепнула она истекающему потом Чезаре, стоявшему рядом с Архангелом.

— Взгляни на герцога, — ответил он. — Не стоит постоянно перебегать дорогу Деве.

— Победа Фалько не будет признана, и ты легко мог бы выиграть Скачки, — запротестовала Джорджия. — Представь себе, две победы Овна в один год. Арианна была бы в восторге.

— Признают или нет, но настоящий победитель всё равно Фалько, — ответил Чезаре.

Они поглядели на герцога, спускавшегося с трибуны, чтобы поздравить Херувима. Глаза у герцога словно остекленели, а в руке он продолжал сжимать зелено-пурпурный шарф, всё еще сохранявший тепло его сына. Несмотря на вопли зрителей, Никколо не верил в то, что видел всего лишь призрак. Спускаясь на Поле, он уголком глаза заметил девочку в огненно-красном платье, стоявшую возле гнедой лошади, и вспомнил таинственного наездника Овна, месяц назад укравшего победу у семьи ди Кимичи.

Герцог Никколо отлично знал, что он только что видел, пусть даже не понимая, как же это может быть. Его сын, изменившийся, снова целый и невредимый, вернулся, чтобы показать отцу и всей своей семье, что он по-прежнему жив где-то в ином мире. И Странники владеют этим секретом. С этой минуты он, Никколо, не успокоится, пока не узнает, в чем этот секрет состоит.

Как обнаружила Джорджия, ежегодные скачки в Реморе не совсем то же самое, что подобные же скачки в Сиене. Некоторые расхождения возникают из различий между реальным и вымышленным городами. Ремора разделена на двенадцать округов, в то время как Сиена делится на семнадцать contrade.

Округа Реморы именуются в соответствии с тальянской версией зодиака, тогда как contrade получили свои названия от ряда животных, даже таких медлительных, как Вrисо (гусеница) и Chiocciola (улитка), и некоторых предметов — Nicchio (раковина), Torre (башня), Onda (волна) и Selva (лес).

Лишь в одном случае названия в обоих городах совпадают — Овен в Реморе и Вальдимонтоне в Сиене. Цвета Вальдимонтоне тоже красный и желтый, а эмблему округа в виде увенчанного короной Овна можно увидеть повсюду в юго-западной части Сиены, трети Сан Мартино.

Каждое лето Палио проводятся дважды — 2 июля и 16 августа — тогда как Звездные Скачки происходят только раз, 15 августа. В обоих городах по особым случаям могут проводиться и дополнительные, внеочередные скачки. В каждой отдельной из скачек Палио принимают участие только десять contrade — семь тех, чьи лошади не выступали в предыдущих скачках, и еще три, выбираемые по жребию. Таким образом, одна contrada может победить дважды в году, хотя случается это редко.

Большое Поле в Сиене имеет форму не круга, а раковины, но и на нем сама скачка, которой предшествует двухчасовая процессия, Corteo Storico, занимает всего лишь около полутора минут. (Тем не менее, случается, что проходит час, а то и более, прежде, чем старт будет признан действительным!)

Палио, истоки которых уходят в четырнадцатое столетие, первоначально проводилось на прямой дорожке, но в 1650 скачки были перенесены на Поле. В Реморе к 1578 году Скачки проводились на круговой дорожке уже в течение, по крайней мере, столетия.

Существуют три аспекта Звездных Скачек, которые, как мне казалось, я придумала, но впоследствии выяснила, что они и впрямь имели место в сиенских Палио. Сотни лет назад наездники в Сиене были, судя по всему, подростками, а во внеочередном Палио 1581 года принимала участие даже и девочка. Ее звали Виргинией и выступала она на коне, носившем кличку Дракон, но не победила.

То, что существовала старинная традиция, связывавшая contrade с другими городами Италии, я узнала через много времени после того, как решила, что в Реморе будет обычай, связывающий Овен с Беллецией, Деву с Джильей и так далее. Как пишут в своей книге «La Terrain Piazza» Алан Дандес и Алессандро Фаласси, «Мы не должны забывать, что contrade рассматривали себя как крохотные республики или государства… Многие contrade устанавливали братские отношения с другими итальянскими городами так, словно являлись политическими образованиями, полностью независимыми от Сиены».