— Антонина Сергеевна, завтра Снегирёв возьмёт вас на операцию, — сухо сообщила медсестра и вышла.

Соседки по палате погрузились в свои дела, а Тоня непроизвольно приложила руки к груди.

Сердце болело давно, но решиться пойти к врачу было сложно. Всё из-за работы. Можно отпроситься на один день, но пропасть на неделю-другую — уже сложнее. И дело даже не в назначенной операции, а длительном подготовительном походе по врачам. Но теперь всё будет хорошо!

Тоня подложила себе под спину подушку и сильнее прижала руку к сердцу. Что-то оно на радостях оживилось и заворошилось. Дышать стало тяжело. Женщина замерла сусликом, зная, что скоро пройдёт, но неожиданно поплыло перед глазами и… отпустило. Стало удивительно легко.

Тонечка даже испугалась своего воздушного состояния, и не зря. Она смотрела на палату сверху. Соседки продолжали заниматься своими делами, а её тело неловко обмякло на тощей подушке. Захотелось кричать, но потянуло куда-то вверх, а там…

Вечное ожидание.

Тоня не забыла себя и прекрасно осознавала, что стала серой тенью и болтается в небытии среди таких же несчастных. Те, кто был потемнее — истончался и пропадал, а светленькие, наоборот, крепчали, обретали контур и устремлялись ввысь.

Тоня же оставалась парить серой тенью в мрачном пространстве. Однажды до неё дошло, что здесь находятся все те, о ком мало кто вспоминает на Земле. Вот о ней помнил только работодатель.

Он содержал «Лавку древностей» и продавал разные интересные штучки из старины.

Ассортимент был незатейливый, но колоритный. Множество бабушкиных прялок, ступок, мельничек, корыт… Тоне нравилось работать в «Лавке древностей».

Её работодатель создал там особенную атмосферу, и Тонечка частенько погружалась в фантазии, представляя себя ловкой крестьянкой или оборотистой купчихой, образованной боярышней или даже царевной-прогрессором.

Покупателями в лавке были в основном иностранцы и их привозили на автобусе, а в остальное время редко кто заходил, и Тоня запоем читала книги. Это была её страсть. Когда-то она гордилась тем, что много читает, но после тридцати стала воспринимать книжную зависимость как болезнь. В книгах всё было ярче и интереснее. Жизнь проходила мимо, пока Тоня жадно следила за приключениями героинь.

Она пыталась переключиться на полезные книги, чтобы заскучать и наконец-то бросить чтение, но авторы подавали материал так интересно, что Тоня вновь увлекалась и не замечала, как сменяются года.

Однажды она волевым усилием ввела в свою жизнь новое увлечение: умея хорошо рисовать, она решила иллюстрировать прочитанные книги. Однако её работодатель резонно заметил, что таким образом она продолжает сидеть и пялиться в экран.

— Иди рисуй на улице! — посоветовал он.

— Граффити? Нет, мне не нравится… это неаккуратно, и даже хорошие картины почему-то выглядят неопрятно.

Тогда мужчина что-то поискал в интернете и показал Тоне:

— Вот смотри, какие прелестные маленькие зарисовки делают возле люков или на крошечном элементе стены. А тут целая картина на асфальте, как будто черти вылезают из бездны.

— Но эти картины недолговечны, — возразила женщина, но её взгляд не отлипал от оригинальных сюжетов. Они были грандиозны или очаровательно милы. А главное, всё это видели люди и сразу высказывали своё мнение. Так Тоня стала художником-любителем стрит-арт и вылазки на улицу пошли ей на пользу.

У неё даже появились новые знакомые, но своё сорокалетие она всё равно встретила на работе в одиночестве. Быть может, если бы больше зарабатывала и приоделась бы, то кто-нибудь начал ухаживать за ней, но денег хватало только на оплату коммунальных услуг, еду, книги и поддержание дачного домика в сносном состоянии. Вот такая жизнь была у Тони, а дальше было бы только печальнее.

Она осознала это с особой отчетливостью только сейчас: все-таки раньше она ныряла из одной книги в другую и жила чужими делами, эмоциями, а сейчас поняла, что жила она так, что кроме работодателя никто не заметил, что её больше нет.

— Правильно поняла! — раздался возле Тони голос.

Она вздрогнула и начала оглядываться, но повсюду бродили всё те же серые тени, такие же никчемные души, как она.

— Мир меняется, и зла на Земле больше не будет, — торжественно объявил голос.

— Да? Это здорово, — искренне обрадовалась Тоня.

— Светлые души получат больше сил и возродятся, — продолжил голос.

— Это хорошо, — кивнула Антонина и вновь была искренна. А ещё была счастлива, что с ней хоть кто-то заговорил. — А я? Что будет со мной?

— Ты не злая и гневливая, — констатировал голос, — не завистливая, не спесивая, не ленивая.

Тоня замерла и слушала, боясь пропустить важное для себя, но вот это «не» чуточку насторожило её.

— За всю свою жизнь никого не убила, не обидела, не оскорбила, не украла и не сделала подлости.

Антонина оказалась права, это «не» звучало осуждением. Вроде дурно о ней не говорят, но кроме разочарования ничего не чувствуешь. А ведь всегда считала себя хорошим человеком, а тут получается, что она всего лишь не плохая!

— Однажды ты совершила поступок. Принесла брошенного котенка домой, — произнес голос, но Тоня вынуждена была признаться:

— У мамы оказалась аллергия и мне пришлось вернуть его туда, где взяла, — прозвучало жалко.

Но в те времена не было приютов для животных, да и откуда девочке было знать о том, что делать с никому не нужным котенком. Она сделала тогда, что могла: спросила у соседей, не нужен ли им котик, позвонила одноклассникам… Тоня хорошо помнила своё бессилие, выпуская из рук тёплый комочек. На всю жизнь запомнила — и больше никогда не подходила к животным, чтобы случайно не обмануть их доверия, как в детстве.

— Ты взялась расписать стены старого детского садика, но не довела до конца…

— Мама сказала, что надо мной все потешаются, потому что я сама купила краски и за работу ничего не попросила. А она даёт мне деньги не для того, чтобы я…

Голос больше ничего не говорил, и Тоня понимала — почему. Она больше никогда никуда не лезла со своей инициативой, да и не требовалось больше. А если помогала кому-то, то только в своих мечтах. Уж там-то она разворачивалась во всю!

Молчание затягивалось и Тоне показалось, что она опять будет бродить в безвременье целую вечность.

— Я дам тебе шанс, доказать, что ты полезна миру.

— Спасибо. А что мне надо будет делать?

— Зажигать в сердцах людей свет.

— Но как? — опешила Антонина. — Что я могу?

— Ты займешь место в одном из своих перерождений, и когда я увижу, что твоими стараниями зажегся свет в чьей-то душе, а в мире стало светлее, то твоё будущее будет пересмотрено.

— Ох… как же это…

Душа Антонины заметалась.

— …но разве можно в прошлом что-то менять? — вырвалось у неё.

— Это твоя задача, а об остальном не думай.

— Но…

Тоня понимала, что сейчас самое время задавать умные вопросы, но она слишком разволновалась, а тем временем вокруг всё стало исчезать, потом её окутала темнота и тут же вытолкнуло в свет.

— А-а-а-а-а, — закричала она, почувствовав удар по попе.

— Какая крепенькая девочка! Красавица! Иди к мамочке, — засюсюкал кто-то.

— Какие у нас умненькие глазки, какие крепенькие ручки… — раз за разом слышала Антонина и фыркала.

Ну, где там ум они приметили, если у неё всё в глазах расплывается, причем как зрительно, так и в мыслях.

Но в рассеянности сознания было спасение, потому что ощущать себя младенцем было тоскливо, странно и… противоречиво.

Этот период остался в её памяти отрывками. Она запомнила ласковые руки и голос мамы, басовитое жужжание отца и грубоватый голос деда. Как бы Тоня ни пыталась сосредоточиться и напомнить себе, что является младенцем только внешне, каждый раз таяла и испытывала эйфорию при контакте с близкими. Она буквально погружалась в чистую, ничем не замутненную радость и это было волшебно.

Мама, отец, дед часто брали свою кровиночку на руки и носили по дому, воркуя над ней.

Тоня от души дрыгала ножками и умилялась радостным возгласам взрослых. А ещё ей нравилось касаться своими крохотными пальчиками лиц родных. Они от этого впадали в экстаз и даже суровый дед восторженно лепетал всякие глупости.

Ещё были няньки и какие-то старухи. Их Тоня невзлюбила сразу. От них дурно пахло, но все делали вид, что не замечают этого. Нянька постоянно дышала на маленькую Тонечку чесноком или луком, а старухи воняли издалека. То ли они плохо следили за своей гигиеной, то ли дело было в невозможности освежить одежду. Как бы то ни было, Тоня терпеть не могла, когда они брали её на руки, но, признаться, делали они это не часто. Мама не любила этого, а сама Тоня в таких случаях плакала и выкручивалась. В ответ на свой малышовый протест всегда слышала осуждающее:

— Строптивица растет! Ишь, норов кажет. Ты, матушка-боярыня, поменьше балуй её, а то пропадет девка через выкрутасы свои.

— За языком следи, а то отрезать можно! — изредка огрызалась мама.

— Ой, матушка, это я так… по бабьей дурости, — тут же отступала вредная старуха, но все они умели очень хорошо притворяться.

Тоня никак не могла понять, зачем мать держит подле себя баб и старух. Она такая молоденькая и ладная, а окружила себя стервятницами. Ну, ладно, толстая нянька. Она хоть и дышит чесноком, но вовремя меняет описанные тряпки и ловко подмывает, а остальные…

Антонина вновь не успела додумать и потерялась в буднях, лишь изредка выплывая из рассеянности и играя с родичами. В следующий раз она хорошо осознала себя на руках деда.

— Э, ягодка моя, отпусти-ка бороду! Дай своему деде свободы… — просил Тоню крепкий старикан. Она из озорства наоборот крепче ухватилась и потянула его к себе, чтобы погладить по щеке. Соскучилась. Очень соскучилась и не могла себе объяснить столь сильную привязанность.

— Деда-а, — пролепетала вдобавок и, видя его радость, сама обрадовалась и неожиданно для себя засмеялась.

— Ах, моя красавица! Умница и ладушка! Слышали? Знает, кто ей деда! А как заливается смехом… Моя любимая кроха!

Потом были первые шажочки и выезд из Москвы. Другой терем*(раньше теремом называли женский этаж, как правило, верхний), новые люди и свежий воздух. Только там Тоня поняла, насколько жарко и душно было в городском тереме. Понятно, что её боялись простудить, но только перебравшись в деревню, она наконец-то, вздохнула полной грудью.

В дом Тоню приносили только ночевать, а все остальное время её выгуливали в саду, и если бы не комары со слепнями, то счастью малышки не было бы предела.

Вся эта благодать сменилась возвращением в город и знакомой духотой. Мало того, что терем топили днём и ночью, так ещё в одной горнице вместе с крохой спала нянька, а она мало того, что храпела, так ещё зад её по ночам барствовал и трещал без умолку.

Но что она могла поделать? Возмутиться? Сказать? Ведь уже сносно лепетала! Но никто не вслушивался в её слова. Говорит — и ладно! Тоне казалось, что она могла прочитать стихи и в ответ на это слушатель только мотнул бы головой, отгоняя наваждение, и улыбнулся бы, как ни в чём не бывало.

Но, конечно, дело было не только в невнимании к выходящим за рамки потребностям малышки. Тоня уже поняла, что в тереме каждая женщина занимает определённое положение, и сдвинуть её непросто. А все потому, что дед Тони — думный дьяк разрядного приказа! Над Еремеем Дорониным стоит только боярин Кошкин-Захарьин и сам великий князь, а остальные… Тут всё сложно.

Большинство бояр да князья, безусловно, выше по положению и зовут дедушку Еремейкой, а кое-кто и пальцем грозит, но к ногтю прижать не смеют, как любого другого думного дьяка.

Вон как достаётся ото всех дьяку хлебного приказа! Вечно он виноватым выходит перед всеми, а Доронину поди скажи гадость, если он ведает делами всех служивых людей.

Но это пока Тонины догадки. Из подслушанных разговоров она сообразила, что Московское княжество разрастается, и роль думных дьяков растёт. Раньше они были кем-то вроде секретарей-помощников у думных бояр, а теперь они главы приказов, и уже бочком сидят в думе, да что-то присоветовать могут.

Ну, да бог с княжеством! Тоня узнала, наконец, что её имя Евдокия! А то раньше ягодкой звали, да радостью маминой, а теперь вот Дуняша чаще проскальзывать стало. А ещё она познакомилась со своей старшей сестрой Марией! Машенька оказалась старше всего на пару лет, но её уже сажали за работу, и пока малышка Дуняша тискала в ручках тряпочки, та крутила веретено под присмотрим других женщин. А мама вновь была беременна: в семье ждали мальчика.

Как только у мамы округлился животик, Дуня перестала быть центром внимания домочадцев и дворни. Рядом с ней чаще всего оставалась Маша и её нянька. Дунина же толстуха только продолжала ночевать рядом, а остальное время теперь крутилась возле мамы. Все ждали наследника, и разговоры были только об этом.

Дуня приходила в ужас от того прессинга, что устраивали женщины своей молодой боярыне.

Они без конца капали ей на мозг, что роду необходим наследник, что без него худо, а вот она родит и жизнь переменится, и не будет как в семье подьячего Никифорова…

В конце концов Дуня стала уводить Машу, слушавшую весь этот бред с широко раскрытыми глазами. Они забирались в общую горницу и играли там, а если их гнали оттуда, то забегали на кухню, усаживались в уголке и слушали незатейливую болтовню кухарки с дворовыми.

Бывало, что девочки выбирались во двор, забирались на поленницу и смотрели через забор на улицу. Другим развлечением стало подглядывание за тем, как боевые холопы упражняются в мастерстве, дворовые хлопочут по хозяйству, а девицы сплетничают. Иногда обе малышки засыпали на своем посту, но просыпались уже в постелях. Машина нянька и остальная дворня зорко приглядывали за крохотулечками.

Дуня впитывала все происходящее, как губка. Ей интересно было слушать чужие разговоры, смотреть на прохожих, помогать что-то делать. Для неё всё было ново. А ещё малышка старалась больше говорить, и ответственная Маша поправляла её, когда та ошибалась. Девочки всё время проводили вместе, а Машина нянька не возражала. Её приставили к Марии в качестве наставницы, и она обучала девочку рукоделию. Потом ей досталась бы в ученицы Дуня, но раз кроха уже пристроилась рядом, то женщина возражать не стала. Маленькая Евдокия не доставляла никаких хлопот.

Но однажды весь двор Дорониных погрузился в траур.

Старшая сестра Мария обнимала Дуняшу за плечики и плакала вместе со всеми. Из разговора Дуня поняла, что с беременностью мамы что-то пошло не так и боярыня потеряла ребёнка. Теперь все затаились в ожидании, выживет ли она сама.

Этот период Дуняша запомнила надолго. Дед ходил хмурый и бросал фразы вроде того, что он говорил, что невестка слабая и надо было родниться с другим родом. За эти слова Дуня грозно смотрела на него и не давалась в руки. Дед кряхтел, ворчал и обиженный уходил в княжеский приказ на работу.

Отец в эти дни посерел лицом и подолгу засиживался в общей горнице, гипнотизируя свечу на столе. На женской половине все притихли и с подозрением поглядывали друг на друга.

А к матери ежедневно приходила лекарка, и тогда все начинали бегать, исполнять её приказания. Дуня крутилась возле неё, стараясь следить за её действиями. Малышка надеялась хоть чем-то помочь, понимая, что у неё есть более современные знания, но это стремление было слишком наивным. Никто её не подпускал к матери, да и слушать бы не стал.

Но, слава богу, лекарка оказалась знающей особой, и впору было Дуне поучиться у неё. Во всяком случае боярыню не только отпаивали травами, но ими же обмывали и даже внутрь делали спринцевание. Вот это остудило Дунин порыв лезть в дела, в коих она понимала поверхностно.

Мама выкарабкалась и все зажили по-прежнему. Дуня и Маша стали не разлей вода. К Машиному обучению присоединился отец Варфоломей, а Дуня продолжала держаться сестры и слушала чему он учит. Учебы в её понимании не было, зато заучивание церковных текстов процветало махровым цветом. Маленькая Маша плакала, когда отец Варфоломей сердился на неё за нерадение и смотрел, насупив брови и тогда Дуня поднимала ор, созывая всех вокруг.

Это работало и постепенно отец Варфоломей умерил свой пыл, но любви к детям ему это не прибавило.

Постепенно Машеньку втягивали в женские повседневные хлопоты и свободного времени у обеих боярышень стало мало. Из дома они выходили, а Дуню несли на ручках, только в церковь. Да, собственно, в Москве таким малявкам ходить было больше некуда.

Когда девочки подрастут, то начнут получать приглашения на девичьи посиделки в боярские семьи и даже в княжеский терем. Общение в этом времени между женщинами оказалось активным. Девушки знакомились со своими ровесницами на посиделках, а выйдя замуж, поддерживали связи при помощи снующих по всем дворам сказительниц-старух и свах. И конечно же, если женщины дружили, то могли зайти в гости, но только на женскую половину.

Больше свободы у маленьких боярышень было в загородном имении, и Дуня часто подбивала Машуню погулять без присмотра. Они убегали ловить лягушек, раков и рыбу, искали речной жемчуг, выкапывали разные корешки и пробовали жарить их на костерке. В эти моменты они наслаждались самостоятельностью, не замечая, что за ними всегда следует их нянька и парочка старых боевых холопов, а убежали они меньше чем на сотню шагов. Так прошли первые шесть лет Дуняши.

Только на шестой свой день рождения Дуня поняла, что её сознание более не уплывает от усталости и напряжения. За прошедшие годы мама всё-таки родила наследника, и он в длинной рубашечке сейчас сидел вместе с женщинами, пытаясь выстроить башенку из берестяных коробочек.

— Дуняша, опять мечтаешь! — воскликнула сестра и отобрала веретено. — Что ж ты за хозяюшка будешь, если тонкую нить спрясть не можешь!

Дуня улыбнулась и пожала плечиками:

— Машенька, мне всё одно не быть такой же искусницей, как ты!

Сестра попробовала нахмурить бровки, не желая соглашаться с тем, что у Дуняши что-то не получается, но улыбка сама собой полезла на её лицо, потому что приятно было услышать, что она искусница.

Маше нравилось возиться с нитками, тряпочками, придумывать рисунок для вышивки и исполнять его. Она могла часами сидеть с рукоделием и не замечать времени. Отвлечь её по силам было только выдумщице Дуняше. Та с удивительностью легкостью «придумывала» новые способы вышивки, которые поражали всех, но сама изобретательница быстро теряла интерес к воплощению своих задумок. Она и в прошлой жизни частенько загоралась, увидев великолепные работы рукодельниц, вышивала-вязала-шила одну-две вещи и остывала, возвращаясь к книгам.

А вот Маша по подсказкам сестры создавала шедевры, и слава о ней как об искусной рукодельнице пошла по всей Москве, даром, что девчонка совсем. Всего восемь лет.

— Поиграй с Ванюшей, — попросила Маша, подметив, что малыш начал кукситься, — а то он заскучал.

— Мы тогда в сад пойдем! — подскочила Дуня и потянулась поднять с пола братика.

— Зачем это? Пусть здесь сидит, — встрепенулась бывшая её нянька-толстуха. — Прохладно нынче.

— Вот и помоги бояричу одеться! — грозно сведя светлые бровки, отчеканила Дуня.

Господи, она впервые в жизни велела кому-то что-то делать!

Но все эти женщины жили за счет её семьи и не утруждали себя работой. Дуня этого не понимала.

Она прекрасно помнила, как экономила в прошлой жизни и боялась потерять работу, да и здесь видела, как с рассвета до заката хлопочут дворовые девки за еду и кров. Эти же… рукодельницы… одна видимость, что они чем-то заняты! А ещё на каждый праздник смотрят жадными глазами на маму, ожидая подарочки — и ведь получают!

Дородная бабища бросила взгляд на сидящую у окна хозяйку, но та с улыбкой посмотрела на дочь и одобрительно кивнула. Она знала, как Дуняша не любит кровавые россказни о святых. А тут как раз затянули сказание о страданиях Иулиании Вяземской.

И то правда, много зла творили вороги в злобе своей, но то, что чуть более полувека назад совершил смоленский князь, шокировало всех. А Дуня, когда впервые услышала эту историю, то долго не могла поверить, что все это не выдумка.

Там ведь мало того, что один князь в гостях у другого совершил убийство, возжелав его жену. Так он очень удивился, получив жесткий отпор от овдовевшей по его воле княгини и отрубил ей руки, ноги, а после бросил искалеченное тело в реку.

Дуня не могла слушать про такое. Её начинало трясти, а сознание не принимало подобной жестокости. Но это было.

Про смоленских князей Дуня более пока ничего не знала, а вот в Москве в ту пору сидел дед нынешнего князя Ивана Васильевича и был он сыном Дмитрия Донского.

Ей и Маше уже начали рассказывать о московских князьях, но говорили так путано, что ничего не было понятно. Она даже не смогла узнать, какой сейчас год!

Отец Варфоломей изредка монотонно жужжал о походах того или иного князя, о сытных и голодных годах, о заговорах и казнях, потом перескакивал на историю присоединения других князей с боярами к Москве или их уходе. И все это вливалось в уши девочек без какой-либо системы.

Маша давно перестала пытаться разбираться в последовательности событий. Всё что нужно, она заучивала, а об остальном даже не задумывалась, и только вопросы младшей сестры заставляли её морщить лоб.

А вот Дуня не сдавалась и пыталась встроить полученные знания в упорядоченную систему, выделив для себя ориентиры.

Так она вызнала, что чуть более десяти лет назад умерла Софья Витовтовна. Уж об этой особе Дуня слышала и даже видела картину, на которой княгиня прилюдно срывает пояс с родственника мужа, обвиняя его в воровстве. Последствием её поступка стала война за престол, ссылка и ослепление сына, получившим прозвище Василий Тёмный.

С большим трудом было возвращено княжение.

Кстати, покалеченного князя оплакали совсем недавно, но Дуня узнала об этом случайно.

Она услышала разговор, что молодой великий князь Иван Васильевич сразу после смерти отца ослепил его любимого воеводу. Вот так.

Отец Варфоломей как-то обмолвился о Жанне Д‘Арк. Она уже прославилась и погибла. Ещё он говорил о правителях других стран и плевался, что какой-то Хуан намерен назвать своей наследницей дочь Изабеллу. Дуняша догадалась, что это будущая Изабелла-католичка*. Сейчас она ещё девочка. На фоне имени Изабеллы вспомнилось открытие Америки и путаница с Индией. А ведь когда Колумб мечтал открыть Индию, там уже побывал тверской купец Афанасий Никитин!

Вот за него душа у Дуняши заболела. Она читала, что он умрёт в 1475 году в бедности от болезней. Афанасий Никитин был великим путешественником, но посредственным купцом, увы. И ей даже хотелось поскорее подрасти, чтобы разузнать о нём и, если получится, то помочь.

Ах, как бы ей расспросить обо всем, не вызывая подозрений? Отца Варфоломея прямо трясёт всего, когда маленькие боярышни пытаются задавать вопросы. Он воспринимает это как неуважение, и в ответ заставляет десятки раз повторять псалмы*. (хвалебные молитвенные песни) Маша боялась отца Варфоломея и благоговела перед ним. А вот Дуня только недавно перестала глядеть на него исподлобья. Уж больно он достал её наказаниями и нравоучениями.

Священник ждал от неё раскаяния в проделках, а она не раскаивалась и молча бубнила псалмы, сердито косясь на него.

Дуня не считала грехом придумывать игры для сестры и брата, задавать вопросы и настаивать на своём. Она упрямо не каялась, а он заранее знал о её проказах от наушниц и выедал мозг нравоучениями, озвучивал наказания и проверял, как она их исполняет.

Отношения с мамиными приживалками у Дуняши тоже не наладились. Машуня как-то услышала, что женщины ябедничали маме на Дуню и тоже перестала с ними общаться.

Вот и сейчас Мария с неодобрением посмотрела на встрепенувшихся теток и отложив свою работу заявила:

— Я тоже пойду гулять.

— Да как же это, прясть надо.

— Вот и пряди, а не по углам с Митрохой милуйся! — неожиданно для всех выдала всегда тихая Машенька.

— Что? Да как же это? Матушка, — возопила оскорбленная мамка, — неправда это! Оговор!

— Мария! — хлестнул окрик матери. — Больно много воли себе взяла!

Девочка упрямо вздёрнула подбородок и с неприязнью посмотрела на возмущенную её словами приживалку. Она была какой-то дальней родственницей отца и оставшись без мужа, пришла жить к ним в дом. Её не обижали, и отец даже обещал выделить приданое, если та надумает вновь выходить замуж. Детей с первым мужем не успели нажить, так почему бы не попробовать наново?

Но Матрёна успела оценить другой образ жизни и не собиралась выходить замуж, а вот в блуде себе не отказывала. Никто бы ничего не сказал, делай она это по-тихому, но женщина то с одним жмётся в доме, то с другим, а у людей глаза не завязаны и рот им не прикроешь, а в доме подрастают боярышни.

Мария не сама догадалась, что легкомысленное поведение приживалок выйдет боком её репутации, а подслушала разговор мамы с отцом. Мамочка попросила его начать приглядывать Машеньке жениха и посетовала на поведение Матрёны.

Вот тогда и Мария обратила внимание на это. Она ещё ребенок, но через пару лет отец должен будет договориться с кем-нибудь о жениховстве для дочери.

Ей как раз к тому времени исполнится десять и начнется подготовка к свадьбе. Всё ведь делается неспешно, а жених скорее всего окажется из другого города. Уйдет год на приезд родственниц будущего мужа, чтобы посмотреть на невесту, одобрить, вернуться домой и рассказать. Потом отцы выгадают время среди церковных праздников, чтобы встретиться и предметно обсудить приданое. Вот ещё год долой. И это если всё сразу сладится, а может, и не договорятся семьи, и тогда всё начинать сначала или обращаться к свахам.

Ну, а там только поспевай к пятнадцати годкам невесты заполнить её сундуки и оповестить всех родственников о том, куда ехать на свадьбу. Гостям за год надо знать, куда и к кому ехать, чтобы все ладно вышло.

Мария ещё плохо представляла, как все это будет, но уже переживала, а такие как Матрёна покоя не добавляли.

Эта родственница наушничала отцу на мать, а матери на отца. И Мария никак понять не могла, как так получается, что мама — хозяйка, Мария старшая дочь, но они ничего не могут сделать с Матрёной и другими приживалками. Дуняша правильно говорит, что душно ей среди этих баб. Маленькая она, но большая разумница! И интересно с ней, не то что с этими клушами-кликушами.

— Прости меня, матушка, что вслух сказала то, о чём все шепчутся, — повинилась Маша, но всем было ясно, что девочка бросила вызов.

Боярыня побледнела и сердито взглянула на Матрёну.

Дуня подошла к сестре, взяла её за руку и ободряюще сжала ей пальцы. Мария была благодарна ей за это. Она даже не поняла, как осмелилась сказать такое, но каждая из этих женщин лицемерно требовала от неё достойного поведения, чтобы никто ничего не мог сказать плохого, а сами…

— Девочки, идите гулять и Ванюшу забирайте, — медленно произнесла боярыня и, найдя взглядом замершую испуганным болванчиком дворовую девчонку Любашку, кивком головы велела следовать за детьми.

Любка сидела в горнице, чтобы подать-убрать, а тут ей доверили детишек! Она подскочила, низко поклонилась, бормоча что вроде «оправдаю доверие… не посрамлю… отслужу, молиться буду…», и бросилась вон.

А боярыня хищно прищурилась, решаясь избавиться от всех приживалок разом. Раньше она боялась осуждения, слухов о немилосердности, но если всё сделать по уму…

Вот только надо будет потом побольше милостыни возле церкви раздать, чтобы люди не сомневались в благочестии дома Дорониных.

Дуня позволила Любаше помочь себе с одеждой: всё на завязочках и одно надевается на другое. Маленькому человечку не справиться, не запутавшись. Благодаря ловкости Любаши и выскочивший вслед няньки Ванечки оделись все быстро и высыпали во двор.

Дом в Подмосковье был огорожен не просто забором, а массивной стеной из бревен. Вдоль верхней части стены были устроены переходы для обороняющихся и сооружены навесы. Дуня не знала, от дождя или от стрел, но выглядело всё внушительно.

Она помнила из истории, что разбойничьи набеги доходили до Москвы, и Подмосковные имения частенько бывали разграблены, но дед отчего-то не волновался, посылая семью сына сюда. Может, не всё так плохо? Вот уж шесть лет её вывозят из Москвы на лето, и ни разу ворота не закрывались днём.

Серпень (август) перевалил уже на вторую половину, и заметно похолодало. Скоро всем им возвращаться в город, а пока женщины в имении солят всё, что можно солить; сушат дары леса и летние сорта яблок; обмолачивают ячмень, полбу; готовятся собирать гречу. Потом настанет черёд уборки капусты и осенних сортов яблок, а вместе с этим бабы и ребятня пойдут в лес за брусникой и клюквой… потом начнут сеять озимые. В общем, дел невпроворот, и это только те, в которых участвовала Дуня, а крестьяне попутно заготавливали корм животным, продолжали возиться в огородах и выезжали на поля.

— Машунь, Ванечка, пошли собирать шишки, мох и веточки, — предложила Дуняша.

— А зачем?

— А мы потом из них себе игрушек наделаем!

— А как?

— Сначала надо собрать, а там увидим, что и как, — задорно улыбнувшись и потянув братика за рукав, Дуняша показала, какие веточки ей интересны.

Любаша, глядя на увлечённых маленьких хозяев, улыбалась и радовалась, что вырвалась из-под догляда старших женщин. Уж больно они придирчивы и взыскательны ко всем, кроме себя.

Вот и нянька маленького боярича свалила догляд на Любашу, а сама на скамью села и дремлет, благо из теремного окошка её не видно. Скоро Ванюшу передадут дядьке, вот она и не старается ходить за малышом.

Любаше же пришлось по душе собирать в корзинку сосновые и еловые шишки, поздние цветочки, душистые листочки смородины, серебристый мох, кусочки сосновой коры или корявые веточки… во всем была красота, и даже жаль, что люди ценили другое. Девчушке было интересно, что придумает изготовить из лесного богатства младшая боярышня.

Любаша давно приметила, что малышка не проста и бо́льшая искусница, чем её сестра.

Только никто не видит этого, потому что малышка все свои придумки отдает старшей, а у той ручки золотые и все впрок идёт, но мастериц много, а розмыслов единицы.

Любаша от такой крамольной мысли, что девочка, пусть и боярских кровей, может быть розмыслом, даже оглянулась — вдруг кто-то догадался, о чём она думает? Но нет, никого боярские детки не интересовали. Лишь парочка старых боевых холопов рассредоточилась и приглядывает за окружающей обстановкой, да на стене мальчишки за дорогой бдят.

Дуня посмотрела на полную корзинку всякой всякости и, не желая возвращаться в терем, предложила собрать побольше смородиновых и малиновых листочков, чтобы самим сделать водку. Произнося слово «водка», девочка внутренне поморщилась. Она узнала много новых слов и легко приняла их, но запоминать другие значения уже известных слов было сложно.

Одним таким коварным словом оказалась «водка». Здесь и сейчас так называли травяные отвары.

О, их было великое множество! Травницы и лекари составляли сборы от изжоги, вздутия, ломки костей, детского испуга… Дуня путалась с местными названиями болезней, но твёрдо поняла, что местные лекари знали, как обихаживать раны, гнойники, простуды, внутренние болести…

В общем, они даже воздействовали на родники, которые в будущем звали на восточный манер чакрами и — та-дам! — родников в теле человека, по мнению лекарки, было девять, а не семь. Вот и как прогрессорствовать в таких условиях? Тут впору не учить, а учиться самой!

Но сестру и брата она немного поучить сможет. Дуняша рассказала, как следует ферментировать листики и что это не одно и тоже, если просто посушить лист. Пришлось соврать Маше, что это она вызнала у лекарки Катерины, хотя та оберегала свои знания и, как показали будущие столетия, напрасно!

Особенно старался собирать листики Ванятка. Ему почудилось, что важно соблюдать размер и он сосредоточенно выискивал самые правильные листочки, за что получил похвалу от обеих сестричек.

В этот день они долго гуляли, а вечером с важным видом скручивали «уставшие» листики в колбаски и накрыв увлажненным полотном, оставили до утра. Утром первым делом потребовали заварить им оставленные на просушку травяные трубочки, и пили отвар с причмокиванием, закусывая медовыми шариками. Казалось, что до отъезда в Москву жизнь в имении ничего не потрясет, но…

Через две недели боярыня выдала замуж всех приживалок! Сначала Матрёну, а потом и остальных.

Приданое за всех объявили богатое, и женихи слетелись, как осы на мёд. Женщины рыдали, но на их слёзы никто не обращал внимания. Дело в том, что невеста и должна плакать! Надо же показать семейным духам-покровителям, что невеста огорчена переходом к духам другой семьи. Да и всем известно, что если не плачешь перед свадьбой, то будешь плакать в семейной жизни…

Суетно было в эти недели и благодарности за заботу родственницы говорили сквозь зубы. А вот их будущие свекрови остались довольны приданым и низко кланялись боярыне, выражая надежду, что она станет крестницей у первенца молодых.

В тереме осталась только ключница, Машина нянька-воспитательница и приставленная к Дуне Любаша. Дочка сама попросила за понравившуюся ей девушку — и не ошиблась!

Вот с этого момента Дуняша ощутила свободу и начала потихоньку-помаленьку реализовывать вынашиваемые в прошлой жизни планы. Она же, сидя в «лавке древностей», выпестовала множество вариантов развития своего мнимого попаданства, и пусть часть фантазий оказались лишь фантазиями, но остались подходящие заготовки для реализации!

— Мам, скажи Фёдору, чтобы он выделил мне кусочек земли для посадок! — уже на следующий день канючила Дуня.

— Пташечка моя, зачем? Для детского огорода у Маши есть земля.

— У Машки там капуста растет, а мне свой огород нужен и земля для зерна.

— Глупости! Ради баловства хорошую землю…

— Не-не-не, мама я возьму землю у речки. Фёдор сказал, что она уже не родит ничего.

— Так, а тебе зачем такая? — удивилась боярыня.

— Хочу накормить землю и посмотреть, что будет.

Боярыня Милослава засмеялась и потрепала дочь по голове:

— Какая ты у меня выдумщица! Как же ты её кормить будешь? С ложечки или черпака?

— Мам, ты вели отдать мне тот кусочек — и всё увидишь!

— Ну хорошо, свой огородик раскопаешь рядом с Машиным, а детское поле будет у реки.

Скажу Фёдору, чтобы оградку поставил, а то животина всё тебе потопчет.

— Спасибо, мамулечка, ты самая лучшая!

— Беги уж, непоседа!

И Дуня побежала. За кусочек полукилограммового маслица, которое она экспроприировала на кухне, долговязый подросток Митька натаскал ей ил с речки и раскидал его по полю. Потом он вместе с Любашей разводил водой в кадке навоз и щедро оплескал им землю. За порчу кадки Дуне влетело от ключницы, но вскоре боярышня сумела растопить сердце рачительной женщины. А пока Дуняша велела своим помощникам рассыпать золы и толчёной скорлупы, что насобирали за несколько дней, а потом посеять горох.

— Так первые числа вересеня уже! — ахнул Митька. — Не успеет горох вызреть.

— А мне не надо. Пусть взойдёт и чутка подрастёт, а потом его нужно будет скосить и в землю заделать.

— Чудишь ты, боярышня!

— Не тебе судить! — накинулась на парнишку Любаша. — Сказано, что делать — и делай!

Избаловала тебя боярышня подарками. Виданое ли дело: смерду судить дела боярские!

Митька сгорбился, опустил голову. Любка права была, напоминая про съестные отдарки за небольшую помощь. Где бы сирота ещё так выгодно устроился? Селяне, если брали его на работу, то все соки выжимали за еду, а боярышня кормила, да ещё с собой давала то, что продать можно. Масло он на мёд сменял, но после пожалел, потому что давеча боярышня дивную сладость дала ему попробовать — и мёд после неё простецким показался.

Любка сказывала, что на то угощение, что ему дали попробовать, полная кадка молока ушла!

А всего той сладости плитка размером в две мужеские ладони вышла. Но вкусно! До чего же вкусно! Даже ключница подобрела и сказала, что попробовала княжеское угощение.

А Дуняша торопилась. Сентябрь набирал силу, а ей хотелось многое успеть сделать. Сирота Митька вскопал ей огород, а дорожки выложил плоскими камешками. Маша тоже так захотела, и пришлось велеть Митьке ей то же самое сделать.

Всем кухонным работникам Дуня наказала очистки выносить в огороженное жердинами место, кидать и пересыпать землей, а будут опилки от каких работ — то их ссыпать туда же.

Правда, очисток было мало, потому что всё расходилось животным. Тогда Дуня вспомнила о ботве. Вот её было много, и Митька запарился сносить всё в одно место, пересыпая землей, листовым опадом, навозом и даже несколько вёдер ила с болотным торфом туда пошло.

Дуня немного запуталась в огородных делах, но решила, что чем больше — тем лучше, всё перегниёт рано или поздно. Получился целый ряд из компостных горок с неё ростом. Немного постояв возле своего творения, она велела прикрыть кучи подмокшим сеном. На неё покосились, но исполнили.

На будущее Митьке велено было не забыть закопать в землю взошедший горох и даже уплачена копеечка за этот труд.

Погода испортилась, и Дуня с Машей засели на кухне.

Ключница по велению боярыни выделила девочкам место, и под руководством Машиной няньки-воспитательницы маленькие боярышни учились заготавливать продукты впрок. И тут Дуняша тоже не постеснялась поэкспериментировать. Она с интересом училась квасить и солить, а сама в свою очередь научила сестру, её няньку и Любашку мариновать овощи. И так у них всех это хорошо получилось, что вскоре длинный ряд горшков стоял в погребе со странными надписями: салат капустный, салат морковный, свекла по-китайски, лучок по-венгерски, салат огурцовый, икра свекольная, сладкая брюква…

А фишка всех заготовок была не в том, что из нескольких ингредиентов составляли салаты или что для консервации использовали яблочный уксус, а в добавлении в маринад сладости. И нет, не сахара или меда, а патоки! Дуня ещё тогда, когда в имении собирали сладкие летние сорта яблок, попросила Машину няньку помочь сварить патоку, причем в самом густом её виде, которая получила отдельное название бекмес. Конечно, в южных странах бекмес варили из винограда, но у Дуни для эксперимента были только сладкие яблоки.

Там все просто: знай, уваривай сок, да процеживай. Единственная хитрость состояла в добавке свежегашеной извести или порошка из белой глины. Дуня не решилась использовать известь, хотя её достать было нетрудно, и взяла у гончара горшочек с белой глиной. В Подмосковье она не редкость, а в Гжели добывалась аж с 14 века. И вот, когда настала пора консервирования, то в ход пошли кусочки застывшего бекмеса, придавая овощам непривычный новый вкус. Осталось проверить, как заготовки будут храниться.

Дуня планировала зимой использовать бекмес в выпечке вкусностей. Уж больно она скучала по ним. Но когда к ней приставили Любашу, то боярышня сразу же приготовила вместе с ней ореховый щербет из молока, сливочного масла и бекмеса. Эта сладость вызвала восторг абсолютно у всех домочадцев и помогла вернуть добрые отношения с ключницей.

Управляющий имением Фёдор даже намекнул, что неплохо бы отвезти кусочек боярину Еремею на пробу.

Так и сделали, но Дуне пришлось варить новую порцию, потому что первую съели подчистую.

Совсем скоро по ночам стали подмерзать лужи, а зарядившие дожди не давали казать носа на улицу, и боярская семья вернулась в Москву, не дожидаясь окончания месяца листопада (октября).

— Деда, деда, мы приехали! — ещё у ворот закричала Дуняша и сорвалась приветствовать дьяка. Мария тоже хотела бежать к деду, но она уже большая и невместно ей бегать при посторонних. Девятый год уже меряет, так что пришлось ей сидеть с высоко поднятой головой, пока возница не помог слезть.

— Вот егоза! — подхватывая и подкидывая на руках младшую внучку, захохотал Еремей.

Ванюша тоже подбежал и нетерпеливо подскакивая, протянул ручки желая, чтобы его тоже подкинули.

— Машенька, а ты что же? — с улыбкой спросил её дед. Девочка спокойно подошла и чинно поклонилась.

— Ай да умница! Учитесь вежливости, непоседы! — наставительно подняв палец вверх, дьяк подошёл к старшей внучке и обнял, позволяя ей поцеловать себя в щеку. — Как же ты выросла, — с грустной улыбкой произнес дьяк, — прав сын: надо бы уже присматривать жениха, да только в Москве из нашего сословия никого по возрасту подходящего тебе нет. Ежели подале выбрать кого?

Увидев испуганные глаза внучки, дед укоризненно покачал головой:

— Будя раньше времени переживать-то! Страшишься далече ехать — поближе найдем.

Короткий разговор окончился быстро. Дед выпрямился и ответил лёгким поклоном на поклон молодой боярыни.

— Подобру-поздорову ли приехали?

— Все дела в имении завершили, — чинно ответила мама, — припасы заготовили, а то, что пораньше вернулись, так дожди нас с места согнали. Льёт и льёт окаянный, вот мы и заскучали.

Еремей невольно бросил взгляд на облепленные грязью колёса и борта телег, на усталых лошадок и возничих. Крякнул, подумав о бабьей дурости, из-за коей все потащились в непогоду, не дождавшись, когда дорогу хорошенечко подморозит, но ругать не стал. Милослава сама поймет, что жить только своим умом сложно, а то волю проявила и разогнала опытных баб, так пусть теперь пожинает плоды своей ретивости.

— Ну, приехали — и ладно, — огладив бороду, произнёс свёкор и молодая боярыня облегчённо выдохнула. Побаивалась она его и всю дорогу гадала, что он ей выскажет за самовольство с приставленными к ней доглядчицами.

— Тихо без вас, — неожиданно признался дьяк, — жизнь в доме словно остановилась.

Милослава от его слов расцвела и позабыла об усталости. Дорога и вправду вышла трудной, но сидеть в той глуши далее было тошно. Свёкор отчего-то хмыкнул и, подойдя поближе, наклонился к её уху:

— Да и Славка заскучал без тебя, — шепнул он невестке, а та зарделась и посмотрела на него счастливым глазами.

Тут уж и дьяк улыбнулся. Любо ему, что Милослава души не чает в его сыне. Он-то в своё время другую девку приглядел ему, но… сейчас уже можно признаться себе, что к лучшему получилось. Еремей подсобил роду Милославы, а они не зевали и хорошо продвинулись по приказам. Теперь везде у Еремея есть свои людишки. Должности у них не велики, но зато они берут числом и сметливы. Давеча Кошкину одного из родичей невестки посоветовал, так боярин поблагодарил за того разумника.

Еремей отошёл в сторону, пропуская Милославу с оставшимися подле неё женками в дом, а сам остался смотреть, как будут разгружать телеги. Нравилось ему, что сонная одурь сошла с дворовых, все вдруг засуетились, а потом как муравьишки организовались в движущиеся цепочки.

Кто-то покатил в дом бочонки большие и малые, другие потащили горшки, третьи с удалым уханьем взвалили на плечи мешки. На телеге повизгивали поросята, квохтали куры, гоготали гуси, а ветерок подогнал запах солёной рыбки. У боярина слюна набежала, и он крикнул старого Веденея, чтобы тот послал кого в кабак за пивом. Как раз в думе обсуждали пивной вопрос. Дьяк хлебного приказа сообщил о недороде, а когда его лаять стали, то предложил сделать продажу пива государственным делом. Выкрутился шельмец! Вот уже третий день думные бояре обсуждают, как это устроить ловчее. Разбойный приказ на дыбы встал, требуя денег, чтобы нанять больше людишек, кои будут уличать и бороться с будущими пивными неслухами.

Еремей поджал губы, вспомнив о поведении думных бояр, но оттаял, проводив взглядом понёсшуюся в дом Дуняшу. Вот ведь, грамотку ему из имения отписала, как надлежит любимому дедушке обустроить её будущую светлицу! И подарочек сладкий прислала. Кому сказать — не поверят! Сама в два вершка, а сумела повелеть и одновременно подластиться, да так, что не откажешь. Но дивно не токмо это, а само её пожелание по-своему обустроить девичью светлицу. Откуда что берётся в её головушке?

Дуня неслась наверх, подобрав полы рубашки, сарафана и опашня. В этом году она должна была единолично занять светёлку. Вбежав в девичью комнатку, она огляделась. Позади послышалось дыхание запыхавшейся Машки, а потом её аханье:

— Ах, какие большие окошки! Ты же замерзнешь! А стена… какая белая! Но зачем тебе?

Дуня расплылась в довольной улыбке. Дед сделал всё так, как она написала ему. Два крошечных окошка увеличили в высоту на один венец и почти вдвое в ширину. По мнению Дуни они всё равно оставались маленькими, но на большее дед не согласился бы, хотя бы потому, что нельзя превзойти размером окошки в княжьем тереме. Твердых правил на этот счёт нет, но ни к чему соперничать с сильными мира сего!

Окна сделали двойными, правда, вместо стекла стояла слюда, но все равно это было прекрасно! А одна из стен была оштукатурена, как в церкви.

— Что малое окошко, что большое для мороза без разницы, — ответила Дуня сестре. — А вот темнота глазам помеха.

— Ты же не будешь здесь вышивать, — фыркнула Мария, подходя к белоснежной ровной стене и с благоговением проводя по ней рукой.

— Зато буду рисовать!

— Рисовать? Ты придумала новые рисунки для вышивки?

— Нет.

— Но… — девочка растерялась, а Дуня рванула к деду, чтобы спросить, купил ли он кисти и краски.

Еремей велел обождать внучке в общей горнице, а сам сходил на мужскую половину и, вернувшись, вручил девочке горшочек с охрой. Ему приятно было увидеть радость Дуняши, но он вынужден был пристрожить её:

— Отец Варфоломей сказал, что задуманное тобою — баловство, и он придёт посмотреть, что ты там намалевала.

— Спасибо, дедушка! — ничуть не переживая по поводу брюзжания отца Варфоломея, выкрикнула Дуня и поскакала по лестнице скорее к себе, прижимая горшочек к груди.

Ей не терпелось начать украшать стену. А что дед раздобыл только охру, то ничего.

Обойдется она без киновари и сурика, здоровее будет. Разве что сажа пригодится, но её лучше попросить наскрести Любашу.

Не теряя времени, воодушевленная девочка скинула лишнюю одежду и оставшись в одной рубашке, немедленно приступила к творчеству. Она собиралась нарисовать во всю стену дерево и лесных жителей на нём. Из охры можно было получить множество оттенков, а если добавить сажу, то будут ещё сероватые тона. А ещё можно с мелом поэкспериментировать. Этого должно хватить, чтобы получилась неяркая, но интересная фреска.

В первые дни дворовые девки постоянно искали повод, чтобы заглянуть в светёлку маленькой боярышни, посмотреть и доложить старшему боярину о том, что делает его внучка.

Поначалу в доме шушукались о рисовании Дуняши, как о баловстве, но вскоре замысел девочки стал понятен и отдельные штрихи сложились в картину, которая день ото дня становилась краше.

Теперь уже всем хотелось попасть в светёлку девочки, чтобы хоть так приобщиться к маленькому чуду. И немудрено: таких дивных и больших картинок на Руси не было. Каждая Дунина птичка и зверушка на диковинном дереве-цветке были узнаваемы, но в то же время они были не похожи на себя. Вот сова… не такая, как в лесу, а спутать её нельзя. Она кажется умной, даже умудренной! Или волчара… Где ж это видано, чтобы он на задних лапах стоял в засаде на ежа, да ещё с такой предвкушающей мордой? А тут ещё заяц косит хитрым глазом и в лапке держит часы, да не большие, как на кремлёвской башне, а махонькие.

А улыбающаяся улитка размером с ладонь? Или вот ящерка на дереве… еле разглядишь, но на голове у ней маленькая корона! И всё одним цветом… светлая охра, потемнее, ещё темнее и сероватая… Дивно! Невозможно без ярких красок создать красоту, но вот же она и глаз не отвесть!

А главное, стоишь-смотришь, а на душе покойно и никуда уходить не хочется. Из окошка свет льётся и листочки на дереве словно бы живые. Стоишь, смотришь-смотришь — и вдруг замечаешь что-то новое: вон же в корнях дерева мышка с узелком в руках, а в стороне под ворохом упавших листьев крот в смешном колпаке. Бежишь к матушке-боярыне, чтобы похвалиться своей глазастостью, а там узнаешь, что другие гусениц в европейских чепчиках разглядели, и в верхних ветвях солнышко прячется с отеческой доброй улыбкой.

Дуня рисовала две недели и все дни домашние обсуждали её картину. Иногда ей помогала Маша. Девочка с трепетом брала кисть и прорисовывала листочки, как учила сестра, а потом подолгу смотрела на них, удивлялась, что она смогла сделать так красиво.

Мужчинам не было ходу на женскую половину и даже отец там не появлялся, но это не мешало всем всё знать.

С неохотой Дуня прерывалась на походы в церковь, на обучение домашнему хозяйству и чтению единственной в доме книги под присмотром дедова Веденея.

Дед надеялся породниться через внучек с боярским родом более высокого статуса. Сам-то он стоял чином ниже окольничих и даже воевод, хотя с последними уже не так всё очевидно. Но чтобы осуществить задуманное, девочки должны получить хорошее образование. Вот и выделил он им старого Веденея. Тот много где побывал и повидал, а главное, в молодости учился философии в европейском университете и любую книжку объяснить может.

Наконец наступил тот день, когда Дуняша объявила о завершении работы по украшению светёлки. В последние дни она не торопилась, потому что дала Маше задание и сестра шила ей из лоскутков верхнее одеяло.

Мария с девушками собирала из кусочков узор, повторяющий картину на стене. Дуня всего лишь попросила сестру собрать из обрезков, коих накопилось множество, покрывало на кровать, а Маша сама уже усложнила себе работу.

И ведь справилась!

А потом она с дворовыми девушками сделала в таком же духе гору подушечек, и под конец всем девичьим коллективом на окна были водружены деревянные карнизы с занавесками, а на пол брошен сплетённый из верёвки коврик. В будущем плетение усложнится, и это искусство получит название макраме, а пока у Дуни была брошена однотонная и простоватая на вид плетёнка, но она удивительно гармонично сочеталась со всеми новинками в комнатке.

— Девочки, отец Варфоломей настаивает на том, что он должен увидеть ваш рисунок, — обнимая дочек, сообщила Милослава. — Дворня по всему городу разболтала, что вы расписали стену в светелке, как в храме. Слухи пошли…

Маша побледнела, а Дуня сжала кулаки и выпалила:

— Пусть приходит, но не один. Не нравится он мне.

— Доченька, да как же… в девичью, да не один.

— Матушка, а ты съезди в женскую обитель в Серпухове, поговори с игуменьей и заручись её поддержкой, — предложила Машенька. — Пригласи к нам матушку настоятельницу, пусть она посмотрит, а когда заручимся её поддержкой — позовём отца Варфоломея. Там же твоя тетушка живёт и её сестра там же, так может скажут словечко за нас?

Милослава сидела, задумавшись и что-то решив, мотнула головой:

— В Серпухов я не успею съездить, да и игуменья там… — боярыня поморщилась.

Дуня с Машей больше ничего не могли предложить. Дуняша только удивилась сестре, которая вдруг насторожилась против отца Варфоломея. Ранее она ему в рот смотрела.

— Если успею, то приглашу боярыню Никитину с дочерями и Сергееву, — Милослава ещё подумала и махнула рукой: — Спрошу у Ирины, что у Кошкиных приживалкой живет, уместно ли Евпраксию Елизаровну зазвать на смотр картины.

Дуня обрадовалась:

— Спроси, мама, сегодня же спроси!

На Никитиных и Сергеевых у неё надежды не было. Дед говорил о них, как листиках на ветру — куда ветер дует, туда и они всем родом смотрят.

— Ох, дочка, мы словно к битве готовимся, — посетовала Милослава, — надо с отцом вашим посоветоваться.

— Ты с тётей Ириной переговори, — попросила Дуня, — а там видно будет. Не надо пока мужей втягивать в это. Женским умом всё решим, а потом уже надавим на остальных.

— Ишь ты какая! — воскликнула Милослава и засмеялась. — А и верно, Дуняша. Сами красоту оценим и решим, как дальше быть. Но что делать, если боярыня Евпраксия Елизаровна себе такую же красоту домой захочет?

Дуня пожала плечиками, всем своим видом показывая, что нет проблем.

— В её светёлке мне не зазорно бывать.

— И то верно, девушки будут вышивать, а ты рисовать.

— А я? — жалобно спросила Маша.

— А ты покажешь, как такое чудное одеяло сотворила. Как выложила разноцветные кусочки и прошила видно, а что внутри?

Маша расцвела и принялась объяснять. Милослава слушала и улыбалась. Конечно, девушки уже рассказали ей, как щипали и раскладывали тонким слоем овечью шерсть, стегали и только потом соединяли с изукрашенной верхней частью и шёлковой нижней. Боярыня не сразу поняла, почему младшая дочь называет одеяло верхним, но потом пощупала и согласилась, что оно только для красоты.

— Так надо сейчас послать кого-нибудь к Кошкиным и договориться о встрече сначала с Иринкой, — нахмурив брови, решительно произнесла боярыня и подошла к окну. — А если она зазовет к нам Евпраксию Елизаровну, то тогда посмотрим, что делать дальше.

Милослава поводила пальчиком по удерживающей слюду рамочке и вздохнув, пожаловалась:

— Ох, чую я, что отец Варфоломей недобро настроен.

Дочери кивали и с надеждой смотрели на неё. Милослава поджала губы, а потом решительно произнесла:

— А отцу и деду сегодня же покажем созданную вами красоту!

Боярышни тут же помчались вниз ждать деда и отца с работы. А Милослава перекрестилась и покаялась строго смотрящему на неё Николе Чудотворцу:

— Прости, что нарушаю порядок в доме! Не знаю, как иначе защитить светлые детские души…

— М-да, дивно! — в который раз повторял боярин Еремей, покачивая головой и опасаясь ступить сапогом на простенький светлый коврик возле постели внучки.

Он степенно оглядывал светёлку и не находил слов, чтобы выразить свои эмоции. Роспись на стене была хороша, но не только она создавала уют в комнатке. Большие окна, украшенные полотном, богатое покрывало на кровати, натёртый маслом вещевой сундук, лаконичный деревянный столик и чудное креслице, сделанное по запросу Дуняши… а ещё множество мелких вещичек… всё вместе выглядело цельным, удобным и благостным.

— Лепо! Ну до чего же лепо! — в восторге вторил вернувшийся из поездки по княжеским делам отец Дуняши и едва удерживался, чтобы вновь не подхватить дочку на руки и не расцеловать.

— Внучка, а это что же такое? — Еремей и сам видел, что это полки, но какие-то странные.

Их было много, они расположены одна над другой и ещё поделены на квадраты. В каждом отделении положено что-то важное для внучки и вроде бы много всего, а порядок.

— Это? — девочка смутилась. Вводить слово стеллаж ей не хотелось, а как по-другому назвать не придумывалось. — Не знаю, деда, — призналась она. — Но очень удобно ставить туда короба с тряпочками и нитями, кисти, разведённые краски или вот в корзинках разложены осенние дары, что мы с Машей и Ванюшей в имении собрали.

— Вижу. Ладно всё получилось.

— Деда, я думаю, что если у тебя в приказе сделать тако же во всю стену, то свитки удобнее хранить будет.

— Ишь, думает она, — хмыкнул Еремей.

— А что, — подключилась Маша, — всё стену с полками использовать, как карту нашего княжества и раскладывать свитки соответственно карте, а не абы как!

Дьяк открыл рот и выпучил глаза, а потом со стуком закрыл. Медленно повернулся к стене с полками, мысленно себе что-то представил и перевёл взгляд на Машку:

— Это ты сама придумала?

— Про карту? — отчего-то уточнила она.

— Да.

— Про карту — сама.

— А не про карту? — с подозрением спросил Еремей.

— Дуняша сказала, чтобы я себе подобно же во всю стену сделала, только с дверцами, и каждую подписала, чтобы не путаться, где какой рисунок для вышивки лежит и нити разложить по ящичкам.

Дуня улыбнулась, видя Машино оживление. Сестра говорила, возбужденно поводя кистями рук, будто дирижировала оркестром.

— Ишь, какой порядок задумали у себя сделать. Экие вы у меня разумницы. А мне, значит, карту посоветовала… По середке положить свитки московских служивых, по краям подмосковные, а далее…

Еремей потыкал пальцами, мысленно определяя, куда следует положить свитки с именами служивых из Коломны, Дмитра, Каширы…

— Умно, отец! — одобрительно воскликнул молодой боярин Вячеслав и подмигнул раскрасневшейся от волнения жене с дочерями.

Еремей оглаживал бороду и опять качал головой, не в силах выразить своё удивление.

— Стило… иль нет? — ткнул он пальцем на палочки, обмотанные кожаным шнуром.

— То для рисования, — Дуня подскочила и вытащив с полки свиток, на котором она делала эскиз, положила на столик и в несколько штрихов обозначила силуэт кошечки.

— Дивно, — повторил боярин и после того, как рассмотрел силуэт, взял в руки палочку.

Покрутил, наклонился и провёл черту по бумаге. — Удобно, но мягковат стерженёк!

Дуня тяжко вздохнула. Она сама знала, что карандаш у неё не получился. Уж они с Любашей пробовали сажу смешивать с глиной и запекать, потом сажу растирали с воском и клеем… кое-что получилось, но не для продажи. Нужен был графит, а о нём никто не слышал. А Дуняша уже успела помечтать, как она организует карандашную мастерскую, но пришлось распрощаться с этой мыслью. Одна радость: обошлась без свинцовой палочки, воспользовавшись обожжённым в печи стержнем из сажи с белой глиной, а то от свинца на пальце какая-то бяка образовалась.

— С окошка не дует? — обеспокоенно спросил дед. — Волоки ты не захотела ставить, а с ними всё теплее было бы.

— Я в щели тряпичных обрезков подоткнула, а на ночь полотном завешиваю, так что не дует.

Боярин подошёл, поводил ладонью возле окна и удовлетворенно кивнул. Вновь повернулся к изукрашенной стене и увидев что-то новое, крякнул:

— Ну и затейница ты, Дуняшка! А это что? — Еремей пригляделся и увидел, что в дальнем углу сундук не просто так поставлен на бок. Он-то, грешным делом, подумал, что хозяюшка светлицы не придумала, куда поставить второй сундук и задвинула подальше. Боярин подошёл и к своему удивлению убедился, что дверцы у сундука переделаны и теперь его не поставишь, как должно.

— Ерунда какая-то! — хмурясь пробормотал он и потянул за одну из створок. Та легко поддалась и взгляду боярина предстала висящая на поперечной перекладине одежка. Каждая рубаха, сарафан, летник и всё остальное покоилось на хитро сложенных деревяшках.

— Что это? — опешил дед.

— Короб для одежды.

— Я понял, но зачем?

— Чтобы ничего не сминалось и увидеть сразу, не завелась ли моль. Да и удобно…

— Ой-ли! А не из-за лени ли ты это выдумала? Следить за вещами в сундуках — женская повинность, а коли так висеть будет, так чем тебе заниматься?

— Деда! — обиженно воскликнула Дуня, и Машка поддержала её возмущенным взглядом.

Милослава же закусила губу, опасаясь, что батюшка Еремей повелит не портить сундуки ставя их на бок.

Боярин погрозил пальцем, пряча улыбку в бороде и обратился к сыну:

— Погостили на женской половине и хватит. Пошли-ка, поговорим, да и вечерять пора.

Милослава проводила свекра с мужем, а сама подозвала посланницу, вернувшуюся от Кошкиных.

— Ну?

— Внизу Ирина Владимировна дожидается. Я её тайком провела, чтобы она тишком всё посмотрела и боярыне Евпраксии Елизаровне доложила, что видела.

— Ишь ты, тишком посмотреть? Осторожничает Кошкина, — нахмурилась Милослава. — Ну что ж, веди нашу гостью, да скажи Парашке, чтобы у меня в светелке собрала наливочек с закускою. Посидим с Ириной…

Милослава замолчала и, коротко глянув на замерших дочерей, вновь окрикнула недавнюю посланницу:

— Ты Парашке скажи, чтобы в дар Иринке подготовила шкурку… ту, что мне на ворот оказалась мала.

— Все скажу, матушка… побежала я, а то гостья заждалась.

Милослава тяжело вздохнула и с досадой молвила дочерям:

— Ничего толком не сказал наш боярин-батюшка.

— Но дедушке всё понравилось, — возразила Маша.

— Понравилось, — кивнула Милослава, — но будет дожидаться слова отца Варфоломея, — боярыня ещё что-то хотела добавить, но посмотрев на девочек, ограничилась коротким: — Как тот скажет, так и будет.

И видя, что девочки расстроились, погладила их по головам:

— Ничего, мы же не сидим сложа руки? Сейчас Ирину уважим, а она в тереме Кошкиной за нас слово скажет. Вот у нас сильная заступница и появится.

Послышались голоса, а к Милославе подбежала Парашка, чтобы накинуть поверх горничной (домашней) рубахи распашной шушун, и Милослава поспешила встретить гостью. По статусу она была выше дальней родственницы Кошкиной и могла бы встретить Иринку в своей комнатке, но сама Кошкина стояла несоизмеримо выше Милославы и сейчас надо было показать уважение к Евпраксии Елизаровне через встречу Ирины.

Машуня увела Дуню к себе, чтобы мама могла без лишних глаз показать её светелку и без оглядки вести разговор. Девочки еле успели прошмыгнуть, чтобы гостья не застала их неодетыми. То есть, на них была нижняя рубашка и поверх неё расшитая горничная, но в этом позволялось ходить только в кругу домочадцев.

Дуня с Машей еле дождались, когда уйдет тетя Ирина. А когда повеселевшая мама сказала, что завтра им ждать Евпраксию Елизаровну, то Дуняша даже уснуть не могла. Ситуация с росписью вызывала у неё двоякие чувства. С одной стороны она всерьёз обеспокоилась из-за поднявшегося шума вокруг её работы, а с другой ей не верилось, что из такой ерунды кому-то не стыдно раздуть скандал с последствиями. Она могла бы нарисовать действительно шокирующие вещи, но выбрала милый, подходящий её возрасту сюжет и, к полнейшему своему изумлению, ошиблась.

Дед только крякнул, когда услышал, какая важная гостья завтра посетит его дом, но был доволен. А Милослава торжествующе посмотрела на него и весь вечер сидела, как царица.

А на следующий день случился коллапс! Не успела прибыть боярыня Кошкина со своими женщинами, отведать наливочки и посмотреть чудо-картину, как заявился отец Варфоломей. У Дуни даже сердце сжалось в предчувствии неприятностей. Она с тоской посмотрела на Кошкину и потупила взгляд.

Боярин Еремей велел Милославе спуститься и чинно попросил разрешения войти в Дунину светелку вместе с отцом Варфоломеем. Разрешила. Отец Варфоломей вошёл и застыл. Повисла гнетущая тишина. Потом он вплотную подошёл к иконе, перекрестился, благословил присутствующих.

— Постилась ли ты, Дуняша, перед тем, как браться за кисти? — первым делом спросил отец Варфоломей.

Дуня от неожиданности только глазами хлопала, но мама помогла:

— Мы соблюдаем все посты, и ты знаешь об этом.

— Но тут особый пост, чтобы очистить душу перед…

— Уж если у ребенка душа грязная, то… — громогласно влезла боярыня Кошкина. Она сидела в креслице за рабочим столом Дуняши и неодобрительно наблюдала за отцом Варфоломеем. Её перекосило уже тогда, когда священник оставил уличные следы на чистом девичьем коврике.

Да и Иринка вчера рассказала, зачем нужна её поддержка Милославе Дорониной, и та решила, что если ей понравится расписанная стена, то она заступится.

Евпраксии Елизаровне с первого взгляда очень понравилась светелка маленькой Дуняши, как и сама малышка. Она хотела с ней пообщаться, чтобы убедиться, что девочка сама всё рисовала, но ей помешали.

— И что означает сия фреска? — проигнорировав выпад боярыни, непривычно ласково спросил отец Варфоломей.

Дуня насторожилась и мысленно возмутилась: ничего не означает! И шторы ничего не означают, как и кровать, испачканный уличной грязью коврик, сундук… Но надо было отвечать и искать смысл в детской картинке, а то придумают за неё.

— Дерево, — сглотнув, начала говорить Дуня, — это наш мир. А животные… они наше настроение, — тщательно подбирая слова, она пыталась выразить свою мысль коротко, чтобы не дать повод прицепиться к пояснениям.

— Настроение? — всё же заострил внимание отец Варфоломей.

— Волк выискивает, чем поживиться; зайцу надо всё успеть и никому не попасться; улитка рада тому, что просто живёт…

Дуня замолчала. Лица взрослых вытягивались в удивлении, и она поняла, что наговорила уже достаточно.

— Хм, вот оно как. Улитка рада тому, что просто живёт, — глубокомысленно повторил отец Варфоломей. — Значит, ты решила, что можешь наделять бездушных тварей божьих собственным предназначеньем? Решила оспорить…

— Гхм, — кашлянул дед и строго посмотрел на него.

Дуня колебалась между тем, чтобы заплакать и подбежать к матери и тем, чтобы гордо посмотреть на своего личного врага, а отец Варфоломей — её враг. Но решать не пришлось, её лицо само по себе сделалось насупленным, а сжатые кулачки привлекли взгляд Кошкиной.

— Почто дитя светлое гнобишь? — боярыня грозно пристукнула посохом и подалась в сторону отца Варфоломея. — Кто дал тебе право изничтожать божью искру в сердце ребёнка?

Дуня вскинулась и с восхищением посмотрела на Кошкину. От той веяло силой и властью.

Вот такой должна быть боярыня! А отец Варфоломей сдулся, если употреблять приличные слова, и тем противнее он стал для Дуни. Дрянной человек! И, кажется, к этому же выводу пришёл дедушка, но не спешил что-либо говорить.

Установившуюся тишину разбила Милослава.

— Прошу дорогих гостей откушать, — пропела она, выпроваживая всех в общую горницу.

Там гости разделились. Обычно за столом все сидели вместе, но когда появлялись чужие, то женщинам накрывали отдельный стол или они вовсе уходили на свою половину. Сейчас требовалось подчеркнуть официальность визита боярыни Кошкиной, поэтому женщины остались в общей горнице.

Дуню с Машей в этот раз за женский стол не посадили, но боярыня Кошкина задержала девочек и обратилась к младшей:

— А мне сможешь такую же красоту нарисовать?

— С радостью, — выпалила Дуня. — Только вот краски… у меня кроме охры, ничего нет…

— Так всё же сама всё нарисовала?

— Сама… — пожала она плечиками и открыто посмотрела на боярыню.

Дуня не раз видела деда важным и значительным, да и мама могла быть властной… кхм, она была властной! Но Кошкина… у этой женщины даже энергетика была другой: ощутимо сильной, подавляющей или ласкающей. Эта мощь поразила Дуню. Ей захотелось быть такой же, но получится ли? Такое не изобразишь, сделав строгое лицо! Это что-то другое, наработанное годами… Дуня же до сих пор стесняется приказывать, хотя заметила, что усложняет своим поведением жизнь зависимым от неё людям.

Застолье не получалось. Дед напряженно косил глаза в сторону женского стола, а отец Варфоломей сидел мрачным вороном, демонстрируя своё негодование. Было видно, что внутри него всё клокочет, но высказываться более он не смел. Только молодой боярин с лаской и гордостью поглядывал на свою жену, подмигивал дочерям, подающим угощение Евпраксии Елизаровне.

Боярыня благосклонно посматривала на девочек, но ела только из вежливости. Она слегка пригубила кубок, отщипнула кусочек от пирога и немного подождав, когда сопровождающие её женщины хоть немного насытятся, обратилась к хозяйке дома:

— Милослава, приводи дочерей поутру ко мне. У меня лучшие по всей Москве мастерицы сидят, вышивают, а я слышала, что старшая у тебя искусница.

Дуня взволнованно посмотрела на маму. Её не пригласили, а только дочерей. Это обидно, но…

— Испрошу разрешения у боярина Еремея. Как он скажет, так и будет.

— И ладно, — одобрила Евпраксия Елизаровна. — Засиделась я, пойду… — боярыню подхватили под руки, чтобы помочь встать. Она не была беспомощна, но её наряд, точнее, наряды весили прилично.

Еремей тоже подскочил, а вместе с ним остальные мужчины. Кошкина удостоила дьяка Доронина насмешливым взглядом, а он огладил бороду, скрывая улыбку.

Боярыня, проходя мимо смотревшей на неё во все глаза Дуни, остановилась и погладила её по щеке. Потом вздохнула и неспешно поплыла к выходу.

Тогда показалось, что вопрос с росписью закрыт.

Дуняша уже вовсю работала в горнице боярыни, под присмотром десятков женских глаз, самой боярыни и Маши с девушками из их дома, когда узнала, что её настенный рисунок по настоянию отца Варфоломея продолжили обсуждать в церковной среде.

Оказалось, что неугомонный священник противопоставил Дуняшину роспись расположенной в углу той же стены иконе и на собранном церковном совете громко вопрошал: кому молится боярышня? Животным, как язычница, или святому?

И конечно же, попы быстро договорились, что Дунина картина — это ересь и грех, и повелели замазать.

Но выполненную ею роспись в тереме Кошкиной не тронули. Может потому, что побоялись лезть в дом первого боярина, а может, не смогли придраться к изображению. В этот раз Дуня на оштукатуренной стене нарисовала часть Москвы и церковь Рождества Богородицы на Сенях.

Не посмели велеть замазать купола.

Дуняше нравилась зимняя Москва. Свежий снежок прикрыл всё неприглядное и можно было помечтать, что город немножечко другой. Когда-нибудь таким и будет: раскинутся по всему городу золотыми пятнами макушки церквей, кривые улочки превратятся в каменные проспекты, а реки обретут гранитное обрамление.

Ефимка правил санями, покрикивая на зазевавшихся прохожих, но не озоровал кнутом почём зря. Он вёз старшую внучку боярина Доронина в кремлёвский терем, а младшую к Кошкиным.

С девочками гордо восседали сопровождающие девушки, а рядом скакали на конях боевые холопы.

Старшую боярышню Ефимка довёз первой, и скалясь щербатым ртом, смотрел, как волнующуюся девочку с сопровождающими встречает у ворот слуга великой княгини и ведет по двору к женской половине жилого дворца.

Ефимка вызнал у толкущихся здесь людишек, где ему дожидаться боярышню после того, как отвезёт младшую внучку боярина к Кошкиным, и залихватски прикрикнув на зевак, тронулся дальше.

Дуня пыталась разглядеть княжеские хоромы, но стражники остановили сани слишком далеко, чтобы оценить постройки. Оставалось терпеливо дождаться Машиного рассказа о том, что она видела и как её встретили в княгининой мастерской. Правда мама шепнула ей, что Машенька вряд ли увидит саму Марию Борисовну, хоть приглашение подписано ею. Да и посадят маленькую искусницу где-нибудь в уголке, но роптать не надо.

Дуня понимала, что нет урона Машиной чести в том, чтобы сидеть в углу при более старших и родовитых, а вот сказать, что в княгинином тереме была — это круто! Дед наверняка к месту и не к месту прихвастнёт приглашением, но взволнованная сестра явно надеялась на что-то другое.

Ефимка уже подкатил к дому Кошкиных и, увидев открытые ворота, высадил Дуняшу с Любкой. Въезжать во двор ему было нельзя, да и некуда. Там суетились дворовые боярина, выгружая какие-то сундуки. Гришка, дедов боевой холоп нахмурился, соскочил с коня и огораживая боярышню от посторонних, повёл к крыльцу.

— Гришенька, — обратилась Дуняша к воину, — идём к тому крылечку! — она махнула рукой в сторону. — Там спокойней и мы с Любашей сразу на женскую половину попадем.

Они свернули и, обойдя дом, подошли к боковому высокому крыльцу. Любаша уже взлетела птичкой по расчищенным ступенькам и открыла дверь для своей боярышни, но та увидела в заснеженной части сада сидящую в деревянном кресле фигуру. Это было нелепо и странно.

Мороз, снег скрипел под ногами и замотанная в шкуры скособоченная фигура, показавшаяся Дуняшке памятником скорби.

— Любаша, подожди, — тронула она девушку за руку и, сбежав обратно по ступенькам, побежала по расчищенной от снега тропинке. Не добегая до фигуры в шкурах, она в нерешительности замедлила шаг.

Зачем она сюда кинулась?

Что скажет?

Зачем лезет туда, куда не просят?

Но её люди смотрят на неё с теми же вопросами в глазах, и теперь тихонько возвернуться не получится.

— Кто там? — услышала Дуня раздраженный мужской голос и всё же хотела сбежать, пока странный сиделец не обернулся. — Иди сюда, поправь шкуру… я замерз.

Дуня подбежала и начала подтягивать сползшие шкуры с… парня.

— Ты кто? — округлив глаза резко спросил он.

— Я?

— Ну, себя-то я знаю! — раздраженно фыркнул незнакомец.

Дуня выпрямилась и как положено назвала себя.

— Дунька Доронина? — переспросил он и она от возмущения чуть не задохнулась:

— Да ты оглох? Я же сказала, что я Дуняша, а не Дунька. Повтори! — потребовала она, не заметив, что ошиблась и в этот раз назвала себя не Евдокия, а по-домашнему.

Парень хмыкнул и повторил:

— Дунька.

— А вот я тебя! — зашипела рассерженной кошкой Дуняша и, отбежав к сугробу, слепила снежок и запулила им в насмешника. Он прикрылся одной рукой, но снежок рассыпался и всё-таки попал ему на лицо.

— Сдурела? — рявкнул он.

— Повтори как нужно! — поставив руки в боки, велела девочка и угрожающе потянулась за следующим снежком.

— Ненормальная! — сердито раздувая ноздри, выругался парень, но продолжал сидеть.

Дуня схватила новую пригоршню снега и собрав его в комок, замахнулась…

— Сдаюсь… Дуняша, — быстро произнёс грубиян.

Девочка демонстративно повернула ладонь, роняя снежок и отряхнув руки, спросила:

— А ты кто?

— Не догадалась?

Она замотала головой, а он вяло махнул рукой.

— Ну да, ты ещё мелкая совсем. Сколько тебе? Шесть?

— Семь уже, — с достоинством произнесла девочка.

— Ну я и говорю — мелюзга.

Дуняша нахохлилась и чопорно произнеся: «Приятно было пообщаться», собралась бежать к волнующейся Любаше и Гришке.

— Постой, — торопливо крикнул парень. — Я Пётр Яковлевич.

— Сын Якова Захарьевича? — хмуря лоб, уточнила Дуня и сообразив, что кидала снежок в важного человека, прикрыла рот ладошками.

— А, дошло, что непочтительно вела себя! — тут же укорил её молодой боярич.

Но она по его лицу поняла, что он боле не сердится. Поэтому подошла ближе и заговорщически спросила:

— Петр Яковлевич, у тебя тут эксперимент?

— Чего?

— Ну, ты тут не просто же так? Одно из двух: либо сидишь в засаде, бдишь за кем-то, либо чего-то измеряешь…

Боярич вылупился на неё так, как будто он не человеческий сын, а совиный птенец.

— Ты не скорбна ли умом? — вкрадчиво спросил он.

Дуня обиженно запыхтела и решила отстоять свою точку зрения:

— Вот ты тут! — она обличительно топнула ножкой и уперлась пальцем в его грудь. — За сугробом тебя не видно, а ты сидишь и на всех глядишь! — она махнула в сторону двора, где продолжали носить сундуки. — Я так думаю, что ты кого-то проверяешь или украдкой подсчитываешь имущество.

Брови сына хозяина дома поползли вверх, но Дунино предположение о том, что он ведет догляд отверг резко и даже неприязненно:

— Сижу, но не гляжу и не подсчитываю.

— Ну, значит, проводишь эксперимент! Вот только какой? — Дуня задумчиво постучала указательным пальцем по верхнему зубу и с подозрением оглядела боярича. Он от макушки до пят был замотан в шкуры… и что бы это значило?

— Ну? Чего надумала? — заинтересованно поторопил её боярич.

Дуня сердито глянула на него, попыхтела и расстроенно развела руками:

— Ну, не знаю! Может, ты теплопроводность шкур определяешь?

— Чего? Ты где таких слов нахваталась?

Дуняша скривилась и обижено отвернулась. Они помолчали, а потом она вспомнила, что её ждут и из вежливости предложила вернуться в дом, чтобы не мерзнуть. И вот тут он зло распахнул шкуру, потом полу шубы и Дуня увидела, что у него нет ноги.

— О! — выдохнула она и вопросительно посмотрела на Петра. — Так тем более не поняла, чего ты, Петр Яковлевич, тут сидишь?

— Дура! — он от возмущения дернулся вперёд, желая дотянуться до неё, но Дуняша отпрыгнула.

— Я умная! Все это говорят.

— Тебя обманули!

Дуня набрала воздуха, чтобы побойчее, да половчее ответить и… выдохнула. Вот обидится молодой Кошкин и прикажет выпороть её, и будет в своём праве. Он на верхней ступени боярства, а она на нижней.

— А что насчет протеза? — огорошила его девочка.

— Что?

— Ну, чего деревянную ногу не заказал сделать?

Парень пристально посмотрел на неё, а она, приметив опасные для себя огоньки разгорающейся злости, быстро начала объяснять:

— Вот пираты на ремешках пристегивают простую палку и хромают, — Дуня тут же изобразила походку, при которой одна нога не сгибается. — А если у них нет руки, то они пристегивают себе крюк! Представляешь, хватают этим крюком яблоко и хрумкают его, а потом противнику по горлу — кряк! — она резко махнула рукой со зверским видом и тут же изобразила хватающуюся за горло жертву, да так ловко и правдоподобно захрипела, что наблюдающий за ней дедов холоп Гришка побледнел.

— Ты точно ненормальная, — покосился на Дуню боярич. — В церковь ходишь? — с подозрением уточнил он.

Дуня сникла и вяло кивнула, но парень неожиданно захохотал:

— Я тебя вспомнил. Матушка рассказывала о тебе. Так это ты расписала её горницу? Надо будет попросить матушку, чтобы показала.

— А ты не видел? — воспряла Дуня. — Там такая красота!!! Красотища!

— М-да, скромности тебя забыли научить, — хмыкнул он.

Девочка нахохлилась, а потом широко улыбнулась:

— Сам себя не похвалишь, никто не похвалит, а я ребёнок и нуждаюсь в одобрении, чтобы правильно развиваться.

— Обалдеть! Кто тебе это сказал? — и вновь засмеялся.

— Так чего говорить, когда я давно заметила, что если меня хвалят, то вот здесь, — девочка приложила ладошки к груди, — становится тепло, и мне немедленно хочется сделать что-то хорошее и прекрасное, а когда ругают, то думаю, как бы… — Дуня осеклась, понимая, что начала лишнее болтать, а Петр усмехнулся:

— Так чего ты про ногу говорила?

Дуня начала объяснять про протез, костыли, кресло на колесах. Они заспорили, обсуждая, что лучше и удобнее, а потом как-то быстро перешли к обговариванию деталей. Дуняша живописала о том, каким образом можно попробовать добиться хотя бы небольшой подвижности деревяной стопы, чтобы при ходьбе не делать круговых движений искусственной ногой и оба не замечали, как застыл у центрального крыльца выбежавший хозяин дома, глядя на них. Как выскочила на мороз боярыня Евпраксия Елизаровна и услышав, что её Петруша хохочет, заплакала.

Полгода назад сын вернулся из похода без ноги и с поломанной рукой. Руку вроде спасли, а ногу… Петруша выжил, но потерял интерес к жизни. Молодой, видный, красивый… он должен был по возращении жениться… отложили свадьбу. А недавно сняли лубки с руки и увидели, что она стала сохнуть.

Молодой боярич совсем отчаялся и никого к себе не подпускал, даже брата, с которым всегда был дружен. И вдруг… хохочет! Малявка Доронина разговорила его и о чём-то толкует, суетится, что-то доказывает. Евпраксия Елизаровна схватила за руку, поддерживающую её сенную девушку и зашипела:

— Накрывай на стол в семейной горнице и побольше сладостей. Дуняшке Дорониной подушки на скамью подложи.

— Матушка, уместно ли дитя со взрослыми сажать?

— Не тебе решать… а мы в узком кругу посидим, поговорим… — боярыня повернулась в сторону Спасского собора и перекрестилась. — Услышал Господь мои молитвы! Вижу знак твой…

Боевые холопы — расцвет боевых холопов 16 век, а пока (15 век) они выручают купцов, некоторых бояр.

Бояре в Москве — во время правления Ивана III начался огромный приток бояр в Московское княжество! Родословные переписи 16 века указывают на 200 фамилий, а в начале правления нашего князя (15 век) было всего лишь 50!

— Я знаю мастера, который возьмётся за работу, — решительно произнесла Евпраксия Елизаровна, выслушав Дуняшу.

— Только не ждите быстрых результатов, — строго произнесла маленькая боярышня, остужая пыл у воодушевленных Кошкиных. — Дело новое и требующее продумывания максимально возможного удобства.

Девочка повернула голову в сторону боярича и многозначительно объявила:

— Твоя новая нога, Пётр Яковлевич, станет надеждой для многих выбывших из строя достойных воинов.

Кошкина внимательно слушала свою гостью и не упускала из виду того, что она говорит и какие использует слова. Боярыня с первого дня их знакомства благоволила девочке, но сейчас она отмечала всестороннюю образованность своей протеже. Она даже пожалела, что малышка недостаточно высокого рода для Петруши.

Боярич же казался взволнованным и вроде даже уже не слушал Дуняшу, но когда необычная гостья сказала про других воинов, то его словно громом поразило.

А ведь верно! Не у одного него такая беда случилась! Славные мужи потеряли руки, ноги в битвах и участь их незавидна. Одни милостыню просят, другие забиваются в глухой угол своего дома, чтобы дождаться там смерти и освободить поскорее своих родных от нечаянной обузы. Никому они не нужны и всем в тягость. А Пётр может это изменить! Он всем покажет, как сделать так, чтобы вернуть прежнюю жизнь. Вот только его сохнущая рука…

Дуня заметила, что боярич воспрянул после её слов, а потом взглянул на свою руку и помрачнел. Она повернулась к боярыне и робко спросила:

— Евпраксия Елизаровна, не смею давать советы…

Дуня не успела продолжить, потому что Пётр Яковлевич фыркнул, а сидевший во главе стола древний дед, которого боярыня уважительно звала батюшкой-боярином и сверливший её взглядом из-под кустистых бровей, захохотал. Заливистым смехом его поддержала Евпраксия Елизаровна. Дуня сжалась, но глядя на всех присутствующих, улыбнулась, а потом, вежливо прикрыв ладошкой рот, засмеялась. Отчего-то её жест скромности ещё больше всех развеселил.

Слуги за дверью извелись, стараясь всё увидеть и услышать. Чудные дела творились нынче в доме Кошкиных. Дивно было, когда грозная боярыня велела провести маленькую Доронину в семейную горницу и посадить за стол как взрослую.

Боярская ключница выставила вон всех девок, и сама расставила плошки со сладостями, да помогла девочке красиво усесться на подушки. И уж совсем невиданным делом стало, когда старый Кошкин, не чинясь, сел во главе стола, признавая право малышки сидеть с ним за одним столом.

И вот тут была тонкая грань приличий. Если бы Дуняша была постарше, то все приличия были бы нарушены и происходящее вызывало бы только недоумение, но гостья была всего лишь маленькой девочкой, и вместо непотребщины получилось, что ей оказали невиданный почёт. Правда, сам думный боярин Яков Захарьев к столу не вышел, чтобы не перебарщивать с оказанной честью и не разводить сплетен на пустом месте.

Сына Яков Захарьевич обожал, и если Дунькина затея с деревянной ногой заставит Петьку наново полюбить жизнь, то он сумеет отблагодарить девочку, а пока того довольно, что её жена потчует, да и отец с лежанки слез, чтобы послушать малявку.

И старый Кошкин действительно внимательно слушал, что говорит дитя. До деревяшки вместо ноги они без неё догадались, да не знали, как парню предложить это.

Малявка же сразу заговорила о ноге, как о решённом деле и лишь обратила внимание на множество мелочей, которые следует учесть при её изготовлении, но и до этого догадались бы без неё.

Но её отношение к Петькиной беде поражало старика. Она же как своим детским умишком рассудила? Нет ноги? Ну и что? Возьми и сделай! Нога всего лишь опора, а ты страдаешь, как будто раньше деньгу ею печатал. Вот у неё зуб выпал, так пока новый на замену не вырос, есть не могла, язык прикусывала, и он пух. Все думали, что она умрёт в мучениях или от голода.

Поистине устами младенца услышишь истину!

И вот, наболтав уже без всякого стеснения с три короба, малявка вдруг выдала, что не смеет советовать. Да она тут рта не закрывала, сыпля советами и даже пряник остался лежать нетронутым!

— Ох, Дуняша, — вытирая слёзы, простонала Евпраксия Елизаровна, — что же ты сказать хотела? Говори уж, чего теперь стесняться…

— Видела я, как знахарка Катерина нашему холопу Гришке остановила высыхание руки. Она говорила, что причин тому много может быть, и не все можно вылечить, но Гришке помогла.

Он теперь меня к вам провожает и у него самого можно спросить, что Катерина делала. И он знает, где она живет.

— Ишь ты… Катерина, — хмыкнула боярыня, намекая на уважительно произнесенное имя знахарки. Дуня потупилась. Ей не раз пеняли, что обращаться к нижестоящим новгородским обычаем невместно. Не Григорий, а Гришка надо говорить, не Катерина, а Катька и сама она для вышестоящих не Евдокия, а Дунька. Девочка согласно кивала и пыталась соответствовать, но иногда забывалась, что пока по её возрасту ей прощали. Вот и сейчас.

Боярыня переглянулась со свёкром и кивнула ключнице. Та метнулась за дверь и, как подозревала Дуня, чтобы расспросить Григория.

Уже позже она узнала, что молодого боярича лечил иноземный лекарь, что ходил ещё за отцом великого князя. Правда, не он резал ногу Петру и паковал в лубки руку. Иноземец уже дома только проверял, не загнила ли нога и давал мазать рубец чем-то, а замотанную неподвижную руку только нюхал и рекомендовал не трогать. А через несколько месяцев Петру надоело, и он сам сорвал обмотки с лубками, за что получил нагоняй от княжеского лекаря.

Катерина прямо лицом каменела, когда слышала об этом лекаре — и Дуня была согласна с нею. Слов было много, а сказать ничего нельзя. Мама говорила, что прошлый великий князь, который Василий Тёмный, сильно кашлял, а лечили его возжиганиями на ТЕЛЕ сухой травы, отчего случились ожоги и загнили.

Князь умер от гангрены!*

И что тут можно сказать о самом лекаре, о тех, кто смотрел на садистский метод лечения и терпящем страшную боль князе? Но об этом Дуняша узнала после, а пока боярыня Кошкина повелела собрать маленькой гостье корзину сладостей и с улыбкой лично проводила её.

Дома Дуне пришлось несколько раз рассказывать, что с ней случилось. Любаша испугалась, когда её маленькую хозяйку позвали за стол у Кошкиных. Она-то не сразу поняла, что происходит, но вот боярские слуги как с ума посходили и строили разные догадки о происходящем.

Всю обратную дорогу девушка рассматривала Дуняшу, не смея расспрашивать, но переживая, а дома бухнулась Милославе в ноги и всё рассказала… А потом ещё Гришка добавил, что его пытали насчёт лекарки Катерины. Ну а дальше пришлось Дуне отдуваться. Вот так, ещё ничего не было сделано, а шум в боярской среде поднялся на всю Москву!..

На фоне суеты, поднявшейся вокруг Дуни, Машин визит в кремлевский терем остался незаметным. Уже вечером Дуняша стала расспрашивать сестру о том, что Машенька там видела и как её приняли, но девочка только разочарованно махнула рукой:

— Неинтересно, — буркнула она и попросила вновь рассказать, как Дуню посадили за стол и что она говорила.

Василий II — был болен туберкулезом и его действительно лечили, зажигая на разных частях тела трут. Делалось это не один раз в день.

А вообще, что можно сказать об этом князе? Он кажется неудачником и слабым правителем.

Его трижды прогоняли с престола, но москвичи отказывались подчиняться не москвичам

(бойкотировали, уходили из города) и Василий возвращался. Его брали в плен и чтобы выжить, он раздаривал земли… не совсем свои!

Создаётся впечатление, что этого князя никто не уважал, но если подвести итог его правлению, то мы увидим, что этот князь подчинил себе всех удельных князей и заложил основы централизованного управления княжеством, т. е. только он всему голова!

При Василии Темном зародилась идея, что Москва — третий Рим. Он оставил сыну цельное, подготовленное к дальнейшим действиям княжество и Иван III смог начать реализовывать идею собирания русских земель.

Следующий день оказался занят праздничным выходом в церковь. Туда долго собирались, потом ехали целым караваном, стояли на службе, далее вышли и долго обсуждали с другими, как прошла служба и не торопясь расходились-разъезжались… Дня как не бывало! А вечером из имения привезли поросёнка и Митьку. Пацан едва слез с телеги — сразу бухнулся в ноги и попросил оставить его в городе, потому что в деревне ему голодно. Дед поморщился, спросил, что Митька умеет делать и сказал, что подумает.

Дуню это не устроило, и она взялась ладить его судьбу. В конце концов, её здесь возродили именно за этим! Осталось только придумать, как не просто помочь выжить Митьке, а зажечь свет в его душе.

Она весь следующий день наблюдала за ним, пытаясь составить психологический портрет.

Парнишка добросовестно исполнял все поручения ключницы и старого Веденея, тем более успел приметить, что за ним наблюдают не только старшие в доме, но ещё маленькая хозяйка.

Он усилил старания и даже на кухне, когда его посадили есть, то запихивал в рот как можно больше еды, чтобы показать, что он отличный работник.

Дуня же сделала неутешительные выводы: Митька прожорлив, боязлив и делает всё напоказ.

Если бы она не знала его раньше, то оставила в покое. Но он ей здорово помог в конце лета, когда она получила возможность немного покомандовать.

Так что же придумать для него?

Быть может, поручить изготовление бумаги, а то больно дорого покупать. Вся бумага привозная и оплачивается каждый листок… из княжеской казны. Хм, и сердечко не особо ёкнуло, что дедушка — несун. Но в деле нравственности этого времени много противоречий: один и тот же человек мог быть душевным и одновременно спесивым, брать подарки по службе и считаться честным, радеть душой за отчизну и вступать в заговоры… И все делается от чистой души!

Дуня бросила разбираться в том, как же всё это укладывается в людях, и просто жила, стараясь не забывать о поставленной перед ней задаче. Вот сейчас вспомнила о ней, увидев Митьку и сосредоточилась, но ничего толкового не приходило на ум.

Нет, бумажная мастерская не подойдет. Дуня даже помотала головой. Это дело непростое и не для деревенского паренька.

А может, поручить ему ухаживать за лошадьми? Тогда он сам научится… Нет, ещё одного конюха им не надо, да и участие Дуни в этом случае будет минимальным.

Тогда можно научить его валять валенки! Что-то здесь она ни у кого их не видела*.

Но это лучше поручить Аксинье. Она женщина крепкая и ответственная, а вот в доме ей тесно. Дуняша частенько видела, как Аксинья буквально выпадала из дома на мороз, выдыхая, что ей душно.

И душно ей было не только из-за крохотных комнатушек, но и из-за обилия народа в доме.

Всё вместе угнетало эту могучую женщину. Мама хочет отправить её в имение, но там Аксинье вовсе нечего делать. Она не крестьянка и никогда не сидела на земле.

— Дуняша, что задумалась? — Маша остановилась у порога светёлки сестры и, дождавшись приглашающего кивка, с удовольствием вошла.

— Да так…

— Можно посижу у тебя… тут светло…

Дуня поднялась, освободила место за столом, а сама села на сундук.

— Маш, а какая она… сестра великого князя княжна Анна*?

Боярышня тяжело вздохнула и, посмотрев на белую стену, где совсем недавно был чудесный рисунок, ответила:

— Строгая, важная…смотрит свысока.

— А что о ней говорят?

— Боятся о ней говорить.

Дуня посмотрела на сестру более заинтересованно и сложила руки в молитвенном жесте.

Машка не выдержала и улыбнулась, а потом вздохнула и призналась:

— Со мной там никто ни о чём не говорил. Велели сидеть тихо и вышивать.

Дуня сразу поняла обиду сестры. Машульку позвали в кремль, как искусницу, у которой можно было научиться новым видам вышивки, а на деле демонстративно проигнорировали. А ведь сестра создавала поистине шедевры и в этом времени, да и ближайшие пятьсот лет ей нет и не будет равных. Это только в будущем благодаря Интернету можно будет посмотреть на работу мастериц мирового уровня и поучиться у них, а здесь все вышивают схоже и редко когда учатся чему-то новому.

— Так как же ты догадалась, что о сестре князя побаиваются болтать? — полюбопытствовала Дуняша.

— Они зыркали на неё исподлобья, перешептывались, и взгляды при этом… недобрые.

— Думаешь, оговаривают?

— Не знаю, — девочка пожала плечиками, — но глаз у княжны вострый, расчётливый и безжалостный.

— Хм, а дед говорит, что Иван Васильевич очень любит свою сестру и они часто общаются.

— Княжну хотят сосватать за князя Рязанского, — тихо поделилась новостями Маша. — Его уже отпустили из московского дома и ждут обратно со сватовством.

Дуня в удивлении выгнула бровь. Она не понимала, зачем столько лет надо было держать при себе наследника рязанского княжества, а потом сделать вид, что он свободен и женить его на московской княжне. Уж присоединили бы Рязань к Московскому княжеству и всё, так нет же, рубят хвост по частям. А умная и цельная княжна Анна будет укреплять Рязань, как самостоятельное княжество. Это Дуня помнила из истории. Да только все усилия княжны в будущем окажутся бесполезны, и лучше бы она воспользовалась любовью брата для того, чтобы сразу как можно выгоднее связать Рязань с Москвой.

Дуняша нахмурилась, а потом хмыкнула, поняв, что рассудила, как типичный диванный критик. Всё-то им виднее и всё-то у них просто. Она посмотрела на начавшую обшивать незатейливым стежком основу будущего лепестка сестру и пока та не погрузилась в работу, поспешила спросить о жене великого князя:

— А Марию Борисовну ты видела?

Машуня засияла и улыбнулась. Дуня удивилась её реакции и подалась вперед.

— Рассказывай!

— Да нечего рассказывать. Я же говорила, меня привели и посадили в уголке. Я там всё время и просидела, а когда уходила, то Мария Борисовна вошла и я прямо перед ней оказалась.

Она попросила меня показать свою работу… — Маша зарделась, — …и похвалила. Потом маленький княжич вбежал и всё вокруг него закрутилось.

— А ты?

— А меня вывели.

— Машуня! И молчала? Всех видела — и ни словечка!

Маша загадочно улыбнулась, а потом призналась:

— С тобой столько всего произошло в тот день, а я всего лишь рядом постояла.

Дуня обняла сестру и зашептала, что не всего лишь рядом постояла, а своими глазами посмотрела на членов великокняжеской семьи и оценила их поведение среди своих.

— Скажешь тоже! — смутилась девочка.

— И скажу. Вот Анна тебе не понравилась, зато Мария Борисовна показалась душевною.

Может, из-за того, что она тебя ласковым словом наградила?

— Ласка всем приятна, — согласилась Маша, — но жена князя не такая, как Анна, —

подумав, попыталась объяснить боярышня. — В княгине без усилий с её стороны чувствуется достоинство, а от княжны веет угрозой и её готовностью в каждого вколачивать уважение, как будто кто-то спорит с ней.

Дуня с удивлением посмотрела на сестру и та, разволновавшись, скомкала свою вышивку.

Маша впервые высказалась о больших людях, и не с пылу, а подумавши, и в этот момент поняла, что у неё появилось своё мнение. Ей хотелось посмаковать это осознание, но Дуня продолжила беседу:

— Мария Борисовна ведь тверская князья? А тверские всегда славились внутренним благородством, — поддержала Машу сестра, хотя не была уверена в своих словах.

Её знания были почерпнуты из художественной литературы, а не из летописей. Впрочем, летописи каждого княжества противоречили друг другу и получалось, что по ним совершенно невозможно судить о делах князей.

Дуня поджала губы, поняв, что углубилась куда-то не туда в своих мыслях. Ей хотелось быть непредвзятой и справедливой, но в результате не удавалось занять какую-либо твердую позицию в отношении Москвы, Новгорода, Смоленска или Твери. А здесь и сейчас такого не понимали и не любили.

Вон Машка сразу для себя что-то уяснила и будет стоять на этом, а Дуня всё учитывает, взвешивает, раскладывает по полочкам… Права ли?

И всё же Дуняша сумела сообразить, что ничего не помнит о нынешней жене Ивана Васильевича. Пока Маша не начала рассказывать о ней, то Дуня даже не задумывалась, что не читала о Марии Борисовне никаких романов. И что же получается? Почему эта милая женщина не особо известна потомкам?

Дуня старательно скрипела мозгами, пытаясь вспомнить княгинь Московского царства-государства… и в памяти выплыла Зоя Палеолог! Эта девица станет матерью следующего великого князя, а он уже родит всем известного Ивана Васильевича Грозного.

И что же получается? Мария Борисовна и встретившийся Маше маленький княжич умрут?

— Машунь, а здоровой ли выглядела великая княжна?

Сестра удивилась и после недолгого размышления неуверенно пожала плечами:

— Бледная и усталая, а так вроде здорова.

— Но она же молода?

— Ей уж двадцать четыре вроде бы, а может, больше…

Дуня сглотнула. В двадцать четыре быть великой княгиней и при этом выглядеть бледной и усталой? Вон, Дунина мама боярыня Милослава чуть старше и родила уже троих, не считая выкидыша, а пышет здоровьем!

Неужели травят? Но кому могла бы помешать Мария Борисовна? Боярам? Так овдовев, князь на их дочерей даже не посмотрит.

Тогда быть может подсылы князей самостоятельных княжеств изводят жену Ивана Васильевича, освобождая местечко? Но политика сейчас такова, что с ними Москве выгоднее враждовать и грубо подмять под себя, а не невесту у них брать.

Дуня нахмурилась и ещё немного подумав, решила, что это не её дело. Она слишком мала даже для того, чтобы разобраться во взаимоотношениях московских партиях, а чтобы понять, что делается в княжеской семье, уйдёт немало времени, а его, похоже, у Марии Борисовны уже нет. Чисто по-человечески её жалко, но…

Дуня почувствовала себя предательницей, но тут же напомнила себе, что пока что даже не решила проблему с Митькой, а чуть не поставила себе новую цель. Нет, надо рубить сук по себе. Она вздохнула и предложила Маше заняться интересным делом, которое задумала ещё когда они все вместе собирали шишки, веточки, мох…

— Понимаешь, я хочу украсить наш дом всякими штучками, а для этого надо подготовить ткань.

— А-а-а, дары природы? — тут же вспомнила Маша и показала на полки, где собранное ими богатство было разложено и ждало своего часа. Дуня согласно кивнула, подтверждая, что сейчас пришло время заняться тем, что она давно обещала.

— Да, но этого мало.

Маша обрадовалась, но ткать ей сейчас не хотелось. Слишком долго! Поэтому девочка предложила:

— Но ткань можно взять в сундуках…

— Нет-нет-нет, такой у нас нет и её не купишь! Маш, если тебе неинтересно, то я сама всё сделаю, но ты будешь жалеть потом, — обижено воскликнула Дуняша.

— Мне интересно, но нет времени, потому что надо готовить себе приданое…

— Во-о-от! — торжествующе вздела палец вверх Дуня. — Это подойдёт для твоего приданого, клянусь.

Она воодушевлённо подскочила и откинула крышку сундука, на котором сидела.

— Иди сюда, смотри!

Дуняша начала доставать и выкладывать на стол заготовки, которые по её просьбе сделали Любаша с Аксиньей. Маша смотрела на аккуратно расчёсанные разноцветные пряди шерсти на столе и поглаживала их.

— Это ты с Аксиньей красила?

— Угу, Любашка чесала, а Аксинья помогала с окрашиванием. Ты спроси её потом, как мы это делали.

— Да я знаю, как красить, — чуть снисходительно произнесла Маша, — но у тебя здесь есть новые цвета. Это ты ромашкой красила?

— Угу.

— А это?

— Тоже ромашка, но закрепляла медным порошком. Ну-у, синий такой. На ремесленной улочке купить можно.

— Ясно. А это пижма? Мне нравится, хороший тёплый цвет.

— Угадала. А вот это березовыми листьями красила.

— Разве ты их собирала?

— Я многое у травницы купила.

Маша неодобрительно покачала головой. Тратить деньги на то, что можно было бесплатно собрать — расточительно. Но Дуне напоминать об этом бесполезно — у неё если есть идея, то она торопится, не желая обождать.

— Так, у тебя получились разные оттенки жёлтого, коричневого, зеленоватого и даже голубовато-зеленоватый. Чем это? — начала расспрос Маша.

— Это серебристый мох, он дает оттенок голубоватого.

— Красиво, — перекладывая шерсть, выдохнула Маша.

— Жаль, что красного цвета не получилось, но нам хватит того, что есть.

Дуня поставила на край стола горшочек с процеженным зольным раствором, должным заменить ей мыло, бухнула на стол две скалки устрашающего вида и посмотрела на вытаращившую глаза сестру.

— Это что такое? — она взяла в руку нечто, что было скалкой.

Дуня загадочно улыбнулась и поиграла бровями. По её просьбе Гришка вырезал на новенькой скалке множество колких бугорков. Теперь её можно было катать под стопами в качестве массажёра, а можно было валять шерсть. Последним Дуня и занялась.

Она освободила место и перед внимательно следящей за ней сестрой, выложила на столе маленькими кусочками шерсть одного цвета. Широким жестом показала Маше, что подготовительный этап завершен, а потом смочила раствором из горшочка и начала катать по шерсти «массажёр». Дуня быстро взмокла и когда к ней присоединилась Маша, то благодарно кивнула.

Вскоре девочки отложили деревянное подспорье и начали активнее бить и мять руками получившееся полотно. Чем дольше они его терзали, тем плотнее схватывались-спутывались между собой волокна шерсти и меньше становился кусочек будущей ткани.

Они долго возились. Поначалу было интересно собирать кусок, катать по нему деревяшку, потом мять руками, но вскоре девочки устали, тем более им взялся помогать братик, а с ним было больше хлопот, чем дела.

Но к вечеру по вымытому полу было разложено множество разноцветных квадратиков плотной шерстяной материи. В будущем её назовут фетр, а Маша неуверенно назвала войлоком. Но для войлока получившаяся ткань была слишком плотной, гладкой и красивой.

Это уж Дуняша постаралась.

Маша ещё не понимала, как они будут её использовать, но Дуня источала вдохновение и остаток дня сидела, рисовала на дедовой бумаге детали будущих игрушек. Маша этого не видела, поскольку её позвали в девичью хлопотать над приданым. Дуня только укоризненно покачала головой, не одобряя посиделки при неверном свете лучин, но сама рисовала точно в таком же положении. Она всё собиралась придумать что-нибудь помощнее лучины или свечи, но малый возраст сильно ограничивал её возможности.

Весь следующий день девочки вырезали из фетра будущие совиные крылья, манишки, основы для колпака, готовили подходящих размеров палочки. Потом приклеивали к шишке подготовленные детали. У них получились совы, белки, мишки, лось, волк и даже компания индюков.

Приходила в гости мамина подруга и спрашивала, не позвали ли Кошкины Дуняшу вновь к себе и не ждут ли Машу в кремле. Почему-то всем это было интересно. Милослава держалась с достоинством и сдержанно покачивала головой, таинственно улыбаясь.

А вечером девочки позвали в общую горницу родных, а потом и дворовых на смотр их поделок. По итогам Дуня с уверенностью могла сказать, что была организована выставка домашнего масштаба.

Утром следующего дня Дуня с Машей и Ванюшей продолжили рукоделие. Они нашли в своих закромах интересную кривоватую палку и подвесили к ней поделки. А палку, которая стала основой композиции, попросили закрепить к потолку в общей горнице над столом. И началось паломничество в дом Дорониных!

Вся женская половина в доме бросилась повторять рукоделие боярышень, и Дуня придумала делать из их поделок большие картины. По её просьбе Григорий сделал раму, а к ней клеили палочки, шишки, мох и новенькие игрушки.

Вскоре горница превратилась в логово сказки, что вызывало некий трепет у всех присутствующих. Даже бывалые мужи с большим интересом разглядывали маленьких сказочных героев, пытаясь запомнить всё в деталях, чтобы рассказать своим родным, не сумевшим попасть в дом Дорониных.

Вскоре в гости пожаловала Евпраксия Елизаровна, повздыхала, разглядывая игрушечных зверушек, потом чему-то сама себе покивала. Митрополит Филипп лично приходил смотреть роспись в её доме и высоко оценил талант маленькой художницы. Обещал присмотреть и если что, то направить. Это успокоило Евпраксию, хотя споры по поводу другой Дуниной росписи ещё тянулись. И вот, девочка вновь что-то придумала и от придумок её уютнее в доме стало.

Евпраксия Елизаровна ласково укорила Дуняшу, что та более не появлялась у неё. Девочка опустила голову, но обе прекрасно знали, что маленькая боярышня не могла прийти без приглашения. И вот она его получила!

Во дворе послышался шум, и тихо проскользнувшая в горницу ключница шепнула боярыне Милославе, что к ним в гости прибыла игуменья Таисия. Та самая, которую хотели позвать, чтобы противостоять отцу Варфоломею, но Милослава её не одобрила.

— Кто там к тебе? — недовольно спросила Кошкина. Уже второй раз её визит норовят прервать.

— Игуменья из Серпуховского монастыря.

— Дела какие?

Милослава бросила на боярыню встревоженный взгляд и замотала головой.

— Ладно, задержусь у тебя… послушаем, с чем пожаловала игуменья. Она же из рода Бутурлиных?

Милослава согласно кивнула, а Кошкина криво улыбнулась. Она хорошо знала эту хваткую особу ещё в миру.

Милослава выбежала на крыльцо, чтобы встретить ещё одну важную гостью. Дворовые при виде игуменьи бухнулись на колени, а прохожие начали скапливаться у ворот, ожидая благословения матушки. Слухи о Дорониных с новой силой понеслись по Москве.

Милослава со всем почтением приветствовала настоятельницу монастыря, проводила в дом и замерла, боясь предложить угощение. Боярыне хватило одного взгляда на игуменью, чтобы понять, что приехала она неспроста. Во дворе люди завистливо перешептывались, придумывали всякие небылицы, а у Милославы сердце сжималось от тревоги.

Игуменья увидела боярыню Кошкину, ласково улыбнулась ей и приподняла руку.

С неохотой склонила голову боярыня Кошкина перед игуменьей Таисией, а та посмотрела на неё с ласковой укоризной. В прошлом их семьи сталкивались, и Бутурлины вынуждены были отъехать под руку тверскому князю, но попытки вернуться не оставляли. Таисия в роли настоятельницы оказалась неприятным сюрпризом для всех Кошкиных, но до сих пор Евпраксия Елизаровна с ней не пересекалась.

И всё же Кошкина, не мешкая поклонилась и подставила голову под благословение. Внешне всё выглядело благостно, но Милослава заметила огонек удовлетворения в глазах игуменьи и крепко сжатые губы Кошкиной. Сколько бы времени не прошло эти двое остались членами враждующих семей Кошкиных и Бутурлиных.

Милослава постаралась исправить непочтительность своей гостьи и со всем смирением приложилась к старческой ручке монахини, следом подошли взволнованные Маша и Дуня.

Игуменья благословила девочек, а Дуняшу даже погладила по плечику.

— Чувствую в отроковице искру божью, — мягко и певуче произнесла она.

Милослава расцвела от похвалы дочери. Она сильно переживала из-за шума, поднятого отцом Варфоломеем. Евпраксия Елизаровна сказала, что споры в церковной среде продолжаются по поводу росписи стен в частных домах, но Дуняшу не считают оступившейся.

Более того, сам митрополит похвалил её роспись в доме Кошкиной и выразил надежду, что талант девочки разовьется и послужит добру. А тут и добрые слова от настоятельницы прозвучали-пролились на доченьку.

— Ей бы в светлом месте пожить, приобщиться к духовному житию, — певуче продолжила игуменья и обхватив Дуню за плечики, подтянула к себе.

Благостное настроение Милославы улетучилось. Она слишком долго прожила рядом со сладкоречивыми изворотливыми приживалками, чтобы за приятными словами не увидеть вложенный негативный смысл. Боярыню зацепило, что гостья не считает её дом светлым, да и намёк на духовность…

Настоятельница походя оскорбила хозяйку и всех домочадцев, да дочь потребовала себе! И ведь умна! Прекрасно понимает, что и как говорит. И осознает, что Милослава не посмеет возражать, да и чему? Любое несогласие со стороны Милославы будет выглядеть вздорным, но она всё же попытается.

Милослава открыла рот, чтобы достойно ответить, но игуменья предупреждающе подняла руку.

— Не каждому дано воспитать дитя с божьей искрой в груди, да и мы не каждому предлагаем такую честь.

Старая женщина развернула Дуню к себе лицом и по-птичьи склонила голову. Дуняша не успела скрыть свою настороженность, да ещё в её глазах мелькнуло понимание того, что её сейчас заберут из дома… и обратно она уже не вернётся, а игуменья вовсе не ласковая бабушка, коей пыталась казаться.

Взгляд монахини похолодел, и она со строгостью посмотрела на Милославу.

— Разбаловала ты своих детей, — жестко произнесла она, но, смягчившись добавила: — Ничего, в обители мы всё поправим. Жду от тебя телегу с пропитанием и вклад за дочерей.

Милославу бросило в жар.

«Дочерей!»

Обеих девочек хотят забрать!

Игуменья Таисия величаво развернулась и собралась уходить, не удостаивая взглядом раскорячившуюся в поклоне и одновременно в пригласительном жесте откушать ключницы.

— По какому праву требуешь отроковиц себе? — раздался насмешливый голос Кошкиной и наваждение непоправимости пропало. Милослава очнулась, сверкнула глазами и загородила собою дочерей.

— Во благо свой подвиг свершаю, — тихо ответила игуменья, — девочкам нужно духовное наставление, чтобы дерзость изгнать из их душ.

— Это боярышни, а не смерды! — рявкнула Евпраксия Елизаровна. — Им над людьми властвовать, а не смиренно плыть по течению.

— Ересь лаешь! — повысила голос игуменья и стукнула по полу посохом.

— Благостными речами покрываешь жажду наживы? Власть княжескую и боярскую ставишь ниже монастырской? — ничуть не испугавшись, наступала Кошкина.

В горнице повисла тишина. Женщины в напряжении смотрели друг на друга, и нежданная гостья не выдержала:

— За твои грехи сын твой пострадал! — бросила обвинение игуменья и для убедительности указала на боярыню скрюченным артритом пальцем.

Видит бог, она не хотела, но ненависть к Кошкиным оказалась сильнее. Из-за них целый род бежал из Москвы и обрубил будущее молодому поколению. Нет больше силы за Тверью, а Москва крепчает, но без Бутурлиных!

Из Кошкиной словно стержень вынули, и она осела прямо на пол. Таисия взглянула, поморщилась и резко повторила Милославе:

— Твоих девочек сейчас заберу!

Она уже двинулась к выходу, не сомневаясь в исполнении повеления, как вдруг…

— Нет, не отдам, — выступила вперед хозяйка дома. — Мы сами воспитаем дочерей.

Таисия остановилась. Ей показалось, что она ослышалась, но раскрасневшаяся до багряных цветов хозяйка смотрела прямо на неё.

— Ты хоть понимаешь, от какой чести отказываешься? — сдерживая гнев, вкрадчиво спросила игуменья. И Милослава поняла, что её спрашивают, что понимает ли она, против кого идёт?

— Я не просила о такой чести… — упрямо не сдавалась боярыня Милослава, задыхаясь и вытирая пот с лица.

— Уж не одержима ли ты и твои дети гордынею? — угрожающе прошипела гостья — и тут Машу затрясло, она побелела и, указывая на Таисию, в ужасе закричала:

— Ведьма! — и упала в обморок.

Этого никто не ожидал.

Мария всегда была спокойной девочкой и послушной. Её никогда не наказывали, да даже голоса на неё не повышали, потому что не за что было. Это Дуняшка могла учудить что-нибудь, и получив подзатыльник, а то и попе, отряхнуться и наново чудить. И вдруг Машенька…

Женщины с ужасом посмотрели на игуменью.

Что у них было в мыслях?

Они же не поверили выкрику впечатлительной девочки?

Тогда испугались за Машу и чем аукнутся ей эти слова?

Но, кроме сестры, к девочке никто не кинулся.

Все в ступоре смотрели на искаженное негодованием и злостью лицо гостьи. Эмоции старой оскорбленной женщины не сложно было угадать, как и то, что она не простит не только ребенка, но и всех свидетелей.

Всем было ясно, как божий день, что монастырю понадобилась необыкновенная художница и что настоятельнице пришлось оказать честь Дорониным и лично добраться до них. Еремейка сын Профа не наибольший человек, но и не маленький, чтобы отдать своих внучек по письму Таисии. А ещё люди говорят, что он обожает своих внуков, не делая различия между девочками и наследником. Из-за слабости к детям своего сына старый дьяк мог доставить немало хлопот, если дать ему время. Сначала он затеял бы долгую переписку, а после подключились бы другие заинтересованные люди, поэтому Таисия смирила гордость и сама… сама! заехала за нужными ей отроковицами.

А тут Кошкина! С ней игуменья ссориться не хотела, да и не почину, но стерпеть небрежение от неё и помеху в деле?

И под конец трясущаяся девчонка… Маша с самого начала смотрела на гостью широко раскрытыми глазами. Все думали, что от избытка чувств, тем более в первые минуты в её глазах были смешаны восторг, почитание, трепет, ожидание чуда, а она оказывается не в себе!

Таисия быстро сумела спрятать свой гнев и медленно обвела всех присутствующих жестким оценивающим взглядом. Сейчас перед всеми стояла не старая женщина, а боец, прошедший долгий и трудный жизненный путь. И стояла она здесь потому, что была умнее, хитрее, сильнее и упорнее своих недоброжелателей. А бредни экзальтированной девочки всего лишь неприятность, но Доронины сами себе подписали приговор!

На солнце набежала туча и поток света сквозь слюду уменьшился. Так получилось, что хозяйка дома с девочками и Кошкиной оказались на освещенной половине, а игуменья погрузилась в сумрак. На лице гостьи тень немного резче обозначила морщины, а чуть повисший к старости нос словно бы ещё больше вытянулся и загнулся. В глазах блеснула холодная ярость, сменившаяся торжеством… и это было жутко!

Находившаяся в полуобморочном состоянии после Машиной выходки ключница стала яростно креститься и пятиться. Девки за дверью прильнули к щели, стараясь ничего не пропустить, и вот на их бесцеремонный шепоток оскорбленная Таисия и отреагировала:

— Вон! — рявкнула она, оборачиваясь к ним, чтобы усилить эффект, стукнула посохом:

— Прокляну!

Одна из девок в страхе забилась и засипела:

— Ве-е-е-дь-ма-а-а!

Жуткая картина забившейся в судорогах девки, её выпученные глаза и протяжное сипение создало панику, а по двору разлеталось страшное слово «ведьма».

Таисия была в ярости. Она понимала, что народ всё переврёт и ей ничего не грозит, а вот Доронины, а особенно Кошкины ещё пожалеют, что встали на пути у неё… у церкви.

Что там кричали в этом логове ереси? Ведьма?

Ну, так девчонка не выдержала присутствия божьего человека и призналась… выдала себя!

А Кошкина потворствовала, прикрывала… возглавляла! И муж её при молодом князе… наверняка вред творил, мысли его очернял, наветы наговаривал, своих врагов изводил его руками…

Да!

Она гордо вышла из дома Дорониных и горестно покачивая головой, собравшимся людям, села в сани. Пусть теперь придумывают отчего матушка печальна!

Таисия всю дорогу тыкала в спину возчика посохом, чтобы он гнал лошадей. Ей необходимо было как можно скорее оказаться в монастыре, написать письма нужным людям и вывернуть ситуацию в свою сторону.

— Да что ж ты медлишь! — пихнула она в очередной раз возничего в спину, и он щёлкнул кнутом.

Лошади прибавили ещё ходу. Таисии было жарко и, несмотря на мороз, она распахнула полы верхней одежки, чтобы остудить пекло в груди. Её сердце пылало от обиды и унижения, но она даже не думала успокаиваться. Острый ум женщины сейчас работал как никогда, подбирая те кары, что она обрушит на обидчиков. Они кровавыми слезами умоются…

— Останови! — неожиданно велела она, когда Москва осталась далеко позади.

— Тпру! Ленивые! — исполнил приказ возница и повернулся:

— Чего изволишь, матушка?

Игуменья огляделась.

— Дай-ка мне снегу, — подтягивая шкуры к ногам, неожиданно приказала она.

— Так это… — возница помялся, но видя горящие алым впалые щеки игуменьи, быстро спрыгнул, набрал чистого снежка и со всем почтением подал.

Она вытащила руку из рукавицы и сжала сухонькой ладошкой пригоршню. Снег быстро начал таять, а Таисия поднесла ледяной комочек к щекам и провела им. Прикрыла глаза, сосредоточиваясь на приятной прохладе. Ноги у неё мёрзли, а в груди не утихал пожар и его отголоски неприятно поднимались в голову.

— Надо бы поспешать, матушка! — робко обратился возница, подмечая излишнюю живость в глазах игуменьи и румянец вместо привычной бледности.

Она вяло кивнула, и они продолжили путь. Сытые кони бежали быстро, а хорошо утоптанная дорога была ровной и в другое время настоятельница закемарила бы, зарывшись с головой в шкуры, но сейчас не было покоя у неё в душе. Множество мыслей одолевали её и не хотелось из-за сна что-то забыть, упустить, недодумать. Другого шанса поквитаться с Кошкинами может не быть, а значит важна будет каждая мелочь.

— Приехали, матушка! — ворвался в её мысли низкий голос возницы.

Она не стала дожидаться помощи и резво соскочила с саней, удивляя своей живостью бросившихся к ней послушниц. Поднявшись к себе, велела подать перо и бумагу, но встревоженные её видом сестры подали ей горячего морсу. Таисия выпила его с удовольствием, но состояние собранности ушло и она разомлела, а потом ей стало холодно.

— Матушка, тебя трясет всю! Уж не простыла ли ты?

— Не знаю… мерзну я… вели затопить…

— Так затоплено, дышать нечем.

— Ещё затопи, холодно мне!

К утру игуменья впала в забытье, и не приходя в себя, через неделю скончалась.

Монастырская травница сказала, что причиной смерти послужил преклонный возраст, сильное переохлаждение и надрыв сердца из-за тягот.

Дуня не могла поверить, что её счастливый мирок разрушен. Маша очнулась и закрыв лицо руками, сидела, кусая губы. Евпраксия Елизаровна смотрела невидящим взглядом куда-то вдаль. Дуняша оставила сестру и подошла к растерянной Кошкиной. Присев рядом с ней на корточки, наклонилась к её уху и горячо зашептала:

— Не бери в сердце слова, сказанные во гневе. Петр Яковлевич остался жив только твоей материнской молитвой. Сама посчитай, сколько раз он мог умереть, но каждый раз выбирался.

Сломленная злыми словами боярыня повернула голову в сторону девочки, а та чуть отстранилась, но продолжила убежденно тихо говорить, чтобы боярыня сосредоточилась и прислушалась:

— Любой воин может получить рану в бою, но не каждому повезёт попасть к знающему лекарю. А тот человек, что обработал раны Петра Яковлевича, был очень хорошим лекарем.

— Но рука у сына чуть не отсохла, — слабым голосом возразила боярыня.

— Вот и второе везение. Несмотря на дурость иноземца Петр Яковлевич выжил и вдругорядь дождался помощи знающего человека. Ведь Катерина помогла?

Кошкина согласно прикрыла глаза. Лекарка твердо обещала, что руку Петруше она восстановит, и ему уже заметно лучше стало. На щеки боярыни вернулся румянец. Ещё бы, топили в доме хорошо, а на ней сто одёжек!

Через пару мгновений Кошкина обрела былую уверенность, а в глазах её поселилась решимость поквитаться за брошенные ей в лицо страшные слова.

Хозяйка дома тем временем раздала оплеух дворовым девкам, чтобы молчали обо всём и не звали в дом беду, повторяя всякие глупости. Далее Милослава вышла во двор, где с равнодушным видом раздала повседневные указания и с долей удивления посмотрела на не дающих закрыть ворота людей.

— Где ведьма-то? — стали спрашивать её.

— Какая ведьма? Вы что белены объелись?

— Так кричали, что ведьму нашли…

— Знать не знаю, ведать не ведаю! Должно быть лазутчик какой матушку караулил и хулу крикнул? Подобру-поздорову ли она отбыла?

— Да! Токмо никого не благословила!

— Значит дела у неё были. Гришка, закрывай ворота, а то не дай бог к нам чужак злокозненный проберется!

Милослава вернулась в дом и кивком дала понять, что успокоила народ, а дальше уже дело Евпраксии Елизаровны. Её власти хватит направить сплетни в нужное русло. А ей теперь остаётся ждать, чем ответит за нанесенную обиду игуменья.

— Жду завтра дочерей твоих у себя. Пусть вместе с племянницами моими рукодельничают, всё веселее им будет, — произнесла боярыня и Милослава низко поклонилась вместе с девочками.

Доронина понимала, что Кошкина собирается искать сторонников и Маше с Дуней надо будет показать себя. Она боялась думать какие последствия будут после случившейся свары, боялась того, что скажет Еремей Профыч и молилась, чтобы поскорее вернулся домой муж с княжьей службы.

Дуняша долго молчала после ухода Евпраксии Елизаровны, наблюдая за метаниями мамы и поникшей Машей. Ей хотелось признаться, что это она накануне рассказала сестре страшную сказку про ведьму, но её признание никому не поможет.

Дуня думала предостеречь Машу от льстивых слов и лживых улыбок. Слава сестры, как искусницы росла и она многим девушкам стала интересна. Машу стали приглашать в другие боярские дома, но дед редко когда давал разрешение на выход. Машуня расстраивалась, потому что в кремле она не нашла себе подруг, а в доме Кошкиной больше радовались Дуне.

Вот Дуня и постаралась в виде сказки донести до сестры мысль, что не надо верить ласковым речам приглашающих, потому что у их радушия есть умысел иначе бы мама и дед не были против девичьих посиделок.

Дуняша помнила из прошлой жизни свои детские впечатления от впервые услышанной страшной сказки и ей казалось, что хоть Маша и напугается, но будет это с долей восторга, как у неё… и вроде, так и было… но как же она ошиблась с выбором сказки!

Или не ошиблась? Ведь игуменья забирала у них с Машкой будущее, выдавая своё радение за заботу, а её лицо действительно исказилось в отталкивающей гримасе. А мечтающая о будущем муже и большой семье с детками Машуня не обманулась и увидела то, о чем её предостерегала сестра, оттого забилась раненной птицей.

На следующий день дед подробно расспросил Марию о произошедшем, потом с ней долго говорил отец Варфоломей, но девочка всё валила на свет в оконце и свою впечатлительность.

Он же подверг её проверке на одержимость. Ничего страшного с Машей не делали, но из-за переживаний и неопределенности будущего Маша ненадолго слегла.

Милослава, Дуня и дворовые подтвердили, что смена света со всеми сыграла злую шутку.

Отец Варфоломей внимательно осмотрел окно, а потом долго читал молитвы, поливая стены святой водой.

А Еремей Доронин и боярин Кошкин готовились к противостоянию, ожидая ответного хода от Таисии, но пришла весть, что она слегла. Теперь становилось понятным, почему скандал пока не получил продолжения.

Все замерли в ожидании.

Но с каждым днем воинственность обоих семей таяла. Боярин Кошкин предпочел бы уладить всё миром, несмотря на недовольство жены, а Еремейка Доронин уже готовил подарки монастырю, чтобы откупиться.

На четвертый день после визита игуменьи, когда Маша уже прошла проверку, а после слегла и попала в заботливые руки лекарки, Дуняша вновь отправилась к Кошкиной.

Племянницы боярыни оказались смешливыми девчонками Машиного возраста и относились к ней чуточку снисходительно, но вполне доброжелательно. Они в первый же день научились делать игрушки, но все равно постоянно приглашали Дуню, чтобы всем вместе придумывать новые модели.

Но в этот раз не успела Дуняша соскочить с саней, как увидела во дворе Петра Яковлевича, и тот вновь был не в духе. Он стоял на двух ногах, разглядывая ровный ряд слепленных им снежков, но лицо его исказилось от боли.

Боярич явно поджидал именно её! Любопытные племянницы Кошкиной в шубках до пят стояли на крылечке, а увидев Дуняшу подбежали к ней, забрали корзинку с рукоделием и стрельнув глазками на брата, выполнявшего задание лекарки по разминанию руки, со смехом убежали в дом. Дуняша недовольно посмотрела им вслед, зная, что девчонки сейчас распотрошат её корзинку, выбирая себе наилучшие кусочки фетра. Но боярич был важнее. Его следовало поддержать.

Дуня сложила руки на животе и строго уставилась на Петра Яковлевича. Он хмыкнул, но прошелся перед ней туда-сюда. Дуняша обратила внимание, что походка боярича выглядит затрудненной, но вполне естественной, а значит мастеру удалось сделать ступню подвижной. В месте крепления она меняет угол наклона и не приходится делать круговые движения, чтобы подтянуть ногу. Но парень морщился при ходьбе.

— Натирает? — понятливо спросила она и Петр Яковлевич согласно кивнул.

— Плохо. Надо думать, что можно сделать иначе. Катерина или мастер что-нибудь дельное советуют?

Петр Яковлевич выдохнул сквозь зубы и поискал глазами место, где можно было сесть. Он давно уже гулял, приучая себя двигаться по неровной поверхности и разминая руку, а потом увидел Дуньку. Мать могла бы по его просьбе провести девчонку в семейную горницу, но ему захотелось поговорить с ней без свидетелей.

Дуня же огляделась, потом метнулась в сторону и с кряхтением подкатила небольшой бочонок.

— Вот! — величаво повела она рукой, предлагая бояричу сесть. Он задорно улыбнулся и плюхнулся, не удержав стона облегчения.

— Странная ты, — высказался он, переведя дух.

Дуняша пожала плечиками и бросив взгляд на вытянутую искусственную ногу, наставительно произнесла:

— Привыкать к протезу нужно, но если растревожишь рубец, то придется месяцами ждать, чтобы сделать следующую попытку. В этом деле надо поспешать не торопясь.

Петр хотел было отмахнуться, потому что лекарка не один раз одергивала его, чтобы он не торопился, но Дунька опять что-то забавно-умное ляпнула.

— Как-как?

— Поспешать не торопясь, — медленно повторила девочка, наставительно покачивая пальцем.

Боярич хмыкнул, а Дуня вежливо поинтересовалась:

— Как рука?

Петр Яковлевич приподнял обе руки, и Доронина деловито обмерила рукава полушубка пальцами.

— Ты чего щупаешь меня? — обалдело воскликнул боярич.

— А ты для чего их мне протягиваешь?

— Чтобы показать…

— Так через одежду ничего не видно.

Парень обиженно запыхтел, но девчонка была права. И тут она выдала:

— Вот бы мне такие же сильные руки! А то я упарилась шерсть валять… — тут Дуня бросила взгляд на верхние окошки, где без неё творят и вытворяют разные игрушечки.

— Чего? — боярич захохотал.

Дунька же обиженно насупилась и это его ещё больше развеселило.

Во дворе стали появляться слуги и прогуливаться. Всем было любопытно посмотреть, на чем сидит боярич и с кем ему весело. Пётр Яковлевич пригрозил всем найти работу и двор вновь опустел. Разве что Дунина Любашка продолжала маячить возле крыльца, а боевой холоп остался караулить свою боярышню у ворот.

— Уморила, — выдохнул он. — Не дуйся. Обскажи лучше ещё раз про креслице на колесах.

— Ой, — встрепенулась Дуня, — я тут думала и кое-что надумала!

Боярич насмешливо закатил глаза, но девочку это не смутило:

— Понимаешь, по грязи и снегу колеса не годятся, но можно сделать ленту-цеплялку!

— Чего?

— Обмотать железной лентой с пупырками пяток маленьких колесиков, которые поставить в ряд, — с придыханием произнесла Дуня. Она гордилась возможностью двинуть прогресс в техническом направлении и энтузиазм распирал её.

— Колесики крутишь, а с ними двигается цепляющаяся за них лента!

На лице боярича отразилась тяжелая умственная работа:

— Это вроде, как самодвижущиеся лыжи будут? — сообразил он для себя.

— Э, ну-у, — теперь задумалась Дуня и неуверенно кивнула.

— Эх, мне бы нормальную ногу сделать!

— Будет тебе нога, обожди. Эта не получилась, так другая удобнее будет. Я же накидала тебе варианты того, как можно облегчить вес протеза и какие крепления пробовать. Не нужно полностью повторять форму ноги! Боярич согласно махнул рукой, подтверждая, что работа в этом направлении идёт, но, судя по всему, ему хотелось как можно скорее получить результат.

— А эти твои пяток колесиков как соединить с рычагом, чтобы я давил на него? Рычаг и большое колесо — понятно. Это мастер вот-вот сделает, но колесики, лента…

— Ну, тут надо подумать, — Дуня вздохнула и задумчиво постучала по зубу. Детальный проект новаторской идеи у неё никак не получался. — Надо их как-то объединить, — наконец изрекла она.

— Надо, — хмыкнул Пётр Яковлевич.

— Я не могу так представить, — пошла на попятную Дуня. — Вот будут перед глазами пять колес, тогда…

— А железная лента? — не отставал от неё боярич.

— Надо рисовать.

Дуняша уже не рада была своему озарению. У неё в голове вспыхнула идея, состоящая из цепочки слов: трактор-гусеница-вездеход, а потом всё свелось к креслу. Она готова была подарить миру эту идею, но только не детализировать её.

Пётр Яковлевич крикнул дворовую девку и приказал предоставить гостье бумагу и перья.

— Иди к девицам и рисуй, — велел он, делая вид, что не видит вытянувшегося лица девочки.

— Я вообще-то…

— Делай, чего сказано! — прикрикнул он на неё и, скрывая усмешку, проводил взглядом пыхтящую от возмущения гостью.

Как только она скрылась за дверью женской половины дома, крикнул первого попавшегося дворового:

— Скажи Матрёне, чтобы подала в девичью сладостей, а Дуньке с собой пряников приготовила. Пусть побалует свою сестренку.

В конце недели после воскресной службы отец Варфоломей сообщил, что настоятельница Таисия отошла в мир иной. Для девочек это было полной неожиданностью, так как дед сказал им, что отдарится за них, а они могут жить спокойно. Милослава знала, что игуменья слегла, но не думала, что там всё серьёзно. А теперь не знала, что чувствует. Она готовилась к битве за дочерей, к сложным переговорам и откупу, большим неприятностям… Слезы потекли сами собой и молилась она не только за себя и свою семью, но и за душу Таисии.

Еремей огладил бороду, поблагодарил отца Варфоломея за вести, сказал положенные случаю слова. Поморщился, глядя на Милославу, ринувшуюся ставить свечку за упокой игуменьи и тяжело вздохнул. Ему предстояло кое-что сделать.

На следующий день Еремей поехал по монастырям делать вклады и заручаться подмогой, чтобы в женском монастыре настоятельницей стала родственница Милославы. И ведь всё получилось! Правда, та не поблагодарила за радение, а вынудила обещать ей, что летом Дуняша распишет гостевую трапезную в монастыре.

— Не хочу в кремль ехать, — вздохнула Маша, когда её вновь туда позвали. — У Кошкиных весело. Анна с Глафирой хоть и первейшие боярышни, но не чинятся передо мной.

— Ещё бы им чинится! — фыркнула Дуня, оторвавшись от очередного гениального чертежа.

— Мы им столько всего интересного показали! Пока им есть чего из нас выжимать, так они не будут чиниться, а потом… — Дуня с сожалением махнула рукой, показывая, что Маша сама должна понимать.

Мария понимала. Её теперь зазывали в лучшие дома на посиделки, но радушие первых боярышень Москвы тяготило. Не все умели просить поделиться знаниями, многие требовали, а это коробило нежную душу Маши. Но зато она получала бесценный жизненный опыт.

— Дуняш, бросила бы ты это подвижное кресло! Бояричу оно не пригодится. Он просто дразнит тебя…

— Дело принципа! Коваль попросил уточнить рисунок тех деталей, из которых состоит моя железная лента для колесиков.

— Она ж тяжёлая будет! Ты сама говорила, — напомнила Маша.

— Ну да, человеку не хватит силы заставить двигаться всю эту… эту хрень.

Маша прыснула и зажала рот рукой.

— Так зачем же ты продолжаешь рисовать?

— Ну, интересно же, — лукаво улыбнулась Дуняша. — Завтра мастер Петра Яковлевича принесет кресло с обычными колесами и будем пробовать его в действии. И пусть сразу же будет готов чертеж другого варианта. Я его назвала «вездеход»!

— Так уж вездеход?

— А что? Для сухой дороги у нас есть колеса, для снега — полозья, а для грязи будет гусеница!

— Ой, Дуня! Ты такая выдумщица! А ногу Петру Яковлевичу сделали?

Дуняша спешно постучала по столу, отгоняя злых духов, и кивнула.

— Пятая уже. Там шнурков-ремешков видимо-невидимо, но зато она легкая и удобная.

Девочка развернулась к сестре и начала объяснять о подвижных частях, имитирующих действия суставов, но быстро скатилась на жалобы о том, как ей пришлось настаивать на том, что не надо копировать полностью форму ноги, а стоит обратить внимание на расположение костей человека.

— Так Пётр Яковлевич теперь сможет на коня сесть?

— Конечно! А ради чего я старалась? — удивилась сестра.

— Всё одно жалко его…

— Чего жалеть? — вскинулась Дуня.

Она была уверена, что не случись с молодым видным бояричем беды, то стал бы он одним из многих, а так у него появилась цель, обновился круг знакомых, изменились ценности. Он стал чувствительнее к бедам и боли других, а это редкое для московского боярина качество.

— Девушки шепчутся, — Маша передернула плечиками и состроила грустную мордашку, чтобы было понятно, что дело касается несчастной любви.

Но Дуняша не заинтересовалась, наоборот, отвела взгляд и сделала вид, что продолжает заниматься созданием трафарета для коваля. Маша с удивлением посмотрела на неё, потом пригляделась и подскочила:

— Дунька, признавайся, что натворила!

— Я?!

Мария возвышалась над ней, сверкая глазами, и Дунечка вынуждена была признаться:

— Не я.

— А кто?

— Неизвестный доброжелатель.

Маша в упор смотрела на сестру и застонала, опускаясь в кресло.

— Говори, — велела она.

— Ну-у, — нехотя протянула Дуняша, — чиркнула пару строк бывшей невесте Петра Яковлевича.

— Что именно? — наседала Маша, не ожидая ничего хорошего.

Дуня подбежала к двери и проверила закрыта ли она. Потом вернулась к сестре и прошептала на ухо:

— Я написала княжне Холмской, чтобы она свои кривые ручонки не тянула к Петруше, а косые глазоньки свернула с его двора, потому что он мой.

— Что? — шокировано переспросила Маша, роняя рукоделие и оседая на сундук, и Дуня повторила:

— Она же была невестой Петра Яковлевича, а потом нос отвернула.

— Да это я знаю, ты про послание…

— Ну так я и написала, чтобы духу её не было, потому что Петруша нужен другим… более красивым и умным!

Мария взвыла и заходила кругами по горнице:

— Она нас в порошок сотрет! Холмские… они же! Дунька, как ты могла! Ты хоть понимаешь, что натворила?

Дуня изображала спокойствие и молчала.

— Кто ещё об этом знает?

— Никто, — едва слышно пробормотала она, жалея, что призналась.

— Кто передавал письмо?

— Я.

— Ты?

Дуня кивнула и зашептала:

— Я тайно… в церкви подсунула в складку на рукаве.

— Но… а если тебя заметили?

Сестра активно замотала головой и Машу чуть отпустило.

— Так значит, ты любишь Петра Яковлевича?

— Чего? — теперь уже Дуня вылупилась на сестру.

— Ну ты же сама… — Маша ничего не понимала.

Дуняша всплеснула руками и начала объяснять основы психологии, но сестра не поверила в эффект собственницы. А зря!

Через пару дней в девичьей Кошкиных им по секрету сказали, что бывшая невеста Петруши копытом бьёт, желая вновь видеть его своим женихом.

Племянницы Евпраксии Елизаровны гадали, где Матрёна Холмская могла увидеть брата с новой ногой — он вроде бы ещё не выходил в свет…

Дуняша расцвела от услышанных новостей, а Маша бросала на неё взгляды и крестилась.

Сестры не видели, как приглядывавшая за ними Евпраксия Елизаровна поднялась и наведалась к сыну, чтобы посмотреть Дунины рисунки с её пометками. С утречка к ней заходила доверенная женщина будущей сватьи и показывала подмётное письмецо к дочери от неизвестной соперницы. Княжна хотела узнать, кто ей перешёл дорогу.

Боярыня очень удивилась словам посланницы, ведь Матрёна сама отстранилась от Петруши и тем самым рассорила две семьи. А когда Евпраксия Елизаровна посмотрела письмишко, ещё больше удивилась… А потом повеселела и сейчас, глядя на девчонок Дорониных, убедилась в своих подозрениях. Вот только сравнит буквицы, чтобы точно знать, за кого молиться, а после можно к свадебке готовиться.

Маша стала частой гостьей в кремле и немного освоилась там, а Дуняша оставалась дома с Милославой, но подолгу сидеть и вышивать она не могла. В очередной раз сбежав от мамы, Дуня решительно взялась за обучение беспутного Митьки и тоскующей по непонятно чему Аксиньи. Митька давно ждал, что придумает для него боярышня, а здоровенная Аксинья даже не догадывалась, что её тяжелые вздохи давно привлекли внимание Дуняши. И вот, боярышня начала учить их валять шерсть.

По её замыслу Аксинья должна была валять валенки, а тощий Митька шить игрушки.

Девочка терпеливо объясняла основы работы с шерстью, показывала конечный результат и наблюдала, как получается у её учеников и есть ли у них энтузиазм. И вдруг, несколько дней спустя:

— Прости, боярыня, — бухнулся на колени Митька, — не могу я этим заниматься, —

признался он и втянул голову в плечи.

— Да ты даже не прочувствовал, — удивилась Дуня. — Это же не просто работа, а для души! Надо посидеть, придумать, разработать модель и создать…

— Бам! — Митька стукнулся лбом об пол, заставляя боярышню подскочить и нервно нарезать круги вокруг него.

— Бам! — повалилась на колени, валявшая валенки Аксинья и завыла, что она бы душу отдала, чтобы делать такие славные вещички, которые поручили бестолочи Митьке.

Дуняша смотрели на этих двоих, широко открыв глаза. Оказалось, что Митьке понравилось валять однотипные валенки и ни о чём не думать, а богатырше Аксинье возиться с мелкими деталями и придумывать что-то новенькое.

Выслушав их, Дуня расстроилась, но неволить своих учеников не стала. Честь по чести каждому помогла организовать в доме уголок, чтобы начать дело по душе и, посмотрев на них со стороны, поняла, что зажгла в сердцах этих двоих что-то светлое. Это осознание привело её в трепет. У неё получилось!!!

Маша смотрела на смешно пританцовывающую сестричку и хихикала. Она не понимала, чем взбудоражена Дуняша, но её счастливый вид оказался заразителен и вскоре Маша расправила плечики и пошла лебедушкой по светлице. Дуняша задорно притопнула, а потом со смехом изобразила пустившегося в пляс кавалера и так девчонкам весело стало, что вбежавшую Любашку они заметили только тогда, когда она включилась в их пляску.

— Ух! — довольно высказалась Маша.

— Ага! — ответила ей Дуня и обе они рассмеялись.

— Боярышни, я чего пришла… там Ирина Владимировна от Кошкиных которая…

— Да поняли мы, говори уже! — поторопила Дуня.

— Так я и говорю, всех Дорониных с поклоном приглашают на свадьбу Петра Яковлевича и княжны Холмской.

Любаша встала ровно и поклонилась, как сделала это Ирина при передаче приглашения Милославе.

Дуня махнула рукой Любаше, отпуская её, а сама повернулась к Маше.

— И осени ждать не стали! — воскликнула Маша, а после видно вспомнила, какие разговоры шли о ссоре Кошкиных с Холмскими и понимающе покивала. А после повернулась к Дуне и таинственно произнеся:

— Права ты была, сестричка! — схватила Дуню за руки и закружила её по светелке.

А дальше были хлопоты. Кошкины и Холмские торопились наверстать упущенное и хотели успеть поженить молодых до масленицы.

Дуня же неожиданно для родных притихла и ходила задумчивой. Она не могла никому сказать, что отныне каждый день ложится спать с мыслью, что утром проснётся в другом теле и другом месте. Она же выполнила поставленные условия для того, чтобы продолжить жить там… в другом теле и другом времени! Она зажгла что-то светлое в сердцах Митьки и Аксиньи! Но всё оставалось по-прежнему…

Такой же тихой отправилась Дуняша на свадьбу к Петру Яковлевичу. Она поучаствовала в свадебном обряде и с облегчением поняла, что задержалась для того, чтобы видеть счастливые лица молодых. Пётр Яковлевич не сводил глаз со своей княжны, а она мило краснела и старалась держаться поближе к нему.

Дуняшу не приглашали за стол, но она видела молодых в церкви и вместе с другими детьми провожала их к дому. Ей показалось, что пара будет счастлива.

Вечером Дуня с печалью смотрела на своих родных и ластилась к ним, не сомневаясь в том, что её жизненный путь здесь завершен. Она не на шутку испугала семью, завуалированно прощаясь со всеми. Дед разнервничался и начал пытать дворовых, чтобы выведать, что случилось. Даже вернувший и уже готовящийся к новой поездке отец встревожился и подхватив её на руки, просил признаться ему, что она натворила, обещая защитить от всех врагов. А мама, сестра и братик долго сидели в её светелке, держа Дуняшу за руки, вопросительно заглядывая ей в глаза. Она едва сдержала слезы от мысли, что так они пытаются неосознанно её удержать.

— Я вас всех очень люблю, — засыпая, прошептала она, уверенная, что проснётся в больнице. — Очень люблю.

Дуняша открыла глаза. Во дворе орал петух, Веденей ругал боевых за нерасторопность, а ключница честила хлебопёка. Ощущение покоя разлилось по телу. Она осторожно выбралась из-под закинутой на неё во сне руки сестры, оставшейся ночевать рядом.

Жалела ли Дуняша, что не вернулась домой? Отчасти да. В этом времени не хватало многого. Но… она посмотрела на обнимавшую её во сне сестру и улыбнулась: зато здесь есть любящая семья!

И всё же хотелось разобраться с поставленным условием возвращения в свой мир. Сказано было, что она должна зажечь свет в чьей-то душе, но когда Дуня исполнила повеление, то возврата не произошло. В памяти всплыли слова, которые она не учла «…а в мире станет светлее…». Вот, значит, как.

От Митьки, Аксиньи и Петра Яковлевича должны расходиться волны добра! А много ли их будет? Вот ведь какое хитрое условие! И если цепляться к словам, то ей обещали, что её будущее будет пересмотрено, а выдернут ли душу из этого тела, чтобы вернуть или нет — неизвестно.

Дуня почувствовала себя никчемной. Повернется ли к ней ещё раз удача, чтобы она смогла зажечь в чьём-то сердце счастливый огонёк? Не такое это простое дело, тем более сама Дуня попала сюда потому, что не сияла для Вселенной светлой энергией.

— Дуняша, — позвала проснувшаяся Маша, — ты как себя чувствуешь? Вчера ты нас всех напугала… Что с тобой произошло? Ты всё-таки влюбилась в Петра Яковлевича?

— Что? В Петра Яковлевича? — Дуня фыркнула и запрыгнула обратно в постель. — Подвинься, дай погреться.

— Нельзя разлеживаться: великая княгиня Мария Борисовна ждёт нас сегодня обеих в кремле. Она хочет, чтобы мы научили её мастериц шить игрушки, а то у княжича только деревянные.

— Думаешь, ему понравятся наши поделки?

— А почему нет? — Машенька потянулась, а Дуня состроила недовольную рожицу и поучительно произнесла:

— Наши игрушки красивые, но скучные для мальчишки.

Маша возмущенно раскрыла глаза и хотела уже заступиться за ту прелесть, что они делали, но сестра приложила палец к её губам.

— Тшш, не спугни мысль, — зловеще прошептала она. — Сейчас я её поймаю… за хвостик уцеплю и… раскручу.

Маша замерла, не смея моргнуть, и Дуня расхохоталась.

— Шутишь? — обиделась сестра, но сестра помотала головой и спешно начала одеваться, тараторя:

— Мне тут такая обалденная идея в голову пришла, но я не представляю, как всё сделать.

— Это как твой вездеход?

Дуня укоризненно посмотрела на Машку, но та по-доброму улыбнулась и открыла секрет:

— Отец долго сидел и смотрел, что ты рисовала для Петра Яковлевича, а потом решил сделать такие ленты на колеса для телеги.

— А зачем?

— Как зачем? Он же по княжьим делам по всему великому княжеству мотается и постоянно что-то перевозит. Вот чтобы не застревать в грязи…

— Хм, так значит, не зря я трафарет для деталек вырисовывала и резала?

Маша засмеялась и выдала ещё одну тайну:

— А ты знаешь, что дедушка заинтересовался твоими трафаретами и велел вырезать на плотной бумаге верхнюю часть любого письма, которое шлют от имени князя.

— Э, не поняла.

— Ну что тут непонятного? Каждое послание великого князя начинается со слов: Божию милостью Осподарь Руския земли, Великий князь Иван Васильевич Володимирски и Московски… — зачастила Маша.

— Ах, вот оно что, — задумчиво протянула Дуня, соображая не только про использование трафарета, но и то, что великий князь уже начал именовать себя Господином Руси. Она думала, что это будет намного позже, а поди ж ты, идея собирания земель под един кулак уже провозглашена!

— Ну вот, — продолжала пояснять Маша, — теперь дедовы писцы будут прикладывать трафарет, проходить по нему прокрашенным валиком — и шапка послания готова в наилучшем виде!

Дуня даже присела, вернувшись мыслями к трафарету и валику, а Мария, не понимая задумчивости сестры, начала защищать новаторство деда:

— Ты же сама соловьём заливалась, как при помощи трафарета быстренько распишешь летом стены трапезной в монастыре и вернёшься! А ещё ты говорила, как при помощи него можно быстро размножать одинаковые письма, которые писцы дедушки рассылают из года в год служилым людям.

Дуня смотрела на сестру, смакующую слово «трафарет», кивала, соглашаясь со всем. Она много чего лишнего наговорила, всего лишь пытаясь объяснить про гусеничную ленту, но не думала, что отец и дед взяли на вооружение её слова. Но вместо трафарета лучше бы использовать массивную печать с вырезанным текстом, а ещё лучше иметь набор буквиц, из которых можно составлять необходимые фразы в рамке и прокатывать по ним бумагу. Дуня задумалась о том, за чей счет будут изготавливать, а потом отливать буквы… и поняла, что трафарет деду обойдется дешевле.

Интересно, можно ли засчитать прогрессорство в канцелярии разрядного приказа на её счет?

Дед у себя на работе уже много чего переделал, и великий князь с боярами да дьяками у него табунами в гостях топчутся. Сначала головами качали, когда он окно увеличил и поставил двойную раму, потом бегали смотреть на стеллажи с ящиками во всю стену, опосля письменные столы изучали. Дуня даже не подозревала, что указы писали стоя за наклонными стойками, а дед теперь восседает за столом!

Маша оделась и снисходительно посмотрела на сестру:

— Эх, ты, выдумщица! — ласково произнесла она и чмокнула её в щеку.

Дуня не поняла, похвалила её Машка или посмеялась. Она на миг замерла, вспомнив осенившую её с утра гениальную идею по созданию объёмной книжки. Но, прежде чем доведется сесть и непосредственно начать творить, чтобы получить объёмную при развороте картинку необходимо подготовить плотную бумагу, клей, острый нож и краски. На все это потребуется время, но задержка в исполнении не испортила настроения. Жажда деятельности распирала Дуняшу!

Страсть как захотелось посмотреть на успехи осчастливленных Митьки и Аксиньи, но с не меньшей силой зудело устроить революцию на кухне. Кухарки готовили, ориентируясь на посты, и Дуне уже снилась обыкновенная яичница или уваренное топленое молоко с сиропом, сдобренное орешками. Но против правил питания не пойдешь, увы! Всё жестко регламентировано.

— Идём снедать, — потянула её за руку Маша.

Дуняша поморщилась, демонстрируя своё отношение к надоевшей рыбе с размятым отварным горохом и рванула к Митьке. Её озарило, что валенки надо делать на правую и левую ногу, а ещё хорошо бы шить галоши. Резины нет, но можно же из корней одуванчиков выварить латекс и обмазывать нижнюю часть валенка… так кажется в книжках писали… Вот только вроде бы из горы одуванчиков можно получить латекса размером с наперсток? Но не попробуешь — не узнаешь! Ох, сколько дел и как всё запомнить да осуществить?

— Ты куда? — закричала Маша и побежала следом.

Со смехом, играя в догонялки, они спустились в полуподвальный этаж и ворвались к Митьке. Парнишка стоял и разглядывал, что у него получилось за последние дни. Увидев боярышень, низко поклонился и прижимая один валенок к груди, начал жаловаться:

— Девки не хотят сидеть и ждать, пока я сваляю по ноге мягкий сапожок.

— Э, — растерялась Дуня.

Она когда учила Митьку с Аксиньей валять валенки, то постоянно примеряла на них. Там же как? Сначала валяешь на столе, а потом нужно придавать форму, вот она и использовала живые ноги. Но это был пробный вариант.

— Надо деревянную болванку сделать… несколько ног разного размера и по ним всё время примерять, — косясь на хихикающую Машку, Дуня закусила губу, чтобы тоже не рассмеяться.

Митька просиял от того, что его проблема так просто решается, но тут же опустил голову.

Дуня вздохнула и потянула Машу за собой на кухню. Когда боярышни пробегали мимо неё, то там собралась верхушка дворни.

— Вереней, — крикнула Дуня, не заходя на кухню, чтобы никого не будоражить понапрасну, — выдай Митьке деньгу, чтобы он смог заказать несколько болванок для своей работы.

Она хотела уже бежать дальше, но люди начали подниматься, кланяться. Пришлось Дуне с важным видом стоять и одобрительно кивать, но по её нетерпеливому взгляду все видели, что её волнует только старый Вереней и болванки.

Мужчина облизал ложку, вместе со всеми поднялся, поклонился и только тогда ответил:

— Оправданы ли будут траты на этого бездельника? Он только и делает, что девок зазывает к себе да ноги их лапает.

Оставшаяся в тени коридора Маша закрыла ладошками рот, но по глазам было видно, что хохочет.

— Вот чтобы не лапал, ему и нужна деревянная основа, — важно ответила Дуня, замечая, что остальные улыбаются.

— Хм, так зачем заказывать, если у нас любой может выстрогать основу бабьей стопы.

Дуня растерялась только на миг, а потом повелела:

— Э, ну тогда пусть сделают… и чтобы разных!

Дуня быстро объяснила про разные размеры, обратила внимание на правые и левые ноги, а после унеслась обратно смотреть, что всё же у Митьке получилось. Ведь он сбил её с толка, а она хотела проверить его работу.

— Ты молодец, но вот пощупай! По всей длине прощупай и почувствуешь неравномерность.

А должно быть везде толсто и солидно.

— Боярышни! — раздался голос Любаши. — Боярышни, вас матушка к столу зовёт.

Ругается, что вы куда-то запропастились.

Дуня даже обрадовалась. У Митьки было холодно, а они с Машей в домашних рубашках прибежали. Проверка её протеже показала, что он старается и у него получается. Митьке осталось только руку набить, но это дело времени.

В горницу они с Машей опять помчались наперегонки, ещё и Любашу заставили бежать.

Перед входом все остановились, привели себя в божеский вид и чинно вошли.

За столом дед напомнил, как надо вести себя в кремле и велел Маше присматривать за Дунькой. А Дуняше не лезть…

— Куда? — радостно скалясь спросила она — и получила ложкой по лбу. Шутя, но показательно.

— Ну, посидели, поели, пора собираться. Я вас сам отвезу, — окинув семью сытым взглядом, произнес Еремей Профыч.

— Батюшка, куда теперь князь моего мужа пошлет? На рассвете ведь посыльный за ним приехал… — заторопилась спросить Милослава.

— В Тверь его Иван Васильевич отправил, а обратно поедет, как дела порешает, — вздохнул Еремей и женщина, насторожено глядя на него, прижала руки к груди. — Не бойся за него, —

проворчал боярин, — Славка муж опытный и впросак не попадёт.

Дуня и Маша ловили каждое слово. Отца они редко видели, но это не мешало им его любить.

А в Твери сейчас княжил восьмилетний брат жены Ивана Васильевича. Мария Борисовна пыталась защитить братика и сохранить Тверь под ним, а Великому князю хотелось взять под себя тверское княжество. Бояре обеих сторон строили козни, помогая своим князьям, но противостояние Москвы и Твери не шло ни в какое сравнение с продавливанием интересов Москвы в Новгороде. Вот где сцепились матерые хищники не на жизнь, а на смерть и не хотелось бы, чтобы отец туда лез, хоть и по поручению князя!

— Дуняша, ты чего? — толкнула её Машенька.

Девочка в ответ пожала плечиками и поплелась одеваться. Зная немного историю, она испугалась за отца. Если его постоянно посылают интриговать в пользу Москвы, то рано или поздно это плохо кончится для него.

Дед сердито глянул на Милославу, досадуя что невестка вынудила его отвечать при внучках и, недовольный, отправился собираться на работу.

Еремей Доронин неспешно вышагивал, провожая внучек до жилого княжеского дворца.

Встречая знакомцев, он останавливался, приветствовал и с гордостью сообщал, что сегодня ведёт обеих своих кровиночек в терем к великой княгине Марии Борисовне поучить её мастериц новому искусству шитья.

Зардевшаяся от внимания и похвалы Маша стояла подле деда с опущенными в землю глазами, являя образец скромности. Дуня же крутила головой, стараясь ничего не упустить и беззастенчиво рассматривала всех собеседников деда, притопывая из-за мороза и всем счастливо улыбаясь. А чего не улыбаться, когда вокруг белым-бело и воздух звенит от прозрачности? Это уже повод наслаждаться жизнью! Да и интересно же увидеть разом воинов, мастеровых, подьячих, дьяков, бояр…

Некоторые дедовы знакомцы ей подмигивали, и тогда она смеялась, прикрыв ладошкой рот, а думному дьяку разбойного приказа*(на самом деле первые упоминания о разбойном приказе появились только в 1539 г при внуке нынешнего князя) так и вовсе помахала рукой.

Она уловила в его прищуренных от яркого солнца глазах искорки веселья, пока дед расписывал достоинства Машеньки и её. А он ещё снисходительно хмыкнул, глядя на потупившуюся искусницу Машу и шутливо ахнул, будто бы потрясен увидеть расчудесную Дуняшу.

Впрочем, этот дьяк был осведомлен, что малявка Доронина принесла радость в дом Кошкиных и боярыня Евпраксия Елизаровна взялась покровительствовать ей, знал о продолжающемся раздоре церковников из-за её домашней росписи и временном запрете на неё.

Многие священники оказались несогласны с тем, что человек не может украшать стены своего дома росписью и требовали снять запрет или указать конкретно, что можно рисовать, а что нет.

Так же дьяк знал об инциденте с Машей и игуменьей Таисией. Как бы то ни было, а события всё время разворачивались возле мелкой егозы, и старый опытный боярин печенкой чуял, что не раз ещё услышит о ней.

— Значит, Мария Борисовна позвала? — уточнил он у деда.

— Поучить девок игрушки шить, — повторил Еремей.

Мимо с шумом пробежала толпа ребятишек с роскошными санками, а за ними поспешали дядьки. Дуня аж на цыпочки привстала, чтобы увидеть, откуда они будут кататься. Для таких здоровых санок и горка должна быть приличной. А кстати, почему её и Машу лишают такого удовольствия?

— Дунька! — услышала она рык деда. — Куда?!

Дуня оглянулась и, вздохнув, вернулась. Она даже не заметила, как сделала несколько шагов в сторону той весёлой толпы. Застоялась она, а внутри кипит энергия, требует выхода и нестерпимо хочется везде побыть, во всём поучаствовать, всех заразить оптимизмом!

Дед быстро попрощался со знакомым дьяком, а тот ей как раз в этот момент весело подмигнул, ну а она помахала ему рукой. Видно же было, что весёлый человек этот дедов знакомец!

Правда, легкий подзатыльник и слова, что с этим дьяком надо быть осторожней, поскольку он ведает приказом, где людей пытают, немного остудили. Дуня поёжилась, но вскоре мысли вновь поскакали зайчиками и вспомнились фантазии, как она попадает в прошлое и расследует тайные дела, поражая всех дедукцией, снимая отпечатки пальцев и указывая перстом на истинных разбойников. Это была самая любимая фантазия, но вот сейчас она как-то съёжилась, запахла кровью и болью.

Угомонилась Дуня только в большой горнице княгини. Машеньку там встретили, как родную. Проводили взглядами, когда она привычно устроилась в самом темном уголке и забыли о ней, а с Дуней стали сюсюкать и вручили веретено.

— А можно, я клубочки мотать буду? — жалобно попросила она у раздававшей задания тетки.

— Так тем самые маленькие занимаются, — удивленно вскинув брови, заметила она, но огляделась — и получалось, что Дуня самая маленькая и есть!

— Ну что ж, держи.

Маша укоризненно посмотрела на сестру, но не выдала её. Дуняшу посадили в том же дальнем уголке, где работала Мария. Сестра уже достала из корзинки стопочку фетровых квадратов и начала шить игрушки. Постепенно девушки стали подходить к ней, смотреть за её работой и хвалить за выдумку.

Дуняша подвинулась в сторонку и продолжала сидеть, смотреть по сторонам, слушать бабью болтовню и сматывать в клубочки или на палку нитки. Вскоре в горницу вошла жена князя Мария Борисовна с сопровождавшей её ближней.

— Наташка сегодня как вырядилась, — ядовито заметила полная боярышня, сидевшая впереди Дуни и недовольно косившая взглядом на суету возле Маши.

— Это ейный муж взятку у Боровичей получил. Люди говорят, что берёт он много, а делает мало, — ответила ей такая же пышная телом соседка. Но если первая при всей своей полноте казалась миловидной, то вторая напоминала перекормленного поросенка.

— Значит, недолго её муженьку дьяком быть, — обрадовалась миловидная боярышня и, не глядя, подпихнула Дуне новую корзинку с мотками ниток.

Дуняша понимала, что самая младшая здесь, но нарочитое небрежение будило в ней вулкан.

И самое обидное: злоязыкая пышка сидит в том же углу, что и Дуня, только перед ней, а значит не особо родовита. Девочке захотелось пнуть корзинку обратно, но она всего лишь ещё немного подвинула свою скамеечку вбок, чтобы лучше было видно вошедшую княгиню.

Мария Борисовна, как и рассказывала Маша, оказалась приятной женщиной. Княгиня постаралась приветливо кивнуть или улыбнуться каждой девице. Машеньку так вообще подозвала поближе к себе и поговорила с ней. Потом сестра и княгиня поискали взглядами Дуню, нашли и что-то сказали той Наталье, что была сегодня особенно нарядна по словам двух завистливых пончиков.

Наталья поднялась, подошла к Дуняше и улыбнувшись, позвала пересесть поближе к оконцу.

Дуня чуть ли не вприпрыжку побежала вон из выделенного ей угла. Там было душно и темно, хотя последнее помогало скрывать безделье.

Ближняя княгини посадила Дуню на отдельную скамеечку, и взяв в руки кусочки разноцветного фетра, спросила:

— Это же войлок, что татары делают?

— Э, ну-у-у почти, — замялась девочка. Секрет таял на глазах. Известный войлок был толще и рыхлее, но не сложно догадаться, как сделать его более плотным и гладким.

Наталья внимательно посмотрела на неё и наклонившись, чтобы оказаться ближе, с улыбкой понимающе произнесла:

— Скажешь с уха на ухо, узнают с угла на угол.

Дуня согласно кивнула и постаралась оправдаться:

— В нашей семье есть женщина Аксинья, она будет делать игрушки и продавать.

— Хм, женщина? Родственница?

— Нет, наша… дворовая. Всю жизнь при нас жила, а теперь вот… награда за верную службу.

Наталья чуть удивленно посмотрела на неё и неожиданно выпалила:

— Какая ты славная, боярышня Евдокия!

Дуня отложила корзинку, поднялась и поклонилась. Она не знала, из насколько знатной семьи Наталья, но женщина была ближней великой княгини и только что уважительно назвала её полным именем. Это было вроде как в шутку, но одновременно всерьёз, и на таких мелочах строилась карьера. У мужчин так вообще подобное считалось созданным прецедентом, которое будут помнить и использовать потомки. Шутка ли, получить право называться полным именем с детства? А ведь первый шажок к этому сделан и, если княгиня подтвердит… Дуня эту возможную перспективу увидела в глазах других девушек и еле сдержала насмешливый фырк.

Никто из боярышень не умел или не считали нужным контролировать свои эмоции и выглядели сейчас забавно.

Гостьи с любопытством тянули шеи, чтобы услышать разговор Машки с великой княгиней и о чём говорит Наташка Полуэктова с младшей Дорониной. Но двери открылись и в горницу вплыла ещё одна великая княгиня.

Княгиня-мать! Все вскочили и низко поклонились.

Дуня сразу же обратила внимание, что когда входила Мария Борисовна, то все кланялись спокойно, а тут повскакивали, будто вожжами ударили. Вслед за величавой Марией Ярославной вошла её дочь, княжна Анна.

К сожалению, Дуня согнулась в поклоне так, что не видела, как приветствовали друг друга Мария Борисовна и Мария Ярославна. Когда она распрямилась, то все уже рассаживались.

Как-то так получилось, что все наиважнейшие боярышни распределились кружками вокруг своих княгинь. Дуня осталась там, где её посадили, а вот Маше не повезло. Сначала её к себе подозвала старая княгиня и расспросила об игрушках, потом юная княжна Анна соизволила заметить Машу и тоже была ласкова с ней, а дальше Машке надо было вернуться к работе и в каждом образовавшемся кружке её ждали.

Дуня видела, что сестра готова упасть в обморок из-за множества направленных на неё выжидающих взглядов, но девочка свой выбор сделала и устроилась поближе к Марии Борисовне.

Княжну Анну повеселила эта ситуация и она только хмыкнула, а вот княгиню Марию Ярославну перекосило в недоброй усмешке. Дуне стало страшно за Машу. Заслужить даже малое недовольство женщины, которая сумела выжить во время жесточайшей борьбы за власть между её мужем и его дядей с сыновьями, не хотелось.

Эта княгиня, будучи в изгнании, нашла мужу союзников и стояла за его спиной за время его правления, а после осталась при сыне и не уступила первенства невестке. Сейчас главной должна быть Мария Борисовна, но старая Ярославна поставила себя выше.

Обстановку разрядило появление княжича. Он был ровесником Дуняши. Все сразу же заулыбались, засуетились… Княжич стремительно подбежал к бабушке, клюнул её в щеку, быстро выкрутился из её рук, чтобы попасть в объятия матери. Все следили за тем, что происходило, с нездоровой жадностью. Неожиданно для всех княжич огляделся и выбрал Дуню для общения.

Она, увидев, что мальчишка движется к ней, широко раскрыв глаза, чуть помотала головой, но княжич лишь притормозил. Тогда она повернулась боком и показала ему кулак. Теперь сопляк распахнул свои глазищи и остановился. Дуня облегченно выдохнула. Ей только внимания любимчика двух княгинь не хватало!

Она сделала вид, что никакой заминки и взглядов княжонка в её сторону не было, с крайне сосредоточенным видом взялась за моток с нитками.

— Почему ты не хочешь со мной играть? — строго и громко спросил княжий наследник. «Ах ты ж!»

Дуня даже вздрогнула от неожиданности. Она как раз нашла кончик нитки и раздумывала начинать или не начинать работу.

Ей пришлось подняться и поклониться. Великокняжеского сынка хотелось пристукнуть, тем более после его вопроса. Женский коллектив услышал маленького стервеца, заохал, завозмущался…

Дуня состроила печальное лицо и показала на нитки:

— Меня же посадили нитки мотать, а тебе это скучно будет, — так же во всеуслышание произнесла она — и краем глаза увидела, что княгини снисходительно улыбнулись.

Княжич нахмурил брови и метнулся к сопровождавшей его мамке, взял короб из её рук и вернулся к Дуне.

— Давай буквы рисовать? — предложил он.

— Ну, давай, — вяло согласилась она.

Княжич Иван выбрал место у самого окна, сел на скамью и ему в руки дали большую доску.

Дуня думала, что он будет рисовать на доске, но сверху положили лист хорошо отбеленной бумаги и палочки для рисования. Она осторожно присела рядом и когда он начал выводить букву, то поддержала ему доску.

Мальчик очень старался и у него хорошо получалось.

— Какая она у тебя ровная, — искренне похвалила его Дуня.

Он протянул ей палочку, и она быстро чиркнула пару слов. Он сначала нахмурился, а потом выдал:

— Меня за такую писанину по рукам бьют. Буковки должны быть гладкие, вытянутые и одна к одной, а у тебя в пляс пошли.

Дуня изумленно округлила глаза и спросила:

— Это что же, отец Варфоломей и до тебя добрался, чтобы меня ругать? Ты прямо один в один с ним говоришь!

Княжич моргнул, а потом понимающе прыснул от смеха. Дуня же предложила оставить палочки для письма, а из бумаги сложить какую-нибудь фигурку. Дома ей этого не позволили бы делать из-за экономии бумаги. Дед хоть и таскал её для Дуни из приказа, но каждый раз напоминал о том, что каждый лист стоит денег.

— Как это? — заинтересовался княжич.

— Да хотя бы вот так! — Дуню накрыло вдохновение и тяга к творчеству целиком захватила её.

Она аккуратно оторвала небольшой кусочек, вызвав волну недоброжелательности, сложила самолетик и запустила его. Поднялся переполох. Какие-то дурищи испугались, другие дернулись из-за внезапно подпрыгнувших подруг… поднялся шум и гам, а княжич, расталкивая «тёток», бежал за самолетиком, крича, чтобы не трогали его игрушку. Изнывавшая от неподвижности Дуня радостно кинулась за княжичем, оправдывая себя тем, что ей надо проследить, чтобы неповоротливые паникерши не затоптали сына князя, но споткнулась о чужой подол и грохнулась. Единственная, кто к ней кинулась, это сестра. Она вытянула Дуняшу из кучи малы и стала выспрашивать, где болит.

— Я поймал его! — раздался звонкий голосок княжича, и он вихрем рванул к девочкам.

— Постой, внук!

Властный окрик старой княгини остановил мальчишку, и он вынужден был подойти к ней.

— Невместно княжичу так себя вести. Ты бегаешь, пугаешь женщин и… — она посмотрела на замершую сусликом Дуню. Княжич тоже посмотрел на неё — и не дал продолжить бабушке:

— Я хочу играть с ней! — громко заявил он.

— Какая польза тебе от игры с девочкой? Ты муж и твои игры…

— Я хочу играть с ней!!!

Дуня смотрела на маленького тирана и подумала, что сейчас бабка всыплет ему горяченьких, а потом ей за компанию в десятикратном размере.

— Что, Ванюша, — вдруг смягчилась бабушка, — интересную забаву Дунька придумала?

Лицо мальчишки смягчилось, глаза загорелись, и он потряс перед носом княгини самолетом.

— Но это ты без неё можешь сделать, — рассмотрев сложенный листок, сообщила ему бабушка. — А девочке невместно бегать с тобой.

Дуня оценила ход интриганки и подумала, что этот довод остановит маленького Ивана Ивановича, но, видно, такова рюрикова кровь — они не понимают отказа! В результате, Мария Ярославна показала некоторую степень недовольства, но препятствовать более не стала.

Княжич ринулся к Дуне, но его неожиданно приостановила Наталья:

— Княжич, погоди-ка, — тихо сказала она, — мама тебе пару слов сказать хочет.

Он подошел к ней, и Дуня услышала, что Мария Борисовна объясняет ему об ответственности и что он должен поклясться, что рядом с ним девочка будет в безопасности, и только тогда она отпустит её с ним. Ребенок проникся… и Дуня тоже.

Они вышли из горницы, прошли по какому-то коридору и вышли в небольшое помещение, где княжича дожидался дядька. Он в удивлении перевёл взгляд с подопечного на Дуню, а потом на следовавших за ними мамок и сенную девушку.

— Я за боярышней приглядеть, — строго сообщила княгинина девушка. Мамки же поклонились дядьке княжича и ушли.

А потом Дуня с княжичем сделали несколько самолетиков и после небольшой тренировки устроили соревнование. Развлечения хватило на час, а потом мальчик начал задавать вопросы:

— Почему он летает? Он же не машет крыльями!

— Так на воздух опирается, — ответила Дуня.

— Не понимаю.

— А чего не понять? Растопырь пальцы и резко проведи ладонью. Чувствуешь сопротивление?

Княжич и его дядька тут же попробовали так сделать, а Дуня пояснила:

— Для людей оно едва заметно, а для такого тонкого листика воздух как для нас толща воды.

— Но воздух… он же воздух, — никак не мог сообразить что-то княжич, а вот его дядька с удивлением поглядывал на малышку-разумницу.

— Ну что воздух! — закатив глаза, воскликнула Дуня. — Думаешь, раз воздух, так и изучать нечего? А он знаешь какой разный?

Мальчик помотал головой.

— Да знаешь, — отмахнулась Дуня, — он же холодный, тёплый, влажный, сухой, свежий после грозы и тухлый возле гнилья… Мы не обращаем на него внимания, а его можно использовать так же, как воду в реках.

— Да не можно! — отчего-то возмутился дядька княжича, а сам Иван Иваныч неожиданно согласился с новой подружкой и заступился за её идеи.

— Отчего не можно? Наверняка как-то можно!

— Да как? Какая сила в воздухе, если я его вот так! — дядька рубанул рукой и воздух даже чуть засвистел. Он повторил — и вновь получился свист. Дядька сплюнул, сенная девушка княгини захихикала. Княжич требовательно посмотрел на Дуню.

— Ну-у, — постукивая пальцем по заметно шатающемуся переднему молочному зубу, протянула она, — есть у меня идейка, только надо к меднику бежать. Сами мы не сделаем.

— Во дворе есть медник, — сразу же ответил княжич.

— Идём, — скомандовал дядька, вознамерившийся доказать, что малявка чушь говорит.

— Маленькую боярышню надо одеть! — остановила пыл мужчин сенная девушка.

— Так одевай! — рявкнул дядька. — Нам тоже надо переодеться. Встречаемся во дворе.

Мария Ярославовна — жена Василия Темного, мать Ивана Васильевича. Княгиня вместе со свекровью (Софья Витовтовна) принимала активное участие в управлении княжеством.

Правление её мужа было сложным и княгине в изгнании приходилось подкупать и раздавать земли, чтобы получить расположение нужных людей и церкви. Это надо уметь делать и знать политический расклад. Сила воли этой женщины несомненна, а желание править не требует пояснений. Последствия её подношений церкви имели неприятный для княжества результат.

Анна — любимая сестра Ивана Васильевича. Были ещё братья, которые подняли мятеж против него, но мать помогла примириться.

Мария Борисовна — я уже писала о ней и её скорой кончине. Обручена была ещё ребенком с Иваном Васильевичем. Брак по расчету родителей.

На данный момент отец Марии Борисовны умер и править в Твери пытается младший брат.

Ему 8 лет.

Тверь больше не союзник Москве, а скорее рассматриваемая добыча. Мария Борисовна больше не играет никакой роли, кроме как матери будущих детей, но рожать новых княжат у неё не получается.

По мнению свекрови — она обуза и живое напоминание прошлой слабости Марии Ярославовны, вынужденной согласиться на брак сына с ней.

Дуня чуть ли не с победным воплем индейца выскочила из терема во двор.

«Свобода-а!»

У неё даже перехватило дыхание от морозной свежести после спёртого воздуха в княгининой горнице. Следом за Дуней выбежала сенная девушка. Она тревожно оглядела двор, пытаясь увидеть дядьку княжича — и облегчённо выдохнула, поняв, что не опоздала. Был бы урон чести княжичу и его дядьке, доведись им ждать прислугу и внучку дьяка.

Не успела девушка спуститься с крыльца, как из дворца выскочил княжич и начал озираться.

Дуня и Иван Иваныч встретились взглядом и, рассмеявшись, вприпрыжку побежали к кремлёвскому меднику. Особо разогнаться не получилось, Дуня первая поскользнулась и упала.

Из-за длинных юбок быстро встать не смогла и пришлось княжичу поднимать её. Пока возились, подошли дядька боярин Никифор Палка с девушкой княгини… и далее уже бежать стало невместно. По пути Дуняша объясняла, что им необходим лист меди, а уж из него…

— Это у медника есть, — сразу же кивнул княжич.

— Вырезать несколько деталей и спаять их.

— Вырежет и соединит, — уверенно подтвердил мальчишка и, остановившись перед входом в большую избу, находившуюся на территории кремля, потребовал более точного объяснения.

Дуня нашла щепочку и начала чертить на снежной дорожке, какие детали ей понадобятся.

— Круг — это будет основа.

Княжич кивнул.

— Шесть или семь полосок, которые мы скрутим в кольца, присоединим к плоскому кругу и потом поставим в эти колечки свечки.

Княжич вновь кивнул. Ничего интересного девчонка пока не сказала. Такое он видел в церкви.

— Нам понадобиться поставить в центре тарелки палочку. Будет красиво, если сделать её в виде деревца или башенки, а можно изобразить ползущую вверх змею, но главное, чтобы она держала другой круг на своей верхушке.

Дуня воткнула в снег щепочку и накрыла её ладошкой, поняв, что на снегу ей не удаётся передать необходимый объем картинке.

Княжич нахмурился, не понимая, в чём забава. Он видел основу, прикрепленную к ней палку и на палке должно удержаться что-то вроде тонкого блюда. А при чем тут свечки?

Дуня вновь бросилась чертить на снегу.

— Второй круг мы чуть надрежем по краям и руками придадим вогнутую форму, чтобы получились лопасти, как у мельниц. Я покажу, как.

— Ты обещала, что покажешь, как можно использовать воздух, а не ветер, — насупившись, уточнил мальчик.

Дуня удивленно посмотрела на него, пытаясь разграничить в своей голове понятие воздуха и ветра. Для неё одно не существовало без другого, да она вообще не задумывалась об этом, а вот для княжича похоже была разница. Видимо ветер был для него силой, а воздух… да, судя по всему, воздух был для него ничем пока она не влезла со своими определениями разного воздуха. Ей захотелось обозвать княжича занудой и угнетателем вдохновения, потому что, вдаваясь в пространные объяснения теряешь творческий зуд, но тут он строго спросил её:

— При чем тут воздух? — Иван Иваныч ткнул пальцем в чертеж на снегу и требовательно посмотрел на Дуню.

— А при том, что когда мы зажжём маленькие свечечки, то воздух возле них нагреется и начнет подниматься…

Дуня выжидающе посмотрела на мальчишку, ожидая вопроса почему теплый воздух поднимается, но княжич молчал и она торжественно закончила:

— …и раскрутит наш надрезанный круг!

Дуня потёрла ладошками онемевшие от холода щеки и шмыгнув замерзшим носом, добавила:

— Будет красиво, если мы по краям лопастей прицепим медные палочки или крошечные фигурки на нитях, как будто дети на карусели катаются.

— Карусель, говоришь? — княжич посмотрел на Дунин рисунок, почесал бровь и переспросил: — Точно огоньки раскрутят карусельку?

— Вот те крест!

— Идём! — велел княжич и шагнул в избу.

Дядька и сенная девушка внимательно прислушивались к объяснению боярышни, но ничего не поняли. Никифор хмуро посмотрел на бестолково хлопающую глазами девушку княгини и поспешил за княжичем, уже вошедшим в избу. Грозно взглянул на оторопевшего медника, искавшего повод выпроводить его подопечного, и приготовился за всеми наблюдать.

Мастер выслушал княжича, боязливо посмотрел на стоящего в стороне молчаливого боярина-дядьку, отложил всю работу и вместе с помощниками быстро начал резать требуемые детали, сгибать и спаивать. Не прошло часа, как перед ребятами стояло блюдо с размещенной по центру елочкой, собранной из треугольничков, а на верхушке был осторожно водружен изрезанный круг с висящими на медных струнах звездочками.

— Теперь свечи! — довольная полученным, потребовала Дуня.

— Так нет свечей… — растерянно ответил помощник мастера.

И тут все засуетились, забегали… Через пять минут сын медника принес свечки, и все столпились возле поделки. Поставили свечки в колечки, зажгли их и замерли. Сначала ничего не происходило, а потом верхний круг как закрутился!

— Эх, сюда бы прикрепить бубенцы, — показала Дуня на елочку, — и тогда звездочки, задевая их, издавали бы звон!

— Лепо-то как! — одновременно выдохнули дядька княжича и мастер, а маленький Иван Иванович не отрывал глаз от игрушки. Даже наскоро отполированная медь сияла в отсвете огоньков и усиливало настроение волшебства. А волшебством для княжича стало то, что он буквально сам, своими руками сотворил интересную вещицу! Вот совсем недавно не было ничего, а сейчас вот она, крутится и наполняет душу радостью.

— А ежели деревце каменьями украсить? — предложил дядька и даже зажмурился, представив, как будет красиво.

— Если вместо звездочек прикрепить птичек, то… — теперь уже зажмурился от дивного видения медник.

— А если не из меди сделать, а из серебра? Или из золота? Царский подарок! — фонтанировал идеями дядька княжича.

Неожиданно для всех, маленький Иван Иваныч заревновал свою игрушку и, дунув на свечи, сгрёб всё себе:

— Моё, — серьёзно глядя на всех заявил он, а потом повернулся к Дуне: — Бежим, матушке покажем, что мы придумали!

— Ага! — согласилась Дуня, поскольку замерзла. Поначалу ей было жарко в избе, но мастер из-за гостей перестал следить за очагом, и мастерская быстро выстудилась.

Княжич совершенно не желал передвигаться по двору чинно и с достоинством, заставляя по этому поводу ворчать сопровождавшего его Никифора. Дуню же уговаривать не надо было, она приподняла подол и понеслась впереди всех, чтобы отогреться.

Вбежали в жилую часть дворца, там их обоих раздели, и они поскакали по ступенькам на женскую половину. Дуня торопилась к Маше, а княжич — к маме и бабушке. Ворвавшись в горницу, где продолжали рукодельничать приглашённые девушки и исполняющие разные обязанности при тереме боярыни, княжич с порога заорал:

— Матушка, смотри!

Он сделал несколько шагов, но остановился, быстро окинул взглядом помещение и не увидя бабушки, помчался прямо к матери. Княгиня, увидев в руках сына необычный предмет, отложила рукоделие и заинтересованно следила за приготовлениями Ванюши.

Наталья и две другие близкие Марии Борисовне боярыни с улыбкой смотрели на сосредоточенного княжича и встали так, чтобы остальным присутствовавшим в горнице ничего не было видно. Мало ли какую забаву он удумал, так они прикроют его, ежели нехороша придумка будет.

Дуня не следила за ними и обратила на это внимание, только когда услышала недовольные шепотки любопытствующих девиц. Тогда и Маша прекратила её отчитывать за то, что она сбежала с княжичем и болталась невесть где столько времени.

— Ах, — раздалось слаженное восклицание возле княгини и рукодельницы толпой рванули поближе, чтобы все-таки посмотреть, что там такое придумал княжич.

— Дунечка, что ты там умыслила! — заволновалась Маша, оттаскивая сестру в дальний угол.

— Крутилку-вертелку… баловство.

Дуня старательно изображала беззаботность, но доносящиеся восторженные вскрики привели её к мысли, что на этой крутилке-вертелке её семья могла бы неплохо заработать.

Маша посмотрела на неё, потом перевела взгляд на плотную толпу, образовавшуюся вокруг княгини и тяжело вздохнула. Она всё это время объясняла и показывала, как делать игрушки, но кроме княгини, веселой боярыни Натальи и парочки старших женщин её никто не поблагодарил.

Мать великого князя пренебрежительно обозвала её рукоделие пустым времяпровождением, приближенные к ней женщины охотно поддержали её, а девушки из родов попроще благоразумно помалкивали. Некоторые из них ободряюще улыбнулись, но сказать доброе слово не осмелились. Маша уже понимала, что в кремле всё непросто, но плохо представляла себе, как ей следует вести себя. Она уже не считала, что её сидение в углу было так уж плохо. Сидела бы себе и присматривалась, ума набиралась, а тут её вместе с маленькой Дуняшей выставили на всеобщее обозрение.

Шум стих и мастерицы расступились.

— Дуняшка, иди сюда! — крикнула одна из боярынь. — Тебя великая княгиня зовёт.

Дуня подошла. Мария Борисовна ласково улыбалась, а Иван Иваныч горделиво смотрел на женщин и наслаждался всеобщим восторгом.

— Как же тебе такое в голову пришло? — спросила княгиня, показывая на крутящуюся тарелочку с лопастями.

— Да вот, — робко начала Дуня, не зная, что и сказать, — княжич говорит, что воздух — это пустота, а я говорю, как же пустота… — Дуня жалобно посмотрела на Иван Иваныча — и тот смилостивился и взялся сам разъяснять.

Этот зануда оказывается успел принять идею о том, что воздух — это требующая изучения масса, сродниться с нею и даже поучаствовать в доказывающем это эксперименте, поэтому сейчас легко выдавал лекционный материал:

— Воздух — это постоянно меняющаяся часть мира…

Дуня, как и другие, стояла, раскрыв рот. Княжич говорил, как по писанному! Сразу становилось понятно, что с мальчиком занимаются серьёзно и основательно. Дуня, грешным делом, думала, что она одна такая умная мелюзга, но княжич буквально растоптал её. Он легко использовал в своей речи примеры из писания, вворачивал греческие и латинские слова, делил воздух на аэр и эфир…

Чуть позже, когда подавленная красноречием и масштабом знаний княжича, Дуня ехала домой, а Маша рассказывала деду о сегодняшнем дне, то она сообразила, что мальчишка получает энциклопедическое образование, а вот практики у него нет.

Зато она практик и в данных обстоятельствах это полезнее. Данный факт немного примирил её с собственной необразованностью, и Дуня задумалась о разногласиях среди боярынь по поводу личного участия княжича в создании игрушки. Было высказано, что княжичу негоже утруждать свои рученьки работой, правда тут же в ответ прозвучало, что испокон веков князьям незазорно выходить в поле и работать, так почему же сейчас наследник московского княжества должен сторониться ремесла?

Княгиня мягко пресекала подобные споры, понимая, что разногласия в этом вопросе обусловлены местом рождения боярынь. Где-то стыдно было князю не уметь сеять и собирать хлеб, а где-то позором считалось даже на время сменить меч на орало, копьё на серп. Про ремесло же она ничего не могла сказать, а Дуня благоразумно промолчала, хотя помнила из фильмов, что многие правители обучались какому-либо мастерству*.

— Заедем в церковь, помолимся, чтобы всё обошлось, — решил дед, выслушав эмоциональный рассказ Маши о прошедшем дне.

Доброхоты ему уже доложили, что его младшая внучка носилась по двору вместе с княжичем, сорвала работу в медницкой, а потом дети устроили переполох у женщин.

В таком ракурсе княжич выглядел молодцом, а девочка невоспитанной и дерзкой. Еремей хотел дать подзатыльник Дуньке, чтобы впредь никуда не лезла, но внучка выглядела расстроенной и тихо сидела, уставившись вдаль ничего не видящим взглядом.

А Дуня теперь сидела и подсчитывала сколько могла бы заработать на вертелке и на что потратила бы деньги. Оказалось, что ей так много всего надо… но увы и ах!

В церкви внучка ожила, нетерпеливо заозиралась, несколько раз тяжко вздохнула, и боярин облегченно выдохнул. Дуняшка терпеть не могла подолгу стоять на месте, ничего не делая.

Перед выходом Еремей насыпал в ладошки внучек полушек, чтобы они раздали милостыню и неторопливо выплыл на улицу. Девочки последовали за ним. Народу на площади было немного и всё было спокойно.

На секунду Еремей Профыч замер, вспомнив, как в прошлый раз Дунька зажилила милостыню, а бабе с бельмами под нос сунула кукиш… Сердце ёкнуло у дьяка. В тот раз все обошлось, потому что баба прозрела… а начав зло лаяться, получила кнутом от Гришки. Он ещё раз окинул взглядом нуждающихся и успокоился. Тишь да благодать!

Еремей чинно сошёл со ступенек и, услышав позади благодарные: — Спаси тя бог, боярышня! — довольно улыбнулся.

Люди перед ним расступались и дьяк степенно двинулся вперед. Маша семенила следом, аккуратно вкладывая в протянутые руки деньгу. Её благодарили, а вот на Дуняшу поглядывали… странно. Еремей подметил это, недовольно поджал губы, но ничего изменить не мог. Большинство просящих делали вид, что в упор не видят его младшей внучки.

Сама Дуняша понимала, что давно прижившиеся тут попрошайки игнорируют её из-за той бабы, что сумела залепить себе глаза какой-то гадостью и притворялась слепой. Да и не в первый раз Дуня шла, не задерживаясь возле примелькавшихся нищих, поэтому от неё уже ничего не ждали.

Но слухи о жадности маленькой боярышни не ползли по городу, потому что девочка отдавала все выданные ей монетки семьям погорельцев или семьям крестьян, пришедшим в город из-за голода. Таких сразу можно было отличить от местных.

Вот и сейчас все должны были разойтись тихо-мирно. Маша уже раздала милостыню и была награждена благодарственными словами, а Дуня, зажав в кулаке мелочь, тащилась следом и размышляла на тему пользы подаяния.

Очень уж это неоднозначно выглядело в её глазах. Деньги оставлялись немалые, а толку от них особого не было. Каждый, кто вынужден был прийти за милостыней уже никогда не возвращался к прежней жизни. А ведь всё было просто! Не «рыбку» надо давать, а «удочку». А нуждающимся просить у тех же бояр, да купцов не милость на пропитание, а инструмент, бревно для сгоревшего дома, работу…

Дуня шла и думала, что могла бы предложить в этом плане, как её взгляд остановился на здоровенном парне. Он стоял у неё на пути, старательно корчил рожи, закатывал глаза и протягивал ладонь, в кою легко уместилась бы парочка кирпичей. Лицо его не было отягощено интеллектом и бугай вполне мог бы сойти за дурачка, если бы его ужимки не походили на запланированные последовательные действия. Но самое главное, что его сторонились местные, да ещё злорадно ухмылялись.

Дуня встала как вкопанная.

— Это как понимать? — опешила она. — Чего грабли тянешь, думаешь, я твою совесть нашла? — возмущённо вскрикнула она.

Боярин Еремей, услышав внучку, вздрогнул, попросил терпения у бога, перекрестился и поспешил назад. Машенька прижала руки к пылающим щекам, видя обращенные на них всех взгляды и оглянулась. Её сестренка оказывается отстала и прицепилась к появившемуся тут новому юродивому.

С самого начала крещения Руси многие князья помогали с постройкой жилья погорельцам, выкупом пленных, лечением раненных, с обучением ремеслу… От князей не отставали бояре, купцы, богатые горожане и весь народ. Всё это отражено в летописях. Стремление помогать, творить добро воспитывалось поколениями. И церковь никогда не стояла в стороне. Так что Дуняша напрасно думала, что она одна понимает насчет «рыбки и удочки». Но как раз в этот период стремление помогать осталось, а вот вдумчивый подход к помощи, который помог бы нуждающимся встать на ноги потерялся по разным причинам.

О мастерстве. Очень многие правители умели что-то мастерить. Кто-то любил копать и строить замки, кто-то шить перчатки, делать украшения, выращивать розы, выводить новые породы животных, строить механизмы, но самым разносторонним мастером был Петр 1. Это шло с древних времен и, честно говоря, не знаю, когда вдруг королям стало стыдно показывать владение ремеслом.

Народ оживился и стал подтягиваться на шум.

— Чего там деется, люди добрые? — спрашивали прохожие.

— Отроковица прицепилась к Якимке юродивому!

— Да как же можно? Такая злыдня?

— Не, ей непонятно, почему он дурачок!

— Так розгами вразумить!

— Кого? Отроковицу или блаженного?

Народ притих, задумавшись, а тем временем кто-то вспомнил, что не так давно эта малявка заставила прозреть одну бабу.

— Точно, она это была! — распалялся кто-то в толпе, пока убогие и калечные с жадностью следили за происходящим.

— Ну, чего глупости мелете? — прервали нарастающий гул погорельцы, что совсем недавно пришли сюда и надеялись не задержаться. — Всем тут известно, что нечестной та баба была, а боярышня поняла это и пальчиком своим указала.

— А сейчас чего она к Якимке лезет?

Народ встал плотнее, видя, что боярин остановился и сейчас будет говорить. Многие даже дышать перестали, чтобы ничего не упустить.

— Дунька! — взревел солидный боярин, но махонькая боярышня даже головы не повернула.

К нему обеспокоенно метнулась прехорошенькая отроковица постарше, но поняв, что грозный боярин её даже не замечает, подбежала к малышке и, встав за её спиной, положила руки ей на плечи, прижимая к себе.

— Ишь, боярин-то рассвирепел! — воодушевлённо зашумел народ. — А старшенькая защищает…

— Сопли подтёр! — раздался звонкий голосок малявки и люди подались вперёд. Интересно им! Открутит ей уши боярин или нет? А юродивый скажет ей чёрное слово или нет? И откуда он только взялся? Раньше никто не видел его.

А бугай неловко топтался, оглядывался в поисках поддержки, а потом мазнул грязным рукавом по лицу и вновь стал корчить рожи.

— Кто таков? — вопросила малявка и парня толкнули в спину, чтобы не задерживался с ответом.

— Это Якимка! — крикнули в толпе.

Здоровяк непонимающе смотрел на неё, но когда услышал своё имя, то повторил:

— Якимка я, — прогудел он, и прижав руки к груди, бухнулся на колени.

— Что тут делаешь?

Яким вжался лбом в грязный снег и застыл.

— Он тут со вчерашнего дня милость просит и пророчит.

— Как пророчит? — рявкнул дед Дуняши и посмотрел на двери храма, ожидая, что сейчас выйдет священник и всё прояснит, но объяснил всё тот же доброхот:

— Этого дурня кто-то из удалых научил складным фразам, вот он их и выдаёт жалостливым бабам за пророчества!

— Так он скамарь*! (обманщик)

— Не, он дурак! С удалыми не сговорился, так они наплели ему несусветицы и сюда выставили.

Дуня видела, как человек, объяснивший деду подоплеку, быстро нырнул в толпу и скрылся.

Впрочем, она оценила его смелость и радение за туповатого здоровяка.

Еремей Профыч не успел подать знак своим людям, чтобы споймали говоруна, но это было не так уж важно. Главное он понял: могучего деревенского дурня хотели сманить в шайку, а тот, видать, заартачился. Отчего-то давить на здоровенного парня не стали, но ради злой забавы научили, как на Москве можно прокормиться.

Не сказали только, что с дурака за наглый обман сначала попы шкуру спустили бы, а потом Бориска из разбойного приказа на дыбу вздернул бы… хотя вряд ли попы выпустили бы парня… До конца своих дней выполнял бы у них самую тяжелую работу и белого света боле не увидел.

Еремей недовольно огляделся, сердито посопел и посмотрел на гордо выставившую вперёд ножку Дуньку. Та сосредоточенно о чём-то думала, притянув палец ко рту и пытаясь откусить заусениц. Только он хотел осадить внучку, как она просияла и, привычно пошатав пальцем передний зуб, набрала воздух в грудь, чтобы выдать очередную идею.

Еремей только и успел подумать, когда же выпадет этот несчастный зуб, с недавних пор ставший предвестником её озарений, как раздался её писклявый голосок:

— Вставай, у меня есть работа для тебя!

Народ одобрительно загалдел. Верно рассудила боярышня: негоже здоровому молодцу на коленках у церкви ползать да лоб расшибать, выпрашивая подаяние. А то, что дурак дураком, так при хорошей хозяйке своего ума не надо!

Еремей облегченно выдохнул и перекрестился. Вроде ничего не учудила малявка, а работу он этому дурню найдет. Вон хоть в деревню отправить к Федьке в услужение.

Якимка не поднимал головы и стоявшему подле боярышень Гришке пришлось его пнуть.

Народ остался гадать, какую работу ему найдёт маленькая хозяюшка и повезло дурню или нет.

Дома Еремей Профыч долго наставлял внучек уму-разуму. Ничего не понимающая Милослава кусала губы, а Ванечка встал рядом с сестрами и покаянно смотрел в пол вместе с ними и вздыхал, пока ключница громко не посетовала, что грибные щи перестоят. Хозяин дома грозно зыркнул на неё, но во время поста пренебрегать едой было бы глупо, и велел накрывать на стол.

Дуня еле успела попросить старика Веденея поспрашивать Якимку, откуда он пришел в Москву и почему.

— И, Веденеюшка, присмотрись к нему, люди парня дурнем назвали и принимали за юродивого. Такое зря не происходит, но мне важно знать, обучаем ли он или будет жить, как птичка божья.

Старый дедов холоп внимательно слушал маленькую разумницу и одобрительно кивал. Он позаботится о Якимке, расспросит его, даст поручение и понаблюдает, как парень исполнит его, да как обустроится.

А дед Дуни отобедал и подобрел:

— Ну, идёмте, покажите, что за штуку в кремлевской мастерской сделали.

— Так это надо к меднику идти, — напомнила Маша.

— Медный лист помощник Трофимки-медника уже принёс, да и сам нас дожидается. Вы мне говорили, что дело там простое.

Маша без особой уверенности кивнула, а Дуня на радостях уже в дверях стояла. У неё в голове к этому времени разные варианты таких штукенций созрели. Можно же делать карусельку, летающих птичек, несущихся оленей, зайцев, снежинки, а если добавить колокольчики, да ещё по типу музыкальной шкатулки, чтобы звон менялся и складывался хотя бы в три-четыре ноты.

Остаток дня ушёл на изготовление Дуниной придумки.

Все дворовые Дорониных резали медный лист по нацарапанным боярышней линиям; медник по своему разумению продавливал-прочерчивал-прорабатывал силуэты животных, старательно гнул лопасти на верхнем резном кругляше и спаивал детальки. Для большинства дело было новое, и все помогали друг другу советами, поиском подходящих приспособ, заменяющих инструменты, а то и просто помогали что-то придержать.

А потом все выставили на стол свои поделки, закрепили в гнездышках маленькие свечечки и зажгли их. Дружный радостный вопль переполошил соседей, но эмоции удержать было невозможно!

— Эко диво! — довольно щурясь, удивлялся Еремей Профыч. — И радостно мне… вроде бы не боярское дело такой ерундой заниматься, а вот ведь…

Дуня же сияла и подпрыгивала. Она не в силах была удержать родившееся в ней ощущение счастья! Ещё недавно она корила себя, что так бездарно разбазаривает идеи из будущего, и если так будет продолжаться дальше, то она вновь ничего не добьётся в жизни, но сейчас ей было хорошо от того, что всем хорошо. Но она ни за что не призналась бы себе, что наслаждается тем, что её хвалят и провожают уважительными взглядами. Это было что-то новое и непонятное для неё! Ведь в прошлой жизни её особо не замечали и как теперь относиться к кружащим голову чувствам, она не знала.

На следующий день всей семьей катались по городу на санях, прошлись по ярмарке и купили себе блины. Дуня, когда услышала, что сегодня Сретение господне, подумала, что предстоит долгая служба, а оказалось, что в этот день все предпочитали гулять, веселиться и перекусывать на улице.

Ей понравилось гулять всей семьей, только жалко было, что отец был в отъезде. Вернувшись домой, уставшая Дуня повалилась на постель и уснула. Вечером к маме набежали сказительницы, и маленькая боярышня слушала их рассказы, делая эскиз женской сумки через плечо с аппликацией из фетра. Показала маме, но Милослава посмотрела и равнодушно пожала плечами, сказав, что плетеные короба горожанкам привычнее и удобнее. А сказительницы в этот раз больше говорили о чудесах, и от того на душе было благостно.

После праздника погода испортилась и, кажется, вся Москва сидела по домам. Дуня с Машей несколько часов провели с Аксиньей, помогая ей придумывать новые модели милых маленьких игрушек, а потом Дуне надоело резать и сшивать фетр, и она смастерила из шерсти веточку с желудями.

— Ой, какая прелесть! — первой воскликнула Маша и приложила веточку к рубашке, подумала и попробовала прицепить на кончик косы, но Дуня забрала и пришила украшение к концам пояска.

— Вот сюда лучше, — прокомментировала она, — или ворот телогрейки украсить, а дедушке можно на шапку прицепить.

— А как ты это сделала? — заинтересовалась Машенька.

— Ты же видела, как я в комочек шерсть собрала и иголкой тыкала.

— Я думала, что ты балуешься, — призналась сестра.

Но Дуня подошла к коробу Аксиньи и выбрав красноватые шерстяные пряди, сначала похвалила женщину, что та сумела обогатить цветовую палитру, а потом начала валять шерстяную ягодку. Маша и Аксинья отложили пошив игрушек, чтобы повторить действия Дуняши. Вскоре у них в руках было несколько красных шариков, и маленькая боярышня перешла к вышивке. Она сделала несколько стежков и шарик превратился в ягоду.

— До чего же просто! — не удержалась Аксинья. — Вот увидела, как такое чудо делается и теперь спрашиваю себя: почему же я не догадалась сама до этого?

А Дуняша тем временем выбрала зелёные квадратики фетра и вырезала листочки. Маша сразу вышила прожилки на них. Ну, а собрать композицию было несложно. В тот день они сделали много милых украшений, а вечером показывали свои поделки Милославе и деду.

— Аксинька, — обратился боярин к обособившейся рукодельнице, — сколько ты уже игрушек сделала? Может, уже пора в лавке выставлять?

— Сейчас принесу, — не зная счета, женщина засуетилась и бросилась в свою мастерскую.

Маленькая хозяйка предупреждала её, что если её поделки будут приносить доход семье, то она попросит деда утеплить выделенную Аксинье клетушку и увеличить окошко. А если вообще всё будет хорошо, то под её начало посадят парочку девочек-помощниц.

Через минуту Аксинья ворвалась в трапезную и поставив на скамью короб, начала выставлять поделки. Их оказалось около трех десятков.

Дед подошёл, разделил всё по кучкам: совы, снегири, олени, зайцы… Каждой твари было по две-три-четыре штуки.

— Ну что ж, думаю выставить по копейке за штуку, а вот за украшения будем брать по алтыну.

— Возьмут ли? — засомневалась Милослава.

— А мы дедушке на шапку вот эту веточку прикрепим, — подскочила Дуня, — мамину шубу украсим и себе на поясок. Походим, покрасуемся!

Милослава кивнула, а стоявшая рядом ключница поддержала боярина:

— Покупать этакую безделицу будут приличные люди, а им цена в алтын в самый раз. Я бы и игрушку подороже выставила.

Еремей довольно кивнул и спросил:

— А что с Митькиной работой? Дунька, я тебя послушал и малым людишкам место в доме выделил, но пока только Аксинька отчиталась, и то неизвестно, будет ли прок.

Дуня встрепенулась и не став никого просить, сама помчалась вниз к Митьке. Ворвалась к нему, напугала, но когда он понял, что боярышня хватает валенки, то помог ей и побежал следом. В большую горницу вошёл со страхом, но остаться постеснялся и притаился за дверью.

— Вот! — выставив валенки на скамье, повела рукой девочка. — Пока без прикрас, но можно обшить цветной нитью или сделать из кусочков ткани картинку.

— Это как? — не поняла мама.

— Как на покрывале моём, — тут же ответила Дуня, и все присутствующие согласно покивали.

— Бисером расшить можно, — предложила ключница.

— Если сумеем отбелить шерсть для валяния, то с бисерной вышивкой будет красиво… с любой вышивкой будет красиво, но сейчас чем-то попроще надо украшать.

Дед сел, собираясь примерить валенок. К нему сразу же подскочила Милослава с ключницей, да и Машка, чтобы помочь.

Женщины быстро надели на боярина валенки, заправили штанины в голенища, и он поднялся, притопнул, прошёлся туда-сюда.

— Ничего, похожи на новгородские валенцы, только швов не видно, и высокие.

Дед повернулся к Дуне, она согласно закивала. Еремей прохаживался и посматривал на женщин, что тоже бросились примерять валенки.

— Тепло, — сразу же заявила ключница. — Батюшка, можно ли мне в таких по дому ходить?

Не везде у нас топлено и ноги бывает так застынут, что моченьки моей терпеть нет ломоту.

— Хм, а ты что скажешь? — обратился он к Милославе.

— Тепло-то оно тепло, но уж больно неказистая обувка.

Еремей посопел и сел. Женщины бросились к нему помочь снять, но он ловко подтолкнул одной ногой валенок и тот легко свалился. Боярину это понравилось, и он так же избавился от второго валенка.

— Выставим в лавке по… — боярин пощупал утолщенную подошву с нашитой грубой кожей и посмотрел на Дуняшу. Она уверенно ответила:

— Не меньше, чем по алтыну, а лучше пятиалтынный брать.

Дед смешно вытаращил глаза и крякнул. Пятиалтынный! Но если подумать… Так-то она права — за сапоги меньше гривенника не берут, но это не сапоги. Валенки, скорее всего, будут брать крестьяне, да бедные горожане, а у них заработок в день копейка. Вот если валеночки украсить, как женщины говорили, то можно их поставить в ряд с сапогами, да не с самыми дешевыми.

Еремей взял в руки валенок, пощупал, взвесил, попробовал на разрыв… довольно качнул головой. Добротная вещь получилась! И ключница сразу себе захотела валеночки, а она баба привередливая.

— Митька! — громогласно позвал боярин парня. Тот вбежал и бухнулся на колени. —

Сколько в день такой обувки делаешь?

— Пока вот столько, — он подполз на коленях к скамье и выставил три валенка.

— А потом будешь больше делать?

Митька добавил к трём валенкам четвёртый.

— Трудно делать?

Парень отрицательно замотал головой, но потом кивнул и пояснил:

— Долго.

Еремей пошевелил губами, считая, и Дуня сделала тоже. Если Митька будет делать по две пары в день, и продажа наладится в таком же темпе, то заработок будет чуть менее двух рублей.

Но тут Дуня сообразила, что считала тридцать рабочих дней, а если вычесть церковные праздники, то в среднем надо брать двадцать рабочих дней и тогда выходит рубль двадцать в месяц. Проект для семьи дьяка получался не особо нужным.

— М-да, — расстроено выговорил дед, видимо тоже считавший по минимальной цене и придя к тому же итогу. — Вот что, поставим их в лавке подороже и посмотрим, — решил он и тут же строго посмотрел на Митьку:

— Но, если дело не пойдет, то ты вернешься в деревню под начало Федьки. Там тебе всегда дело найдут и будешь сыт.

Все выразили своё одобрение, а ключница даже улыбнулась Митьке. Она не сомневалась, что его валенки будут покупать за хорошую цену и батюшке-боярину не придется отсылать недоросля.

— Можно валять валенки из крашенной шерсти и отдавать маминым мастерицам, чтобы расшивали, — предложила обеспокоенная Дуня.

— Тогда и цену поставим, как за расшитые сапожки, — быстро дополнила Маша.

Боярин посмотрел на внучек и улыбнулся. Дружные они у него. Вон стоят рядом и в одну дуду дуют, даже Ванятка сестёр поддерживает, как умеет.

— Пусть Митька пробует, — одобрительно махнул рукой Еремей, — а ты, Милослава, посмотри, как украсить, чтобы эта обувка вровень с дорогими сапогами стояла.

Невестка поклонилась, принимая поручение.

До конца сеченя (февраля) вьюжило и все оставались дома. А как только начался березень, то Еремей поспешил выставить в лавку все новинки. Дуня и там умудрилась приложить свои умения. Во-первых, она предложила поставить на столы стеллажи с наклонными полками. Во-вторых, отделить продукты от рукоделия. В-третьих, настояла на том, чтобы в лавке было полно коробочек из лыка, бересты или листьев камыша, чтобы паковать любой товар.

Еремей со всеми предложениями внучки согласился, но не ожидал, что будет толк, а он случился сразу же. Местным кумушкам понравилось, что продавец любую мелочь укладывает в коробочку, пусть это даже пяток яиц. А вот приезжим купцам пришлось по нраву, что яркие игрушки и необычные украшения были сразу уложены в свои махонькие корзинки. Да и за богато расшитые валенки можно было не беспокоиться, так как каждая пара лежала в отдельном коробе.

Дома боярин велел всем помогать Аксиньке с Митькой, видя, что купцы с охотой закупаются новым товаром, но торопятся уехать до распутицы. А Дуня неожиданно увлеклась обучением подобранного на паперти дурачка. Еремей только вздыхал, когда внучка выпросила старые ножи для перековки их в инструмент для Якимки. Сказала, что сделает из него каменщика. А кому нужен каменщик, да ещё дурак? Чудит внучка! Но пусть потешится, лишь бы в доме покойно было.

Приблуда Якимка оказался довольно интересным парнем. Веденей узнал, что он родился в семье бондаря и счастливо жил до прихода злой болезни. Мор унес жизни почти трети городка, а от большой и дружной семьи ремесленника остался только сам Якимка и его отец.

Жизнь отрока резко изменилась. Якимка сильно тосковал по матери, братьям, сёстрам и думал, как тяжело жить в большом опустевшем доме. Но не прошло и месяца, как отец наново женился, и жизнь парнишки вновь переменилась. Дом больше не казался пустым, но Якиму в нём стало неуютно. Мачеха делала вид, что боится рослого мальчишку и каждый раз демонстративно требовала держаться от неё подальше. Отец хмурился, но молчал.

Вскоре новая жена родила братика Якиму, потом сразу же ещё… Всё чаще отец заговаривал о том, что пора бы старшему сыну отделиться, и что он готов помочь, чтобы люди потом не говорили… Яким не возражал, хотя знал, что трудно ему будет. Отец отстранился от него и перестал учить мастерству.

И вот однажды отец положил деньги на обустройство сыну на стол и показал на порог, однако Яким тем же вечером слег. Болел он долго и тяжело. Запомнились холод и жажда. Его положили в маленькую комнатушку и… забыли, но он переборол странную болезнь, вот только стал другим и… окончательно чужим отцу. Его вывели на дорогу и сказали уходить.

— Уверен, — докладывал старый дедов холоп, — мачеха отравила Якимку, да парень оказался крепче, чем она думала.

— Но как же ты сумел всё вызнать? — удивилась Дуня.

Веденей ответил не сразу. Якимкина задача решилась непросто, но жизненный опыт помог разобраться.

— Я поначалу подумал, что парень безнадёжен. Спрашиваю — он молчит или отвечает невпопад. Говорю, что ему надо делать, а он глазами хлопает и лбом о землю бьётся.

Боярышня кивала, так как сама столкнулась с подобным поведением парня.

— А потом смотрю, Якимка вдруг встаёт и идет делать то, что я ему давеча говорил делать или подходит ко мне, мнётся, желая ответить на вопросы, которые я ему ранее задавал. Вот тогда я призадумался и решил проверить. После вечерни подсаживаюсь к нему и прошу двор расчистить, так как намело.

— А он?

— А он смотрит на меня ясным взглядом и не шелохнется…

Дуня не понимала к чему ведет Веденей, но хитрый взгляд старика подсказывал, что не всё так просто.

— Утром следующего дня выхожу во двор — а там Якимка старательно двор чистит. И вот что я приметил, боярышня, он бесхитростен и его легко обмануть, но не глупее большинства ребят его возраста. А дураком всё одно будет считаться потому, что чужие слова до него доходят с большим опозданием.

— Он глухой?

— Нет же, боярышня! Я не знаю, что внутри у него нарушилось после отравления, но думалка его словно спряталась, и пока до неё дойдут слова, то все его уже дураком посчитают!

Дуня ошарашенная сидела и пыталась перевести слова дедова холопа на понятный для себя уровень. И получалось у неё, что у Якима в результате отравления и долгого выхода из тяжелого состояния пострадал мозг. Веденей не знает, что человек думает головой, поэтому ему трудно облечь в слова своё впечатление от Якима, но на примере он доходчиво обрисовал проблему и теперь Дуня понимала, что до парня все доходит как до жирафа! О болезнях мозга она ничего не знала, но зато помнила высказывание одного киногероя, что голова — предмет темный и исследованию не подлежит! Ну, про исследования это зря, но то, что мозг даже в будущем вызывал много вопросов — факт!

Судя по рассказу Веденея у Якимки остались полученные в детстве навыки и в принципе он мог бы продолжать жить, если бы вокруг были привычные для него условия и оставалась поддержка родных.

Более того, пусть медленно, но он оставался способен нарабатывать жизненный опыт и сумел бы адаптироваться, но парня выкинули вон. А дальше сплошной стресс для человека, который ничего не видел кроме своей деревни… хм, городка.

Его подобрали нищие и используя в качестве пугала-защитника, довели до Москвы, а тут местные удальцы решили, что нечего зря такому бугаю шататься по городам со сказочниками-нищебродами и предложили «хорошую» работу.

Вот только Яким сначала не понял, что от него хотят, а потом внутренние устои не позволили ступить на стезю душегуба. Ухари обиделись, но бить не стали. Они поступили хитрее и злее.

Кто-то из них сумел уверить Якима, что в Москве живет странный, но добрый народ и если Якимка встанет у божьего дома, изобразит лицом пережитые страдания и скажет заветные слова, то его покормят или даже дадут денежку. И ведь не поленились потратить время на зубрежку несколько фраз, которые он должен был говорить после того, как получит угощение.

— Боярышня, парень не безнадежен…

Дуня согласно кивнула. Парень не безнадежен, но…

— …но без боярина жить не сможет, — закончил говорить Ведений.

Дуня некоторое время наблюдала за Якимом и за тем, как дворня пытается использовать его в своих целях, и поняла, что здоровяку нужно простое и понятное дело, а ещё жена.

Дело для Якимки придумалось быстро: ещё прошлой весной она была в шоке от грязи и вони на улицах города после того, как стал таять снег. Но когда её вывезли в имение, то впечатления стерлись. Зато осенью освежились, и Дуня стала обдумывать варианты исправления ситуации.

Вот тогда она решила, что ей необходим каменщик.

Фантазия боярышни быстро нарисовала мощёную камнем дорогу, облицованные гранитом берега реки, каменные скамейки в парках… Хотя можно остановиться на брусчатке. Она видела в прошлой жизни передачу об уходящих профессиях, и там старый каменщик сноровисто раскалывал большой гранитный валун на бруски для мощения дорог при помощи клиньев и молотка. Якиму эта профессия подойдет, а Дуня обеспечит ему сбыт.

В конце-то концов пора начинать борьбу с вечной распутицей на дорогах Москвы и даже в собственном дворе. Деревянные плашечки, которые сгорают при каждом пожаре, по мнению Дуни являлись вчерашним днем! И сейчас даже хорошо, что дед вздыхает и всё откладывает мощение двора после пожара, случившегося лет десять тому назад, дожидаясь, когда семейное благосостояние обрастет жирком.

Дуня ждать не собиралась. Чего ждать? Не успеешь оглянуться, как станешь невестой и уедешь! Или новый пожар вновь вгонит в убытки. И она начала действовать. Выпросила у деда негодные ножи и отнесла в кузню. Мастер отнесся к её заказу серьёзно. А как же! Рядом с маленькой боярышней стояли хорошо одетые дворовый и боевой холоп.

Кузнец выковал нужный инструмент, а дома Дуня отдала Якимке на растерзание большой валун в саду. Вот он там стучит и пытается почувствовать линии камня, по которым хорошо пойдёт раскол.

А тем временем княгиня Мария Борисовна вновь пригласила к себе боярышень Дорониных.

Машенька в этот раз обрадовалась приглашению, а вот Дуня предпочла бы съездить к боярыне Кошкиной. Там ей разрешали рисовать и угощали всякими вкусностями.

Подъезжая к кремлю и выгружаясь из дедовых саней, Дуня увидела ватажку высокородных мальчишек, собравшихся кататься на санках. Она с тоской посмотрела на их веселые лица и в который раз тяжко вздохнула, представляя, как будет сидеть, крутить веретено и слушать заунывные песни пока другие бегают, дышат воздухом и радуются жизни.

— Дунька, айда с нами, — заорал увидевший её княжич и показывая на шикарные санки.

Саночки были поистине княжескими!

Дуняша просияла и подалась вперёд, но услышала предостерегающее дедово:

— Кхм, кхм…

— Благодарствую, княжич, — смиренно произнесла она и, душераздирающе вздохнув, добавила:

— Не по нраву мне беготня, — ещё раз драматически вздохнула-всхлипнула и княжич, недовольно поджав губы, укоризненно посмотрел на важного дьяка Доронина.

— А если я прикажу? — насупившись, спросил он, и прежде, чем дед успел как-то отреагировать, Дуня выпалила, что не посмеет перечить, сорвалась с места и запрыгнув на саночки, лихо закричала:

— Погнали!!!

Княжич быстро сообразил, что он сейчас рыцарь, спасающий девицу от злого великана, схватил веревочку и потянул груженые санки! Дружки бросились помогать ему, а боярышня заливисто засмеялась и задорно оповестила весь двор:

— Эгей! Мы на санках едем кататься! Ур-ра!

Обалдевший от произошедшего на его глазах безобразия Еремей только крякнул, не успев поймать внучку за шкирку. А тут и Машка за неё просить стала:

— Пусть побегает, деда! Маетно ей на наших посиделках, — тихо произнесла она, — больно смотреть, как она рвётся оттуда, словно птичка, попавшая в клетку.

— А тебе не маетно? — сердито заворчал боярин.

— По-всякому бывает, — уклончиво ответила старшая внучка и не соврала. Сейчас ей не придется сидеть в уголке из-за своей роли в шитье игрушек. А так ей и раньше было интересно наблюдать за старшими подругами, да взрослыми боярынями, слушать, как они ведут своё хозяйство и, конечно же, какие у них женихи или мужья.

Тут появился запыхавшийся дядька княжича и, мигом оценив диспозицию, погрозил кулаком Еремею и помчался следом за шустрой детворой в коей теперь пополнение. Дьяк ещё больше расстроился и, проследив за вошедшей в княжий терем Машенькой, поспешил к оставленным у входа в Кремль холопам.

— На речку езжайте за княжьим выездом! — начал издалека кричать он. — Там Дунька…

Договаривать не пришлось, Гришка сразу понял, за кем надо присмотреть. Дьяк же заозирался, ища свидетелей его непристойной торопливости, но никто на него не смотрел и тогда он поспешил к себе в приказ. Работы было много, великий князь велел подготовить списки служивых в Коломне, что уже отдохнули и готовы вновь собраться в войско. Но прежде, чем составлять списки, надо придумать, чем умаслить княжьего дядьку Никифора Палку. Всё-таки когда внучка рядом с маленьким Иван Иванычем, то служба Никифора становится немного непредсказуемой… как бы не осерчал боярин и не пожаловался князю.

А Дуню докатили до ворот и вытряхнули из санок, но она не обиделась, а ловко подскочила и чуть ли не первая впрыгнула в запряженные тройкой скакунов сани.

— В большой семье клювом не щелкай! — захохотала она, оставляя с носом чинившихся друг перед другом мальчишек. Они вздумали спорить кому сидеть поближе к Иван Иванычу.

Княжич хмыкнул и, плюхнувшись рядом с ней, весело крикнул возчику:

— Гони!

И сани стронулись с места, а задержавшимся из-за местничества приятелям, вздумавшим нарушить его игру в рыцаря и даму путем вытряхивания дамы из «кареты», пришлось заскакивать в сани на ходу и валиться в кучу. Охранные холопы посмеивались, глядя на возню боярчат.

До речки домчались быстро, а пока выбирали место кататься, подъехал сердитый дядька, привезя брошенные саночки для катания. Ребята радостно загомонили, разобрали транспорт и скатились раз, другой. Потом устроили соревнования, садясь по двое и трое на санки. А после подобревший дядька всем купил пирожков, и они показались вкуснейшей пищей.

— Будем ещё кататься? — спросил у товарищей раскрасневшийся княжич. Ребята пожали плечами. Веселиться хотелось, но просто так кататься было уже скучновато.

— Какие широкие полозья у санок! — прожевав пирожок и оглядывая транспорт, заметила Дуня. Все сразу принялись разглядывать конструкцию санок и в частности полозья.

— У нас в имении так же делают лыжи, — заметил приятель Иван Иваныча боярич Сашка, для Дуньки — Александр Афанасьевич.

— Да даже для лыж широковато… — задумчиво произнесла девочка, — если только двумя ногами вставать и катиться с горки.

— Как двумя ногами? — тут же заинтересовался княжич.

— Ну вот так, — Дуня поставила по-особому ноги и чуть присела, вызвав смех ребят.

— Это не объяснить, — проворчала она. — Надо видеть! — буркнула и погрустнела.

Давно… в той жизни… ещё школьницей ей очень хотелось заниматься сноубордом.

Одноклассница часто рассказывала, как ездит на соревнования и какой это восторг нестись с горы… Но мама сказала, что это дорогой вид спорта и толка от него в будущем не будет, а ещё можно покалечиться. И тогда Тоня начала кататься на ледяных горках стоя, чтобы хоть как-то представить каково это нестись с горы…

…Мальчишки с новым интересом посмотрели на санки, переглянулись, перемигнулись и неожиданно для Дуни варварски оторвали полозья. Не подпуская холопов, обеспокоившихся непонятным ажиотажем боярчат, ребята пропустили через крепления ремешок и подпихнули под петли Дунькины стопы. Они думали, что мелкая Доронина завопит, но она даже не пискнула, наоборот, встала удобнее и посмотрела на спуск с видом завоевательницы.

— Я тоже хочу! — неожиданно заявил княжич.

— Давай посмотрим сначала, как она прокатится, — оробев, засомневались приятели. Но княжич отрицательно мотнул головой и пояснил:

— Когда дядька увидит, что мы сделали, то боле не позволит… а я хочу!

Дуня терпеливо ждала, когда стопы княжича будут закреплены к снежной доске и показывала ему, как надо развернуть корпус, держать руки и пружинить на ногах.

Иван Иваныч не понимал слова «пружинить», но постеснялся спрашивать при притихших дружках, чья шалость по отношению к Дуньке не удалась из-за него. Он внимательно следил за движениями девчонки и интуитивно понял, что она имела в виду. Но наедине решил потом уточнить, что за слово такое — «пружинить».

А потом приглядывавшийся к возне ребятни дядька только и видел, как княжья ватажка вдруг зашумела, облепила Дуньку и подтянула её к краю горки, а за нею так же поступили с княжичем. Никифору не было видно, почему вдруг эти двое словно бы не могут ходить и их как будто толкают. А дальше боярин побледнел и схватился за сердце.

Дунька заверещала и понеслась с горки неведомо как, но стоя, а следом за ней вопя на одной ноте таким же образом покатился с горки княжич.

— Держите их! — не своим голосом закричал Никифор и княжеские холопы вместе с Дуниными бросились догонять детей. Послышались возмущенные крики отталкиваемых людей, ругань…

Дуняша обеспокоенно оглянулась и потеряв равновесие, не удержалась на доске. Она нелепо взмахнула руками, упала и кубарем покатилась вниз. Бабы, до этого спокойно наблюдавшие за веселящимися маленькими бояричами и боярышней, заголосили:

— Убилась!

Всё происходило быстро.

Княжич только что слышал возбуждённо-радостный гомон приятелей, потом вопль дядьки и присоединившиеся крики множества людей и вдруг истошное: «Убили!» на фоне падения Дуньки.

Да и покатилась она, как бочонок, крутясь вокруг себя. Восторг и ощущение полета тут же перебил страх! Тело княжича стало непослушным и расплата последовала немедленно.

Иван Иваныч упал, из-за доски кувырнулся, ноги больно дёрнуло, а потом его так же, как Дуньку, закрутило в падении. Он сгруппировался и не сопротивлялся, чувствуя, что ещё немного — и остановится без усилий.

Обезумевший Никифор Палка несся вниз, размахивая руками и не помня себя, и чудо, что не переломал себе ноги!

Дуню эпическое падение здорово встряхнуло и ей хотелось полежать, прийти в себя, но она слышала вопли обеспокоенных людей, поэтому кряхтя поднялась и вяло помахала рукой, показывая, что жива. Чувствуя боль в ноге, она осторожно наступила на неё и, сообразив, что не так уж больно, похромала к княжичу:

— Иван Иваныч, живой?

Он повернул голову к ней и посмотрев на неё шальными глазами, ответил:

— Ох и выпорют нас! — и тоже стал подниматься.

Дуня почувствовала соленую влагу во рту и сплюнула кровью. Подняла руку к губам, думая, что разбила их, но нащупала языком дырку на месте качающегося зуба, предвестника её гениальных идей. Кровь во рту быстро набралась заново и пришлось вновь сплюнуть.

Княжич задумчиво понаблюдал за ней, пожевал губами и тоже сплюнул красным.

— Кажется, зуб выбил! — сообщил он и растянув губы, показал дырку.

— Молочный? — зачем-то деловито уточнила Дуня.

— Ага.

— Я тоже, — и улыбнулась. Княжич посмотрел и тоже улыбнулся: — У тебя двух зубов не хватает, — сообщил он, и Дуня срочно стала проверять языком. И точно, оба верхних передних молочных вылетели при ударе, а она так наелась снега, что даже не заметила. На всякий случай нагнала слюны и ещё раз всё сплюнула, надеясь на то, что промоет собственной кровью дырки от попавших извне микробов.

Тут к княжичу подбежали холопы и стали его ощупывать, но Иван Иваныч только недовольно отбивался, а потом сердито рыкнул на них, отгоняя и почти беззвучно повторил подружке:

— Выпорют.

Она как раз увидела лицо приближающегося княжьего дядьки. Он уже не бежал, а еле шёл и был ужасно бледен, но в глазах его разгорался дух возмездия! Дуня сразу поняла, что её будущее висит на волоске. План по спасению созрел мгновенно. Дуня подмигнула княжичу и громко застонала, театрально раскинув руки, словно бы взывая к небу:

— У-у-умира-а-а-ю-ю!

Мальчишка недоуменно хлопнул глазами, но тут он увидел приближающегося дядьку и его вид был нехорош, совсем нехорош. По спине княжича побежали мурашки, предчувствуя наказание и ему захотелось «умирать» вместе с Дунькой. Уж больно жалостливо у неё получилась это делать.

Иван Иваныч вцепился в едва держащуюся на ногах Доронину и тоже что-то простонал. Все вокруг замерли, а шатающиеся княжич с дьяковой внучкой в обнимку начали подниматься на горку… всё быстрее и быстрее… под конец они лезли на четвереньках — и никто за ними не мог угнаться!

Вместе с ожившими приятелями эта парочка ловко заскочила в сани и, не дожидаясь дядьки с холопами, помчалась в Кремль.

На женской половине героическим страдальцам была оказана помощь и ласка. Их переживания щедро сдобрили вкусностями, хотя и пожурили, чтобы больше так не рисковали.

Ругать детей княгиня не стала, видя их раскаяние и испуг, а после и перед Никифором Палкой заступилась за них.

— Дунька, — незаметно толкнул её княжич в бок, — растолкуй, что такое «пружинить».

На лице девчонки полное раскаяние сменилось задумчивостью, потом озарилось вдохновением, и рука потянулась к зубу, чтобы постучать или покачать… опустилась, на лице мелькнула досада.

— Я тебе покажу… — прошепелявила она, — надо только до кузницы добежать и сделать такую штуку… — Дуняша изобразила что-то непонятное руками, но поняв, что ничего не понятно, махнула рукой и повторила: — Закажу в кузнице…

— Вместе закажем! — отрезал княжич. — Хочу сам видеть и слышать, что ты там будешь говорить.

Тут Дуняше на ногу наступила жалеющая её Маша… и парочка вновь опустила головы и начала горестно вздыхать.

На следующий день Дуняшу пригласили в Кремль с сестрой только для того, чтобы старая княгиня посмотрела на неё. Виновница вчерашнего переполоха робко улыбнулась, светя дырками вместо зубов, приветствуя Марию Ярославну.

— М-да, хороша! — процедила старая княгиня и, чуть повернув голову, посмотрела на наставника внука отца Феодосия. Тот выступил вперёд и глядя на всех с укором, произнёс наставление:

— Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына, а кто любит, тот с детства наказывает его!

Все притихли, а взрослые боярыни согласно закивали, переводя взгляд на Дуняшу.

Она сразу сжала зубы и опустила голову, чтобы не усугубить своё положение, а то к непослушанию приплюсуют непочитание старших, гордыню и одержимость. Княжьего наставника удовлетворило увиденное и он увёл её в молельню.

Стоя на коленках, Дуня читала псалмы, а он объяснял ей смысл произнесённого ею. В отличие от отца Варфоломея отец Феодосий рассказывал интересно и чувствовалось, что он понимает, о чем говорит, а не выдаёт заученные тексты, но страдания сделали её глуховатой.

Когда отец Феодосий отпустил её, сочтя достаточно вразумленной и усмиренной, то Дуня еле поднялась и думала только о том, как бы поскорее добраться до дому и лечь в мягкую тёплую постельку.

Маленькая боярышня плелась по коридору жилого княжьего дворца и вздыхала, жалея себя и всех детей этого времени. Возвращаться к рукодельницам ей не хотелось, но без Маши она не могла уйти. Дуняша нашла тихий уголок в многочисленных переходах и присела там на скамеечку. Она уже хорошо ориентировалась в тереме, и знала, что почти из любого местечка будет слышно, когда боярышни начнут разъезжаться по домам.

Спустя некоторое время послышались чьи-то быстрые шаги, и Дуня приняла благопристойный вид. Если кто-то спросит, что она тут делает, то скажет, что обессилила и не может дойти до…

— Ты чего тут? — пробегавший мимо княжич резко остановился и, сделав шаг назад, задавая свой вопрос.

— Э… — растерялась Дуня.

— А я за тобой. В кузню идём? — радостно воскликнул Иван Иваныч.

— Э… — воодушевление приятеля диссонировало с расслабленным состоянием Дуни.

На лице княжича расплылся синяк. Видно, после вчерашнего падения.

— Ты чего такая квёлая? — не отставал он.

— У отца Феодосия была, — вздохнула боярышня.

— А-а, — понимающе протянул Иван Иваныч и оглянувшись, сделал шаг вперед и прошептал: — Душный он, хоть и умный!

Дуня согласно кивнула.

— Когда я вырасту, то всё сделаю, чтобы услать его подальше! Пусть монахам несет свет учения!

— Только не забудь! — горячо поддержала подружка.

— Ну, идём? — нетерпеливо повторил княжич и они побежали одеваться.

В кузнице им пришлось хмуриться и требовать, чтобы мастер сделал именно так, как ему говорят, а не задавал вопросы «зачем», «для чего», «почему»! Княжич и сам не знал, зачем ему нужна проволока, накрученная на трубу, а Дуня не была уверена, что получится игрушка слинки. Ну, та самая пружинка, что ходит по лестнице! В России её все видели в пластмассовом виде, но придумана она была тогда, когда пластмассы ещё не было, и Дуня надеялась, что металлическая слинки будет «шагать» не хуже пластмассовой.

Кузнец начать выяснять детали. Его интересовали размеры. Дуня пыталась показать на пальцах, но кузнец достал образцы.

— Вот струна для кольчуги, — показал он, — а это бабам для шитья.

— Э, — вцепившись в образцы, Дуня уверенно заявила: — Эта толстовата, а эта тонковата!

— Хм, — кузнец обхватил руками бороду и, отойдя в сторону, начал что-то искать. — А эта?

Дуня увидела в его руках моток медной проволоки.

— Да! — радостно закричала она и от избытка эмоций захлопала в ладоши.

— Дальше объясняйте, что вам нужно, — удовлетворенно кивнув, продолжил кузнец.

— Всё просто!

Дуняша кинулась к сваленным в кучу разным болванкам и выудила оттуда подходящего размера обожженную деревяшку.

— Намотать на неё.

— Сколько?

— Да весь этот моток, — пожала плечами боярышня.

— Дорого станет…

Княжич с царственным видом положил серебряный рубль. Кузнец покачал на руке моток меди, посмотрел на монетку и приступил к работе. Дуня думала, что он просто намотает проволоку и всё, но кузнец разогрел её, потом прокатал, ещё раз подержал над огнём…

Иван Иваныч нетерпеливо следил за изготовлением большой пружины и гадал, понравится ли ему итог. Дунька обещала удивить его, но пока княжич не видел ничего, что могло бы вызвать интерес. А холопы наверняка уже доложили дядьке Никифору, что он убежал с ней к кузне.

— Готово, — объявил мастер, — почистил, как мог, но вижу уже, что вам обоим невтерпеж.

Кузнец осторожно снял с болванки медные слинки и поставил на край стола. Он уже отворачивался, чтобы кинуть болванку на место, как девчонка по-другому расположила намотку и подставила ладошку чуть ниже столешницы. Изготовленное его руками изделие колыхалось, словно студень, а потом часть витков вздрогнула и сдвинулось в детскую ладошку.

— Подставляй руку! — радостно воскликнула Дуня и показала подбородком, куда княжичу поставить ладонь.

Не успел он это сделать, как намотка сделала следующий шаг. А там уже Дунька вновь подставила руку.

— Да как же это?

Кузнец попятился, осеняя себя крестом. А изготовленная им вещь перебиралась по детским ладоням на пол и там ещё сделала пару шагов. Помощники кузнеца с воплями бросились вон из избы, а у него отнялись ноги.

— Свят, свят, свят, помилуй меня грешного… — в изнеможении повторял он, не в силах сойти с места.

В кузню ворвался боярин Никифор Палка и только тогда кузнеца отпустило и он, бухнувшись на колени, пополз к боярину, прося прощения и милости.

— Не виноват… не знаю, как струна ожила… клянусь, ничего такого не делал, а она зашевелилась и пошла…

— Чего мелешь, дурень? — разъярился боярин, внимательно разглядывая своего подопечного с подружкой. Оба смиренно стояли и с искренним удивлением смотрели на ополоумевшего кузнеца.

А тот рукой тыкал в сторону детей и нёс околесицу. Никифор хотел было сделать внушение подопечному, чтобы не убегал и отпустить, но тут приметил, что тот прячет руки за спину.

— Что у тебя там?

— ТАМ! — возопил кузнец, — ЧЕРТ!

Дуняша раскрыла глаза и копируя отца Феодосия, осуждающе покачала головой. Княжич тоже был поражен реакцией, казалось бы, спокойного и рассудительного мастера.

Боярин не выдержал и пнул ногой безумца, а тот лишь яростнее стал креститься.

— За мной! — велел боярин детям и они, обходя по дуге кузнеца, поспешили за ним.

Никифор Палка хотел повелеть воспитаннику, чтобы тот сразу же показал, что прячет, но во дворе начал собираться народ и он быстрым шагом повёл мелких непосед в терем. Дуня краем глаза увидела, как встрепенулся её Гришка, дожидавшийся выхода сестер Дорониных у самых ворот и успокаивающе помахала ему рукой.

Но даже издалека видно было, что это нисколечко не успокоило его и он помчался в дедов приказ сообщать о непонятной активности возле его подопечной. Она тяжело вздохнула, и боярин Палка, услышав это, обернулся к ней. Дуняша постаралась дружелюбно улыбнуться, но видно без зубов улыбка не показалась княжьему дядьке милой. Он нахмурился и ускорил шаг.

Зато княжич подмигнул ей и ответил такой же щербатой улыбкой, потрясая зажатой в руке пружиной.

— Здоровская игрушка! — шепнул он.

Через пару минут возмутители спокойствия демонстрировали боярину своё изобретение, и он не удержался от того, чтобы подставить ладонь.

— Дивно! — воскликнул этот суровый муж. — А точно в этой штуке нет духа?

— Никифор Пантелеймонович, да какой дух? Сами подумайте! Вот, к примеру, холодец!

Там что же, дух сидит, раз он трясётся? А наши вертушки? Их черти крутят? Или взять флаг.

Поднимается ветерок и вот полотно шевелится… — Дуняша активно принялась изображать, как трепещет на ветру флаг и как висит в безветрие, но этот аттракцион княжьего дядьку не впечатлил, и она затарахтела дальше: — В нашей игрушке медная нить не имеет устойчивости и от малейшего колебания начинает искать равновесия для себя.

Послышались шаги и шелест юбок, а потом стало тесно.

— Что происходит, Никифор? — задала вопрос княгиня Мария Борисовна и тут же ей вторил голос свекрови.

— Что у нас опять? Никешка! Ты для чего поставлен дядькой к внуку? Почему люди бают, что Ванечка чёрта приманил?

Дуня стояла ни жива ни мертва, проклиная идиота кузнеца. И чего ему в голову втемяшилось, что игрушка живая? Сам же делал!

Но Иван Иваныч выступил вперёд и отважно взял всё на себя. Заступился перед бабкой за своего дядьку, с воодушевлением показал маме игрушку. Дуняша даже позволила себе улыбнуться, увидев всеобщую заинтересованность, но тут её больно потянули за ухо, и она вынуждена была последовать за крепкой дедовой рукой. Только и успела заметить, как ухмыльнулись боярыни старой княгини, а вот ближние при Марии Борисовне вроде бы посочувствовали ей.

Дед вывел Дуню на улицу, благо она оставалась в верхней одежде, а вот прибежавшей из женской половины терема заступнице Машке надо было вернуться, чтобы одеться.

— Говори!

— Деда!

— Что деда! — передразнил он её. — Я, вместо того, чтобы работать…

Дуняша покаянно кивала, зная, что лучше не спорить. Но дед ругался без огонька и быстро выговорившись, дал возможность всё объяснить.

— Тьфу, совсем свихнулся Демьянка со своим ремеслом! Не зря народ бает, что кузнец чертей подковывает от того и нрава неспокойного!

— Как подковывает? — воскликнула девочка и просияв, но при этом укоризненно покачав головой, добавила: — Ничего-то от народа не скроешь!

Еремей подмигнул внучке, велел садиться в сани и дожидаться сестру.

— Думаю, что теперь тебя долго не позовут в Кремль, — хмыкнул он. — Уж больно весело вы с княжичем проводите время.

Дуня улыбнулась, пожимая плечами.

— Экая ты у меня красавишна! — пошутил боярин, смотря на беззубую улыбку любимой внучки.

Учить Якимку было сложно, но его старание окупало все затраченные нервы. Веденей верно подметил, что парень ничего не упускает, но информация укладывается в его голове спустя время, а если точнее, то после сна, и неважно, ночной сон или дневной.

— Спокойней надо быть, — пританцовывая, чтобы не замерзнуть, увещевала себя Дуня. — Он всё сделает, как я говорю, но чуть позже!

Она вместе с Якимкой расположилась в заснеженном саду и следила за его работой. Парень уже неплохо раскалывал камни, но брал силой, а это было неправильно. Так на него инструмента не напасешься. Камень надо чувствовать! У него есть линии, по которым скол пойдет ровно, и достаточно сделать несколько засечек, чтобы камень распался.

— Ты же тесал дерево и должен понимать, что означает чувствовать направление, — подбирала она объяснения, не зная, какое из них сработает спустя время.

Яким продолжал работать, доводя булыжник в руке до лежащего перед ним стандарта.

— Ну ладно, заканчивай тут, а потом иди разбирать вместе с остальными снежные завалы, а то ступить некуда.

Яким тревожно посмотрел на неё, собираясь на всякий случай упасть на колени, но Дуня махнула рукой:

— Всё хорошо, — она даже улыбнулась, понимая, что парень сейчас больше полагается на эмоциональный фон, а слова звучат для него китайской грамотой. Но говорить с ним надо!

— Камня у тебя не осталось и работать пока больше не с чем, так что после обеда поспишь, а потом общей работой займёшься.

Дуня огляделась и, вздохнув, пояснила Якимке насчет вывоза снега.

— На Москве время от времени снег со дворов вывозят за город, а то скоро нам здесь не развернуться будет, — и собралась вернуться в дом.

Машу позвали подружки в гости расшивать сарафан, братик Ванечка занимался со своим дядькой, мама устроила ревизию продуктов, дед с утра ушёл в думу заседать. Сегодня князь собрал не только думных бояр, но и думных дьяков, чтобы обсудить намерение новгородцев пойти под руку Великого Княжества Литовского. Промосковская партия в Новгороде слабела и это беспокоило Ивана Васильевича.

Дуня присела на скамеечку и открыла рот, чтобы поймать снежинку.

— Боярышня, а правда, что Якимка будет каменщиком? — спросила Любаша.

— Будет.

— А где он жить станет?

— На окраине нашего имения, — Дуня повернулась к девушке, — а тебе что?

Любаша смутилась, начала теребить край душегрейки, что отдала ей донашивать ключница.

— Хороший он, — призналась она и покраснела, и даже ножкой пошаркала от избытка чувств.

— Любка?! Ты? — воскликнула Дуняша и замотала головой. — Любаш, да на тебя такие парни засматриваются, а ты… Я через пять лет за тобой хорошее приданое дам.

Девчушка упала на колени и быстро затараторила:

— Жалко его… он добрый, а его всяк норовит обмануть! — Любаша закрыла лицо руками и провыла: — За него сердце болит! За тебя, боярышня, сердце болит… любы вы мне оба, вот и мучаюсь.

Дуня закрыла глаза, чтобы её нянька-наперсница не увидела, как она сердита. Она столько вложила в эту дуреху и думала продвинуть её на пост ключницы в Машкином доме или в своём, а Любка влюбилась в дурачка! Ну как так-то? Куда она торопится? Ей же ещё пятнадцати даже нет!

— Любаша, ты хорошо подумала? — нависла над ней Дуня. — Якимке придется жить возле каменного утёса, а там никого нет. Придут чужаки, разорят твое хозяйство, тебя ссильничают, а муженек твой будет хлопать глазами, чтобы на следующий день белугой выть, — чуть ли не кричала Дуняша.

— Может, и разорят, — всхлипнула потрясенная обрисованной картиной Любаша и неожиданно сердито выпалила: — но Яким не дурак.

Дуня раздраженно замахала на неё руками, чувствуя, что готова вкладывать ум в дурочку дедовским методом.

— Уйди, бестолковка!

— Боярышня, миленькая! — Любаша протягивала руки в мольбе:

— Пропадёт он без меня!

Дуня отвернулась, но жертва любви, как заправская сказительница расписывала горести, которые Якимка испытает без неё.

Наконец Дуняша сообразила, что видит перед собой тяжёлый случай, не поддающийся лечению, и буркнула:

— Весной отправлю Якимку к утёсу, посмотрю, как он на месте работает, а там видно будет.

Ты же пока со мной останешься, и кто знает, может, ты его через день забудешь. С глаз долой — из сердца вон!

Любяша подскочила, низко поклонилась и отбежала, но Дуня успела расслышать:

— … не забуду!

— Тьфу, дура! — выругалась боярышня и с испорченным настроением поплелась в дом.

Накатила апатия. Период неугомонной детскости сменился взрослым спокойствием.

Захотелось пойти на кухню, приготовить себе вкусненького и, завалившись на постель, читать книги. С особым смаком вспомнился щербет, который она делала в имении. Там ей казалось, что она будет часто готовить его в городе, но идущие один за другим посты обломили сладкие мечты. Ну, а книги… тут без комментариев. Хотя ведь собиралась же делать книжку-раскладушку!

Дуня съела подвявшее яблочко и решительно полезла в короб, где залежалась подготовленная бумага для кирагами. Из-за поездок в Кремль пропадала светлая часть дня, и Дуняша вынуждена была откладывать свою задумку.

Затея вырезания объёмных картинок увлекла Дуню на несколько дней, а потом её пригласили на именины княжича, и готовая книжка стала прекрасным подарком. После этого Дуня вновь стала частым гостем в Кремле.

Вместе с Иван Иванычем они складывали бумажные фигурки из ненужных свитков, потом занялись созданием картин из скрученных цветных бумажек, вырезали несколько объёмных картинок.

Мария Борисовна одобрительно отнеслась к спокойным играм, тем более боярин Никифор под это дело привёл человека, поведавшего о красящих веществах и их стоимости. Неожиданно для всех княжич увлекся чеканкой по меди, но тут старая княгиня устроила безобразный скандал.

Отголоски её воплей, что негоже наследнику Великого князя портить ручки, добрались до Дуни в виде агрессивного отношения со стороны боярынь старой Ярославны. Каждая норовила толкнуть девочку, проходя мимо, дернуть за волосы, а однажды Дуню втащили в холодную клетушку и заперли там. Хорошо, Маша подняла тревогу, а то бы закоченела.

Так близкий круг старой княгини выражал ей негодование за влияние на наследника. Дуня с удовольствием посидела бы дома, потому что собственных дел в первую половину дня у неё было выше крыши, но княжич требовал от матери, чтобы та приглашала её.

Через пару недель между великими княгинями вновь наладился мир и Дуню оставили в покое. Но она привыкла быть настороже и внимательно следила за кусачей сворой главной мымры и сразу заметила, как изменилась их манера общения. Ближний круг Ярославны словно объелся патоки, и боярыни без меры слащаво улыбались, льстили и лезли в подруги к ближним Марии Борисовны. Даже Дуню каждая норовила демонстративно погладить по голове, от чего у девочки по спине бежали мурашки.

Наконец вернулся отец и дом наполнился гостями. Многие пришли узнать новости и просто посидеть поговорить. Милослава расцвела и порхала, как девушка, но вскоре Вячеслав вновь собрался в дорогу. На этот раз он должен был сопровождать князя в Коломну, и вряд ли они вернутся раньше, чем растают и высохнут дороги.

Дуне было грустно вновь провожать отца. Он постоянно рисковал собою, исполняя княжьи поручения, да и просто находясь в дороге. Его лоб пробороздили глубокие горизонтальные морщины, а вокруг глаз обозначились гусиные лапки, да и тело выглядело высохшим. Ему бы два-три месяца побыть в покое, но…

Мама плакала, а дед обзывал её дурой, говоря, что Славка ради них всех старается, и что лучше бы она заказала Машке девичий венец и приодела.

— Жениха ищем, а девица лишь косу заплела как надо — и всё. Пора уже одеваться, как положено!

— Да рано в косу ленту вплетать, — засомневалась Милослава.

— Тьфу, я тебе о нарядах толкую, а ты…

Боярыня встрепенулась и тут же покаялась:

— Ох, прости меня батюшка, ничего не соображаю! Сердце гложет разлука с мужем моим любимым… А для Машеньки девичий венец уже давно готов, не беспокойся.

— Вот и хорошо, — одобрил Еремей, а потом неожиданно для невестки поделился с нею своими мыслями: — Милослава, ты хоть и баба, а должна была приметить, что наше княжество прирастает людьми, да землями.

— То так, батюшка, — внимательно слушавшая боярыня чуть наклонила голову.

— Всё и всех учесть надо, — Еремей пожевал губами, подбирая понятные слова для невестки. — Я в свой приказ новых людишек принял… Хм, не о том я, — недовольно сам себя перебил боярин. — Яков Захарьич…

— Кошкин?

— Да, он. Так вот, о чём я… Яков Захарьич говорит, что князь наш будет думу расширять, и мой голос станет не совещательным, а решающим.

— Ах, честь-то какая! — Милослава перекрестилась на радостях. — Но, батюшка, я слышала, что в думу за этот год и прошлый вошло много князей и их наилучших бояр.

— То так, — кивнул Еремей.

— Не понимаю, зачем же ещё людей вводить?

— Чего ж тут не понять, — хмыкнул свекор. — Князья пришлые и их первые бояре нам не свои. Пока… — тут Еремей Профыч поморщился, но углубляться в дела думы не стал, — они все участвуют только в обсуждениях, но Иван Васильевичу все одно нужны верные ему бояре в думе. А где их взять?

— Так нешто нету?

— Я же тебе говорю, то бояре из присоединенных княжеств, а нам свои люди нужны в думе! — терпеливо объяснял Еремей.

— Так может, тебе чин окольничего дадут?

— Может… — помечтал боярин, а потом сердито посмотрел на невестку и перекрестился, прося не вводить его в соблазн, а глупой бабе умерить аппетиты. Обстановка в Кремле была сложной, а конкуренция за близкие к князю места жесткой. Услышь кто слова Милославы о её чаяниях на пост окольничего и весь род вырежут.

Великий князь намеревался дать право решающего голоса нескольким думным дьякам, которые ведали самыми важными приказами, а потом думал занять выжидающую позицию.

Иван Васильевич очень осторожный правитель и не станет сразу лишать надежды пришлых бояр на место подле себя. Но Яков Захарьич прав, князь будет создавать противовес новеньким и надежда, что хотя бы Славка поднимется в первые бояре, есть.

— Я к чему веду, — продолжил боярин разговор с невесткой, — учитывай, что вроде как я всё тот же думный дьяк, но вскоре приобрету право суда наравне с Кошкиными, а это…

Милослава истово зашептала благодарственные слова богу и закрестилась.

— Всё поняла батюшка и чести не уроню! На свои наряды прикажу нашить больше каменьев самоцветных, Машеньке сапожки золотой вышивкой украшу, Дуняше уже сейчас можно сережки вдеть, а Ванюше ножик закажу с резной на кости рукояткой.

— Вот и ладно, — улыбнулся Еремей, — не лишне будет.

Милослава поднялась, поклонилась свекру и пошла к себе думать, откуда денег брать.

Может права Дунька и надо перенаправить женщин с вышивки для дома на украшение валенок и пошив игрушек? Или взять Дунькино покрывало! Ни у кого такого нет, и быть может…

Милослава кивнула сама себе и уверенным шагом перешла на женскую половину, чтобы дать урок своим мастерицам.

Дуня отодвинула деревянную ставенку, прикрывающую небольшое оконце и пряча руки в широкие рукава, подбитой мехом телогреи, принялась подглядывать за Иван Иванычем — его с приятелями учили во дворе сабелькой махать. Несмотря на знатное положение мальчишек, доставалось им от боярина Никифора без жалости.

Энергии в мальчишках было с избытком, и они не справлялись с нею, подчас вытворяя злые шалости над подчиненными им людям. Дядька князя выбивал из них спесь и направлял энергию в учение.

Дуняша бросила последний взгляд на ожесточенно тренирующихся мальчишек, поежилась и заволокла оконце деревяшкой. Постояла, раздумывая о том, что ей жалко мальчишек и одновременно не жалко.

С одной стороны их бы энергию, да с умом направлять в разные русла, заинтересовывать, расширять кругозор, прививать любовь к учебе, а с другой стороны без всего перечисленного из многих этих ребят вырастут умнейшие управленцы, воеводы, дипломаты…

Вот и думай, как так?

Невольно вспоминались годы учебы в другой жизни, где всё было замечательно и подавалось на блюдечке, но кем она стала? Да, собственно, никем, потому здесь и оказалась.

Дуня попрыгала, разгоняя кровь и с удовольствием притоптывала новенькими валеночками.

В расшитых сапожках она давно уже задубела бы, а в валенках тепло и ничего не жмет. И жаль, что Маша постеснялась их надеть.

Дуня потянулась к оконцу, чтобы вновь поглядеть на двор, но передумала. Уж слишком студено на улице.

Хорониться в закутке княжьего дома было скучно, но маленькая Доронина предпочла сидеть здесь вместо того, чтобы изображать деятельность в княгининой горнице. В последние дни там полно боярынь старой Ярославны и под их взглядами девочке было не по себе.

Она услышала чьи-то шаги и вжалась в темный угол. Если её тут обнаружат, то не избежать долгих нравоучений и наказания в виде прядения!

Вреднючие тетки!

Уже все знают, что она красиво рисует и может нарисовать новую вышивку или сделать красоту из цветной бумаги, но за непослушание неизменно сажают прясть. Кто бы знал, как она устала от оказанной чести ездить в Кремль!

Дуня затаилась и даже закрыла глаза, чтобы не демаскироваться, а то бывают чувствительные личности к чужим взглядам…

С одной стороны послышалось приближающееся тяжеловатое, да ещё с прорывающимся хрипом дыхание, а с другой быстрые шаги. Боярышня закусила губу, думая, кого принесло на технический этаж и что говорить, если её застукают, когда мимо ниши, где она пряталась, кто-то быстро прошелестел юбками. В темноте Дуня даже не разобрала служанка это была или боярыня. Хотя, боярыням здесь делать нечего!

Дуня медленно выдохнула. Осталось дождаться, когда пыхтящая как паровоз женщина тоже пройдёт мимо неё. Но дамы встретились и зацепились языками.

«Тьфу на вас», — подумала девочка и приготовилась терпеливо ждать.

— Аграфена, правду ли ты баяла о ворожее за посадом? — услышала Дуня голос Натальи Полуэктовой, ближайшей подруги молодой княгини.

Глаза девочки невольно распахнулись во всю ширь! Полуэктова? Здесь?

Тетка Наталья производила впечатление доброй и смешливой молодой женщины, но немного простоватой для здешнего гадюшника. Мария Борисовна её любила, как и приезжающие в Кремль молоденькие боярышни, а вот постоянные обитательницы княжьего дома посмеивались над её простодушием.

«И чего она сюда поднялась?!» — мелькнул вопрос в голове Дуни и пропал, потому что до неё дошел смысл таинственной встречи.

«Ворожея?! Серьёзно?» — в удивлении девочка приоткрыла рот и хищный образ отца Варфоломея, почуявшего ересь, живо предстал перед её глазами. Невольно перекрестившись, отгоняя неприятную фантазию, Дуняша навострила ушки.

— Правду, милая, ни словом не солгала! — убежденно заговорила Аграфена и небось ещё перекрестилась.

Дуня наморщила лоб, стараясь вспомнить, кто эта Аграфена, а когда вспомнила, то брови поползли вверх. Молчаливая и незаметная вдовая боярыня старой княгини.

Она всегда держится в тени Ярославны, и никто на неё не смотрит, зато сама Аграфена зорко бдит за всеми. Это ещё Машуня подметила, когда её сажали в дальний уголок, а потом убедилась Дуня. Наверное, многие это знали, но сейчас Дуняша впервые слышала, чтобы Аграфена с кем-то заговорила, и голос у неё оказался вкрадчивый, чуточку снисходительно-ласковый и немного напевный.

— Но ведь ворожея! Грешно это! — испуганно воскликнула Наталья.

И Дуня ей не поверила, так как Полуэктова прибежала сюда, явно желая, чтобы её убедили в волшебстве.

«И какое же чудо этой простой душе понадобилось?»

— А ты не бойся! — зажурчала речь Аграфены. — Ради того, чтобы наша княгинюшка вновь понесла, я на себя этот грех возьму. Отмолю как-нибудь! Лишь бы порадовала Марьюшка нашего князюшко младенчиком, а матушку Марию Ярославну внуком.

Дуня перестала дышать и уже начала жалеть, что её до начала разговора не обнаружили.

Разговор-то похоже идет о серьёзном и личном!

Ох, лучше бы её отругали за безделье и посадили прясть!

— А вдруг не поможет? — сомневалась Наталья, но это были вялые трепыхания вытащенной на берег рыбки.

Дуня прекрасно представляла, как тетка Наталия стоит, кусает губы, заламывает руки, но при этом умоляюще смотрит на Аграфену.

— Ну как же не поможет?! — послышалось возмущенное восклицание соблазнительницы и уже тише:

— Уж не одна жёнка обращалась к той ворожее, и все остались довольны! Кому мужа вернула, кому любимого к венцу подвела, а кому с дитятком помогла.

— Боязно мне… — еле слышно промямлила Наталия.

— А нечего бояться. Сходила, поясок княгинюшки отдала, ворожея поворожит и вернёт. А там уж наша красавица приложит волшебный поясок к своему белому телу, поносит денек… и не успеем оглянуться, как она непраздна будет!

Дуня от услышанного бреда чуть не вылезла разоблачать.

Ну ведь бред же!

С чего княгиня вдруг окажется непраздной, если князя нет и не будет ещё месяца два, а то и три?

Да и вообще, лучше бы Мария Борисовна почаще выезжала из Москвы на отдых! А то сидит тут сиднем, изображает из себя лебедь белую! Лицо так забелит, что белила кусочками отваливаются, а ведь они ядовиты, да и с привозимой на Русь сурьмой не всё понятно! А боярыни ещё хвастливо шепчутся о том, как они лихо избавляются от волосков при помощи негашеной извести! Жуть! Наверное, княгиня тоже мажется известью.

Для Дуни современная парфюмерия стояла острым вопросом. Она не раз пыталась сказать маме и Машкиным подружкам, что не зазорно щечки подкрасить свеклой, так нет же, всем киноварь подавай, чтобы как у королев! А Мария Борисовна в первых рядах. Она, видите ли, стесняется своего бледного и усталого вида.

Дуня стояла и злилась. Её мама, выходя на улицу, присыпала лицо мукой, рисовала брови, губы… и всё мечтала, что как только появятся лишние деньги, то сразу купит себе настоящие белила, румяна и краску для бровей с ресницами. А ещё она возмущенно осуждала вместе с подругами какую-то молоденькую княжну за то, что та пришла в церковь небелёная.

Пока Дуня негодовала, сваливая в кучу всё накипевшее, Аграфена с Натальей перебросились парой фраз о бабьей несостоятельности молодой княгини.

Аграфена напирала на недовольство Ярославны и всего общества, что тверская княгиня больше никого не родила, а Наталья вяло отбивалась.

Дуня не раз слышала, что брак Ивана Васильевича и Марии Борисовны был политическим и что свекровь вынуждена была согласиться женить сына на тверской княжне. Какое-то время всем казалось, что тихий и ласковый нрав невестки смирил Ярославну с нежелательным родством, но Дуня своими глазами видела, что между женщинами идет вражда.

Казалось бы, всё неплохо. Ярославна подавила своим авторитетом невестку и осталась главной, но третирование молодой княгини продолжилось. Мария Борисовна старалась угодить свекрови, а Ярославна кривила лицо и бросала упреки, что невестка бракованная и не может обеспечить княжескую семью достаточным количество сыновей.

Дуня не понимала старую княгиню. На её непредвзятый взгляд для Ярославны всё складывалось отлично! Она главная в семье и сын её слушает, к тому же у неё растёт чудесный здоровый внук, который продолжит дело отца по собиранию земель! Так чего же ещё надо старой ведьме? Какие ещё наследники? Зачем?

Дуня кипела!

На эмоциях она много чего вспомнила из истории и ей хотелось высказаться, да так, чтобы все услышали, чтобы все узнали и прочувствовали дурь и жестокость старой княгини, да и вообще! Политика рожать больше, чтобы хоть кто-то выжил и унаследовал…

— Только держи в тайне наш разговор, — строго велела Аграфена и Дуня вновь обратилась вслух.

— Прознает кто, не миновать беды! — зловеще добавила боярыня Ярославны и иронично воскликнула, копируя кого-то писклявым голосом:

— Княгиня да к ворожее!

— Что ты, я всё понимаю! Спаси тя бог! — зачастила Наталия. — Коли всё получится, Мария Борисовна отблагодарит тебя, — чуть заискивающе пообещала она.

Дуняша уже не вжималась в угол. Она напряженно застыла, как кошка перед броском.

Как ловко Аграфена обработала Наталью!

Вот вроде бы Полуэктова образованная женщина… кхм, женщины, ведь Мария Борисовна наверняка будет участвовать в этой афере, значит, обе они ввязываются в историю с ворожеей и дают повод для шантажа. Ну не идиотки ли?

Дуня прислушалась и поняла, что тяжёлые шаги Аграфены удалились, а легкие приближаются к ней. Едва только промелькнуло мимо Дуниного отнорка платье Натальи, как она вышла и тихо позвала её.

— Наталия Алексеевна!..

Женская фигурка резко развернулась и словно бы через силу сделала несколько шагов по направлению к Дуне.

«На деревянных ногах!» — подумала девочка, разглядев даже в слабом свете побелевшее от страха лицо женщины.

— Я!

Обе молча смотрели друг на друга.

— Ты…

— Наталия Алексеевна, ты всегда добра была ко мне, — начала Дуня, понимая, что ближняя княгини слишком растеряна и не знает, что делать с ребёнком, подслушавшим важный разговор.

А Дуня пыталась подобрать слова, чтобы ясно и четко показать, что нельзя связываться с Аграфеной. Ведь даже просто сходить к ворожее значило опоганить себя! Это же какой повод для шантажа и готовое объяснение для всех заинтересованных лиц, почему княгиня не может больше родить.

— Дуняша…

— Погоди, Наталия Алексеевна, — оборвала её девочка. — Не знаю, слышала ли ты, как недавно я подобрала на паперти рослого парня, которого обманули местные разбойнички и чуть не подвели под кнут?

Женщина кивнула.

— Они ловко наболтали всякой чуши и смотрели на него честными глазами. Татям не хотелось убивать дурачка, потому что пошел бы слух и люди озлились бы на них за него, так они хитростью подвели его под монастырь.

— Я не понимаю, к чему, — начала говорить Наталия, а Дуню вдруг осенило, что Аграфена не ради шантажа заставляет Наталию встрять в компрометирующую историю!

И никто не будет обвинять Марию Борисовну в порченности и колдовстве.

Старая княгиня не будет мелочиться и устраивать травлю невестки с непредсказуемым концом, не тот человек. Тут не борьба за первенство!

Княгиня-мать оставила главенствующую роль за собой — и молодая княгиня смирилась. Так что не зачем устраивать чёрную пиар-компанию, чтобы понизить статус невестки, а вот убрать… совсем убрать неугодную жену сына…

Дуня поперхнулась от того, до чего додумалась. И тут же в подтверждение всплыло воспоминание из истории. У князя будет вторая жена! Хитрая и расчетливая византийская царевна из Палеологов. И ослепленная злобой и неприязнью старая княгиня сейчас изводит не только неугодную ей жену сына, но и своего внука! Палеолог пойдет на всё, чтобы на трон сели её дети, а не пасынок.

Вот так-то!

Дуня с ужасом посмотрела на Наталию и та, словно угадывая незавидную судьбу своей покровительницы, осевшим голосом велела:

— Говори! Не молчи!

Дуня кивнула, но начала издалека, не имея сил напрямую обвинить старую княгиню в затеянном ею душегубстве:

— Около двухсот лет тому назад был отравлен император латинской империи. Он принял отраву из рук того, кому доверял. Знал ли соратник и друг, что даёт яд своему покровителю, я не знаю. Летописцы пишут, что его смерти хотела жена, а вот соратник всего лишь выслушал историю о том, как она скучает по мужу и просит его угостить вином, в котором есть её слезы.

Наталия охнула и закрыла рот рукой.

— Генрих Праведный! — продолжила девочка. — Его травили дважды. Первый раз ему дал яд брат одного из его королевских лекарей.

— Боже!

— Да, как правило яд дают те, кому доверяют. Но Генриха вылечил другой лекарь, а злодея не нашли. Второй раз яд был нанесен на нож Генриха и когда он резал хлеб, то яд остался на нём.

— Как же так… какое коварство нанести яд на нож!

— Слушай дальше. Был, — тут Дуня замялась, так как о предыдущих героях она узнала от старух-сказительниц, а вот герой её следующего поучительного рассказа ещё не родился и узнала она о нём из исторического сериала, но ради воспитательного эффекта…

— Так вот, друзья короля заказали ему книгу в подарок, и он был счастлив принять её. Вот только мастер, изготавливающей эту книгу был подкуплен недоброжелателями и пропитал каждую страничку ядом. Король слюнявил палец, чтобы пролистнуть слипшиеся страницы и по чуть-чуть принимал яд.

Бледная Наталия с ужасом смотрела на Дуню.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — срывающимся голосом выдавила она.

— А ты не догадываешься? Ты же умная женщина, а позволила себя запутать тем, от кого никогда не было добра Марии Борисовне.

— Они не посмеют… — боярыня так сильно замотала головой, отрицая подозрения, что покачнулась. — …всех казнят…

Дуня приподнялась на цыпочки и смотря в глаза Наталии, вкрадчиво спросила:

— А если посмели? — и совсем тихо задала новый вопрос:

— Кого первым признают виновным?

Наталия открыла рот и захлопнула. До неё дошло, что именно её сразу вздернут на дыбу!

— Но я молчать не стану… — нашла силы просипеть она.

— И что?

Наталия тяжело задышала, не понимая того, что ей хочет сказать девочка, но та объяснила:

— Аграфену тихо удавят, а того, кто её послал… — едва слышно шептала Дуня. — Разве князь поднимет руку на мать?

— Ты… — Наталия отступила и схватилась за горло, а Дуня осуждающе посмотрела на неё и с горечью произнесла:

— Разве ты никогда не слышала, как боярыни сплетничают о злодеяниях? Мачехи травят падчериц и пасынков, чтобы не делить наследство со своими детьми; свекрови сживают со свету нелюбимых невесток…

Глаза Наталии округлились и наконец-то в них мелькнуло полное осознание происходящего.

У неё словно пелена с глаз пала!

— Ты права. Господи, какая дура! Чуть своими руками… Но что же делать? Отказаться?

Нет! Надо перехитрить!

— Взять видоков к ворожее? — спросила Дуня.

— Видоков? Да! — хищно ощерилась Наталия. — А завороженный пояс я заставлю примерить саму ворожею!

Дуня одобрительно кивнула. Молодец, Полуэктова, соображает! Но тут Наталия растеряно спросила:

— А если… а если яда не будет?

— Ворожея спокойно примерит пояс, а ты видокам скажешь, что твоя служба такова, что должна всё сто раз проверить. Кому как не тебе выяснять во что княгиню хотели втянуть и избегать любых рисков. Так что больше уважать тебя будут.

— Да, так будет хорошо. А если яд медленный?

Дуня не стала говорить, что ворожея в этом случае выдаст себя нервозностью. Наталия сама сообразит по ходу дела, а вот совет дать может:

— А ты принюхайся… запомни запах пояса до того, как отдаешь и сравни с тем, каким получишь его. Если его чем-то пропитали, то это в любом случае риск для тебя и княгини.

Пусть ворожея на себе проверит своё волшебство и беременеет под твоим доглядом.

— Господи, за что мне это? Может, ты ошибаешься?

Дуня чуть не сплюнула — Наталия показалась ей более рассудительной! Уж понять-то, что они с молодой княгиней уже попали в жернова она должна была. И Дуня рассердилась.

— Я ошибаюсь, а ворожея настоящая? — грозно спросила она.

— Да, — выдавила из себя женщина.

— И поносив поясок, княгиня забеременеет? — скривив губы в презрительной насмешке, уточнила девочка.

— Да, — пряча глаза, пролепетала Полуэктова.

— А мужа нет и долго ещё не будет.

— Э-э-э…

— Он приезжает, а она дите под сердцем носит, радость-то какая! — ядовито восхитилась боярышня.

Наталия открыла и закрыла рот, а потом с досадой пожаловалась:

— Как околдовала меня эта Аграфена!

— Может, и околдовала, — подтвердила Дуня, — говорила она с тобой, словно ручеёк журчал, мягко, даже немного напевно, как будто убаюкивала.

— Ведьма… я её… — Наталия сжала кулаки и рванула куда-то.

Дуня побоялась громко окликать её. И так они здесь задержались, а ведь тут не часто, но ходят… Дуню пробрал холодок.

Вот она влипла!

Они говорили тихо, но всё же посторонний мог разобрать, о чём речь, если близко подобрался. А тут полно ниш… Дуня глубоко вздохнула и заставила себя успокоиться.

Нет. Никто близко не подходил, но вот приметить разговаривающих могли с конца коридора и ведь потом вспомнят об этом! А когда спросят, то расскажут…

«Вот я безмозглая!» — выругалась Дуня, но ничего уже было не исправить. Оставалось надеяться на то, что никто тут не появлялся.

Остаток дня Дуняша корила себя тем, что встала на пути старой княгини. Эта мегера не дрогнувшей рукой приговорила невестку! Ха, да она плевала на чувства сына и внука! А Дорониным старая ведьма может устроить ад на земле! Ослепление, забивание кнутом, посадка на кол… а Дуне показательно вырежут язык, прежде чем лишить жизни.

Господи, куда она влезла? Ведь старалась держаться подальше от двух княгинь, осторожничала, но стоило увидеть, как плетутся сети, так понеслась предупреждать! А дальше что? А неважно, потому что как бы ни сложилось дальше Дуня подписала своей семье, ближним и боевым холопам приговор.

На защиту молодой княгини нечего даже полагаться. Мария Борисовна приятная женщина с благородной душой, но не боец!

Ой-ей-ей, что же делать?

Надо рассказать деду, пусть соломки подстелет! Может, дедушке удастся боярина Кошкина задействовать? А что? Пусть Яков Захарьич провернёт какую-нибудь махинацию против старухи!

Она ведь половину княжества раздала церковникам, ради того, чтобы вернуть великокняжеский стол муженьку. Это её щедрость поставила сына в зависимое положение от попов, и ему теперь шага не ступить без их одобрения.

Будь у князя прежние доходы, то собирание земель проходило бы мягче. Народу без разницы, кто из рюриковичей у них великий князь, лишь бы обеспечил стабильность и соблюдал законы, а вот на подкуп бояр нужны пряники и побольше, и получше. Понятно, что не все наибольшие люди позарятся на московские плюшки, но лишить наиболее матёрых управленцев поддержки товарищей можно было бы, а ещё отсечь их от народа путем покупки громогласных крикунов.

Дуня поморщилась, поняв, что её размышления завели куда-то не туда. А всё из-за поездок отца, где он передаёт княжьи слова и склоняет разных людей к объединению с Москвой. Боязно за него и потому выскакивают мысли на его счет когда ни попадя.

Дуняша потерла виска, надеясь, что это поможет лучше соображать. На чем она остановилась? Просить поддержки у Кошкиных. Было бы хорошо, если бы они громогласно осудили княгиню за раздачу земель и послабление налогов монастырям, охаяли её методы управления и отодвинули от княжеского кресла…

Кошкины сильный род, но Яков Захарьич в драку сломя голову не полезет. Ему не нужна вражда с матерью князя, тем более она не вернёт розданные земли. По поводу возврата имущества надо действовать тоньше. На кошачьих лапках влезть в разгорающийся спор церковников между нестяжателями и сторонниками накопления богатств. Раздуть ситуацию и… Опять не туда мысли побежали.

До конца дня Дуняша кидала страдальческие взгляды на деда, но не нашла в себе сил признаться в том, как подставила семью. А на следующий день сияло солнышко, дворня готовилась к Пасхе, и все ужасы показались не такими ужасными.

А Дуня поняла, что будет только хуже, если она расскажет деду, как лихо «раскрывала глаза» Наталии. Если семья ничего не будет знать, то реакция на возможные вопросы будет искренняя, недоумевающая, и с них спроса не будет.

Хочется верить в это!

В конце концов Дуня не главный персонаж в сломе княгининой интриги, а второстепенный.

Может обойдётся? А если нет, то Дуня не жилец… её замучают, а для ничего непонимающих родных она исчезнет без следа. Пусть так!

Ощущая себя героем и напоминая себе, что смерти нет, Дуня нашла покой. В церкви она молилась с душой и впервые почувствовала отклик и ощущение возвышенности, просветленности и даже жертвенности. Возвращаясь домой вместе с семьей, она парила…

— Боярин Доронин! Срочно в Кремль! — подскочил вестовой, выкрикнул и, нахлестывая коня, бросился дальше.

Дед Дуни нахмурился. Великий князь находится в Коломне и без него дума собирается три раза в неделю, а тут созывают не ко времени. Завтра Пасха, и никаких дел не может быть.

Дуняша вцепилась в длинный рукав деда и смотрела на него щенячьим взглядом. Вся выстроенная ею цепочка размышлений показалось глупой. Надо сказать деду… а что говорить?

Ну наболтала она о своих подозрениях Наталии, предостерегла её от необдуманного поступка, а больше ничего! А может сбор думы не касается двух княгинь?

Ну что за паника? Боже, какая же она трусиха! Нет, раскрытие заговоров — это не её!

Может, в Новгороде чего случилось, а она уже во всём признаться хочет. Или набег?

— Дунька! Чего натворила? — что-то почувствовав, спросил дед.

— Еремей Профыч, ну что ребёнок мог натворить, чтобы думу из-за этого собирать? — заступилась мама.

— Ты, Милослава, молчи, когда тебя не спрашивают! — рявкнул боярин. — Если говоришь такую глупость, то не знаешь свою дочь!

— Вашу внучку! — огрызнулась мама и, веля дочерям идти подле неё, отправилась к саням.

— Тьфу, баба!

Еремею подвели коня и он поспешил в Кремль.

Чем только Дуня не занималась, ожидая деда, но везде нежданную помощницу вежливо просили уйти. Тогда Дуняша занялась Якимкой.

— Велю поставить тебе домик возле скалы, а ты дворик свой выровняешь и покроешь его каменными брусками, чтобы все видели, как это хорошо, — мечтательно говорила Дуня. —

Часть двора выложишь ровными линиями, на другой расположишь бруски елочкой, а можно ещё с цветом поиграться. Я когда бегала на ту скалу, то видела, что гранит там не только серый, но и розоватый…

Дуняшу увлекло благоустройство маленького хозяйства её каменщика, и она живописала, как надо сделать печку с трубой, как пристроить туалет и душ. Якимка ходил за ней, как телок и не перебивал, правда, выглядел растерянным, но Дуня знала… хм, надеялась, что завтра он осмыслит её слова и хоть что-то переварит, а она ещё не раз прокапает ему мозги своими наставлениями.

Вот же, если подумать, то золотой парень этот Якимка! Он не спорит, не доказывает свою правоту и не спрашивает, «зачем», «почему» … Он изо всех сил старается исполнить то, что ему сказано. В этом прелесть и беда парня, но Дуня настоятельно вдалбливала, что слушать надо только её! Только она добра желает Якиму, а остальные плохие. Самонадеянно, конечно, но очень уж ей хотелось сделать доброе дело, которое зачтётся на небесах! Да и Любашу жалко.

Пожалуй даже, Любаша важнее. Если девушка не передумает и свяжет свою жизнь с Якимкой, то её жизнь будет не лёгкой и, скорее всего, не долгой. Так пусть хоть капелька комфорта скрасит её быт. А может воспретить ей? Ради неё же!

Дуня уже совсем запуталась, решая, творит она добро или только всем усложняет жизнь, но Якимку отпустила от себя только когда дед въехал во двор.

Она бросилась к нему, заглядывая в глаза, но кроме плохого настроения ничего не увидела.

И во время вечерни дед ничего не рассказывал, храня молчание.

Дуня извелась вся, но узнав, что к матери чуть не на ночь глядя забежала в гости одна из профессиональных московских сплетниц, помчалась к ней — и не зря! Милославе по секрету сообщали:

— Наташка через ветошь схватила заговоренный пояс — и давай по лицу ворожею бить! А та вопит, пытается закрываться, но её за рученьки похватали…

Дуня обмерла. Вот и случилось всё! Да как скоро!

— А Наташка заявила Борису Лукичу, главе разбойного приказа…

— Да знаю я, кто такой Борис Лукич, ты дальше говори!

— Так я и говорю, Наташка Полуэктова прямо указала, что к ворожее её послала Аграфена.

Дуняша похолодела. Она смотрела, как сплетница чуть ли не захлебывается новостями и отмечала только одно: ближнюю Марии Борисовны зовут небрежно Наташкой, а ведь она жена уважаемого дьяка и не чета брызгающей слюной балаболке. А вот боярыню Марии Ярославны сплетница со всей вежливостью упоминает. И этот факт чуть не важнее того, о чём именно говорит поздняя гостья.

— Борис Лукич выслушал оговор Полуэктовой, да решил сам проверить. Велел ей взять пояс и вместе со своими людьми послал к Аграфене.

И вот тут рассказчица сделала непонимающее лицо и, как бы сама себе не веря, продолжила говорить:

— Наташка ни слова не говоря, сунула в лицо честной вдове поясок, а та… отпрянула и бежать. Не знаю, что и думать, — покачала головой сплетница. — Но Борис Лукич велел всех в свой приказ отвести.

— Господи, свят, свят, свят. Страсти какие! — Милослава повернулась к иконе и несколько раз перекрестилась. — Неужели всех?

— Всех! Наташку, её видоков, Аграфену.

— А ворожею? — блестя глазами, спросила возбужденная новостями боярыня.

— Ворожею к тому времени раздуло, и она кончилась.

Гостья всхлипнула и воя, заголосила:

— Чуть не сгубили нашу белую лебедь! Бог злодейскую руку отвёл! — сплетница, вторя хозяйке дома повернулась к иконе и истово закрестилась. Милослава стояла рядом и шептала благодарственную молитву за спасение молодой княгини.

— Так кто же задумал учинить зло Марии Борисовны? — прижав холодные пальцы к разгоряченным щекам, спросила Милослава, но прямого ответа не получила.

Дуня тихо прикрыла дверь и кусая губы, пыталась сообразить, как развернутся события.

Сплетницы разбежались по городу формировать общественное мнение, но, похоже, что чётких указаний они ещё не получили. А может Дуня напрасно приписывает им иные мотивы помимо заработка на свежих новостях?

Хм, нельзя быть такой наивной! Даже у деда есть специальные людишки, нашёптывающие в нужном ключе слухи.

Кто же проплатит сплетниц? Вряд ли молодая княгиня станет этим заниматься. Она неопытна в этом и ей даже некому поручить задачу подобного рода.

Быть может, кто-то из думных бояр перехватит инициативу? Старая княгиня многим оттоптала ноги и бояре не забыли ей, как она расправилась с некоторыми родами руками сына.

Но Ивану Васильевичу не понравится, что его ближние влезли в дела семьи и он может жестко отреагировать.

И получается, что извещать и формировать общественное мнение станет Мария Ярославна.

Эта змея обязательно вывернется, да ещё обернет всё в свою пользу!

Дуня едва удержалась от того, чтобы не заскулить от страха.

Еремей с утра отправился к своему покровителю боярину Кошкину. Дело было серьёзным.

Благодаря действиям Полуэктовой все поняли, что старая княгиня хотела извести невестку, но никто не желал судить мать князя.

К Ивану Васильевичу послали гонца, но пока он доберется до Коломны, пока князь вернётся в Москву — не меньше недели пройдёт. А то и больше, потому что вчера солнышко растопило укатанные за зиму дороги, а ночью подморозило и грязная мешанина застыла острыми льдинками. Сегодня вновь всё повторится и с каждым днём дорога будет только хуже.

Еремей Профыч переговорил с Яковом Захарьичем, и оба пришли к тому, что обеих княгинь нельзя выпускать из Кремля до приезда князя. С тем поехали в думу, чтобы утвердить это и объявить.

Дуняша смотрела на праздничную суету и вздыхала. Якимка что-то царапал на бересте и откладывал её в сторону, придавливая камнем. У него уже целая стопка образовалась. Любаша подбежала к нему, повела куда-то, но вскоре они вернулись. На Якиме была надета свежая рубашка.

— Дуняша, ты почему не готова? — подлетела возбуждённая Маша. — Сейчас в церковь поедем! — и схватив сестру за руку, повела её переодеваться.

А дальше радостный гомон, улыбки, христосование…

Так получилось, что при выходе из церкви людской поток потащил Дуню вперёд. Она не стала сопротивляться, решив подождать родных на улице и, выбравшись из радостно гомонящей толпы, встала в сторонке. Но, кажется, родные про неё забыли.

Стоять было холодно, и Дуня начала прохаживаться. Родные всё не появлялись, и боярышня решила двигаться активнее. Она быстрым шагом прошла в сторону Кремля, а потом подумала, что если пройти ещё немного, то можно посмотреть, что делается во дворе или спросить кого-нибудь о новостях.

Ноги сами понесли к воротам. Её пропустили внутрь без вопросов, лишь осуждающе покачали головами, что она без сопровождения и пешком. Но это же мелкая Доронина, и от неё можно ожидать всего.

Дуня покружила вокруг жилого дворца, надеясь встретить приятелей Иван Иваныча и узнать у них что-нибудь, но, конечно же, никого не было. Пасха!

И тут её осенило: раз все в церкви, то она может войти внутрь и поболтать с теми, кто остался. Надо только подарочки приготовить. Дуняша оторвала от душегрейки валяное украшение в виде веточки снежника и поспешила внутрь. Ей улыбнулась удача. Боярышня встретила дворовую девушку Марии Борисовны и поспешила к ней.

— Христос Воскрес! — первой произнесла Дуняша.

Девушка быстро ответила ей, смущённая вниманием внучки думного дьяка.

Боярышня преподнесла подарочек, выслушала восхищенный лепет с заверениями благодарности и озабоченно спросила, как дела у Марии Борисовны.

— Неважно, Евдокия Вячеславовна, — вздохнула девушка. — Как узнала наша княгинюшка, какую подлость затеяла… — дворовая осеклась и боязливо оглянулась.

Дуня быстро кивнула, соглашаясь с тем, что нельзя называть вслух имя убийцы и обе они перекрестились.

— Так вот, слегла наша лебедушка, — зашептала девушка. — Всё плакала и плакала.

— Заболела? — встревоженно уточнила Дуня.

— Нет, — отрицательно замотала головой собеседница, — но не встаёт. Слаба. Кручина* одолела.

Тяжелая дверь открылась, и Дуня с девушкой сделали пару шагов вглубь помещения, чтобы их не увидели, а они могли смотреть. Вошёл боярин Бокеев Василий Семёнович. Несколько лет назад он прибыл в Москву вместе с Марией Борисовной из Твери, да и остался здесь. Большого веса при князе у него не было, но всё же не из последних.

— Одна надежда на Василия Семеныча, — вдруг прошептала в ухо Дуне девушка. — Он жизни не пожалеет за нашу лебедушку… любит!

Рот у Дуни приоткрылся, и она с большим интересом посмотрела на статного боярина. Не высокий, но и не мелкий, как многие тут. Лицом пригож и даже очень. Но больше всего подкупает открытый и уверенный взгляд. Не заматерел ещё тверской боярин, но уже близко.

Опыт чувствуется во всём.

К нему подбежал какой-то слуга, что-то шепнул на ухо — и боярин быстрыми шагами направился к лестнице.

Дуня с девушкой отвернулись, сделали вид, что заняты, а когда боярин удалился, выбрались из тени и жадно прислушались. Боярин поднялся и остался кого-то ждать. Его шаги было хорошо слышно.

Ага! Дуня на цыпочках поднялась на несколько ступенек, чтобы ничего не пропустить, надеясь услышать и распознать того кого ждет боярин… и тут обе створки входной двери распахнулись и в зал с улицы вплыла Мария Ярославна со своими боярынями. Дворовая девушка успела убежать, а Дуня, пока соображала, куда юркнуть, опоздала.

Ближние боярыни старой княгини разрумянились, видно, шли пешком от домовой церкви до терема, и они же первые заметили Дуню.

— Почему не кланяешься? — грозно спросила одна из них.

Девочка поклонилась.

— Дунька Доронина, — напомнила боярыня своей княгине имя, хотя Мария Ярославна обладала на удивление хорошей памятью и недругов не забывала до последнего их вздоха.

Боярыня подала знак, чтобы девочка подошла.

— Ду-у-нька… — насмешливо протянула княгиня и крепко обхватила подбородок подружки своего внука. — Смотри мне в глаза!

Дуняша постаралась держать взгляд меж бровей княгини. Мелькнула идиотская мысль, что старуха заставляет молодых белить лицо, а сама лишь подводит глаза и сохранила кожу лица в приемлемом виде.

— Оставьте нас!

— Но, матушка…

Зашелестели юбки и вскоре стало тихо.

Княгиня сильнее сжала подбородок Дуни, а она уже изнывала от боли.

— Это ведь ты всё испортила? — наклонившись к лицу Дуняши, прошипела Мария Ярославна.

Девочка попыталась замотать головой.

— Ты! — пресекла попытку оправдаться. — Такая маленькая, а столько неприятностей от тебя. Я прямо сейчас могу свернуть тебе шею, но это будет слишком быстрая и простая смерть.

Не-е-ет! Тебе и всему твоему роду предстоит держать ответ перед мной. Пожалеете, что встали у меня на пути, и другим неповадно будет!

В глазах Дуни всё поплыло, и она даже не заметила, когда её отпустили. Она более-менее пришла в себя, уже бредя к дому. В тени домов было холодно и её пробил озноб. Дома её отругали за то, что потерялась, потом обеспокоенно закружились вокруг неё и положили в постель.

— Сглазил кто-то нашу боярышню! Ей богу, сглазил! — слышала она сквозь полузабытьё.

— Ещё утром была здорова, а сейчас горит и мечется!

Голоса удалялись, а обступившая темнота рассеялась, и Дуня узнала магазин, в котором она когда-то работала. Там было тихо и спокойно, а сама она в ожидании покупателей сидела, как обычно, и рисовала.

За окном дни сменялись один за другим, лето переходило в осень, а там уже зима и весна, а потом вновь лето…

А симпатичная женщина всё так же сидела за прилавком, то с альбомом, то с книгой, то вязала — и внешность её постепенно выцветала.

И это было жутко.

Та, что за прилавком продолжала улыбаться и жить, не видя, что обесцвечивается! Ещё немного и она исчезнет, потому что Дуня не сумела сделать мир лучше.

— Не-е-ет! — испуганно закричала Дуняша, поняв, что её затягивает в прошлую жизнь, где всё пойдёт по накатанной колее…

— Нет! — зарычала она в отчаянии. — Я не сдалась… не смейте решать за меня… Я не отступлю!

…Ай, люли-люли-люли,

Прилетели журавли,

Прилетели журавли,

Сказку Дуне принесли…

Голос Маши доносился издалека, но даже отголосок придал Дуняше сил, и она забарахталась в небытии изо всех сил, пытаясь убраться как можно дальше от никчемной судьбы-судьбинушки.

— Очнулась?! — воскликнула Машенька и сорвалась с места, чтобы обрадовать родных.

Из-под прикрытых глаз Дуни покатилась слезинка, потом другая, но это были слёзы радости.

Она была счастлива, что избежала участи медленного угасания и полного растворения души в эфире. Ей никто не сообщал, но она поняла, что ей предложили вернуться и всё забыть. Ей даже сделали подарок и утихомирили пошаливающее сердце, чтобы она спокойно дожила отпущенное. А потом для неё ничего не было бы. Ничего!

— Дуняша, доченька! — в светёлку ворвалась Милослава и наклонившись, обняла её. — Мы молились за тебя! Катерина сказала, что ничего не может сделать и надо ждать.

— Сколько? — едва слышно спросила Дуня.

— Три дня ты пробыла в беспамятстве, — всхлипнула Милослава. — Плакала… Катерина сказала звать тебя, вот мы по очереди звали. И Ванечка звал… сказки тебе рассказывал, а Машенька пела.

Слёзы из Дуниных глаз полились как из ручья. Не успела она поблагодарить своих родных, как вбежал братик и разрыдался вместе с ней, а там уж все расклеились.

Дуня хотела спросить, как обстоят дела в Кремле, отпустили ли Наталию Полуэктову, поднялась ли Мария Борисовна и не чинит ли зла Мария Ярославна, но рыдания выпили из неё все силы, и она не заметила, как уснула.

Милослава вытерла лицо от слёз и, обнимая Машу с Ваняткой, повела их на выход. Они отстояли Дуняшку у Морены, тут женщина быстро перекрестилась и попросила прощения за упоминание славянской богини, а теперь можно было порадоваться и послать весточку Еремею Профычу в приказ, что их егоза идёт на поправку.

Уже к вечеру Дуня ожила настолько, что надумала сменить обстановку в общей горнице.

Зима уходит, и пора снимать украшения с игрушечными олешками, совами, зайчиками в белой шубке. Ещё к Пасхе надо было озаботиться этим, но Дуня закрутилась, да и позабыла об украшательстве.

— Дунь, а тебе не жалко? — ныл Ванюша, укладывая смешных зверюшек в большой короб.

— Было красиво, а теперь в горнице пусто!

— Ванька! — влезла Маша, отнимая у него короб. — Ну кто так укладывает? У тебя же полно места остаётся!

— Я не ключница, чтобы всё рядами класть, — огрызнулся мальчишка.

— Тогда зачем взялся? — не отступала Маша.

— Скучно. Во дворе грязь и занятий нет… А тут Дуня… я думал, что она сказку расскажет,

— признался в своём меркантильном интересе брат. — А прибрать игрушки могут девки, —

наставительно добавил он и демонстративно сел во главе стола.

— Надо сначала показать, как укладывать, чтобы ничего не смялось. Дуня сказала, что к следующей зиме мы наново всё достанем и вновь украсим стены и потолок. Так ведь? — Маша обернулась к сестре, и та кивнула.

— И вертушки уберем? — спросил Ваня.

— Угу.

— А шагающую пружинку будем доставать следующей зимой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что отец Варломофей сказал, что это бесовская игрушка.

— А почему она бесовская? Мы её выкинем? А можно выкинуть в мой сундук?

— Ванька! Брысь отсюда! Не мешай! — рассердилась Мария, чувствующая себя взрослой, но брат даже не пошевелился. Маша не умела по-настоящему злиться и это все знали.

— Дунь, расскажи чего-нибудь? — заканючил Ванюша, но тут в горницу ввалился дед.

— Где моя меньшая внучка? — радостно возгласил он и увидев Дуню, раскрыл объятия. — Оклемалась! А мы уж думали…

Еремей не договорил. Слова застряли в горле и глаза его заблестели от пережитого.

— Можно ли тебе делами заниматься? — обеспокоенно спросил он, наблюдая уборку.

— Скучно лежать, — вздохнула Дуня.

— Так вышивала бы, а не скакала козой здесь! — подколол боярин, прекрасно зная, что внучка не любит заниматься вышивкой.

— Это мелко, деда! — укорила его малявка и он расхохотался.

Весь страх за внучку уходил со смехом, тем более Ванятка его поддержал, да и Машенька улыбалась. Только Дунька встала подбоченясь и задумчиво оглядывая голые стены горницы, потянулась пальцем постучать по зубу… а нет его!

— Что? Не вырос ещё? — сквозь смех спросил он, вместо неё постукивая по своему зубу.

Дуня старательно обследовала языком пробивающиеся крохотные передние зубики и озабоченно посмотрела на него.

— Я тут подумала…

— Нет! — быстро рявкнул боярин.

— Чего нет? — удивилась девочка.

— Не надо тебе думать! — Еремей назидательно потряс указательным пальцем.

— Но у меня родилась идея! — возмутилась Дуня, а Ваня радостно захлопал в ладоши.

— Души её, пока она не окрепла! — строго посоветовал Еремей и подмигнул обалдевшему от его слов Ванюшке.

— Но, деда, я ведь для всех нас стараюсь!

Боярин помрачнел и неожиданно произнес:

— Борька Репешок завтра будет ждать тебя у себя в разбойном приказе.

— Борис Лукич? — переспросила побледневшая Дуня, и когда дед подтвердил, плюхнулась на скамью. — Меня будут пытать?

— Окстись, дуреха! — рыкнул дед. — Поспрашивает…

Боярин не договорил. Репешок не тронет дитя по своей воле, а вот княгиня… Не на это ли дьяк разбойного намекал, когда впервые завел разговор о Дуньке?

Малышка как раз слегла и её расспрос отложили, да и нечего было спрашивать. Наташка всё рассказала и под пытками не отказалась от своих слов. А старой княгине неймётся. Карами грозит всему роду Полуэктовых, лается на тверичей, что подпихнули негодную княжну её сыну, и на Дуняшку зуб точит. Лукич даже посоветовал усилить охрану, намекая на злопамятность старой княгини.

«Твоя внучка, — сказал он, — поперёк горла Ярославне встала…»

Вот так! Нашла старая себе врага! И ведь прав Борис Лукич: не даст она жизни внучке, и как бы не обрушила гнев на весь род Дорониных. Пока князь не вернулся, она остаётся в силе.

В голове Еремея жужжала навязчивая мысль о том, захочет ли князь защитить Дорониных от гнева своей матери?

Хм, пожалуй, что вопрос о княжьей защите надо ставить не так. Тут надо думать по-другому, не озлится ли он на Дорониных, когда они будут защищаться от людей княгини?

Ох, Дунька! Влезла же ты в клоаку! Хватило ума заметить заговор, а опыта не достало, чтобы промолчать и остаться в стороне. Теперь как ни крути, а всё плохо выходит!

Как ни заглядывала Дуня в глаза деда, но ничего больше он не сказал. Наводить порядок в горнице сразу же расхотелось, а ведь была идея создать современный скандинавский стиль. А что? Вокруг дерево, минимум предметов и окна без занавесок! Он самый и есть, скандинавский! Осталось только несколько старых поварешек на стену повесить, чтобы изюминка была. Но теперь не до иронии.

Ванюша всё же выпросил себе сказку, и Дуня рассказала ему о цветике-семицветике.

Переделала, конечно, чтобы соответствовало времени и даже сама увлеклась, но волнение по поводу завтрашнего похода в разбойный приказ никуда не делось. И так она переволновалась, что утром следующего дня ей было уже всё равно.

— Ты ничего не бойся, — напутствовал дед. — Я боярину Кошкину весточку послал, что мы идём к Репешку. Он и сынок его за нашу семью радеет, а Евпраксия Елизаровна сразу сказала, что не даст тебя в обиду ни при каких обстоятельствах.

Еремей воодушевленно потряс кулаком, вспомнив лицо боярыни Кошкиной и пояснил внучке:

— Ух, как она осерчала на Марию Ярославну, когда ей донесли, что она словно змея в лицо тебе шипела, а ты после слегла. Так что ничего не бойся маленькая моя.

— Я не боюсь, деда, — звонко ответила Дуняша.

— Ну и молодец, — похвалил он её.

Кошкины не могли выступить открыто против княгини, но запустили слух о том, что старая Ярославна скорбна умом. Придали её черному замыслу размах и выходило, что она не только невестку надумали извести, а хотела оставить Иван Иваныча сиротой, чтобы угнетать его дух и сызмальства подчинять себе, а теперь ещё нападает на маленькую Дуняшку, которую многие москвичи знали.

Гораздо тише вспоминали о том, как несколько лет тому назад целиком вырезали боярские рода вместе со служившими им боярскими детьми*, якобы заподозренных в измене!

Расправа тогда произошла стремительно и неожиданно, но все знали, что Иван Васильевич чрезвычайно осторожен и не склонен к быстрому принятию решений, тем более, когда отыграть назад невозможно. И вот тут возникали вопросики, от него ли карающая буря прилетела или княгиня-мать постаралась?

Рассказывая сказку в разбойной избе и впитывая в себя восторг слушателей, Дуня позабыла обо всех своих неприятностях. В её голове билось что-то вроде «во я выдала!» И подпрыгивая от избытка эмоций, она заглядывала в глаза деда, не понимая почему тот хмурится, а шаг его стал тяжёл.

— Боярин! — раздался глухой голос из-за одной двери, а в специальной щёлочке, проделанной в центре двери, мелькнули чьи-то глаза.

— Боярин, помилосердствуй! Почто нас тут держат? Похватали и в узилисче сунули, а у меня тут сынок помирает… Прояви милость, боярин! Сынок — недоросль есчё. Ему-то за что муки холодом и голодом?

Дед тащил Дуню, не обращая внимания на раздававшиеся мольбы, а она вслушивалась в особенный говорок просителя. Она раньше тоже четко проговаривала букву «ч», в то время как другие подменяли её на «ш». А этот как-то по-особенному выделял «щ».

— Деда, это что же, новгородец? — спросила она.

— Псковичи мы! — крикнул вослед ей человек.

Еремей потянул Дуню, чтобы не останавливалась, но она успела спросить:

— Как сынка твоего зовут?

— Иваном, а я Харитон Алексеевич Пучинкин, боярин псковский!..

Еремей остановился и постарался разглядеть говорившего, но через отверстие видны были только глаза. Дьяк воровато оглянулся, но в проходе никого не было видно. Он вернулся и, отогнав просителя от щели, сам заглянул в узилище.

Дуня испугалась, что сейчас деду злодей в глаз ткнёт, но обошлось. А Еремей, разглядев лишь высокий рост псковича, отошедшего в сторону, и лежащее в углу тощее тело, негромко спросил:

— Небось нашего князя хулил?

Лицо Пучинкина закаменело, а глаза яростно сверкнули. Видно было, многое он хотел сказать о московском князе, но не в том положении.

— И чего неймётся вам? — ворчливо произнёс Еремей, отстраняясь от двери. — Нежто под крестоносцами лучше?

— Не взять нас лыцарям! — вскипел псковский боярин, приникая к щели и вновь одаряя гневным взглядом.

Но Еремей только недоверчиво покачал головой и сунул руку под полу шубы. Дуня только растерянно глазами хлопала, пытаясь увидеть в вонючем бомже боярина, и уж чего она не ожидала, что дед протянет сидельцу мешочек с монетками.

— На вот, — буркнул он, — купишь еды и горячего питья своему мальцу, а сговоришься, так и жаровню вам поставят. А я лекарку пришлю.

— Благодарствую.

Псковский боярин с достоинством принял мешочек и, надо полагать, склонил голову. Дуня же всей своей женской душой ощутила, как трудно, горько и больно сейчас Пучинкову. Мало того, что унизили и поставили на грань выживания, так теперь молить приходиться о помощи и кланяться. За себя бы этот человек просить не стал, видно сразу — гордый, но за сына…

— Деда, а нельзя ли Ивана Харитоныча выпросить отсюда? Пусть он у нас поживёт, пока за его отца выкуп собирают?

— Дунька, ты сама только по милости Бориса Лукича домой возвращаешься, а в заступницы лезешь! — шикнул на неё Еремей.

Он развернулся и подтолкнул внучку к выходу.

— Идём, нечего тут!

Дуня понимала, что дед прав, но именно потому, что сама чуть не села рядом с теми несчастными, очень хорошо понимала их.

— Деда, а у них не отнимут твой подарок? — спросила она, уже сидя в санях.

— Не должны.

— Но зачем им деньги, если они сидят взаперти?

— Как зачем? За еду платить, за тепло, за весточки.

— Разве их не кормят?

— Может, родственники и кормят, да по Пучинкову видно, что никто не приходит к нему с сыном.

— Деда, а вдруг отца в чужом городе так же схватят и некому будет его покормить? —

обеспокоенно воскликнула Дуня и завертелась, словно желала спрыгнуть с саней и бежать кормить.

— Не ёрзай! Видела же, что я помог псковичу*, — вздохнул Еремей. — Глядишь, попадёт Славка в такую же беду — и его кто пожалеет! А так-то, ежели разобраться, сегодня наш князь сердится на псковичей, а завтра, может, на одной стороне воевать станем против тех же латинян.

— Если сын Харитона Алексеевича умрёт от болезни в приказной избе, то лютым врагом он станет, а не товарищем по оружию, — тихо произнесла Дуня и очень серьёзно посмотрела на него.

Еремей чуть не поперхнулся, поглядел на внучку, но ничего не сказал.

А что тут скажешь?

Дитя и то понимает, что невозможно договариваться, если не соблюдаешь правила! А вот ближнему боярину князя Челядне это непонятно! Его только собственная выгода волнует. Уж не его ли инициатива посадить под замок родовитого псковского боярина?

Тут не знаешь, что и думать: жадность со спесью взыграла у Челядни или измена намечается? Князь Иван Васильевич пытается договориться с новгородцами, отваживает от них псковичей, а тут такая подлость исподтишка содеяна! Харитошка Пучинков, конечно, не посадник, но веса немалого в Пскове, а его в узилище держат!

До самого дома Еремей ехал молча. День только начался, а забот уже полон рот. Как только ворота дома закрылись за боярином, он начал раздавать указания. Дуня только головой вертела и ничего не понимала. А двор на глазах превращался в боевую крепость.

И только появление Катерины смогла объяснить для себя Дуня. Дед переговорил с лекаркой и отправил её в разбойный приказ к сыну псковича. Даже вновь раскошелился и в чём-то настойчиво наставлял.

Дуняша с уважением посмотрела на него, а о себе с горечью подумала, что ничего-то в ней не меняется!

Вот дед — человек дела! Она же посопереживала, даже внесла предложение забрать сына Пучинкова домой, но, по сути, палец о палец не ударила, чтобы помочь. Если у неё что-то получается сделать, то чаще всего случайно, а когда она строит умные планы, то всё не так выходит, как думалось.

— Дунька, иди в дом! Не видишь, у тебя ноги уже мокрые, — рявкнул дед.

И правда, валеночки насквозь промокли! Надо бы их высушить и убрать до следующей зимы. Она побежала переодеваться и греться. Настроение было никакое.

А может, это был откат после того, как она выложилась, рассказывая сказку и наслаждалась восхищением слушателей?

И тогда понятно, почему сейчас всё видится в мрачном свете. Невольно вспомнилось неизменно ровно-доброжелательное настроение в прошлой жизни. Сейчас бы чуточку того равнодушия, а то никакого покоя с имеющимися эмоциями и прорвой энергии!

— Дуняша, что происходит? Чего дедушка опасается? — набросилась с вопросами вернувшаяся от подружки Маша.

Дуня только пожимала плечами. Она не слышала предупреждения Бориса Лукича. Она бы в тот момент и царь-пушки не услышала бы, доведись той грохнуть над ухом.

— Даже Ванятку вооружили, — заметила встревоженная Маша.

Дуню это не впечатлило. Братик уже давно ходил с настоящим ножом! От горшка два вершка, а с ножиком. Так что момент вооружения малявки-козявки она уже пережила. А вот расшатанные нервы потребовали глюкозы, тем более пост закончился.

Глаза у Дуняши раскрылись, в мозгах пошло просветление, взбудораженное возможным поступлением сладости, и она рванула на кухню!

Никто и ничто её не остановит! Она несколько месяцев ждала момента, когда можно будет вновь приготовить щербет, и пирожное, и конфетки, и мороженое…

— Дуня, у тебя такой взгляд… — настороженно произнесла Маша, — что мне страшно.

— Да-а! Не надо стоять на пути между мной и сластями! — жутким голосом, таким же, когда она рассказывала страшные сказки, ответила она.

— Я с тобой! — чрезвычайно серьёзно произнесла Маша и встала рядом. Вид у этой тихони был потешный, но:

— Вместе мы — сила! — придвинулась к ней поближе Дуня.

— Ага!

Остаток дня боярышни провели на кухне. Никому до них не было дела. Зато вечером все были рады угощениям и напряжение всего дня растворилось в небольшом пиршестве.

Хозяюшки выставили на стол запеченое кусочками мясо, покрытое расплавленным сыром, из погреба выставили остатки овощных консервированных закусок, а привычные овощи были обжарены в мясном жиру во вкусной шубке из тонкого теста. Апогеем застолья стали умопомрачительные сладости одна лучше другой.

Уставшие и объевшиеся Дуня, Маша и Ванюша легли спать вместе, а рядом устроились Любаша и наставница Маши. Никто не раздевался.

Напали на дом Дорониных перед рассветом. Дуня спросонья ничего не соображала. Она сидела в обнимку с Машей и братом и слушала. Со двора доносились крики, лязг металла и звук ломающегося дерева.

Как проходило нападение? Дети не знали, как и то, кто побеждал. Им велено было сидеть тихо и никуда не вылазить, но в какой-то момент их оглушил крик:

— Пожар! Горим!

И тогда все заметались. Признаться, Дуня тоже заметалась. Подскочила, начала хватать краски, рисунки, ножичек для вырезания объемных картинок и прочее. Всё летело на застеленную покрывалом постель.

Маша рванула в свою светелку, её наставница подхватила Ванятку и кинулась за ней.

— Боярышня! — воскликнула Любаша. — Надо бежать… дом горит!

— Да, я сейчас! — Дуня оглянулась, не зная, что ещё надо выносить из горящего дома, а позади с шумом что-то влетело в окно. Часть слюды разлетелась, но окно было двойным и частая рамка, в которой была вставлена слюда, придержала предмет.

— А-а-а, — испугалась Любаша, но при этом быстро связала узел из покрывала и уложенного в него барахла.

Дуне ужасно мешала мысль, что надо хватать документы! Этот истерический вопль шёл из другой жизни и сбивал с толку.

— Боярышня, надо бежать! — заорала ей в ухо Любаша и схватив за руку, потащила её вниз, а там… там хода не было.

Вот теперь стало действительно страшно. Наверху казалось, что ситуация не критична, а внизу уже разверзся ад.

Любаша в ужасе бросила узел и прижала боярышню к себе, закрывая её полами одежды.

Дуня нервно огляделась, просчитывая возможность выскочить в ближайшее окно, но прямо у окна шел бой и выпрыгивать туда было нельзя. Хотя вскоре их поджарит так, что они ни о чем думать не будут.

— Наверх! — крикнула Дуня, с трудом вырываясь из объятий застывшей Любаши.

По ступенькам взлетели птицами и побежали к горнице боярыни. Дуняша вспомнила, что оттуда можно спрыгнуть на крышу сарая.

Женщины продолжали метаться, собирая вещи и увязывая их в тюки. Милослава кричала, что ещё надо непременно взять и ей вторил рык ключницы. Наставница Маши пыталась вытолкать резной сундук своей подопечной, но у неё не хватало сил.

А в углу коридора стояла Маша с узелком и держала за руку Ванюшу. Оба они испуганно таращились на суету и жались друг к другу, не понимая, что делать.

Вот тут Дуню, как током пробила собственная бестолковость и глупость женщин. Наверное, это какой-то инстинкт заставлял их бросаться к вещам, а не спасаться.

— Все в мастерскую боярыни! — закричала Дуня, размахивая руками, а Любка вторила ей и подгоняла.

Как только женщины набились туда, то Дуня закрыла дверь и даже подбила тюками щель.

На немой вопрос матери она коротко бросила:

Ключница тут же велела выставить окно и началась эвакуация на крышу сарая. Сначала покидали большую часть тюков, потом начали вылезать сами. Оконце было маленькое, а длинные юбки не добавляли ловкости.

— Яким! — заорала Любаша, когда образовался затор из-за того, что девки боялись отойти от окошка и скатиться с крыши.

— Яким! Помоги!

— Нашла кого просить о помощи, — буркнула Маша и неожиданно схватила тюк с барахлом, которым Дуня прикрыла дверную щель и сунула своей наставнице. — Прыгай на него и принимай других.

— Машка! — схватилась за голову Дуня, услышав взревевшее пламя в коридоре. Сестра по неведению устроила сквозняк и огонь стремительно потянулся к ним. Теперь счет пошел на секунды.

Она не успела ничего сказать, когда одна из девок открыла дверь, чтобы посмотреть, что там загудело.

Пламя тут же рвануло так, что закрытая Дуниной ногой дверь уже ничего не решала.

Опаленная девица визжала на одной ноте, и все впали в ступор.

— Все в окно! Быстро! Спихивайте этих куриц! — Дуня озверела от глупости, страха и непрекращающегося визга.

Милослава с ключницей выталкивали всех без жалости, раздавая оплеухи. Откуда у них только силы брались, но хлёсткие пощёчины оказывали волшебное действие.

— Сыночек, давай, милый! — ласково обратилась мама к Ванечке. — Осторожно перелезай и тихонечко подползай к краю. Если увидишь своих, то проси, чтобы поймали.

Следующей выскочила Дуня с Машей, а Милославу с ключницей уже выгнало прорвавшееся пламя, и одежда женщин загорелась. Дуня тут же столкнула их с крыши и они все вместе кулем свалились в мокрый снег. Она ещё закидала их слякотью и кажется, мама с ключницей отделались испугом, испорченной одеждой и ушибами.

Рвущееся из окон пламя осветило всё вокруг.

Дуня с непониманием смотрела на какое-то нереально огромное количество дерущихся во дворе воинов… Забор был проломлен и бой охватил территорию улицы. Сражающихся было слишком много… откуда они понабежали?

И среди воинов нелепо выделялся Якимка, ошалело размахивающий оглоблей. Он ни на кого не нападал, а всего лишь безыскусно крутил вокруг себя толстой палкой, которой девки отгоняли соседского кобеля, но он так быстро ею вертел, что никто не мог подобраться к валящимся с крыши женщинам.

А бой продолжался, несмотря на сбегающихся горожан тушить пожар. Дуня широко раскрыла глаза, чтобы успевать за всем смотреть и вовремя реагировать на опасности, а может даже спасти кого-то. Недавняя бестолковая беготня не должна была больше повториться!

Последнее, что запомнила Дуня, это как только что растерянно оглядывавшаяся Маша, скатившаяся с крыши, вдруг подскочила и рванула к воротам конюшни, чтобы снять засов и выпустить лошадей. Обезумевшие животные уже выбили перегородки внутри, но никак не могли выскочить из конюшни. Как только Маша скинула деревянный запор, лошади рванули вон, сбивая с ног свою спасительницу и разбрасывая в стороны, сцепившихся в драке людей.

Дуня тоже еле успела податься в сторону.

Очнулась она в незнакомом месте, утопая в перине. В ногах лежала Любаша и тихо посапывала.

— Где мы? — приподнявшись на локтях, хрипло спросила Дуня. Воздух в помещении был сухой и в горле пересохло.

Любаша вздрогнула, посмотрела на свою боярышню и разрыдалась.

— Что с Машей? Я видела, как её…

Любаша ещё горше заплакала, и у Дуни от осознания непоправимого тут же защипало глаза, а потом она стала задыхаться. Любаша вытаращилась на неё, а Дуняша никак не могла вздохнуть. Девушка принялась тормошить боярышню. Головёнка подопечной моталась из стороны в сторону, и тогда Люба закричала:

— Помогите!

Через минуту набежали боярыни, а сквозь них пробилась лекарка. Она приподняла голову девочки, сунула ей под нос какой-то корешок, и Дуняша открыла глаза.

— Маша? Мертва, да? — слабым голоском спросила она и разрыдалась.

— Да кто тебе сказал такую чушь? — послышался возмущенный голос боярыни Кошкиной.

— Жива Машенька! — подтвердила Милослава. — Мы за тебя боялись…

Дуня вопросительно перевела взгляд на Любашу и это заметили остальные.

— Что ты сказала моей дочери? — накинулась на неё Милослава.

— Я? Я… я ничего, я расплакалась от радости, что очнулась наша разумница!

Дуня буквально упала на постель и прикрыла глаза.

Любашу отчитывали, а Дуня в этот раз не заступилась за неё. Девушка со своей любовью к Якимке стала рассеянной и витала в облаках, придумывая как заживет с любимым.

Дуня ревновала Любашу. Одно дело, когда старшая подруженька жила интересами Дуни, восхищалась ею, а другое… И вот понимание собственного эгоизма не добавляло Дуне хороших мыслей о себе. Экой она стала барыней-сударыней!

Вокруг Дуняши захлопотала мама с Евпраксией Елизаровной, им помогала молодая жена Петра Яковлевича и множество каких-то тёток.

Все пожелания Дуни выполнялись мгновенно! Её усадили в ворох подушек, выставили огромный поднос с разными сладостями и ждали новых пожеланий. Ей такая забота была приятна, но, как назло, ничего не хотелось. Она тщательно прислушивалась к себе, надеясь, что проснется тысяча хотелок, но бесполезно.

И именно эта вялость всех тревожила. Дуня сама расстроилась, что в кои-то веки ловят каждое её слово, а у неё нет сил ни на что, словно выгорела.

Её на руках отнесли проведать таких же вялых Машу и Ванюшу. Сестра и брат отделались испугом и тоже оставались в постели. Дуня лениво констатировала для себя, что у всех них шоковое состояние и приготовилась терпеливо пережидать эдакую несуразицу.

А вечером во двор Кошкиных въехал княжич Иван Иваныч, но Дуня уже уснула, и как ей потом сказали, её настырный приятель всё равно прошёл и посмотрел на неё издалека. Боярыни возмущались его упёртостью и попранием приличий, а Дуня, трижды расспросила о визите княжича во всех подробностях, расцвела и втайне осталась довольна.

Покой и забота сделали своё дело, и утром следующего дня Дуняша уже оббегала всю женскую половину терема, узнавая новости. Оказывается, по приказу княгини на дворы Дорониных и Полуэктовых напали боярские дети с её земель. Им приказали вырезать изменщиков!

Но на помощь пришли люди боярина Кошкина, князя Холмского, окольничего Ощеры и боярские дети, подчиненные им. Так что Дуне не показалось, что сражающихся было очень много. Ситуация могла трактоваться как бунт, и вся Москва гудела растревоженным ульем.

Дуня жадно слушала сплетни про себя и счастливо улыбалась. Какая же она известная личность, оказывается! Может теперь дома её постыдятся наказывать?

Она благосклонно вызнала, что люди приписывают ей создание новых игрушек на базаре и помнят о прозревшей бабе на паперти, а также ждут новости о судьбе Якимки.

Тут Дуня закусила губу и нахмурилась. Ну что за город? Всем всё интересно и все обо всем в курсе!

Она уже не удивилась, когда горожане назвали княжича её закадычным дружком и сама осталась в недоумении, как старая княгиня могла ополчиться на неё, такую славную девчушку!

А вот слухи про ворожею, отравленный пояс и Наталию почему-то ходили путанные. То ли Мария Борисовна намеревалась отравить свекровь, то ли Ярославна покусилась на невестку… разное болтали. Но поджоги домов в городе все единогласно осуждали! Вот только опять не понимали кого винить в них.

Дуня собрала все слухи и села подумать.

Путанные слухи — это неспроста! Похоже, что на ниве информационного поля работают обе стороны и каждая выдаёт свою версию событий. Ясно одно, Ярославна настроена решительно и не собирается отступать, хотя кругом виновата.

А Мария Борисовна смиренно ждёт мужа. Ждет, страдает, и ничего не делает.

Разнервничавшаяся Дуня не усидела и сбегала перекусить. Раздобыв себе булочку с изюмом, она сосредоточенно взялась его оттуда выковыривать и есть, а крошки потом рассыпала у крылечка. Наблюдая за птичками, Дуня попыталась понять пассивность молодой княгини в этой ситуации. Отстраненную созерцательность скорее можно было ожидать от бояр и князей, но они как раз сцепились друг с другом, используя повод. А Мария Борисовна осталась в стороне.

Дуня отогнала от налетевших на крошки воробьев ворону и решила, что Мария Борисовна делает ставку на мужа. Может и правильно. Она не боец, но не дура. А значит, бездействие и ожидание мужа — это позиция, причем с расчетом на долговременный эффект! Сработала бы только…

Боярин Кошкин приютил весь двор Дорониных и в доме было шумно. Отовсюду слышались разговоры о случившемся нападении, о вмешательстве в княгинину расправу знатных родов и как сложится в дальнейшем.

Яков Захарьич с утра до вечера принимал бояр и князей, щедро угощал яствами, пил с ними стоялые меды и разговаривал. Дед Дуни был рядом с ним.

Евпраксия Елизаровна с невесткой тоже не сидели сложа руки и общались с другими боярынями и княжнами. С каждым днём раскол между боярами увеличивался и обострялся.

Все понимали, что ещё немного и приезд Ивана Васильевича уже ничего не решит.

Старая княгиня больше не отбивалась от обвинений, а сама обвиняла невестку в колдовстве и собиралась стать спасительницей народа. По старой привычке Ярославна дарила подарки, обещала почетные должности тем, кто поддержит её, но склоняли голову перед ней пришлые князья, да бояре.

Москвичи волновались, не зная, кому и чему верить.

И когда на двор Кошкиных ступил отец Феодосий, наставник маленького княжича, и захотел поговорить с Дуняшей Дорониной, то все очень удивились. За прошедшие дни казалось, что никого уже не интересует правда.

Дуня упиралась, как могла, не желая выходить к отцу Феодосию, но это ничего не изменило.

Взволнованная оказанной честью Милослава сама поставила дочь перед ним и Дуне пришлось отвечать на его вопросы.

— Понимаешь ли ты, какое зло сотворила? — неожиданно устало спросил он её, после того как выслушал.

Дуня с изумлением посмотрела, но Феодосий лишь махнул рукой и сам же ответил:

— Не понимаешь. А знаешь ли ты, что княжич пошел к Марии Ярославне и заявил ей, что если ты умрешь, то он ей этого не простит?

— Иван Иваныч? — просияв, глупо уточнила Дуня.

Отец Феодосий тяжело вздохнул и продолжил:

— А княгиня залепила ему оплеуху, чтобы не смел указывать и давить на неё. Рука у Марии Ярославны тяжелая, княжич упал.

Дуняша нахмурилась, а отец Феодосий продолжил:

— Меня Иван Иваныч упросил тебя проведать.

Боярышня робко посмотрела на него, но более ничего не услышала.

Образовалась пауза. Наконец, княжеский наставник отмер:

— Ты девочка смышленая, хоть и нравная, должна понять, что не стоило тебе влезать в разборки между княгинями. Видишь, к чему это привело?

Дуняша внимательно посмотрела отца Феодосия. Вряд ли он приехал потому, что его просил княжич. Феодосий птица высокого полета. Но наставник здесь, и он искренне обеспокоен происходящим. Наверняка в его голове есть разные варианты развития событий, но похоже, что Феодосий колеблется.

Дуня нервно покусала губу новыми зубками, пытаясь сообразить, к чему последний вопрос Феодосия. А потом решила высказаться, потому что молчи-не молчи, а захотят и сделают козой отпущения.

— Раз вас беспокоит разлад между людьми из-за княгинь, так ясно скажите народу свою позицию.

— Мою?

— Церкви.

— Вот ты куда замахнулась? — хмыкнул он, а потом неожиданно спросил: — Предлагаешь выступить нам в качестве судей?

Дуня заметила, как хищно встрепенулись ноздри старца, словно он вышел на охоту.

— Это почётно, — как можно безразличнее Дуня пожала плечами.

— И церковь должна поддержать сторону Марии Борисовны, потому что Мария Ярославна… по-твоему, замыслила зло?

— По-моему? — фыркнула Дуня, чувствуя, что в душе растёт неконтролируемое возмущение. — По-моему?! — задыхаясь повторила она и наградив княжьего наставника разочарованным взглядом, отвернулась.

Отец Феодосий помолчал, а потом неожиданно произнес:

— Нельзя допустить, чтобы дурная слава пошла о княгине. Это позор всей семье и нам.

Дуня встрепенулась, хотела сказать что-нибудь ёмкое на счет Ярославны, но опустила глаза.

Отец Феодосий подавлял её. По сравнению с ним она казалась себе легкокрылой бабочкой, но зато легковесные красавицы видят окружающее по-другому и тоже могут удивить! Она собралась с духом и медленно проговорила всем известное:

— Те, кто поддерживает Марию Ярославну, ставят в упрек молодой княгине, что она родила ему только одного наследника. И лают её за это по-всякому.

— Есть такое, — согласился отец Феодосий. — Не исполняет она свой долг.

Дуня сжала кулаки и спрятала их в длинных рукавах. Вот ведь… А потом вспылила, открыто посмотрела на старца и не скрывая враждебности к его последним словам, четко и ровно припечатала:

— Всем тем людям за злословие перед богом ответ держать!

— Ишь ты, — насупился княжий наставник, ведь сопля ему сейчас пригрозила! Он открыл рот, чтобы осадить отроковицу, но она не унималась и чуть ли не выкрикнула ему в лицо:

— Мы все благословлены тем, что у нас есть ОДИН наследник.

Дуня больше не отводила взгляда.

— Ради нас всех Мария Борисовна несёт свой крест. Один наследник! Понимаете, что это значит?

Отец Феодосий угрюмо смотрел на неё, и Дуня гадала, признает ли он, что большинство бед на Руси было из-за дележки наследства?

— А ежели умрёт княжич? — глухо спросил Феодосий.

— А нечего его подставлять под руку сумасшедшей старухи! — огрызнулась Дуня и тут же ей влепили подзатыльник, да такой, что у неё лязгнули зубы. Но всё же она сделала попытку ещё раз ответить:

— Всё в руках божиих. Если что-то случится с Иван Иванычем, пока он маленький, так у нас Иван Васильевич ещё молод.

Дуня не стала вдаваться в варианты получения новых наследников. Слишком скользкая тема.

Вот если произойдет беда с Иван Ивановичем, то тогда и думать, а сейчас нечего.

— Кхм, — Феодосий не раз уже поражался насколько дети могут быть откровенны и прямолинейны, но то мальчики, а тут девчонка.

— Или через десять-двенадцать лет у нашего князя появится внук, — добила отца Феодосия Дуня, да ещё развела ладошки в стороны, показывая, что не видит проблемы.

Наставник княжича хмуро смотрел на Доронину и пытался понять, чьи слова она говорит. Но тут девочка горделиво приосанилась, вздёрнула подбородок и чеканя каждое слово произнесла:

— Мария Борисовна исполнила свой долг перед князем и народом, а большего желать — беду кликать.

Дуня стояла с царственным видом, дожидаясь реакции на свои высказывания. Она сказала кощунственную вещь: один ребенок — это благо для князя и княжества!

И пусть Феодосий не делает вид, что не знает о том, как князь мешал своим братьям жениться, не желая продолжения их рода. Все в княжестве осознают, что вопросы наследования стоят как никогда остро.

Сейчас время собирания земель, а не раздачи наделов сыновьям с расчетом на то, чтобы не обиделись. В Европе объединяются королевства, пытаясь создать новые империи и если на Руси по-прежнему останутся княжества и республики, то уже через десятилетия их начнут пожирать новые соседи.

А ещё Феодосий должен просчитать, что будет если у Ивана Васильевича появится новая жена! Новая жена — новые дети, а возле них образуются новые партии алчущих власти бояр.

Так было всегда.

И тут Дуню прошила мысль, что возможно церковникам только это и надо!

Не нужен им собиратель земель, а угоднее непреходящая свара между князьями! В таком разе всегда к ним обращаются за поддержкой.

Совсем запутавшись, Дуня с подозрением посмотрела на наставника княжича, но его лицо было непроницаемым.

Наконец, он поднялся со скамьи и опираясь на посох, пошёл к выходу, ничего не говоря.

Остановился, обернулся, чему-то покивал и… благословил её. Дуня подбежала и поцеловала руку.

Потом она ждала, что дед и хозяева дома будут расспрашивать её о беседе с отцом Феодосием, но Петр Яковлевич со смехом шепнул ей, что их подслушивали и теперь все в доме бурно обсуждают её слова о непростой доле Марии Борисовны, о будущем маленького Иван Иваныча и примеряют ситуацию с одним наследником на всю историю Руси.

Дуне оставалось только нервно сглотнуть. Вот ведь, наболтала с три короба. К добру ли? К худу ли?

Дуняша сидела в саду Кошкиных и грустила. Сегодня хоронили погибших при защите дома.

Не стало одного из конюхов, хлебопека, старого Веденея и одного из пяти боевых холопов Дорониных. Почти все ранены, и не только мужчины. В ту ночь досталось всем, и если бы не подмога…

Дуня тяжело переживала гибель Веденея. Он всегда помогал в её задумках и никогда не сомневался в ней. А сейчас она всё время забывала, что его нет и порывалась бежать искать, а потом одёргивала себя и растерянно стояла, смаргивая слёзы.

Но грустно ей было ещё потому, что никто не горевал о погибших. Оплакали и закрутились в вихре дел.

Аксинья, получившая удар по голове, рыдала из-за сгоревших тряпок и заготовок новых игрушек. Раненый в ногу Митька убивался из-за оставленных болванок и мешков с шерстью, чуть не сгоревшие и едва увернувшиеся от копыт коней рукодельницы рыдали из-за коробов с нитками… Дуняша помнила, как пыталась спасти дорогие ей вещи, когда горел дом, а теперь ей всё это было безразлично.

Она хвостиком ходила за Катериной, смотрела, как та лечит раны, ушибы, ожоги и последствия отравления дымом. Вот оно, нужное людям мастерство! А её придумки — пустая забава.

Разве что теплело на душе, когда она видела Петра Яковлевича шустро перемещающегося по дому на протезе, и притуплялось пережитое, когда она становилась свидетелем его перемигиваний с женой. Молодая боярыня всё время ловила своего Петрушу глазами, а он норовил изловчиться, коснуться её, мазнуть губами по щеке.

Стоило вспомнить эту парочку — и на душе стало легче. Евпраксия Елизаровна сплетничала, что её Петенька изменился и живёт теперь с интересом. Дуня не поняла: женитьба на него повлияла или ранее пережитое, и что означает «с интересом». Боярыня таинственно улыбалась и намекала, что скоро все всё увидят.

Дуне было интересно, как изменилась жизнь Петра Яковлевича, но свои дела отнимали много времени. Не то, чтобы лекарка Катерина взяла её в ученицы, но видя интерес боярышни, объясняла, что делает. А когда поняла, что девочка очень внимательно её слушает и многое понимает, то стала рассказывать больше.

Дуня всё записывала и зарисовывала, надеясь позже систематизировать знания и размножить. То, что знала Катерина, необходимо было сохранить! Лекарка была прекрасным диагностом и умела лечить травами, но её знания о течении энергий и управлении ими поднимало её над всеми знахарками.

В будущем эти знания распадутся на учения о йоге, ци-гун и прочее… Китайцы сохранят и приумножат свои знания, а на Руси пробьётся сквозь века только траволечение. А ведь Катерина даже с воспаленным аппендиксом справлялась и говорила, что этот отросток очень полезная часть тела. Но учиться чувствовать чужую энергию нужно долго, а уж воздействовать на неё — ещё дольше, и чуда ждать не стоит. Однако, насчет последнего Дуняша как раз засомневалась, увидев спокойно спящего воина, когда Катерина вычищала его рану.

Ворота во двор Кошкиных вновь отворили и въехал возок. Дуня приподнялась, чтобы посмотреть, кто приехал и с удивлением увидела выбежавшую лекарку. Она временно поселилась здесь, чтобы ухаживать за многочисленными пациентами, а теперь принимала новенького.

Дуня подбежала, чтобы посмотреть кого привезли и ахнула: на руках дворового Кошкиных лежал худющий пацан и надсадно кашлял.

— В дом, скорее! — командовала Катерина. — Голову ему держите, а то задохнется!

Дуняша понеслась следом, но лекарка строго посмотрела на неё и обронила:

— К нему не подходи!

— Но…

— Когда можно будет, я скажу, — отрезала она и даже немного оттолкнула Дуню.

А она только сейчас сообразила, что это сын псковского боярина! Из-за всех событий забыла о нём, а дед помнил и помог. Стало стыдно. Не получается у неё всё помнить и хорошо соображать. Всё время сосредотачивается на деталях, а целое упускает. Но корить себя не стала. Уж какая есть!

Огляделась. Все заняты были своими делами. А она вроде бы никому не нужна… И ворота открыты! Дуня подошла и посмотрела на улицу. Грязь и слякоть.

Утром, когда ездили в церковь, её несли на руках, но ноги все равно успели промокнуть, так что выходить со двора не хотелось. И все же Дуня повертела головой, вглядываясь в лица прохожих, а потом вспомнила. Ведь её навещал Иван Иваныч, а потом за свой поступок был наказан! А она в ответ ничего!

Ой!

Краска прилила к щекам, и Дуня рванула в сторону Кремля. Она козочкой скакала, выискивая места посуше, но вся изгваздалась, пока добежала до Кремля. Пришлось остановиться и почистить хотя бы подол, но стало ещё грязнее. Повздыхав, раскрасневшаяся от прыжков и перебежек к местам посуше, Дуня уверенно зашагала в сторону жилого дворца.

Пока шла, обратила внимание, что везде кипит жизнь, а вот двери кузни подперты палкой и из трубы не вьётся дымок. Кто-то говорил, что кузнец уехал с богомольцами и вернется, когда просохнут дороги. А ещё кто-то болтал, что кузнец поехал смотреть новое железо. Но в любом случае Дуня не чувствовала себя виноватой.

Неожиданно рядом с ней остановился кто-то большой и низко поклонился. Дуня зарделась.

Не каждому боярину большим поклоном кланялись! Она приветственно склонила голову:

— Анисим? Ой! А я тебя не приметила! — радостно воскликнула Дуня, узнав в крупном лохматом мужике почитателя её таланта сказочницы. — Как поживаешь? Всё ли ладно? —

вежливо спросила она и расцвела, увидев, как доволен её вниманием этот лохматый великан.

— Благодарствую, все хорошо, — смущенно ответил Анисим и сунув руку за пазуху, вытащил яблоко. — Угощайся боярышня, не побрезгуй!

— Ах, не побрезгую! Вкусные у тебя яблоки, а дивно то, что как будто только с дерева сорвали, — Дуня впилась новыми зубками во фрукт и со смаком откусила кусочек. — Во! Я же говорю, как с дерева! — жуя, тут же подтвердила она.

Анисим стоял и с умилением смотрел, как боярышня уминает яблочко, приговаривая, что дома у них остались только моченые, а сушеные дворня недавно доела.

— Дык сорт особый, — просияв, выдал тайну крепких яблок Анисим. — Ещё моя бабка посадила, когда её девушкой сюда привезли. Яблоньки её приданым были.

— Ого! Так значит старое дерево… пора обновлять.

— Старое… бережем, — со вздохом согласился Анисим.

— А ты веточки нарежь и в кувшин с водичкой поставь. Сейчас самое время укоренять любимые растения. Веточки корешки дадут и летом можно будет в землю посадить. Не все саженцы приживутся, что-то зимой вымерзнет, но кое-что обязательно останется и через несколько лет будут у тебя молоденькие яблоньки.

Анисим слушал и старательно запоминал, что говорила боярышня. Вроде бы всё просто, а не зная, не сообразишь. Это кто на земле сидит, тому не в диковинку про саженцы знать, а предки Анисима московским князьям служат от самого Ивана Калиты!

— Только ты не забудь со мной поделиться укоренившимися веточками, — попросила боярышня и торопливо добавила:

— Тебе много не надо, а вдвоем нам точно удастся вырастить новые яблоньки. Если у тебя померзнут, то тогда уже я поделюсь!

У Анисима от избытка эмоций не нашлось слов и он вновь поклонился. Он же даже не ожидал, что маленькая боярышня вспомнит его, остановится, примет угощение… (и как у него хватило смелости предложить ей яблочко? Как под руку кто-то толкнул!) …А эта пташечка ещё подсказала, как бабкино наследство сохранить. Но душа поёт от того, что попросила у него саженец! Да он в лепешку разобьётся, а сделает всё как она сказала и преподнесет ей целый ворох яблоневых веточек. Уж он расстарается!

— Заболталась я с тобой, — всплеснула руками Дуня, — надо идти, — деловито добавила, увидев, что сияющий Анисим вдруг сообразил, что за время их разговора никто из сопровождающих холопов не появился. — Тороплюсь! — решительно обрубила возможные вопросы и живенько засеменила к жилому дворцу.

Она уже дошла до княжеского жилья, как возле Тимофеевских ворот поднялся гвалт и дружное:

— У-ух-х! У-ух-х! Ух-х!

Ноги сами понесли Дуню туда! Потом, конечно же, люди будут рассказывать, кто там ухал, но ведь все переврут!

Она не успела добежать, когда увидела нечто! Это было… НЕЧТО!

Даже у Дуни не нашлось слов, чтобы описать увиденное. Большая монстра! И это чудовище двигалось, причем довольно быстро, а горожане в шоке открывали рты. Кого-то не держали ноги и они падали, искали глазами купола ближайшей церкви и истово крестились, прося защиты от исчадий.

Страхолюдное нечто довольно быстро продвигалось вперёд и продолжало ухать. Дуня жадно разглядывала широкие колеса, прикрытые гусеничной лентой, которую она когда-то рисовала.

Но всё остальное… нет, она такого даже предположить не могла, когда отдавала отцу эскиз самоходной инвалидной коляски с рычагами и на гусеничной основе. Сейчас перед её глазами перемещалась полу-ладья, полу-возок, но с каждой стороны было по трое гребцов или как назвать людей, что двигали рычаги туда-сюда, как на дрезине. Они шумно выдыхали «Ух-х» — и конструкция шустро двигалась по грязи… хм, уже не по грязи, так как двор в Кремле был вычищен.

Наконец чудо современной техники остановилось. Сбоку открылась дверка и выпала лестница. По ней сбежал великий князь и, не глядя по сторонам, быстро прошёл во дворец.

Следом за ним спустился…

— Отец! — закричала Дуня и бросилась к нему.

Вячеслав подхватил на руки дочь и закружил.

— Как выросла! Похорошела! Совсем невестой стала! — ворковал он, прижимая Дуняшу к себе. А она только крепче обнимала, едва справляясь с накатившим счастьем и ощущением защищённости.

— А у нас тут такое! Ужас какое! — зачастила она, поглядывая на сходящих вниз «гребцов».

— А это что?

Не удержавшись, ткнула она пальцем в диковинку.

— Вездеход! — с гордостью ответил отец. — Сначала лошади тащили, но когда они сбили ноги в ледяной каше, то рычажники взялись за дело.

— Обалдеть, — благоговейно выдохнула Дуня, замечая под слоем грязи, что гусеничная лента была сделана из дерева.

Вячеслав огляделся и нахмурился:

— А ты здесь что же… — заподозрил он неладное, — никак одна?

— Да как же? — возмутилась она и даже негодование изобразила. — Я с тобой!

— Убежала? — насупился он. — Я считал тебя умнее!

— Княжича навестить хотела, — призналась Дуняша. — Отец Феодосий сказал, что он бабке своей велел меня не обижать, а она ему оплеуху залепила, да такую, что с ног сбила.

— Дела… — протянул Вячеслав.

— Поганые, — поддакнула Дуня и состроила рожицу, когда отец внимательно посмотрел на неё.

— И ты нос сунула в эти дела?

— Мимо проходила… — со вздохом ответила она.

— Дед чего говорит? — угрюмо спросил Вячеслав.

— Дедушка птицей-вещуном заделался в последние дни. Кого стращает, кого умасливает…

Ты же не знаешь! Нас ведь пожгли!

Лицо Вячеслава закаменело, ноздри раздулись, а глаза сощурились.

Дуня скороговоркой отчиталась об убитых, раненых, о тех, кто помог отбиваться и о месте временного приюта.

— Боярин! — позвал один из рычажников. — Нам куда эту дурищу ставить? — указал он вездеход.

— На конюшню правьте, — отмахнулся Вячеслав. — Пусть там почистят от грязи.

— Отец, а князь чью сторону примет? — тихо спросила Дуня.

— Не знаю, доченька. Не приведи бог кому выбирать между матерью и женой.

Вячеслав помог дочери послать весточку княжичу. Не письмишко с лихо закрученными фразами, но Иван Иваныч обязательно узнает, что Дуняша нашла боярина Палку и пытала его о здоровье княжича. Потом выразила восхищение его напористостью, умением добиваться желаемого, и посочувствовала из-за сложной семейной обстановки. Мимоходом обронила, что гордится мамой княжича и считает её достоянием московского княжества.

На обалдевший взгляд боярина Палки строго ответила, что истинное благородство, глубокое понимание происходящего и высокий уровень знаний не нуждаются в выпячивании, в грубой демонстрации превосходства и прочих базарных ужимок. А вишенкой Дуниному красноречию послужило цитирование из писания, которое недавно продекламировал дед Кошкиных.

«Всякое раздражение и ярость, и гнев и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас; но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас».

Старый Кошкин шпарил строками из писания с лёгкостью и всегда к месту. Дуня многое знала наизусть, но не умела использовать… не привыкла. А там было даже такое изречение, которое более современные деятели приписали себе. Вот, к примеру, поступайте с другими так, как хотели бы, чтобы с вами поступали. Оказывается, эта мысль из Библии.

На этой ноте Дуня раскланялась с дядькой княжича и смущенно прижалась к боку отца.

Вячеслав задумчиво поскреб бровь, развел руками, показывая, что сам в шоке от нового поколения и отошёл с дочкой в сторону.

Довольная произведенным эффектом Дуняша поискала глазами других слуг княжича, чтобы через них проконтролировать словоохотливость княжьего дядьки, но видно все убежали смотреть монстру.

«Ну и ладно!» — решила она.

Боярин Палка всё обскажет Иван Иванычу без утайки. Никифор заботится о княжиче с его первых шагов и связывает свою судьбу с ним, а не с его бабкой. А Иван Иванычу будет приятно её беспокойство. Ведь она уже побыла на его месте и была обрадована его визитом.

А люд Московский замер: никто не ожидал, что Великий князь столь быстро доберётся до Кремля. Говорили, что у него неотложные дела в Коломне, да и дорога… распутица будь она неладна!

Старая Ярославна не успела перевернуть ситуацию в свою пользу, но сумела расколоть знатные рода и внести сумятицу в жизнь горожан.

Старые московские рода хотели дождаться князя и невольно стали союзниками молодой княгини, а Ярославна посчитала их предателями. Стоило же им остановить её расправу над Дорониными и семьей Полуэктовой, как она начала раздавать подарки и обещания пришлым князьям с боярами, не понимая, что подтачивает власть сына. После этого даже самые осторожные семьи зароптали, сообразив, что их оттесняют от княжьего стола не только взбеленившаяся княгиня, а собравшаяся подле неё толпа «понаехавших».

Ещё немного — и Доронины с Полуэктовыми стали бы первыми ласточками в череде расправы над неудобными людьми.

Теперь же слово за князем.

На одной стороне была его мать, любимая сестра, братья со своими дружинами, коих не сбросишь со счетов, на другой жена и сын… впрочем, маленького княжича никто не брал в расчёт. Не только потому, что он ребёнок. Малолетний Иван Иваныч был зол на бабку, но не на тётку Анну, а она всегда умела находить с ним общий язык.

Дуниного отца Иван Васильевич оставил при себе. Не захотел он, чтобы Вячеслав селился у Кошкиных.

Дуняша понимала, что это политика, но подноготная всех образовавшихся течений ускользала от её понимания. Князь был сложным человеком и никому не верил. Его осторожность была близка к паранойе. Боярышня признавала, что если мать выкидывает такие перлы в его отсутствие, то другим доверять небезопасно для жизни, но всё же было обидно.

А жизнь продолжалась.

Никто не знал, что происходит за дверьми княжьего терема, но в церквях священники стали вновь говорить о величии Руси, о собирании земель в единый кулак, о множестве врагах и важности передачи своих дел правильно воспитанному наследнику…

Говорили осторожно и витиевато, но симпатии людей оставались на стороне молодой княгини. Всех устраивало, что она тиха, добра и не лезет править. Люди ещё помнили нравную Софью Витовтовну и сколько бед её дурная жадность принесла москвичам. О Марии Ярославне тоже ничего хорошего не могли сказать, тем более теперь, когда всем объявлено было, что земли надо собирать в кулак, а она…

Так что чем дольше молчал князь, тем полнее формировалось общественное мнение и у него вроде как меньше оставалось места для маневров.

Дуня ещё не раз прибегала в Кремль, чтобы повидаться с отцом, узнать новости. Иван Васильевич решал накопившиеся дела, а домашних держал в тереме и только к сыну пропускал наставников.

Дуняша несколько раз посылала в разбойную избу продукты для псковского боярина и передавала весточку о сыне. Его Ивашка был плох. Застудился. Но Катерина обещала, что вытянет парня, и Дуня на свой страх и риск передавала Харитону Алексеевичу, что всё в порядке. Ещё Дуня спрашивала о Наталье Полуэктовой у Бориса Лукича, но получала односложный ответ, что мол жива Наташка и семья радеет о ней. Дуне показалось, что Борис Лукич тяготится такой пленницей, но без княжьего слова ничего поделать не может.

В первых числах червня* (мая) Еремей велел расчистить двор и начал строительство дома, а семью отправил в имение. Дуне хотелось поучаствовать в строительстве и заодно дождаться решения князя по поводу отравления его жены, но дед сказал, что не до неё сейчас. Всё, что она успела сказать, так это что дом надо строить больше, чтобы незазорно было приглашать девушек из боярских семей на посиделки.

«Хватит уже бегать по чужим домам!» — ворчала она.

Отец вроде прислушался и согласился, что невместно Машеньке гостить у других и не приглашать к себе, а дед только сердито сопел.

Дуня ещё хотела напомнить о необходимости небольших отдельных мастерских, но тут дед осерчал и Милослава замахала на неё руками, прогоняя. Серебра, которое взяли из зарытой на черной день кубышки, было мало. Дай бог, чтобы только-только отстроиться по-новой.

Вместе с семьей боярин отправил за город только начавшего вставать Ивана Пучинкина.

Лекарка подробно расписала Маше с Дуней всё его лечение, и теперь от упорства девочек зависело выздоровление недоросля.

С разрешения деда Дуняша забирала с собой Митьку, Аксинью с двумя девочками помощницами и Якимку. Любаша, наставница Машеньки, и дядька Ванюши, само собой, выезжали за город вместе с боярской семьей. А остальные оставались в городе, долечивать раны и по-новой обустраиваться.

Уже когда были собраны телеги со спасенным барахлом и Милослава садилась в возок, пришла весть, что Мария Ярославна едет в монастырь принять постриг.

— Слава богу! — перекрестились все присутствующие.

— Теперь лишь бы Мария Борисовна не дала слабины и не ушла следом, — высказалась провожающая гостей Евпраксия Елизаровна.

— А что с Полуэктовой? — спросила Дуня.

— Отпустили домой с подарками, а уж когда она силы восстановит, да вернется ко двору — неизвестно.

Дуня на всё сказанное согласно покивала.

В тереме у молодой княгини осталось много недоброжелателей, а их нелюбовь будет подпитывать сестра Ивана Васильевича княжна Анна. Она девица дерзкая, умная и волевая, а главное — её любит брат. Марии Борисовне без честной и открытой Натальи будет непросто продержаться до тех пор, пока Анну не выдадут замуж.

Дуня всё это понимала не хуже других, а ещё её беспокоила ссылка старой княгини. Уж ей ли не знать, как можно издалека плести интриги, отрабатывая роль жертвы и карая своих обидчиков чужими руками. А на Дорониных княгиня зла.

— Скатертью дорога! — пожелали хозяева гостеприимного дома и приложили руку к сердцу. Дуня в ответ вместе с остальными поклонилась поясным поклоном, благодаря за поддержку и приют.

К позднему вечеру небольшой караван добрался до имения и все с радостью заселились в прогретый дом. Дуня даже погладила стены своей светелки, понимая, что сегодня вновь будет ночевать одна. Уединения ей сильно не хватало.

— Дуня! — позвала её Маша. — А где лежат травы, которые передала Катерина для Ивана Харитоновича?

Дуняша хитро расплылась в улыбке. Сынком Харитона Алексеевича оказался тринадцатилетний юноша с синими глазами, и Машуня млела от него. Тощий пацан вызывал в ней трогательную нежность и жалость. Ей все время казалось, что без неё он пропадёт. Она часами могла сидеть и пересказывать ему все сказки, которые услышала от Дуни и московских сказительниц. А он безропотно исполнял все её требования по лечению, лишь бы она продолжала сидеть рядом и говорить.

— Я сейчас принесу! — подскочила Дуняша.

— Скажи на кухне, чтобы их заварили и горячими принесли в горницу Ивана Харитоновича, — попросила Маша, но прежде чем Дуня что-либо ответила, раздался голос Милославы:

— Дочка, тебе нельзя к нему!

— Но… — Маша покраснела, прекрасно зная, что мама права.

— У Кошкиных была общая горница для пострадавших и там командовала Катерина, а здесь тебе нечего делать на мужской половине.

— Но ему же скучно будет без меня, — губы Марии дрогнули, и она чуть не расплакалась.

— И я обещала лечить его!

— Дядька твоего братика позаботится о нашем госте, — чуть насмешливо произнесла Милослава, — а ты завтра развлечешь его, когда он выйдет посидеть на солнышке.

— Но…

— Я всё сказала, — отрезала боярыня и, мимоходом погладив Дуню по плечику, ушла к себе обустраиваться.

День завершился спокойно. Все устали с дороги и легли сразу спать. Зато утром загородное имение ожило, у всех его обитателей было полно дел.

Дуняша дала распоряжение, чтобы управляющий выделил Аксинье место для работы и помог ей заново начать своё дело. Потом боярышня дала задание Митьке поправить её грядочки в детском огороде и высыпать перепревшую землю на выделенный ей участок для посева зерна.

До обеда девочка успела съездить с Любашей и Якимом к скале. Там они выбрали место для их будущего дома, и боярышня весь остаток дня втолковывала управляющему имением Фёдору, какую она хочет поставить избу для молодой пары.

— Да как же из камня? — охал ставленник боярина. — Дорого же!

— Да как же дорого? — в его манере отвечала Дуня. — Яким — каменщик и дом его будет стоять на камне. Там же даже огород не разбить, потому что камень повсюду!

— Ну, да, — подскрёбывая бороду, соглашался он. — Но ведь простой человек, а мы ему дом из камня!

— Только нижнюю часть дома. Ты же сам говорил, что у тебя мало сухих бревен? — начинала сердиться Дуня. — А я писала, чтобы заготовил!

— Так, боярышня, всё сделал, но…

— Хватит, сам виноват, что не сберёг. Дедушка ещё поругает тебя за это.

— Виноват. Недосмотрел, а плесень, она ж…

— Проследишь, чтобы строили, как я сказала, — оборвала его Дуня. Управляющий ужом выскальзывал из зоны её поручений, находя отговорки.

— А чем скреплять камень?

— А чем ты бревна скрепляешь?

— Не надо их скреплять, — удивился управляющий, — там же…

— Вот и Яким сделает такие блоки, что их надо только ровно ставить. Паз в паз. Их даже не поднять будет.

— Так как же он ставить будет?

— Не он, а ты с помощниками. Я для чего тебе рисовала подъемный механизм? — рассвирепела боярышня, потратившая уже уйму времени на разъяснение по работе подъемника.

Федор подвинул к себе листок, посмотрел на поднимающее устройство и неожиданно произнес:

— Боярышня, как хочешь, а нам во двор такая штука нужна. Не оставляй её каменщику!

Дуня зарычала. Вот же музыкант! Каждую нервишку вытянул и потренькал на ней, но сдаваться было нельзя.

— Якиму требуется валуны поднимать, чтобы работать с ними, а нам зачем?

— Если дурачок…

— Рры!

— Ну я и говорю, если Якимка может большие блоки резать, то надо бы нам укрепить усадьбу. Слава богу, в последние годы нас набегами не беспокоили, но долго ли продлится это везение? А с этой штукой — Федор потыкал пальцем в рисунок, — и один управится.

Дуня с удивлением посмотрела на Федора. Вот ведь жук! Сидел, чесал затылок, да бороду мочалил, а сам лучше её все прикинул.

— Думаешь наш дом перестроить? — осторожно спросила она, невольно вспомнив дёргающийся глаз деда, когда она хотела внести новшества в строительство городского дома.

— Дом подождёт, — покачал головой Федор. — Башни следует поставить, а потом и стены по периметру воздвигнуть.

Дуня с недоверием смотрела на Федора.

— Это ж целая крепостица будет?

— Она самая, — серьёзно покивал управляющий.

— Но почему же раньше дед не ставил?

— Так где плинфы столько взять? Если покупать, то какие деньжищи платить! — возмутился он. — А до больших каменных блоков никто не додумался. Не строят у нас так.

— Э-э-э, ну да, не строят… — согласилась Дуня, вспомнив деревянные дома в Москве, а потом встрепенулась: — Погоди, как же не строят? Монахи из каменных блоков поставили соловецкий монастырь!

— А ведь верно, — обрадовался Фёдор и тут же привёл ещё пример: — И во Пскове вроде бы стены из камня?

— А это мы после у нашего гостя спросим, — махнула Дуняша рукой в сторону сада.

Травушка уже вовсю зазеленела, радуя глаз нежным цветом, но листочков на деревьях ещё не было и издалека было видно, что делается в саду.

А там, укутанный шкурами и обложенный подушками, сидел юный Иван Харитоныч, а Машенька поила его горячим противокашлевым отваром. Они о чём-то увлеченно болтали и никого не замечали.

— Говорят наш князь будет Псков воевать? — неуверенно спросил Федор у маленькой боярышни.

— Он миром хочет взять Псков под свою руку.

— Псковичи всегда с Новгородцами заодно были, — вздохнул управляющий.

Дуня тоже вздохнула: князю со своими боярами проявить бы уважение к новгородцам и заинтересовать товарами, но чванство вылезает вперёд умных слов и дел. А иноземцы мягко стелют, да с вежеством расписывают выгоды житья под их рукой, а то, что льстивыми речами прикрывают будущую второсортность горделивых купцов — этоне видно;и что законы по торговле не будут распространяться на представителей чужой веры, умалчивается. Вот и выходит, что иноземцев приятно слушать, а с московскими боярами только лай получается, за которым дела не видно.

А псковичи всегда плечом к плечу вставали с новгородцами. Правда, последние не всегда отвечали тем же, и московская партия не даёт забыть это, раздувая угольки недоверия, но всё перечеркивают случайности вроде той, что произошла с псковским боярином Пучинкиным.

Вот уж кто-то из князей или бояр подгадил! Дед подозревает боярина Челядню, а тот крепко при князе сидит и непонятно чем закончится ситуация с псковичем. Чего они там не поделили?

Дуня посмотрела на Фёдора и развела руками, показывая, что политика не их ума дело.

Раньше она считала себя подкованной в истории своего государства, но именно времена Ивана Третьего остались тёмным пятном. Вот про его внука, получившего прозвище Грозный, много было известно, а что было до него — не популяризировано. Всё в общих чертах, не более. А Дуне хотелось бы знать о судьбах думных бояр, о набегах, о войнах великого князя. Вон Маша как поедает глазами юного псковича, а к добру ли её знакомство с ним? Если Иван Васильевич пойдет с войском ко Пскову, то как тогда быть?

— Боярышня, — позвал Дуняшу Митька.

— Чего тебе?

— Я всё сделал, что велено было.

— Иди Машины грядки вскопай! — отмахнулась она.

Парень почесал голову, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что ещё?

— Боярышня, а как же валенки?

— А что валенки? — не поняла Дуня.

— Я ж вроде… того… мастер!

— А-а, — забавно сморщив носик, протянула боярышня. Пришлось вспомнить, что овец вроде бы стригут в мае-июне, а некоторых второй раз осенью. Надо накинуть время на дорогу и получается:

— Летом Федор шерсть купит и будете с Анисьей валять каждый своё. А сейчас у нас другие дела.

Митька обрадованно заулыбался, что хозяйка не отругала его за то, что он назвался мастером и чуть не воспарил, когда она обозначила время ожидания. Преисполненный собственной значимости, Митька приосанился и гордо поглядывая на бывших соседей пошёл землю копать.

Деревенские уважительно посмотрели на него и завистливо ворчали, что повезло сироте.

Дуняша ревниво поглядывала в сторону сестры, кружащейся возле гостя. Занятия с мамой латынью и греческим, знакомство с ведением хозяйства, уход за собственным огородиком, как и Дуняшины придумки, её больше не интересовали. Маша усиленно лечила юного боярича Пучинкина и рукодельничала только подле него.

Дуня не смела мешать сестре, понимая, что той хочется пообщаться с представителем противоположного пола, но скучала. Вроде бы у младшей боярышни было полно дел, но без участия Маши они во многом потеряли свою привлекательность. Вместе-то они постоянно болтали, по девчачьи шутили, всегда находили повод похихикать…

Сестра для Дуни во многом была примером. С одной стороны она была глупой девочкой, мечтающей о своем пряничном домике и муже-соколе с чудесными детками, но с другой стороны в Маше было намного больше жизненной практичности, чем проживающей второе детство Дуне. И Маша обладала какой-то феноменальной наблюдательностью, которая помогала ей ориентироваться в общественной жизни. Правда, сестре не хватало критичного взгляда при оценке людей, но какие её годы и не во всем же быть идеальной!

Вот Дуня, не колеблясь любого могла заподозрить в самых разных грехах и тут же найти ему оправдание, но эта вертлявость в мышлении её не красила. И по всему выходило, что у Маши было чему поучиться и с ней было легко.

— Дунь, а куда мы сегодня пойдем? — деловито влез братик, решивший заменить Дуне Машу.

— Мы? Ты не устал? — с надеждой спросила она.

— Не-а! — поспешил уверить её малыш.

— А я вот устала! — фыркнула девочка, но когда Ванюшка насупил бровки, то щёлкнула его по носу:

— А пойдем-ка посмотрим, как лучше вымостить двор брусчаткой, — предложила она.

Ванюша был на всё готов, лишь бы оставаться рядом с сестрой. Ему нравилось, что она занимается взрослыми делами. Он тоже хотел всё уметь, и чтобы к нему прислушивались, потому что он уже образованный боярич.

Дуняша взяла брата за руку, и они побежали к скале. Дядька Ванюши дал знак вышедшему во двор Федору, что поскакал к каменному пригорку и, вскочив на коня, последовал за детьми.

После того, как двор Еремея Профыча пожгли, ему приходится приглядывать за всеми детишками боярина. Хорошо, что они держались вместе. Ванюшка обожал сестёр, но тянулся больше к непоседливой Дуняшке.

Малышу нравились все её задумки, и он всегда с нетерпением ждал, когда она позовет его с собой. Дядька подсказал крохе, что не надо ждать, а лучше прийти и предложить себя в товарищи. Широко раскрытые глазенки подсказали наставнику, что этот совет стал для Ванюши откровением. Малыш сразу же помчался к сестре и сумел прилепиться к ней похлеще репейника.

На скале мальчонке понравилось возиться с каменными прямоугольниками, выкладывая незатейливые узоры. Казалось бы, все булыжники одинаковы, но Дуняша придумала разные способы укладки. Малыш подавал сестре бруски, вцепившись в них обеими руками, а она хвалила его за силу. Вскоре его подменила Любаша, а он показывал пальчиком куда класть, чтобы не нарушить рисунок.

После этого Ванюша с чрезвычайно сосредоточенным видом при помощи доски определял ровность дорожки, потому что Евдокия Вячеславна назначила его главным.

До полудня брат с сестрой на небольшой площадке создавали «рабочее лицо» своему каменщику, потом втолковывали Любке, каким образом будет происходить расчёт и устанавливали цену за квадрат из брусков. В спорах выяснилось, что Федору придется взять на себя доставку готовых брусков в город и вести расчет с теми заказчиками, что приедут лично смотреть товар.

Ну, а Любке доверено молчком контролировать заказы и отчитываться перед боярином Еремеем. С каждого проданного десятка брусков её Якиму будут платить по копейке, а за каменные поилки, бадьи, облицовочные плиты и шары для украшения въезда посчитают позже.

Все равно Якимка пока научился колоть камень только на бруски.

Дядька боярчат улыбался в бороду, видя деловитость подопечных и слушая их рассуждения об организации торговли. Дуняша сыпала идеями, а Ванюша загибал пальчики, пытаясь всё правильно сосчитать.

Младшая Доронина никак не могла остановиться на чем-то одном, а наследник был ещё слишком мал, чтобы разобраться зачем нужно подбрасывать в боярские дворы письма с извещением о продажи каменных брусков и никак не мог посчитать заработок, если продавать десять десятков и один в подарок. Но крутящаяся рядом Любка схватывала идеи боярышни на лету и даже что-то уточняла, оспаривала и добавляла своё.

Вместе они додумались до того, что подарочный десяток брусков покупателям можно потратить на наставления по правильной укладки. Наставлять придется Любаше, но лучше делать это при Федоре, чтобы не вышло недоразумения с оплатой её услуг.

Дядька Ванюши слушал внуков Еремея Профыча и радовался за них! Рачительные хозяева растут.

Следующим делом для Дуни с Ванюшей стало сооружение подъемника для блоков. Они держали в руках рисунок и руководили постройкой, а после затаив дыхание смотрели, как Ванюшин дядька с азартом поднимает при помощи их сооружения здоровенный камень!

Ванечка был в восторге! Он прошлым днём умаялся поднимать бруски, а большой блок даже с места двинуть не мог. Они с Дуней только при помощи рычага его пошевелили, и то, навалившись всем телом. А тут всего лишь несколько брёвен и верёвка в помощь, а каменюка уже висит в воздухе и держать её на весу можно без надрыва.

Так пролетел ещё один день, а Маша продолжала ворковать возле гостя. Дуня лишь вздыхала, глядя на неё, зато Милослава слала весточки в город, намекая на возможность обручить старшенькую с псковским бояричем.

Дуняша продолжала играть с Ванюшей и заниматься своими делами. На берегу реки они строили песочные замки, учились плести верши и мастерить удочки. Деревенские глядели на них во все глаза, хотя среди них были умельцы и рыбку ловить, и на зверя сходить. Но почему-то эти знания считались потаёнными и недоступными для других.

А тут дети, хоть вкривь и вкось, а сплели ловушку для рыбы и сумели поставить рогатку с петелькой для птицы. Последнему боярчат научил дядька Ванюши. Правда, дичи из лесу они не дождались и им пришлось курицу со двора подманивать, чтобы посмотреть, как сработает ловушка.

Каждый день был немного теплее предыдущего, и находилась уйма дел. Дуне было интересно посмотреть, как собирают березовый сок, заготавливают бересту, ходят за стеблями крапивы, чтобы после пустить её на кудель. Вместе с братом Дуня попробовала учиться стрельбе из лука. Но с луком у неё все было сложно, стрела всякий раз падала у её ног.

Ванятка успокаивал её и объяснял, что у него тоже не сразу стало получатся. Дуняша смотрела на него, улыбалась, а потом целовала в пухлые щёчки. Его счастливый смех рождал безграничную нежность, и Дуне захотелось обрадовать брата.

И тут вспомнилась зимняя вертелка. Там лопасти кружились из-за тёплого воздуха, а можно же вырезать из дерева пропеллер, посадить его на палочку и резким крутящим движением, запустить его в воздух! Фишка в том, что он поднимется вверх, а потом его можно ловить, тренируя ловкость.

Воодушевленная Дуня побежала к Митьке — уж пропеллер он запросто вырежет! Не успел парень взяться за дело, как её осенило. Ведь она упускает целое направление элементарных механических игрушек, которые можно выточить из дерева! Их здесь и без неё делают, но у местных хватает фантазии только на медведя с кувалдой и плотника ему в пару.

А можно же крутить ручку и при помощи соединенных палочек заставить кошку ловить мышку, ворону клевать сыр, а гусеницу двигаться всем телом.

А если добавить шестерёнки и пружинку… не такую, какая была использована для слинки, а выковать тонкую ленточку и закрутив её, вложить в барабан. Тогда можно делать заводные игрушки. Вроде бы из этой серии была клюющая курочка, сумасшедшие бегунки, передвигающаяся царевна или велосипедист. Всё это продавалось в лавке, в которой она когда-то работала. А хозяин нашёл где-то современные модели старых игрушек и разобрал их, чтобы покупателям было понятно, как они работают.

Дуня хмыкнула, мысленно хваля себя за полезные воспоминания. Она зациклилась на более основательных проектах, которые осуществляли попаданцы в книгах, но всё время не хватало каких-то мелочей, а где их взять, она не знала. Попасть бы на сто лет вперёд от этого времени или лучше на двести, то было бы легче, а так… Ах, чего уж теперь!

Но хорошо хоть про игрушки вспомнила! Дуня хотела немедленно записать все свои идеи, но прибежавший брат смотрел на неё с ожиданием. Митька ещё возился с вырезанием пропеллера, а Ванюша смотрел на неё и ждал чуда.

Дуня не смогла увильнуть от щенячьего взгляда брата, и они вместе взялись за создание первого механизма. Загоревшийся Дуниными выдумками дядька Ванечки в считанные минуты выстругал палочки, вырезал из бересты кружочки и прошил, как было сказано, а дальше подопечные всё делали сами.

Через пару часов у них на подставке из сухих веточек красовались берестяные овцы. Дуня горячим угольком нарисовала им глазки и приклеила немного шёрстки, вычесанного у дворового пса, чтобы было красивее и понятнее, что за зверь у них с Ванюшкой изображен. А дальше случилось волшебство!

Брат с серьезным видом начал крутить струганную палочку, проходящую через подставку и все видели, что вместе с ней прокручиваются неровно насаженные на неё прошитые берестяные кружочки.

Крутясь, эти кружочки подталкивали палочки, на которых держались овечки и те поднимались вверх, создавая впечатление, что они весело выпрыгивают над разложенным мхом.

Примитивнейшая игрушка вызвала восторг не только у детей, но и взрослых. Всех удивляла простота и достигаемый эффект. Конечно, требовалась недюжинная фантазия, чтобы выталкиваемые вверх овцы на палочках походили на веселящихся животных, но она была!

Дуня даже не подозревала, как живо откликнется творческая жилка у местных крестьян.

Всю следующую неделю ошеломленные новизной идеи и легкостью её воспроизведения в жизнь, деревенские жители мастерили. Сначала они точь-в-точь повторяли овечек, потом кто-то заменил овечек на зайцев и добавил морковку. Это новаторство произвело новый фурор.

Теперь каждый норовил усовершенствовать свою игрушку, и она усложнялась, а когда к охватившей всех игрушечной лихорадке подключился кузнец, то терпению Милославы настал конец и она использовала по назначению хворостину, чтобы попотчевать ею Дуню и Ванюшу:

— Вся деревня из-за вас занимается не пойми чем! — ругалась она. — У всех работы невпроворот, а люди забавой заняты! Как они потом перезимуют, если сейчас ничего не посеют? — взывала она к совести детей, а Ванюша смотрел на Дуню и копировал её поведение.

— Вы что же это натворили, а? — в сердцах воскликнула Милослава и отбросила хворостину.

Дуня вздыхала, морщилась, но терпела. Не то чтобы она считала себя виноватой, но что-то они все погорячились и увлеклись.

И зря она Ванечку назначила креативным дьяком. Она объяснила ему и другим, что креатив — это по латыни творчество, а дальше по примеру деда и других дьяков, возглавляющих свои приказы брат стал креативным дьяком, а вся деревня само собой как бы его приказ.

Ванечка воодушевился и шумным галчонком носился по всем избам, распространяя идеи творчества, расширяя кругозор сотрудников и побуждая всех к обмену опытом. Ну вот как-то так и случилась творческая эпидемия.

Брат и сестра молча вынесли вложение ума через порку и, притихшие, потащились в сад. Но горевали там недолго — во дворе вдруг началось оживление, и кто-то крикнул, что в имение въехал отец. Да не верхом, а на своём вездеходе!

В этот раз его тащили лошади, но сбежались все, чтобы посмотреть на эту страхолюдину.

— Я не один! — громко возвестил молодой боярин. — Встречайте гостя! Боярин Харитон Алексеевич!

Дуня первая сообразила, кого видит. А пока Милослава подносила ковш и церемонно раскланивалась с гостем, на порог выбежал юный Иван Харитоныч. Отец и сын крепко обнялись. Все сделали вид, что не видят повлажневших глаз взрослого мужчины и мальчишки.

А дальше всех ждало застолье. При постороннем человеке женщины сели за отдельный стол, но это не мешало слушать им мужские разговоры.

— Машенька, спой нам! — попросил Вячеслав дочь. — Услади наши души.

Все одобрительно загудели. У старшей дочери боярина был сильный и проникновенный голос.

Маша раскраснелась, посмотрела на мать, но та успокаивающе улыбнулась и дала знак принести гусли. Инструмент явно был подготовлен к застолью, так как искать не пришлось.

Наряженная в полное облачение Милослава лебедушкой проплыла по горнице, села на скамью у окна и начала перебирать струны. Раздалась приятная мелодия, а следом Маша запела: Слушай радость одно слово,

Где ты светик мой живешь…

Все женщины в доме подхватили муторную путанную песню, и только Дуня сидела, да думала, что скоро ей ехать в монастырь и расписывать стены. Она соскучилась по рисованию, но там предстоит большой объём работ, а это для маленького человечка сложно. Использование трафаретов упростит задачу, но все равно потом придется вручную расписывать каждый элемент. И как там отнесутся к ней монахини? Родственницы в обиду не дадут, но свободы не будет.

Дуняша огляделась и принялась лениво ковырять квашенную капусту, доставая из неё морковные перышки.

Маша пела уже третью тягомотную песню из утвержденного московским бомондом репертуара, когда отец завёл разговор о том, как хорошо бы было детей поженить! Машенька — славная дочь из хорошего рода, Иван тоже не уступит в славности и родовитости.

Дуня потеряла интерес к капусте, подалась вперёд, чтобы ничего не упустить. Псковский боярин с интересом поглядывал на зардевшуюся Машу, переводил взгляд на завороженного девочкой сына и вроде как был не против, но и не хватался за предложение двумя руками.

Доронины вроде как бояре, но Пучинковы в Пскове сильно повыше их будут. Зато в Москве Доронины крепче на ногах стоят. Вот и думай.

Да с деньгами нет между ними равенства, тем более после злосчастного пожара. Загородное имение вроде бы зажиточное и народу тут много, но оно одно, и сыну останется. Так что крепко думать надо.

— Обиду твою понимаю, — сочувственно говорил отец про пленение, — но за Москвой сила, пойми! Под латинян псковичи не пойдут, а одним вам не выстоять…

Маша допела и вопросительно посмотрела на маму. Милослава одобрительно кивнула ей, потом отложила гусли и величественно поднялась:

— Вечер выдался тёплым, — громко произнесла она, — предлагаю продолжить пир в саду.

Поведя приглашающе рукой и чуть склонив голову в знак уважения к гостю и мужу, добавила:

— Там столы накрыли!

Вячеслав, поддерживая под руку немного захмелевшего Пучинкова, вышел и гуляние продолжилось. Боярыня вынесла разноцветные ленты и одарила собравшихся деревенских девушек ими. Девчата с достоинством поблагодарили и повели хоровод с песнями.

Дуняша подобралась к Маше, присевшей за женский стол и спросила, отчего та не стала петь новых песен.

— Хочу батюшке Ивана Харитоныча понравится, — смущённо призналась она.

Дуня скептически выгнула бровь, вызвав смех у сестры, но Маша быстро пояснила:

— Харитон Алексеевич всё по старине любит, вот я и… а твои песни слишком необычные.

Дуняша молча покивала и побрела к себе, не став даже смотреть за девичьим хороводом.

Устала она что-то. Целый день с братом возилась, потом им досталось от матери, а тут ещё Машка сама себе карму портит.

Если она в родном доме боится показать себя такой, какая есть, перед предполагаемым свекром, то каково ей будет на чужбине?

А впрочем, откуда Дуне знать, как надо себя вести?

Женщины постарше советуют быть тихой и неперечливой, а Евпраксия Елизаровна только фыркает, когда слышит подобные советы! Мама же лукаво улыбается и говорит, что надо быть как водица. А вода-то разной бывает.

И как же быть?

В своем времени Дуня не волновалась по этому поводу. У неё там не сложилось. А тут будет раз и навсегда, да к тому же муж побить может. Вот и думай, стоит ли вообще рисковать? Не-е, нафиг, нафиг! Бр-р-р. Ей вот интересно другое — убралась старая княгиня в монастырь или нет? И насколько далек этот монастырь от Москвы?

Харитон Алексеевич задержался в имении на несколько дней. Он хоть и торопился домой, но увлёкся вездеходом и чуть не разобрал его на части. Всё ему интересно было, а хозяин имения рад похвастать. Мало показать, как движется вездеход, Вячеславу в радость было рассказать, как хитро всё сделано было.

Детальки не на глаз резали, а по образцу одна к одной, чтобы они взаимозаменяемы были, а после часть деревяшек в масле варили, другую в воске. Разное дерево использовали, сверла совершенствовали… Так что псковича не только вездеход удивил, но и подход к его строительству, а затем осуществляемое наблюдение за снашиваемостью деталей. Это было ново и даже расточительно. Создавать что-то новое, подбирая материал в процессе и не быть уверенным, что будет толк, это как-то непривычно. Баловство, но занимательное!

Доронин соловьем заливался, рассказывая, что началось всё с молодого боярина Петра Яковлевича Кошкина, получившего недавно прозвище Нога. Тут к месту был упомянут протез и кресло с колесами, приводимыми в движение за счет рычагов. Этим занималась созданная Кошкиным-Ногой новая мастерская. Боярин собрал в ней розмыслов и они совершенствовали хитрые механизмы, позволяющие делать искусственную ногу максимально удобной и подвижной.

Потом назывались имена розмыслов, участвующих во всех этих неожиданных разработках, и только о Дуне ни слова, чтобы Харитон Алексеевич не подумал плохого про неё и всю семью.

Помимо вездехода Пучинкиных заинтересовало, что Доронины придумали дать некоторым своим людям обособленное дело. Богатырша Аксинья отчиталась перед прогуливающимся с гостями молодым боярином, что начала работу над новыми моделями игрушек. Пучинкин только крякнул, услышав иноземное слово «модель».

Митька с гордостью сообщил, что занимается обработкой земли по науке, а Любаша добила любопытствующих вдумчивой организацией процесса работы каменщика и сбыта товара.

В общем, не деревня, а сплошь научные деятели.

Дальше Вячеслав не повёл гостя. Жена намекнула, что крестьяне запарились в работе и ничего не успевают. Он удивился и даже усомнился, но поберегся оплошки перед гостем.

Дуняша же занималась своими делами. Сшила себе тетрадь из заграничной бумаги и переписала туда всё то, что ей рассказывала лекарка. Дед рассердится, что она взяла у него белые листы, но бумага местного производства серая и рыхловата.

Вот ведь, предмет для расстройства!

Дуняша знала, как изготавливать бумагу, но чуть ли не до девятнадцатого века её отбеливали хлором, а с ним она возиться не хотела. Можно было попробовать добавить в состав белой глины, но качество все равно будет сильно уступать отбеленной химией бумаге. На Руси же не знали про хлорное отбеливание, и как результат, бумага получалась серой, желтоватой или коричневатой, но только не белоснежной.

Записи заняли много времени, и Дуня была рада, что брат больше не беспокоит её. Вроде бы он чем-то увлекся и кроме дядьки никого не требовал к себе, но вечером она неизменно рассказывала ему сказку и целовала в милостиво подставленную щечку.

С гостями прощались тепло, особенно с молоденьким бояричем. Родители всё-таки предварительно сговорились за молодых, но по рукам не ударили — время есть. Пучинкиных загрузили незатейливыми подарками, дали припасов в дорогу и уже выстроились ручкой махать, как Дуня обратила внимание, что нигде нет брата с его дядькой. Нехорошо это. Потом накажут мальчишку из-за того, что не проводил гостей. И тут:

— А-а-а-а-а, ратуйте, люди! Белая змея ползёт!

Недоумение и тишина. Все вытянулись, чтобы посмотреть, кто с ума сходит. Набег? Но при чём тут змея?

— Свят, свят, свят…

— А-а-а-а!

— Господи помилуй! Отче наш, иже еси на небеси…

— Привидится же такое…

— Ад разверзся! Из-под земли гад выполз!

— Иродище нашу землю поганит! Ратуйте люди!

— Спасайтесь! Бегите!

Народ заполошно забегал, сбивая друг друга с ног, но под защиту стен боярского дома укрылся и ворота закрыли. Мужчины приготовили оружие и встали на защиту. Ничего не понимающая Дуня смотрела, как люди крестятся и пятятся. Кто-то забылся и свалился со стены.

— И вправду змея! — ахали люди.

— Только её лошадка везёт, а на ней сидит маленький боярич, — недоуменно выдал самый глазастый.

— Точно, вон его дядька рядом едет!

Дуня не вытерпела и поднялась на стену.

К своему изумлению, она увидела пятиметровую гусеницу! Гигантское белое насекомое шевелилось, подергиваясь телом, но при этом его тащила лошадь.

Конструкция была проста. Лошадь шла и вместе с ней прокручивалась большущая шестерёнка из плетеной лозы. Эта шестеренка походила на громоздкое колесо, но было закреплено так, что, крутясь по ходу движения она заставляла проворачиваться основу, а на основе на разных уровнях были закреплены кольца. И что получалось, основное бревнышко крутила шестеренка, а оно вращало ряд колец, а они уже волнами приподнимали тело гусеницы, соединенное с кольцами палками.

Ванюша замахал рукой и восторженно заорал:

— Во какая! Это мы с дядькой сделали!

Люди засмеялись, начали толкать друг друга в бока, вспоминая, кто что кричал, испугавшись.

Одобрительный гомон нарастал и вскоре все высыпали наружу, чтобы посмотреть, как всё сделано.

Боярыня Милослава схватилась за голову, а псковичи и Вячеслав недоуменно переглядывались, поражаясь реакции людей. Как-то быстро они отошли от испуга и с нездоровой любознательностью ринулись вызнавать технические подробности.

Народ деловито обходил забаву маленького боярича, одобрительно прицокивая языком.

Оказалось, что почти всё было сплетено из тонких ивовых веточек и обшито белёным льном.

Вот эта белизна ввела всех в заблуждение. Уж очень ладное получилось чудовище благодаря ей.

— Я хотел большую! — захлебывался Ванюша, рассказывая о том, как всё было. — Все делали маленькие деревянные, а мне хотелось птицу сделать и полететь!

— Как птицу? Да разве ж можно на ней лететь?

— Но птицу сложно было, и мы с дядькой решили начать с гусеницы! — чуть смутившись из-за столь кардинальной смены планов, признался мальчик.

Дуня несколько раз оббежала Ванюшкино сооружение. Вблизи все выглядело грубовато, но на расстоянии эффект был «вау»! Если бы повсюду были пески, то гигантская гусеница выглядела бы космическим существом. Дуняша на миг остановилась, пытаясь понять, что ей сейчас попыталось подсказать воображение, но не до того было.

Боярышня подлетела к брату и зацеловала его от избытка эмоций. И дядьку Ванюши поблагодарила, прижимая руки к груди. Он молодец! Помог ребенку реализовать фантазию.

И даже подбежавшему Иван Харитонычу подмигнула, глядя на его шокированный вид. А вот старший пскович укоризненно покачивал головой:

— Это ж сколько полотна ушло на баловство? — задал вопрос он в никуда.

Дуня прикрыла брата, чтобы малыш не видел рожу этого зануды. Над страхолюдным вездеходом боярин восхищался, а попытку Ванюшки мыслить по-особенному норовит осадить.

Тут ведь не ткань считать надо, а вдохновение и приложенные силы в реализации своих планов.

Опять же шестерёнка и подсоединённая крутилка! Это же… ах! Это же новаторство! Это ух! Да хватает того, что Ванечка ещё маленький и для него уже достижение, что он несколько дней занимался одним проектом!

Дуня перевела взгляд на мать, ища поддержку, но увидела только, как ей в руки подавали хворостины. Тогда она поискала глазами отца…

— Сынок, неужели это ты придумал?

— Ага! То есть нет! Это Степка сделал, — махнул он в сторону деревенского парня, — только он маленькую смастерил, а я большую!

— Какой ты у меня розмысл!

— Ага! — Ванятка просиял и щедро делясь своей славой, добавил: — И Дуняша тоже. Это она всё начала. Если бы не Дуня, то все с утра до вечера пропадали бы в поле.

Пучинковы развернулись к ней и недоверчиво оглядывали, ища признаки бунтарского характера и ума… наверное.

Дуня им застенчиво улыбнулась, но улыбка её подувяла, когда она заметила, как мать сжимает губы и слушает рачительного Фёдора, размахивающего перед её носом пустым коробом, в котором раньше лежало полотно.

— Кто бы сомневался, что тут без нашей Дуняши не обошлось, — уже не так радостно вздохнул отец и озабоченно покосился на псковичей.

Но те лишь вежливо улыбнулись, да напомнили, что им пора:

— Задержались из-за этого чуда-юда, — чуть насмешливо произнёс Харитон Алексеевич, указывая на змее-гусеницу.

Проводили их всем миром и вновь принялись разглядывать Ванюшкино чудище и гадать, каким образом можно сделать большую птицу.

— Она не полетит! — горячась и срывая шапку, кричало Петрово семейство.

— А мы коней разгоним, она крыльями часто-часто замашет и полетит! — спорили его соседи.

— Не полетит! — дергая себя за бороду, пробасил кузнец. Видно было, что ему хотелось бы, чтобы птица полетела, но какой-никакой опыт подсказывал, что не полетит.

— А у меня вот… пеллер есть! — постарался всех перекричать Ванюша и достал из-за пазухи пропеллер. — Вот он как!

Малыш зажал палочку в ладошках и резко крутанул её, отпуская. Пропеллер поднялся в воздух, правда, быстро упал.

— Это что же? — все оживились, и коллективная мысль заработала с новыми силами. — Если таких штук над гусеницей поставить и соединить их с вращающимся бревнышком, то даже эта монстра полетит?

— Не полетит! — не уступали Петровичи. Дуня даже удивилась, насколько они едины в своём консерватизме. Три поколения — и все в одну дуду дуют!

— Да уймитесь уже! — зашикали на них остальные.

— Вот сделаем — и полетит! — опрометчиво заявили идеалисты.

— Это ж какого размера надо лопасти мастерить и сколько ткани уйдет на обшивку?

Чем сильнее втягивались жители деревни в обсуждение, тем больше ёжилась Дуняша, понимая, что выпустила механического джина из бутылки.

— Сынок, дай-ка мне эту штуку, — попросил Вячеслав и получив, тут же запустил её. — Надо же, стремится вверх.

Он ещё несколько раз крутанул пропеллер и с сияющими глазами обернулся к жене:

— Славушка, чудно-то как! Не каждый же придумает! А наши дети измыслили!

— У нас тут все много чего намыслили! — проворчала Милослава, но не улыбнуться в ответ искрящемуся радостью мужу не смогла.

Вячеслав взял жену за руки и мягко поглаживая её пальчики, забрал хворостины и выкинул.

— Не надо сердиться, горлица моя.

— Не сержусь, — вздохнула Милослава, — но дети не должны делать только то, что им хочется. Сам же знаешь, как легко стать рабом своим хотелок. Да и перебаламутили всех. Попы прознают, что люди не работают, а игрушки делают, так зачастят к нам. И так недобро косятся, что денег на свою церковь собрать не можем. Селение выросло, а церкви нет.

— Соберём… когда-нибудь. А не сходить ли нам ночью в поле, не потрудиться на благо рода и богатого урожая?

Милослава хихикнула и игриво глянула на мужа.

— По обычаю предков? — чуть ли не мурлыча, протянула она.

— Ага, Лада моя.

Дуняша поглядывала на оживившуюся Милославу, порхающую по имению с непроходящей полуулыбкой и невольно сама улыбалась. Боярыня расцвела и каждое её движение было немного танцующим, нацеленным продемонстрировать плавность, женственность и заворожить. Отец тоже ходил гоголем перед ней.

Иногда Дуня опасалась, что он сядет мимо коня или нос себе разобьёт, идя по двору, потому что совсем не смотрел, куда идёт и что делает. Но плечи были расправлены, взгляд лихой, а в руках всё спорилось.

Казалось бы, что может спориться у боярина? Но он то плёточку не глядя из руки в руку перекинет, то свиток размашистом жестом встряхнёт, чтобы тот эффектно размотался, и Вячеслав делает вид, что легко читает его в таком положении, а то показываемую детальку от вездехода играючи подкинет. Народ хихикал, но все понимали, что боярин красуется перед боярыней, и это было близко им.

Игрушечный бум продолжался, но теперь его возглавил Вячеслав. Он велел принести во двор все поделки народного творчества и отобрал наиболее удачные.

— Вот такие делайте на продажу. Да смотрите, блюдите тайну! Осенью повезу ваши поделки в Москву и выставлю в лавке. Вот тогда и посмотрим, чего эти чудеса стоят.

— Так можа, мы сами, на ярмарке?

— Попробуй, — хмыкнул Вячеслав. — Много ли у тебя такие же крестьяне купят? Они посмотрят, как сделано, а дома сами повторят. А в лавку приходит другой покупатель, и пусть тебе на руки упадет половина цены, чем если бы ты сам торговал, но зато торговлишка продлится всю зиму. Но предупреждаю: кто будет сам игрушки продавать — у того опосля не возьму их в лавку. Вы мне цену собьёте, и купцы кочевряжиться станут, указывая на вас.

— Так ты нам половину обещаешь? Не посчитаешь за оброк?

— Оброк остается прежним и спрошу строго, так что не забывайте на земле хозяйничать. А игрушки берусь продать.

— А чего ж наши полотна в лавку не берешь? Или вон Демьян хорошо кожу выделывает, так можа…

— Не можа! — передразнил Вячеслав активиста. — Ваши полотна купцы не возьмут, а если захотят взять, то такую цену назначат, что курам на смех. То же с кожами Демьяна. В Москве кожевенники свои лавки держат, и купцы туда идут. А вот такой забавы, — Вячеслав приподнял котика, двигающегося лапкой и наклоняющего голову к бегающей по кругу мышке,

— пока ни у кого нет! На следующий год появятся, но сейчас… — боярин многозначительно оглядел своих крестьян и те понимающе закивали головами.

— А и пусть половина денег за товар! Нам всё одно выгодно! — загудели крестьяне. — Фёдор игрушки в город будет весь год возить, а мы только на ярмарку привезли бы…

— Добре, — согласился Вячеслав, решая расширять лавку или выкупить место на рынке, да поставить туда кого из дворовых.

Если послушать Милославу, то валенки с игрушками и вышивкой лучше в лавке держать, а продукты можно на толкучке выставить. Их немного остаётся на продажу… всё сами съедали.

Если купцов заинтересуют подвижные диковинки, то это может стать ещё одной статьей дохода. Князь за службу платит серебром, но всё уходит на воинскую справу и проедается в дороге. Основным добытчиком был и остается отец, да имение не даёт пропасть, но стоило случится пожару — и достатка как не бывало. А все потому, что большая часть дохода держалась в виде припасов, тканей и рухляди. Всё это во время пожаров особо не спасешь.

Дуняша целыми днями пропадала на скальном пригорке. Ей нравилось смотреть, как по её задумкам строится небольшой домик. Точнее, сам домик возвели за пару дней, да ещё день потратили на крышу, а задержка вышла с печкой. Но и её сделали.

— Огромная какая, — не переставала удивляться Любаша.

— Так муж у тебя не маленький, а спать придётся на ней.

— Если так, то вроде и ничего. Осталось только стол поставить, да сундук, как раз места хватит.

Дуня понимала, что домик получился крохотный из-за нехватки строительного материала, но разживутся молодые и сделают пристройку со стороны печи. А пока она настояла рыть-долбить погреб с потайным выходом к обрыву. К удивлению боярышни, как только Якимка понял, что от него требуется сделать погреб с тайным выходом, то начал работать, как заведённый!

Едва он пробил углубление, то дальше приступил не к расширению будущего погреба, а все силы бросил на создание тайного хода. Правда и тут охватившая его одержимость внесла коррективы, и Яким долбил лаз, в котором он с трудом мог продолжать работать. Дуня хотела было пристрожить его, чтобы не маялся дурью и сначала доделал погреб, потом положил пол в доме и только после этого взялся бы за тайный ход, не забывая об основной работе, но Любаша заступилась:

— Боярышня, он старательно колет камень на бруски, но когда понял, для чего нужен ход, то сам не свой. Торопится, бормочет, что надо успеть.

— Ну-у… — глубокомысленно протянула Дуня и повторила то, что уже говорила десятки раз:

— В случае опасности лучше бежать в имение!

— Но бывает, что поздно бежать, — резонно возразила Любаша.

— А ты говоришь, Яким сам на себя не похож и беспокоится? — удивленно переспросила Дуня.

— Очень! Даже ночью всё стучит и стучит.

— Ну-у, внизу непонятно, стемнело уже или нет, — заметила боярышня. — Ты бы уводила его оттуда.

— Я помогаю оттащить отбитый камень, а потом уже…

Люба нервничала. Яким стал беспокойным, осунулся и не всегда делал порученную ему работу, а Любаше приходилось из-за этого врать. Яким же всё время долбил этот несчастный лаз. И только сейчас, озвучивая для боярышни случившиеся перемены с мужем, она по-другому взглянула на его беспокойство.

— Ну, раз так, то пусть делает, — покусывая губы, решила Дуня. — А ты проверь, чтобы хитро всё было сделано и лаз оставался неприметным. Я объясняла, как можно замаскировать ход.

Любаша активно закивала, успокаиваясь насчет мужа. Боярышня не стала говорить, что он дурной, и Любашу не осудила за потворство ему.

— Скажи Якиму, чтобы в проходе сделал углубление для кувшина с водой. А то коснись что… — Дуня ожесточенно махнула рукой, понимая, что если действительно коснись что, то молодым придется худо. — Но днём пусть хоть немного бруски делает, а то зимой ноги с голоду протянете! — добавила она и Люба опустила голову, поняв, что уличена в лукавстве. И всё же она набралась смелости:

— Боярышня, я ещё вот чего хотела просить у тебя.

— Чего? — буркнула расстроенная Дуня, чувствуя, что не получается у неё ладно руководить. Вроде бы делает всё нужное, но жизнь вносит свои коррективы и как на них реагировать она не знает. Учесть обстоятельства или надавить, заставить делать по-своему?

— Нам бы я Якимом свадебку отгулять, а то в Москве всё впопыхах сделали.

— Теперь уж до осени жди. Люди всё понимают и не осудят.

— У меня уж пузо будет.

— Хм, быстро вы… ну так погуляете на рождении первенца.

— И то верно, — вновь закивала Любаша, теребя запыленный сарафан.

— Ты мне лучше скажи, удобно воду набирать с речки?

— Ой, боярышня! Хорошо! Я кручу ручку, а ведро опускается с обрыва прямо в воду и так же поднимаю его. А потом сразу опрокидываю в выдолбленное бревно, и вода по ложбинке течет прямо в бочку. Мне не трудно было бы самой сделать несколько шагов, но так я лишний раз не тягаю бадейку, а то ведь поставь, подними, потом повыше подними, чтобы в бочку опрокинуть.

Дуня одобрительно поглядывала на конструкцию из не ошкуренных брёвен, стоящую у края обрыва. Та ещё новация по доставанию воды из реки, но всё лучше, чем бежать по крутой тропинке вниз, потом с полной деревянной бадейкой наверх. Да и без мостков ноги мочить придется. А половинки деревянных труб Яким сделал сам.

Оказывается, трубопровод для воды многим известен и его используют. Бревно пополам, сердцевину вон — и готов акведук! Дуне оставалось только по лбу себя стукнуть, ведь в Кремле сейчас стоит дубовый водопровод.

— Яким обещал позже надставить бревно и тогда бочку можно держать у самого дома, —

хвасталась Любаша, позволяя себе немного высокомерности, потому что у бояр Дорониных такого удобства не было.

— Зимой придётся долбить прорубь в реке или ходить за водой в лес к ручью, — осадила Любашу Дуня.

— Ничё, справимся. Можно и снег стопить, коли непогода. Печь-то долгонько тепло держит.

Дуня посмотрела на Любашку и согласно кивнула. Этой проворной молодице многое по плечу, потому боярышне и хотелось оставить её подле себя, но без принуждения. А теперь вот сама помогает ей, и огромная бочка ею выпрошена у Федора для Якима с Любашкой, хотя чувствует обиду. И была бы Дуня с ней на равных, то высказалась бы по поводу задранного носа, но разница в положении призывала к осторожности, а то можно не заметить, как испоганишь кому-то судьбу вырвавшимся в сердцах словом.

Дуняша бросила последний взгляд на симпатичный домик, поморщилась при виде окна, затянутого шкуркой карпа и вернулась домой, пока её не хватились. Осенью Машина наставница станет её наставницей, а сестра будет во всем помогать ключнице. А пока за Дуней все присматривают, да уследить не могут!

Но в этот раз, кажется, её искали.

— Дуняша, ты где была? — спросил отец, выйдя из дома, важно засунув большие пальцы за пояс.

— Так туточки, рядом, — всплеснула она руками.

— И не видела, как возок из монастыря прибыл? — насмешливо спросил Вячеслав. — Ты, дочка, опаску имей. Беспечность твоя может окончиться бедой.

Дуня хотела сказать, что она всегда бдит и ушки держит на макушке, но интереснее было узнать о монастырском возке. Уж не за ней ли приехали?

— За тобой, доченька, — грустно подтвердил отец. — Мать собирает тебя в дорогу.

Сердце трусливо ёкнуло и затрепетало.

— А обратно? Вернусь ли я?

— Осенью я или дед в любом случае за тобой приедем. Коли захочешь остаться там, то лично скажешь об этом.

— Не захочу! Нет и нет, — торопливо предупредила Дуня. — Если будут говорить, что хочу, знайте, что врут! Они такие!

— Неволить не будут, — оборвал начинающиеся причитания отец. — Не забывай, там твои двоюродные бабки живут. В обиду не дадут. Они понимают, что тебе вырасти надо, замуж сходить, деток нарожать и наш род сделать сильнее.

— Коли так… — нехотя смирилась Дуня, хотя в любом случае поздно было трепыхаться, всё уж давно было обговорено.

— Знаешь же, что нельзя было иначе.

— Да, знаю. Но тревожно мне… и Якимка опасность чует.

— Чует, говоришь? Он же дурачок!

— Вот то-то и оно, а лаз долбит, как камнегрыз какой-то, и торопится, день с ночью путает.

Вячеслав надолго задумался, а Дуня стояла рядом.

— Тогда тебе за монастырскими стенами будет безопасней. Я бы и Машеньку туда отправил, но за неё надо припас давать, а у нас сейчас не с чего. Мало не дашь — урон чести, а по достоинству неоткуда взять.

Не успела Дуня тяжело вздохнуть, как во дворе поднялась суета и дворня организовала муравьиные дорожки, грузя припасы, подарки, Дунину одёжку.

— Да как же, — пролепетала девочка, — прямо сейчас ехать?

— Монашка боится задерживаться, говорит со дня на день дожди пойдут и тогда вы застрянете в дороге. А так, сегодня выедете — завтра-послезавтра будете на месте.

Дуня готова была разрыдаться, но вышла монашка и поклонившись отцу, светло улыбнулась ей:

— Не печалься дитя, твоим родным горше тебя приходится. Они будут скучать, а у тебя большое славное дело впереди! Мы все ждём увидеть ту красоту, что ты создашь в трапезной.

— Я? Ждёте? — Дуня смутилась и повернулась к отцу.

Он подхватил её на руки, крепко прижал к себе, поцеловал в щёчку и подставил свою. А дальше Дуня поняла, что у неё прорва всяких разных указаний для сестры, брата, Фёдора, Аксиньи, Митьки…

— Как же вы без меня! — в ужасе воскликнула Дуня, прижимая ладони к щекам.

Но в ответ одни разрыдались, а другие постарались поскорее запихнуть её в возок, напоминая об оказанной чести. Монашка смотрела на устроенный хаос с улыбкой:

— Любят тебя, — произнесла она, когда возок отъехал уже далеко и все те, кто побежал следом, отстали.

— Так и я волнуюсь за них!

— Это хорошо. Давай помолимся за оставшихся и за добрый путь.

О дороге сказать нечего, разве что поворчать, что пешком было бы быстрее. По приезду бледно-зелёная Дуня вывалилась из повозки и долго стояла, покачиваясь.

— Серафима, что с ней? — услышала она чей-то встревоженный голос и постаралась сфокусировать взгляд на говорившей.

— Укачало сердешную. Вчера бедняжку всю дорогу выворачивало и сегодня чуть живая.

— Ох, страдалица! Дуняша, девочка моя! Как на Милославу-то похожа! Серафима, что стоишь? Принеси отроковице водички колодезной.

Монашка поспешила куда-то, но вскоре сунула в руки Дуни ковш с водой.

— Вот милая, прополощи ротик, омой личико белое.

Боярышня всё сделала и почувствовав облегчение, благодарно кивнула.

— Вот и хорошо, — вновь заговорила встречающая. — Взгляд стал осмысленным, значит, можем познакомиться. Я матушка* Аграфена, тетка Милославы, а тебе двоюродная бабушка.

Здесь же живет ещё одна твоя бабка, моя сестра Анастасия. Она новая игуменья, — Аграфена вдруг задорно подмигнула и приложила палец к губам.

Дуня робко улыбнулась в ответ. Она никак не ожидала, что полноватая низенькая женщина со смешливыми глазами является её родственницей. Мама-то у неё высокая, статная и некоторая дородность лишь добавляет достоинства, а эта вся какая-то округлая, уютная и смешливая.

— А пойдем-ка, я тебе молочка налью! — предложила новоявленная бабушка и поспешила куда-то.

Дуня неуверенно оглянулась на возок с вещами, но сопровождавшая её Серафима махнула рукой, мол, иди.

Дважды просить не пришлось. Есть хотелось и даже очень. Она бросилась догонять бабушку… то есть матушку Аграфену. Та удивительно шустро перемещалась для своей комплекции и нисколечко не беспокоилась о необходимости держаться в её возрасте нарочитой медлительности и плавности.

— Сестры! Молочка нашей маленькой мастерице принесите! — крикнула она в сторону кухни.

Дуня остановилась у порога трапезной. Перекрестилась и стала оглядываться. Судя по всему, этот зал предназначался для кормления гостей и нуждающихся, а сами монахини едят где-то в более уединенном месте.

Просторное помещение с рядом высоких узких окон было великолепно!

Точнее, оно было никаким, но Дуня мысленно осветлила стены с покатым сводом, расписала верхние две трети замысловатой сеточкой из монохромных цветов и листочков и, оставляя нижнюю часть одноцветной. Мысль художницы скакнула дальше и в её воображении на противоположной стене от окна возникли массивные стеллажи для хранения посуды, разбавленные горшками с цветами.

Дуня даже кивнула, подумав, что заставленные посудой стеллажи избавят помещение от эха и внесут львиную долю уюта.

Она перевела взгляд на длиннющий стол и сразу же захотелось отскоблить его и покрыть защитным маслом. Это же цельный кусок какого-то гигантского дерева, а его нещадно заляпали и исцарапали! Еле удержалась от ворчания по этому поводу, но внимание отвлекли огромные подоконники. Любой дизайнер впал бы в экстаз при виде их и разочарованно застонал, потому что располагались они слишком высоко от пола.

И всё же Дуня представила на этих подоконниках подносы с посаженной зеленью и решила, что это будет отличным цветовым акцентом. В голове быстро проскочили варианты выращиваемой зелени и мысль зафиксировала не укроп или давший зелень лучок, а пророщенную пшеничку.

Дуня нахмурилась, недовольная тем, что споткнулась на пшенице, но мысли уже понеслись вскачь в новом направлении. Вспомнилось вдруг, что из пророщенной пшеницы и вареного риса делают леденцовую массу. Она это видела в роликах китаянок и кореянок. И ведь ничего сложного! Смешивается измельченная пророщенная пшеничка с отварным рисом в воде, отжимается и полученная мутноватая водичка уваривается до густоты. Полученная масса должна быть сладкой и тягучей. Очень хотелось проверить сладость этой массы, но не довелось.

— Дуняша, что ты застыла? — вырвала её из размышлений Аграфена. — Проходи, осмотрись. Здесь тебе творить! — вновь засияла улыбкой родственница. — Мы с сёстрами посовещались и решили, что лики святых тебе нельзя писать. Всё же ты даже не послушница, а вот орнаментум из цветов…

Дуня свела брови, соображая, что Аграфена использовала латинское слово, говоря об орнаменте. Монахиня заметила её усилия и попыталась объяснить, что такое орнамент.

— Я знаю, что это, но откуда ты…

— А, — не дослушав, махнула она рукой, — нас с сестрой в детстве многому учили.

Родители думали выдать нас за нарочитых мужей, да только вятшие берут жен по себе.

Аграфена задорно улыбнулась и махнула пухлой ладошкой, отсылая прочь чаяния из детства. Дуня понимающе кивнула, соглашаясь, что жизнь складывается совсем не так, как мечтается ребенком.

— Зато здесь пригодилось нам с Анастасией знание языков и умение читать иноземные книги. Я тебе потом как-нибудь расскажу о нашей семье, если захочешь. Сейчас важно определиться с росписью, — Аграфена обвела рукой помещение и вопросительно посмотрела на Дуню. Девочка встрепенулась.

— Я сегодня же изображу на бумаге, какой вижу трапезную, и только получив одобрение, приступлю к большой работе, — поспешила успокоить её Дуня.

— Видишь?

— Угу, я как вошла, то сразу увидела её такой, какой она должна быть.

— Хм, надо же!.. — Аграфена забавно округлила рот и прижала руки к груди.

Дуня смутилась, сообразив, что её слова можно воспринять, как заявку на общение с высшими силами, а не элементарное озарение художника, которое можно поменять в соответствие с пожеланием заказчика. И заторопилась перескочить на деловой лад:

— Только мне потребуется большой белый лист бумаги, а потом краски для росписи стен. Я с собой ничего не привезла… мы ж недавно горели…

— Насчет бумаги и красок не беспокойся, — всплеснула руками Аграфена, — а сейчас тебе свинцовую палочку дать? Или угольком обойдешься?

— Эскиз я сделаю восковыми палочками, — пояснила Дуняша. — Только у меня не все цвета есть, но думаю, что их достаточно. Всё же здесь не княжеский терем, и яркостью, как и богатством, кичиться неуместно.

Это был самый спорный момент. Дуне нравилось сочетать спокойные цвета или использовать всего один-два цвета, но со множеством их оттенков. Душа бунтовала против пестроты и ярких красок, но именно насыщенный цветом рисунок считался дорогим и красивым.

Аграфена внимательно слушала и пусть с небольшим сомнением, но покивала, выражая согласие и Дуня немного успокоилась.

Она залпом допила молоко и, оживившись, начала рассказывать о том, что задумала.

Дуняша быстро перебегала от одной стены к другой, размахивала руками, показывая масштаб росписи или размер стеллажей, а также же успевая делать вид, что несёт гору посуды издалека, чтобы расставить её на стол. Вышедшие из кухни монахини улыбались, наблюдая за ней, а в их глазах появилось мечтательное выражение.

Для многих из них монастырь стал спасением, но женщин угнетало обилие камня и иногда им казалось, что он студит не только тело, но и душу. Поэтому они были бы рады, если бы маленькой боярышне удалось сделать обстановку более тёплой и жилой.

Аграфена оказалась благодарным слушателем и вовремя ахала, кивала или задавала уточняющие вопросы.

— Неужто сделаешь всё, что сказала? — с надеждой спросила она.

— Коли помощники будут, то почему бы и нет?

— А кто тебе надобен?

Дуня объяснила, что ей необходимы леса, чтобы добраться до верхней части стены, а потом показала на великолепную столешницу и начала объяснять, что полки должны быть столь же массивны и солидны, но для них потребуется ковать опору.

— Да, самой тебе это не сделать, — усмехнулась Аграфена. — Думаешь, красиво будет?

— Уверена, — с жаром подтвердила она. — Это будет выглядеть надежно и близко к природе, но даже если в трапезной эти полки не приживутся, то в помещении поменьше они точно будут смотреться по-царски.

— Так уж и по-царски! — рассмеялась Аграфена. — Ну что ж, про мастеров я поняла…

— Бабуля, мне помощницы нужны будут… — тут Дуня осеклась, увидев, как исказилось лицо родственницы. Такое улыбчивое и испещрённое легкими морщинками вдруг сморщилось, а губы задрожали… — Прости, матушка Аграфена, я… — испугалась она.

— Нет! — монахиня закрыла лицо руками и её плечи затряслись в безмолвном плаче.

Остальные тенями юркнули в кухню, а Дуня стояла столбом. Она сделала шаг вперед, намереваясь утешить, но остановилась, опасаясь сделать хуже.

Аграфена была такой уютной, понимающей, доброжелательно-снисходительной… она была бабушкой… бабулей, которой у Дуни никогда не было.

Боярышня беспомощно оглянулась, сглотнула ком в горле и все же решилась подойти и обнять.

— Я больше не буду, — покаялась она, сообразив, что, поддавшись обаянию задела чувства Аграфены. А ведь она ничегошеньки про неё не знает!

Неожиданно Аграфена сама крепко прижала Дуню к себе и в последний раз всхлипнув, тихо зашептала:

— Если наедине ты будешь обращаться ко мне бабушка, то я не против. Но при других ни-ни! Сама же знаешь, что нельзя…

Дуня болванчиком закивала и постаралась вернуть разговор в деловое русло:

— А игуменья Анастасия будет говорить со мной?

— Как же иначе? Она все глазоньки проглядела, тебя дожидаючи! — с иронией ответила Аграфена. — И сейчас, поди, молнии мечет, что я тебя не веду к ней.

Дуня широко отрыла глаза и недоверчиво хмыкнула.

Бабуля подшучивала над ней или над игуменьей?

Но более в трапезной делать было нечего, и они вышли во двор. Там Аграфена поторопила послушниц, разгружающих возок, и повела внучку к настоятельнице.

Дуня вертела головой, пытаясь ничего не упустить и почувствовать дух этого места. Здесь было по-особенному, но в чём заключалась эта особенность, от Дуни ускользало.

Погожий день купал монастырский комплекс в солнечных лучах, преподнося здания в выгодном свете, но не хватало ухоженности. Дуне хотелось стриженной травки, цветочков по краям дорожек и соло из повислых берез.

В идеале бы вымостить дорожки, создать укромные уголки со скамеечками и заросшими диким виноградом перголами. Все эти мелочи создали бы настроение, и мощные стены построек перестали бы подавлять. Наоборот, подарили бы чувство защищенности и комфорта тем, кто живет здесь.

Но тут же Дуня спорила сама с собой, доказывая себе, что попадающие под ноги черепки от посуды, налетевшие из леса и раскисшие прошлогодние листья, конские подарочки, разломанные колеса и прочая валяющаяся по всюду мелочевка показывает, что жизнь здесь кипит!

— Так вот ты какая, — со сдержанной улыбкой произнесла игуменья Анастасия.

— Да, это я, — обрадованно подтвердила боярышня и растерянно приоткрыла рот, торопясь сказать что-нибудь поумнее, но поняла, что это не нужно.

Вторая Дунина родственница внешне была противоположностью Аграфены. Видная и статная. При взгляде на неё приходило только одно слово: царица! В таких случаях не особо важны красота и возраст: женщины, умеющие себя держать и правильно преподносить, надолго оставались вне времени и как бы выше всех. Боярыня Кошкина была той же породы, но дородность понижала эффект царственности, на Дунин взгляд.

— На Милославу похожа, — обронила игуменья Анастасия, — но чувствуется в тебе бурлящая сила Дорониных. Хорошо ли это, покажет время.

Дуня согласно кивнула и даже развела руки, показывая ладошки, признавая спорный момент обладания бурлящей энергией. Сколько раз зарекалась сначала думать, потом делать, а всё как всегда! И ведь любит в тишине подумать, попланировать заранее, а как до дела доходит, то опять двадцать пять.

Не ожидавшая какого-либо ответа игуменья удивлённо приподняла бровь и посмотрела на сестру. Та развела руками и хмыкнула. Их внучка оказалась своеобразной и живенькой отроковицей.

— Я поселила тебя с трудницей. Она поможет тебе блюсти себя в чистоте и ознакомит с правилами нашей жизни, — коротко сообщила Анастасия и не видя больше никакой реакции на свои слова, строго спросила:

— Вопросы есть?

Вот тут Дуня оживилась. Она принялась выяснять, чего от неё ждут и в какие сроки, потом перечислила, что ей нужно. Когда она перестала расхаживать взад-вперёд, картинно взмахивая широкими рукавами летника (очень уж ей это нравилось делать), то игуменья подумала, что внучка выдохлась. Девочка вдруг застыла, прикусив торчащий заусениц на пальце крепенькими передними зубками и сосредоточенно его обкусывала под выжидательными взглядами двух родственниц, а потом встрепенулась и торжественно заявила:

— Я тут подумала и поняла, что у меня получается много однообразной работы, и чтобы взгляд не закостенел, необходима смена направления деятельности.

— Неужели? — усмехнулась игуменья, а её сестра в который раз всплеснула пухлыми ручками и забавно шлепнула губами намереваясь высказаться, но не зная, что сказать. Уж больно мудрено высказалась внучка.

— Да! — Дуня бездумно подхватила перо для письма и покачивая им в такт своих слов, продолжила:

— Пока мы с матушкой Аграфеной шли по территории двора монастыря, у меня родилась идея облагородить прилегающее пространство.

Дуня на миг замолкла и проверила слушают ли её. Дамы были само внимание и это вдохновило.

— Бог подарил нам величайшее разнообразие растений, а мы возле своих домов ходим туда-сюда, затаптываем красоту. А всего-то требуется задуматься об этом и приложить немного усилий. Во дворе есть места, где люди не ходят или наоборот, протоптаны широкие дорожки, так почему бы не посадить цветы там, где тихо, а где людно — не вымостить тропинки? Ведь архитекторы стараются и строят здания, вкладывая душу. Все к этому относятся с пониманием.

Дом Божий! — патетично воскликнула Дуня и тут же лицо её посуровело:

— А как же двор? Это же обрамление нашего дома! Это всё равно как красивая женщина перестанет следить за собой и будет носить одежду вкривь и вкось.

Женщины переглянулись, а Дуня никак не могла успокоиться:

— У вас же есть парадная часть двора и там чистенько, но не более. Есть хозяйственные части, а есть уединенные уголки. Всё можно поделить.

— Это что же, хочешь заборы поставить? — недоуменно спросила Аграфена.

— Если посадить в рядок деревца, то они послужат ограничительной чертой. Или ряд из цветущих растений с различным сроком цветения.

— У нас есть лекарственный садик, — с гордостью вставила Аграфена.

— Да? Но я не видела его, — опешила Дуня.

— Он за стеной.

— А здесь?

— Во время набегов к нам собираются люди со всей округи и все твои цветочки затопчут.

— Об этом я не подумала, но вряд ли телеги занимают весь двор.

— Нет, конечно…

— Тогда заранее расчертить места для постановки телег, чтобы они ровненько стояли возле стены и никому не мешались. Тогда и их хозяева во время осады не будут шастать по всему двору.

Дуня чуть не выдала немецкое «Ordnung muss sein» («Порядок должен быть!!!) Но почувствовала, что это будет перебор. Всегда и везде её саму призывают к порядку в быту и в мыслях, а тут она чуть сама не произнесла эту ужасную фразу-дубинку.

— Хорошо, — задумчиво посмотрев на неё, произнесла игуменья. — Я жду наброски росписи трапезной и того, что ты называешь «созданием красоты» во дворе.

Дуня не сразу отреагировала. Ей что, дали разрешение созидать? Вот так просто?

Она недоверчиво посмотрела на строгую настоятельницу, потом на матушку Аграфену. Обе смотрели на неё одинаковым взглядом, в котором прятались пережитые беды и потери, хоронились несбывшиеся мечты и планы, но вперед выступала решимость не дать погаснуть детскому рвению изменить мир к лучшему. Дуню от макушки до пяток осенило осознание этого.

— Я всё сделаю, — взволнованно пообещала она.

— Надеюсь, — строго ответила Анастасия, а потом мягко добавила: — Есть в тебе что-то… хорошее и светлое.

Аграфена подошла, погладила Дуню по плечу, выражая своё одобрение словам сестры.

— И замыслы твои не что иное, как стремление поделиться своим отношением к миру.

Дуня не знала, что ответить на это.

Настоятельница подошла к окошку, постояла там… смотреть сквозь него было невозможно… слюда всего лишь пропускала свет.

— Ты видишь красоту там, где другие проходят мимо, — повернувшись к Дуне, вновь заговорила она. — Я буду рада, если у тебя получится, и разочарована, если твои слова и чаяния окажутся пустышками.

— Я… сама в себе разочаруюсь. Только у меня мало опыта по воплощению мыслей в жизнь, — отчаянно краснея, призналась Дуня.

— Всё придёт со временем, — улыбнулась игуменья и подёргала за веревочку. Тут же в покои заглянула девушка и Анастасия велела ей проводить Дуню в келью.

Оставшись наедине с сестрой, она долго молчала, прежде чем спросить:

— Что скажешь?

— Милослава не скупилась на наставников. Речь у внучки грамотная и чувство красоты есть.

— Милослава всегда была разумницей, но никогда не прыгала выше своей головы. А Евдокия другого поля ягодка. Не знаю, что вырастет из неё, но сейчас она несёт в своей душе божью искру.

— Вот оно как…

— Подобное нередко встречается среди детей, — губы Анастасии горько искривились. — Мы сами были такими…

Аграфена подошла к сестре и ободряюще сжала её ладонь.

— …но мало кому удаётся сохранить свет души, взрослея, — закончила Анастасия. —

Слишком много бед и невзгод вокруг.

— Но мы же защитим свою кровиночку?

— Пока она здесь, мы будем оберегать её, как и любое другое дитя, а дальше…

— Пути Бога неисповедимы.

— Да.

Дуняша за пару недель проживания в монастыре многое успела сделать. Глафира-трудница, к которой её поселили, взяла на себя хлопоты по стирке и уборке кельи. Хотя казалось бы, что там прибирать, если кроме топчана и небольшого сундука ничего не стояло? Но постеленный на топчан травяной матрас требовал ухода, как и любая перина. Глафира, возвращаясь после утренней молитвы, каждое утро ворошила подушки, набитые пухом рогоза, разбивала комки и выставляя их на нагревающийся солнцем подоконник. Потом девушка слегка потряхивала матрас, проверяя не слежался ли он и не начала ли сыпаться травяная пыль.

Дуня знала, что для таких постелей используют осоку или солому и лишь малую часть пахучих трав, но никогда не видела, как ухаживают за ними. Ей казалось, что это недолговечная вещь, но Глафира сказала, что если сделать два матрасика из разных видов осоки, да ещё до её цветения и при сушке не полениться, поворошить, то такая постель прослужит целый год.

Каждый день Глафира мела или протирала влажной ветошью пол, а вечером приносила таз с водой и помогала обмыться Дуне перед сном. Утром боярышня бегала во двор и самостоятельно дрызгалась у колодца. Вот такой нехитрый, но требующий определенных Глафириных трудозатрат сложился у Дуни быт.

Зато кормили тут всех организованно и это высвобождало много времени всем женщинам.

Дуне всё очень нравилось, и она с воодушевлением взялась за работу, расписывая трапезную или крутясь во дворе, вкладывая свою долю стараний в его благоустройство.

Игуменья одобрила эскиз цветочного орнамента в трапезной, лишь попросив добавить птичек, чтобы разбить схематичность общего рисунка. Ещё настоятельница засомневалась было, увидев, что Дуня хочет использовать ограниченное количество цветов, но согласилась, что так глазу спокойней, да и дешевле.

Она же подтвердила девочке, что эта трапезная предназначена исключительно для паломников и находящихся в нужде людей. Монахини же принимали пищу в закрытой для других трапезной, и Дуне туда не было хода.

А когда дочка Милославы принесла Анастасии рисунок монастырского комплекса, где особо детализирован был двор, который пока существовал только в голове боярышни, то у игуменьи даже перехватило дыхание.

Никто так не рисовал!

Даже картины признанных европейских мастеров, которые пишут по заказу папы или его кардиналов, уступали простенькому эскизу девочки.

Казалось, что она быстрыми росчерками всего лишь обозначила основные линии, но эта простота была только кажущаяся. Евдокия создала необыкновенную перспективу всему рисунку и настолько правильно, что не сразу поймешь, что это невозможно!

Маленькая художница словно бы приподнялась на небольшую высоту и отобразила увиденное. И ведь так нарисовала, что сразу было ясно, что на купола она смотрела снизу вверх, а вот на нижнюю часть монастыря и двор сверху вниз. Невероятно! Как?! Как она это сделала?

Едва справившись с волнением, игуменья ровно произнесла, что ей надо посовещаться с другими сестрами по поводу предстоящих переделок. Но уже на следующий день сестры одобрили благоустройство двора, внеся небольшие поправки.

С того дня помощниц у Дуни было в избытке. Вместе они вбивали колышки и натягивали веревочки, размечая дорожки, уединённые площадки и места для любования декоративными элементами сада. Потом дружно перекапывали землю, где должны были быть посажены деревца и цветы, а после бурно обсуждали какими должны быть «декоративные элементы» и кто их сделает.

Частенько женщины мягко направляли маленькую боярышню, подсказывая непонятное и обучая управлению людьми. Все они пришли в монастырь из непростых семей и многое повидали.

Дуняша слушала их рассказы о своей жизни и не пренебрегала их советами. Она понимала, что её главенство номинально, и всем проще было бы без неё, но обитательницы монастыря в ответ на попытки самоустранения только улыбались и говорили, что им в радость новая работа и наставничество.

Не всем хозяйственным проблемам Дуняша нашла решение — основной стало отсутствие семян газонной травы. Оставалось надеяться, что имеющиеся клочки травяной растительности, огражденные от вытаптывания, со временем разрастутся, а регулярное скашивание поможет придать хотя бы видимость зелёного ковра. Ну, а Дуняша в течение лета постарается подсеять подходящие травы, собрав семена на лугу.

Не удалось убедить монашек посадить деревца из леса и стричь их потом. Практичные хозяюшки единогласно решили сажать только полезные саженцы, поэтому надежду, что спустя годы разросшееся дерево создаст саду атмосферу за счёт кроны и подарит тень, пришлось оставить.

Заведующая лекарственным садом матушка Пелагея организовала привоз двулетних вишен и яблонь. Их пожертвовал монастырю какой-то купец-садовод. А Дуня сразу же договорилась, что потом обменяет часть саженцев на те, что надеялась получить у Анисима. Уж она так расхвалила долгохранящиеся яблочки, что выбила за них полный ассортимент того, что привез купец. Все равно при посадке будет обрезка, так пусть веточки пойдут на укоренение, а не в костер.

Что же касается лекарственных трав, то сестра Пелагея собрала целую коллекцию из местных и привозимых монахами из других государств растений. Вместе с Дуней они высадили монополосы из заполонившей её садик пижмы, поделили кусты шалфея, рассадили двулетнюю наперстянку, которая умудрялась сама сеяться, причем где попало. А чтобы в первый же год было густо и красиво рассыпали на первой линии семена ноготков с васильками. А осенью Пелагея подсадит растения поинтереснее. У неё все лето впереди для подготовки рассады и семян.

Одновременно с земельными работами исполнялся Дунин заказ на подпорки для душистого горошка, фасоли* и хмеля. Как раз сейчас они сохли после пропитки маслом, прислонённые к стенам монастыря.

Дуняша была счастлива, видя энтузиазм вовлечённых в благоустройство двора людей. Она не ожидала, что её идею о красоте воспримут столь благожелательно.

А тут даже паломники задерживались, чтобы помочь. Они сначала подолгу стояли возле выставленного деревянного щита с приколотым на него Дуниным рисунком, слушали объяснения старенькой монахини, поставленной специально для этого. Дуняша сделала ещё несколько эскизов, изобразив каким будет двор, когда все телеги беженцев встанут по своим местам и нарисовала будущую трапезную. Всё это тоже повесили на щит.

А людям дивно было слушать про красоту, к которой тянется душа, и что её можно попытаться создать вокруг себя. Старая монахиня говорила и кто-то хмурил брови, пытался спорить, что глупость всё это, но большинство шло ровнять будущие дорожки, возить песочек, камешки, копать, полоть, поливать, а перед глазами у них оставался рисунок того, что вскоре будет, и не оставляло чувство причастности к творимой красоте. Работали не чинясь, сами себе удивляясь.

А когда гончар доставил во двор поилку для птиц, то многие добровольные работники стали караулить прилетавших птичек, наблюдать за их суетой и считать благословением увиденное.

Никогда ещё на территории монастыря не было столько улыбающихся людей.

В трапезной работа тоже продвигалась. Сначала Дуняша попросила побелить стены, а пока шли подготовительные работы, приступила к вырезанию необходимых трафаретов и уже на этом этапе воспользовалась помощницами.

Игуменья выделила наиболее способных послушниц, мечтающих впоследствии переписывать книги и перерисовывать рисунки. Они внимательно наблюдали за Дуней, что бы она ни делала и учились. Будущие переписчицы даже не предполагали, что прежде чем боярышня возьмет кисть в руку и, помолясь, начнет творить, она потратит столько времени на скучную подготовку: выравнивание и побелка, трафареты и разметка на стене.

Где же творчество? Где состояние вдохновения? Они не понимали.

А Дуня учила их скрупулезно смешивать ингредиенты и аккуратно прикладывать трафареты, чтобы набить рисунок. Это было интересно, и послушницы всё запоминали, но не было в этом полета души. Девушкам казалось, что невозможно создать красоту без перехода души на какой-то иной уровень и сами себе навязывали посты, но их маленькая наставница лишь пожимала плечиками и говорила, что труд при учении скучен, зато плод от учения будет вкусен.

А Дуняша, окрылённая быстрым воплощением своих замыслов, не знала удержу. Гончар кроме поилки привёз подносы по размеру подоконников, и она сразу же задействовала их, посадив семена лука, укропа, зерна пшеницы и овса. Целью было посмотреть, что дольше всего сохранит декоративность. Ещё для трапезной были привезены цветочные горшки, и Пелагея сразу нашла, что посадить в них, но пока оставила посадки на улице. Когда похолодает, тогда занесет в помещение.

И только начавшиеся ливни остановили работы во дворе и сократили время росписи стен в трапезной из-за нехватки света и обилия засиживающихся паломников. Хоть место возле стены было огорожено и там стояли строительные леса, паломникам всё равно интересно было посмотреть, как маленькая боярышня с помощницами скачет по ним.

Гостям казалось, что стена словно бы сама украшается росписью, так быстро появлялись новые элементы. И пусть роспись пока была простой и грубоватой, но уже красиво и почти так, как на тех рисунках, что висят у входа.

Дуняша сделала шаг назад и посмотрела, аккуратно ли помощницы работают с трафаретами.

Удовлетворенная увиденным, она решила наконец-то приступить к более тонкой росписи подсохших заготовок, но за стенами вновь прогрохотал гром, и тяжёлая тёмная туча поглотила остатки света.

При такой темноте трудно было подобрать нужный оттенок краски, чтобы он создал тень листочкам или наоборот отобразил солнечный блик. Раздраженная неудобством, Дуня спустилась и ещё раз оглядела то, что уже сделано. С трафаретами дело продвигалось быстро, и пора было переставлять строительные леса, но Дуняша хотела успеть прописать хотя бы тень на заготовках, и если бы не непогода…

Боярышня убедилась, что помощницы доделают полосу без неё, решила отвлечься и проверить посадки на подоконнике. Там уже начало что-то пробиваться, зеленеть, но неравномерно. Так быть не должно.

Она, не обращая внимания на поглядывающих на неё людей, ожидающих еды, забралась ногами на скамью и потянулась к поддону. Её роста едва хватило, чтобы посмотреть и пощупать проклюнувшуюся зелень.

Довольная увиденным, она опустила голову и неожиданно наткнулась на настороженный взгляд мужчины. Ей бы отвернуться, но заляпанная грязью одежда незнакомца не вязалась с его властным звериным взглядом. И кажется, она знала этого человека.

Дуняша захлопала глазами, пытаясь вспомнить его и правильно поприветствовать.

Непростой муж смотрит на неё и ошибиться нельзя. Она застряла в состоянии непонимания ситуации всего лишь на несколько мгновений, но угрожающие поползновения в её сторону спутников этого человека заставили удивиться и попятиться.

Два воя непонятного знакомца быстро переглянулись между собой и постарались незаметно придвинуться к ней, а в их лицах проступило что-то охотничье. Не ожидавшая ничего подобного Дуняша вернула взгляд на главного и… вспомнила его!

— А ну, стой, глазастая, — прошипел вой узнанного боярина.

Дуняша растеряно смотрела на боярина Бокеева, а он явно пытался вспомнить её и не спешил урезонивать зарвавшихся холопов. Боярышня не могла понять причины их агрессии, но звериные оскалы на повернутых к ней рожах заставляли цепенеть от страха.

Дуня скорее почувствовала, чем дошла умом, что видит перед собою отчаявшихся, загнанных людей. И в глазах боярина Бокеева та же сумятица, сплетенная с безысходностью, но он всё ещё ищет мирный выход в отличие от обезумевших своих людей.

Что же произошло?

В последний раз Дуня видела его при входе в княжеский терем, а сенная девушка насплетничала, что он не пожалеет жизни за великую княжну Марию Борисовну, потому что любит!

— Василий Семёныч, — тихо произнесла Дуня, смотря ему в глаза, — что случилось?

Его люди дернулись, но едва слышный рык:

— Сядьте! — вернул их на место.

Дуня, не отрывая взгляда от тверского боярина, спустилась со скамьи и едва заметно повела подбородком на выход.

За этот жест она готова была сама себе настучать по голове. В тёмном помещении между трапезной и входом ей быстро и незаметно свернут шею! А она, видите ли, подметила, что другие паломники поглядывают на неё из любопытства и будут обязательно глазеть и прислушиваться, если она продолжить разговор с Бокеевым здесь.

Девочка отошла, взяла кувшин и понесла его к выходу. В коридоре специально хлопнула тяжелой входной дверью, а сама отбежала в угол. Немного света поступало из верхнего окошка, мимо которого шла лестница, и этого хватало, чтобы оглядеться.

К сожалению, а может, в Дуниной ситуации, к счастью, в любую минуту тут мог появиться кто-нибудь, но другого места переговорить не было. На улице вновь гремел гром, сверкнула молния, а косой дождь с новой силой ударил по стенам.

— Боярышня? — вежливо обозначил себя Бокеев и чуть склонил голову.

Дуня равнозначно ответила мужчине и повторила вопрос:

— Что случилось?

Он молча сверлил её взглядом.

— Что с Марией Борисовной? — уточнила она.

Вот тут он ожил и с большей заинтересованностью посмотрел на Дуню, а потом вдруг вновь поклонился, но уже значительно ниже. Видно было, что теперь он узнал девочку и вспомнил о её участии в раскрытии заговора.

— Она жива? — нетерпеливо спросила Дуня.

— Жива, — глухо ответил боярин.

— А эта… отбыла? — Дуня опасалась произносить имя старой княгини вслух, но сумела интонацией обозначить своё отношение.

— Эта? — зло и насмешливо переспросил он. — Сдохла…

Он не договорил, хотя наружу рвалось слово «тварь»!

Дуня резко втянула воздух сквозь сжатые зубы и на какой-то миг застыла в таком положении.

Бокеев выжидающее смотрел на неё, а она пыталась сообразить, как всё произошло и что сейчас делать. Соображать надо было быстро и правильно, а не так, как всегда. Первым делом Дуня выдохнула:

— Хорошо.

Привязавшийся к ней страх после разговора с Ярославной и терзавший всё это время, наконец-то отпустил.

— Очень хорошо, — повторила Дуня и открыто посмотрела на Бокеева, давая понять, что не враг ему.

Раз он вспомнил о её участии в раскрытии заговора старой княгини, то должен знать, что зарвавшаяся стерва пыталась уничтожить всех Дорониных. Его понимающий кивок немного успокоил Дуню и она, не отрывая от него серьёзных глаз, спросила:

— Как всё произошло?

Дуняша не ожидала, что её голос будет сух и резок, но получилось очень даже удачно. По-боярски!

Бокеев зло ощерился и, чуть наклонившись к Дуне, прорычал:

— Старая с-сука повторила попытку отравления Марии. Я пресёк, — лицо его дёрнулось, а рука скользнула к ножу, но там и осталась. — Теперь в бегах, — рвано закончил он.

Дуня кивнула, не обращая внимания на то, что боярин хотел её напугать. Он явно находился на грани срыва и был не адекватен, хотя старался держаться. А для неё важно было, что он не проигнорировал её и ответил.

Боярышня же сейчас пыталась сообразить основное: главной врагини больше нет и явная угроза устранена. В худшем варианте Великий князь может косо смотреть на весь род Дорониных, но дед всё делал на его благо. Иван Васильевич не может не понимать, что мать топила его своими действиями, но с мёртвой какой спрос? А у него сыновьи чувства…

Дуня закусила губу. Гадать, не затаит ли князь неприязнь к ней и всей семье было бесполезно. Он сложный человек. А ещё ей хотелось упрекнуть его, что он во многом сам виноват и в последний раз виноват тем, что слишком затянул с решением отправить мать на постриг, а после не стал торопить её и… и женщины сами разрубили завязавшийся узел. Одна сорвалась, чувствуя себя преданной и обиженной, а у другой нашелся защитник.

Но Дуне надо прямо в сей миг охватить всю картину целиком. Ей кажется, что дед удержит благоволение князя, тем более там образовалась большая коалиция единомышленников. А вот стоящий перед ней Бокеев сейчас первейший враг Ивана Васильевича и спаситель лично Дуни.

Коалиция тоже могла бы сказать спасибо тверскому боярину, но из-за политики не скажет, а вот Дуня…

— Василий Семеныч, что ты будешь делать в Литве?

— С чего ты взяла, что я еду туда? — насторожился он.

— А куда ж ещё? Тверской князь слишком мал и он не сможет защитить тебя. В Новгороде и Пскове неспокойно, и тебя сразу захотят использовать оппозиционные Москве партии. Не думаю, что ты хочешь нарочно позлить князя.

— Нет, не хочу. Мне сейчас не с руки быть на виду.

— А твои люди? Оставишь их на расправу?

Боярин заскрипел зубами, сжал оружие, но опомнившись, отвёл обе руки назад и сцепил в замок.

— У меня нет денег, чтобы всех вывезти и устроить на новом месте.

Дуня кивнула. Тверскую родню Бокеева не тронут, а те, кто в Москве ему служил, небось, уже разбежались.

— У меня тоже нет денег, чтобы помочь тебе, — призналась она. — Но я могу подсказать тебе, как заработать на чужбине.

Она не столько видела, сколько почувствовала, что боярин не принял её слова всерьёз. И то верно! Никто не слышал о богатстве Дорониных.

— У меня есть писанное руководство, как варить твёрдое мыло. Это несложно, если четко следовать записям.

— Уверена?

— В чём? Что руководство настоящее? Я опробовала и у меня получилось. А родным думала рассказать позже, когда вырасту.

— Уверена, что хочешь отдать этот секрет мне? — чуть подумав, спросил, но сомнения по поводу ценности подарка у него явно оставались.

— Это не такой уж секрет, — вздохнула она. — Мыло варят многие сотни лет, потом забывают и заново учатся. Сейчас его изготавливают в некоторых европейских городах, но ничтожно мало. Мастера боятся нанимать помощников, желая сохранить тайну в кругу семьи.

А ты не бойся! Найми людей и разверни дело.

— Я не ремесленник! — вскинулся Бокеев.

— Я тоже не ремесленница, — рассердилась Дуня на него, — но сумею соткать полотно, сшить одежду, выделать кожу и многое другое. Я не крестьянка, но знаю поболе их.

Её глаза горели гневом и раздражением. Все бояре крутятся, стараясь обеспечить себя и своих людей достатком, а этот прынц из тех, кто кроме меча и ложки в руки ничего не берет!

Вот же пошла мода! И Дуняша разошлась:

— Не купчиха, но разбираюсь в этом деле. Не занимаю должности при князе, но слушаю все разговоры и учусь разбираться в княжеских делах. Боярин должен знать и уметь то, чем занимаются его люди и князь. Только так можно успешно управлять землями.

— Слова дьяка Доронина, — хмыкнул Бокеев.

— Да, так говорит мой дед! Так что же? Примешь мой дар?

Мужчина поколебался, а потом видно решил, что от него не убудет взять у ребёнка свиток, который он считает ценным. А может он был сбит с толку бойкостью маленькой Дорониной и её отповедью.

— Приму.

— Тогда возвращайся в трапезную и спокойно ешь, — ровно произнесла Дуня и видя, как боярин внутренне успокаивается, по-хозяйски спросила:

— Ты же думал со своими людьми просить здесь ночлег?

— Думал, — без задержки ответил он.

— Вот и хорошо, — она одобрила его намерение. — Я найду способ, как передать тебе руководство.

Василий Семеныч быстро кивнул, а Дуня подумала о нем, что с виду матерый и грозный, а как только выбили его из привычной среды, то потерялся. Жаль, что Мария Борисовна просто держала Бокеева рядом, а не использовала для укрепления своих позиций. Верный и преданный воин мог собрать для неё дружину и под её руководством решать какие-либо вопросы. Это придало бы ей вес.

Дуня заметила, что Бокеев ждет её дальнейших слов… наставлений?

— Плохого от меня не жди, — мягко заметила она. — Но могут быть и другие, кто знает тебя в лицо. Ты этого не бойся. Задержать тебя здесь некому и в любом случае уедешь спокойно.

Своих воев держи при себе, пусть отдохнут и выспятся.

Лицо Бокеева смягчилось, он приложил руку к груди, развернулся и ушёл к своим людям, а Дуня направилась в келью. Ей надо было всё обдумать, а ещё написать руководство по мыловарению.

Она думала сохранить для себя это знание, но Василию Семёновичу нужнее. Ему нужна цель и план действий. Он никому не нужный беглец, а ведь многих спас, избавив княжество от дурной женщины.

До вечера Дуня просидела, выводя гусиным пером подробнейшее наставление по мыловарению и организации труда. Замучилась граммы подменять щепотью, а нужную температуру объяснять множеством слов. Ещё и с названием ингредиентов туго пришлось, но справилась. Здесь тоже варили мыло, но оно оставалось жидким и предназначалось только для стирки.

Передача свитка произошла буднично, во время утренней молитвы следующего дня. Дождь же перестал лить только к полудню, задерживая отъезд Бокеева. Всё это время его люди не спускали глаз с Дуняши. Как будто она не могла ещё затемно сообщить о них настоятельнице.

Сам же Василий Семеныч читал переданный свиток, бросая удивленные взгляды на неё.

Дуня знала, что поразила его тем, что не слепляла слова в единую вязь, как принято было здесь делать и надеялась, что написала понятные наставления. Лицо его всё больше прояснялось, а в глазах появилась спокойная уверенность. Теперь Бокеев снова походил на того человека, каким запомнила его Дуня, когда встретила в первый раз.

И всё же она вздохнула с облегчением, когда боярин уехал. От него и его людей все держались подальше, чувствуя угрозу.

Дуня не смогла в этот день работать. Она совершила поступок и теперь переживала за сделанное.

Надо ли было лезть со своей благодарностью? Если кто-то узнает, что она помогла, то донесут и пострадает семья. Бокеева ведь могут поймать, да начнут пытать…

И наконец, за что она благодарна? За убийство? Эта мысль шокировала Дуню. Вместо того, чтобы творить добро, она испытала облегчение, услышав, что княгини больше нет и сострадала убийце.

Дуня даже зажмурилась, жалея, что начала мусолить содеянное. Стоило призадуматься и всё получалось совсем не так однозначно, как показалось в начале.

Толстушка Аграфена, видя состояние девочки, попыталась вызнать у неё, что случилось, но та внутренне закрылась от неё, что ещё больше обеспокоило монахиню. Дуню вызвала к себе игуменья и долго расспрашивала о том, как продвигается работа, как к ней относятся обитательницы монастыря. Измученная вопросами и тем, что приходится скрывать свои тревоги, Дуня еле отбилась, не помня себя добралась до кельи и прилегла. Последней мыслью перед сном было осознание того, что она всё-таки бесповоротно изменила историю!

Мария Борисовна должна была умереть, а старая княгиня продолжать жить и одобрить брак сына с Зоей (Софьей) Палеолог. Но теперь уж точно на княжьем родословном древе не появится новая ветвь и неизвестно, как это отразится на истории всего народа. Вот ведь!

Во сне Дуня увидела кусочек своей прошлой жизни. Её никуда не утягивало, но лавка, в которой она работала выглядела иначе, чем она привыкла. На полках помимо веретен, чесалок и прялок стояла «Московская игрушка». Множество деревянных, медных, бронзовых, латунных механических игрушек. Их разнообразие поражало, а полки гнулись под тяжестью.

— Дичь, какая-то! — фыркнула Дуня, и обратила внимание на застекленный прилавок.

Там рядами лежали медные, серебряные и металлические перья для письма. Как раз такие, какие она давно думала сделать, намучавшись с гусиным пером. На ценнике было написано, что первые перья на Руси появились во второй половине пятнадцатого века. Это как раз её время. Дуня хотела сказать, что если бы тогда существовали эти перья, то она бы не мучилась… и тут её озарило.

Дуня вспомнила, что вчера, утомившись писать рецептуру мыловарения решила подарить миру такие же перья. Она сделала несколько подробных зарисовок в размер и укрупненном виде, да ещё подписала из какого металла их можно мастерить. Этот свиток остался лежать на сундуке, чтобы просохли чернила, а потом… Во сне Дуня не смогла вспомнить куда делся проект заработка на перьях. Вроде бы утром он уже не мозолил глаза и значит она его убрала в сундук… или не убрала? И вообще, та ли это лавка, в которой она работала? Вон и продавщиц тут несколько. Да можно ли верить сну?