— Бабуль, ведь хорошо же, если нестяжатели возьмут верх над Иосифлянами? — задала немного провокационный вопрос Дуняша, садясь на новенькую лавочку. Они теперь стояли повсюду, и если поначалу казалось, что это баловство и некому, да и некогда будет сидеть на них, то сейчас уже появились любимые места и те, куда присаживались по необходимости.

— Как сказать, — смотря вдаль, задумчиво произнесла Аграфена и с удовольствием вытягивая отёкшие ноги.

— Во всяком случае это будет честно! — неожиданно звонко воскликнула боярышня и вскочила. Усидеть на месте оказалось выше её сил.

Её точка зрения была однозначна! За прошедшие годы церковники столько нахапали, что сами пришли в изумление. А теперь нашлись среди них деятели, заявившие, что православие нуждается в собственном воинстве, поскольку надо активнее бороться с ересью и неплохо бы князю подчиниться священнослужителям.

И вдруг многие, очень многие монахи осудили этот порыв братьев по вере, потребовали остановиться и вспомнить о боге, о душе и миссии ушедших от мирской жизни. Заговорили о полном отказе от владения землями, от традиции вкладов за право влиться в их ряды и власти над крестьянами.

Спор разгорался нешуточный и затрагивал каждого.

Дуня следила за этим отстраненно, принимая в расчёт послезнание. Она знала, что победят церковники-управленцы с амбициями, но им придется поступиться некоторыми своими правами, а московские князья крепко запомнят попытку захвата власти и боле не дадут слабины.

А сейчас всех ждёт смута в умах, но хищники договорятся между собой, а народ… как всегда крайний в очереди за благополучием.

Дуня не сразу сообразила, какие политические силы собираются столкнуться, а ведь это переломный момент в истории! В её исторической ветке спор за то, какой властью должна обладать церковь, произошел немного позже, а тут он набирал силу прямо на её глазах.

Монахини оживленно обсуждали речи знакомых им иерархов, пытались понять, к чему приведёт победа кого-либо из них. Дуняша была занята своими делами, а потом она услышала прозвища тех, кто осудил накопленные церковью богатства и поняла, что началось противостояние нестяжателей с иосифлянами.

И так умно они спорили, что одного послушаешь — прав! Другого услышишь <strong>— </strong>и тоже прав!

Взять того же Иосифа Волоцкого, решившего пустить накопленные церковные активы для укрепления власти. Активен, убедителен, умён и амбициозен. Это же революционер от церкви! Его поддерживали по разным причинам, но Дуняша не понимала, почему в её истории его поддержал князь, ведь иосифлянами ему предназначалась всего лишь роль военного вождя на службе церкви.

— Дуняша, ты не понимаешь, — покачала головой улыбчивая Аграфена, покоренная речами молодого Иосифа. Ей забавно было видеть, как внучка расхаживает перед её носом, то хмурясь, то принимая вдохновленно-боевой вид, словно с кем-то спорит.

— Да всё я понимаю! — вспыхнула Дуня и обличительно наставила палец: — Вам страшно отпустить крестьян и отдать подаренные земли.

Дуне хотелось выкрикнуть обвинение, что церковь присосалась к чужому труду, но промолчала. Она уже достаточно пожила в монастыре и видела, что здесь все работают. Работают и молятся за весь народ, а накопленное используют для помощи нуждающимся. Вот только не трать крестьяне пять дней в неделю на работу на церковных полях, то и помощь им была бы не нужна.

— Ты говоришь злые слова, — осуждающе покачала головой добродушная Аграфена. — Не понимаешь всего в силу возраста, но спешишь очернить наши помыслы.

— Прости меня, — Дуня сдулась, присела и прижалась к ней. — Я вижу, как много трудятся сестры и поддерживают друг друга. Вижу, что вы не отказываете просящим. Но весь ваш труд и самопожертвование меркнет перед тем, что все вы невольно стали рабовладельцами.

— Евдокия! — ахнула монашка. — Ты же всё вывернула! Ну что за голова у тебя такая?

Дуня тут же подпрыгнула и встав в позу, начала перечислять обвинения:

— Вам князья да бояре дарят земли вместе с людьми! Не все крестьяне, сидящие на подаренной земле, могут оставить нажитое и уйти по осени, а потом это уже невозможно сделать. Ты же знаешь, как они у вас увязают в долгах…

— Дуня, не смей больше никому это говорить! — раскраснелась Аграфена. — Слышишь? Ты мала… да и потом… не смей!

— Я только тебе и то, потому что душой чую несправедливость! — сникла девочка.

Аграфена осуждающе покачала головой, но внучка не сдалась. Она вновь подсела к ней, и заламывая руки, жарко продолжила:

— Вокруг столько хороших и сметливых людей! Наша земля благословлена ими, но заботы о выживании занимают всё их время. У них не остаётся сил совершенствовать орудия труда, пробовать ткать по-новому, составлять планы по рачительному освоению земли, изучать опыт в других хозяйствах. Все думают только о том, чтобы следующей зимой не пришлось вновь хоронить детей и так из года в год! Без надежды, без просвета, а если ропщут, то вы говорите, что…

— Евдокия, уймись! — Аграфена закрыла рот девочке пухлой ладошкой.

— Отчего же, пусть говорит, — послышался строгий голос игуменьи. — Чувствуется, что наша боярышня много думала об этом.

Дуня подскочила, поклонилась и опасаясь смотреть в глаза, поцеловала протянутую руку. Матушку Анастасию она уважала и… ещё раз уважала. Очень уж ловко той удавалось каждый раз садить Дуню в лужу в различных спорах.

— Говори, а я послушаю, — потребовала игуменья и Дуне некуда было деваться.

Родственницы занимались её образованием и поэтому разрешали вольно высказываться. Анастасия считала важным умение говорить и отстаивать своё мнение, а Аграфена после словесных баталий шептала Дуняше, что лучше бы она молча делала по-своему и ни с кем не спорила.

— Я за нестяжателей, — твердо объявила свою позицию Дуня и для весомости своего заявления эффектно рубанула рукой. — Нил Сорский всё правильно говорит.

— Вот как? Похвально. А как же нам помогать людям, если у нас ничего не будет? Как нести слово божие?

— Большой помощью людям будет уже то, что вы не позволите никого кабалить! Раз вам нельзя, то и другим негоже. Разве можно назвать помощью, когда вместо одного даденного мешка с зерном несчастный должен отдавать два?

Анастасия нахмурилась, но не прервала внучку. Уже не раз было говорено о рисках невозвращения даденного и что другие больше за помощь требуют.

— Что же касаемо слова божьего, — Дуня от волнения неудачно сглотнула и немного поперхнулась, но быстро прокашлялась: — …то раньше просвещали язычников и это было действительно подвигом, а сейчас никто никуда не ходит. Надзирают над имеющейся паствой… — Дуня осеклась, вспомнив, как отец Варфоломей отслеживал, что подают на стол в их семье в постные дни. Иначе чем «доглядчик» она его мысленно не звала, но сейчас нельзя было об этом упоминать.

— Может, я ошибаюсь, — чуточку снизила она напор, — но давно не было слышно, чтобы к нам присоединялись новые народы благодаря проповедникам.

— Хм, — игуменья могла бы поспорить, но отроковица была права в основном: подвижничества в землях инородцев почти не осталось. Отдельные случаи без поддержки церкви — не в счёт, а скорее, в укор.

— Считаешь, что мы должны иметь столько земли, сколько сможем сами обрабатывать?

— Да.

— А если у нас ни на что не хватит сил? Женщины уходит из мира уже на склоне лет и не способны обеспечивать себя.

Дуня оживилась и даже подпрыгнула из-за накопившихся мыслей. Она же всё обдумала!

— Бабуля!

— Хм! — нахмурила брови игуменья.

— Матушка! — спохватилась девочка. — Так всё же просто! Выращивать, собирать и сушить лекарственные травы. Потом составлять сборы от кашля, от мушек в глазах, от желудочных болей и прочего, подписывать, да продавать в городах в специальных монастырских лавках.

— Этим травницы занимаются.

— И пусть, — отмахнулась Дуня. — У вас будет общая с другими монастырями лавка! Даже не лавка, а торговый ряд. Ведь что получается? Люди пожили, многое повидали и, уйдя в монастырь, могут на склоне лет посвятить себя творчеству. У них нет необходимости готовить пищу, думать о ночлеге и держать в голове заботы родичей.

— Ты упускаешь общение с Богом, — наставительно заметила Анастасия.

— А это только поможет раскрытию таланта, — серьёзно ответила Дуня. В первые дни своего пребывания в монастыре ей жалко было времени, которое она стояла на заутрене или вечерне, а потом втянулась и уже не представляла себе, что приступит к важной работе без порядка в мыслях, а день завершит без подведения итогов.

Аграфена и Анастасия одновременно одобрительно кивнули, а Дуня излагала свои думки дальше:

— Может, кто-то займется резьбой по дереву, а другой покажет себя в обработке камня или выпечет дивный хлеб, засолит по-особенному рыбку, сварит крепкий клей, придумает пропитку дерева от огня, да мало ли чего редкого и необходимого можно делать сообща? Это же коллективная мысль, общие стремления к одной цели разных умов!

— Мечтательница, — улыбнулась Анастасия — и у Дуни немного отлегло: всё-таки она многое наболтала, чего не следовало бы.

— Всему началом было слово, — рассмеялась боярышня и с воодушевлением расписала преимущества сообщества перед частниками.

Она умудрилась походя выдать рецепт лёгкой травяной бумаги для упаковки лекарственных сборов. Причем обратила внимание, что надо сразу приучать людей к разным цветам бумаги для трав разного назначения. Так бумага из цветков одуванчика может подойти для хранения желудочных сборов, а зеленоватая из обычной травы — для сборов от простуды. Или бумага из камыша, сена, ивовых мохнатушек…

— Из всего можно сделать бумагу, если сырьё выварить несколько часов, потом истолочь в однородную массу, ввести немного крахмала или рыбьего клея и высушить на сетке.

— Коли всё так просто, так почему же её не делают повсеместно?

— Эта бумага не годится для письма, да и прочность у неё… хотя, если клей будет хороший или найти что-то другое, придающее пластичности, то вопрос насчет прочности будет снят. Я не знаю, но, может, качество бумаги улучшит капелька воска в составе или варка травы в щёлочи, а может, достаточно мощного пресса, — Дуня сморщила носик и помассировала ухо.

Она давно не надевала подаренные отцом сережки, а сегодня надела и вся извелась от забытой тяжести. Руки так и тянулись приподнять серьгу, покрутить её… и замочек там, точнее полное отсутствие замочка постоянно тревожило.

Мелькнула мысль, что надо было заказать тому кузнецу, что возился с изготовлением перьев для ручки, сделать простейший замочек у серег, но стало жалко времени и сил. Здесь это новаторство не оценят.

За перья для письма погладили по голове, сказали, что она умница-разумница и… всё. Серафима — хитрая подлиза, утащила свиток, побежала к настоятельнице, мол, вот чего дерзкая Дунька творит! А не знала, что игуменья благоволит ей не за таланты в росписи, а по-родственному. Сейчас эта старательная трудница возвращена в семью с наказом выходить замуж и рожать, не маяться дурью.

Ну, а перья… их делают потихоньку, дарят важным людям… пополняют монастырскую казну серебром. Правда, церкви не удалось получить право на единоличную продажу перьев. Князь подсуетился и решил, что ему лепо будет влезть в это дело, тем более дьяк Доронин твёрдо стоял, что это Дунькина придумка.

Дуняша отдернула руку от уха. Оно уже всё горело! Бог с ними… с перьями и бумагой. Тут мозги свернёшь, пока добьёшься хорошего качества листа, а упаковочную бумагу всякий сможет делать, и этот процесс не остановишь, коли людям понравится ввести в свой быт элементы упаковки. И набрав в грудь побольше воздуха, Дуня вдохновенно продолжила:

— Никому не приходит в голову паковать что-то в бумагу, а ведь это удобно. Только представьте, — она отскочила и размахнувшись, повела рукой, показывая на воображаемые полки в лавке, заставленные ровными разноцветными коробочками: — Это же не просто товар, это здоровье и знания!

— И всё же монастырь травами не прокормишь, как и резными поделками. Если бы было всё так сладко, то городские травницы в мехах ходили бы, а ремесленники в золото женок рядили.

— Согласна, но давайте в лекарственных садах поставим домики для пчёл. Надо перенимать опыт европейских коллег. У них бароны да графы с герцогами вырубают леса, лишая пчёл жилья, а монахи начали ставить на своих землях улья.

— Улья?

— Я читала наставления по обустройству пчёл! — воскликнула Аграфена. — Там даже картинки были, как плести домики.

Дуня подняла руку:

— Вношу сразу же улучшение! Нам плетеные домики не годятся, так как у нас зимы злее. Надо в некотором роде повторить дикое обиталище пчел. Домик должен быть деревянным и легким в обслуживании. А ещё для удобства маленьких королев сразу сделать рамочки для мёда. Их потом смотрителю за пчелами удобно вытаскивать будет через крышку.

Женщины улыбнулись, когда внучка обозвала насекомых королевами.

— Дуня, а ты откуда всё это знаешь?

— В княжеском тереме видела картинки, — легко соврала она.

— Значит, травяные сборы и мёд, — задумалась игуменья.

Она знала, что князь имеет неплохой доход с продажи трав в Европу, но внутренний рынок оставлен на откуп коробейникам, мелким лавочникам и ушлым женкам. Есть ли смысл конкурировать с ними?

— Можно делать мази от болей в спине, — добавила Аграфена.

— Ну и свечную мастерскую поставить. Ведь воска будет в достатке, — добавила Дуня.

— А Стеша у нас из семьи сбитенщика, — вспомнила Аграфена сироту чуть старше Дуни. — Она хвастала, что у её батюшки был самый вкусный сбитень.

— Вот! — обрадовалась боярышня. — Вот у вас уже есть рецепт сбитня по-монастырски!

— Настя, а ведь мы прокормим себя, — возбужденно воскликнула Аграфена, обращаясь к сестре. — Одна морока с землями и крестьянами! Сколько сил и времени на всё это уходит! Мы можем брать девочек на воспитание и учить их ремеслу, а они помогут нам трудом.

— А чем мы их кормить будем? Того, что дадут за их учебу, не хватит.

— А что если объединиться с другими монастырями и посылать в тёплые земли караваны для закупки зерна? А в северные земли посылать за рыбой и мясом. Овощи же можно выкупить у своих крестьян, — внесла предложение Дуня.

Но в этот раз родственницы не воодушевились. Опасно это — ехать далеко и рисковать деньгами.

— У нас начала работать мастерская по переписыванию книг, — напомнила Аграфена, но без энтузиазма, потому что книги останутся в монастыре или отправятся в подарок, а затраты на бумагу и краски приличные. Вряд ли кто-то из бояр станет постоянным заказчиком.

— А можно не только переписывать, но и своё писать! — тут же вставила девочка.

— Что? Своё? — удивились женщины.

— Ну, другие же пишут и учат, как вести хозяйство, как жить, а вы что, хуже? Разве мало в монастыре случается поучительных историй? Если вы думаете, что это неинтересно людям, то напрасно. Многие с удовольствием прочтут, как вы защищаетесь от врагов, как благоустраиваете территорию, какую пищу готовите для себя и для гостей. Это же всё опыт! Понимаете, жизненный опыт, который дети могут получить только от родителей, а тут вы поделитесь жизнью разных людей. Можно записать чьи-то воспоминания и пусть даже такие простые, как шалили в детстве, набирались ума-разума в юности и как потом сложилась жизнь, а в конце размышления, что хотелось бы изменить, да поздно.

Аграфена смотрела на внучку, широко раскрыв глаза, и вид у неё был растерянный, а вот игуменья Анастасия вглядывалась в Дуню и когда та замолчала, то прочитала благодарственную молитву.

Боярышня уже хотела привести примеры возможных жизненных очерков, но больно уж странной была реакция на её слова.

Игуменья прикрыла глаза, чтобы сестра и внучка не заметили блеска в её глазах. Вдохновение смешалось с сожалением потерянных лет. Как бы она хотела написать о собственных чаяниях, о полученных знаниях и невозможности их реализовать. Всю жизнь пришлось прожить так, как заведено предками. И вот, она стала игуменьей и теперь сама себе не даёт расправить плечи, подчиняясь заведённым правилам.

А Дуняша права! Лишняя земля не благо, а ярмо на шее. Вместо того, чтобы прислушаться к себе и почувствовать искру божью, монахини вынуждены считать мешки с зерном и выискивать новых должников.

Надо было всего лишь остановиться и посмотреть на свою жизнь со стороны. У них же всё есть, чтобы жить в достатке и заниматься тем, что любо. Сама Анастасия давно уже начала составлять словари иноземных языков, а её сестра тайком записывает детские сказки. Сестра Пелагея много лет зарисовывает растения и пишет способы их применения, а сестра Агата хранит записи покойной сестры Евфимии о приготовлении разных блюд и пополняет их. Дуня уверена, что это нужно не только им, а всем… И ведь права девочка, ой как права!

Дуняша брела за наставницей Пелагеей и поёживалась, когда мокрый от утренней росы подол лип к ногам.

— Мы с тобой выйдем на лужок, отдохнем и начнём сбор, когда солнышко подсушит росу, — поучала монастырская травница.

— Угу, — соглашалась боярышня. Она уже многое знала о травах и лишних вопросов не задавала.

— День будет жарким, поэтому придется поторапливаться, чтобы успеть до того, как Ярило войдет в полную силу и начнет жечь нашу травку.

— Ага, — отозвалась Дуня, но при этом покосилась на Пелагею. Травница не первая монахиня, упоминавшая всуе славянских богов.

— А пока мы идём, я расскажу тебе о мхе. Вон, смотри он растет!

— Это сфагнум.

— Пусть сфагнум. Его кладут на гнойные раны, на язвы, а ещё можно спину полечить им. Моя бабка говорила, что отваром его гнойные глаза лечила, но я не пробовала.

— Мох прямо берут и кладут на рану?

— Берёшь чистую тряпицу, наполняешь её мхом, сбрызгиваешь подсоленной водой, прикрываешь этой же тряпицей и кладешь на рану. Мох вытянет гной и всё дурное, а ты вовремя меняй повязку.

— Ага, значит без стерилизации не обойтись.

— Чего?

— Это я с латыни перевожу слово «чистое».

— Ну да, — Пелагея попробовала повторить слово стерилизация, но запутавшись, бросила. — Я стираю тряпицы, потом под ярым солнышком сушу, а после ещё возле жаркой печи держу.

Дуня уже в который раз поразилась знаниям отдельных людей этого времени, и не пожелала отставать:

— Можно сделать чугунный короб с дырочками по бокам и размером с ладонь, приделать к нему крышку и ручку. Внутрь засыпать угольков, подождать, чтобы дно прогрелось и проглаживать тряпицу, когда пасмурно и нет времени выжаривать её на печи.

— Дельно, надо попробовать, — одобрила Пелагея. — Слушай дальше. При сломе кости, когда сложишь её и приладишь палки с разных сторон, то подложи мха, чтобы твердые части не тёрлись о кожу.

Дуня невольно перекрестилась, прося бога, чтобы не довелось ей складывать чьи-то кости, но внести предложение не забыла:

— Не палку надо для этого дела, а гипс.

— Дунька! — осерчала Пелагея. — Да что ж ты перечливая такая? И где я тебе гипс возьму?

— Пф, да хоть бы в кремле! Там перестройку затеяли и мастера модельки из гипса ваяют, чтобы показать князю, как всё хорошо и ладно будет.

— Э, ну ладно, разузнаю. А ты слушай, да запоминай! Мох можно высушить и посыпать им рану, а можно сделать мазь…

Пелагея вела боярышню к лесной лужайке и рассказывала по пути о тех растениях, что видела. Потом они собирали луговые травы и обратный путь вновь превратился в лекцию.

Дуня устала, но первым делом села записывать полученные знания, разнося их по отдельным темам, чтобы была хоть какая-то система. После разлада с доносчицей Серафимой её переселили в другую келью. Она была меньше размером, но крошечный столик для письма туда вместился. К сожалению, писать за ним можно было только стоя. Зато ей было вручено одно из первых изготовленных перьев!

Это помогло смириться с потерей бизнес-проекта. Когда бы у неё дошли руки до реализации идеи? А сколько времени потребовалось бы на раскрутку проекта? И как было бы обидно, когда изготовление перьев перехватили бы более сильные и хваткие мира сего, если дело пошло бы на лад.

Дуня размяла пальцы и вернулась к размышлениям о том, сколько всего было забыто уже к восемнадцатому веку, а потом путем неимоверных усилий открывалось заново!

Её работу прервала заглянувшая в келью одна из девочек-сирот, что прижились при монастыре.

— Дуня, ты сегодня будешь расписывать трапезную?

— А краску привезли?

— Вроде нет, — замялась девочка.

— Тогда не буду, — вздохнула боярышня и вернулась к своим записям. По уму надо бы сделать второй экземпляр и отдать Пелагее. Пусть учится правильно оформлять лекционный материал…

— Постирать чего надо, а то тут эта… — не отставала девчонка.

— Так я же вчера всё отнесла… Слушай, чего тебе надо? — догадалась Дуня.

— Э, ну-у, ты же учёная… писать умеешь…

— И?

— Запиши мой секрет по варке сбитня.

Дуня присмотрелась к девчонке.

— А-а-а, ты же Стеша?

— Ага!

— Иди к сестре Агате, она как раз собирает и записывает кулинарные рецепты.

— Э, а ты?

— А я лекарственные рецепты записываю! — важно пояснила Дуня.

— Так мой сбитень не только на меду, а ещё на травах варится, — как непонятливой пояснила девчонка.

Дуняша глубоко вздохнула и строго посмотрела на Стешу, надеясь, что та смутится и убежит, но та лишь глазоньки опустила, а с места не сдвинулась.

Дуня ещё раз вздохнула, но совесть у просительницы не проснулась.

— Ладно, диктуй!

— Чего?

— Говори давай, что для твоего сбитня требуется и как варить его.

Боярышня подвинула к себе чистый лист и требовательно уставилась на вдруг заволновавшуюся Стешу.

Дуняшка давно уже закончила роспись трапезной, подготовила массу иллюстраций к сказкам, помогла правильно отрисовать девочкам-переписчицам заглавные буквы для мастера, который вскоре займется их отливкой. Работы у её бывших помощниц было завались, и боярышня с улыбкой замечала, что приставленных теперь уже к ним помощниц они учат так же, как Дуня учила их. Сначала скучная база и отработка навыков, а потом уже полёт души с вдохновением.

Изредка боярышня прибегала к травнице Пелагее помочь, но монахиня была сосредоточена на работе и обучении новеньких послушниц, которые останутся при ней, а боярышня отнимала драгоценное время. Дуня всё понимала, но чувствовать себя лишней оказалось неприятно.

Пару раз она забегала в пошивочную, однако сестре Ирине было тоже не до неё. Монахиня была загружена работой, отшивая облачение для праздничных служб и попутно принимая заказы у гостий храма на предохраняющее тело нижнее бельё. Таких заказов было мало и не всем женщинам предлагали сшить особую рубашечку для поддержки груди, но стоило оно не дёшево и могло стать перспективным направлением деятельности.

Дуня подкинула сестре Ирине идею о том, что зимой неплохо бы носить тёплые подштанники, но это уже давно без неё сообразили. Дуняша не смогла скрыть удивления, но так и было. Поддевать зимой портки под юбку женщины догадались, а уберечь нежную внутреннюю часть бёдер при помощи лёгких подштанников от стирания в жару не додумались.

Дуня ещё немного покрутилась возле сестры Ирины, думая, как бы подсказать, что нижнее бельишко можно носить не только по необходимости, а красоты для, но отступила. Всё же это монастырь и женщинам здесь оказывают помощь, а не наряжают.

Другие монахини тоже были заняты. Теперь только они хозяйничали на подворье, а это большой труд. А ещё на территории монастыря попробовали делать упаковочную бумагу. Для этого использовали маслобойню, которая больше была не нужна по назначению. Сейчас её молоточки отбивали разные травы, добиваясь равномерной массы, а дальше сплошная импровизация. Получалось пока по-разному, но успехи были.

Уже сейчас из плотных разноцветных листов сворачивали кулечки для душистых трав, которые дарили всем тем, кто оставлял пожертвование. Осенью же травница надеялась привезти в город подготовленные сборы в бумажных конвертах.

Вместе с её травами повезут короб с простенькими пуговицами, обшитыми тканью. Это постарались девочки, и за дюжину пуговичек думали просить по копеечке. Получалась тройная польза: избавление от хлама, обучение девочек и пусть крошечный, но доход.

На продажу готовились хлопковые и льняные полотна, расшитые покровы, разной толщины верёвки, монастырские сбитень, пастила и хлеб.

Несмотря на новые позиции, доход ожидался меньший, чем в прошлые года. Но зимой пойдут в продажу детские книжечки на дешёвой и дорогой (покупной) бумаге, листы с вышивками, наставления по хозяйству уважаемых женщин.

Ещё к зиме готовились красивые кожаные обложки для книг, папки на завязочках для листов и тубусы для свитков. Игуменья каждой монахине дала возможность трудится в том направлении, где она чувствовала себя искусной, а принесёт ли это пользу монастырю — покажет время.

Масло, сыр, рыбу и прочее, что ранее всегда продавали, оставили себе на прокорм. С каждым днём в монастырь приходило всё больше людей, желающих перевести дух и прикоснуться к божьей благодати.

Сестре-хозяйке уже негде было селить знатных гостий, а они всё прибывали… Кто помолиться, кто посмотреть на перемены и понять их смысл.

Старых монахинь назначали сопровождающими к особо важным гостьям, и они сопровождали их повсюду, объясняя новшества и одновременно служа психологами; помогая женщинам разобраться с собственными проблемами. И гостьи были очень благодарны за умение слушать и сопереживать, а их дары подкрепляли уверенность, что зима для всех обитательниц монастыря не будет голодной и такой страшной, как их пугали недоброжелатели.

Дуне же после визита старца Феодосия приснился странный сон. Она видела людей, шедших по проспекту. Обычный день и обычные горожане. Дуня ждала подвоха или какого-то знака, и из-за этого не заметила, что мужчины не носили джинсы, а женщины были одеты в платья или носили блузки с юбками.

А ещё не было коротко стриженных девушек. Шляпки были, зрелые женщины с ежиком на голове тоже были, а девчата все с длинными волосами, свободно лежащими на плечах или убранными в прическу.

Сон оставил благостное впечатление, и поутру Дуняша с особой тщательностью приводила себя в порядок, поддавшись атмосфере какой-то всеобщей ухоженности, любви к красоте и изыску. Но к чему был сон и был ли особым, она не поняла.

А история тем временем получила толчок идти по-новому пути. Один маленький женский монастырь на своём примере показал, что нет необходимости владеть обширными землями и людьми, чтобы достойно жить и служить богу.

Дуняша же начала тосковать по дому, но за ней никто не приезжал. Конечно, дед мог решить подождать заморозков, но если не дожидаться дождей, то дорога и сейчас хороша!

И вот однажды Дуня услышала из разговоров паломников, что окрестности Москвы подверглись разорению. Сначала братья Ивана Васильевича объединились и пришли к городу со своими дружинами спросить за смерть матери и узнать, по какому праву Иван забрал себе её земли.

Князья Андрей Меньшой и Юрий выслушали ответ и увели свои дружины. Зато старшие братья Ивана Васильевича, Андрей Большой и князь Борис не вняли словам, но, оставшись вдвоём, вынуждены были отступить. Да только при отступлении учинили показательное разорение окрестных земель, оставляя после себя выжженные земли и трупы.

А дальше хуже. Как грибы после дождя образовались ватажки из выживших и озлобившихся людей и начавшись терроризировать путников, караваны, малые деревеньки.

Как только Дуня услышала новости, то стала рваться домой. Она выбила себе разрешение отправиться в путь с караваном одной из боярынь-паломниц. Женщина взялась опекать Дуняшу и даже сделала круг, чтобы её боевые холопы быстрее обернулись, доставляя девочку в её имение.

— Ишь ты, разорение… — подлезая пальцами под шлем, чтобы почесать взмокшую голову, пробормотал сопровождающий Дуню воин.

Она смотрела на загубленные посевы с сожжёнными избами, не в силах что-либо сказать.

— Не татары… им нет надобности жечь, — вздохнул второй сопровождающий.

— А бывает, что пожгут, — не согласился первый и осторожно спустил девочку с лошади на землю.

— Для них полон, что овцы, — начал пояснять товарищ. — Пришли, состригли нагулянную шерсть и ушли. У них даже наказать воина могут, если по его вине дом загорится. На дым может помощь прийти, а им это ни к чему.

— Эх, беда-то какая! — вздохнул воин и покачал головой, сетуя.

— Где ж наш князь был, когда его людей разоряли?

— Так на нижегородских землях и подле Мурома стоял, войско Ибрагима встречал. Ещё я слышал, что в Костроме войско стояло. Кто ж знал, что своих надо бояться больше, чем чужих!

— Боярышню привезли! — закричали мальчишки, тыча в сторону всадников.

Из-за стен имения высыпал встревоженный народ. Оказывается, чужаков увидели издалека и приготовились защищаться. Целая толпа мужиков с рогатинами, палицами или просто с дрекольем спрятались от двух конных всадников. Дуне показалось это странным, но стоило ей взглянуть на лица боевых холопов — и сомнения в том, что они справятся с толпой крестьян, более не возникало.

Вперед выступил управляющий имением Фёдор и, поглядывая на непривычно для всех молчаливую Дуню, поклонился всадникам.

— Вот, по велению боярыни Кокоревой доставили вашу боярышню в целости и сохранности, — не стал нагнетать страху воин и сразу же объяснил своё присутствие.

Лица встречающих разгладились, а Фёдор оглянулся и подал знак, чтобы гостям вынесли квасу.

Воины угостились, но задерживаться не стали и поспешили нагнать свою боярыню.

Дуня же утешала расплакавшуюся при виде неё маму, а сбоку её обнимала Машенька и жался Ванюшка. У сестры по щекам текли слёзы, а брат тяжко вздыхал.

— Доченька, не чаяла свидеться, — всхлипывала Милослава, целуя и прижимая её к себе.

— Тяжко вам тут пришлось? — спросила Дуня, оглядывая столпившихся людей.

Женщины вытирали рукавами слёзы, а мужчины топтались, сжимая кулаки. Атмосфера вокруг была тягостной, но Дуне показалось, что все от неё чего-то ждут.

Она оглядела людей, остановила взгляд на преисполненной печали матери. Милослава не казалась раздавленной бедами, но её настрой был таков: с честью принять горести и если умереть, то не теряя достоинства. Это похвально, но пессимистично.

Дуня ещё раз огляделась. Люди не расходились и смотрели на неё с какой-то надеждой. Она смутилась. Чего они от неё ждут? Почему именно от неё?

— Ох, боярышня, — осторожно промямлил управляющий<strong> —</strong> и эта неуверенность в его голосе резанула по сердцу. Фёдор всегда был деятелен, легок на подъём и основателен, а сейчас в его глазах была усталость и безысходность.

— Трижды тати к нам приходили и разоряли, — пояснил ситуацию управляющий.

— Мы многих потеряли? — спросила Дуня, хотя больше всего ей хотелось войти поскорее в дом и посидеть в тишине, почувствовать себя защищенной. В дороге все постоянно были настороже, и Дуне передалось всеобщее напряжение, а увиденное здесь и вовсе доконало её.

Фёдор стянул с головы шапку и начал монотонно перечислять кого угнали, кто был убит.

— А когда тати в последний раз приходили? — подавленно спросила Дуня.

— Так третьего дня. Брать у нас уже нечего, вот они со злости пожгли, что ещё целым оставалось. Хуже зверья.

— Отец сейчас с князем? — коротко спросила Дуня у мамы.

— Где ж ему ещё быть, — вздохнула Милослава и, не дожидаясь нового вопроса, добавила:

— Боярин наш батюшка Еремей в Москве… не может он приказ свой оставить, да и чем он тут поможет, — тихо закончила она.

Дуня вновь огляделась. Двор был заполнен людьми и убереженной живностью. Фёдор не успел превратить имение в крепость, но словно по наитию обновил ограду, и это спасло тех, кто успевал добежать и спрятаться здесь. Управляющий увидел, что боярышня зацепилась взглядом за массивные каменные блоки, послужившие основанием новой ограды, и пояснил:

— Якимка расстарался.

— Он жив?

Федор кивнул и перекрестился:

— Божья благодать на нём, не иначе. Мы к нему мальцов посылали, чтобы они смотрели. Как он женку свою в подпол тянет, так и мы все сюда сбегались, тем и спаслись. Вороги поленились нас выковыривать отсюда, а к огненному петуху мы были готовы.

Дуня кивнула и немного выдохнула: удивительно, но от Якима оказалось больше всего прока. Даже если не считать обещание игуменьи купить брусчатку, то его чуйка на опасность и бешеная работоспособность сберегла жизни многих людей.

Милослава уже успокоилась, и вспомнив о том, что она главная здесь, встрепенулась. Открыла рот, чтобы разогнать всех, но Дуня опередила её:

— Зиму можно пережить здесь, — она махнула рукой на свой дом, — но вот чтобы не голодать, придется поработать.

Люди подались вперёд, и Дуня медленно повторила свои слова. Народ тревожно загудел, осознавая, что нашёлся кто-то, кто скажет, что делать, чтобы выжить.

Все понимали, что надо спасать остатки урожая, но каждый шаг откликался проблемой. Ни у кого ничего не осталось: ни инструмента, ни веревки, ни мешка… Бежали под защиту стен заполошно, хватая в руки что попало, едва успевая выпустить на волю остатки живности, надеясь, что она убежит, а после можно будет поймать.

— Нет смысла побираться по полям и огородам… впрочем, эта работа для детей — огорошила Дуня. — Нам нужны деньги! — закончила она и кусая губы, замолчала.

— Так с деньгами бы, конечно, было бы хорошо, — ничего не понимая, поддержал её Фёдор, а Милослава недовольно засопела.

— Да! Нам нужны деньги, — громко и твёрдо повторила девочка. — Мы можем костьми лечь на пожжённых землях — и всё равно голодать. Лён спалили, а где остался, то пересох. Рожь затоптали, а гречка уже осыпалась… У нас остались огороды… Кое-что с них соберём, но нет бочек, чтобы солить… Не так уж много надо денег, чтобы закупить продукты на зиму. Сложнее будет вновь встать на ноги.

— Так нет же серебра, доченька, — остудила пыл дочери Милослава, — али ты забыла, что в этом году горел наш двор в Москве?

Дуня кивнула и повернулась к Федору.

— Игрушки на ярмарку возили?

— Так не было ещё осенней ярмарки… а теперь и везти нечего, — не сдержав досады, ответил он.

— Значит, так, — Дуня нервно закрутила на палец кончик косички и видя, как люди подались к ней, боясь что-то пропустить, повторила:

— Сделаем так. Начинаем прямо сейчас готовиться к ярмарке. Опыт по изготовлению игрушек у нас есть, поэтому работать будем быстро.

— А инструмент? — одновременно воскликнуло сразу несколько мужчин.

— Федор, выбери лучших мастеров по игрушкам и раздели их по сменам. Одни будут работать утром, другие днём, третьи до темноты. Но самое главное — ищи железо и дай задание кузнецу сковать новый инструмент. До ярмарки мы должны успеть сделать достаточно игрушек, чтобы на вырученные деньги купить продукты.

Поднялся шум и тут же разгорелись споры, кто может считаться мастером игрушек, а кто нет. Кому работать утром, кому днём или вечером? А Дуня добавила огонька в обсуждения, громко объявив:

— Кропотливую работу по шлифовке поручить женщинам! Прясть им в этом году нечего, поэтому их усидчивость, внимательность и тонкие пальчики пригодятся при наведении гладкости и блеска.

Неожиданно все заорали, стараясь перекричать друг друга, а потом резко стало тихо. Дуня воспользовалась моментом тишины:

— Я спрошу у деда разрешения охотиться. Так же считаю, что необходимо заняться заготовкой рыбы. Соль есть?

— Есть, — поспешно кивнул Фёдор, а Дуня отметила, что управляющий теперь стоит, расправив плечи.

— Сегодня же начать плести лукошки для тех, кто ходит в лес по грибы и ягоды.

— А бревно заготовить? — спросил кто-то.

— Дерево на избы будем рубить зимой. Вот заработаете на топоры и тогда вернемся к этой теме.

— Так что же, обчеством выживать будем? — неуверенно спросил один из крестьян, обобщая идею боярышни. Зато рядом послышался настороженный голос:

— Похолопить нас всех решила?

Дуня чуть не выругалась, услышав про холопство. Ситуация была с этим была неоднозначной.

Одни с удовольствием жили бы под боярином, потому что это гарантировало стабильность и безопасность. Боярину решать острые ситуации, защищать своих людей, обеспечивая их оптимальное развитие по принесению ему пользы. Но всё будет сладко и гладко только если боярин разумен, рачителен и с понятием.

Значительная часть крестьян предпочитала жить своей головой, но в сложные года подалась бы в холопы к хорошему хозяину, а потом бы снова на волю. Но на таких хитрецов существует уговор.

И среди крестьян были те, кто даже князя над собою с трудом терпел. Эти умрут, но до последнего сами будут решать, как им жить, чем заниматься, куда идти и прочее.

В деревне Дорониных в основном поселились «хитрецы» и свободолюбивые. Еремей Профыч их не притеснял, и они честно выплачивали положенные налоги или отрабатывали по договору. Более того, попросись крестьяне к нему в холопы, то он откажет.

Поэтому Дуню возмутили переменившиеся взгляды людей при вопросе о холопстве.

— Кто думает уйти по осени, то скажите об этом сразу, — громко объявила она, но люди молчали. Некуда им идти. — А те, кто остаётся, то до дня Конона всё в одну мошну складывать будем. Работа всем найдется по силам, а Фёдор проследит, чтобы ленивых не было. Осенняя ярмарка должна помочь выплатить князю пожилое за всех и прокормить нас зимой, а доход с весенней разделим… Хм, об этом сейчас рано говорить, подождем результата осенней ярмарки.

— А коль кормильца убили? — встревожились женщины.

— Я сказала: погодить до ярмарки! — нахмурилась боярышня.

Дуня замолкла. Ей надо было подумать, как раздобыть деньги. Игрушки могли сильно помочь, а могли отнять последние теплые деньки и не принести никакого дохода. Эта затея была рисковая, но других не было. Осенью приедут княжьи люди и ни с кем церемониться не станут, если Федор не передаст им налоги. В таких случаях не слушали оправданий, а сразу забирали со двора всё ценное и людей в том числе. Отчасти поэтому выжившие в разоренных селениях уходили в разбойники.

— Что стоим? — гаркнул Фёдор. — Айда в лес за прутьями! — управляющий махнул рукой нескольким семьям, отправляя их на добычу. — А вы идите за мной, сейчас ножи дам и другие приспособы для работы.

— Так подходящие деревяшки ещё собрать надо, — буркнули Петровичи.

— А кто мешает? — взъярился Фёдор. — Сидят сиднем, — заворчал он, — до хрипоты спорят, кто первый с голодухи подохнет!

Фёдор орлиным взором наблюдал образовавшуюся суету. Теперь он чётко знал, что делать, и всех будет держать в едином кулаке. Права маленькая боярышня, что сейчас они могут выжить только объединившись и делая одно общее дело! А ему надо всем работу нарезать, да проследить, но это ему знакомо, справится.

Двор опустел. Дуня увидела Митьку и поманила его к себе.

— Как там мой огородик?

Не успел парень что-то ответить, как Милослава отослала его.

— Идём в дом, дочка, — по-новому разглядывая Дуняшу, она мысленно благодарила своих тёток, видя в дочери их несомненное участие. — Нехорошо браться за дела с дороги, да и что скажет наш боярин-батюшка, когда узнает, как крутенько ты за работу взялась?

Дуне самой бы хотелось поскорее узнать, что скажет дед на её самодеятельность. Она почти разрешила от его имени охотиться и рубить лес, а ещё всех на постой взяла, да и вообще…

А пока она с радостью дала увести себя и расцеловать Маше с Ванюшкой. Сестра смотрела на неё с уважением, а брат с нескрываемым восхищением. Он покрутился возле Дуни, пытаясь выразить свои эмоции, а потом понёсся на речку ловить рыбу. Сейчас он не понимал, как мог забыть, что у него есть удочка? Пока остальные плетут верши, он поймает столько рыбы, что на всех хватит.

Ах, как же просто было выдать идею, а вот организовать людей… Хм, Дуня забыла, как по её спине тёк пот, когда она стояла перед всеми и спешно излагала, как будет выглядеть совместный труд. Если бы она задействовала только мужскую часть, то объединение напоминало бы всем знакомую артель, но Дуня вовлекла абсолютно всех жителей, да ещё обещая делёжку заработанного по вложенному труду, а не мужчинам побольше, женщинам поменьше, а детям за пирожок и доброе слово.

Но оказывается, это были цветочки, а вот ягодки догнали позже. Если бы не управляющий Фёдор, если бы не мама и примчавшийся в имение дед, то Дуня сбежала бы в лес от вечного ора в доме и бесконечных ссор между выживальщиками.

Их понять можно, так как каждому хотелось делать свою игрушку, но из-за нехватки инструмента приходилось выбирать и совместно мастерить что-то одно. Всё перемешалось: кто главный, кто помощник, а кто на побегушках, а ведь потом доход делить будут — и как тогда?

Все хотели всё узнать сразу, и в зависимости от этого вкладываться трудом, а Дуня должна была понять, выгодна ли затея, какую пользу приносит каждый помощник… Её желание разделить доход не только между мужчинами и женщинами, но и подростками был воспринят в штыки.

Вклад помощников получался немалый, но по мнению мужчин бабы, да недоросли должны сказать спасибо, что их учили и кормили. Вот и получалось, что всё очень сложно! Одним выгодно, чтобы всем что-то досталось, другим невыгодно…

Ох, неразрешимый вопрос!

А вот дед рявкнул, что весь доход пойдёт на оплату налогов, разрешение охотиться в лесу и за бревна и всё… тишина. Дуня выговором отделалась за то, что наобещала с три короба и напрасно людей взбаламутила, а деду теперь злодеем быть!

— Ещё неизвестно, купят ли игрушки ваши! — ворчал Еремей.

— Но другие наши поделки покупают же, — оправдывалась Дуняша.

— Эх, внучка! Народ обеднел. Думаешь, откуда столько татей? Люди всё потеряли, срываются и сбиваются в стаи, как волки. Ко мне в приказ дети боярские приезжают за жалованием, а выглядят как оборванцы… разве что коней ещё не уморили. Грозятся в литовское княжество перейти, а не знают, что оттуда к нам бегут искать правду и лучшую жизнь.

— То-то Фёдор сказал, что в шайках разбойных кого только не было, — припомнила Дуня.

Еремей кивнул. Из-за того, что нет мира между князьями в первую очередь страдает крестьянин, а дальше всё как снежный ком.

Дуня после разговора с дедом впервые вспоминала свою прошлую жизнь и чрезмерно осторожную мать, которая учила никуда не лезть, не делать лишних телодвижений и вообще всегда оставаться в стороне. В чём-то она была права.

Вот как теперь смотреть на людей? Они поверили ей, а всё идет сикось-накось! Все только ссорятся и сердятся друг на друга. Хорошо, Фёдор наиболее буйных отправил заготавливать дрова и возить глину поселившемуся у них в прошлом году гончару. Как ни крути, а рабочих рук оказалось намного больше, чем имеющегося инструмента, и кузнец не успевает решить эту проблему.

А время идёт неумолимо, а вместе с ним тает вера в Дунину колхозную идею. А может, действительно глупая мысль? Ведь колхозы развалились, а до этого дискредитировали себя деревенские общества во главе со старостой.

Дуняша оделась потеплее и побрела к речке. Когда она была крохой, то берег речки казался ей далекой страной, а сама она виделась себе отважной попаданкой, которая изменит мир.

Боярышня улыбнулась. Удивительно, как сочетается в ней память о прошлой жизни и подходящее нынешнему возрасту восприятие окружающего. Нет, не стоит жалеть об избавлении от маминых жизненных установок! Ведь жила вполсилы, если не на четверть и стала никому не заметной, никому не нужной…

Остановившись на берегу, она посмотрела на метки, где были опущены верши. Если побродить, то можно найти раковины с речным жемчугом. Его немного, да и качество паршивенькое…

Нет, жемчуг не подходит для быстрого обогащения и вообще для обогащения. Тогда может как-то использовать перламутр в раковинах? Наверняка есть технологии…

Дуня вздохнула и отбросила эту идею. Тут без знаний не обойдешься, а она об этом нигде не читала.

Можно было бы ловить раков, но их, как и лягушек, на Руси не уважали, брезговали. Вот если бы их можно было быстро доставить в Европу!

А может развить гончарное дело? Гончар есть, а в деревне вон сколько талантов. Понаделали бы разной красоты…

Дуня помотала головой. Идея неплоха, но требуется время, вдохновение и хороший план по продажам. А если так, то лучше на игрушках остановиться. Они хотя бы ещё никому глаза не намозолили.

Но деньги нужны прямо сейчас! Вот бы клад найти! Это было бы идеально. По берегу Дуня дошла до скалистых берегов и помахала рукой показавшейся на краю обрыва Любаше. Та всплеснула руками и уточкой побежала вниз.

— Боярышня! Радость-то какая! — кричала она.

Дуня отвернулась, чтобы не видеть, как дуреха несётся по крутому спуску. Любаша растеряно притормозила и уже не так уверенно продвигалась к Дуняше.

— Боярышня? — робко позвала она.

— Любка, вот пороть тебя некому! — повернулась к ней Дуня. — Совсем ополоумела с животом дурниной бежать?

— Ай, да я привычная! — расцвела Любаша. — Да и живот ещё не так чтоб очень, — она обняла его руками и светло улыбнулась.

— Как живешь? Как Яким? Не обижает?

Любаша выпрямилась и начала обстоятельно отвечать:

— Живем… а Яким старается, работает. Он добрый и каждый день за него богу молюсь.

— Люба, перебирайся к зиме в наш дом. Чего ты тут… — Дуня замолкла и вздохнула.

— А Яким?

— Останется тут работать.

— Нет, я его не брошу. Он же как дитё! Замёрзнет и не поймёт, что делать.

Дуняша посмотрела на неё с сочувствием. Не такой уж Яким беспомощный, но, похоже, говорить об этом бесполезно.

— Я скажу Фёдору, что дал тебе продуктов и соли, но ты сама не зевай. Лови рыбу, как в деревне это делают, суши ягоды… придумай, что можешь смастерить на продажу. Ты же жила со мной и много видела.

Любаша энергично кивала, а потом выдала:

— Так не с чего мастерить… Тати всё унесли. Даже готовить не в чем.

— А как же вы…

— Яким из дерева плошки вырезал. Мы в тайный лаз вместе с его инструментом хоронились. Ой, боярышня, тяжело было лежать в камне. Я думала, что не вылезу оттуда, — глаза Любаши заблестели при воспоминании о том, что ей пришлось пережить, прячась в каменном отнорке.

Дуню даже передернуло, стоило ей представить, как Любашка пряталась с Якимом. Она бы уже через пять минут билась головой о камень, крича, чтобы её выпустили, а им часами пришлось там таиться.

Дуня подошла к воде и по камням добралась почти до середины быстрой реки.

— Ой, ловкая ты, боярышня! — засмеялась Любаша.

Дуня оглянулась, улыбнулась, а потом попыталась наметить себе обратный путь, но по другим камням. Увлеклась, взмокла. Всё-таки слишком утеплилась она. Нагнулась, зачерпнула воды, смочила лицо. В воде увидела красивые камешки.

А что, если золото намыть? Вдруг сюда что-то принесло с ледников? В будущем многие люди болтали, что золото можно в любой речке намыть! Озаренная идеей, Дуня раскорячилась и прямо с камешка опустила руки в воду и давай шебуршить. Перебаламутила воду, но в руках никакого золота не оказалась.

— Боярышня, что случилось? — заволновалась Любашка.

— Тащи мне миску!

— Так нет же…

Дуня сердито отмахнулась и понеслась в имение, а оттуда обратно. Неслась так, что распарилась словно в бане была! Когда она вернулась, то Любаши на берегу уже не было, видно, она поднялась к себе в домик.

— Ну и ладно! Баба с возу — кобыле легче, — подбодрила себя боярышня и, задрав подол, полезла в воду золото намывать. Попищала из-за прохладной водицы, но ничего, свыклась.

Работа оказалась непростой и никак не ладилась. То подол в воду сползал, то тяжёлое корытце выскальзывало, то спину заломило.

— Да где же моё золото? — упарившись, воскликнула Дуня, шлёпая деревянным корытцем по воде.

— Какое золото? — услышала она голос деда и резко обернулась.

— Деда-а-а-а! — схватившись за сердце, воскликнула она. — Ну нельзя же так пугать!

— А ты пошто по сторонам не смотришь? И о каком золоте идёт речь?

— Да я вот подумала, — Дуня описала руками резкий и быстрый процесс размышлений, приведший её к воде, но сдувшись, выдала только конец всей цепочки действий: — …а вдруг?

Еремей усмехнулся. Ему как доложили, что его внучка уже час воду в речке в корытце набирает и трясёт, так он сам побежал посмотреть. А она, оказывается, золото моет! Неужто ей старый хрен Веденей, пусть земля ему будет пухом, рассказал, как ребёнком с отцом к Рифейским горам ходил и золото в реке собирал? Еле ноги унёс оттуда, а его отец там остался со стрелой в груди.

— Ну и чего? Нашла?

Дуняша огорчённо помотала головой и побрела к бережку.

— Деда, может нам воду продавать?

Еремей поперхнулся.

— Это как?

— Ну-у, наберем в кувшины, запечатаем и на рынок отвезем. Скажем, что вода у нас зело полезная, насыщает тело влагой, — неуверенно предложила она.

— Не купят, — пряча улыбку, ответил ей Еремей. — Подумай ещё.

— Я уж всю голову себе сломала. Кстати, тебе есть на что шерсть для Митькиных валенок покупать?

— Князь жалование исправно платит, — со вздохом произнёс он.

— Ну вот, будут у нас на продажу валенки, деревянная… — тут Дуня на миг замолчала и бодро продолжила: — …московская игрушка, а ещё валяные игрушечки. Игуменья Анастасия заказала десять полных телег гранитных брусков и обещала заплатить за них сто рублей. Мне пришлось уступить в цене, но бабушка нам ещё продуктов даст… точнее, яблок.

— Сто рубликов хорошо, — оживился Еремей, — только вряд ли наши лошадки потянут полную телегу камней, но заказ хороший! А зачем нам столько яблок?

— Ей их девать некуда, — вздохнула Дуня, вспомнив переработку яблок летних сортов на пастилу, кувшины со сброженным соком и просто сушёные яблочки. А вскоре в монастырском саду поспеют поздние сорта яблонь, которые некому перерабатывать.

— Точно ли заплатит нам игуменья за брусчатку? — засомневался Еремей. — Я читал её грамотку, но не верится мне что-то…

— Она на перьях для письма уже трижды отбила эту покупку, — фыркнула Дуня. — Знаешь, сколько она брала с князей за серебряные перья? Так вот, лучше не знать, чтобы спать спокойно!

— Настя всегда хваткой была, — одобрительно кивнул боярин. — Тебя хвалила.

— Угу.

— Пишет, что ты красиво трапезную расписала.

— Можно и так сказать, — вяло согласилась девочка.

— О её монастыре сейчас все только и говорят, — обронил Еремей. — Долги многим простила…

Дуня безразлично пожала плечиками<strong>…</strong> и вдруг дед ухватил её за тонкую косичку и притянул к себе:

— Твоих рук дело? — рыкнул он.

— А чё сразу я? — начала изворачиваться Дуня.

— А то! Не успела вернуться, всё вверх дном поставила! Дом полон чужих людей, лес раздала, на зверя охоту открыла!

— Деда-а-а! Так я ж для нас стараюсь! Разбегутся все<strong> —</strong> и что делать будем?

— Ну не на шею же себе садить? — возмутился Еремей, отпуская внучку.

— Я же как лучше… чтобы все вместе, как взяли да заработали!

— Вот работой своей они и оплатят аренду инструмента, бревна на избы, еду и проживание.

— Надо хоть малым заработком поманить, — не согласилась она. — А то неинтересно будет работать.

— Тьфу! Ну что ты будешь делать! Это в тебе кровь моей дорогой тещи просыпается! Всё добро нищим раздала, когда думала, что помрёт, а ей травки попить дали и выжила. Всех пережила, жалельщица сирых и убогих!

— Ну, деда! Я не такая!

— А не подумала, на что мне с новыми боевыми ряд заключать чтобы твоих дармоедов защищать? На что воинскую справу им покупать?

— Деда, я что-нибудь придумаю.

— Эх, маленькая моя разумница! Тебя князь к себе в гости ждёт, — огорошил её Еремей.

— Ой! Деда, я же ничего не… или он старое помянуть мне хочет, так я же…

— Про Ярославну забудь. Тебя никто не винит. Это княгине ты не по нраву была, а князь хорошо к тебе относится.

— Точно?

— Послушай меня, Евдокия. Иван Васильевичу сейчас тяжело. Вокруг враги, а теперь ещё братья против него пошли, но это только с одной стороны.

— А с другой?

— У него теперь развязаны руки, и когда мы наберемся сил, то земли братьев по праву заберем себе.

Дуня удивлённо посмотрела на деда. Как ловко у него получилось с этим «мы»! Никак, князь приблизил его к себе? В верности отца Иван Васильевич давно не сомневался, а вот дед всегда был человеком Кошкина.

— А зачем я князю? — неуверенно спросила она.

— Хочет поближе познакомиться, — навел туману дед, — узнать, как ты умудрилась придумать перья для письма ковать.

— Деда, да разве я могу знать, как чего-либо придумываю?

— Да уж, раньше я думал, что твои шатающиеся зубы были предвестниками идей, а теперь даже и не знаю.

— Шутишь?

— Да куда уж мне! Все за тобой присматривают, а проворонили, как ты пошла золото мыть! Это ж надо такое придумать?

Дуня отряхнула ноги от высохшего песка и взяв деревянное корытце, важно известила дедушку, что идёт домой.

— Ну идём, — согласился Еремей и поднявшись с камня, потихоньку пошёл следом. По дороге они встретили груженую шкурами телегу.

— Кто таков? — грозно спросил боярин у чернявого возницы.

Тот шустро соскочил и поклонившись, начал говорить и показывать:

— Вот, лосиные шкуры везу. Говорят, что иноземцы в городе деньгами за них платят.

— В Москве?

— Ага.

— Не слышал. Разве что в Новгороде, но больно далече. К тому же там всю торговлю свои люди держат и тебе хорошую цену не дадут.

Дуня с любопытством потрогала лосиные шкуры. Они оказались плотными и гладкими. Такие, наверное, сгодились бы на подошвы. Если же вдвойне проложить, то никакие камешки не почувствуешь. Она не заметила, как принялась теребить хвостик косы, яростно наматывая себе на палец и тут же распушая замученный кончик.

Дед замолчал и уставился на внучку. Вместе с ним умолк возница и непонимающе переводил взгляд с боярина на девочку.

— Ну, так я поеду? — робко спросил он и Еремей уже даже кивнул ему, отпуская, как:

— Деда! А что, если нам сшить из этих шкур защитные жилеты и продать их… — тут Дуня нахмурилась, пытаясь вспомнить, кто в Европе сейчас воюет, но у неё получалось, что там постоянно кто-то с кем-то воевал.

Зато она помнила, что там не хватало на всех воинов рыцарских доспехов, да и вскоре они начнут отходить, а вот кожаные жилеты войдут в моду. Сообразить бы ещё, в каком веке это случится? Но мысль уже разогналась, и Дуня решительно заявила:

— Продать иноземцам, вместо кольчуги.

— Они не кольчуги носят, а… — Еремей пощупал лосиную шкуру, потом посильнее помял. — Сколько хочешь за эту дрянь? — спросил он у чернявого.

Дуня расплылась в улыбке: дед начал торговаться! Шкуры были отлично выделаны и их можно было пустить не только на защитные доспехи, но и для обивки стульев, диванов, а ещё на галоши для валенок. Дуне уже не терпелось бежать и рисовать подходящую мебель, но тут дед велел торговцу разворачиваться и ехать к нему во двор.

Шкуры были куплены быстро, а продавец поспешил убраться, и теперь дед испытующе смотрел на Дуню. Она ответила ему улыбкой и тихо, только для него произнесла:

— Быстро окупим!

— Эх ты, радетельница! — проворчал он, но было видно, её слова немного успокоили его.

Вечером Дуняша дождалась, когда дед освободится от дел, отдаст последние указания перед отъездом и усядется на скамейку возле берёзки.

— Уезжаешь?

— На рассвете, — подтвердил дед.

— А я?

— За тобой Гришку пришлю.

— Я могла бы с тобой.

— Мне быстро надо будет ехать, а ты не выдержишь, и к тому же Милославе надо успеть перешить Машины одежки на тебя. К князю в простецком невместно. Всё же ты по приглашению, а не просто так мимо проходила.

— Ох уж это невместно, — проворчала Дуня. — Деда, посмотри. Я тут кое-что наскоро накидала. Вот это скамейка со спинкой и мягким сидением, а это отдельное креслице.

— Ну-ка, ну-ка, интересно, — Еремей внимательно посмотрел. — Видел я такие…

— Не такие! — возмутилась она.

— Но похожие.

— У меня удобнее, — настаивала Дуня.

— Может и так, — не стал спорить Еремей и перевернул листок. На обратной стороне были изображены разные варианты жилетов из лосиной кожи. Короткие и удлинённые, с рукавами и без, а ещё штаны с кожаными вставками.

— Толстовато для штанов, — потыкал он пальцем на прорисованные вставки. — Из другой кожи надо.

— А другая не защитит от стрел и ударов.

— Так и эта, ежели рубанут…

— А если вскользь?

— Ну, ежели вскользь… А это чего?

— Где?

Еремей показал на нарисованные ремешки.

— По размеру подгонять.

— Думаешь, сумеют наши бабы такое сшить?

— Мама со своими мастерицами всё как надо разрежет, девчонки по меткам сделают дырочки, а бабам останется только всё соединить. Думаю, что самое сложное будет продать.

Еремей задумался, повертел лист с набросками.

— А скамейки твои?

— Одну сделаем, чтобы показать товар лицом, но потом лучше кое-что заказывать у мастеров, а самим соединять детали, покрывать кожей… там надо по-особенному.

— И всё-то у тебя не как у людей!

— У людей всё жёстко, а у меня попа болит без подушек сидеть.

— Жёстко ей! — проворчал Еремей, но не удержался, подхватил внучку, посадил к себе на колени и приобнял. — Ты с князем-то будь осторожней, языком не трепи.

— Да когда я… — Дуня осеклась и уже тише добавила, что всё понимает.

— Князь тебя ждёт, поэтому как приедешь в город, переоденься и подходи ко мне в приказ.

— Хорошо.

Еремей поцеловал внучку в макушку и отправил в дом, чтобы комары не заедали, а сам остался посидеть, подумать, как дальше жить. Если у Милославы получится пошить защитные жилеты, то лучше бы их отвезти в Новгород и там пристроить на продажу. Здесь из иноземцев одни строители, да лекари, а там всякого сброда навалом. У Вячеслава должны там быть знакомцы.

Тут Еремей хлопнул себя по лбу: можно же не в Новгороде, а в Пскове продать! Там Пучинков посоветует, кому выгоднее сбыть жилеты и маленькие креслица для нежных поп! Еремей усмехнулся, вспомнив возмущенное лицо мелкой егозы. Но думы его перешли к Машенькиной судьбе. Надо было определиться с её будущим. Поездка в Псков поможет ударить по рукам или разойтись.

Еремей посмотрел на занимающихся своими делами крестьян. Он понимал, что легко может всех их закабалить, так как никто из них не сможет выплатить ему в этом году сбор, а с него-то княжьи люди своё возьмут. И Дунька в чём-то права, желая дать им возможность заработать. Если крестьяне смогут нарастить жирок, то в следующем году возвернут все долги.

«Если не будет следующего набега», — сам себе буркнул Еремей.

«А мы крепостицу поставим, как Фёдор в начале лета задумывал», — голосом внучки пропищало особое мнение голове боярина.

«Поставим, — не стал спорить Еремей, — а где воёв взять, чтобы защищали её?»

«Удержим поселение, не дадим людям по миру идти — будут деньги на воёв! Сам же говорил, что народ<strong> —</strong> основа всего!»

Еремей прихлопнул комара и придирчиво оглядел держащихся его людей. Права внучка, дельный народец на его земли живёт, но ежели воспользоваться бедой и прижать их, то измельчают они. Может, кто и вырвется от него, да токмо кто вместо них придёт и осядет на земле?

Надо вместе вставать на ноги. Кого он обманывает? Зверя в лесу нет, испугали его, шастая и сгоняя с тихих мест. Поэтому его разрешение бить зверя ничего не стоит. А бревна… так не на продажу растит лес, чтобы жадничать. Если получится хороший торг на игрушках и других Дуниных придумках, то надо дать людям долю, чтобы самое необходимое купили и быстрее на ноги встали.

До приезда Гришеньки боярышня старалась везде поспеть. Надо было разгребать залежи из каменных брусков и начинать возить в монастырь. Яким приноровился быстро и ловко колоть гранит и давно уже встала проблема складирования.

В Дуниных мечтах покупатели должны были сами приезжать и забирать камень, но обстоятельства подвели. Может когда-нибудь так и будет, а пока приходилось выкручиваться. Бабушка Анастасия согласилась оплатить брусчатку только если её привезут в монастырь, и Дуня согласилась, но в имении не хватало лошадей, да и дороги были небезопасны. На камень-то никто не позарится, но могли отнять лошадь и побить возницу. И всё же надо было начинать отправлять в монастырь хотя бы первую партию, а когда возница вернётся, то вторую… так потихоньку-помаленьку всё и переправят. Деньги за этот заказ сильно выручат семью.

Дуняша насела на Фёдора, чтобы он не упускал из виду Митьку с Аксиньей. Им вскоре предстоит работа с шерстью и потребуется рабочее место. Хорошо бы Митьке взять помощников, но Дуня подозревала, что пацан сделает всё, чтобы никого не допустить к своим валенкам. Он ужасно боится конкуренции и того, что станет ненужным, но если валенки станут приносит стабильный доход, то придётся ему подвинуться.

А вот Аксинья в этом плане молодец. Она легко делится своими умениями с девочками и не переживает, что они её превзойдут. Игрушки и безделушки получаются у всех разные, и у каждой мастерицы найдутся свои почитатели. Дуняша, когда услышала позицию Аксинью, то искренне похвалила её. Но Аксинья уже пожила, набралась опыта и давно уже понапрасну не нервничает.

Самым сложным для Дуни было сделать выкройку для жилета. У неё в голове сложился образ мушкетеров из фильмов, но там всё выглядело элегантно, а у неё в качестве материала была толстая шкура и появившиеся сомнения на счет её защитных свойств. Поздновато было сомневаться, так как деньги за шкуры были отданы… несущественные, даже смешные, но сейчас очень нужные. Дед поверил ей, и нельзя было оплошать.

Дуня несколько раз перерисовывала жилет, прежде чем начать строить выкройку для трёх самых популярных размеров (на её взгляд). Мама ей помогала и подсказывала, так как кожаный жилет не был новинкой в защите воина, но жилет из лосиной или из воловьей шкуры никогда не отличался изяществом, а Дунина модель претендовала.

Понравится ли она воинам? Милослава не могла предугадать, но на всякий случай решила сшить такой жилет для мужа. Его можно носить, не снимая, и быть может, он убережёт Вячеслава от стрелы или брошенного из-за угла ножа.

Дуня была счастлива, что мама с Машей приняли активное участие в разработке жилета, так как у неё совсем не оставалось времени, чтобы смастерить из бересты лекала для составных частей дивана и стульев. В деревне все умели работать с деревом, но требовалось точно сказать, а лучше показать, что нужно вырезать. Возня деревенских с игрушками обогатила крестьян в плане опыта. Теперь в каждой семье знали и умели не только вырезать что-то из дерева, но и шлифовать его, пропитывать маслами и подкрашивать. Даже появились свои секреты. Но Дуне требовался аккуратный работник с прямыми руками, жестко соблюдающий размеры. А так ничего сложного в производстве мебели не было. И Фёдор быстро указал на подходящую семью.

Дуня была довольна. Она всем нарезала задач, и никто не остался без дела. Мама и Фёдор теперь только за голову хватались, так много забот вдруг свалилось на них, а Дуня продолжала ойкать и вспоминать то про яблоки, которые привезут, то про заготовку на зиму лесных даров, рыбы, овощей…

На свой огород и маленькое поле она смотрела с сожалением. В засушливые дни грядки пересохли, а крутившиеся рядом тати не дали спокойно всё полить, а вот поле… там получился роскошный по местным меркам урожай, но вовремя снять его не смогли. Кое-что Митьке удалось подобрать на посев в следующем году, но не более.

И всё же отбор крупного зерна для посадки и разнообразная подкормка почвы для всех оказались очевидны. Оставалось только выжить, встать на ноги и с новым опытом взяться за дело, а опыта у всех вдруг стало копится много и всякого разного.

Каждый вечер во дворе разгорались споры о том, как и чем дальше жить, и потихоньку вырисовывался план. Боярыня Милослава хваталась за голову, управляющий Фёдор посмеивался, а Дуня испытывала глубочайшее удовлетворение. Ей нравилось, что у людей появился выбор и возможности, а главное, вера в свои силы и надежда, что всё получится. А то отчаялись, понимаешь ли!

Перед отъездом Дуня померила сшитую из шёлка новую сорочку и нарядный летник. Его в девичестве носила Милослава, потом он достался Маше и был ей велик, но на семейном совете дружно решили перешивать его для Дуни, чтобы она не опозорилась перед князем и боярами.

— Красиво, но тяжело, — вздыхая, жаловалась Дуня. Летник сделали меньше размером, а споротые с лишней ткани жемчужинки добавили в центральный узор. — А что мне на голову надеть? Венец ещё рано, а ленты как-то просто будет…

Милослава схватилась за голову и бросилась к своему сундуку.

— Вот, ободок наденешь, чтобы волосы ветром не растрепало.

— И всё? А серебряные висюльки?

— Сгорели, — расстроилась Милослава, — не восстановить.

Дуня тоже расстроилась: ей очень нравилось мамино очелье.

— Евдокия, всё помнишь, как перед князем стоять?

— Да-да, войти, поклониться, глаза в пол и молчать пока не спрашивают, — скривившись, повторила она наставление.

— Не забудь.

Дуня закатила глаза и вдруг встрепенулась:

— А целовать меня будут?

Милослава с Машей опешили, а Ванюша захихикал.

— Зачем тебя целовать? — растеряно спросила мама.

— Ну-у, ты же целуешься с гостями, — неуверенно пояснила Дуняша, до сих пор не разобравшаяся в ритуалах с лобзаниями. Гости целовали Милославу в уста сахарные при отце, когда она подносила им чарочку. Дуне казалось это нарушением личных границ, но тут и мужчины могли смачно расцеловаться друг с другом, поэтому она и уточнила, чтобы морально подготовиться и не морщиться.

— Ах ты! — Милослава сорвалась с места, но Дуня быстро отбежала. — Стой! Летник испортишь!

Дуняша затормозила и оглянулась. Милослава остановилась и, беззлобно погрозив кулаком, велела раздеваться и идти спать.

Рано утром заматеревший за прошедшие месяцы Гришенька подхватил её на коня и повёз в город. По пути Дуня немного покапризничала из-за ужаснейших неудобств и даже в знак протеста какое-то время бежала рядом с конем, как писалось о предках в летописях.

Да, было такое, бегали!

Но стало только хуже и пришлось поддаться на Гришкины уговоры, смириться и трястись на коне. Слава всем дорожным духам, но через несколько часов она оказалась дома. Если сравнить с тем, как обычно приходится тащиться на телеге или в возке, то скакать на коне даже в виде балласта оказалось лучше.

Во двор Дуняша вбегала с волнением. Новехонький дом стоял на месте старого и был точь-в-точь, как прежний. Дворовые, увидев её забегали, засуетились, а Дуня стремительно поднялась на крыльцо, вошла в дом и огляделась. Внутри было пустовато и светло. Дерево ещё не успело потемнеть и пахло приятно. Часть окон была затянута чем-то непонятным, а часть слюдой.

— Боярышня, радость-то какая! А я уж давненько велела водички для тебя согреть, чтобы ты обмылась с дороги, — произнесла ключница и подала ковшик с квасом.

Дуня должна была принять его при входе, но понеслась смотреть. Стало неловко. Испортила такой хороший ритуал! Выпила квас, облизала губы и подошла к ключнице, чтобы обнять.

— Я скучала по тебе, по всем нашим… — обронила она, а когда увидела заблестевшие глаза маминой верной помощницы, то чмокнула её в щеку и побежала смотреть свою горницу.

Там на полу была расстелена постель, а матрас был травяным. Только подушка осталась пуховой. Окошко вновь было маленьким и закрывалось деревянной планкой, как во всех простых домах. У деда не хватило денег на слюду, на кровать, стол и полки. Дуня быстро оббежала остальные помещения и поняла, что единственный стол во всем доме стоял внизу в общей горнице, и даже на кухне вместо стола стояли короба, накрытые парой досок. Всё это удручало, но если игуменья Анастасия рассчитается без обмана, то ста рублей хватит, чтобы обустроить дом и сшить Маше новую одежку для поездки в Псков.

Когда Дуня освежилась и перекусила, то во дворе уже стоял возок.

— У наших соседей, которые напротив живут попросили, — пояснила ключница, усаживая Дуню внутрь и залезая следом. — Провожу тебя вместе с боевыми, а там уж батюшка наш Еремей Профыч скажет, что делать и куда идти.

Дуня чинно села на лавку и сложила руки на коленях. Её нарядили, причесали, измучили наставлениями, словно она не знает, как вести себя в гостях.

А главное, все как один талдычат, чтобы помалкивала! А как молчать, если князь поговорить хочет?

Да и какая польза молчать, если предоставилась возможность что-то сказать?

А с другой стороны, князь явно симпатизирует тихим и скромным женщинам. Его жена сделала ставку на это и не прогадала. Так что не зря все дают совет помалкивать.

Дуня хмурилась и из-за неразрешимой проблемы: молчать или говорить?

Ступить во двор Кремля после всех событий было… торжественно и приятно. Она только сейчас осознала, что идёт вся такая нарядная и красивая, а её врагиня княгиня захлебнулась в своей злобе. А осознав, Дуня просияла и зашагала победительницей, улыбаясь и желая здоровья всем тем, кто улыбался ей в ответ, а когда её спрашивали, куда она идёт, то честно отвечала, что князь посоветоваться с ней хочет, как дальше жить.

Ну-у, она имела в виду, как дальше жить Дорониным, но не исключено, что люди понимали по-своему.

— Борис Лукич! — закричала Дуня, увидев дьяка разбойного приказа издалека и поспешила к нему. — Как поживаешь? — вежливо спросила она.

Дьяк улыбнулся ей в ответ и прищурившись, оглядел её, поцокал языком и выдал:

— Ишь, красавица какая стала! Сияешь ярче солнышка! А поживаю я неплохо. Разбойников нынче много и служба моя процветает.

— Эх, хоть кому-то обилие татей в радость и к доходу. А нас пограбили и ещё раз пограбили, а потом вновь ограбили, — доложила боярышня.

— Слышал я, — сочувствующе покачал головой Репешок.

— Люди злы у нас…

Дьяк выгнул бровь, ожидая к чему ведет маленькая Доронина.

— Денег-то нет… — к чему-то пояснила она и в своей манере развела руками. Очень забавно это у неё получалось, но дьяк выжидал.

— Вот я и говорю, что коли бы за разбойников деньги платили, то народ сам бы татей в лесу поймал и к тебе привел, как телков на верёвочке.

Борис Лукич приоткрыл рот и захлопнул. Потом пощипал куцую бороденку и вновь собрался что-то сказать, но получилось не сразу. Прокашлявшись, он уточнил:

— А ежели невиновных начнут в приказ сдавать?

— Так надо список разбойников вывесить, — с радостью пояснила она ему, как несмышленышу. — Вот, к примеру, посылаешь ты человечка туда, где было нападение. Он опрашивает свидетелей и выясняет, что татем был бородатый муж, крепкого телосложения. Волос курчавый, тёмный, глаза тёмные и цепкие. Особые приметы: шрам, кривая улыбка, большой размер ноги, неопрятная одежда, грубый голос, нечищеные зубы и дурной запах изо рта…<br> Дуня задумалась, но быстро осознала, что не знает, какими ещё могут быть особые приметы. Ежели бы заранее всё обдумать, а получилось спонтанно.

Дьяк уже пришёл в себя, усмехнулся, подумав о своём, но демонстративно обреченно махнул рукой:

— Ничего, кроме суматохи, не получится!

Дуняша поникла. Ей казалось, что она подарила отличную идею! В конце концов идея о вознаграждении за поимку преступников взята не только из книг, но и из жизни.

Борис Лукич мысленно взвешивал Дунькину идею, находил минусы и плюсы. Описание у крестьян получить невозможно, но если искать не лесного татя, а проворовавшегося на месте службы человека, то будет и описание, и награда.

— Что-то в твоей идее есть, — отстранённо произнёс дьяк и подмигнул ей.

Дуня раскрыла глаза, а потом понимающе улыбнулась. Где-то, как-то Репешок использует её подсказку и можно считать её в некотором роде благодетельницей, а это плюсик в карму.

— Как дела у Анисима? — сияя, спросила она. — Он мне саженцы своей яблоньки обещал укоренить… — она не договорила, увидев, как преобразился Борис Лукич.

— Так это ты!? — непонятно воскликнул он. — Такого работника потерял! — он побагровел и даже погрозил кулаком.

Дуня отступила на шаг, но дьяка было не остановить:

— Татей сажать некуда, везде саженцы стоят! Откуда он их только берет? И всё таскается с ними, как с детями малыми, пересаживает, переставляет с места на место! Корешки, веточки, клубеньки… тьфу! Был суровый муж, стал… говорить стыдно!

— Ну надо же, — всплеснула руками Дуня и сделала пару шажков назад, — пойду я, меня князь ждёт.

— Тебя дед ждёт, — рявкнул ей Борис Лукич и показал рукой на подошедшего Еремея.

— Дунька, ты чего здесь? Гришка прибежал, сказал, что ты кругами ко мне пошла, а ключница наша стесняется тут показываться.

Дуняша картинно развела руками и просияла:

— Деда, по мне тут все соскучились… не могла же я мимо пройти! Надо же себя показать, на людей посмотреть!

— Пошли уже, — велел Еремей и повёл внучку во дворец.

Там их встретили и проводили в небольшую горницу. В этой горнице они просидели не меньше часа и когда Дуня уже вся извелась, то позвали в княжеские палаты.

Она вошла и завертела головой, зная, что эти палаты не сохранятся для потомков. Её заинтересовала роспись на стене в виде птиц с женской головой, смешными львами и крупными диковинными цветами. Мелькнула мысль, что церковь ни слова не сказала против птиц-мутантов и широко улыбающихся львов, но это уже дело прошлое.

Дед сделал несколько шагов, поклонился. Дуня держалась рядом и повторяла за ним.

— Пройдите ближе, — велел князь.

Дуня с любопытством разглядывала нарядно одетого великого князя, пока он вежливо говорил о каких-то делах с дедом.

Иван Васильевич восседал на стуле, который надо было считать троном, и уточнял о выплатах его дружине. Дуня думала, что это надолго, и чтобы не пялиться на занятых беседой князя с дедом, изучала, чем застеклены окна, как сделан подоконник, каким маслом могли покрыть пол, что за подсвечники стоят…

— Так значит это ты придумала сделать перья для письма из металла? — вдруг обратился князь к ней.

Дуня встрепенулась, хотела бойко ответить, но дед осадил её взглядом, чтоб не забывалась и она, опустив глаза, просто кивнула.

— Знаешь ли ты, что твоя придумка может много денег принести?

Дуня опять, не поднимая глаз, кивнула.

— А чего ж ты игуменье всё отдала? — поддел он её. Ну точно, поддел! — Или думала, что она озолотит тебя?! — с насмешкой спросил её князь и Дуня сразу же отреагировала. Она вскинулась, ударила себя кулаком в грудь:

— Да я… — но тут дед дернул её за рукав, и она пробубнила:

— Так получилось.

— Хм, — Иван Васильевич смотрел на неё, а она разглядывала носы своих туфелек.

Точнее, не туфельки, а войлочные тапочки с подошвой из лосиной шкуры. Наспех успели расшить цветными нитками и получилось красиво. Даже краше, чем если бы бисером вышивали. Его поди разгляди, а толстые цветные ниточки хорошо видны. Дуня разглядывала вышитые цветочки и совершенно не понимала, как надо вести себя. Вот князь даже не заморачивается в этом вопросе, а она вся в сомнениях! А он продолжал говорить и даже будто бы упрекал её:

— Настоятельница снизила стоимость на перья и говорит, что теперь может делать их сотнями. Мне донесли, что у неё есть секрет по их быстрому изготовлению.

Дуне потребовалось мгновение, чтобы сообразить о каком секрете идёт речь, и она невольно расплылась в улыбке, сообразив, что сейчас её будут расспрашивать об этом секрете. Настроение поднялось и она, приосанившись, выжидающе и многозначительно посмотрела на князя. Тот хмыкнул:

— Вижу, что знаешь.

— Ведаю, — чинно согласилась она и на всякий случай склонила голову. Мол, смотри, какая я приличная и хорошая девочка!

— Скажешь?

Дуню разрывало на части. Одна стремилась выдать все секреты и получить тысячу… сотню… ну, хотя бы одну благодарность и оказаться на хорошем счету. Другая напоминала, что семья в беде, а прижимистый князь скорее сочтёт её за дурочку, не умеющую вести хозяйство, если она за так рассекретится.

— От чего же не сказать, — медленно протянула она, проследив за полетом тяжёлой жирной мухи. Как ни странно, но этот летящий бегемот помог ей успокоиться. — Скажу… когда смогу продать всю брусчатку, — значительно закончила она, а потом добавила, чтобы князь точно понял, что ей необходим тот, кто разрешит её проблему с продажей:

— А то дед доверил мне дело, а я никак не могу справиться с ним.

— Дунька! — осадил её Еремей, но она по его тону поняла, что дед ради приличия строжил её. Он же тот ещё прохиндей и сейчас просто боится за неё, но одобряет её заход.

— И сколько у тебя брусчатки?

— На двести рублей скопилось, — Дуня взяла с запасом. Если получится выбить заказ, то за месяц-два-три Якимка заготовит недостающее.

— Дороговато.

Дед тут же согласно закивал, показывая, что солидарен с князем. Уж ему ли не знать, какая прорва денег уходит на содержание войск, а поступлений мало, иначе бы князь не хватался за продажу перьев для письма. Князь даже поспорил с церковью насчёт приоритетного права на продажу, поставив перья в ряд с осетровым клеем, поташом, ревенем и соболиными мехами. Но загвоздка была в том, что изготовление перьев можно повторить, и только секретное преимущество в их производстве позволит получать доходы не один год.

Тут у Еремея защемило сердце. Такие деньжищи проплыли мимо его семьи! Оно, может, и к лучшему, поскольку у него не хватило бы сил развернуть дело и торговлю, но ведь жаль! И тут раздался возмущенный вопль внучки:

— Так я предлагаю покрытие для дорог на века! Это ж какая экономия получается?

— Может, и так, — миролюбиво согласился князь, но тут же с долей сожаления, совершенно неискреннего, поделился своими проблемами: — У меня впереди стройка намечается и брусчатка мне сейчас не нужна.

«Вот ведь сквалыга…» — мысленно возмутилась Дуня, но сдаваться не стала. Князь смотрел на неё с любопытством и явно ждал, что она ответит. Ему было забавно и интересно.

— Можешь не брать брусчатку, — обиженно ответила она и увидела, что Иван Васильевич выгнул красивую дугообразную бровь. — А просто наградить за вклад в развитие торговых отношений.

Он хмыкнул, но прежде чем его дьяк отвесил внучке подзатыльник, а он уже собирался, ответил:

— Не привык я деньгами разбрасываться.

«А то не видно!» — невольно поддакнула мысленно Дуня, а вслух с видом всё сделавшей для соглашения и не получившей ни шага навстречу, обиженно протянула:

— Ну, тогда я не знаю, — Дуня в этот раз не только развела руками, но ещё и возмущенно сложила их на груди. Дед тихо зашипел что-то по-гадючьи, но Дуня этого языка не понимала и протестующе вздёрнула подбородок.

Князя же, похоже, забавляло увиденное. Особенно его впечатлил вид побагровевшего дьяка. А люди говорили, что его ничем не проймёшь!

— Еремей хвастал, что ты лепые картинки пишешь? — неожиданно перескочил на другую тему Иван Васильевич. — Правда ли это?

Дуня кивнула, но спохватившись, ответила, как положено:

— Да.

— А боярыне Кошкиной всю нашу Москву на стене изобразила?

— Точно так, — чуточку настороженно подтвердила и этот факт.

— А мой Кремль можешь написать?

— Э, таким какой есть? Это непросто… тут всё вразброс, — задумалась Дуня. — А ты, княже, что же, хочешь на память себе прежний вид Кремля оставить?

— Не понял?

— Ну, ты же говоришь, что Кремль по-новому застраиваться будет, вот я и подумала, что хочешь на бумаге запечатлеть все имеющиеся на сегодняшний день избы во дворе.

— Ишь ты, действительно думаешь ты как-то иначе. Но нет, мне недосуг мается ерундой, которая не представляет для меня ценности. Я хочу, чтобы ты нарисовала мне Кремль таким, каким он может быть. Как Москву на стене Кошкиной изобразила.

— Ах, это? Так я запрост… — Дуня закрыла себе рот руками и приняв задумчивый вид, важно протянула: — Да, по сложности как раз на двести рублей потянет. Это же не один рисунок, а много…

Князь засмеялся и подавшись вперед, повелел:

— Беру у тебя брусчатку на двести рублей и твои росписи в придачу. Если они мне понравятся, а мой архитектор признает их годными, то получишь за них два рубля.

— Да как же так! Это же грабе… — дед всё-таки пнул её, и Дуня вмиг переориентировалась: — Двадцать рублей за мои рисунки! Я всё же боярышня, а не мастеровой, каких тысячи в округе.

— Хорошо, двадцать. И не затягивай!

Доронины поклонились и уже собрались уходить, как князь вспомнил:

— Дуня, ты забегай… поиграть с Ванюшей. Да и Марьюшка о тебе спрашивала.

Дуня просияла и с поклоном ответила:

— Спасибо за приглашение, забегу, поиграю, проведаю.

— Вот и ладно. Теперь иди.

Еремей в третий раз рассказывал ключнице, как князь по-семейному приглашал Дуньку забегать в Кремль:

— Я там чуть душу богу не отдал, а ей хоть бы хны! Стоит, пыхтит, глазищами сверкает и торгуется с Великим князем! — боярин хлопнул ладонью по столу, не в силах выразить только словами всю ту гамму эмоций, что он испытал давеча. — А когда я уходил, то князь и говорит мне: «Для наших детей мы собираем свои земли воедино. То тяжкий труд, но когда я вижу задор на их светлых ликах, стремление к познаниям, бережение к семье и дому, то верю, что не зря кровь и пот проливаю».

На этих словах Еремей с ключницей промокали глаза платочками. Но Дуня не сомневалась, что больше всего душу её деда грело его повышение в статусе. Князь всех дьяков, возглавлявших приказные избы, поставил в один ряд с думными боярами и немного прирезал им земли к имеющимся владениям. Теперь к имению Дорониных примыкало болотце с чахлым леском.

Кстати, когда дед хотел Дуню спровадить в имение под догляд Милославы, то та чуть не лопнула от возмущения. Князь же поручил ей работу над проектом будущего Кремля! Да и княжеская семья, оказывается, скучает по ней. Против таких аргументов деду нечего было возразить.

И теперь маленькая боярышня начала ходить в дедов приказ, как на работу, садиться за его стол и чертить там свои проекты. Сначала она честно поделила стол пополам, потом прихватила себе дополнительную четвертушечку, потом ещё немного, а после и вовсе…

— Вот мать приедет, высечет тебя, чтобы меру знала! Это ж надо: родного деда выселила из приказа! — ворчал Еремей, перебираясь в помещение к своим помощникам.

Они поначалу напряглись, но вскоре на их головы посыпались плюшки в виде дополнительных свечей, переделки столиков для письма в полноценные столы, новые порции чернил, стопки бумажных листов… всё это было приятным излишеством, которое можно сбыть на стороне и получить дополнительную копеечку.

Дуня занимала дедов стол только в утренние часы, а потом убегала по своим важным делам. Она носилась по всему Кремлю с тетрадкой под мышкой и смотанной веревкой на локте, а рядом с ней вышагивал княжич со своими приятелями. Их шумная компания занималась измерением территории Кремля, а также вычисляла размеры свободных мест для будущих построек.

Иногда Дуня словно бы задумывалась и улыбалась. Княжич начинал выпытывать у неё причины, но разве могла она сказать, что счастлива от того, что идёт в компании, а все встречные-поперечные здороваются с ней, и многие из них знают, как её зовут. Она живет так полно и ярко, что случись что, то о ней не забудут на следующий же день, как в прошлой жизни. И эта глупая мысль, родившаяся из страхов прошлого, действовала, как волшебный пендель.

— Всё хорошо, — отвечала она княжичу, радостно сверкая своими глазищами.

Но на этом её инициатива не ограничилась. Дуняша, как и обещала, навестила Великую княгиню Марию Борисовну, сообщила ей о порученном деле и стала задавать вопросы.

— Какие здания должны стоять под защитой стен?

Мария Борисовна призадумалась и не сказала ничего нового. Она назвала княжий дом, детинец, оружейную и дома первых бояр. Тогда Дуняша зашла с другой стороны:

— Что важно для князя и что служит подтверждением его власти?

Княгиня вновь начала говорить о привычном для всех князей: монеты в сундуках, шубы, реликвии.

— А под чьим надзором должен быть двор, где чеканят монеты?

И вот тут Мария Борисовна надолго задумалась. Каких монет только не было в ходу! Псковские, новгородки, московки и иноземные… а серебряные рубли-слитки! Муж не раз говорил, что как только объединит земли Руси, то запретит денежный разгул и введёт строгий учёт. Но ведь это непросто! И неплохо бы уже сейчас заложить фундамент (хотя бы в мыслях) для современного монетного двора.

— Дуняша, выдели-ка место на своем плане для избы, где будет храниться казна и чеканиться монета.

Дуня важно кивала и дальше спрашивала, втягивая Марию Борисовну в княжьи дела. И получалось так, что вроде бы княгиня не вмешивалась в дела мужа, но очень удачно учитывала его интересы и поддерживала. Мария Борисовна даже не сразу заметила, что словно бы приподнялась и стала по-новому оценивать княжеский статус. Она увидела, что муж по своим помыслам и делам перерос княжескую одежку и даже величание его Великим князем уже мало ему, тем более братья в отместку велят величать себя так же.

— Надо бы ещё поставить в Кремле небольшой дворец для приёма иноземных послов, — вырвала княгиню из дум Дуняша и они погрузились в новые обсуждения.

Близкие боярыни помалкивали, но всё слушали и запоминали.

К сожалению Дуни и Марии Борисовны, её подруга Наталия Полуэктова тоже сидела молча. Она вернулась к своим обязанностям и всячески старалась быть полезной княгине, но больше никто не видел, как она улыбается. Вместо смешливой молодой боярыни все видели рано постаревшую женщину, собиравшуюся постричься в монахини.

Дуня не решилась у Наталии напрямую спрашивать, почему, победив, она хочет укрыться от жизни, но узнала о причинах из уст сплетниц. Оказалось, что муж рад, что всё закончилось и жена возвысилась, а вместе с ней все Полуэктовы, но мужского влечения у него к покалеченной Наталии не стало. Она понимала его, потому что не требовалось зеркала, чтобы увидеть своё исхудавшее тело, остающиеся на подушки клочки волос и слышать девок, что шепчут по углам о том, что их боярыня всего лишь тень от себя прежней.

Дуня жалела Наталию, но помочь ничем не могла. В качестве подружки она не годилась ей из-за возраста, да и дружеское участие проявляла Мария Борисовна. Она действительно заботилась о Наталии и не оставляла надежды включить её в круговорот жизни. Единственное, что могла Дуня сделать, так это посоветовать через княгиню знакомую лекарку. Катерина подскажет, какие травы надо принимать Наталии для восстановления и поработает с её энергией.

Вот так, раздав прошеные и непрошеные советы, Дуня продолжила работу над проектом. Бояре волновались, гадая, уж не собирается ли мелкая Доронина всех выселить из Кремля, и если бы её не сопровождал княжич, то строго поспрашивали бы её.

Наконец настал тот день, когда подготовительная работа была завершена и Дуня взяла самый большой лист, чтобы начертить общую схему будущего Кремля. Она лёгкими штрихами обозначила необходимые здания, но как ни старалась, а втиснуть всё не смогла. Конечно, мыслей о выселении наипервейших бояр у неё не было, точнее, мысли были, но только в качестве мечты. Однако надо было всё задуманное разместить, чтобы не выставить себя пустомелей перед княгиней!

И тогда Дуня решила, что надо расширяться.

Пришлось вновь выбежать за стены Кремля и посмотреть чьи дома можно пустить на расселение. Бубня ругательства на мешающих её планам дворы бояр, она смотрела, кому не повезёт из горожан. Ею был выбран участок в западном направлении. Если князь согласится и расширит территорию Кремля, то всё ею задуманное влезет и ещё останется место для стройки будущими правителями.

Разобравшись с общим планом, Дуня взялась за архитектуру будущих зданий. Она ничего не стала придумывать, когда рисовала собор. Это был обобществленный образ всех тех соборов, что позже так или иначе будут простроены в Кремле. Тоже самое получилось с грановитой палатой, которую должны будут построить ещё при жизни князя. Правда, сначала строительство ждут неудачные попытки возведения собора, который обвалится при землетрясении, но потом Иван Васильевич пригласит итальянцев, и они многое ему построят. Дуняша немного предвосхитила всё это и создала наброски того, что ещё только будет. Еле удержалась, чтобы не подарить москвичам питерский Исаакиевский собор или адмиралтейство, но казна такое не потянула бы.

Ещё боярышню царапал тот факт, что история изменилась, и второй жены у князя не будет, а похоже, что именно она пригласила или намекнула пригласить итальянских архитекторов. Ну, а тут Дуня жирно так обратила внимание на зарубежных зодчих и даже подготовила Ивана Васильевича к тому, что он может ожидать-потребовать-построить.

Дуня рисовала много и не раз ещё бегала к княгине, чтобы посоветоваться. Так на плане появилась резиденция княгини, семейный дворик, новые постельные хоромы… Много места заняли патриаршие палаты. Это же не только дом для главы церкви, а место встречи для важных лиц, библиотека, хранилище реликвий, переплётная мастерская, кладовая церковной утвари и прочее, прочее.

Получалось здание поболе княжеского дворца и тогда Дуняша из принципа расширила место жительство князя. Она пристроила дворец для заседания думы, сделала тайный переход к оружейному дому, а рядом поставила дворец для приказных учреждений, казарму для личной дружины, библиотеку, монетный двор, хранилище, дворец для учёбы боярских детей, место для тренировки дружины и ремесленный ряд, который работал на князя и его дружину. Фу-у-ух! План вышел не идеальный, но зато у князя будет от чего отталкивался.

В Дунином видении будущего Кремля прослеживались нотки итальянской архитектуры. Прямые линии, колонны, большие окна… это не понравится Иван Васильевичу хотя бы потому, что небезопасно было делать большие окна и их нечем стеклить, но ей же велели проявить фантазию!

Дуня увлеклась и прорисовывала внутреннее убранство, расширяя понятие о мебели и надеясь, что её первый диванчик с десятком стульев придётся в тему. А нежданный визит Анисима с яблоневыми саженцами, которые он укоренил в мешках с землей, чрезвычайно обрадовали боярышню, и она тут же дополнила свой проект пометками о посадке деревьев, которые следовало сажать по линеечке вдоль всякой улицы.

Анисим был счастлив, что угодил с подарком и нашел благодарного слушателя по его садовым делам. Дуняша порекомендовала ему съездить в женский монастырь и посмотреть на то, как монахини украсили двор, создали большой цветник и какой у них садик из лекарственных растений.

— Там очень красиво и с каждым годом будет всё краше, — вдохновенно рассказывала Дуня, не замечая, что помимо Анисима её с интересом слушают служители дедова приказа. — А ведь такое же можно устроить на крошечном дворике. Пусть будет всего один ряд из цветов, но он тоже порадует глаз. Да ещё можно же сделать крепления на заборе, чтобы повесить на них ящички с землей и посаженными в них цветами. Представляешь, вместо корявых жердин твои глаза будут видеть разноцветный ковер из ромашек, васильков, ноготков и колокольчиков!

Озадачив Анисима новыми идеями, Дуня продолжила работу над проектом. Всё же князь обещал купить партию брусчатки и если это приплюсовать к тому серебру, которое должна заплатить игуменья, то можно будет не только пережить зиму, а укрепить имение, вложиться ещё в какое-нибудь дело и выгодно представить Машу во Пскове, раз уж сестре нравится Ванечка Пучинков.

И чего она в нём нашла? Дуняша тоскливо вздохнула, представив, что через несколько лет Маша может уехать в другой город, и вряд ли уже вернется даже погостить. А вдруг у неё не сложится? Или вдруг она разочаруется, а поддержать её будет некому? Может же ещё заболеть и будут её там лечить иноземные лекаришки! Дуня постучала по столу, сплюнула через плечо и вновь вздохнула. Боязливо посмотрела на икону и попросила прощения за суеверие. Народ уверен, что плюнуть лишний раз за левое плечо не грех, но вдруг кого не нужно заплевала.

— Ты чего? — воскликнул ворвавшийся в приказ княжич.

— А! — отмахнулась Дуня. — Грущу.

— Ты не грусти, а работай! — строго повелел Иван Иваныч и подвинул к себе листки.

— Пф, — фыркнула боярышня и возмущенно на него уставилась.

Княжич был в восторге от сопричастности к Дуниной работе. Он не ожидал, что всё будет так серьёзно и сложно. Беготня с веревочками, которая понравилась его товарищам, оказалась самой простой задачей, а вот рассуждение о том, что должно находиться на защищённой территории, а что — нет, вызвало у него энтузиазм и серьёзнейшие споры.

Хотя в споры погрузился весь город. Слухи о создании плана будущей перестройки Кремля, возможное выселение бояр или выкуп земли у горожан, живущих поблизости от Кремля, множились. Беспокойство нарастало и закончилось всё тем, что на приём к князю собрались выборные из разных концов города за разъяснениями.

Великий князь принял подарки, всех выслушал, успокоил и отправив восвояси, устало прикрыв глаза. Ему преподнесли меха, и теперь не надо было ломать голову, что подарить прибывшим послам. Легко пришло — легко ушло… хотя послам хватит и половины. Их много, и не напасешься на них добра! А девушки Марьюшки лучше придумают, куда пристроить оставшуюся рухлядь.

В последнее время ему хорошо было дома. Жена улыбалась и вдохновенно рассказывала об участии в планировании будущей перестройки Кремля.

— Как ты хорошо придумал озадачить маленькую Доронину. Она такая выдумщица! Её мысль летает и не видит границ. Жаль, что многие её придумки неисполнимы, но теперь я знаю, о чём мечтать, — говорила ему жена.

Иван Васильевич улыбнулся. Марьюшка сказала, что если он согласится ставить ей отдельные палаты, то она там развернёт большую мастерскую и можно будет шить и расшивать в ней одежду для его воевод.

Ему понравилась идея жены нарядить воевод единообразно, чтобы все сразу видели, что едет московский воевода. И одежку эту они должны будут заказывать себе в Кремле. Ну а сын, как всегда, радовал князя живым умом и тягой ко всему новому. Наставники недавно жаловались, что не справляются с его любознательностью, а вот когда рядом с ним мелкая Доронина, то у мальчишки не хватает сил ни на вопросы, ни на шалости. Она его так загоняла вместе со всей его командой, что ни о чём другом думать не может. И вечером только и разговоров о том, как всё может быть красиво, если бы Дунькин проект был бы осуществим.

Ванюша с жаром доказывал, какими надо строить стены и башни, чтобы враг не проник на территорию Кремля, оправдывал строительство двух-трехэтажных каменных зданий с большими окнами и только не знал, где взять денег на всё это роскошество и как не замерзнуть в этих дворцах.

И всё равно князю нравилась эта суета и он ценил каждый день, зная, что вскоре ему придется вновь идти в поход и решать вопрос с Казанью, с новгородской, псковской республиками, а там и с вятичами надо что-то делать. Но это всё дела известные, а вот к чему приведёт разгоревшаяся война хорватов и валахов? Куда вновь выдвинулись османы? Чем закончится смена власти в степях? Ещё и персидские купцы спрашивают о возможности принятия их посла. А что толку, если до княжества с их стороны доходит только каждый второй, если не третий караван? Весь Кавказ охвачен войной!

А Дуня вдруг поняла, что лето уже пролетело, и даже день заготовки капусты остался позади, а она хотела испробовать новый рецепт. Из имения деду прислали весть, что у них всё завалено яблоками, которые везут из монастыря обратным ходом, и Федор не знает, что с ними делать.

— Да как же это… — расстроилась она. — Я же сказала, снять кожицу, порезать на ровные дольки и сразу сушить, чтобы не потемнели! Ох уж этот Фёдор! Не верит, что их можно будет продать. Привыкли видеть в продаже мешки сушеных яблок за копейки, а невдомёк, что есть города, где яблочки сильнее ценят, чем у нас.

— Боярышня, чего бормочешь? — спросила ключница.

— Да вот, Фёдор жалобную весточку прислал, а я ему всё подробно обсказала до отъезда.

— Так по-своему хочет сделать, вот и пишет нашему батюшке, надеясь, что тот сжалится и даст разрешение на своеволие.

— Ух я ему! — Дуня погрозила кулаком и собралась бежать писать Федору гневное письмо, но ключница успела схватить боярышню за рукав.

— Погоди! Успеется! Поешь.

Дуня прислушалась к себе и поняла, что поесть важнее.

— Вот и умница, вот и молодец, — улыбнулась ключница. — А я тебе нарядную одежку приготовила. Завтра раненько в церковь пойдем. Покров Богородицы!

Дуняша стояла в церкви нарядная и благожелательная. Из-за того, что статус деда повысился, то расположилась она теперь не в толпе, а впереди, и никто на неё не дышал, не перекрывал обзор и не подпирал сзади. А по окончании службы местный батюшка подошёл к деду, и Дуня слышала, как он расспрашивал его о давнишней истории с той бабой, что изображала слепую. Дед отвечал настороженно, зная, что за внучкой приглядывают. Это внимание ему не нравилось, но Дуньку не только ругали, но и хвалили. Хотя всё равно лучше бы её не замечали!

— А тот парень, что обманом просил милостыню? — спросил батюшка Кирилл.<br> Разговор заинтересовал многих, и Дуня оказалась не единственной, кто подошел поближе, чтобы ничего не упустить.

Боярин Еремей не понимал, к чему ведут вопросы священника. Раньше он не лез в дела Дорониных, зная, что их окормляет отец Варфоломей, поэтому дьяк ответил не сразу. Подбирая слова, он начал издалека:

— Считаю, что Якимка искупил свою вину, встав на защиту невиновных во время пожара и нападения татей.

— Хм, Якимка провинился здесь, а пользу принёс тебе.

Еремей склонил голову, признавая правоту священника и полез за кошельком, но тот неожиданно отмахнулся:

— Пустое. Я рад, что парень не пошёл по кривой дорожке и прижился в твоей семье.

— Прижился, — настороженно подтвердил боярин.

— Хорошо ли он живёт? Нашёл ли ты ему работу по способностям?

Дуня отлично знала деда и видела, что он напряжён. Все эти вопросы к чему-то вели, но пока непонятно. Однако же виду дед не подавал и демонстрировал смирение.

— Внучка моя, Евдокия, научила Якимку камни на кусочки разбивать и теперь это его заработок.

— Наслышан, наслышан, — покивал священник.

Дуня чуть не всплеснула руками.

Ну как у них получается всё про всех знать? Брусчатка ещё возится в монастырь и складывается где-нибудь в уголочке, чтобы следующим летом начать выкладку, а тут уже наслышаны!

— Разумница твоя внучка, — вдруг услышала она похвалу и поймала на себе одобрительные взгляды подслушивающих.

— Чего не отнять, так это наличие свежего взгляда на многое, — продолжал хвалить её священник, но как-то получалось так, как будто не договаривал он воз и маленькую тележку нелицеприятных качеств. Дед тоже это почувствовал и засопел.

— Ловко у боярышни получилось непутевого дурачка пристроить, — тут священник с улыбкой повернулся к ней и жестом велел подойти поближе. — А не поможешь ли ты ещё одному… заблудшему человечку?

Дуня от растерянности только похлопала глазами. Так-то она не против и даже «за», но не все готовы принять её помощь. Это не объяснить, но большинству требуется поддержка деньгами, а вот внутренне перекроиться, увидеть что-то новое в себе и свернуть с наторенной дорожки, чтобы пойти к новой цели… Нет, не каждый это может и хочет делать, а Дуняша чувствовала, что именно так она должна помогать.

— Что за человек? — нахмурился Еремей и пристально посмотрел на батюшку.

В его голове быстро сложилась картинка об отце Кирилле. Ишь как он разговор повёл! Сначала обозначил вину Якимки и повесил на него долг. Столько времени прошло, и никому не было дела до убогого, а тут вспомнил. Потом Дуньку коряво похвалил. Неужели ей до сих пор припоминают картинки в девичьей?

Еремей перевёл взгляд на внучку, и та сразу замотала головой, показывая, что ни в чём не виновата. Ну, это ещё надо проверить. Анастасия писала, что их монастырь за короткое время навестили сразу два митрополита, бывший и нынешний.

Еремей свёл брови и продолжил сверлить внучку подозрительным взглядом. Она тут же ещё интенсивнее замотала головой, а потом что-то мелькнуло на её лице, и она уставилась на него, часто-часто заморгала и неловко пожала плечами.

«Так и знал!» — с досадой подумал Еремей и решил сегодня же отписать второй тётке невестки Аграфене, чтобы всё узнать из её уст. Аграфена молчать не будет, распишет в подробностях.

Пока Еремей соображал и переглядывался с внучкой, к священнику подошёл хмурый парень. Он был высоким и жилистым, а бороденка в три волосинки выдавала в нём юношу. Вряд ли ему больше шестнадцати, а скорее всего недавно четырнадцать исполнилось. Дуне приходилось видеть тринадцатилетних мальчишек, выглядевших мощнее и старше, чем этот парень, но у них взгляд был пустоватый. Не дурной или глупый, но в глазах что-то отражалось только когда происходило что-то эмоциональное, а у этого во взгляде сразу прочитывалась злость, цепкость, острота, надменность, осознанная пренебрежительность. Вот такой набор впечатлений он производил, и даже улыбка вряд ли сгладила бы это, но сжатые губы, похоже, не умели улыбаться.

— Семён по прозвищу Волк, сын Григория Волчары, — представил священник парня.

Доронины с удивлением посмотрели на него и недоуменно переглянулись между собой, не замечая, как батюшка усмехается в свою роскошную бороду. Потом Еремей и Дуня уставились на парня, но тот безразлично смотрел на них, и тогда Доронины вернули своё внимание к отцу Кириллу, побуждая его вопросительными взглядами к пояснениям.

В прислушивающейся рядом толпе пошли шепотки:

— Боярин Волчара, сын того самого Порфирия Ловца, что у ныне покойной Витовтовны был ловчим.

— Говорят, что он не только зверей ловил, — шепотом дополнили со стороны. — Лютый был человек, но преданный, как собака.

— Какая собака? Ты чего людям голову дуришь?

— Да тише вы! Порфирия Ловца прислал к дочери Витовт. Боялся за неё, а чего за неё боятся…

— Заткнись! То дела давно минувших дней. Сейчас речь о внуке его идет.

— А зачем Сеньку Волка к боярину Еремею определяют? Сейчас Доронины выше рода Волчары стали.

— Но ниже Порфирия Ловца.

— Ты ещё вспомни, что было при царе Горохе!

Дуне тоже хотелось бы знать, зачем Семёна Волка знакомят с дедом и с ней. Она слышала об этой семье ещё от Кошкиных, когда Петр Яковлевич получил прозвище Нога. Ранние прозвища редкость, но сына Порфирия Ловца ещё в молодости прозвали Волчарой, а его дети продолжили традицию и быстро разделились на Лук, Птицу и Волка. Прозвища охотничьи, сами за себя говорящие

Дуня с новым интересом посмотрела на Семёна. Он ещё слишком юн для прозвища, но сподобился прозваться Волком.

Лицо парня оставалось отстраненным, надменным и злым. Да, он явно был недоволен происходящим. Но это понятно. Народ шушукается без особого стеснения, обсуждая взлёт и падение его семьи.

Вот интересно, почему отче завёл разговор на публике? Дуня посмотрела на благостное лицо отца Кирилла и поняла, что всё им продумано. Оставалось только позавидовать умению некоторых действовать по плану и не сбиваться с него. Это точно что-то врождённое, потому как ей эта способность не даётся.

Пауза затягивалась. Еремей не понимал, что происходит. Причём тут его внучка? Какая помощь нужна юному Сеньке Волку? И каким боком во всём этом участвует священник?

— Ничего сложного от тебя, Еремей, не требуется, — успокаивающим тоном произнес отец Кирилл. — Семёну за дерзость и непокорность назначается послушание в виде охраны твоей внучки. Быть ему кем-то вроде дядьки-пестуна при ней. Помоги, не откажи в милости.

Дуня слушала, открыв рот и даже пропустила, как дед крякнул.

— Ну, ежели так… только я не понимаю… — Еремей вместе с остальными растерянно смотрел на отца Кирилла, надеясь, что тот всё же шутит, но священник лишь отрицательно покачал головой.

— Но как это всё будет выглядеть? И надолго? — спросил Еремей.

— Каждое утро Семён будет приходить к тебе во двор и до вечера следовать по пятам за девочкой.

— Как это по пятам? Она же девочка… пусть Сенька охраняет Ванюшку.

Отец Кирилл нахмурился и настойчиво громко продолжил:

— Следует со всем вежеством за Евдокией и во всём помогает, а когда надо, то защищает.

Дуня расцвела. Это же надо! Да это же вообще!!!

Захлебываясь от эмоций, она уже совсем по-другому посмотрела на молодого боярича. Да с ним за спиной она столько дел сделает! Жаль, что дел не осталось и всё уже переделано, но всё одно здорово!

Дуня умоляюще посмотрела на деда и светло улыбнулась священнику. Ну какой же он человище! Это ж надо такое придумать, а ещё её называют выдумщицей. Да тут революционер, прогрессор, бунтовщик и новатор в одном лице! Вот кто-то на верху схватится за сердце, когда узнает, что придумал отец Кирилл.

Еремей долго мялся, а потом начал угрожать:

— Если из-за него с Дунькой что-то случится, то никого в живых не оставлю!

Лицо священника изменилось, но он быстро взял себя в руки и уточнил:

— Так значит, ты не против?

— Ты не сказал, как долго ему быть при моей внучке?

— Думаю, что полугода хватит.

Еремей нехотя кивнул, а Дуня смотрела во все глаза на личного телохранителя и секретаря в одном лице и никак не могла успокоиться. А от одной мысли, что умненький княжич Иван Иваныч сдохнет от зависти, наполняла её значимостью и важностью. А то ведь достал цитированием писания и всяких философов. Как послушаешь, то дура-дурой стоишь!

Народ загудел, обсуждая необычное послушание. Еремей направился к выходу, а Дуня задержалась. Она же не может уйти без своего миньона. Им же теперь быть как ниточка и иголочка! И тут священник повернулся к Семёну Волку и показывая на Дуню, произнес:

— Если не пройдешь это наказание, то я не знаю какие кары небесные тебя изменят! — прогромыхал он и все затихли, чтобы потом разразится бурей высказываний.

Лицо Дуни вытянулось. Это она наказание, сравнимое с карами небесными?! Люди позади захихикали и началось:

— А что? Она за полгода из Волка агнца сделает! Ты, паря, только бойся её кукишей! А то сунет тебе под нос — и неизвестно, чего будет!

— Под горячую руку ей не попадайся!

— Молоденький совсем! За что ж его так! — всхлипнула какая-то сердобольная женщина.

— Эй, вы чего? — не выдержала Дуня и возмущенно повернулась к людям. — Я же маленькая! — она обеими руками показала на себя. — А вдруг он меня обидит?

— И верно, она же махонькая! А у него взгляд волчий! Люди, чего деется?

— Лютый он, а боярышня какая славная!

Дуня одобрительно кивала в ту сторону, откуда слышались возгласы в её пользу.

Народ входил во вкус, но тут громкий бас священника оповестил:

— Смягчите свои сердца, помогите обездоленным! — и взяв кружку, потряс ею.

Все поспешили на выход. Кто-то кидал полушки в кружку, кто-то пошалил и кинул яблоко, но основная масса вывалилась на улицу и продолжила шумные обсуждения, провожая взглядами боярина Еремея, его внучку и сына боярина Волчары.

Дома сидели все молча.

Глава Дорониных посматривал на навязанного гостя, которого назначили быть дядькой при Дуняшке — и впервые не знал, что сказать. Вроде бы умаления чести в этом нет, но как-то это… шиворот-навыворот. Не бывало такого ранее! Чудит что-то отец Кирилл, но так подвёл к чудаковатой придумке, что ничего против не скажешь.

Отче сказал, что Сенька Волк по велению отца всё лето находился при нём и выполнял самую разную работу, но как не было в нём смирения, человеколюбия и душевности, так и нет.

Еремей понимал Григория Волчару: старый Порфирий Ловец был жестоким человеком и сына вырастил подобного себе, а тот своих сыновей воспитывал себе под стать. Однако с годами Волчара размяк сердцем и, видно, огляделся, посмотрел на тех, кого вырастил и не понравились они ему. Иначе трудно объяснить, отчего Волчара вдруг взялся перевоспитывать младшего сына. И Еремей ни за что не привёл бы в дом Сеньку, если бы отец Кирилл не поручился за него.

— Парень воспринял волю отца со снисхождением, — тихо пояснил ему священник. — Григорий велел ему во всём помогать мне, и тот помогал, не брезговал, но сам словно замороженный.

— А вдруг он мне внучку прибьёт?

— Не бойся. Семён терпелив и не глуп. Он искусный охотник и опытный следопыт, а среди них не бывает заполошных.

— И всё же…

— Ты лучше вот о чём подумай. Твоя внучка обласкана княжеской семьей, но не всем это по душе и особенно её влияние на княжича. Я пресекаю слухи недоброжелателей о Евдокии, но если ты этого не ценишь…

Еремею пришлось спрятать поглубже сомнения и приложить руку к груди, выражая признательность и согласие. А ещё отец Кирилл, усмехнувшись, сказал, что он по примеру его внучки смотрит на проблемы свежим взглядом и внедряет новый подход к пастве. Слышала бы об этом Дуня, то вспомнила бы незабвенного Макаренко и его методы воспитания…

Сеня Волк сидел рядом, не шевелясь и только глаза его быстро пробежались по обстановке, да изредка взгляд цеплялся за промелькнувшую ключницу или расставляющую на столе еду дворовую девку. На усевшуюся напротив Дуньку он старался не смотреть. Поначалу Семён ждал, что хозяин дома сгонит мелкую и велит всыпать ей розог, но тот даже бровью не повёл. Значит, не зря люди болтали, что старый Еремей избаловал свою внучку. У самого Семёна мать никогда не посмела бы сесть за один стол с отцом и сыновьями, а тут…

Шумный вздох Дуньки отвлёк его от дум.

— Деда, ну надо же! — проныла девчонка, всё ещё не веря в то, что праздничная служба в церкви обернулась сообщением о том, что она стала чьим-то наказанием.

— М-да, — выдал Еремей, думая о своём… и все опять замолчали.

— Поснедайте, — раздался голос ключницы Василисы, настороженно косившейся на молодого боярича, сидевшего с неприступным видом.

Дуня посмотрела на него, поджала губы, нехотя поднялась, думая перекусить позже, чтобы не плодить ненужные слухи, но дед решил иначе:

— Куда собралась?

— Так я же это… — она покосилась на гостя и невнятно закончила — второго стола нет.

— Сиди, поешь с нами, — велел он, и ключница сразу же поставила большую тарелку для боярышни. — Семён, тебе подле моей внучки быть, поэтому давай общаться по-домашнему. Мы ещё не обжились после пожара, так что Дуньке моей негде даже присесть…

Еремей чувствовал себя неловко, оправдываясь за нарушение порядка, но тут его взгляд остановился на мявшейся ключнице, и он сердито произнес:

— Васька… хм, Василиса, садись тоже, набегалась поди…

— Да я потом поснедаю, — испуганно глядя на гостя, вежливо отказалась ключница.

— Садись, говорю. Бояричу Семёну я всё объяснил.

Еремей отметил, что взгляд парня скользнул по тарелкам, которые далеко не у всех были в ходу, потом пробежался по плошкам и маленьким кувшинчикам с широким горлом, наполненными томлеными ягодами. Всё было в едином стиле, как любит говорить внучка, и выглядело достойно, хотя стоило копейки.

Она сызмальства приучила всех есть из отдельных плошек, тарелок… даже дворовых. Вот и сейчас ключница, как только дом построили, сразу потратилась на эту ерунду. Но Дуняшка любила глиняную утварь и даже сердилась, когда на стол выставляли начищенные до блеска медные, бронзовые и свинцовые блюда.

Еремей одобрительно кивнул ключнице, увидев, что она велела испечь блины на Покров Богородицы и проследила, чтобы кухарка сделала их кружевными, как он любит.

— Вот приедет Милослава, — продолжил он пояснения для гостя, — закажет новый стол и всякое нужное, тогда разделимся, а сейчас нечего на пустом месте трудности плодить.

Ели молча. За столом это правило соблюдалось строго, но Дуня умела высказаться без слов. Вот и сейчас она сосредоточено заглянула в плошки, где лежали измельченные яйца, творог с зеленью, давленная отварная морковка с изюмом, гречка с грибами — и недовольно сморщила нос.

Потом она заглянула в кувшинчики с томлёными ягодами и с возмущением посмотрела на ключницу. Её молчаливое негодование относилось к отсутствию уваренного до густоты молока. Она подслащивала его капелькой меда или яблочным сиропом и всегда предпочитала всем иным начинкам, когда подавали блины.

Ключница грустно улыбнулась и утешающе погладила Дуню по голове. В этом году у них не будет ни молока, ни мёда, ни орехов… Томлёные ягоды и те куплены по дешёвке, потому что прошлогодние и начавшие бродить.

Еремей сам положил внучке блины на тарелку и посмотрел так, что она больше не смела сверкать глазами. Когда тарелки были отставлены и все потягивали травяную водичку, боярин произнес:

— Дуня, к тебе прибегал малец от Петра Яковлевича, передал, что он просит тебя зайти в мастерскую.

— Что-то случилось? — встрепенулась девочка.

— Чего вскинулась? — усмехнулся дед. — Ничего не случилось. Батька твой перегнал вездеход к Кошкиным, чтобы они там чего-то доделали, — боярин повернулся к иконе и, перекрестившись, попросил бога о вразумлении сына, чтобы тот не маялся дурью, а потом продолжил

— …так Пётр Яковлевич хочет, чтобы ты посмотрела там чего-то.

Дуня приосанилась и важно кивнула. Она еле высидела, дожидаясь, когда дед разрешит встать из-за стола.

— Не торопись. Гришка тебя проводит, а он ещё ест, наверное.

— Кхм, — кашлянул Волк, напоминая о себе и своих обязанностях по сопровождению девочки.

— У нас нет возка… — смущенно пояснил Еремей, — …всё сгорело. Дунька ножками пошла бы, а холоп рядом. Ты же на коне… Внучка хоть и мала ещё, но не гоже тебе сажать её рядом, как дитя, тем более, что нет большой нужды в этом.

— У меня есть возок… — сразу предложил решение проблемы Семён Волк, — мать никуда не ездит… Кого можно послать с весточкой, чтобы возок сюда подали?

— Сейчас найдём… — обрадовался боярин, а Дуня скуксилась. Ехать в коробке, не видя белого света, ей не хотелось. Это же адский ад!

Погрузневший Пётр Яковлевич провёл Дуню и её сопровождающих к дальней части двора. Увидев отцов вездеход, боярышня с любопытством осмотрела его. Он был вычищен, пропитан каким-то маслом и приобрел красноватый оттенок, но ничего нового она не приметила. Чуточку постояла, великодушно давая возможность разглядеть диковинную монстру Семёну Волку. Тот забавно таращил глаза и стоял с приоткрытым ртом, потеряв всю свою грозность. Дуня переглянулась с Кошкиным и оба они снисходительно улыбнулись.

Кажется, Семён заметил это и нарочито сурово сдвинул брови, но его взгляд то и дело возвращался к вездеходу.

— Семён, можешь поближе осмотреть его, — предложил Пётр Яковлевич, облокачиваясь на поддерживающий крышу столб, но Волков скривился, делая вид, что ему совершенно неинтересно и даже отвернулся. Получилось так, что он отвернулся ото всех и теперь смотрел на ухмыляющегося Гришку. Поняв, что оплошал и выставил себя дураком, боярич быстрым шагом двинулся к мальчишке, подкармливающего его коня. По пути он толкнул плечом не успевшего посторониться Гришку, а мальчишке крикнул:

— Тебе пальцы не нужны? Отойди от Буяна!

Дуня рассмеялась, вызвав у Петра Яковлевича немой вопрос. Она ответила, пожимая плечами:

— Банально до оскомины: все боевые кони сплошь Буяны и Громы. Хоть бы кто-нибудь назвал своего четвероногого товарища Изюмчиком, Тефтелькой или Крошкой.

Кошкин и Гришка захохотали, но боярин нашёл что возразить:

— У Сеньки не боевой конь, хоть и дрессированный, но ты права, у нас много Буянов и Громов. А что такое тефтелька?

— О, это маленькая вкусная котлетка в соусе. Я больше всего люблю сметанный соус, но можно делать и в томат… — Дуня осеклась.

Какие томаты? Их привезут в Европу вместе с перцами и картошкой лет через двадцать.

— Ох, что-то ты заговорил меня, — она сделала вид, что осерчала и грозно спросила у Петра Яковлевича:

— Я прибежала, — начала она говорить, — думала тут что-то важное…

Боярин широко улыбнулся и велел столпившимся работникам:

— Тащите «Взлёт» сюда.

— «Взлёт»? — Дуня нетерпеливо вытянула шею, стараясь разглядеть, что ей хочет показать Кошкин, но работники мешкали. И тогда она решила побыть вежливой и потратить время ожидания на вопросы о житие-бытие боярина. Чинно сложив руки на животе, начала нейтрально:

— Пётр Яковлевич, как поживаешь?

— Э-э, — отвлекся от работников Петр Яковлевич.

— Хорошо ли быть женатым?

Боярин иронично посмотрел на Доронину, а она великосветски продолжила:

— Скоро ли порадуешь Евпраксию Елизаровну внучкой?

Петр Яковлевич набрал в грудь воздуха, чтобы осадить девчонку, а то лезет с личными вопросами, но удивился, что она спрашивает про внучку, а не про внука для матери. Пока соображал, боярышня поинтересовалась:

— И как твоя нога? Точнее не нога, а… ну сам понимаешь… — Дуня смутилась и озабоченно спросила: — Не болит? Не чешется? Погладить не хочется?

— Чего?! — опешил боярин, позабыв о первых вопросах и невольно уставившись на протез.<br> — Ты не стесняйся, говори, — серьёзно смотря на Петра Яковлевича, проникновенно произнесла Дуняша. — Я же у лекарки Катерины училась, потом у травницы Пелагеи в монастыре. Они придают большое значение эффекту памяти. Вот, казалось бы, ноги нет, а она напоминает о себе щекоткой, потом почёсывается и свербит! Это же мука какая!

— Да вроде бы нет, ранее не замечал ничего такого, но как только ты спросила, то сразу ступня зачесалась.

Боярин с изумлением вновь посмотрел на протез, не веря тому, что сам только что сказал и почувствовал.

— Вот! — Дуня вздела указательный палец вверх. — А я что говорю: эффект памяти.

— И чего теперь делать? — Кошкин поморщился и весь напрягся: — Зазудело так, что прямо в кровь разодрал бы, — растеряно пожаловался он.

— А ничего не поделать, — с сочувствием произнесла она, вновь смиренно сцепляя руки на животе. — Не думать об этом и постепенно всё на нет сойдёт.

Лицо боярина вытянулось, и он в сердцах бросил:

— Выдрать бы тебя, чтоб языком чего ни попадя не молола!

Дуня надулась и буркнула, что всего лишь хотела быть вежливой, сочувствующей и понимающей.

— Вот и сочувствовала бы, а не несла всякую чушь! — гаркнул Петр Яковлевич, не зная, как теперь унять зуд в несуществующей ноге.

— Да чего тебе сочувствовать? — возмутилась боярышня и аж подскочила на месте. — Всего несколько месяцев тебя не видела, а ты умудрился раскабанеть, как лось! Щеки хомячьи нажрал, глаз не видать! Это ж… — Дуня осеклась. — Э, Пётр Яковлевич, ты чего? Я ж тебе правду говорю, — боярышня отпрыгнула, прячась за Гришку и быстро-быстро затараторила:

— Кто, как не я, твой лучший друг не откроет тебе глаза на истину? Ты ж весь в делах и заботах, а воинскую науку небось забросил, а тебе нельзя слишком вес прибавлять. Это лишит тебя подвижности…

Набычившийся и раскрасневшийся боярин, перевший на неё, остановился и махнул напряженному Гришке, чтобы тот не боялся.

— Дунька, тебя за язык да на веревочку!

Пётр встал, глубоко вздохнул и уже спокойней посмотрел на свою подруженьку. Права ведь мелкая оса! Что-то он отяжелел и на коня теперь взгромождается, а не взлетает, и дело тут не в протезе. Хотя в последнее время он давить стал…

— Ладно, — Кошкин лениво махнул рукой, — чего за холопом прячешься? Иди сюда, — боярин повернулся к своим работникам: — А вы чего там притихли? Долго мне вас ждать?

— Идём, батюшка, идём, — на разные голоса загомонили его люди, с любопытством косясь на дерзкую девчонку. Кто-то из них воскликнул:

— Это ж она! Та самая!

Дуня с любопытством посмотрела в сторону работников, но тут мужчины разошлись, а Петр Яковлевич с гордостью воскликнул:

— Смотри! — и подал кому-то знак.

Все отошли. Из толпы выскочил юнец, сел на корявое подобие табурета и схватился за рычаги, напоминавшими короткие весла. Боярин раздраженно отбросил палочку, которую где-то успел схватить, чтобы почесать… протез, посмотрел на изумленную Дуньку и рассмеялся.

А она не знала, на что смотреть. Перед её глазами были какие-то планки, шестерни, колесики, а на верху лопасти, как у вертолёта. Не сразу дошло, что планки — это рама и держатели для шестеренок и колесиков. А лопасти — это детский пропеллер, только в укрупненном масштабе. И во всём этом устройстве как-то умудрились приладить дощечку, на которую сел пацан.

— Дунька, отойди, — весело скомандовал боярин и пацан начал «грести». Его размеренное давление всем корпусом на рычаги заставляло крутиться каждую деталь и движение передалось на центральный шест, который начал раскручивать лопасти.

— Очуметь! — выдохнула Дуня. — А зачем так много всяких штуковин?

— Это же греческая механика, неуч! — счастливо смеясь, бросил Пётр. — Одно зубчатое колесо усиливает работу другого и так далее. В результате верхушка крутится с такой скоростью, которую не может выдать ни один ловкач.

— Крутится! — яростно закивала боярышня, не веря тому, что видит. Это было так здорово и всё сделано из дерева. — Ну надо же!

— А теперь смотри, смотри внимательно! — воодушевленно заорал Кошкин, хватая её голову руками, чтобы она наверняка не упустила ни одной мелочи.

Юнец усилил нажим, заставляя работать рычаги быстрее и поблизости от него стало невозможно стоять, так как лопасти подняли страшный ветер.

— Смотри! — закричал Пётр, и Дуня увидела, что вся нелепая конструкция приподнялась. — Ты видела? Видела?! — вопил он как ненормальный, победно вскидывая руки.

Дуняша с восторгом перевела взгляд на боярина и уважительно крикнула:

— Ну ты голова, Пётр Яковлевич! Супермозг!

Пацан-испытатель выдохся и медленно останавливал работу.

— Сделаем «Взлёт» крупнее, — не слыша её слов, но догадываясь по лицу Дуняши, что она в восторге, начал говорить он. — Поставим «Взлёт» на вездеход и будет он у нас летать! — торжественно объявил боярин и его люди одобрительно загомонили.

— Не, не будет, — покачала головой Дуняша и изобразив огорчение, пояснила: — Он слишком тяжёл.

— Тогда другую штуковину придумаем, и она будет летать! — с упрямством возразил Кошкин.

— Не, она не будет летать. Возможно, немного приподниматься вверх, но на этом всё.

Все замолчали и смотрели на Дуню, как на врага человечества, а она ради них же говорила правду. Слишком дорогое удовольствие в это время проводить заведомо неудачные эксперименты. Поэтому лучше горькая правда сейчас, чем потом сказать: «Я так и знала».

— Не понял, — вновь набычился боярин и при его сотне с лишним килограммов выглядело это устрашающе.

— Ну, если соединить «Взлёт» и вездеход, то, возможно, он сможет немного приподняться над землей… — Дуня глубокомысленно наморщила лоб и выдала: — …из-за разницы воздушного давления… ну, я так думаю. Просто приподниматься, а не летать.

— Ты… — процедил Петр Яковлевич, — вот хрена ли ты так! Я тебя позвал, чтобы ты выдала гениальную идею, а ты режешь всё на корню.

— Да я ж тебе серебро экономлю! — возмутилась она. — Ну скажи, разве я не права? Сам подумай!

— Да вижу уже, что права, но… — он расстроенно махнул рукой и отвернулся.

— Да ладно тебе, — примирительно произнесла Дуня, — другие и этого не смогли бы сделать, а у тебя прямо как по писанию, сначала была мысль, потом слово, а там и дело подоспело.

— Ох, Дунька, — вздохнул Кошкин, — не зря к тебе священники приглядываются. Болтаешь чего ни попадя.

Он с тоской посмотрел на модель «взлёта» и весь как-то даже похудел. Ещё пару мгновений назад был сияющим полновесным кабанчиком, а сейчас обмяк.

Дуня подошла к устройству и, проигнорировав сердитый взгляд юного испытателя, попыталась разобраться в том, что мастера нагородили.

Она вела пальцем от одной штуки к другой. Вроде всё понятно и наглядно. Такие колесики ещё Ванюшка использовал, когда делал со своим дядькой большую гусеницу. Но дальше «понятно» у Дуни не шло. Наверняка есть какие-то другие придумки, которые заменили бы всю эту массу штуковин, но она не знала. Это совсем не её тема.

Запах пота, шедший от пацана, защекотал нос, и она чихнула, потом ещё и ещё.

— Фу! — выдохнула она и свирепо почесала кончик носа. Дуня хотела прогнать недоросля, чтобы не мешал дышать, но тут её взгляд отметил крепкие ноги пацана. Он ещё не вошёл в силу, и строение тела у него было юношеское, но ноги…

— Э, Пётр Яковлевич, а чего сделали рычаги для рук, а не для ног? Мне вообще эта идея не нравится, так как на силе человека в принципе далеко не улетишь, но ноги всяк сильнее.

Дуне никто не ответил, зато все переглядывались между собой, и у всех был тот же вопрос. Действительно, а чего зациклились на работе рук?

— Так-то, — продолжила Дуня, — можно всё тоже самое сделать, только толкать от себя рычаг ногами.

— А обратно он как? — спросил кто-то из рабочих.

— А как сейчас сделано? Там же должно быть возвратное действие?

— На вездеходе оно есть, а здесь нам места не хватило.

— Ну, для ног надо сделать так, чтобы рычаг возвращался. А вообще-то… можно по-другому…

И Дуня изобрела велосипед. Точнее, кручение педалей и их действие на колеса. Довольная собою, она горделиво окинула обсуждающую её идеи компанию и бросив Петру Яковлевичу, что это все равно не поможет полететь данной модели, так как у неё нет хвоста и придающего ход вперёд элемента, направилась к выходу.

— Вот зараза, — покачал головой Пётр Яковлевич. — А что тогда полетит? — с досадой спросил её вдогонку.

— Да откуда я знаю? — возмущенно всплеснула руками Дуня. — Какой-нибудь воздушный шарик! — она обрисовала руками шар, потом нахмурилась и поправила сама себя: — Лучше не шарик, а форма котлетки.

— Какой котлетки? — опешил Пётр Яковлевич и щека его нервно дёрнулась. — Я так и не понял, что за тефтели, которые как котлетки, а теперь шары в форме котлет.

Боярышня остановилась и посмотрела на озадаченных мужчин, испепеляющих её сердитыми взглядами. Подумав о их неуравновешенности, она мило улыбнулась и терпеливо пояснила:

— Котлетки — это обжаренные в масле и томлёные в печи меленько-меленько рубленные мясные пирожочки. Вот прямо мясное тесто. Вкусно до обалдения! А форма у них вот такая! — Дуня изобразила овал.

— Ладно, иди уже, — буркнул Кошкин.

Дуняша уже повернулась и пошла, когда её окликнул один из мастеров:

— Боярышня, ты сказала воздушный шарик в виде котлетки, но почему ты думаешь, что он полетит?

— Если его наполнить горячим воздухом и постоянно подогревать струей горячего воздуха, то шар… то есть котлета, тьфу, запуталась… Если поймать много-много горячего воздуха в мешок размером с большую избу, то этот мешок поднимется в воздух и наверняка поднимет с собой кого-нибудь легкого. Собаку точно поднимет, а может, вон его! — подбородком Дуня указала на крепконогого юнца и мстительно добавила: — После поста.

— А почему он поднимется в воздух? — не отставал любопытный мастер.

Тут Кошкин ударил себя лбу и простонал:

— Какой же я дурак! Княжич же рассказывал, что горячий воздух поднимается и приводит в движение лопасти игрушки…

Он шальным взглядом посмотрел на Дуняшу и ринулся куда-то в помещение, оттуда послышался звук падающих деталей, но вскоре боярин вытащил ту самую елочку, что делали прошедшей зимой.

Дуня махнула рукой и отправилась к выходу. Полеты её не интересовали. В этом деле можно жизнь положить и ничего не добиться. Легкий газ ещё не научились выделять из чего-то там, а она понятия не имеет, как это делается. С созданием двигателя тоже всё сложно, даже если ей под нос сунут нефть… да хоть бензин-керосин! Куда его наливать, чтобы что-то затарахтело и заставило колеса двигаться?

Её мысли прервал возмущенный голос Гришки:

— Боярышня, глянь на этого остолопа! Выход перегодил, мышь не проскочит!

— Да уж, — недовольно проворчала Дуня.

Дождь на улице не ослабевал. Дороги были… можно сказать, что их не было.

— Не застрял бы наш возок в лужах, — обеспокоенно заметила она. — Лучше ехать в объезд, там хоть плашками улица мощена.

— Это если мы выберемся отсюда, — сплюнул Гришка, глядя на суету возле телеги с грузом, которая заехала во двор мастерской и пытаясь развернуться, перегородила выезд.

— И хватило же ума сюда впереться? — продолжал злиться воин.

Дуня посмотрела на Семена Волка, спешно принявшего горделивую позу при её появлении. Он всем своим видом демонстрировал безразличие и только ошарашенный взгляд выдавал, что боярич видел «взлет». Тайны в работе Кошкина не было, тем более он сам пригласил Семена смотреть, но боярича задело снисходительное отношение Петра.

И сейчас он с некоторым злорадством смотрел на негодующего Доронинского холопа, который тоже был виноват в том, что Семен ушёл. Дуня же приготовилась ждать, когда растяпа возница освободит проезд и чувствовала, что подмерзает. Она бы сейчас от нижних подштанников не отказалась бы и шапку напялила бы, как у Кошкина.

— Гришенька, сбегай, забери мою накидку и платочек.

— Ох, боярышня, чуть не забыли! — воин покаянно приложил руку к груди и понёсся в избу с печью.

Вместе с Гришаней из избы вышел розмысл и с улыбкой преподнес Дуне зонтик.

— Ах, когда же ты успел сделать! — радостно воскликнула она.

— Боярышня, красивого промасленного полотна у нас тут не было, не обессудь. Но очень уж мне хотелось попробовать, что получится.

Дуня нащупала колечко, к которому были прикреплены тонкие палочки-спицы и потянула его вверх.

— Движется! — сияя, сообщила она Никите.

— Чтобы закрепить, надо поднять кольцо почти доверху и в дырочку поставить штырек, — пояснил ей Никита.

Дуня заглянула под зонт и увидела вместо пупы, которая должна удерживать спицы в верхнем положении, углубление. Розмысл тоже заглянул под зонт, и приподняв спицы до самого конца, зафиксировал их в этом положении, вставив в углубление деревянный штырёк.

— Под тяжестью всех этих палочек…

— Спиц, — поправила мастера Дуня. Никита вскинул брови вверх, но согласно кивнул. А Дуня засомневалась, вяжут ли на Руси спицами. Вроде бы это древнее искусство, но у мамы была только одна мастерица по вязанию и носочки она вязала иглой.

— Так вот, — продолжил объяснения розмысл, — поднятые вверх спицы норовят вернуться в обратное положение, давят вниз и тем самым удержат штырёк в углублении.

Дуня, Гришка и даже Семён с интересом разглядывали зонт. Он был похож на большую плоскую тарелку. Мастер подрезал грязно-серую ткань, но неровности оставались.

— Надо бы подшить, — смущенно оправдался он.

— А можно наоборот разлохматить и оставить висеть, чтобы получилась дополнительная защита от брызг. Но можно и подшить.

Дуня пыталась сообразить, как должны быть поставлены спицы, чтобы зонт приобрел покатую форму, но получалось слишком сложно. Во всяком случае с деревяшками этого не добиться, а если получится, то вес зонта станет неподъемным. Эх, жаль. И ведь даже большие пляжные зонты, которые можно было бы воткнуть в песок, здесь никому не нужны…

Она покрутила страшненький зонт в руках, а потом приосанилась и прошлась павой. Ей не хотелось расстраивать расстаравшегося для неё розмысла, и она чуть преувеличила градус своего счастья. Он заслужил. Это ж надо было с полуслова-полувзгляда ухватить мысль и сделать всё на коленке!

Сенька Волк насмешливо проследил за Дуней, издал глубокомысленное: «Кхм!» и вновь сделал вид, что его ничто не интересует. Зато Гришенька попросил подержать зонт и открыть-закрыть его.

— Дивно как! — выдал он. — И пользительно для женок. Разве что носить его им тяжеловато будет.

— Пусть муж несёт, а жена его под руку держать будет, — ляпнула Дуня.

— Неприлично, — покраснел Гришка, но розмысл задумчиво вцепился себе в бороду.

И тут раздался гневный окрик Сеньки Волка:

— Если ты сейчас же не уберешь с дороги телегу, то я пройдусь по твоей спине кнутом!

На помощь недотепе пришли работники и телегу буквально на руках стали разворачивать.

Дуня осуждающе покачала головой. Она осуждала не помощь, а неловкость хозяина телеги и саму ситуацию. Из глубины двора вышел Кошкин:

— Совсем я негостеприимным стал, прости меня, свет Евдокиюшка, — повинился он и с любопытством уставился на зонт.

Но не успел ничего спросить, как Дуня влезла в разгорающуюся ругань между работниками и тем, кто устроил тут сыр-бор. Им оказался мальчишка, одетый в одежду с чужого плеча и оттого казавшегося взрослым. А так-то ему, оказывается, тятя велел нужные мастерам чурбачки привезти, а он застрял тут.

— Ну, чего на отрока взъелись? — прикрикнула она. — Не мудрено с такой телегой не рассчитать место для поворота. А раз это ваш постоянный поставщик, то взяли бы и переделали ему оглобли. Неужели сложно поворотную точку сделать?

— Чё?

Дуня попыталась объяснить, но сразу же поняла, что объяснять дольше, чем нарисовать. Она попросила принести уголек и прямо на покрытом плашками дворе изобразила примитивнейшее устройство для помощи в развороте телеги.

— Так тут дела на один зубок, — почесал голову розмысл и начал раздавать указания. Все зашевелились, но Дуня ждать не стала. Дорогу освободили, и она подняла над собой зонт, а верный Гришенька посадил её в возок, помог закрыть зонт, и они все вместе поехали домой. Впечатлений в этой мастерской нахватались полные штаны, настало время поделиться увиденным и заказать кухарке котлетки.

На следующий день вновь было пасмурно.

— Зарядили дожди, — вздохнула ключница, выйдя на крыльцо и провожая боярина на работу. — Надо бы нашей Дуняше тёплой одежки пошить. Та, что осталась в имении, всё равно будет мала ей.

— Пусть дома сидит, — буркнул Еремей.

— Так кто ж её удержит?

— Деда, ты чего рано? — выскочила Дуня. — Подожди меня, я с тобой!

— Куда?! Смотри, непогода какая!

— Так к Марии Борисовне надо заглянуть, узнать, как там мой проект, потом княжича проведать, а напоследок к лекарке заскочить.

— Ишь, деловая какая. А ждут ли тебя?

— Да как же меня не ждать? — рассмеялась Дуня и непонятно было, шутит она или серьёзно.

Еремей укоризненно покачал головой:

— Ох, егоза, взлетела ты, как бы падать не пришлось.

— Деда, я всё понимаю, — она перестала смеяться и проникновенно заглянула в его глаза, — только все свои страхи прячу вот здесь, — она постучала себя по лбу, — а людям кажу, что на сердце. Мне нравится, когда в ответ на мою улыбку они улыбаются и их глаза теплеют. И ты можешь мне не верить, но я чувствую, как очерствевшие души рядом со мной приотпускает, а мне радостно от этого.

— Глупая ты ещё, — нахмурился Еремей, но рука его потянулась к голове внучке, чтобы погладить. — Из-за очерствевших душ, как ты их называешь, можешь погибнуть.

— Да кто ж на нашу Дуняшу осмелится руку поднять? — замахала руками ключница.

— Ещё одна глупая баба на мою голову! — осерчал Еремей и встал на подставку, чтобы залезть на лошадь.

— Деда, а я? Как же я? Сади меня рядом, а я зонтик над нами подержу.

— Какой зонтик?

— Покажу, когда рядом посадишь, — поставила ультиматум Дуня.

— Вот репей! Иди садись в возок. Боярич Семён его вновь нам одолжил.

— Бегу!

— Васька, — обратился Еремей к ключнице, — что за зонтик у Дуньки? Почему я не знаю?

— Так батюшка, ты поздно вчера…

— Цыц, про зонтик говори.

Уже скрывшаяся в доме Дуня вернулась и открыла зонт. Лошадь, на которой уже сидел Еремей, всхрапнула и попыталась отшатнуться, но дедов холоп удержал её.

— Ох ты ж, наказание на мою голову! — проворчал дьяк.

— Деда, надо держать эту штуку над головой.

— А скотину кто держать будет?

— Так одной рукой…

— Ладно, не тараторь… дай сюда.

Лошадь проводила зонт нервным взглядом, но когда Еремей приподнял его над собой, то перестала замечать.

— Хм, чудно… не опозорюсь ли с этой штуковиной? — Еремей осторожно закрыл и открыл зонт. — Нет, лучше чуть вымокну, — и он сунул диковинку в руки ключницы.

Дуня осуждающе посмотрела на деда и по-бабьи вздохнула, переглядываясь с ключницей. Но тут же налёт недовольства слетел с её лица, и она уже кричала стоявшему под навесом бояричу Волку:

— Семён, ты со мной?

Тот отвечать не стал, а быстро вскочил в седло.

— Деда, может, ты в возке поедешь? Чего мокнуть-то?

Еремей был бы рад, но под чуть насмешливым взглядом сына Григория Волчары приосанился и отмахнулся. Дуня замахала руками своему Гришеньке, тот ловко подхватил её, посадил в возок и, скалясь во весь рот, оседлал своего мерина.

Ехали медленно. Местами с трудом выбирались из грязи, но чем ближе было к Кремлю, тем чаще попадались добросовестные хозяева, замостившие свой участок улицы плашками, а лужи там сгонялись к сливным канавкам.

— Боярин, ты глянь! — услышала Дуня дедова боевого холопа, повсюду его сопровождавшего.

Она тут же сунула нос в открытое окошечко, чтобы посмотреть, что удивило бывалого воина. В узкую полоску она ничего не увидела и поэтому осторожно приоткрыла дверцу и высунулась наружу, при этом невольно клацнув зубами из-за того, что возок наехал колесом на камень. Её глазам предстал ехавший впереди ближний человек старшего Кошкина, и он держал в руке зонт!!!

Дуня чуть не вывалилась, но её вовремя втолкнул внутрь Гришка и укоряя взглядом, захлопнул дверцу.

А Еремей, непроизвольно выпучив глаза, смотрел, как ближний Кошкина наслаждается вниманием и не особо торопится в Кремль. Изредка он отвечал, что такие укрыватели от дождя теперь делают в мастерской, принадлежащей сыну Кошкина Кошкину-Ноге. Но заказы ограничены, так как спрос превышает предложения.

Последнее услышала и Дуня, когда её возок обгонял говорящую рекламу. Неожиданно обзор кто-то загородил, она подняла глаза и увидела мокрого деда.

— Дунька! — рявкнул он и она скрылась внутри, задвигая деревяшку.

Ну, а что? Кто мог подумать, что зонтик может стать выгодным товаром? Дед-то забраковал его! Может, и другие тоже… забракуют и изобретателя на смех поднимут<strong>…</strong>

И как дед себе представляет производство? Вот есть у неё идея с рессорами, но куда с ней пойти? И рессору хотя бы не каждый мастер сможет повторить, а зонтик любой умелец сделает!

И всё же Дуня расстроилась. Чтобы не выдавать идеи, надо постоянно молчать, а если не молчать, то анализировать и думать, что говоришь…

— П-ф-фу — она шумно выдохнула. Если бы существовало авторское право, то как бы это облегчило её жизнь. Она не в состоянии вспомнить и изложить что-то сложное, не в состоянии устроить производство чего-то сложного, а простое любому легко понять и перенять для своей пользы. Вот и получается, что у неё ничего не получается.

— Дунька, это же ты придумала? — тихо спросил за дверцей дед.

— Не то, чтобы я, потому что в далёкой Сине такими штуками защищаются от палящих солнечных лучей, но сказала я…

— Дурище ты у меня.

— Какая уж есть, — печально согласилась она.

— Ну ничего, я высмею этого бахаря…

— Не надо, это же ближний Кошкина. Нам не нужна ссора с ними.

Еремей запыхтел, а потом Дуня услышала, как он понукает свою Ласточку шевелить копытами.

Чтобы не сидеть в темноте, она вновь отодвинула плашку и постаралась сориентироваться, как долго ещё трястись в этой коробчонке. Её взгляд пересекся с изучающим взглядом Семёна. Он явно всё слышал, да и вчера он всё видел своими глазами, так что ему не нужны объяснения. Дуня не могла понять его задумчивости и словно бы какого-то ожидания, но на всякий случай беззаботно улыбнулась и небрежно бросила:

— Пусть делают зонты-дождевики и продают! Мне не жалко.

Семён хмыкнул, а Дуня спряталась в тени. Ей хотелось думать, что боярич поддержал её и согласился, что всех денег не заработаешь, или подумал о том, что Дорониным эта идея могла стать только обузой, но кажется, он счёл её пустоголовой трещоткой.

Семён же просто пытался скрыть своё непонимание, замешанное с удивлением. Эта маленькая боярышня вчера утёрла нос всем мастерам Кошкиных и заносчивому Петьке в том числе.

Она вихрем пронеслась по прославившемуся на всю Москву подворью и перевернула там всё вверх дном, даже не заметив этого. А Семён всё подметил. Он видел ошалелые глаза именитого розмысла, видел, как чесали головы лучшие мастера, как встряхнулся разжиревший Кошкин и как кланялись ей вслед те, кто пришёл в мастерскую за протезом. Им шепнули, что всё началось с неё и благодаря её влиянию цены на протезы держатся низкими.

И Семён слышал от отца Кирилла, что Кошкины благоволят не только роду Дорониных, но лично Дуньке, а теперь убедился в этом. Петька был не только ласков с девчонкой, но стерпел от неё дерзкие слова. Если бы Семён не видел этого своими глазами, то не поверил бы. А ей всё нипочем. Одинаково лыбится боярину, мастеру и дворовому, не боясь уронить своего достоинства.

Семёну было бы проще признать Дуню блаженной. Они все с придурью, но люди говорят, что боярышня крайне разборчива в раздаче милостыни, а то и вовсе жадной называют. На большее у Семёна не хватало фантазии.

Он делил людей просто: на хищников и травоядных, и на особицу стояли дурачки из бабьих сказаний. Дунька не влезала ни в один ряд. Её было много, и она рушила его устоявшийся взгляд на жизнь. Семёна это обескураживало и сердило.

Он считал себя бояричем с твёрдыми позициями и поэтому душеспасительные разговоры с отцом Кириллом его не затронули. Он сразу определил священника в ряд хищников, притворяющимся безобидным, а раз так, то Семён тоже притворился и был покорен. Жаль, что отец Кирилл не оставил его в покое. Хотя с Дорониной интереснее, чем с ним, и если она дружит с княжьей семьей, то знакомство с ней будет полезным.

Семён довольно улыбнулся. Наконец-то всё улеглось в его голове, и он вновь почувствовал себя умным и коварным хищником.

Дуня вылезла из возка, открыла свой страшненький зонт и проводила деда до приказа.

— Обсушись, прежде чем сесть работать, — строго наставляла она его, но не видя отклика, всё же заглянула в приказ и велела дедову холопу Прошке помочь боярину.

Еремей молча принял заботу внучки и даже поцеловал её, кряхтя, что она его горе луковое.

— Всем хорошего дня! — крикнула она на прощание офисному планктону приказной избы и выбежала вон. Во дворе Гришаня поднял её на руки, ворча, что в таком солидном месте не сгоняют лужи, и понёс к княжьему дворцу. Дуня увидела, как знакомую ей боярышню тоже несут на руках и приветственно помахала ей рукой.

— Дунь, когда Машка вернется в город? — спросила та у неё.

— Как дороги подморозит! — крикнула ей Дуня.

— Ещё долго… поскорее бы, а мы сейчас только золотом шьём…

Знакомая не договорила, так как её опустили на крыльцо и она, ещё раз махнув рукой Дуне, поспешила внутрь.

— Семён, ты где? — Дуня закрутила головой. — Тебя на женскую половину не пустят. Гришенька будет ждать меня здесь, а ты… не знаю. Езжай домой, что ли.

— Я тоже подожду.

— Но это долго…

— Подожду.

Дуня пожала плечами:

— Поступай как считаешь нужным, — и взбежала по ступенькам, чтобы исчезнуть за тяжелыми дверями женской половины.

— Дуняша! Куда ты пропала? — такими словами встретила её Мария Борисовна.

— Так я же…

— Сегодня Иван Васильевич представит тебя боярской думе, как составителя проекта будущего строительства и наградит.

— Как? Но я же… как же… да что же…

— Ну что ты зажужжала, как пчела! — рассмеялась княгиня и тут Дуня увидела выемку между её зубов. Совсем небольшую, но уже заметную. Раньше этого не было! Правда, ей раньше не доводилось стоять напротив княгини, и чтобы та смеялась, показывая зубы. Они всё чаще бок о бок рассматривали рисунки, но как можно было так испортить зубы?

— Мария Борисовна, милая и славная! — воскликнула Дуня. — Ты что же золотую нить меж зубов тянешь?

— Что? — растерялась княгиня.

— Я говорю, что многие рукодельницы тянут нить меж зубов, чтобы она не путалась и вообще… Я не мастерица, но видела, что так многие делают.

— И я так делаю.

— Только, похоже, ты не учла, что золотая нить не сравнится с простой. Ты же себе зубы сточила! Неужели в отражении не видела?

— Сточила?

Княгиня метнулась к начищенному серебряному подносу и принялась рассматривать себя, но изображение там было специфическим, и тогда Дуня схватила первый попавшийся свиток, повернула его неисписанной стороной к себе и угольком в несколько штрихов нарисовала контур лица княгини, а на зубах поставила точку.

— Ты такая утонченная, зубки у тебя ровненькие и беленькие, но теперь там эта дурацкая выемка!

Мария Борисовне посмотрела на стоявшую рядом Наталию, и та озабоченно кивнула.

— Совсем махонькая, но есть, — подтвердила она.

— Что же делать?

— Тщательно чистить зубы, но это ты и так делаешь. Иначе бы там застревала пища. И боле не тянуть в рот ничего лишнего, — строго наставляла Дуня и княгиня грустно улыбнулась.

— И не портила бы ты кожу белилами, — не удержалась она. — Говорят, что туда толченые косточки мёртвых крыс подмешивают, а какая от мертвечины может быть красота?

— Раньше ты рассказывала, что там есть вредные вещества, — укоризненно произнесла Мария Борисовна.

— А кто меня слушает, когда я говорю умные вещи? — возмутилась Дуня. — Тут одна боярыня сверкала ослепительно белыми зубами…

Княгиня и Наталия кивнули, а их глаза загорелись. Им явно хотелось так же слепить белоснежной улыбкой, которую они приметили у одной из боярынь. Та была как все, а потом вдруг её зубы забелели ярче жемчуга!

— Плещеева, — назвала Наталия ту боярыню.

Дуня кивнула. Именно старшая Плещеева попалась ей на глаза. Очень богатый и знатный род, эти Плещеевы.

— Так вот, думаю, что её не предупредили, что через полгода — много через год — её зубы станут грязно-серыми, а чтобы вернуть белизну, то надо будет вновь делать ядовитые примочки.

— И что? Надо будет, так сделает, — пожала плечами княгиня, — серебро на это есть.

— На третий раз от зубов останутся чёрные пеньки и нечего будет отбеливать.

— Дуня! У тех, кто предлагает подобные услуги, есть рекомендации, и они очень весомы, — наставительно произнесла Наталия, но девочка быстро нашлась с ответом:

— Сейчас боярыня Плещеева тоже может дать благожелательную рекомендацию и вполне искреннюю, но что она скажет год-два спустя? Кто вернёт ей зубы? Пусть жёлтые, но крепкие зубы! Те примочки, что ей делали для отбеливания крайне вредны.

— Дуняша, ты несносна! Но если права, то это ужасно, — озадаченно пробормотала княгиня, переглядываясь с Наталией. — Столько обманутых женщин! Но я же видела рекомендательное письмо от ханши.

Дуня развела руками. Сейчас её больше волновало, как она будет стоять перед всей думой и как бы не осрамиться.

Княгиня покрутила в руках свиток со своим изображением, но оно уже смазалось. Пощупала пальцем выемку, и наконец взялась за свою протеже. Она подала знак Наталии, и та чинно вынесла сложенную шубку*. (не зимняя шуба, а шубка — разновидность утепленного верхнего платья с меховой отделкой)

— Дарую тебе со своего плеча, — торжественно произнесла Мария Борисовна и велела: — Примерь!

Шубка была обшита узорчатым сафьяном, рукава были до пола, а застежки серебряные. И была эта шубка по размеру Дуни. А она, грешным делом, раньше думала, что надо буквально понимать, что дарящий снимает одежду со своего плеча.

Доронина обрадованно покрутилась и принялась благодарить.

— Это ещё не все. Вот тебе налобные украшения.

Дуня от воодушевления захлопала в ладоши. У неё получался образ маленькой славянской княжны. Это была мечта! Машка мечтала о большом красивом кокошнике, а Дуня с ужасом ждала того момента, когда вынуждена будет надеть его на свою голову. Бытовой вариант ещё ничего, а праздничный… на любителя.

Позабыв обо всем, она даже немного поскакала, чтобы услышать, как звенят подвески, а потом уставилась счастливыми глазами на улыбающихся женщин. Обе они выглядели утомлёнными. Правда, взгляд у княгини стал живым, завораживающим, но Наталия словно бы пыталась жить, а ей не хватало сил.

Сейчас было неуместно спрашивать про лекарку, которую Дуня советовала пригласить, но сегодня она собиралась к ней зайти, и вот тогда поспрашивает.

Княгиня уделила Дуне ещё немного времени, а потом велела сенной девушке проводить боярышню в большой зал и передать её под присмотр боярина Палки.

Не сказать, что наставник княжича был счастлив её видеть, но на приветствие ответил благосклонно и прикрыл от любопытных взглядов.

— С князем не спорь, молчи, да кланяйся, — тихо поучал он её.

— А если кто-то нехорошее про меня скажет?

— Молчи. Там будет твой дед, он и ответит.

— А если князь спросит меня, довольна ли я наградой?

— Он знает, что ты довольна.

— А если кто другой начнёт меня спрашивать?

— Не реагируй.

— А меня там посохом не огреют?

— Там есть головы покрепче, чтобы посохом получать, — невозмутимо ответил боярин. — Больше не придумала вопросов? — насмешливо спросил теперь уже он и дождавшись Дуниного отрицательного покачивания головой, велел:

— Тогда стой и молчи, тренируйся.

И Дуня встала, полностью скопировав боярина и многозначительно молчала. Никифор хмыкнул, но боле ничего не сказал.

Наконец, низенькая дверца открылась, и она прошла в зал вместе с боярином. Он остался у входа и подтолкнул её вперёд.

Дуня шла с гордо поднятой головой в красивой шубке, накинутой поверх её собственного платья. Увидев деда, она просияла и чуть позвенела подвесками. Многие ей улыбались, другие смотрели оценивающе, но были и те, кто не скрывал зависти. В их глазах читалось, почему она, а не моя кровиночка вышагивает здесь.

Дуня сделала всё, как положено, и Иван Васильевич улыбнулся ей.

— Вижу, что моя княгинюшка тоже решила наградить тебя. Одобряю. А теперь прими мой подарок.

К Дуне подошёл человек и вручил ей мешочек с серебром.

— Двадцать рублей, — громко объявил князь.

Дуня поблагодарила, хотя это было платой, которая должна была состояться, если князь положительно оценит проект. И вот он оценил, а плату совместил с наградой.

У такого снега зимой не выпросишь. Но двадцать рублей означали, что князь всё же купит у неё брусчатку! А это уже другие деньги. Ура!

Ни о чём Дуню не спрашивали, и ей оставалось вновь поклонится и уйти.

Много позже княжич рассказал, что её проект вызвал нешуточные споры между бояр. Они умудрились всё раскритиковать и всё одобрить. Бояре были бы рады реализовать этот проект, но на строительство не было средств, а ещё вновь остро повисал вопрос со стеклом.

Дуня поняла, что её проект для многих стал мечтой, которую не суждено увидеть. И они были правы. Можно построить храм и грановитую палату, но остальные здания слишком опережают это время. И всё же… всё же надо мечтать, ставить цели и пусть маленькими шажками, но двигаться вперёд!..

С княжичем Дуняша увиделась только через седмицу. Иван Иваныча вместе с товарищами увозили на охоту, ради постижения науки выслеживания зверя и выживания в лесу. Наверное, ребят планировали оставить в суровых условиях подольше, но листопад (октябрь) выдался дождливым. И каково же было удивление княжеского каравана, когда по возвращении они увидели множество цветных тканевых кругов на палочке, которыми горожане защищались от дождя. Эти диковинки делали на каждом углу и сразу же продавали. Княжич купил себе самый красивый дождевик, и как только увидел Дуньку, то сунул ей в нос ярко-красную новинку:

— Видала? — восторженно воскликнул он, прокручивая зонт и изображая, как прячется под него от дождя.

— Да вся Москва видала, — радуясь встрече, отмахнулась боярышня. — Ты лучше расскажи, где был, что делал?

Иван Иваныч рассказывал с удовольствием. Он даже не подозревал, как ему хотелось выговориться. Отец выслушал краткий отчёт, маму нельзя было пугать, а Дунька вроде тоже охала и ахала, но восторг в её глазах лишь подзуживал живописать все те ужасы, что он пережил со своими приятелями.

Княжич был счастлив вырваться из мрачного и сырого леса, но по мере своего эмоционального рассказа он неожиданно осознал, что в лесу было не так уж плохо. Вымокли и продрогли, но здорово там было! А сколькому новому он выучился?!

— Я бы потерялась в первый же день в лесу, — посетовала Дуня.

— Потому что девчонка! — самодовольно выдал Иван Иваныч.

Дуня не стала спорить, но хитро улыбнулась:

— Где твои трофеи, муж добрый и знатный? Чем угощать будешь?

— Ты чего, голодная?

— Я не голодная, но ты же, наверное, завалил кухню всеми теми стадами зверей и стаями птиц, что вы подбили своей компанией.

— Ну-у, кое-что принесли… сегодня нам чего-нибудь приготовят…

— Да ты что?! — ахнула Дуня. — Тебе что, некого угощать собственноручно подбитым мясом? А как же я? — личико боярышни скривилось в плаксивой гримаске, но в глазах завели танец чертята. — Все мужи одинаковы: наплетут с три короба, а как накормить, так сразу кто-нибудь чего-нибудь что-то где-то сделает, — передразнила она. — А как сделает, я тебя спрашиваю?

— Да откуда я знаю? Чего ты пристала?

— А я тебе скажу — кулеш сделают и не поймешь, что ешь.

— Главное, что вкусно будет!

— Ты же теперь охотник, и хоть одно блюдо должен сам приготовить. Это как бы подвести итог, поставить подпись в конце текста.

— Но я не умею готовить!

— А вот это ты зря. Надо знать хотя бы основы готовки. Вдруг в походе твои холопы полягут, защищая тебя, а товарищи будут ранены?

— Если полягут, то я попаду в плен.

— Тьфу на тебя! Но бывают же сложные ситуации, когда все вымотались, едва на ногах стоят, а тут ты… свежий и румяный! Люди падают с ног, ты смотришь на них и не можешь даже напоить. Сидишь и ждёшь, когда кто-то доползет до тебя и кашку приготовит.

— Дунька, я тебя побью! До чего же ты вредная!

— Я не вредная. Идём, я научу тебя двум фирменным блюдам, которые будешь уметь делать только ты, и возвращаясь с охоты, порадуешь маму с отцом. Вот и получится: сам поймал дичь, сам разделал и сам приготовил.

— Что значит «фирменным»?

— Ну я же говорю, что только твои рецепты, и готовить их будешь только из того мяса, что поймал.

Сказано — сделано! Вместе с дядькой княжича они отправились на кухню и отобрав себе подходящие кусочки, замариновали мясо на шашлык. Чтобы не скучать, дожидаясь, пока мясо промаринуется, взялись обжаривать в панировке филе дичи, лук, сыр, капусту, морковку… да даже кусочки застывшей каши залепили кляром и кинули в масло ради интереса. Княжич подустал, но новыми блюдами заинтересовался боярин Палка и помог довести до ума шашлык.

Так Дуня впервые отобедала вместе с семьёй князя на женской половине. Мария Борисовна сияла и много смеялась. Нечасто князю удавалось вырваться к ней в течение дня. На людях они трапезничали по всем правилам, и это больше походило на мероприятие, а чтобы вот так… в небольшой горнице, да только ближние боярыни рядом, чтобы подать чего… Но сын с Дуней что-то секретное учудили, и даже Никифор не выдал их тайну, говоря, что все сами увидят и попробуют.

Иван Васильевич выгнул бровь, услышав, что его сын сам приготовил мясо, но княжич выдал целую философию о фирменных блюдах да так, что Дуня тоже заслушалась. Вот чего не отнять у княжича, так это его умение умно, да складно говорить.

Иван Иваныч вскоре вновь начал рассказывать о своей охоте и теперь уже дичь была размером с него, а кабаны больше изб. Дуня и княгиня смеялись, переживали за него, а князь улыбался и с сожалением оглядел опустевший стол.

— Ну что ж, спасибо сынок. Накормил, повеселил, а теперь пора за работу. Провожай свою гостью и приходи в палаты. У нас с тобой ещё дела.

Дуня обещала заскочить к княжичу завтра, чинно раскланялась и упорхнула. У неё тоже были дела. Сейчас как раз лекарка должна была закончить втирать масло в голову Наталии, а Дуня отвезёт Катерину домой. По дороге лекарка начинала учить боярышню, а дома уже было что-то вроде практического занятия по изготовлению лекарств.

Кого-либо лечить и тем более трогать Дуне было строго-настрого запрещено, и за этим следил не только Гришка, но и Семён Волк. Боярич исправно каждое утро приходил во двор Дорониных и уходил, когда Еремей Профыч возвращался из приказа, а бывало, что задерживался.

Как-то так получилось, что Дуньке после занятий с лекаркой надо было всё повторить, а ключница не всегда соглашалась сидеть и слушать, тогда Семён был назначен ею «свободными ушами».

Сначала ему было смешно. Боярышня принимала чопорный вид, брала в руки палочку, сажала его за стол, а сама с умным видом расхаживала, что-то говорила о цветочках, размахивая палочкой. Потом она стала тыкать своей указкой в него и пояснять, что если он будет ранен в это место… Вот тут Семён стал прислушиваться и… увлёкся.

Девчонка рассказывала очень нужные и важные вещи. Удивительно, как она всё запоминала? Ему приходилось просить её повторить, пояснить ещё раз, а лучше показать. Они вместе измельчали травы, варили отвары, ставили настойки, делали мази. Она рассказывала всё легко, не таясь. Другие бы берегли секреты, а она радовалась, что может поделиться тем, что знает.

А чего не ожидал Семён, так это того, что старшие братья начнут завидовать ему! Он же теперь часто ожидал боярышню в Кремле и вольно-невольно попадался многим важным людям на глаза. Его спрашивали, что он тут делает, а когда слышали о Дуньке, то улыбались. Ничего не говорили, но лица их делались приветливыми.

И как-то так получилось, что теперь о братьях говорили одно, а Семён словно бы наособицу. У него необычное послушание, и он при Дуньке или она при нём, но все соглашались, что нелишне сопровождать её не простому холопу, а бояричу. Её зарисовки будущего Кремля разместили в общем зале дворца, взяв в пример опыт женского монастыря. Теперь уже все знали, что случившиеся там перемены связаны с ней, и отношение к маленькой боярышне складывалось, как к княжичу. Он же тоже ребёнок, но он княжич и его слово имело вес, так и Дунина деятельность приобрела заслуживавшую внимания значимость.

Для Дуняши этот день не отличался от других. Ну разве что отобедала с князем, и дед был очень горд. Отучившись у лекарки и всё повторив с Семёном, она села за стол, чтобы раскидать по страничкам тетради полученные знания. Катерина давала материал, исходя из своих соображений, а Дуня всё классифицировала.

Травоведение отдельно, отравления входят в раздел «лечения болезней», уход за ранами ближе к хирургии. Катерина редко бралась за нож, но иногда требовалось достать наконечник стрелы или осколки. Никаких других операций она не делала, и раздел хирургии у Дуни оставался почти пустым. Катерина могла многое вылечить, если приступала к лечению вовремя, и слово «вовремя» было ключевым.

К сожалению, в большинстве своём люди обращались к ней, катастрофически запустив болезнь, и лекарка бессильно разводила руками, сильно подрывая свою репутацию. В таких запущенных случаях она честно признавалась, что может только унять боль, но не вылечить.

Зато иноземные лекари дарили надежду, придумывали способ лечения, а когда пациент умирал, то всегда отвечали одно и тоже: что на все воля божия.

Дуня достаточно долго наблюдала за Катериной и видела, что та умеет определять зарождающие болезни и устраняет их на зачаточном этапе. Именно так она помогла самой Дуне, подметив какой-то застой в деснах, и чтобы впоследствии у неё не было проблем с зубами, Катерина взялась лечить. Она в течение недели становилась позади неё и прижимала пальцами какие-то точки на голове, а после сказала, что больше нет угрозы воспаления внутри зубов, но Дуне надо защищать их снаружи. Боярышня расшифровала для себя это как предотвращение проблем с зубными нервами, а вот с кариесом предстоит самой бороться методом недопущения.

И вот в таком подходе к болезням крылась непопулярность Катерины. Люди не понимали, что она не даёт им заболеть и укрепляет сердце до того, как они хватаются за него<strong>;</strong> нормализует работу желудка, не дожидаясь жалоб<strong>…</strong> и так в большинстве случаев. В результате ошибочно считалось, что она лучший лекарь для лечения ран, так как там всё было наглядно, а для остального искали других. И всё же, проходило время и доверившиеся ей люди подмечали, что несмотря на годы, чувствуют себя хорошо, тогда как ровесники, имевшие когда-то схожие признаки лёгкого недомогания, превращались в страдающие развалины.

Вот и выглядевшего здоровым деда Дуня заставила провериться у Катерины — и не зря! Лекарка прямо ему сказала, что если он прямо сейчас не начнет принимать меры по бережению своего сердца и кровяных каналов, то год от года будет сдавать свои позиции, которые уже ничем не восстановишь. Она как могла объяснила ему, что сейчас ещё можно зафиксировать имеющийся уровень самочувствия, а это немало, и надо ценить.

В меру ворча, Еремей стал принимать разные отвары, но уговорить его на пешие прогулки никак не удавалось. Да и где гулять? Разве что Кремль обойти раз-другой.

Дуня испугалась за деда и с тех пор начала активно пропагандировать подвижный образ жизни. В один из таких дней ключница сообщила, что приехал не кто иной, как сам Фёдор.

— Федька? — обеспокоенно подскочил Еремей. — В имении что-то случилось? Нападение? Тати?

— Чего меня пытаешь? Иди и спроси сам! — прикрикнула на него Василиса.

— Ах ты ж змея! Пригрел на своей груди аспида!

— Да где эта грудь? Век не видала её, — буркнула сердитая ключница.

Еремей погрозил ей кулаком, но поспешил навстречу управляющему имением, а Дуня вопросительно посмотрела на Василису.

— Ты чего шумишь? — спросила она её.

Ключница устало присела и пожаловалась:

— Надо бы еды на зиму закупить. На имение нет надежды, там сами впроголодь жить будут.

— А двадцать рублей?

— Так корм лошадям купили, к коновалу лечиться водили, кого-то перековали, да упряжь пришлось обновить.

— Погоди немного, скоро будут деньги… — Дуня не договорила.

В горницу вошли Фёдор и дед.

— Вот! — дед торжественно плюхнул мешочек с серебром на стол, а Фёдор вытащил из-за пазухи ещё четыре мешочка, и счастливо улыбаясь, бухнул их рядом.

— Монастырские! — объявил он. — Расплатились!

— А-а-а-а! — радостно завопила Дуня и бросилась обниматься с ключницей, с дедом, с Фёдором. — Будем жить!

— Деньжищи какие! — воскликнула Василиса. — Федька, и не побоялся их везти?

— Твоя правда, Василисушка, всю дорогу трясся от страха.

— Молодец, Федька! — громогласно похвалил боярин. — Васька, вели девкам дать Фёдору чистое, а эту одежку пусть почистят и посушат. Да собирай на стол. Надо отпраздновать!

— Тебе нельзя, — вскинулась ключница. — У меня всё записано, что лекарка велела

— Ты… цыц! Будет мне тут командовать.

— А вот и покомандую! За тобой не проследишь, так угробишь себя раньше времени, а нам что делать? На кого нас оставишь?! — запричитала Василиса.

— Васенька, а ты ему сырничков на стол поставь, — посоветовала Дуня. — Вроде еда, но без вреда.

— Надоели ваши сырники. Неси острого сальца и хлеба.

— Творожка со сметанкой тебе подам, а Фёдору мяса порежу и хватит вам.

— Дожили, — проворчал Еремей, но взглянув на мешочки с серебром, расцвёл.

Фёдора быстро привели в порядок, и он коротко рассказал, как почерневший от усталости старший Петрович вернулся из монастыря с полной телегой яблок и деньгами.

— Мы всё положенное отвезли в монастырь, а они, значитца, расплатились. Петрович гнал, как мог. Ни с кем не разговаривал, нигде на людях не останавливался. Когда застревал на дороге, то готов был яблоки скинуть, но побоялся привлечь внимание пустой телегой. Так и доехал, настрадавшись.

— Наградил за старание?

— Не взыщи, наградил, — наклонив голову, признался Фёдор.

— Правильно сделал. Ты мне вот что скажи, как там у вас дела? Как Милослава с моими внуками? Не болеют ли они? Как люди?

Фёдор приосанился и начал отвечать по порядку:

— Все живы-здоровы, слава богу. Запасы собрали, какие сумели. Много ягод, грибов, трав посушили. Давеча охота удалась и мяса вдоволь наелись. Рыбка не переводится. А вот соли нету.

— Купим. Поедешь обратно, повезешь соль.

— Благодарствую.

— Как артель?

— Сообщество, деда, — поправила его Дуня.

— Один хрен.

— Игрушек полные короба. Надо в город везти, да дожди проклятущие…

— Да, дороги как никогда развезло. Но надо поспеть до заморозков. Как дорога подмёрзнет, так купцы разъезжаться начнут кто куда.

— Деда, одни уедут, другие, наоборот, приедут.

— Права, Евдокия Вячеславна. Гружёная телега сейчас не пройдет. Надо подождать морозца.

— Плохо, — проворчал Еремей. — Я ж за две лавки плачу, а торговли нет. Ко мне уже подходили спрашивали, не продам ли хотя бы одну лавку. Один купец даже не саму лавку спрашивал, а место.

— Деда, а ты сдай ему место на пару седмиц. Как раз до заморозков получится.

— Может, и правда сдать?.. — задумался Еремей. — Так и обговорю: две седмицы.

Дуня, Фёдор и стоявшая в уголке Василиса усиленно закивали — лишняя копеечка всегда пригодится!

Ну, а дальше начались разговоры, касающиеся дел насущных. Обговорили княжий заказ на брусчатку, посчитали, сколько надо выплатить Якиму. Работы у него теперь до весны, если не до лета, полно.

— Ты только выплати всё чин по чину, — строго наставляла Дуня Фёдора. — Мы все обязаны Якиму.

— Да нешто я не понимаю! Да и Любка баба не промах, всё посчитает и молчать не станет.

— Вот! — наставительно поддержала Дуня и одновременно этим выразила свою поддержку бывшей няньке. — И за соль с них лишнего не бери, пусть Любаша рыбки впрок наготовит. Сам знаешь, огорода у них нет, на охоту не ходят.

— Не беспокойся о них, боярышня. Любка знала, что ты денежку их семье выделишь и заранее обсказала, что им купить надобно.

— Вот и хорошо. Ты перескажи Василисе, что тебя просили купить. Она поможет, — Дуня посмотрела на ключницу, и та согласно кивнула.

— Фёдор, а яблочки сушишь? — встрепенулась боярышня.

Лицо Фёдора перекосило.

— Смотреть на яблоки не могу! Везде они! — в сердцах выпалил управляющий. — Целыми днями девки режут их и сушат, а мальчишки коробочки плетут для них.

— Это хорошо. Всё сюда вези и береги от влаги.

— Да берегу! Люди хуже устроены, чем сушёные яблоки, — ворчал управляющий, но Дуня в ответ поджала губы.

Еремей взвешивал на руке мешочки, что-то подсчитывал и слабо прислушивался к беседе. Но наконец он поднялся, подхватил серебро, и прежде чем уйти, велел Фёдору предложить деревенской ребятне пойти в боевые холопы.

— Из тех, кто пожелает, отберёшь самых сметливых, да упёртых и привезёшь сюда. Жаль, что Веденея нет, хороший был учитель. Но я найду, кого им в дядьки поставить. Зиму ребята у меня побудут, уму-разуму поучатся, а я посмотрю, кто чего стоит и тогда ряд подпишем… или не подпишем. Сам понимаешь, не каждый годен к ратной службе и не всякого в семью пустишь, а боевой холоп — это на всю жизнь.

— Всё сделаю, батюшка. А сколько ребят тебе потребно?

— Двоих думаю оставить, но ты отбери троих-четверых.

— Ясно. Наберу.

— Дунька, чего уши растопырила? Иди-ка ты к себе. Устала поди. Вася, проследи за ней, а то совсем девка от рук отбилась.

Дуня улыбнулась, чмокнула деда в щёку и поплелась в девичью. Действительно, набегалась за день, устала, а завтра новые дела.

Дуняша всё утро слонялась по двору без дела, пока Василиса не загнала её в дом:

— Чего бродишь? Себя не жалеешь, так сапожки пожалела бы! Смотри, как размякли! — ворчала ключница — и была права.

Дуня посмотрела на ноги и виновато скуксилась, но увидев насмешливый взгляд Семёна Волка, надулась. Вот не скучно ему было сидеть на ступеньках крыльца и приглядывать за ней? Он думает, что она дурью маялась, а она думу думала! В доме от души натопили, чтобы дать отпор сквознякам, а у неё мысли вязнут в духоте. А подумать надо.

Дед быстро раскидал монастырское серебро по хозяйству и ей ничего не осталось! А она мечтала повторить бывший интерьер комнаты. Всё же уже продумано и опробовано, но деньги ушли на закупку разного материала для одежды и обеспечение справы боевым холопам.

И как без денег начинать новое дело? Как заработать на рессорах? Уже ясно, что нужна своя мастерская, чтобы мастера там исполняли все хозяйские хотелки и не переживали за заработок. Но глупо сравнивать свои возможности с возможностями Кошкиных. Петр Яковлевич серьёзно вложился деньгами и развернулся, не дожидаясь отдачи. Это сейчас ясно, что мастерская себя окупает, но когда ещё отобьются вложенные деньги?

У Дуни так не получится. Деду некогда заниматься мастерской, а доверенных людей нет. Точнее, доверенные есть, а таких деловых, как Фёдор или покойный Веденей, нет. Хотя, отцу понравилось бы бывать в мастерской, но он не управленец, да и люди не поймут, если он туда станет ходить как на работу.

Боярин Пётр Яковлевич в этом плане получил исключительное право, потому что его мастерская сразу заявила о себе, как нужный княжеству проект. Его мастера не только протезы изготавливают, но занялись разработкой диковинок. Без непосредственного участия в этом деле боярина уровня Кошкина ничего бы не было, а так, глядишь, и через пять-десять лет мастерская прогремит на весь мир и станет центром прогрессивной механики!

Дуня вздохнула, понимая, что вновь отвлеклась. У Кошкина всё будет хорошо, а вот её семья испытывает затруднения, правда в основном из-за повышения дедова статуса. Положение обязывает тратиться на представительские расходы, а это добротная одежда для всех дворовых, видные и крепкие лошади, весомая раздача милостыни.

Сколько раз она упускала выгоду из рук из-за лёгкого характера? А сейчас вроде держит жар-птицу в руках, а как извлечь прибыток<strong> —</strong> не понимает. И чем больше она думает о рессорах, тем яснее становится, что это так же сложно, как организовать производство стекла или качественной бумаги. Всё упирается в детали, в деньги и в хваткого человека, который мог бы заняться организацией дела и довести его до конечной точки.

Василиса посадила Дуню за стол, требуя, чтобы та выпила горячего отвара.

— И ты, боярич, садись, не побрезгуй угощением, — ключница сама поставила на стол разрезанный на кусочки пряник. — Можно пряник маслицем помазать, — предложила она, а когда Дуня показала, что её сейчас стошнит от этого предложения, обиженно ушла.

— Да ладно, Василиса, разве у нас масло появилось?

— Сегодня с утра много чего купили, — крикнула она из коридора.

— Да что ты говоришь, — подскочила Дуня, — надо посмотреть… авось кексики испечь можно, а то придумала пряники маслом мазать… фу!

Дуня понеслась на кухню готовить сласти. Там нашлось не только масло, но и качественная мука, яйца, сушеная вишня, остатки прошлогоднего бекмеса… что ещё надо для счастья? Силиконовые формочки! Но придется обойтись деревянными.

Пока Дуня возилась с кексами, то вспомнила про спицы, а где спицы, там и крючок. В прошлой жизни она из интереса связала себе шарф на спицах, а крючком вывязала красивую салфеточку. Научиться было несложно и ей даже понравилось вязать, но шарф не пригодился и долго лежал в шкафу, пока из-за него завелась моль<strong>;</strong> а на салфетку ткнул пальцем сантехник и сказал, что у него тоже от бабушки осталась память. Наверное, он хотел быть вежливым, но пыл к вязанию угас.

Дуня не смогла дождаться момента, когда готовые кексы вытащат из печи и побежала мастерить крючок. Уж теперь она свяжет себе свитер… нет, кофту… лучше пальто с нормальными рукавами! Или нет, надо начать с малого. Пусть будет шаль или пончо.

Перепугав всех встречных, она выскочила во двор и только открыла рот, чтобы крикнуть Гришку, как во двор вошёл княжий посланец. Василиса прытко рванула за ковшом, чтобы встретить важного гостя, а Дуня юркнула в дом, чтобы надеть княжью шубку.

Через минуту она выплыла на крыльцо, а чуть позади неё стояли ключница с ковшом и боярич Семён Волк. Княжий посланник с улыбкой принял ковш с чем-то вкусным, потому что он выпил всё до дна, довольно крякнул и подмигнул Василисе. Семён даже нахмурился и посмотрел на неё<strong>: </strong>вдруг там вместо весьма зрелой женщины молодуха стоит? Дуня же с любопытством смотрела на сопровождавшего посланника здоровенного парня. У него за пазухой было что-то спрятано.

И вот Дуняша пригласила княжьего человека в дом, а там он передал ей мешочки с деньгами за брусчатку. Так и сказал, что ему велено передать боярышне Евдокии. Ключница даже ахнула, закрыв рот ладошками.

— Это я! — Дуня даже ударила себя в грудь, но похоже посланник даже не сомневался, что отправлен с важным поручением к девочке.

— Она, не сумлевайся, — поддакнула ключница, вытягиваясь в струнку, чтобы ничего не пропустить.

Княжий человек каждый мешочек развязал, показал, что там серебро и предложил взвесить. Пока Дуня разбиралась с серебром, по дому распространялся умопомрачительный запах выпечки и Василиса угостила посланника кексами.

— До чего вкусно! Ничего похожего не ел, — расхваливал гость и косил взглядом на пустую тарелку.

Пяток кексов умял и крошки подобрал! Дуня сглотнула слюну, но вернулась к делам:

— А куда брусчатку возить? Где сгружать? — деловито поинтересовалась она.

— У Тверских ворот, — одобрительно кивнув её вопросу, четко ответил посланник и выжидающе посмотрел на неё.

— Ну, тогда как дороги подмерзнут, так наши люди начнут подвоз, — пообещала она, хотя даже не представляла, осталась ли у Якима готовая брусчатка?

Как только спровадили княжьего человека, Дуня бросилась пробовать кекс, а после известила Семёна:

— У нас полно дел, не засиживайся!

— Куда собралась, заполошная! — вскинулась ключница.

— Деньги тратить, пока дед не пришёл, — быстро жуя, пробормотала она.

— Не пущу! — подскочила женщина.

— Василиса, милая, всё же мимо нас опять пройдет! — воззвала к благоразумию ключницы Дуня. — Деду сколько не дай, всё потратит, а у меня идея!

— Боярышня, не дам тратить! — не сдавалась Василиса.

— А вдруг моя идея гениальная, а ты режешь её на корню! — возмущенно завопила она, чувствуя обиду.

— Не доводи до греха! — ключница раскинула руки и легла на мешочки с серебром.

— Ах ты так! Семён! — заорала Дуня и, подскочив, подсунула руку под тело ключницы, впиваясь в мешочек.

— Не дам! — заголосила та, плотнее вжимаясь в мешочки с серебром, но Дуня уже добралась до одного и сцапав приличную горсть монет, воскликнула, изображая генерала, посылающего в бой войска:

— Прорываемся к выходу! Ур<strong>-</strong>р<strong>-</strong>ра!

Она увернулась от попытавшейся её схватить Василисы и бросилась к выходу прямо в красивой княжьей шубке.

— Гриша, — она выскочила во двор, — я тут… неси меня… ты где…

Её подхватил на руки боярич и посадил на своего коня — ему было весело.

— Ох и влетит тебе! — радостно сообщил он ей.

— Так и тебе тоже! — хмыкнула Дуня.

Семён не перестал скалиться, а только спросил:

— Куда едем?

— Боярышня, а как же я? — выскочил Гришка.

— Догоняй!

— А возок?

— Пусть к рынку подъезжает.

— Ага, сейчас крикну…

— Евдокия! — выскочила Василиса. — Я всё боярину-батюшке скажу! Евдокия!!!

— Без меня все кексы не съешьте! — погрозила Дуня пальцем.

— И слово-то какое поганое придумала — «кексы»! — сердито огрызнулась ключница, но тут Гришка проскакал на своей лошадке и из-под копыт брызнуло грязью.

— И на тебя нажалуюсь! — крикнула ему вдогон Василиса. — А вы чего стоите, ржёте? Вот так украдут нашу красавицу, а вы в носу ковыряете!

— Так никто же не крал… боярича сам Еремей Профыч назначил дядькой!

— Тьфу на вас! — Василиса бросилась в горницу, беспокоясь об оставленном серебре.

Дуня быстро поняла, что погорячилась с ролью пассажира на коне. Если бы не нарядная шубка, обшитая нежно-голубой тканью, то всё было бы терпимо, но богатый наряд привлекал ненужное внимание к ней и к тому же мог пострадать. Пришлось остановиться и ждать, когда вслед за Гришей подъедет возок.

Гришка ревниво снял с коня Семена свою боярышню и нарочито долго не закрывал дверцу возка, дожидаясь пока она не разберется там с подушками.

Его бы воля, он прогнал бы этого боярича: зыркает, как зверь, да посмеивается над Дуняшей, а сам спозаранку приезжает, боясь пропустить её выход. Интересно ему, видите ли! Гришке тоже интересно и каждый вечер его ждут свои, чтобы он рассказал о новых делах боярышни, а кому докладывает Семён? Не будет ли вреда от него? Дуняшка-то умная боярышня, но не умеет подозревать людей. А даже когда подозревает, то начинает сомневаться в своих выводах, не веря в людскую подлость.

— Гришенька, вели править в ряды, где пряжу продают. Сначала отбелённую посмотрим.

Гришка расправил плечи и кивнул. А дальше они объехали торговые ряды, и он подозвал к возку торговца пряжей. Тот понятливо кивнул, и оставив помощника, набрал полные руки образцов.

— Вот, боярышня! У меня есть крашеная, отбелённая и некрашеная нить из льна, крапивы, конопли.

Дуня всё пощупала и задумалась, что ей купить. Шерстяной пряжи она не нашла вовсе, и ей пришлось погонять продавца, заставляя его ковыряться в мешках с овечьей шерстью, отбирая наиболее длинные волокна. И тут её ждала удача. Взмокший мужчина вспомнил о мешке с козьей шерстью.

— Вот! Белая и легкая, как облака!

— Так чего же она лежит у тебя в дальнем углу?

— Дык, нить из неё сделать можно и даже тонюсенькую, но вся красота в полотне теряется и дюже дорого выходит.

Дуняша еле удержалась, чтобы не выступить с нравоучениями по поводу правильного использования нити из козьей шерсти. В её голове лебединой стаей пронеслись красивые картинки оренбургских платков, и она вцепилась в мешок с козьей шерстью, предложив продавцу сообщить о новом поступлении в лавку, принадлежащую боярину Доронину.

Дуня была так воодушевлена, что с трудом удержала себя от того, чтобы немедленно не начать вязать. Ну хоть что-нибудь, хоть чуть-чуть попробовать и посмотреть, как получится. Но надо было использовать момент и потратить выхваченные деньги. Она купила вдогонку белой и серой льняной пряжи, а потом велела везти её к рядам, где продают ткани.

Там боярышня оставила почти все деньги, а на остаток ей взяла несколько мешков с хлопком, попавшем ей на глаза. Такой же она видела в монастыре, а вот на рынке никто не понимал, что это. Женщины смотрели, щупали и шли дальше, не желая рисковать деньгами, беря незнакомое сырьё. Дуня с удовольствием позволила уговорить себя купить всё оптом, уже предвкушая, как использует его в качестве утеплителя зимней одежды. Но оставалось ещё одно дело, и она попросила Гришеньку узнать, где тут открылась монастырская лавочка. Через некоторое время она уже входила в отдельно стоящую избу и тепло приветствовала знакомую монахиню.

Множество рядов полок были заставлены разноцветными коробочками и корзинками с продуктами. Дух в избе стоял вкуснейший. Женщины разного достатка с любопытством рассматривали всё выставленное, просили подержать бумажные коробочки с травами, принюхивались к ним, но не спешили ничего покупать. Зато Дуня привлекла их внимание своей красивой шубкой.

Походив немного, она подмигнула монахине и начала нахваливать якобы недавно купленный здесь хлеб, мёд и травяные сборы.

— У деда сил прибавилось, — довольно докладывала она, слегка поворачиваясь к покупательницам, — и он прямо бегом бежит служить нашему князю.

Монахиня чинно покивала, показывая, что не сомневалась в доброй силе монастырских трав.

— А у боярина Палки наладился сон и перестал дергаться глаз, — вдохновенно сочиняла Дуня. — Уж не знаю, как он раньше жил без этих чудесных сборов?

Она неспешно провела ладошкой по вышитым рукавам шубки, давая возможность покупательницам оценить подарок княгини.

— Ой, чуть не забыла, один из думных бояр после монастырских травок для живота до ветру ходит теперь… хм, как в молодости! А то раньше, знающие люди говорили, что рядом стоять было… душно.

Кто-то хихикнул, а Дуня прикупила те сборы, которые лекарка рекомендовала деду и когда она уходила, то с улыбкой посмотрела на выстроившуюся очередь. Довольная собою, боярышня решила, что неплохо бы заехать к княжичу и угостить его кексами. Она вернулась домой, разгрузилась, чмокнула насупленную Василису в щеку и, набрав в корзинку кексов, поехала в Кремль.

— Когда дома будешь, неугомонная?

— Скоро! Я туда и обратно!

<br> Пока Дуня тряслась в возке, город накрыла морось. В такую погоду надо дома сидеть, а она по городу разъезжает. Выскочив из возка и раскрыв зонт, Дуняша быстро побежала по дубовым плашечкам, перепрыгивая через лужи. Гришка вслед только и успел крикнуть:

— Боярышня, куда ж без меня? Ножки промочишь!

Но ей надоело сидеть и хотелось пробежаться. А ноги… да ерунда, не успеет замерзнуть.

— Дунька! Ты что здесь сделаешь? — услышала она дедов голос.

— Я? Я вот! — она показала на корзинку и с важным видом подошла к деду, стоявшему рядом с Борисом Лукичем.

— Чем это вкусным так пахнет? — сразу почуял боярин Репешок.

— А это я кексы испекла, — похвасталась Дуня, — угощайтесь!

— Ну-ка, ну-ка, — потянулся дед и его приятель.

— Уммм, как вкусно!

Тут Дуня увидела дядьку Анисима и подошла к нему с корзинкой:

— Угощайся, Анисим.

— Благодарствую. Тока ты уж своей ручкой…

Дуняша взяла парочку и протянула ему угощение. Анисим выглядел смущённым и благодарным.

— Дунька, дай-ка ещё, — окликнул её дед.

Девочка вернулась к нему и Борису Лукичу.

— И как у тебя получается? Ведь вроде ничего по хозяйству не делаешь, а потом раз — и лучше всех!

— Вот деда, помни об этом, когда вздумаешь вновь меня ругать! — наставительно воскликнула она.

— А есть за что?

— Ну-у-у, как сказать… точнее, как повернуть… так-то если подумать, то не за что…

— Дунька, что натворила? — вздохнул дед. — И куда ты так спешила?

— Теперь уже никуда, — она потрясла полупустой корзинкой.

— А натворила что? — не отставал дед.

— Погоди, Еремей! — вступил Борис Лукич. — Забыл, о чём я тебя просил?

— Забыл, Борис. Как вижу эту егозу, то всё из головы вылетает. Ты ей сам скажи.

— Тогда давайте ко мне в избу зайдем. Чего мокнем?

Дуня прошла за двумя думными дьяками в разбойную избу, ответила на приветствия писцов и поставила корзинку на стол:

— Угощайтесь! — радушно предложила она всем.

— Балуешь, — прищурившись заметил Борис Лукич, но замершим служивым мотнул головой, разрешая угоститься.

— Идёмте ко мне, — дьяк повёл своих гостей дальше, а боярича Волка остановил взглядом, нехотя добавив: — То дело тайное, тебе не след знать. Жди тут.

Дуня не видела, как Еремей кивнул, оставляя Семёна в общей горнице. В этот раз дьяк далеко не повёл их.

— Вот, здесь я нынче обустроился. Теперь у меня, как у твоего деда, большой стол, полки с тетрадями и своя карта княжества во всю стену, — похвастался Борис Лукич.

Дуня огляделась:

— Сюда бы маленькую печурку с трубой, — чуть поёжившись, посоветовала она. — А трубу вывести в окно.

— Уже делаем, — разулыбался дьяк, — есть у меня один умелец.

— А я чем могу помочь тебе?

— Помнишь, ты как-то говорила, — дьяк огладил бороду, — что татя можно за деньги ловить?

— Конечно, — сразу кивнула Дуня.

— А могла бы ты нарисовать его?

— Э, по описанию? Вряд ли. Мне надо видеть человека.

— Так я покажу тебе его!

— Борис Лукич, чего-то я не пойму. Зачем ловить того, кого можно поставить перед мной?

— Татя я не могу перед тобой поставить, а вот похожего на него брата могу.

— Хм, интересно.

— Все говорят, что они похожи, только один старше, а другой младше.

— Старшего или младшего надо будет искать?

— Младшего.

Дуня ненадолго задумалась.

— Надо попробовать. Где он?

— Так у меня сидит. На вопросы отвечает. Если братца и украденное им не найдут, то старшему вместе со всей семьёй идти в закупы к купцу, а то и в холопы.

Дуня понятливо кивнула.

— Мне нужна хорошего качества бумага и… пожалуй, чернила с железным пером. А ещё хорошее освещение.

Через несколько минут Дуня смотрела на грузного бородатого мужчину со взглядом обреченного на смерть, пытаясь уловить приметные особенности. Они были. Своеобразный прищур глаз, крепкие скулы, широкие брови. Казалось бы, ерунда, но именно это подчеркнула Дуня в своем быстром рисунке в стиле Пушкина, а всё остальное обозначила грубоватыми штрихами. Она дольше вглядывалась в лицо, чем потом рисовала. Но это и понятно, потому что перо не карандаш.

— Вот, — она протянула лист Борису Лукичу и тот расцвел.

— Похож! Ни с кем не спутать! — воскликнул он и с уважением посмотрел на девочку. На бумаге было удивительно мало линий и список с лица казался простым, легко повторимым, но узнаваемым. Как она это сделала?

— Тогда сейчас ещё нарисую тако же, только при ином развороте головы, — обрадовалась Дуня и в новые портреты добавила детали в виде разной одежды.

— А это зачем? — удивился дед.

— Ну-у, вдруг тать переоденется? Вот я ему сразу же примерила одежку с чужого плеча.

— Мудришь ты, — не одобрил дед.

— Э, нет, Еремей, твоя внучка права. Парень-то при деньгах и мог торговым гостем нарядиться.

— Не хватит ума, — не сдался Еремей Профыч, но его приятель не согласился:

— Если и вправду у парня хватило дерзости обокрасть своего благодетеля, подставить брата с семьей, то бог знает, куда поведет его лихая удаль. Такой и князем может нарядиться.

Еремей Профыч пристально посмотрел на товарища и покачал головой, всем своим видом показывая — что-то мудрит Репешок с этим делом!

Когда Дуня закончила, то дьяк выставил вон брата беглеца, бережно разложил листы и просушил чернила.

— Повесим при входе в общую горницу, а по Москве пустим слух, что желающие помочь разбойному приказу и заработать вознаграждение, могут зайти и посмотреть на картинку татя.

— А сколько обещано? — спросила Дуня.

— Десять рублей серебром.

— Ого! — вытаращилась она.

— Народ со всей Москвы сбежится к тебе, — буркнул Еремей, чувствуя подвох в этом деле и переживая за внучку. Про купчину он слышал, серьёзный и влиятельный муж. Только непонятно зачем он с жалобой в приказ пошёл? Или это его доверенный взбрыкнул и пришел сюда, не желая сразу идти в кабалу? А Борис Лукич вцепился в это дело клещом, как будто не понимая, что шумиха купцу не нужна! Но вряд ли Репешок подставил бы Дуню.

Дьяк же любовался на картинки и задорно отвечал:

— А и пусть народ сбегается ко мне, зато перестанут говорить, что князь никого не ловит и ничего не делает.

Дуня с уважением посмотрела на Бориса Лукича. Это ж надо какой политический ход! А он подмигнул ей и добил:

— Такие времена настали, что нынче больше говорить о делах полюбили, чем само дело делать. Вот пусть народ поговорит о делах моего приказа, — довольно объявил Репешок и хитро сощурившись, расплылся в коварной улыбке, добавил:

— а я людишек пошлю, чтобы послушали. Авось что дельное услышат. Да и некоторым князьям будет упрёк, что не следят за порядком на своих землях, а я вот он, красивый и весь в делах-заботах, стараюсь, придумки придумываю.

Еремей стоял, открыв рот и смотрел на товарища в изумлении.

— Бориска, — выдавил он, еле справляясь с эмоциями, — да ты ж лис! Это ж надо, как всё повернул! Только чего наш князь скажет?

— А он одобрил, — усмехнулся довольный произведенных эффектом Репешок. — Только и спросил, как я до такого додумался?

— И как же?

— Да вот… — дьяк со смехом повёл подбородком в сторону Дуни, а та опустила глаза и огладила пальчиками меховую полоску на шубке.

Еремей пожевал губами, хотел было сказать Борису, чтобы потом не винил Дуньку, если что не так, но просто махнул рукой. Чего уж теперь? У Лукича своя голова на плечах и ему о её сохранности заботиться.

— Мы с князем ещё обсудили, как защитить Москву от ночных татей, — похвастал Репешок.

— И? — нетерпеливо спросил Еремей. Город наполнялся жителями, разрастался и перестал быть тихим. Жизнь била ключом, причем не только днем, но и ночью.

— Решили, что можно на ночь перегораживать улицы бревном и ставить караульных. А ещё посылать проверяющих на конях.

— И это тоже она насоветовала? — Еремей нервно мотнул головой в сторону внучки.

— Да что сразу я?! — возмутилась она.

Дьяк разбойного приказа расхохотался и долго не мог остановиться.

— Ой, уморил… — прохрипел он, — аж слезу выбил! Ну чего ты на девчонку косишься? Не монстра же она у тебя!

Тут уже Дуня обиженно воскликнула:

— А я просто не успела присоветовать по ночам покой людей охранять. Вот спросила бы меня, я бы сказала, что в других государствах во многих крупных городах работает служба сторожей. Ведь надо не только татей углядеть, но и нарождающийся пожар, а может, другое какое беспокойство.

— Ишь ты, — протянул Репешок.

— А ты говоришь — не монстра, — передразнил его Еремей. — У неё на всё есть совет и ответ, замучаешься слушать. Ладно, пошли мы, а то у меня режим. Чуть позже домой приду<strong> —</strong> и вместо мяса на стол рыбу поставят, а мне её в пост хватает.

— И как?

— Что как?

— Здоровее стал?

— Вот ты смеешься, а мне легче. Я не жаловался, но возраст ощущал, а тут вдруг поймал себя на том, что охота стало шевелиться, куда-то пойти…

— Хм, м-да. А мне вот всё чаще прилечь хочется. Катерина, говоришь, помогла? — дьяк обхватил ладонью подбородок, сминая бороду и кивнул своим мыслям.

Дуня на всякий случай сказала:

— Я у неё учусь помаленьку. Она очень сведуща в своём деле и как бы не из последних наших исконных лекарей. Она наше достояние!

Оба дьяка выслушали её, потом переглянулись. Дед ничего не сказал, лишь подтолкнул Дуню к выходу, а Борис Лукич пробормотал:

— Ишь ты… достояние.

При выходе Дуня забрала пустую корзинку, улыбнулась в ответ на благодарности и восхваление её кулинарного искусства. Семён сразу последовал за ней и Дорониным. Выйдя на улицу, он спросил у Еремея:

— Это правда, что за татя дадут десять рублей?

— Не за любого, а за того, на кого укажут.

— А как узнать?

— Зайди завтра в сюда, при входе вывесят список с татя. Вот по нему и узнаешь его.

— Душегуб?

— Тать, но можно сказать, что душегуб. Из-за него хорошая семья больше свободы не увидит.

Семён больше ничего не спрашивал. В избе ему рассказали об этом случае и о других. Он ранее не представлял, как работают в разбойном приказе. Зачем он вообще нужен, если лиходеев ловят хозяева земель. У них есть дружины, ловчие, да даже сами бояре выходили на дорогу, чтобы словить и покарать злыдней.

В семье Семёна в таких случаях ехал отец с братьями, выслеживал и бил. Но оказалось, что писцы не совсем писцы, а как ловчие. Только охотятся они не на зверя, а вылавливают людей, точнее нелюдей. Но самым интересным для Семёна было то, что князь за это платит жалование. Это такая же служба, как любая другая. А ведь он мог бы, он справился бы…

С вязанием у Дуни не заладилось. В мыслях было всё красиво и быстро, а на практике потребовался подготовительный процесс и время на отработку навыков. Да и с усидчивостью были проблемы: как бы она себя не заставляла, но не получая сразу видимого результата, начинала ерзать, ошибаться, раздражаться…

Её увлекла идея придумывания новой модели одежды, даже разработка схемы вязания понравилась, но процесс исполнения грозил затянуться. И тогда Дуня позволила себе отвлечься. Пользуясь тем, что мама с хворостинами всё ещё в имении, Дуня объявила деду с ключницей об охватившей её кулинарной лихорадке и потребовала не мешать лечению. Василиса и дед перепугались, но поняв, в чём дело, распили наливочку и разошлись по своим делам.

Дуняша же каждый день пекла что-нибудь, изыскивая способы обойти отсутствие сахара. Не всё получалось, как ею ожидалось, но всё съедалось с удовольствием, а вкусные запахи будоражили соседей.

— Дуся! Дуська! — как-то услышала Дуня, выйдя во двор, чтобы подышать свежим воздухом.

Она повернула голову и увидела соседскую девчонку… боярышню Матрену Совину. Уставив руки в бока, Дуня сердито крикнула:

— Мотя, сколько раз просила тебя не звать меня Дусей?

— Ой, Дунечка, прости-прости! А чем это у вас во дворе так вкусно пахнет?

Дуня хотела было немного подразнить свою ровесницу, но та как-то странно выглядела. Встрепанная, похудевшая, повзрослевшая и глаза такие… словно не ребёнок смотрит, а вселенская скорбь решила заглянуть в мир живых.

— Мотенька, заходи в гости, — настороженно предложила Дуня, отмечая, что в ушках Матрёны нет сережек, подаренных ей отцом и которыми она очень гордилась и носила не снимая. — Давно я тебя не видела, поболтаем.

Девочка обрадованно кивнула, и Дуня перевела дух. Теперь соседка ей показалась прежней. Почти тут же одна из жердин отклонилась в сторону, а Мотя протиснулась в щель.

— Ну что ты делаешь? — напустилась на неё Дуня. — Не могла обойти и через калитку… — тут её взгляд опустился на босые ноги Моти. Соседка обхватывала плечи тонкими ручками, переминалась, поджимая грязные пальцы и мёрзла в домашней рубашке, опоясанной излохматившимся пояском. Несвежая рубашка домашняя рубашка никак не подходила боярышне для улицы, даже такой маленькой, но босиком в сентябре — совсем вопиющий факт!

— Почему ты босиком? Да что случилось? — воскликнула Дуня.

Мотя всхлипнула, и размазывая слёзы по щекам, начала говорить. Дуняша еле успела провести её в дом, чтобы соседка не мерзла, а челядь не видела непотребного поведения маленькой боярышни.

— Тятя весной вернулся из похода и слёг. Сказал, что застудился в реке, когда ворогов преследовал. Раньше хоть вставал, учил, как нам жить пока он ослабевши был… одно время мы думали, что он поправится, но в жару ему стало хуже, а теперь постоянно в беспамятстве.

— А дед с бабкой? — Дуня слушала и не понимала, как большая семья вдруг впала в нищету и разруху. Вид Моти именно об этом говорил. Но так не бывает! Или?

— Деда в том же походе подстрелили, — повернувшись к иконе, девочка перекрестилась, и Дуня вторила ей. — …А баба сидит, молчит, — глухо выдала Мотя, и не сдержавшись, взвыла: — Дунечка, я её боюсь! Сидит, смотрит куда-то вдаль и молчит. Пить-есть не просит, а нужду под себя справляет.

— А боярыня Елена? Где она?

— Мама пешком по монастырям пошла, чтобы вымолить у бога хотя бы тятьку. Она думала, что баба за домом присмотрит, а та никакая стала.

— Так как же ты живешь? — в ужасе от услышанного спросила Дуня. — А твои братья и сестры? Как же они?

— Феня и Федюша летом умерли. Как их отпели, так мама ушла, а Ксюша вышла за ворота… она, наверное, маму хотела найти… и пропала. Вот тогда бабка словно окаменела.

Дуня схватилась за голову.

— Василиса! — закричала она.

— Чего случилось, боярышня? — вбежала напуганная криком своей ненаглядной ягодки ключница.

— Василиса, ты слышала какая беда у наших соседей случилась?

— Никандр погиб, — женщина выдохнула, как и девочки ранее, повернулась к иконе и перекрестилась, — сынок его болеет, а Ленка-дура ушла вымаливать здоровье и благополучие.

Дуня мимоходом отметила Василисино неодобрение поступком боярыни Елены, хотя многие восхитились бы её верой в бога. Но сейчас важно было другое:

— На что они живут?

— Так ейного отца, — Василиса повела подбородком в сторону Моти, — боевой холоп Павлушка пытается удержать хозяйство, но у него плохо получается. Это в сече он славный рубака, а в жизни тот ещё остолоп!

Маленькая Матрёна слушала и кивала, а услышав слова Василисы о Павлушке, добавила:

— Наши земли летом пограбили и пожгли люди князя Андрея Большого. Мама тогда ещё не ушла и долго плакала.

Мотя рвано вздохнула, губы её скривились, но она сжала кулачки и быстро-быстро моргая, удержалась от нового потока слёз. Дуня одобрительно кивнула ей и обратилась к ключнице:

— Василиса, а Ксюшу искали? Мотя говорит, что малышка вышла из дома и пропала.

Лицо женщины омрачилось.

— Все искали. Я так думаю, что не потерялась кроха, а скрали её. Она ж ладненькая такая! Твой дед ходил к своему приятелю Репешку, просил помощи в поиске, но не нашли малышку.

Дуня слушала, смотрела на соседскую девочку… и не могла принять увиденное. Она прекрасно помнила старого костистого Никандра, посмеивающегося над дедом, что тот брюхо себе отъел. Помнила его сына Савву и Елену. Нормальная семья.

— Как же так? — в полнейшем ужасе Дуня смотрела на Василису, потом на белобрысую Мотю. — Рядом такая беда, а никто ничего не делает.

— Почему не делает? — отозвалась ключница. — Отец Варфоломей к ним заходит, Павлушку стращает, чтобы не вздумал убегать и бросать Совиных. А тех кто убёг — в розыск подал. Я же еды им передаю… немного, потому как у нас самих не густо, но подкармливаю.

Дуня одобрительно кивнула Василисе.

— Мотя, а что делает ваша челядь?

— Павлушка каждый день выгоняет всех на работу. Они сами себе на прокорм зарабатывают, а вечером возращаются ночевать. Иногда меня с бабой и тятей покормят.

— Василиса!

— Ну чего ты глазищами сверкаешь? — возмутилась ключница. — Я не могу там хозяйничать. Боярин жив, боярыня жива, а я кто?

— А где их ключница?

— Верка-то? Так вместе с боярыней Еленой молится. Невместно же боярыне было одной уходить.

Дуня молча смотрела на Василису — и не понимала её отношения к происходящему. Вроде бы ключница осуждала, но в целом всё укладывалось в её картину мира.

— Василиса, накорми Мотю, пропарь в баньке, переодень в чистое.

— Накормлю и попарю, но где ж я одежку ей возьму? У нас самих…

— Чистая рубашка найдется, а на ноги хоть лапотки вели сплести. Негоже боярышне бегать босой.

— Сама-то бегаешь! — припомнила Василиса Дуне.

— То в деревне и летом, а тут… не спорь! — вскинулась она.

— Да я не спорю, — махнула рукой ключница и заворковала над разомлевшей от тепла Мотей. А Дуня поняла, что дома у соседей не топят. Удивительно, что боярина ещё не схоронили при таком уходе и что Мотя не слегла.

Сидя у окошка, боярич Семён Волк плёл особым манером веревочку, которую удобно будет использовать для ловушки на птиц и молча наблюдал за образовавшейся суетой. Он знал Совиных и слышал, что с весны они бедствуют. Савва был дружком его старшего брата, и от брата Семён знал о погибшем главе семьи, о неудачном заплыве самого Саввы и последующем разорении семьи.

Брат посылал к Савве Совину иноземного лекаря и вроде бы сам ходил навестить. Правда, Семён не знал подробностей. Брат вернулся домой злой, довёл жену до слёз, а когда отец рявкнул на него за плачущую невестку, то на несколько дней ушёл на охоту. Вот и всё.

Семёну не было дела до Совиных, но брат злился непонятно на что, отец злился на брата и на всех своих сыновей. И именно тогда Семёна обвинили в черствости и отправили к отцу Кириллу учиться смирению и человеколюбию.

— Семён, ты со мной? — кусая губы, отвлекла его от дела смурная Дунька.

— Знаешь же, так чего спрашиваешь? — буркнул он, неприязненно косясь на белобрысую Мотю.

— Я иду к нашим соседям, — предупредила девчонка.

Боярич пожал плечами. Ему без разницы, куда она идёт. У него одна забота — никому не дать её побить. От этой мысли Семёну стало весело: отец Кирилл точно знал, что у многих руки чешутся выпороть мелкую Доронину! Вот же неспокойная душа!

Дуня сбегала на кухню, схватила большую кость, чуть не поссорившись из-за неё с кухаркой, и полезла к соседям через лаз.

— Ты погоди, — пробубнила она Семёну, протискиваясь в лаз, — я тебе калитку открою… — и резко крикнула: — Снежок, на! Отощал, бедолага, а я видишь, какая хорошая, с косточкой к тебе! Ты меня не кусай! Это ж я тебя маленького на ручках носила, а теперь ты вымахал, зубки вырастил, стал страшненьким-блохастеньким, да ещё и вонючим… — ворковала она. — Ну вот, признал. Дай-ка мне пройти.

Дуня прошла по соседскому двору и увидела знакомого мальчишку.

— Юрко, ты что ли?

Малец шмыгнул носом и поклонился:

— Я, боярышня…

— Ты чё такой грязный? Я понимаю, что жрать нечего, но вода-то есть! Помыться-то что тебе мешает?

Тот безразлично пожал плечами, но при этом потянул носом. Боярышня тоже принюхалась.

— Ах, про творожные завитушки я забыла! — всплеснула она руками.

Дуня забралась на колоду и заглядывая через жердины, крикнула:

— Василиса! Васенька! Вынь из печи завитушки! Вась!!! Ты слышишь?

Во двор выскочили дворовые девки и смеясь, передали ключнице поручение боярышни.

— А вы это… идите сюда! — велела она девкам. — Да не через лаз, а к калитке идите. Я сейчас открою, — напустилась она на них, ворча, что своими телесами они забор свернут, если полезут.

Дуня соскочила с колоды, посмотрела, крепко ли привязан Снежок, и крикнула Юрко:

— Открывай калитку! Впускай боярича Волка, Гришу и моих девиц.

— А моя-то боярышня где? Матрёна Саввишна куда делась?

— Мотя у меня, — успокаивающе ответила Дуня и улыбнулась мальчишке. — Василиса о ней позаботится. Ты тоже потом приходи, поешь. Скажешь на кухне, что я велела тебя кормить.

Юрко просиял.

Семён вошёл, огляделся. Большой двор, крепкие боярские хоромы, изукрашенные резьбой. Богатством не пахло, но недавний достаток ещё можно было увидеть, но главной ценностью двора был свой колодец. В конюшне раздалось жалобное ржание. Дунька тоже услышала и спросила у мальца:

— Их-то кто кормит?

— Да там только боярская Зорька. Бывает, покормим, а так самим неча жрать.

Семён нахмурился. Нельзя так с лошадьми! Нехорошо. А Доронина тем временем повернулась к своему Гришеньке и коротко бросила:

— Позови Касима. Он знает, что надо делать.

Не испытывая никаких сомнений, Дуня вошла в дом и сразу же велела, одной из следовавшей за ней девице затопить печи. Дом сильно отсырел.

Пройдя дальше, она заглянула на женскую половину, поприветствовала старую боярыню, но та даже не шелохнулась. Пахло от неё дурно, но в нечистотах она не сидела. Видимо одежда провоняла, а сменить не на что. Да и стирать-то принято только рубашки, а сарафаны, юбки, летники и прочее редко когда трогают.

— Я похозяйничаю немного, а ты посиди, отдохни, — деловито произнесла Дуня неподвижной старой боярыне и перешла на мужскую половину.

— Боярышня, невместно тебе туда ходить, — перегородил ей дорогу Семён.

— А если больше никого нет? Там же хозяин дома умирает, а всем невместно о нём позаботиться, — огрызнулась она.

— У него жена есть, мать рядом сидит, челядь…

Дуня гневно уставилась на него. Ишь, то молчком сидел, а тут разговорился!

— Семён, если я могу помочь, то помогу, — наступая на него, жестко произнесла она, но боярич даже не подумал отступить и теперь насмешливо смотрел на неё сверху вниз.

— Ты не можешь помочь! И твоя ключница тебе это объяснила, а я согласен с ней.

— Боярышня, нельзя тебе туда, — пискнула жмущаяся к ней девка и тянущая её за рукав, чтобы не стояла столь близко к бояричу.

— Хорошо, Семён будь добр, пройди туда сам, посмотри, что с хозяином дома.

Дуня говорила, не отрывая взгляда от Семена и не без злорадства отметила растерянность на его лице. Он не понимал, что должен смотреть, как реагировать. И тогда она уже спокойней продолжила:

— Возможно, боярина Савву лучше перенести в общую горницу и устроить у тёплой стены. Там за ним будет удобнее приглядывать, кормить, обтирать, да и лекарке сподручнее осмотреть. Гостей не ожидается, так что ничего страшного не случится.

Семён внимательно выслушал, ожёг злым взглядом девку, предупреждая её, чтобы не пускала боярышню на мужскую половину и пошёл вперёд. Дуня же оглянулась и тихо спросила её:

— Как думаешь, справится?

— А чего не справиться, ежели ты ему всё разжевала. Пойдем вниз, боярышня. Смердит тут.

За боярином ещё меньше ухаживали, чем за бабкой. Дуне оставалось только с горечью вспомнить цитату из будущего — если пациент хочет жить, то врачи бессильны. Боярин Савва хотел жить, раз жизнь ещё теплилась в его теле.

— Передай Грише, чтобы он позвал кого, обмыть боярина, а ты всё приготовь.

— Чего «всё»? — не поняла девица.

— Место для мытья и где потом уложить хозяина. Грязное собери и передашь здешней челяди, когда они вернутся с заработков.

— С заработков! — хмыкнула девушка. — Да ничего они не зарабатывают, кроме пары яиц и горсти запаренных зёрен. Они ж ничего не умеют делать, кроме как по дому хлопотать, а кто чужаков к себе пустит?

— Бестолковщина какая-то, — сделала вывод Дуня и пошла осматривать дом.

Всё казалось заброшенным, и запах был соответствующим. Почему невзгоды отразились на соблюдении чистоты? Или это сказалось отсутствие хозяйки? Так домашняя челядь пожизненно привязана к дому и другого жилья у них нет и не будет. Уж у себя-то они могли бы убираться?

Дуня посмотрела на следующую за ней по пятам дворовую девицу Даринку и с внутренним удовлетворением отметила на её лице брезгливость. Даринке тоже не нравились запустение и грязь. Весь её вид говорил: «Ну как так можно?»

Дуняша командовала в доме Совиных до прихода деда, а потом он уже побеседовал с вернувшейся с заработков челядью и Павлушкой. Вечером Еремей выговаривал внучке:

— Ты молодец, что позвала Катерину к Савве. Она осмотрела его, но ничего не обещала. Сказала, что ещё можно побороться за него. И я не против, что ты поделилась с соседями дровами и едой, но что дальше? Будешь их всех кормить?

— Дед, целая семья сгинула на наших глазах — и ничего не делать?

— Мы сделали, что могли и даже больше, но это только оттягивает конец.

— Но…

— Дунька, у меня не такая мощная шея, как ты думаешь. Я не потяну столько дармоедов! Нам повезло заработать, но всегда ли так будет? И не забывай, что зимой предстоит ехать в Псков, а значит, надо купить возок, заплатить за передел телег в сани, пошить всем теплую одежду и много чего по мелочи прикупить. Можешь считать, что денег у нас уже нет.

Дуня виновато посмотрела на деда. Он ни слова не сказал ей, узнав, что она без спросу взяла немного серебра и потратила, но показал бумажку с записью сколько требуется отдать княжьим людям за их двор и за крестьян в имении. Она же пообещала им помощь и они доверились ей, остались. Успеют ли они заработать на ярмарке или нет, ещё неизвестно, а княжьи люди ждать не будут.

— Деда, если Катерина поставит на ноги Савву…

— Это ничего не изменит. Он не сможет пойти в зимний поход, а значит, прибытка их семье не будет.

— Был боярский род — и не стало, — тихо произнесла Дуня и вопросительно посмотрела на деда.

— Да, — с грустью подтвердил Еремей.

Он похожее видел уже не один раз. И с Дорониными то же самое могло недавно случиться, тем более в семье один наследник. Не уберегут Ванюшу — и не станет рода Дорониных…

Мысли Еремея перескочили на сына и невестку Милославу. Что-то не получается у них ещё одного мальчонка родить и тут его осенила мысль, что Совины ведут свой род от всемогущих Вельяминовых! Те самые Вельяминовы, что стояли подле первых московских правителей и обладали не меньшей властью, а уж богатства нажили… кабы не больше княжьего рода.

И как так получилось, что у потомков этого известного рода дом стоит рядом с Дорониными? А всё потому, что прадеды делили нажитое между всеми сыновьями и так из поколения в поколение. Вот и не осталось ничего. Кто-то из наследников сохранял добро и приумножал, а кто-то женился, плодился и делил остатки наследства меж своими детьми. Вот и думай теперь, плохо ли иметь одного наследника? И ведь внучка об этом вела речь ещё весной, но тогда говорили о княжиче, а надо было на свою семью примерить её слова.

Мотю долго избавляли от вшей, но даже после этого не положили спать вместе с Дуней. Девочка в бане распарилась, в груди у неё что-то отмякло и она начала хрипло кашлять. Катерина рекомендовала держать Матрену поближе к печи и отдельно ото всех.

На следующий день вся челядь Совиных пришла на двор Дорониных и ждала распоряжений. Василиса демонстративно удалилась, сказав, что их судьбу будет решать их боярышня Матрёна Саввишна.

Дуне даже не пришлось особо наставлять Мотю. Она расписала подруженьке по пунктам, что та должна требовать от своих людей, и почти ничего нового для неё не было.

Первое и основное: приведение дома и хозяйской Зорьки в порядок. Зорька не настоящий боевой конь, но боярин её выучил командам, седлал, когда шёл в поход, и замену ей найти будет трудно. Однако, кормить её надо по-особенному, а значит ей предстоит отработать свой корм. Поэтому второе: Дуня нанимает Зорьку и Юрко для перевозки брусчатки. Конюх Касим возмущался, говоря, что Зорька не приучена под телегу, но тут без вариантов: хочет жить — научится. Третье: две женщины, Мотя и жмущая к ней девочка-одногодка из детей челяди, идут учиться к ней вязать, а Павлушка остаётся при доме, предоставляет доступ водовозам к колодцу и берет за это небольшую плату. Пока это всё, что смогла сходу придумать Дуня для челяди Совиных и Моти с умирающим отцом.

Семён был свидетелем того, как отмытая, приосанившаяся Матрёна разговаривала со своими людьми и ловко раздавала указания. Её слушали внимательно и расходились приободрённые. Всем сказали, что надо делать, и даже голодные животы не стали помехой появившемуся энтузиазму.

Семён спросил разрешения у Моти проведать её отца. Он сам себе не смог бы объяснить, зачем. У них с Саввой была приличная разница в возрасте и раньше им не приходилось даже разговаривать.

Боярич зашёл в дом. Теперь в нём было тепло. Савву вчера обмыли, положили на лавки, покрытые шкурами, но он продолжал оставаться в беспамятстве. На столе стоял кувшин с водой и кусочек хлеба, а у иконы горела свечечка.

— Я велел размачивать хлеб и пытаться кормить боярина, — оправдываясь, заговорил вошедший Павлушка.

— Почему хозяин был грязен? — без злобы спросил Семен. — Понятно, что не умеете лечить, но держать тело в чистоте могли бы!

— Дык… не подумали, да и сами мы завшивели… всё как-то навалилось, изменилось, и мы пропадать стали… — невнятно забубнил воин.

Семён не осуждал. Он вспомнил, что когда свалился в яму в лесу и чуть не свернул себе шею, то его вытащили и поили два дня, дожидаясь, когда он придет в себя. Даже домой не отнесли. А когда он очнулся, то велел себе греть воду и стирать изгаженные портки. Тогда ему казалось нормальным, что два дня он лежал на ветках, ходил под себя, а ему только пить давали. Каждый холоп заточен на одно дело. Воин не умеет нянчиться, не обучен вести хозяйство. У всех свои обязанности и это упрощает жизнь, но…

Погруженный в свои мысли боярич вернулся во двор Дорониных, а там Дуня уже собиралась в Кремль. Ей показалось, что княжич скучает по ней! Семён усмехнулся, но мысли вновь вернулись к Совиным.

Как же так получилось, что брат Семёна, взрослый муж, не смог особо ничем помочь своему товарищу? Сильный, умный, родовитый — и оказался бесполезным? Хозяйка дома тоже ничего лучше не придумала, как бросить всех, устроив паломничество и уведя с собой ключницу. Да и Еремей Доронин проявил готовность поддержать, но не взваливать на себя чужое ярмо. А Дунька без сомнений сунула свой нос и разгребла проблемы Совиных, не вешая на себя это ярмо. Она даже лекарке не платила, а угостила её творожными завитушками и та осталась довольна. Вот тебе и смешная девчонка!

Семён сопроводил Дуняшу в Кремль, долго ждал её там и всё вспоминал, чему стал свидетелем за прошедшее время в качестве дядьки-телохранителя. И неожиданно оказалось, что всего лишь сопровождая её и наблюдая за ней, он увидел и узнал больше, чем когда его учили охотиться и быть воином.

Сколько раз он удивлялся за это время? Сколько испытал новых эмоций и осуждал себя за то, думая, что это недостойно воина. А теперь у него появились сомнения даже по поводу того, каким должен быть достойный воин и что он обязан уметь делать.

Семён замер от настолько крамольных мыслей. Авторитет серьёзных братьев вдруг покачнулся и не казался больше незыблемым. Их гордый вид, давящая сила и жёсткий взгляд перекрыла озорная Дунькина улыбка и внимательный взгляд голубых глаз.

— Опасная работа у нашего боярина-батюшки, — вздыхала Василиса, вернувшаяся из приказа, куда бегала, чтобы приложить кусок мяса к глазу боярина.

Дуня фыркнула прямо в кружку и отпрянула от брызг: деду на заседании в думе подбили глаз, и он вызвал ключницу, чтобы та «что-то сделала». Сама же Дуняша без дела не сидела и успела испечь солёные палочки. Точнее, сначала это были крошечные крендельки, но ей быстро надоела возня с лепкой и крендельки превратились в палочки. Но на этом она не успокоилась и велела Даринке с подружкой на скорую руку сшить маленькие мешочки.

— Сложу в них угощение, чтобы было культурно! — пояснила Дуня и услышала, как девки прыснули от смеха.

Кухарка хотела было сказать, что ключница будет в ярости от бесполезной траты полотна, но Дуня угрожающе потрясла пальцем и пояснила девицам, чтобы шили из обрезков. Дав поручение, она помчалась проверить, как скручивают нить соседские челядинки. А когда вернулась Василиса, то ей было не до траты обрезков на придумки боярышни, которые неизвестно когда ещё пригодились бы.

Зато у Дуни вся испечённая соломка была расфасована в мешочки и наружу торчали только вершинки, чтобы удобно было вытаскивать за них.

— Я в Кремль! — важно сообщила она и упорхнула.

Василиса недовольно поджала губы, видя, как боярышня садится в возок, а боярич Семён с Гришкой выезжают следом.

— Вот будет нам всем от боярыни, когда она вернётся, — проворчала ключница, заранее чувствуя головную боль от одного только взгляда Милославы. Но пусть боярыня сама разбирается, как у Дуняшки вместо наставницы оказался дядька, и та по всему городу катается, когда вздумает!

Евдокия ехала и пыталась составить план действий. Как-то незаметно у неё образовалось много хлопот, а реализовать всё стало сложно. Челядинки Совиных оказались не приучены к прядению и рукоделию. Теоретически женщины умели это делать, но профессиональных мастериц среди них не было. Только Мотя ловко управлялась с пряжей и быстро сообразила, как вязать. За ней смогла угнаться девочка-челядинка, с которой боярышня сдружилась в период беды.

Василиса, как только вернулась от боярина-батюшки, посмотрела, ладится ли работа у новобранцев в вязальном деле — и без церемоний спровадила одну из баб в помощь кухарке, другую поставила стирать бельё.

— Эти тебе только нить испортят, — пояснила она Дуне, и та не стала спорить.

Надо было сразу приставить их к делу попроще, но Совиным был жизненно необходим заработок, а на стирке и чистке овощей не заработаешь. Вот Дуня и понадеялась, что женщины хоть как-то освоят вязание, но крючок постоянно выпадал у них из рук, а сами они никак не могли запомнить, куда его поворачивать и что тянуть. Пока Мотя смотрела на них и проговаривала, что делать, то у них что-то получалось, но стоило ей заняться своей работой, то женщины путались, пугались, начинали плакать и просить привычную им работу.

Ключница напоила Дуню ягодным взваром, прежде чем она умчалась в Кремль. И сейчас боярышня ехала, гоняя мысли по кругу, стараясь придумать, чем теперь жить Совиным. Её сердце тронула беда соседей, но было ещё что-то такое в глазах Моти, что не давало покоя.

Белобрысая подруженька очень внимательно слушала всё, что говорила Дуня и беспрекословно выполняла все её наставления. Но не это удивительно, а то, что Мотя верила Дуне. Верила так, что даже страшно было. Наверное, эта вера образовалась из-за того, что взрослые вдруг оказались не такими сильными и надежными, как ей думалось, но Дуня теперь боялась обмануть доверие Моти.

Ворчащая на свою боярышню ключница присоединилась к Матрёне, чтобы посмотреть, чему же Дуняшка научила её.

— Чудн<strong>о</strong>, — произнесла она, глядя на быстро хватающий нить крючок. — Это что ж такое будет?

— Пока ничего, мы учимся.

Ключница строго посмотрела на помощницу соседской боярышни и погрозила ей пальцем:

— Ты бы нить из старого полотна вытащила, чтобы новую не портить, — упрекнула она девчонку, и та вся сжалась.

— Дуня сказала на этой пряже учиться, — нахмурилась Мотя.

— Ну, раз Евдокия Вячеславна сказала, то тогда ладно, — согласилась ключница, — но нить берегите, чай деньга за неё уплачена.

— Ой! Ой-ёй-ёй!

Бывают в жизни моменты, когда хочется исчезнуть или быстренько умереть. Вот умрёшь — и те, кто осуждающе смотрел на тебя, пожалеют, скажут, что были слишком строги, недооценили, недопоняли… промокнут уголки глаз и горестно провоют: «Такого великого человека потеряли!»

Вся эта чепуха галопом пронеслась по Дуняшкиным нервам, и она сразу же поверила в неё, всхлипнула, закусила губу и… повалилась на пол.

— Дунька, ты чего? — обалдел княжич.

А она вытянула ноги, сложила руки на груди и закрыла глаза.

— Дунечка, тебе плохо? — не на шутку обеспокоился Иван Иваныч и с тревогой посмотрел на отца.

Тот перестал выглядеть грозным, на лице отобразилось беспокойство и он даже растерянно обратился за помощью к сестре, но та лишь вздёрнула подбородок.

— Дунь, не умирай! — часто-часто заморгав глазами, воскликнул княжич, и Дуне стало стыдно.

Ну до чего же доверчивый ребёнок! Вот таких в будущем домашние котики и белки будут разводить на вкусняшку, прикидываясь мёртвыми!

Она открыла глаза, сочувствующе погладила его по руке и перевела взгляд на князя.

— Та-а-ак! — протянул он, сообразив, что это всего лишь Доронинские выкрутасы. — И чего это ты мне скороморошничать вздумала?

— Это у меня ноженьки подкосились, княже, — как можно жалобнее произнесла она. — Ну, а раз к земле потянуло, то думаю, дай прилягу, посмотрю, каково это, когда от страха замертво падают.

— И каково?

— Жалко себя стало, да и всех остальных. Без меня-то вам скучно будет.

Иван Васильевич буркнул с ухмылкой:

— Это точно.

— Ты нам зубы не заговаривай, а скажи, чьи речи княжичу втолковывала! — звонко потребовала Анна.

«Вот ведь змея!» — подумала Дуня, но делать было нечего.

Она поднялась, степенно поклонилась князю, потом княжичу и только потом сестре Ивана Васильевича. Та сверлила её недовольным взглядом, дожидаясь ответа.

— Мне не до чужих речей, своих полна головушка, — обиделась Дуня. Ей хотелось сказать это с вызовом, но за плечами уже был конфликт со старой княгиней, и нового не хотелось. Поэтому Дуняша приняла красивую позу, чтобы полностью завладеть вниманием слушателей и начала велеречиво излагать свою позицию:

— Сего лета наше имение не единожды разоряли. Маме и управляющему Федьке удалось только людей сохранить, и то не всех.

Тут Дуня вспомнила эффектный трюк из фильма в прошлой жизни, достала яркий шелковый платочек и начала размахивать им в момент пауз, чтобы наверняка приковать всю внимание к своей речи.

— Держались все вместе, отсиживаясь в наших хоромах, оборонялись как умели, и поддерживали друг друга добрым словом. Вороги ушли, тати покуражились, а люди остались ни с чем<strong>…</strong> и открылось им всего две дороги: одна на паперть, — повела платочком чуть ли не полу, — другая в лес к лиходеям, — демонстративно скомкала платок и бросила его. — Но посудачили, да решили вновь объединиться, — Дуня сцепила руки в замок и потрясла им перед собой, — чтобы сообща пережить зиму и заработать денег.

Стрельнув глазками по слушателям, она с благодарностью приняла поднятый княжичем платочек, сунула его в рукав, а потом усилила эмоциональную составляющую речи, чтобы доходчивей было, и продолжила:

— Нам тяжело, но, княже, дед не имеет перед тобою долгов и за смердов выплатит поземелье твоим людям.

— Странно, сегодня твой дед выступал противником прикрепления крестьян к земле, а сам взял и похолопил несчастных, — фыркнула Анна.

— Очень хорошо, что дедушка заступился за честный люд, — кивнула Дуня, — а крестьян он не похолопил и не закабалил. Я же сказала, что мы все объединились и вместе готовимся к зиме. Дед разрешил им охотиться, ловить рыбу, заготавливать брёвна для домов, а ещё у нас от мала до велика делают игрушки, которые мы попробуем продать в лавке. Вот с этих денег дед вернёт себе затраченное, а люди не только не влезли в долги из-за летних бед, но сообща заработают и смогут быстро восстановить своё хозяйство.

— Хм, — Иван Васильевич вопросительно посмотрел на сестру.

— Интересно, — протянула она, — значит, вы всем предложили объединиться, научили делать что-то новое и организовали продажу?

Дуня чинно кивнула:

— Истинно так! И я уверена, что люди оценят нашу помощь, и вскоре к нам придут новые крестьяне, и мы вместе сумеем освоить подаренные нам земли.

— Ха! Ведь Еремею досталось болотце, — склонив голову набок, вспомнил князь и выжидающе выгнул соболиную бровь.

— Так у хорошего хозяина и болото принесёт прибыль, — засмеялась Дуня.

— Ну-ка, ну-ка, — подбодрил её Иван Васильевич.

Боярышня картинно всплеснула руками:

— На нашем болоте растет много разной ягоды. Коли её собрать, да подсушить или притомить в горшочке, приготовить пастилу или суметь заморозить, то в дальних странах можно выгодно продать её. Надо понимать: это у нас она под ногами, а у тех же басурман или на западе уже диковинка, чудо-ягода или вовсе эликсир красоты и здоровья.

Князь усмехнулся:

— Хлопотно это, да и выгодно такое, ежели в больших объёмах торговлю вести, — покачала головой внимательно слушавшая Анна. — Но я согласна, при правильном подходе на этом можно заработать.

Пока князь переглядывался с сестрой, мысленно подсчитывая прибыток на этом деле, Дуня подмигнула княжичу и взяла паузу. Она примерно представляла, что князь сейчас плюсует затраты на сбор, обработку, доставку, вычитает таможенные сборы, которые ему не надо платить самому себе и получает сумму, от которой можно отталкиваться при продаже… и она его радует.

Московское княжество тоннами продавало полынный поташ, карлук (рыбий клей), некоторые травы, а вот с ягодами не задалось и все из-за сложности их хранения. Но если их перерабатывать… Князь сделал пометочку в голове уточнить этот момент у своих хозяйственников.

— Возле нашего болота много птицы, — продолжила излагать планы на болото Дуня. Вообще-то, ни ей, ни деду, ни другим пока не было дела до него, но почему бы не прихвастнуть? Строить планы и выдавать идеи несложно, а князь впечатляется её размахом мысли, как дитя. Приятно! — Мы думаем в следующем году поставить там сторожку и собирать яйца, да понемногу стрелять птицу на мясо.

— Что ж, это подспорье, но не прибыль, — подначил Дуню князь, хотя видно было, что он одобрительно расценивал задумки по освоению болота. Со слов Дуни получалось, что болото вовсе не никчемный кусок земли, как многие злословили, а действительно награда. А то взяли моду обзывать своего князя скупердяем!

— Округ болота растет много сфагнума. Он потребен для обработки ран у воинов и женщинам… хм, ну тоже… хм, чтобы кровь впитать.

Князь удивленно хмыкнул, а вот глаза его сестры расширились, но она быстро справилась с собой и спросила:

— И что же, сухой мох открыто продавать будешь?

Дуня задумчиво почесала кончик носа. Для деревенских женщин собрать мох для своих дел не проблема, а вот горожанкам сложнее. Скорее всего высушенный мох можно купить у кочующих из дома в дом сплетниц. Они не только новости разносят и старинные предания рассказывают, но ещё выступают, как посредницы в продаже щекотливых товаров. Это мог быть заговоренный гребешок, слабительное, оберег и прочая важная женщинам ерунда.

— Мох можно сдавать в монастырскую лавку, — как вариант предложила Дуня. — А ещё возле болота можно копать землю.

— Болотную руду? — спросил князь.

— Почему бы и нет, у нас есть кузнец, и пусть из плохонького железа, но он может сделать нам разный инструмент. Но я имела в виду торф.

— Торф? Что это?

— Это особая земля, которой можно и нужно разбавлять тяжелые глинистые земли, а у нас именно такая. Торф лёгкий, и его можно присыпать сверху грядок, защищая землю от палящих лучей. Так меньше будет расти сорняков и поливать можно реже. А ещё в отваре торфа хорошо купаться тем, у кого суставы ломит и тело в прыщах.

— М-да, прямо жалко стало, что я такое полезное болото Еремейке отдал, — пошутил князь.

— Вот и получается, — Дуня склонила голову, словно бы подтверждая, что дар-то и правда наиценнейший. — Получается, что ежели голова на плечах не только для того, чтобы туда еду класть и кричать «давай ещё!», то с любой землицы можно жить. А ежели нет к этому призвания, но есть уважение к людям, то будь разумно добр к ним и они сами всё сделают для того, чтобы был доход и никогда не уйдут.

Дуня замолчала. Она не знала, с какого момента её слушал князь, когда она разговаривала с его сыном. Очень хотелось крепким словцом пройтись по тем боярам, что требовали больше воли над крестьянами, но Иван Васильевич не любил многословие и когда его в чём-то сильно убеждали. Он предпочитал услышать мысль, тщательно её обдумать и отложить, а потом вернуться к ней и вновь обдумать. Когда он принимал решение, то можно было быть уверенным, что он доведёт его до конца. У его дел не было срока давности, и это был единственный правитель в истории, который рано или поздно, но все свои начатые проекты довёл до конца.

— Ежели на поднятый вопрос смотреть твоими глазами, то всё очевидно, — наконец обронил князь. — Но очень уж однобоко ты всё рассудила и обидно для боярства. Говоря языком смердов, то ты намекаешь, что среди бояр завелись сорняки, которые надо бы выполоть.

— Наши предки когда-то проявили мужество, отвагу, разум, и их назвали боярами. Их возвысили, и они с честью продолжили свою службу, но родились новые поколения, потом ещё, и многие из героев превратились в клещей.

Анна ахнула и прикрыла ладошкой рот, но глаза её блестели от интереса.

— Эти клещи уже не обладают острым умом, редкой доблестью или какой другой пользой для княжества, но они будут всё делать для того, чтобы не появились новые герои и не сместили их. Они обманываются, считая себя венцом нашего общества, но у них осталась сила и они будут беспощадно давить всех тех, кто умнее их, сильнее, талантливее.

— Ну, это ты хватила! Не спорю, есть у нас такие клещи, но боярство по праву считается лучшими людьми.

— Ты прав, княже! И я только потому осмелилась высказаться, что у нас таких клещей пока мало. Они пытаются упрочить своё положение, они громкие и наглые, норовят держаться поближе к тебе, но нет пока за ними силы, и надеюсь, что не будет.

— У тебя путаница в голове, но есть в твоих рассуждения разумные зёрна. А ты что скажешь, Анна?

— У неё не путаница в голове, а полная безграмотность! — усмехнулась та. — Но это немудрено. Никто не мог её научить, какие бояре нужны для поддержания порядка в княжестве.

Князь согласно кивал, а княжич впитывал каждое слово тетки.

— Однако, ты верно подметил, что есть в её словах разумные опасения. Надо ограничивать власть бояр, а не помогать им подгребать всё под себя, — тихо произнесла она и многозначительно посмотрела на брата. — И кое-что другое… — тут она бросила оценивающий взгляд на Дуню и, криво улыбнувшись, сказала совсем не то, что хотела сказать: — Мне странно, что боярышня столь яро отстаивает не свои права, а твои и простых людей.

Анна и Иван Васильевич с подозрением посмотрели на Дуню.

— Я отстаиваю права нашего княжества. Я хочу жить среди счастливых и довольных своей жизнью людей. Мне не доставит радости личное богатство, если вокруг будет нищета, страх и грязь, в которой дети будут драться за кость с собакой.

— И ты не сомневаешься, что будешь богата? — насмешливо спросила Анна.

Вот тут Дуня замялась и это вызвало улыбку у князя.

— Я думаю, что у меня получится жить в достатке, — наконец сказала она. — И мне большего не надо.

— Ой-ли! А что же оставишь своим деткам? — не унималась сестра князя.

— Я сама ещё мала и могу точно сказать, что не осуждаю деда или отца, что они не обеспечили меня сундуками с серебром. Конечно, без денег не обойтись, но мне они нужны, чтобы не только есть, пить, одеваться, но заниматься любимыми делами, а у меня их много. А какой смысл держать в подвалах полные сундуки серебра и верить, что дети скажут спасибо?

Князь тяжело вздохнул и посмотрел на сына:

— Непростая у тебя подружка, Ванюша. Как ты с ней управляешься?

— Так за косу её дёргаю — и она как рыба рот открывает, но молчит, — выдал княжич, и отец с тёткой засмеялись. Дуня же только закатила глаза. — Ладно, дети, поговорили. Дуню, наверное, Еремей заждался, а тебя матушка.

Князь показал сестре на выход, и та встрепенулась, взяла его под локоток, что-то зашептала. Дуня услышала, как князь рассмеялся.

— Дунька, ты это… — обратил внимание на себя княжич. — Болтаешь много.

— Ох, прав ты, Иванушка, — вздохнула Дуня.

— Вот опять! Я Иван Иваныч! Дождешься у меня, побью! Или за косу оттаскаю, — запальчиво пригрозил княжич.

— И не жалко меня будет? — ахнула она.

Иван Иваныч смутился, потом нахмурился, а у Дуни уже губы дрожали, и сама она часто-часто моргала.

— Жалко, — буркнул он и побежал к матери.

Дуня смахнула набежавшую слезинку, улыбнулась:

— Ах! — она патетично раскинула руки, — какой талант пропадает!

Дуня имела в виду актерский талант, но сейчас это был самый непопулярный талант. За него могли побить, поэтому она благоразумно опустила слово «актерский». Наверняка кто-нибудь подслушивал, а новые проблемы ей ни к чему.

Она уже выступила на эмоциях, но в этот раз сожаления не было. Разве что застали её врасплох и вышло сумбурно. Но князь не отмахнулся и выслушал, а этого не все бояре могут добиться. Да ещё, к удивлению Дуни, Анна отодвинула в сторону свою неприязнь к ней. Может, от великой хитрости, но Дуне показалось, что княжья сестра чрезвычайно практична и всё в ней подчинено этой практичности.

Боярышня огляделась. Куда-то разбежалась челядь, и она была одна. Стало страшновато. Подхватив подол, Дуня на цыпочках поспешила к выходу. Хватит ей на сегодня приключений. Это ж надо, какой насыщенный день получился! Перед народом выступила, перед княгиней тоже, а сейчас перед князем и его сестрой речи толкала! Прямо как депутат! А дел ещё выше крыши — дома Мотя ждёт и её люди, а надо ещё к лекарке зайти, да дед с Василисой душу вытрясут, расспрашивая обо всех её делах. Всем нужна и всё сама, сама!

Дуня держала в руках образцы Мотиного вязания и усиленно соображала, что надо связать, чтобы мода сдвинулась в нужную ей сторону. Если раньше она лелеяла мечту связать себе короткое прямое пальто или кофту, то сейчас стало ясно, что эта идея преждевременна. Во-первых, купленная пряжа не подходила для вязки тёплых изделий. Во-вторых, даже если бы у Дуни на руках оказалась шерстяная нить, то были сомнения, что горожане захотят носить свитера поверх рубах. Мужские рубахи имели свободной крой и надеть что-либо сверху будет затруднительно, а вязать безразмерный свитер накладно. То же самое касалось женщин. И получалось, что прежде чем вводить в обиход вязаные вещи, стоило сначала упростить моду, но и тут возникала новая проблема. Сейчас каждый элемент одежды нёс в себе сакральный смысл и защищал, привлекал удачу, дарил здоровье, благосостояние и прочее. И чтобы влезть в сложную конструкцию костюма, требовались знания, талант и бешеная мотивация. А к боярской одежде даже не подступиться. Там надо всё менять, чтобы вписалась вязаная вещь. Вот валянные телогреи подойдут, тем более если изукрасить их орнаментом, но в плане удобства она ничем не выигрывает, а вязка…

Дуня попробовала развить мысль о плавном изменении боярского наряда. Неплохо бы избавиться от длинных рукавов, ввести новые варианты потайных застёжек, чтобы женщины отдавали предпочтение приталенным сарафанам. Ещё хорошо бы уделить внимание пройме, и тогда легче станет моделировать верхнюю одежду и может появиться промежуточная в виде кофт.

Дуня поморщилась: процесс изменения моды даже теоретически оказался слишком сложным и длительным. А ей нужен результат прямо сейчас!

Но что же тогда понравится людям? Дунин взгляд скользнул по Моте, её подружке, ключнице… всё не то. Она посмотрела на икону, вздохнула… и поперхнулась. Ответ всегда был перед глазами: каждая семья старается украсить угол, где поставлена икона.<br> И первейшим украшением является рушник-божница!

Лицо боярышни озарила улыбка:

— А давай-ка мы попробуем обвязать края рушника, и хочешь верь, хочешь не верь, а будет шикарно!

Дуня хотела сказать, что не хуже, чем кружево, но она ни разу не видела на ком-либо кружево. Либо это слишком редкий и дорогой продукт, либо боярыни не придумали, куда его использовать, либо оно ещё только зарождалось в Европе.

Все перевели взгляд на красный угол и непонимающе уставились на Дуню. Она ещё не показывала, как создавать узоры.

Боярышня рассадила учениц в общей горнице и начала чертить простенький узор филейной вязки.

Мотина подруженька запыхтела и попятилась назад, бормоча, что не справится. Она и считать не умеет, а тут всё совсем непонятно.

Ключница хмурилась, поджимала губы и качала головой, показывая, что больно уж мудрено. А вот Матрена и, к удивлению, остальных, дворовая девица Даринка, заинтересовались.

— Я поняла… вижу рисунок! — воскликнула Мотя. — Это ж цветочки!

— Да, — улыбнулась Дуня, — и всего-то надо быть внимательными и повторять узор, распределяя его по всему краю полотна.

А в голове уже складывались подзоры для кроватей, окантовка нижних рубах полоской вязаного кружева, да и на головном уборе кружево будет хорошо смотреться, особенно рядом с жемчугом.

Матрёна начала водить пальцем по начерченным кружочкам и палочкам, что-то считая про себя.

— Попробуй вязать сначала в одну нить, но если видишь, что слишком тонко, то в две, — посоветовала Дуняша.

Матрёна согласно покивала и приосанившись, строго посмотрела на свою крошечную команду, собираясь призвать всех к работе, но вспомнила что-то важное и воскликнула:

— Дуня, а я ниточку из козьей шерсти скрутила.

— Молодец, я видела.

— Она такая легкая… что ты из неё будешь вязать?

Дуня тяжело вздохнула. Она думала, что у неё будет время, чтобы посидеть, вспомнить рисунки оренбургских платков, но ведь ни минуты покоя нет!

— Из этой пряжи можно создать узор, как паутинка, и я думаю, что женщинам понравится такой платок. Его можно будет накидывать не только на плечи, но и поверх кики, как свадебный плат. А главное, что он очень тёплый будет!

— Дунечка, покажи! Я хочу попробовать! — взмолилась подружка.

И как ни торопилась Дуня, но села и нарисовала часть схемы, которую когда-то использовала в вязании салфетки. Эту часть можно повторять, а потом придумать что-то, чтобы обвязать по краю. Должно получиться красиво и необычно. А потом уж мастерицы сами придумают новые узоры — у них мозг заточен на составление схем со смыслом.

— Ну, вот примерно так. Но ты лучше займись обвязкой для рушников. Василиса, выдели Матрене и её помощницам полотно, схожее по цвету с купленной пряжей!

Дуня повернулась к Моте:

— А ты следи, чтобы девчонки выучились и не ленились. Даринка пока при тебе побудет, да поможет. Но хорошо бы кого из твоих баб вернуть к этой работе, и тогда вязание станет неплохим подспорьем твоей семье. Если нет, то придется тебе продавать этот дом и переезжать в имение.

— Ой, нельзя продавать… тятя при смерти… мамка пропала… разве я смогу?

— Это самый крайний случай. Быть может, зимой кто из твоих родных приедет, да поможет?

Мотя обрадованно закивала, подтверждая, что родня у неё есть, но все далеко живут. Последний раз собирались все вместе, когда Ксюша родилась.

— Всё, — Дуня хлопнула в ладоши, завершая разговор. — Чему надо я тебя научила, а дальше сама. Ты умелая мастерица и лучше меня почувствуешь, как надо делать.

Она ободряюще улыбнулась подружке и строго посмотрела на Василису, чтобы та излишне не ворчала.

— Дуня, а ты куда? — как птичка встрепенулась Матрёна.

— Мне в Кремль бежать.

— А какие у тебя там дела?

— В этом году будем устраивать турнир по клюшкованию.

Мотя восторженно раскрыла глаза и прижала ладошки к щекам. Ей тоже хотелось в Кремль, но её ещё ни к кому не приглашали по малолетству, а старшей сестры, которая могла бы взять её с собой, не было. Она надеялась, что Доронины отстроят большой дом после пожара, начнут созывать девушек к себе, и тогда бы Дуня позвала её, но их имение, как и её, подверглось разграблению. И всё-таки она здесь и даже слушает новости из первых рук

— А это как? — выдохнула она. — И причём тут ты?

— Всё потом, — отмахнулась Дуня, — надо бежать, меня ждут.

Её вправду ждали — во дворе сгорал от нетерпения Семён Волк. Его отец взбеленился, услышав, что Сенька отказался поучаствовать в организации турнира, когда Дунька предложила ему. Григорий Волчара долго не мог успокоиться, обзывая сына безмозглым дураком и обещал отвести его в лес, где ему самое место среди зверья. Напоследок отвесил затрещин и пару мощных пинков по ребрам, когда Семён не удержался и упал.

А утром Григорий вышел провожать сына и дал отцовское наставление, чтобы тот сам завел разговор о турнире и твёрдо обещал, что вся семья поможет.

— Сенька, это ж новая должность при князе! Дурень ты эдакий! — наградив сына ещё одной затрещиной, Григорий обнял его и выпнул вон.

Но Семёна не особо впечатлил отцовский энтузиазм. Влезать в организацию турнира ему не хотелось, а вот служба в разбойной избе его притягивала. Поэтому он первым делом поехал не к Дорониным, а в разбойный приказ, чтобы посмотреть изображение разыскиваемого за награду человека. Ему было интересно поглядеть на картинку, списанную с живого человека, а ещё он никак не мог оставить мысль, что мог бы его найти и даже составил план действий. Для начала надо было переговорить с теми, кто знал злоумышленника.

В приказе он долго и с интересом разглядывал разыскиваемого человека, но уточнить обстоятельства дела было невозможно. Народу там… ох, сколько там народу и все трутся возле рисунка, обсуждают, лезут с вопросами… Дуня могла бы ему помочь… её там знают и не откажут в помощи! Он рванул к ней, а она, как назло, никуда не спешила.

Хаос! Настоящий хаос царил во дворах Дорониных и Совиных. Часть телег пришлось поставить у соседей, и туда же спровадить приехавших людей. Дуне казалось, что к ним прибыла вся деревня! Раньше-то для деревенских поездка в город была ого-го каким событием и требовала подготовки, затрат и большого беспокойства, а сейчас организационный момент взял на себя человек боярина и всё стало проще, вот и рванули все кому не лень. Не обошлось без ругани и споров, но сообща собираться было веселее, да и любопытство всех снедало, как-то будут продаваться их игрушки, особо пошитые жилеты, боярская мягкая скамья со спинкой и такие же маленькие скамьи на одно седалище. И яблоки!!!

Дуне казалось, что их все ненавидели. Первая волна ненависти пошла во время переработки яблок. Ну, тут нечего было сказать, всё же почистить от шкурки и нарезать аккуратными дольками десять монастырских телег яблок, да плюс свой урожай… кого хочешь затошнит. Так к этим яблокам по велению боярышни ещё изготовили тару, потом искали дополнительную телегу, чтобы загрузить готовую продукцию. А где её взять, если всё разорено и то, что есть, собирали из остатков? Но извернулись, нашли, куда загрузить.

Все яблочные заготовки вместились на одну телегу и это тоже злило, так как обработано было в десять раз больше. Правда, высота груза всю дорогу заставляла беспокоиться, но это лишь добавляло нетерпимости к яблокам.

Дуня не знала, за что хвататься. Она ринулась разбирать тюки с тёплыми вещами, а в это время из-под её носа уводили диваны со стульями с мягкими сидениями. Дед клещом в них вцепился и даже не дал сгрузить, сразу велел везти в приказ.

— Там все увидят их! — суетливо отмахивался он от Дуни.

И вроде бы она сама так планировала, но дома не на чем было сидеть, и это уже надоело. Пока она провожала тоскливым взглядом первый на Руси, а может, и в мире диван, Сенька Волк уже отобрал для себя кожаный жилет и торговался с Фёдором, а потом увидел…

— Ой, что это? — тут же подскочила Дуня и начала щупать руками что-то похожее на удлинённый ватник с воротником стоечкой.

— Так это ж ты сама говорила, что можно под сукно подложить те белые шарики (хлопок), простегать и использовать вместо доспеха. Мы шарики вычесали, уложили крест накрест, добавили к ним пеньку.

«Тегиляй!» — мелькнуло у Дуни название доспеха для небогатых. Он вроде бы позже стал очень популярен, хотя нечто подобное существовало давно. Но это как раз вариант из разряда открытия Америки, до которой добирались в разное время много мореплавателей, а первооткрывателем станет Колумб!

Вот и Дуня, точнее, мамины мастерицы «открыли» миру тегиляй. Они всего-то удлинили предложенный ею вариант пуховика, сделали короткий рукав, прикрыли шею и изменили предназначение одёжки, укрепив хлопковый подклад пенькой.

И вот на этой модели можно было заработать!

— Фёдор, какую цену назначишь? — начал торговаться Семён.

И тут Дуня раскинула руки, перекрывая доступ к товару:

— Не продаётся! Это мы повезём во Псков! — она даже попыталась оттолкнуть боярича. — Тебе эта… этот… тегиляй невместно носить.

— Чего? Почему «тегиляй»? — удивился Волк.

— Так у татар вроде «тегель» означает «стёжка», — огладив бороду, заявил Фёдор.

И неизвестно, чем закончился бы спор, если бы Дуню не отвлекла Василиса, сообщившая, что её ждёт Милослава.

— Поспеши, наша матушка-боярыня собирается за покупками, — многозначительно сообщила она и тише шепнула: — Я передала ей деньги, и она очень довольна.

Дуня понятливо закивала и заторопилась. Но надо было предупредить:

— Ты проследи, чтобы Фёдор тут по дешевке всё не отдал. Мы в Пскове всё намного выгоднее продадим, а боярич Семён просто развлекается.

— Прослежу, беги уже!

И всё закрутилось, никто даже не подумал отдыхать. Все разом загалдели, засобирались на рынок и вновь поднялась суета.

Толпой повалили к лавкам боярина и каждый норовил принять участие в выставлении игрушек. Торговый день клонился к концу, но никого это не смущало. Селяне своим присутствием создали ажиотаж и неудивительно было, что торговля ожила, да как развернулась, как пошла… Шум, гам, смех, удивленные восклицания, шутки-прибаутки, детский плач и звонкие выкрики «хочу-хочу-хочу».

Распродали всё, даже валенок не осталось, а их выставили по завышенной цене.

Милослава побоялась далеко отходить от лавок, переживая за продажи. Слишком много от них зависело сейчас. А вместе с ней крутились дочери. Они впервые так надолго задержались на рынке и с любопытством поглядывали на торг, подсказывая своим людям изображать покупателей, чтобы побойчее шла торговля.

Вернулись домой все усталые, но счастливые. Дуня думала, что поест и спать, но куда там! Дед одобрил гуляние с песнями, танцами и даже сам гоголем прошёлся по горнице под стук ложек и бренчание гуслей, зазывая ключницу пройтись лебедушкой и показать молодежи, как старики умеют отдыхать.

Дуня подглядывала через щель вместе с Ванюшей — их не пустили гулять. А посмотреть было на что. Все выделывали такие коленца, что дух захватывало! Вроде никто специально танцам не обучался, а так ловко притоптывали, выписывали кренделя, да кружились, что дивно было. И никто даже не запарился!

Ванюшка тоже пошел вприсядку, насмотревшись, как Фёдор выплясывал вокруг женок. Дуня немного подыграла брату и отбила пятками ритм, сама себе поражаясь, что ловко получилось. Ну а после повела Ванюшку к себе в горницу спать. Другого места сегодня не было, а позже ещё Машка придёт. Всем надо будет уместиться на одной постели.

Сестра вместе с девушками сидела в уголочке. Петь и играть на гуслях ей сейчас было невместно, но поприсутствовать на домашнем гулянии разрешили.

На следующий день все вновь отправились на рынок, но теперь уже делать покупки. Вдохновленное продажами трудовое общество имени Дуни Дорониной закупало в первую очередь не еду, как планировали заранее, а инструмент для работы, новую партию шерсти в мешках, выделанную лосиную кожу, масло для обработки дерева. Деньги жгли руки! Никто не ожидал, что настолько успешно распродадутся. И теперь все единогласно решили вложиться в новое ремесло.

Милослава умудрялась быть одновременно повсюду. Она устала сидеть в имении и гадать, как жить дальше, а сейчас надежда на светлое будущее оказалась реальной.

Мало того, что дочкины придумки обернулись хорошим подспорьем для семьи, так ещё вчерашние продажи принесли ощутимый доход. И если крестьяне не захотят больше выращивать лён, зерно и прочее, то ничего страшного. Оказывается, можно по-другому вести хозяйство и оставаться в прибыли.

От огородов никто не откажется, да и для скотины вырастят необходимое, а для продажи выгоднее что-то мастерить или готовить. Вон сыр в прошлом году хорошо себя зарекомендовал… или Дуняшкины сладости. Их ведь даже до продажи не донесли, всё съели! Вот только с яблоками дочка всех измучила, но не выкидывать же их было. Немного на уксус пошло, на пастилу и квас, а остальное? Все равно сушили бы, но Дуня добавила хлопот по обработке и получилось всё красиво. Так и просится в руки берестяная коробочка, а светлые яблочные дольки в рот. Не зазорно княгиню угостить.

От этой мысли Милослава улыбнулась и поспешила по делам. Как же соскучилась она по суетливой Москве, по торговым рядам и покупкам! Уж теперь приоденется и детей своих оденет как следует, и дворню!

Дуня, прежде чем бежать к маме, собравшейся тратить деньги, проведала Мотю. Матрена, вместе со своей подружкой и прилепившейся к ним Даринкой устроились у окошка и вязали. Получалось у них неплохо, а главное, быстро. Всё же вязание не столь кропотливо, как кружево.

— Ладно выходит, — похвалила Дуня.

— Особенно из белёной нити, — согласилась Матрёна. — Я сегодня уже закончу обвязывать рушник и так хочется поскорее выставить на продажу! Дунь, а вдруг не купят?

— Купят, — уверено ответила боярышня. — Мы перед продажей немного подкрахмалим рушники и прогладим, так что глаз будет не отвесть! Вы только больше никому не показывайте, как вяжете.

Дуня строго посмотрела на рукодельниц.

— Боярышня, да что ж мы разве не понимаем, — воскликнула её челядинка.

Дуняша хмыкнула: для Даринки появился шанс осесть в мастерской боярыни и не возвращаться к тяжелой работе по обеспечению быта для всех проживающих. То же самое касалось молчаливой девочки, что держалась Моти. Раньше ей доверяли только полы мыть, а теперь она подружка боярышни и работает подле неё. Феноменальная карьера! А Матрёна не возражала, наоборот, помогала ей учиться новому, понимая, что одной всех не прокормить, а полы мыть найдётся кому.

Мотя во всём подражала Дусе, признавая за ней первенство. И как хорошо, что она окликнула её тогда во дворе и всё рассказала! А то ведь растерялась. Надеялась, что тятька выздоровеет, потом верила, что мать со всем управится, а после с надеждой смотрела на бабку, на Павлушку, отца Варфоломея…

Ей казалось, что они лучше знают, что надо делать, а на деле вышло, что надо самой хозяйничать. И ведь её учили, и возьмись она сразу же главенствовать, то никто не сбежал бы со двора и не было того разорения, что сейчас. Ну и пусть, что мала! Вон Дуся, тоже не велика птица, а к ней прислушиваются.

Не надеялась бы Мотя на взрослых, то вовремя съездила бы с отцовым боевым холопом в имение, поговорила с людьми и хотя бы знала, что там да как. Устроить всё, как сделали Доронины, она не сумела бы, но должен же там кто-то остаться после нападения татей? А если остались, то можно было взять плату с ним работой или лесными дарами. А теперь Совины вот-вот станут должниками и придётся держать ответ перед княжьими людьми, а они лютые с должниками.

Дуняша тоже подумала о том, что вскоре княжьи люди придут во двор соседей за налогом. Уже за то, что им пришлось идти самим, они будут грубы и без разговоров вынесут из дома потребное на покрытие долга, а когда станет ясно, что до них всё продано, а в имении Совиных тоже не плачено, то могут показательно разорить семью.

Дуня не знала, выставят ли дом на продажу или не имеют права, с этим надо к деду идти. С княгиней не удалось переговорить о Совиных. Не было подходящего момента, а времени остаётся всё меньше и меньше. Вот если бы отец Моти пришёл в себя! Пусть он ещё долго не сможет сесть на коня, но у него есть Павлушка. Холопа можно послать в княжий поход вместо себя и получить хотя бы временное заступничество.

Дуня посмотрела на вязальщиц и закусила губу: Даринка старается и её помощь Моте несомненна, но соседке предстоит кормить всех своих людей. Василиса уже ворчит, ноет, что ей не нужно столько помощников по дому даже за еду. А Моте надо успеть заработать на покупку собственной пряжи и полотна, прежде чем Василиса погонит соседскую дворню вон. Но не их вина, что они всю свою жизнь выполняли чёрную работу и другого не умеют. Хорошо, что у Моти хоть одна своя помощница появилась.

— Гришенька! — Дуняша начала объяснять Гришке, что ей как можно скорее нужно выстругать игрушечную кроватку.

Дав указание холопу, она вернулась к подружке и попросив её отложить работу, вместе с ней сшила крохотное одеяльце, подушечки, а самое главное, они связали подзор для игрушечной кроватки. Получилось роскошно! Наличие кровати в доме уже было признаком достатка, а тут такая красота прилагалась!

Девчонки увлеклись шитьём, и Милослава ушла делать покупки без Дуни. Зато, когда Григорий поставил перед боярышнями кроватку, то они быстро застелили её, и Дуня показала, для чего нужна была кружевная полоска.

— Это подзор, чтобы нечисть под кроватью не пряталась, — торжественно объявила она.

Вся женская половина сбежалась смотреть на маленькую прелесть. И вскоре Гришке пришлось мастерить короб, в котором девочки собирались поставить кроватку и оформить красный угол с рушником-божницей. А пока он выполнял задание, рукодельницы смастерили куколку и нарядили её в рубашку с красивой обвязкой.

— Поверх бы сарафан надеть, — заметила ключница. — Негоже девке в домашнем сидеть, когда другие на неё смотрят!

Все согласно закивали и сообща сшили сарафанчик, да так, чтобы вязаное кружево виднелось.

— Как хорошо у нас получилось! — обрадовались мамины мастерицы. — Боярышня, а нас ты научишь делать такую обвязку?

Дуня невразумительно помычала в ответ и указала, что без этого у них полно всякой разной работы.

Игрушечная кроватка с куколкой должны были послужить рекламой, когда у Моти будет что продавать. А пока той оставалось сидеть и вязать.

Боевой холоп Мотиного отца все эти дни держал ворота открытыми, давая водовозам подход к колодцу, но из-за этого сам никуда не мог отлучиться, да и земля во дворе после стольких телег сделалась изрытой. За день Павлушка зарабатывал пятак, а разик и гривенник. Всё отдавал Моте. Она бережно складывала монетки, понимая, что смерть от голода больше не грозит, но для боярской семьи это постыдный заработок, и неизвестно ещё, какими репутационными потерями это аукнется семье.

Однако же теперь не стоит вопрос о продаже отцовой Зорьки, а вскоре она сама себя кормить будет, возя Доронинскую брусчатку в Кремль. Кощунство впрягать тренированную для боев лошадь в телегу, но приходится выбирать из двух зол меньшее: Зорьке требуется уход и хороший корм, а это стоит подороже человеческой еды.

Остальная челядь пока оставалась под присмотром соседской ключницы, и хоть та называла их дармоедами, но кормила вдоволь, а заодно делала подарки лекарке за лечение Саввы.

Его состояние оставалось тяжёлым. Боярин держался на грани, но время шло, а хуже ему не становилось, и это зарождало надежду. Дуня каждый день забегала посмотреть, как ухаживают за боярином и учила подружку, на что надо обращать внимание при уходе за больным. Мотя в полной мере ощутила, каково без отца жить, и старательно исполняла все наставления лекарки и Дунины. Пожалуй, что Дусин авторитет был для неё выше!

— Дунь, ты бы обвязала свои рушники из приданого, — заметила Маша. — Уж больно красиво получается.

— Некогда, — отмахнулась Дуняша, нервно раздёргивая липнувшее к рукам тесто. Его надо было складывать на особый лад, а у неё всё свелось к отщипыванию кусочков.

— Да оставь ты его! — Маша сердито отняла тесто и плюхнула его на новенький стол. — Без тебя есть, кому хлеб приготовить.

— Это не хлебное тесто, а для рогаликов! И можешь поверить мне на слово, делается оно не просто, — обиделась Дуня.

Что-то она устала и не столько физически, сколько морально.

— А мне всё равно! — повысила голос Маша. — Тебе давно пора уже начать вышивать свадебные рубахи для себя, мужа и свекрови! Или ты думаешь, что в последний момент сумеешь это сделать?

Дуня вытаращилась на Машу и невольно выдала:

— Да ты белены объелась?

Мария захлопала глазами, а потом резко развернулась и убежала. Дуня хлопнула себя по лбу и побежала за сестрой. Её нападки были вызваны предстоящей поездкой в Псков, Маша изо всех сил старалась казаться старше и все её мысли были о том, чтобы угодить возможным будущим родичам. Ванечка Пучинкин до сих пор занимал почётное место в её грезах.

— Машунь, ну куда ты торопишься? — начала уговоры Дуня, когда догнала сестру и сразу поняла, что взяла неверный тон. Та не желала слушать, что ещё мала, что сейчас лучшая пора жизни и потом уже не будет беззаботности ни в делах, ни в мыслях.

— А ты думаешь, что всё сделается враз и само по себе? — ополчилась на неё Маша. — Ты бы хоть иногда садилась с нами за работу и тогда поняла, сколько времени занимает шитьё.

Дуня съёжилась и виновато посмотрела на сестру. Она права. Дуня правдами и неправдами избегает сидения за шитьем, иногда прикрываясь псевдодеятельностью. Маша смягчилась, увидев раскаяние, и огорченно махнув рукой, буркнула:

— Мама вынуждена за тебя ткать и вышивать твоё приданое. Если пойдут слухи, что ты не знаешь даже, что у тебя лежит в сундуке, то над тобой будут смеяться.

— Я, может, не выйду замуж, — смущённо обронила Дуня.

— Ты что? С ума сошла? Не смей даже так думать!

Дуня отвела взгляд. Она не была против замужества, но не за пятнадцатилетнего же пацана или засидевшегося мухомора восемнадцатилетнего возраста! А старше только вдовцы с детьми, и это сулило разные проблемы, как со стороны её родственников, так и со стороны родни детей. Такое время, что всем архи важно как можно больше получить в наследство от родителей, а когда дети от разных родителей, то начинается такая грызня между всей родней! Да и есть вопросы к мужу, у которого жена умерла молодой. Вот и получается, что нет желания не только мечтать о замужестве, как Маша, а даже думать о нём, и уж тем более готовиться к нему.

— Дунь, ты чего?

Маша бросилась к сестре, стараясь заглянуть ей в глаза и поглаживая по голове:

— Матушка не будет тебя неволить, и ты выйдешь замуж за того, кто тебе понравится, — начала она успокаивать Дуню, и та улыбнулась.

— Вот и ладно, — нарочито весело подытожила она, но Маша продолжала настороженно смотреть на неё.

— У тебя было такое лицо… — постаралась объяснить Маша и вдруг призналась: — Мне иногда кажется, что это ты старшая, а не я! Только ты почему-то не хочешь брать первенство, а ведь даже матушка к тебе прислушивается.

Дуня потешно вытаращила глаза, а потом суетливо замахала руками и ворча, что у неё куча дел, которые никому нельзя доверить, убежала.

Маша постояла, попробовала сердиться на сестру, но не получилось. Собственные заботы и страхи не давали покоя, а Дуняшка… она всегда такая.

Дуня же сбегала проведать Мотю и её отца, вернулась на кухню и сварила новый отвар из трав ему. Боярина Савву отвоевали у смерти, и он уже несколько раз приходил в себя. Это сразу облегчило уход за ним. Теперь его можно было нормально поить и подкармливать легкой пищей.

Передав свежий отвар для него и поддержав Мотю, Дуня вернулась на кухню, чтобы показать кухарке, что нужно дальше делать с тестом. Убедившись, что тесту будет уделено должное внимание, она помчалась смотреть, как её Гришаня гоняет привезённых из деревни отроков. Там же оказался братик со своим дядькой, и Дуня не удержалась:

— Надо бы смастерить приспособы, помогающие развить ловкость и координацию, а то они руками машут, как мельницы, да ноги сами по себе пляшут, не слушая головы.

На неё непонимающе уставились и тогда Дуня взяла круглое полешко, положила его на землю, а сверху поперёк положила оглоблю. Потом забралась на неё с ногами и помахивая руками, покачалась.

— И что тут сложного? — спросил Ванюша и потребовал уступить место.

Дуня уступила и брат, немного покачавшись, всё же поймал равновесие и одарил сестру победным взглядом, а она уже с новым полешком стояла.

— Отойди-ка, — попросила она и водрузила на оглоблю полено, но оно не удержалось. Тогда Дуня велела разломать оглоблю пополам и повторила: полено, оглобля, полено и сверху оглобля. Конструкция была ненадежной, но всем стало интересно, а боярич Волк попросил:

— Дай-ка я попробую, — и тут же осторожно поставил ногу на пирамиду. Потом поправил полешко и вскочил на вершину, но всё развалилось, а он ловко отскочил в сторону.

— Хм, если обтесать полешки, да взять нормальный кусок доски, то потребуется сноровка, чтобы устоять, но я бы справился.

Дуня кивнула и посмотрела на дедовых холопов:

— Сделайте, как говорит боярич, и тренируйте мальцов, да и сами пробуйте новое. Но этого мало для ребят. Отроки всё свою жизнь выполняли ограниченный набор движений, а сейчас мы от них требуем совсем иное. Они стараются, но их тела не приучены.

— Ничего, вобьём в них воинскую науку, — произнёс Гришка, сурово сдвигая брови.

— Не сомневаюсь, но когда это делается… — Дуня замялась, подбирая слова, — …с интересом, то учеба даётся легче.

— Это как? — спросил не только её Гришенька, но и Семён. Для боярича тема обучения была особенно близка. Его учили на совесть, и он долго ненавидел своих учителей, хотя теперь уже понимал, что вложили в его голову больше, чем другим бояричам.

— Да вот хотя бы удержаться на стопке из поленьев. Их же можно подкладывать до бесконечности, а когда легко станет держать равновесие, то можно пробовать ножи метать из этого положения. Или устроить бег по натянутым верёвкам. Хоть ногами по ним перебирай, хоть руками держись, но вися, всё же двигайся!

— Это как же? — не смог представить Семён.

И боярышня прямо на земле обозначила деревья и привязанные к ним веревки, по которым надо было лазать разными способами.

— Ишь ты, — поразились мужчины. — Ребятишкам такое самое оно!

Дуня не стала спорить, хотя с удовольствием посоветовала бы всем воинам развивать своё тело разносторонне.

— А можно устраивать игру с плетёным мячом или клюшковать, только играть в полной воинской справе, чтобы тело привыкало к нагрузкам. Летом устроить заплыв в реке на скорость или посоревноваться в беге прямо в воде. Ещё можно натянуть плотную ткань на раму, и прыгая на ней, успевать в полёте делать кувырки.

Все стояли, разинув рот. А у Семёна глаза горели, так ему нравились предложения боярышни, и именно его восторг подзуживал Дуню сорить идеями:

— Или за городом соорудить полосу препятствий, чтобы на пути проходящего её были ловушки, лабиринты, лестницы.

— Почему проходящего?

— Так это для развития ловкости и выносливости. Для всадника можно сделать преграды и учить обоих преодолевать их. Когда будет получаться, то есть игры для конных. Кажется, там разбиваются на команды, и надо тушу козла отнять да довезти до назначенной точки.

— Есть такая игра! — воскликнул конюх. — Кок-бору! Я научу…

Дуня уступила место новому рассказчику, а сама поспешила переодеться на выход в люди.

Милослава купила ей красивую налобную повязку, которая будет видна, даже если накинуть на голову платок. Дуне нравилось. А ещё мама вручила ей расшитые наручи, которые должны были удерживать сосборенные на запястьях рукава рубахи. Собственно, и рубашка была новой с рукавами до пят. Раньше она носила простые рубашки, и только верхняя одежда отличалась широченными рукавами, а теперь вот всё с длинными узкими рукавами.

Дуне пришлось воспользоваться помощью, чтобы правильно одеться. Сама она никак не могла красиво собрать рукава и ровно распределить складочки по всей длине руки. Потом надо было влезть в верхнее платье. Там тоже были рукава до пят, но теперь руки надо было просто просунуть в прорези, оставляя сами рукава висеть.

— Нет-нет, повяжи их сзади! — раздраженно потребовала она у крутящейся подле неё в последнее время Даринки.

На накидку Дуня посмотрела с неприязнью. Это всё равно, что ходить, держа на плечах одеяло: неудобно, бестолково, но надо делать вид, что ощущаешь себя в этом положении царицей.

— Ненавижу, — прошептала Дуня.

Милослава купила шкурки, чтобы пошить дочерям шубы, но требуется время. Их же ещё нужно отделать дорогой тканью, украсить вышивкой, нашить каменья… Чай боярская дочь!

Но вот Дуня была готова к выходу и совсем не ожидала:

— Куда это ты собралась? — грозно окликнула её мама.

— В Кремль! — бодро отрапортовала она.

— Тебя приглашали?

— А как же? — не моргнув глазом, соврала Дуня.

— Одна едешь?

— Ну как можно? Меня сопроводит Гришенька и боярич Семен Волк.

— А из женщин кто? Ты что же совсем о чести семьи не беспокоишься? Как можно носиться по всему городу одной?

— Я не одна! — пятясь к выходу, попробовала оправдаться девочка.

— Правду люди говорят, что дед избаловал тебя!

Дуня остановилась, опустила голову и даже всхлипнула, почувствовав, как потная капелька щекотно побежала по спине.

— Светланка! Быстро одевайся, будешь сопровождать Евдокию, — решительно велела боярыня.

— Я подожду её во дворе, — промямлила Дуняша, поняв, что угроза миновала.

Против Машиной наставницы она ничего не имела против, хотя рядом с ней пропадал весь кураж. Очень уж серьёзной была Светлана. Доброй, умной, но ужасно рассудительной и осторожной. Оно и понятно<strong>: </strong>приглядывая за боярскими детьми, будешь на воду дуть, но так ведь и свихнуться можно.

Из дому Дуня выбегала под звуки плача младенца. Это Любашкин малыш заголосил, а вслед за ним раздались крики женщин, раздающих указания. как его утихомирить.

«Фуф, вырвалась!»

Поездка в возке прошла незаметно. Немного покачало на замерзших неровностях, но это была малая плата за тишину и покой.

Зато во дворе Кремля было не протолкнуться. Дуня еле отыскала место складирования первой партии её брусчатки. Всё было аккуратно сгружено и даже огорожено. Успокоенная, она направилась в сторону княжеского дворца.

Основную массу толпящегося народа составляли боярские дети со своими боевыми холопами. Им велено было прибыть в Москву, чтобы влиться в княжескую дружину. По приезду они отмечались в приказной избе, что-то там получали или наоборот, платили, а потом сбивались в компании, обменивались новостями, договаривались держаться вместе, пили меды… не без этого.

Машина наставница беспокойно оглядывалась, а Гришка с бояричем Волком хмурились, считая, что Дуне не место среди такого сборища. Вдруг боярич остановился.

— Семён, ты чего? — спросила Дуня и сразу увидела, что на пути их компании стоят трое воев. Один в возрасте, а двое чуть за двадцать. Вид у них лихой, если не сказать разбойничий, но одеты прилично. Бояре.

Семён Волк почтительно поклонился им. И до Дуни дошло, что все они схожи между собой.

Она приняла важный вид, склонила голову и поприветствовала Григория Волчару и его старших сыновей. Братья Семёна, не стесняясь, оценивающе рассматривали её, перебирая варианты пользительности подобного знакомства, а вот Волчара умело скрывал свои эмоции и мысли. Он приветливо, почти по-отечески улыбнулся, но Дунин Гришка не оценил его оскала и загородил её.

— Гришенька, посторонись-ка, — ласково попросила она своего воя. — Дай нам с боярином Григорием посмотреть друг на друга

Светланка совсем оробела, но держалась рядом и готова была в любую минуту загородить девочку и звать на помощь. Благо, что вокруг полно воев.

Братья Семена заухмылялись. От слов ли боярышни, от беспокойства сопровождавшей её женки или от Гришкиного выражения лица, но им было весело.

— По делу в Кремль или как? — чуточку насмешливо спросил её Волчара, подразумевая шутку, потому что не может быть у девочки в Кремле никаких дел.

И ведь прав был! От состязаний по клюшкованию её отодвинули, княжеская семья сейчас вся в заботах, как и боярин Еремей. Нечего делать тут младшей Дорониной, только мешаться! От досады Дуня схватила кончик косички, перекинутой через плечо, и начала накручивать на палец. Мысли куда-то хаотично рванули, и сама хозяйка не знала, до чего сейчас додумается. Ей нестерпимо захотелось сбить градус наглой весёлости семейству Волчары, а то посматривают на неё с Семёном свысока и вообще ведут себя так, что все предпочитают держаться подальше от них.

— У нас с Семёном дело к боярину Палке, — с достоинством произнесла она и, радуясь произведенному эффекту, воодушевленно продолжила: — У Семёна есть мысли, как преобразовать обучение отроков воинскому делу, чтобы потом наставникам было легче обучать их и самим ребяткам интересно развиваться физически.

— Хм, — поджал губы Волчара, вопросительно поглядывая на младшего, пока старшие сыновья осмысливали сказанное боярышней. Видимо они не привыкли к длинным фразам. — И как же это сделать?

— Вот княжьему наставнику и поведаем, как это сделать, — отрезала она.

Волчара с сыновьями стояли, раскрыв рты, а Дуня, вздёрнув подбородок, поплыла сквозь толпу — и перед ней расступались. Вот что значит внутренняя сила и убежденность в собственной великолепности! Ещё пару минут тому назад она с усилиями бы пропихивалась сквозь воинов, а сейчас её замечали и сторонились, боясь затоптать.

— Дунь, мы правда к боярину Палке идём? — перестав оглядываться на родичей, спросил Семён.

— Ты же слышал.

— Но это ты придумала все те хитрые штуки.

— А ты доведёшь всё до ума и за пару дней устроишь княжичу новую площадку. Только мой тебе совет: сначала получи деньги у казначея или самого боярина Палки, а потом делай.

Вскоре они нашли княжьего наставника, а дальше всё пошло как по маслу: Никифор Пантелеймонович не смог скрыть радости, что у него появилась возможность удивить князя новым подходом к обучению княжича.

Сейчас же все словно с ума посходили, создавая команды для клюшкования и вписывая их в турнирную сетку. Кто-то уже предложил организовывать турнир с командами из других городов, кто-то хвастается подготовленными наградами для победителей, а Никифора бояре обозвали ретроградом. Это старый недруг постарался и откопал иноземное словечко для него.

И тут Доронина с молодым бояричем Волком! Никифор даже не сомневался, что вдохновителем была Дунька, но сын Волчары наверняка сумел отобрать самое нужное из её придумок и знает, как всё это толково использовать для развития мальчишек. Боярин Палка даже готов был сам оплатить благоустройство княжьего дворика, тем более для этого не требовалось больших денег.

Так Дуня внезапно лишилась своего сопровождающего на несколько дней. Но обновленная площадка княжича имела успех и туда захотели попасть все мальчишки.

О Семёне Волке заговорили, а его отец быстро сориентировался. Он арендовал землю на окраине Москвы и за несколько дней возвел целый комплекс для тренировки новиков и взрослых воинов. Попасть туда можно было за копеечку и тренироваться хоть целый день. Там же строилась едальня, банька и конюшня.

Многие завидовали сообразительности Волчары, но признавали, что не жаль потратить копеечку за столь интересное времяпровождение. Там же не только поучиться новому можно, но и посмотреть, как другие проходят препятствия, как тренируют своих коней и как владеют оружием. А ещё поговорить можно. Обстановка располагала.

Дуня не заметила бы отсутствие Семёна, если бы в церкви её не спросил о нём отец Кирилл. Тот каждый раз интересовался им. Поначалу она обижалась на него и скрытничала, а потом до неё дошло, что священник переживает за назначенное ему и ей послушание. Всё же такого раньше никто не делал и наверняка с него спрашивают за это. И отвечая на его вопросы, стала больше задумываться о характере Семёна и подмечать происходящие с ним изменения.

Рядом с ней парень становился более открытым. Не в том смысле, что с ним стало легче и приятнее общаться, а то, что он более не отвергал сходу никакие новинки. Поначалу скрытно, потом более свободно он интересовался впервые увиденным, рассматривал, обдумывал, что-то примерял для себя…

Его мнение и отношение к окружающему больше не было единственно верным, а всего лишь подходящим ему на данный этап времени. И Дуня даже спросила отца Кирилла, неужели это она изменила Семёна?

— Ты, твой дед, ваши люди. Вы показали ему другой образ жизни и другие взаимоотношения. Ему теперь есть с чем сравнивать.

Из церкви Дуня шла домой просветленная, не отвечая на вопросы Маши и Ванюшки. А на следующий день вернулся Семён и сообщил, что готов дальше исполнять послушание, поскольку время ещё не вышло.

Столкнувшаяся с ним во дворе Маша ахнула, поспешила приблизиться к маме, а та недовольно посмотрела на свекра. Милославе не нравилось, что рядом с её дочерями находится молодой боярич. Девочки ещё малы, но для Маши уже готовится обряд вскакивания в поневу*

(*впрыгнуть со скамьи в разложенную юбку)

и если она не промахнется, то будет считаться девицей на выданье, и тогда бояричу Волку не место на их дворе, что бы ни говорил отец Кирилл. Милослава поморщилась, вспомнив спор с Еремеем, считавшим, что Маше рано участвовать в этом обряде. Он только один вопрос задал: роняла ли внучка кровь? А раз нет, то нечего торопиться. Но ведь в Псков ехать надо! А во Пскове устраивать Машину судьбу, но как устраивать, если девичий обряд она не прошла?

Дуня же только приветливо кивнула Семёну и решила поделиться новостями:

— Боярин Савва начал вставать!

— Вытащили его, значит, из лап костлявой, — одобрительно кивнул Семён. — Признаться, не верил я, что лекарка разберётся с его болезнью.

— Она умная. Никто, кроме неё, не смог понять, что боярин не просто переохладился в ледяной воде, а чего-то нехорошего нахлебался и это сжирало его изнутри. Но теперь всё позади.

— Передам брату, что Савве легче. Думаю, он порадуется за своего товарища.

— Ага. Но у Совиных есть ещё новости, — улыбаясь, продолжила Дуня. — Ты не поверишь, но вернулась боярыня Елена с ключницей!

Брови Семёна поползли вверх:

— Удивила, — мотнув головой, воскликнул он. — Признаться, я был уверен, что они сгинули.

— Исхудали, но живые.

Дуняшу переполняла радость за Мотю. Её подружка героически взвалила на себя заботу об отце, бабке, дворовых, но ей не справиться со всеми теми проблемами, что уже повисли над семьей.

— Мотя говорила, что колени у боярыни Елены и ключницы в жутком состоянии, — озабоченно добавила Дуня, — и просила позвать лекарку, но дед сказал, что теперь они сами за себя.

Семён хмыкнул, прекрасно понимая боярина Еремея. Услуги лекарки стоили недёшево. Катерина согласилась на оплату продуктами, но только потому, что Дуня взялась сама варить нужные отвары и контролировать лечение. Однако с того момента, как Савве сделалось лучше, Дуняшин догляд стал затруднителен. Нехорошо девочке приглядывать за взрослым мужем, если он ей не отец или брат.

— Я собираюсь проведать Мотю и поздороваться с боярыней Еленой. И мне надо узнать, готовы ли у Моти рушники на продажу. От их продажи многое зависит. Дед обмолвился, что княжьи люди уже получили списки должников и в ближайшие дни начнут ходить по дворам.

Семён посмотрел в сторону соседнего двора, как будто что-то мог увидеть сквозь забор и сочувственно покачал головой: лучше бы Совиным всё уладить до прихода княжьих людей.

— Ну, пойдём, проведаем, — согласился он и усмехнулся, глядя на замершую у забора Дуню. Ещё недавно она пролезла бы в щель между жердинами, но когда прибыла Милослава, то беготня девчонок через лазейку прекратилась. — Не забудь сопровождающую взять с собой, — насмешливо посоветовал он ей.

Дуня только застонала, но ничего поделать не могла. Через пять минут она стояла у ворот соседей и смотрела, как там разгружают мешки с телеги. Увидев Мотю, она спросила:

— Это ваши?

— Представляешь, сами приехали! — Мотя сияла и забавно подпрыгивала, не в силах удержать в себе радость. — В имении что смогли собрали и привезли. Беспокоились, что нет боярина и спрашивают, как им быть дальше.

— Значит, не так всё плохо? — улыбнулась Дуня.

Мотя поникла и тихо поведала:

— У нас большие долги. Тятя с дедом собирались в последний поход в долг. Они думали, что вложения окупятся, а вышло… — Матрена закусила губу, чтобы не расплакаться, но быстро договорила: — Твой дед предложил обменять наш дом на поменьше и доплатить.

Дуня кивнула, показывая, что слышала такие разговоры. Она плохо себе представляла, как дед собирается изворачиваться, чтобы найти доплату на дом Совиных.

— Тяте жалко дом, — продолжала Мотя, — но выхода нет, а вот мамка…

Неожиданно раздалось:

— Что она здесь делает?!

Боярышни даже подпрыгнули от резкого крика. На крыльцо вышла боярыня Елена и с негодованием смотрела прямо на них.

Дуня вежливо склонила голову. Семён Волк поклонился. Но в ответ они услышали:

— Мерзавка! Пришла обобрать нас? Мало тебе? Последнее ищешь?

Дуня оглянулась, ища ту, на кого обрушился гнев боярыни Елены. Но кроме дворни и её с Мотей никого не было. Она, непонимающе вернула взгляд на женщину, а Мотя вдруг кинулась к матери и стала умолять её успокоиться. Но её уговоры сделали только хуже.

— Пошла вон с моего двора! — срываясь, закричала Елена. — Вон!!! — от избытка чувств боярыня сорвала с шеи ожерелье* (*не бусы, а расшитый воротничок-стоечка), словно оно душило её и, швырнув о ступени, с лютой ненавистью прошипела:

— Больше не будет вашему семейству тут поживы!

Кровь от Дуниного лица отхлынула, а в глазах потемнело, и если бы не Семён с Гришкой, то она не смогла бы сделать ни шагу. Как в тумане, она увидела выходящего на крыльцо и держащегося за дверь боярина Савву, его попытки утихомирить и увести в дом жену, но та продолжала выкрикивать оскорбления, а ворота были открыты и люди с любопытством смотрели, слушали.

— Заткни свою жёнку, а то я вырежу ей язык! — рявкнул боярич Волк.

Савва ожёг его свирепым взглядом, но вся злость досталась Елене. Он втолкнул её в дом, вошёл следом и захлопнул дверь, оставив рыдающую на крыльце дочь.

Потрясённую произошедшим Дуню уже довели до ворот её дома, когда Мотя догнала и упав перед ней, пытаясь обнять ноги, цепляя её за подол, стала просить прощения:

— Она не в себе! Дусенька, прости её! — истошно кричала девочка. — Она думает, что тятенька жив только благодаря её молитвам! Дуся, она же на коленях ползла к святым местам! У неё ноги распухли и чернеют… А как узнала, что твой дед дом хочет купить, так себя потеряла, гадости говорить стала. Дусенька, прости, она не в себе!

Мотя кричала, захлебываясь словами, а саму её всю трясло. Семён бросил взгляд на Дуню, которая едва шла и казалось, что она ничего не видит перед собой и не слышит. Выругался и отпихнул Мотю, веля возвращаться к себе. Ничего не понимающие Доронинские холопы тревожно глядели на неестественно белую боярышню, на вопящую соседскую боярышню — и ничего не понимали. Семён рявкнул, чтобы они закрыли ворота.

Матрёна ещё что-то кричала, пыталась объяснить, прежде чем, шатаясь, поплелась домой. За забором послышался звон хлёстких пощёчин и отголоски срывающегося от злости на дочь голоса боярыни Елены.

Дуня стояла у ворот и провожала взглядом очередную телегу, привозившую в город игрушки и мебель. За прошедшие недели эта была третья. Ажиотажа с продажей больше не было, но торговля шла. У деда на работе тоже всё было хорошо. Дуне не нравилось, что основным его заработком были подарочки, а не княжье жалование, но это была повсеместная практика.

Боярышня посмотрела на соседские ворота. Они были наглухо заколочены. Дом у Совиных отняли за долги, и туда пока никто не вселился.

Продать их дом новым владельцам стало сложно, несмотря на наличие во дворе колодца. После того злополучного скандала кто-то обронил, что это несчастливый дом, и по городу поползли нехорошие слухи. Люди вспомнили, что за короткий срок погиб

— Дуня! Немедленно садись в возок! У тебя всё лицо обветрилось, — потребовала Милослава.

— Не сяду!

— Евдокия! Подь сюда и залазь, кому говорю!

— Ну, если только на чуть-чуть, — вынуждено согласился обаятельнейший мальчишка, на которого строго взирала статная боярыня.

— Ишь ты, переодетая в мужское отроковица, — зашептались на постоялом дворе.

— И правильно. По такой-то погоде, да в дороге сподручнее в портках. Я в молодости, бывало, верхом ездила по делам, а теперь девке ничего нельзя, — громко высказалась мать хозяина постоялого двора, гревшая кости у печи и приглядывавшая за гостями.

Дуня с удовольствием послушала бы о девичьих вольностях в прошлом, но вынуждена была забраться в возок. Устроившись на тюках, она мрачно взирала на бледную Светланку, такую же бледную Машу и Милославу. Нелегко даётся им поездка. Всё сидят и сидят, переваливаясь с одной половины попы на другую. Даже ноги кренделем не сложат, чтобы позу сменить. Сами мучаются и Дунечку заставляют!

Машина наставница проводит уроки или пытается что-то шить, но через окошечко попадает слишком мало света и глаза быстро устают. Да, какой бы ровной не казалась дорога, но потряхивает иногда так, что зубы лязгают.

Сегодня ехали чуть быстрее, опасаясь скорой непогоды. Может так статься, что завтра придется целый день провести на постоялом дворе, пережидая метель, а может и дольше, так что пусть лошадки поднапрягутся.

Дуня высидела с час и начала приставать с вопросами. Что за родня их ждет? Каким образом они заявятся на двор Пучинковых? Как там себя вести?

Милослава отвечала с удовольствием, но вопросов становилось всё больше и больше, а она всё чаще не знала, что сказать.

— Утомила ты меня, — призналась боярыня, — посиди тихо, а я подремлю.

— Так я на сани пересяду, а то душно мне тут.

Милослава вяло махнула рукой, отпуская её, и Дуня быстро запахнув одёжку, выскочила вон. Хитрый Ванюшка всё это время сидел впереди отца, удерживаемый его руками и умудрился пригреться, да и уснуть. Вячеслав воспользовался остановкой и передал сына женщинам в возок.

Чтобы никого не задерживать более, чем необходимо, Дуня подбежала к Митьке и села рядом с ним. Парень тяжко вздохнул, представляя с какой бы радостью он сейчас устроился в возке. Там же пышет жаром печечка и широкие лавки, накрытые шкурами. Митька бы на тюках устроился. Благодать. А иногда оттуда доносится съестной запах. Он гулко сглотнул.

— Ты чего страдаешь? — пихнула его под локоть боярышня.

— Жрать охота.

— Вроде нас всех хорошо покормили во дворе?

— Ничего так, — согласился Митька, — но я бы повторил.

Дуня внимательно посмотрела на него.

— Наверное, вся энергия уходит на обогрев, — с улыбкой произнесла она, и Митька согласился, хотя ничего не понял. Нет, он уже учёный и многие умные слова знает, но сейчас не понял. Какой обогрев, если он замёрз, как собака?

Дуня соскочила с саней и догнала впереди идущие. Там была упакована провизия. Возничий лишь оглянулся, почувствовав, как дернулись сани, когда она уцепилась за них, и вновь уставился на дорогу. Боярышня порыскала среди мешков и коробов, вытащила изрядно опустевший короб с тонкими ржаными хлебцами, отобрала несколько штук, и вернулась к Митьке.

— На! Только запивать нечем. И ты это… объешься, не вздумай воздух портить.

— Да что же я, не понимаю, что ли? — возмутился Митька, а потом опомнился, и прижав руку к груди, сидя склонился:

— Благодарствую, боярышня. Спасла от видений сытных пирогов и хмельных медов, а то уж прямо перед глазами блазнило. Никак леший пытался меня с пути сбить.

Дуня состроила рожицу верящей во всякую чепуху — и оба они рассмеялись. Ветер усиливался, в лицо стал бить мелкий крупитчатый снег. Самое время было перебраться в возок, но Дуня решила покрепче замерзнуть, чтобы потом ярче почувствовать прелесть сидения у печи и уютную тесноту, где нет места для ветра. По-другому не получалось любить этот гроб на полозьях.

Пряча лицо в поднятый воротник, Дуня почувствовала, что немного проголодалась. Но хлебцы у неё за эти дни уже поперек горла встали, зато ужас как соблазнительно пахли яблочки.

Она коршуном оберегала их ото всех, но они так пахли… Отец даже в укор ей купил мешок с сушеными яблоками на одном постоялом дворе и раздал их воинам. Но это была жалкая подделка медовым монастырским яблочкам, которые после сушки стали сладкими, как какой-нибудь конфитюр.

«Да какого черта!» — вспылила она и развернувшись начала подбираться к коробочкам с яблоками. Коробочки хранились в коробах и были накрыты и обвязаны, но она добралась и вытащила одну, победно потрясая ею в воздухе.

Митька только хмыкнул и воровато оглядев едущих воинов, проверяя не смотрят ли они на него, обласкал жадным взглядом коробочку со сладостью.

— Поделюсь, но молчок, — зашипела Дуня, поглядывая на остальных. Ей было неловко. Она столько дней вопила, чтобы никто ничего не трогал, а сама поддалась искушению.

Ехать и потихоньку рассасывать яблоки, обкусывая их понемногу, было здорово. Дуня даже начала рассказывать сказку про деда Мороза. Так-то ей нравилось дразнить Сеньку Волка, придумывая истории про колобков, которые вели следствия по разным делам. Колобки демонстрировали чудеса дедукции, заставляя боярича бестолково лупать глазами. Но сейчас зимняя дорога, снег на ветках, сани… всё это настраивало на новогодний лад.

В прошлом году ей удалось зимой украсить дом и создать особенную атмосферу, но сейчас даже этой малости не будет. Для всех Новый год приходит первого марта. Правда, вскоре народ ждет указ праздновать Новый год первого сентября, но до этого ещё лет двадцать.

Дуня начала рассказывать о деде Морозе с воодушевлением, но Митька замучил расспросами и непониманием происхождения деда Мороза. По мнению Митьки этого деда звали Карачун и ничего хорошего от него ждать не стоило. Дуня же слышала, что раньше в роли деда Мороза выступал дед Студенец и он не был злобным упырем. В результате оба запутались и чуть не переругались. Тогда она переквалифицировала Мороза в злую бабку Вьюгу. Нарочно изрядно напугала парня, чтобы он не сбивал её с мыслей глупыми вопросами.

— И вот, едешь ты, думаешь, что всё в порядке, а она вдруг завьюжит, поднимет снежные бураны и ка-а-ак…

Дуня сняла варежку и держала в руке красивый яблочный кружок. Из-за острого момента в рассказе она всё никак не находила времени откусить его — и вдруг сбоку появилась огромная тень и обожгла руку чем-то горячим, стащив яблоко.

— А-а-а-а-а! — истошно завизжала она, вжимаясь в Митьку.

— А-а-а-а-а! — вторил ей Митьке, стегая лошадку. Сани дернулись и он бы вывалился, если бы боярышня не держалась за него обеими руками.

Поднялся переполох. Страшная тень сбоку куда-то делать, а воины закружили, лязгнуло оружие.

— Дунька! Ты чего учудила! — раздался голос отца.

Дуня умудрилась как-то вся спрятаться внутрь выданного ей огромного тулупа и непонимающе смотрела на отца. Она ужасно испугалась и его грозный окрик был очень обиден. Слёзы быстро навернулись на глаза, и как она ни старалась сдержаться, потекли по щекам.

Она уже понимала, что вроде бы ничего страшного не произошло, и возможно, она испугалась отвязавшегося куска промасленного полотна, которое стегануло по руке, выбивая яблочную дольку, но чего же кричать на неё?

— Дуняшка, — спокойней позвал её Вячеслав, а когда увидел испуганные глаза, то соскочил с коня и встал рядом с ней. Отогнул воротник, скрывающий её лицо, вытер слёзы.

— Ну, ты чего? Напужалась?

Воины переговаривались, посмеивались, но страх словно оглушил Дуню. Она смотрела на отца и видела только его.

— Вот мы слёзки вытрем, румяные щечки поцелуем и не будет наша Дуняшка втихаря яблочки трескать.

— К-какие яблочки?

— Вот эти, — хмыкнул подошедший Волк, протягивая выроненную ею коробочку. — Не ты ли потеряла «неприкосновенный продукт», боярышня?

— Ой!..

Она зажмурилась, чтобы никого не видеть. Ещё никогда ей не было так стыдно. Уж так нехорошо попалась!

— Дунь, ты посмотри, кого поймала на свои сладости, — улыбаясь, предложил ей отец.

Дуня повертела головой, но ничего не увидела.

— Да ты с саней слезь. За грузом-то ничего ж не видно.

И правда, коробочки были уложены в короба, а короба стояли друг на друге и перекрывали обзор. Зато Митьке со спины ничем не дуло.

Поддерживаемая отцом, Дуня сползла и сразу уткнулась в морду какой-то левой коняшки. Она была низкорослой и крепенькой. В это время все лошади были неказистыми, но эта вообще смешной была.

— Откуда она взялась? — ахнула боярышня и протянула своей обидчице угощение. — Ох, напугала же ты меня. Это ж надо, подкралась и цапнула дольку! — укорила её девочка, объясняя остальным свой визг.

— Дуняшка, а больше ты ничего не видишь?

Она хотела было помотать головой, но тут смешную лошадку оттолкнула другая. Покрупнее и понаглее. Она тоже захотела яблок.

А потом отец подхватил её на руки, а Гришанька прикрикнул на лошадей.

— Да сколько их тут?! — вот теперь Дуня была ошеломлена. Ей показалось, что целый табун смотрит на неё, жадно шевеля ноздрями и надвигается.

— Осьм, — хмыкнул боярич Семён. — И все к тебе! — не удержался, заржал.

Его хохот подхватили остальные, а кто-то даже дышать не мог, так смешно было. Дуня тоже смеялась, хотя ничего не понимала, но, наверное, так выходил испуг.

— Вячеслав, что случилось? — раздался голос Милославы. — Почему мы остановились?

— Нас догнали кони без седоков, — крикнул боярин и смех стих.

Дело было серьёзным и, скорее всего, печальным. Нигде просто так не бегают лошади под седлом. А на этих даже сумки висели. Надо было разбираться.

— Погода ухудшается, — заметил боевой холоп Вячеслава. — Мы только-только поспеем до следующего двора, а если задержимся, то можем не проехать по заснеженной дороге или вовсе потеряться, если сильно заметет.

Дуня отошла от стресса и начала задавать вопросы.

— Что в сумках? Кому могли принадлежать эти лошади? Татям или воинам? Ждать ли нам погони? Есть ли кровь? Справимся ли мы с ними?

Она всё ещё спрашивала, а люди боярича Волка уже ощупывали седла, высыпали на снег содержимое сумок.

— Изголодалась скотинка, — заметил один из возниц.

— Но в лесу они не ночевали, иначе бы живы не остались, — возразил другой.

Воины оглядывались, ища угрозу. А холоп Семёна Волка тихо сказал:

— Вот эти, — он показал на группу из шести лошадей, — отдельно от этих двух. Видишь, сторонятся друг друга, да и стати у них разные, и седланы по-другому. Их бы всех поскорее в стойло, если хочешь сохранить. Гнали их… погоня была, а потом долго стояли. На яблочный дух побежали.

— Так если стояли, то что ж получается? Все друг друга побили? — спросил Митька.

— Можа и так, — снисходительно ответил ему холоп его боярина. — Коли тати воина преследовали, то он мог всех положить.

— Что одному воину делать на дороге? — не унимался Митька, но стоило ему посмотреть на своего боярина, как всё стало на свои места. Княжий гонец, как боярин Вячеслав!

Дуня не поспевала за рассуждениями мужчин. Она только сейчас сообразила почему Митька решил, что воин был один, если лошадок двое. Заводная! Потом у неё мысли разъехались, пытаясь представить эпичную битву одного против целого отряда, пока не осенило, что была погоня, а не засада. А значит, у преследователей тоже были заводные лошади и расклад получается один против трех.

Все внимательно слушали человека Семёна, а сам боярич кивал, соглашаясь.

— Дуня, а ты ничего не видела? Давно ли они за нами пристроились?

Она замотала головой. Разве подняла бы шум, если бы видела, кто с руки яблоко ворует.

Вячеслав и Семён колебались. Надо было продолжать путь, но и делать вид, что ничего не произошло, нельзя.

— Я быстро проедусь обратно и посмотрю, где животные на нас вышли, — предложил боярич.

— А что толку? — влезла Дуня.

Все недовольно посмотрели на неё и насупились. Отец хотел было сделать ей замечание, но она уже продолжила:

— У нас нет времени, поэтому надо сразу поступать рационально. Впереди поворот и более широкая дорога. Там мы легко развернемся и все вместе проедемся назад.

— Нет.

— Если Семён найдет седоков, то, возможно, там раненные и их надо будет грузить на сани. Ему придётся догонять нас, а нам останавливаться, решать кто вернется и разделяться… Зачем? Вряд ли эти яблочные хищницы долго плелись за нами. Нам всем проще прямо сейчас развернуться.

— А потом где мы развернемся? Твоя поворотная придумка хороша, но саням все равно нужно место для разворота, — отрезал Вячеслав.

— Мы недавно проезжали небольшую площадку, — встрял Гришка. — А разделяться нам опасно. Если этих… — он кивнул куда-то вдаль, имея в виду всадников, — кто-то побил, то надо держаться вместе.

Бояре переглянулись и принялись командовать. Вячеслав повёл сани на разворот, а Семён начал возвращаться, вглядываясь в снежные заносы и ища тропинку в лес. Лошади могли выйти только оттуда. Дорога долгое время шла без ответвлений.

— Нашёл! — закричал боярич Волк, а его холоп сразу направился в лес по следам.

Вячеслав велел возчикам проехаться дальше, чтобы они вновь развернулись на широком участке и вернулись, чтобы дожидаться здесь.

Дуня соскочила и осталась у начала тропинки, не обращая внимания на гневный взгляд отца. А когда тропинку изрядно протоптали, то быстро побежала следом. Шанс проявить себя в расследовании она никак не могла упустить!

Ведь есть у неё чуйка, точно есть! Ещё когда разговаривала с дядькой Анисимом насчёт того несчастного парня-беглеца, то почуяла, что там всё сложнее и вообще совсем другая афера, но недооценила Репешка с его звероватого вида помощником. А они, хитрованы, сами не стали связываться с купцами, зато подставили молодого боярича под негодующих торговых гостей. Это хорошо, что семейка у Семёна имеет репутацию безбашенных головорезов, а так бы устными жалобами не обошлось, а тут заступившиеся за своего зарвавшегося товарища купцы даже жаловались без огонька.

И сейчас Дуня спешила, тщательно прислушиваясь к себе, надеясь на озарение, и ловя малейшие знаки.

— Вот тут его достали, — услышала она Гришку.

— Где? Я не вижу! — ринулась вперед Дуня.

— Да вот же следы. Конь остановился…

Гришаня объяснял, а Дуня ничего не понимала. Кого достали? Как понять, что какой-то конь развернулся? Боже, как они читают следы? Колдовство какое-то!

Плюнув на всё это, Дуня ускорилась, чтобы догнать Семёна с отцом. Раздвинув ветки ели, она увидела то, что лучше бы не видеть. Теперь всё было видно. Три трупа и что-то хрипящий раненный, бестолково хлопающий шальными глазами.

— Афоня, как же так? — отец стоял над распластавшимся человеком и убивался. — Пропал, как сквозь землю провалился… тебя искали… князю доложили, что ты сгинул, а ты вот тут… где же ты был? Что случилось?

— Хм, пустите лекаря к больному… раненому! — объявила Дуня и уверенно шагнула вперёд, пока стенания отца не добили потерпевшего.

Все послушно расступились, но когда уперлись взглядом в Дуню, то словно бы опомнились:

— Боярышня, негоже тебе глядеть…

— Боярышня, не для твоих глазок зрелище…

— Дунька, ты что здесь делаешь? Вот я тебя!

— Надо осмотреть раны, перевязать и нести его в возок, чтобы не замерз окончательно. Возможно, он жив только потому, что лежит в снегу, но… — добавила тише, — …это не есть хорошо.

— Э-э-э…

— Да пропустите же меня! — повысила она голос — и перед ней расступились.

Быстро ощупывая тело мужчины, подлезая под его бронь, Дуня нашла-таки ранения.

— Боярышня, надо уходить… метель, — тревожно произнес отцов холоп.

Дуня кивнула, давая понять, что поняла. Раздевать и перевязывать рану не стала. Кровь уже сама остановилась. А вот что делать со сломанными ногами? Надо зафиксировать их.

Она огляделась. Вокруг были сугробы и могучие ели. Непонятно как сюда забрался отцов знакомец, но за ним пришли и в пылу схватки переворошили снежный покров. Потом тут долго топтались лошади. Если бы не усиливающаяся метель, то можно было бы попробовать поискать подходящие жердины для ног.

Она мысленно попросила прощения у своего первого пациента, веля бережно класть его на плащ и нести в возок.

— Каждый раз, когда вы его шевелите, он испытывает ужасную боль, — напутствовала она воинов, переложив всю ответственность на них.

Её услышали и выносили Афанасия на руках, пропустив перед собой животных, чтобы легче были возвращаться на дорогу. Отцову знакомцу повезло: ещё бы час полежал — и прости-прощай.

Вячеслав вглядывался в дочь, ища в ней признаки неуверенности, но она деловито распоряжалась и бежала следом, выходя из леса. Княжьего порученца Афанасия погрузили в возок и нахмурившаяся Милослава захлопнула перед его носом дверцу.

— Не мешай. Дальше мы сами, — сказала она.

Он кивнул. Его дело довезти жену с детьми и остальными до ближайшего постоялого двора. Метель набрала силу и следовало торопиться.

Дуню потряхивало от волнения. Она без раздумий влезла командовать, почувствовав неуверенность мужчин и утекающее сквозь пальцы время. Конечно, без неё сообразили бы, что делать, но отцов знакомец выглядел скорее мёртвым, чем живым, и тут важно было как можно скорее оказать помощь.

Он был ужасно бледен, и Дуня подумала, что мужчина истекает кровью или замерз, но оказалось, что это вторично: бедолагу действительно ранили, и скорее всего, принудили спешиться, но основную боль ему причиняли сломанные ноги.

Дуня догадалась, что ноги мужчине ломали специально и ломали, застав его в нелепом укрытии, но как ему удалось расправится со своими мучителями, это может рассказать только он сам. Однако ему суждено было погибнуть вместе с ними. Он явно до последнего не оставлял попытки встать, невзирая на боль, и сесть на коня. Сдался воин только тогда, когда животное почуяло яблочный запах и сбежало. Или можно сказать, побежало за помощью. Так тоже можно трактовать. И вот, он в безопасности, смотрит безумными глазами на своих спасителей и… впадает в беспамятство.

— Разморило сердешного, — жалостливо прошептала Светланка, подкладывая подушечку ему под голову.

— Мам, надо что-то сделать? Он же ранен, — робко спросила Маша.

— Довезём до двора и там обиходим, — изобразив уверенность, объявила Милослава — и только Дуня поняла, что мама плохо представляет, что делать с подкидышем.

Точнее, она не могла не знать, как позаботиться о ране, но дело касалось чужого мужа, а дворовых девок не было, которым можно было поручить уход. Да и не при дочерях же щупать и раздевать постороннего! Это отец не увидел проблемы в быстром лекарском осмотре дочерью, потому что в тех обстоятельствах ни у кого дурной мысли не возникло, но стоит хоть кому-то брякнуть о невместности — и всё, тупик.

— Мам, у него сломаны ноги, и необходимо, чтобы они были надежно зафиксированы, — ровно произнесла Дуня, останавливая руку Светланки с новой подушечкой.

— Да как же мы это сделаем? Ничего же нет, — оглядывая возок, всполошилась Милослава.

И она была права.

Может, надо было всё же задержаться и найти подходящие жердины… Дуня посмотрела в окошко. Снаружи видимости никакой, ветер воет словно в рог дудит, а они всё ещё не добрались до двора.

Взгляд невольно перескочил на печку: если придётся ночевать в лесу, то она не даст им всем замерзнуть, но смогут ли они без потерь отбиться от волков?

Или страшнее поутру не найти дороги?

Глупые мысли! Отец не даст никому пропасть. Он опытный путешественник. Но всё же лучше провести ночь под защитой стен.

— Мам, важно, чтобы отцов товарищ ровно лежал, а когда его будут выносить из повозки, не шевелить его. По приезде ноги надо будет… — Дуня запнулась, боясь спугнуть мать, но быстро нашлась, — …выровнять и наложить гипсовую повязку. Она надежно облепит сломанные кости, и они правильно срастутся.

— Это тебя Катерина научила?

— Да. Только я не знаю, получится ли у меня вернуть кости в прежнее состояние. Катерина умеет чувствовать тело больного, а я — нет. От правильности складывания зависит, останется ли калекой отцов товарищ или нет.

— Он будет в любом случае благодарен, что жив, — успокаивающе заметила Машина наставница, и Дуня была благодарна ей за эти слова.

Милослава же хмурилась, догадавшись, что дочери придётся щупать голые ноги взрослого мужа, и если об этом кто-то узнает, то пойдут нехорошие слухи. Испуганные Машины глаза подсказывали, что старшенькая об этом же подумала.

— Не помочь ему мы не можем, — медленно произнесла боярыня и строго посмотрела на Светланку. — Ты возьмешь на себя уход за боярином, а мы с Дуней… рядом постоим. Поняла? — Милослава буквально придавила взглядом наставницу, и та быстро закивала:

— Всё исполню, не волнуйся матушка-боярыня, и если что, то всем так и скажу, что твои рученьки и Дуняшины не касались чужого воя.

— Вот и хорошо, — кусая губы, пробормотала Милослава. — А как всё нужное сделаем, так наймём девку и обяжем её смотреть за ним, — откидываясь на подушки, облегчённо добавила она.

— А где мы гипс возьмем? — спросила Маша.

— Там же где известь, — отмахнулась она.

Весь остаток пути сидели молча, придерживая нежданного гостя. При резких толчках повозки он стонал, но в себя не приходил. Дуня прикладывала ладошку к его лбу, думая обнаружить жар или испарину, чтобы заранее составить порядок сопутствующего лечения, но боярин просто оставался в беспамятстве.

Что с этим делать, она не знала. Опасно это или нет? А с другой стороны, как складывать ему ноги, если он придёт в себя?

— Славушка, возьми Дуняшку да посмотри моего товарища. Мне надо знать, выдержит ли он с нами путь или ему полежать здесь ещё придется?

Боярыня строго посмотрела на мужа, отчего тот смутился и как-то весь сжался, всем своим видом спрашивая: в чём я провинился? Маша тоже как-то странно на него посматривала. Дуняшка же накручивала на палец кончик своей косички, имея отсутствующий вид.

— Не опасен ли нам твой товарищ? — помня о подслушанном разговоре, спросила Милослава.

— Не! С чего ты взяла! — бурно возмутился Вячеслав и… попросил дочерей выйти, чтобы поговорить со Славушкой.

Маша одобрительно коснулась плеча отца, очнувшаяся от своих дум Дуняшка состроила озорную рожицу. Боярину показалось, что девочки прекрасно знают, в чём он сейчас будет признаваться жене, но решил, что это паранойя. Это было первое латинское слово, которое выучила Дуняшка и сильно полюбила его. Она даже постоянно придумывала всякие присказки, вворачивая это словечко.

За дверью Маша тихо спросила сестру:

— Как думаешь, признается?

— А куда он денется, — хмыкнула она. — Только надо, чтобы их разговор не услышали за стенкой.

Маша понимающе кивнула и хотела было спросить, а как это сделать, как Дуня велела ей:

— Пой!

— Но…

— Да погромче.

И Маша запела одну из песенок сестры про белую березоньку, а та ей задорно подпевала и у них неплохо получалось.

— Вы чего расшумелись? — весьма довольный отец выглянул через некоторое время.

— Да так, — улыбнулись девочки и засмеялись. Мама всё поняла, а отец чесал голову. Невдомек ему…

— Машенька, позови Светланку. Нам надо проведать боярина Афанасия.

Дуня тоже засобиралась проведать.

Женщины чинно вошли в комнатку, где лежал сослуживец и товарищ Вячеслава. Тот ужасно смутился их присутствию, и если бы было куда уползти, то уполз бы, несмотря на сломанные ноги.

— Здравствуй, боярин Афанасий. Рада видеть тебя пришедшим в себя, — мягко произнесла Милослава. — Тут мало места и я отойду, а моя ближняя посмотрит твои раны.

Афанасий кивал, комкая полы кафтана, которым накрывался. Милослава, отошла, давая место Светланке и дочери. А сияющая Дуняшка смотрела на мужчину и чувствовала необычайную легкость. Только сейчас она почувствовала, каким тяжким грузом лежала на сердце взятая ответственность за лечение, а теперь хотелось летать, беспричинно смеяться, шутить, балагурить… Наверное, такое состояние можно было сравнить с опьянением.

Дуне сейчас вдруг всё стало казаться смешным. Она смотрела на волнующегося мужчину, не сводящего глаз с Машкиной наставницы, и веселилась. Вот скажет она сейчас громко и резко: «Сымай порты!» Вот будет веселье!

Уже почти хихикая, она перевела взгляд на Светланку, а та стояла, как девица на выданье и точно так же волновалась.

«Во дела!» — подумала Дуня. Машкина наставница впервые выглядела так, как будто сквозь землю готова была провалиться. И тут Дуню словно за язык дернули.

— Многоуважаемый боярин, раздевайся, время не терпит! — чопорно велела она.

— Ч-чего? — обалдел он.

— Сымай… рубаху! — чуть тише пояснила она, как будто подсказывала из-за угла.

— А-а-а, — понятливо закивал он и бросился исполнять, но Светланка вдруг закрыла ладошкой глаза, а боярин покраснел, и вместо того, чтобы раздеваться, начал кутаться в кафтан.

— Та-а-ак! — строго протянула Дуня. — Кто это у нас жениться не хочет?! — очень серьёзно спросила она — и все закаменели.

Но первой спохватилась Милослава и схватив дочь за косичку, потащила вон.

— Наша Светланка из старинного боярского рода Андреевых! — едва успела крикнуть Дуня. — Её предки были славными болванами*.

(*те, кто вырезал из дерева богов-истуканов, болванов болванио итал. — страж)

— Ты что творишь?! С ума сошла? — зашипела Милослава.

— Я нашу Светку замуж выдаю, — жарко зашептала ей в ответ Дуня.

— Кто ж так сватает? — по инерции возмутилась боярыня, но оглянулась и задумалась.

— А ты видела, как Светланка-то наша смутилась и похорошела, а боярин небось сейчас её успокаивает! Я же ему сразу доложила, что твоя ближняя не какая-то худородная там, а из Андреевых.

— Но ты как-то насмешливо про болванов говорила. Чем тебе идолы не понравились?

Дуня хитро улыбнулась и хотела пожать плечами, но всё же высказалась:

— Немного загадочности в их отношениях не повредит. А намёк боярин уловил и не будет ждать богатого приданого от родни Светланки, — тут Дуня оглянулась и шепнула маме в ухо: — Пусть сам заботиться о благополучии будущей семьи.

— Тише ты! Никому ничего! Дело-то серьёзное.

— Да я молчок!

— Всё, иди хитрюга, проводи осмотр боярина.

— Да чего там смотреть? Загрузим его в возок, напоим снотворным и будет лежать, храпеть, а на постоялых дворах бдить, пока мы спим.

— Ох, сочувствую я тому, кому ты достанешься! — покачала головой Милослава и вновь задумалась о том, чем дочке болваны не понравились. Раньше не всякому доверяли идолов вырезать. Это теперь само слово идолы стало порочным, а о резчиках болванов не вспоминают.

Дуня же отправилась искать отца, чтобы намекнуть ему об изменение внешности Афанасия. Неизвестно, кто его ищет и будут ли они упорствовать, но подстраховаться нужно.

— Батюшка, за ним же тати гнались и вдруг их кто-то искать будет? Или есть кто-то, кто знает, что они преследовали Афанасия и захочет спросить с него, — увещевала она его.

— Э, тогда нельзя боярина выпускать из возка на постоялых дворах и во Пскове…

— Ты тем самым только больше внимания к нам привлечешь. Сразу решат, что мы кого-то прячем или насильно удерживаем, а может, ещё какую ерунду придумают и начнут обсуждать.

— Но что же делать?

— Подстричь боярину Афанасию бороду, покрасить волосы… — всплеснулась руками Дуня, показывая, что всё элементарно.

— Бороду нельзя трогать, да и где краску взять?

— Ничего с лешьей бородой дядьки Афанасия не случится, а раз он хочет жениться, то надо выглядеть солидным человеком.

— Афонька женится надумал? — опешил Вячеслав. — Когда? На ком? Как это вообще?

— Погоди, ты видел здешнюю хозяйку? У неё волос чёрный, как смоль, а возрастом она постарше мамы. Подозреваю, что она красит волосы басмой.

— Как бы я мог увидеть? — растерялся Вячеслав. — Доча, ты чего?

Дуня только тяжело вздохнула, поняв, что сглупила. Получилась, что отца чуть ли не в блуде обвинила.

— Брови-то всем видны! — пояснила она ему. — И они не по возрасту яркие.

— Значит, подозреваешь, что красит? — с улыбкой спросил он.

— Угу.

— Ну, ладно. Я скажу Афанасию, что надо бы изменить его внешность… но много ли это времени займет?

— Не-а. Пока лошадей запрягаешь, всё будет готово! Но это только если твой знакомец противиться не будет, а доверится нам. Сам говоришь — у нас нет времени…

— Понял, понял. Ты только не очень там… пожалей боярина.

Дуня возмущенно вскинула глаза и изобразила негодование. Вот все так! Сначала хотят качественной работы, и чтобы мама родная не узнала, а потом не делай то, не делай сё. А как делать, чтобы всё тип-топ было?

— Ладно-ладно, — отступил Вячеслав, — сейчас всё объясню Афоне.

Дуня расплылась в улыбке, провожая взглядом спешащего отца и наткнулась на насмешливый взгляд Семёна.

— А ты чего тут? Почему отчёты не пишешь? — накинулась она на него.

— Какие отчёты? — оторопел он.

— Ежедневные о путешествии из Москвы во Псков и обратно.

— Я всё запоминаю, — потерев лоб, нашелся что ответить он.

— Ну, давай, расскажи-ка мне, как, чем и почём кормили третьего дня на постоялом дворе?

— А это зачем?

— А затем, чтобы бояре знали, как меняется ценовой ряд на еду на протяжении пути и сколько денег затрачивает гонец, а хозяева дворов зарабатывают.

— Думаешь, надо об этом сообщать?

— Обязательно. А ещё о чистоте, качестве предоставляемых услугах, надежности.

— Зачем всё это?

— Князь всё должен знать! Как иначе ему контролировать сборщиков налогов, отслеживать путь своих гонцов, ведать о нуждах людей? Как оценивать безопасность дорог?

— А ты откуда всё знаешь?

— Сеня, а ведь верно Дуняшка говорит, — влез вернувшийся Вячеслав.

Боярышня важно кивнула и небрежно бросила давно обдуманное предложение:

— Вот соберет князь всю информацию о дороге из Москвы в Псков и решит, что надо бы сделать так, чтобы на постоялых дворах путешественники могли менять лошадей на новых, не дожидаясь, пока свои отдохнут. Так бы все до места добирались в два раза быстрее, а то и в три.

— Это как менять? Платить? А своих куда?

— На начале пути заключать соглашение и впрягать в возок княжьих животных.

— Да кто ж тебе даст княжьих-то?

— Не в том смысле, что из княжьей конюшни, а что двор ведается княжьим боярином, и он держит там лошадей, — начала сердиться Дуня. — Мы заключаем договор, платим денежку, они нам предоставляют своего возницу и лошадей. Быстро едем до следующего двора и оставляем там выданных лошадей с возницей, но берём нового и успеваем за этот день доехать до следующего двора. Утром всё по новой!

— А если там нет лошадей?

— Ждем или пишем жалобу. У всех хозяев дворов должна быть инструкция, что нельзя скапливать у себя свободных возниц с лошадьми больше, чем… ну я не знаю. Это подумать надо, чтобы всегда и везде было равномерно.

— Купцы не будут платить. У них же целые караваны!

— А гонцам и тем, кто едет по делам, будет удобно. Мы могли в возке ехать отдельно от остальных саней.

— Это ж сколько охраны надо, чтобы отдельно сопровождать возок и отдельно сани с товаром?

— Зато не надо тащить за собой лишние сани со жратвой! — вспылила Дуня, не ожидавшая, что её предложение подвергнется критике.

Ведь именно в эти времена начало возникать подобие транспортной службы, а ей тут фиги крутят, словесные препоны ставят.

Вячеслав нахмурился, хотел напомнить Дуньке, что с отцом разговаривает, а не… тут он покосился на Семёна… и успокоился: боярич уже привык и стоит, лыбится. Довёл девчонку и рад.

— Дуня, иди… у тебя дело, — сурово глядя на дочь, послал её.

Боярышня отчего-то расцвела и заспешила.

— Ой, чую я, что настрадается сейчас Афонька, — глядя ей вслед, обронил отец.

— Даже не сомневайся, Вячеслав, — поддакнул Семён, радуясь хорошему дню и вообще.

А Дуня уже руководила преображением загипсованного. Со стрижкой и покраской справились быстро — и стал боярин Афанасий жгучим брюнетом! Но не велика заслуга из шатена сделать чернявого, тем более, под шапкой не видно. Вот только борода на виду и бровищи… Брови! Вот на выщипывании и сдался боярин. Так заорал, что Светланка с испугу запихнула ему в рот какую-то тряпку, чтобы не голосил.

Но кое-кто прибежал разбираться и защищать страдальца. Еле вытолкнули. А в наказание никому не показали Афанасия до следующей остановки!

Но конспирация была оправдана. Нельзя было, чтобы кто-то чужой потом смог дать показания, в кого обратился человек, подобранный в лесу после нападения.

И надо сказать, внешность обновлённого боярина произвела фурор. Дуня творчески подошла к оформлению его бороды. Она хотела сделать как у викингов и заплести косички с бусинками, но оказалось, что в этом деле она не мастерица. Пришлось несколько раз укорачивать бороду, чтобы выровнять допущенные огрехи, и получилась в конце концов изысканная бородка с фигурными формами и закрученными усами.

Брови из мохнатых обожравшихся гусениц превратились элегантные палочки с небольшим изгибом. Ну, а чуточку растекшаяся краска на ресницах придала фееричность общему виду.

Дуня торжественно поклялась, что кайма вокруг глаз за день-другой сойдёт, а красота останется.

— И вообще, вон Светланка глаз отвесть не может от него! — обиделась на всех боярышня.

Дорога больше не преподносила сюрпризов. Чужих коней продали, и дополнительная денежка улучшила настроение путешественников. Из-за метели и непредвиденных расходов им пришлось бы ночевать последние дни в лесу, а так хватит оплатить дворы и ещё останется, чтобы продержаться до продажи товаров.

Дуня же не знала, как подступиться к реализации идеи оповещения о местонахождении рудника.

Она уже придумала, что возьмёт мешочек с золотом и вышьет на нем подсказку нитками того же цвета, что сам мешочек. По её задумке Афанасий в один прекрасный момент нащупает подушечками пальцев вышивку, заинтересуется и рассмотрит её. Ну, в крайнем случае вышивку заметит тот, кому Афанасий вручит мешочек. В этой идее были ненадежные моменты, но другой не было. И Дуня полагалась на удачу.

Она уже решила для себя, что её семья не должна иметь прямого отношения к этому руднику. Отцу хотелось бы примазаться, но лучше оставаться в стороне. Рано или поздно князь поймет, что рудник убыточный, и тогда осерчает на всех, кого наградил.

Так что в этом случае хватит маленькой благодарности за помощь боярину Афанасию. Вот кто горит надеждой разыскать этот рудник, и пусть он найдёт его, не тратя на это всю свою жизнь. Ему ещё на Светланке жениться, а у неё возраст. Родственницы Афанасия обязательно заклюют её, когда узнают, что ей далеко за двадцать.

И никто не вспомнит, что самому Афанасию под сорок и у него уже сын-новик.

Покидая очередной постоялый двор, Дуняша забралась в возок, делая вид, что осматривает рану у спящего боярина.

— Да чего смотреть, — фыркнула Маша. — Всё уже зажило, а он нас всех извел. Ноги у него чешутся, а он стесняется чесать их палочкой, как ты показывала. Ему стыдно даже показывать нам их. Ведь порты ты ему обрезала, и он как бы без них, — хихикнула Маша, но под укоризненным взглядом матери замолкла.

А Дуня нащупала заветный мешочек, привязанный к кафтану, уронила его и заквохтала, как курица:

— Ой, ну надо же, порвался!

— Дунька, ты что? Сама же знаешь, что там лежит. Осторожнее… — забеспокоилась Милослава.

— Я сейчас… у меня тут ниточка в иголку уже вдета… я быстро… — засуетилась Дуня.

— Дай мне или Маше, — велела мама.

Дуня знала, что ей не доверят зашивать важную вещь и поэтому пришлось пустить слезу.

— Да что ж вы меня за неумеху держите! Ну не люблю я шить, но это не значит, что не умею! — нервно воскликнула она и видя, что мама с сестрой отступились, взялась за дело.

Надо было вышить название реки Сегежа, которую карелы звали Светлой. Дуня долго думала, какое именно название вышивать и остановилась на Сегеже. Главным ориентиром будет водопад Падун. Всё. Точнее не направить. Найдут — значит, судьба; не найдут — она не виновата!

Дуня долго возилась с вышиванием подсказки, сетуя на слабое освещение, но женщины помалкивали. На всякий случай она сказала, что вышила оберег и пока Афанасий о нём знать не будет, то его дорога всегда будет легкой. Это было сказано для Светланы. Вдруг она захочет проверить, переделать или поговорить о мешочке с Афанасием. Для неё же Дуня обронила, что этот мешочек зашивался уже не раз и она чувствует пальцами неровные шовчики. Это тоже должно было защитить Дуню от лишних вопросов, если Машина наставница ляпнет лишнего при женихе, когда тот обнаружит подсказки о месте нахождения рудника.

А так весь оставшийся путь боярышня наставляла Семёна, как писать рапорты, объясняла, какое значение в жизни любого боярина играет бюрократия… и каждый день ждала «озарения» Афанасия. Ждать было невыносимо! Но он не находил закамуфлированную подсказку, и для Дуни это событие постепенно потеряло важность.

Все чувствовали возбуждение, понимая, что долгий путь подошёл к концу. Мужчины шутили, беспричинно улыбались. Милослава оживилась и сосредоточенно разбирала вещи, собираясь переодеть дочерей в чистое и приличное.

Дуня быстро провела все гигиенические процедуры, переоделась и собралась выскочить во двор, чтобы озадачить дядьку Афанасия правильной зарядкой. Ей нравилась его исполнительность и уважительное отношение к ней.

К новой внешности он быстро привык, и этому поспособствовало отношение женщин. Его повсюду провожали мечтательными взглядами и, кажется, он за несколько дней эволюционировал как мужчина. Боярин познал неслыханную для него ранее популярность, возгордился, насытился ею и устал. Всё это время рядом с ним была Светланка и тихо переживала все испытанные им кульбиты судьбы.

Дуня же оставалась главным доктором для Афанасия, и вовсю наслаждалась этой ролью. Он беспрекословно пил все отвары, что она давала, ел рекомендованную ею пищу, делал зарядку, несмотря на смех товарищей и благодарил.

Он лучше всех понимал, что жив и полноценно наслаждается жизнью только благодаря ей. Ему не единожды уже рассказали историю про яблоки и их роль в его судьбе, а дальше он всё видел своими глазами. Да и успех у жёнок он возымел её стараниями. И как бы все ни смеялись, но боярину хватило жизненного опыта, чтобы понять, что девочка не только спасла его, но избавила от незавидной участи калеки и дала шанс вновь обзавестись семьей.

— Дуня, погоди! — остановила Милослава, сорвавшуюся бежать заниматься с Афанасием дочь.

— Жарко тут, — сморщив носик, пожалилась Дуняша и показывая на то, что она уже одета к выходу.

— Ты поторопилась. Сними шубу.

Боярышня послушно скинула верхнюю одежду и вопросительно посмотрела на мать.

— Вот! — Милослава торжественно достала из сундука две косы.

Дуня в шоке попятилась:

— Это чё? — сорвавшимся голосом пискнула она, подозревая неладное.

— Для вас с Машенькой раздобыла, — гордо возвестила боярыня. — Вы ж у меня светленькие…

Дуня посмотрела на сестру, пытаясь понять, знала ли она о раздобытых накладных косах. Маша кусала губы и волновалась, но в обалделое состояние, в которое впала Дуня, не скатывалась.

— Но зачем нам это? — выдавила она из себя, хватая кончик своей косички и потрясая им в качестве доказательства. Она была довольна густотой своих волос и тем, что косичку можно было перекинуть на плечо. В её понимании её косичка это было «дёшево и сердито». Толстая коса до пояса ей была не нужна, а уж тем более, до пят, и толщиной с мужскую рук, упаси боже от такой тяжести!

— Как зачем? — не поняла Милослава. — Вас же будут встречать по одежке…

Дуня тут же показала на себя и хвастливо покружилась, но мама не оценила и строго продолжила:

— …и по косе. Знаешь, какие тут девы ходят? Если коса жидковата и не доходит до попы, то это крысиный хвост, а не коса.

— Машка понравилась своему Ванечке не косой, а нравом, — не согласилась Дуня.

— А мать Ивана Харитоныча будет в первую очередь оценивать девичью красу, — боярыня потрясла искусственной косой.

— И с кого срезали это? Небось ещё и со вшами?

— Вот я тебя! — напустилась Милослава, но быстро остыла. — Это конский волос. Ваш отец еле сыскал лошадь с нужным оттенком.

— Хвост кобылицы! — воскликнула Дуня и изобразила рвотный позыв. — Из-под жопы животного — и нам на голову!

Вот тут боярыня всё же осерчала и хлестнула косой по дочери. Та отпрыгнула и подбоченившись, заявила:

— Я против! — объявила она. — Категорически против и буду сопротивляться!

Милослава прищурилась, и Дуня вынуждена была внести дополнения:

— Но я маленькая и слабая, а ты со Светланкой можешь насильно вплести мне эту гадость.

Милослава победоносно улыбнулась и потрясая косой, подозвала Дуню к себе, но та со злорадством выпалила:

— Поэтому предупреждаю сразу, что растрезвоню на всю округу, что мама повесила мне на голову чужие космы и из-за этого у меня болит голова и я вся чешусь.

— И в кого ты такая перечливая? — привычно рассердилась Милослава и демонстративно повернулась к старшей дочери.

— Машка, не сдавайся! — со смехом закричала Дуня, но боярыня показала ей на скинутую шубу и жестом велела выметаться.

— Машуль, ты без этой гадости красавица, — заглядывая в глаза сестры, попыталась убедить её Дуняшка, но увидев колебания, пожала плечами и ретировалась.

Машина влюбленность сидела у неё в печенках. Постоянные разговоры о выборе мужа, обсуждение парней, подготовка к семейной жизни… всё это здорово, но ужасно однобоко. Маша ещё девочка, а давно уже играет в девушку на выданье, и все это поощряют. Но Маша не обыкновенная девочка, а талантливая, и к ней нельзя подходить со стандартной мерой.

К сожалению, Дуня могла только оказать поддержку, но не направить. Подталкивать сестру к домашнему бунту и настаивать на том, что та зациклилась, она опасалась.

Дуняша вышла во двор и посмотрела, чем занят Афанасий. Боярин пользовался костылями и ловко передвигался, стараясь использовать каждую минутку для движения, соглашаясь с рекомендациями маленькой Дорониной. Сидеть часами в возке ему было муторно, но Дуняшка не разрешала перебираться ему в сани.

— Через седмицу можно уже снять гипс с левой ноги, а правую я бы пока поберегла, — обрадовала она его и бросила взгляд на дверь. Дуня ждала выхода Маши.

— Поскорее бы, — не удержав улыбки, воскликнул Афанасий.

— А? Да, — чуть отвлекшись, девочка не сразу сообразила, чему он радуется. — Надо будет купить полотна и сшить тебе штаны. Старые негодящие.

Афанасий помрачнел. Денег у него было мало, как и у Дорониных. Только Вячеслав надеялся выгодно сбыть поделки своих крестьян, а Афанасию не на что было рассчитывать.

Во двор вышла принаряженная Маша и остановилась. Все потихоньку начали оборачиваться, улыбаться ей, а кто-то выдохнул:

— Экая красавица!

Маша и впрямь была хороша: толстая коса с вплетёнными жемчугами и украшенная расшитым венчиком, делала её старше. Теперь Машу можно было сравнить с бутончиком, который через год-другой расцветёт и поразит всех своей красотой.

Дуня отвернулась и наткнулась на взгляд отца. Он решил, что она расстроилась из-за того, что никто не заметил, что она тоже переоделась, а всё внимание досталось Маше. Подмигнул ей и потянулся за снежком, зная, что Дуняшка всегда рада веселью, но дочка показала на новенькую шубу и наставительно произнесла:

— Невместно!

Вячеслав насмешливо выгнул бровь и запустил снежок в крутящегося рядом сынишку. Тот сразу же включился в игру, и когда вышла Милослава, Ванюшка походил на снежный ком на ножках.

Его обмели, передали отцу, чему он был только рад, и караван двинулся в путь.

Дуне хотелось увидеть Псков издалека, но пришлось сидеть в возке и молча завидовать тому же Митьке. Уж он наверняка смотрел на всё широко раскрытыми глазами. Дуня же оценивала только ровность дороги, доносившиеся разговоры и количество остановок. Когда открылась дверца, то она не сразу поняла, что уже можно выходить. Отчего-то стало боязно. Жить предстояло у дальней родни — и как-то они примут?

Девочка выскочила вслед за Машей и, повторяя за ней, начала раскланиваться с хозяевами. Она так разволновалась, что выпила не только из ковша, который ей подала улыбающаяся хозяйка, но и взяла ковш, который держала маленькая девочка.

Дуня подумала, что малышка стесняется угощать гостей, поэтому сама взяла у неё ковш, выпила тёплого морса и похвалила угощение.

Все засмеялись. Оказалось, что внучка хозяйки дома самовольно скопировала хозяйку, и всего лишь играла в бабушку.

Дуня ничуть не смутилась и приветливо улыбнулась наряженной крохе. А после все засуетились, захлопотали, заговорили разом… и опомнилась Дуняша только на следующий день.

Чистенькая, обласканная, накормленная до икоты, расспрошенная обо всём на свете, она вдруг поняла, что предоставлена сама себе.

Отец со старшими мужчинами семьи отправился узнавать, к кому можно пристроить на продажу привезенные вещи, мать с женщинами перетряхивали сундуки с одеждой, чтобы погулять по Пскову и показать себя людям. Ванюшка под присмотром своего дядьки увлёк местную детвору и хвастал своими умениями. А Дуня осталась одна.

Она оделась и вышла во двор. Солнышко заставило зажмуриться её, а морозный воздух приятно прихватил щёчки. Улыбнувшись от избытка хорошего настроения, она осмотрелась. Дворовые боярыни Соломонии поприветствовали её и продолжили заниматься своими делами. Из конюшни вышел Семён Волк и хмыкнув, спросил:

— Что? Не усидела дома?

— А ты?

— Коня проведал, — важно ответил боярич.

— А дальше что делать будешь?

Семён безразлично пожал плечами и сделал вид, что ему никуда не хочется идти. Дуняша цокнула языком и огляделась уже совсем по-другому. Семёна ещё не всегда принимали в круг зрелых мужей, но шалить ему уже невместно. Дуня же в этом плане была свободна, аки птица, тем более в Псковской республике!

Заметив большую колоду возле забора, она быстро забралась на неё и заглянула к соседям. Увидев какую-то девку, крикнула:

— Здравствуй, девица!

— Ой!

— Я боярышня Евдокия.

Девушка поклонилась.

— Приехала к бабушке Соломонии в гости. А кто тут живет?

— Так хозяин мой из житьих людей…

Дуня слушала и поддакивала. Имена она не запомнила. Про житьих людей знала, что они ниже бояр, но зачастую богаче, и объединившись, имеют больше веса в делах.

— …Алексейка убежал катать на санках девок, — докладывала разговорившаяся девушка Дуне.

— А где это? — резко подключилась она, почуяв, что можно весело провести время и обрести новых знакомых.

— Так на речке у северной башни. Там горка крутехонька и саночки лихо скользят.

— Какая же ты умница, Параскева, — похвалила девицу Дуня и угостила её кусочком пирога. Уж очень вкусные они были у бабушки Соломонии, но местечка в животе уже не осталось.

Соскочив с колоды, Дуня свысока посмотрела на Волка.

— Ну и чего замер, когда нас ждут крутые горы и ветер в ушах!

— Надо коня седлать…

— А мы по-простому…

— Негоже…

— А ты слышал слово «инкогнито»?

— Дуняшка, я с тобой! — заорал появившийся Ванюшка и подбежал к ней. За ним нёсся целый выводок малышей его возраста.

— О, нет, — застонала она.

— О, да! Или я заплачу, — строго предупредил её брат и сжав кулачки, приготовился верещать.

— Мелкий шантажист! — зашипела на него Дуня.

— Неправда, я манипулятор! Ты сама говорила, что хороший хозяин обязан быть ловким манипулятором.

— Да ты что?! — она всплеснула руками и бросила взгляд на боярича Волка. Тот пока ещё соображал, что за зверь такой манипулятор и шантажист и если она успеет навести тень на плетень, то ничего не сообразит. Ронять авторитет перед Семёном не хотелось, а Ванька, засранец такой, оказался памятливым и сходу выдаёт все те словечки, что ещё полгода назад даже выговорить не мог.

— Суровые воины не плачут! — сделала она попытку отбиться от брата. — Поэтому не тужься, а то важные люди подумают, что ты портки сейчас испортишь.

— Ты говорила, что незазорно воинам плакать, — нашёлся он с ответом, подбодренный восхищенными взглядами остальной мелюзги.

— И в кого ты такой умный? — возмутилась Дуня.

— В тебя! — тут же выдал Ванюшка. — Я раньше думал, что в отца, но решил, что в тебя.

Дуня растерянно хлопнула глазами и развела руки:

— Иди ко мне, мой хитроумный брат! Умеешь же ты отыскать уголок в моём сердце.

Ванюшка подбежал и чмокнул Дуню в щёку, но на всякий случай сообщил:

— Только я не змей подколодный, а котик с мягкими лапками.

— Э-э-э, не поняла?..

— Ну ты любишь говорить, что змеи пригреваются на сердце и что они подколодные. А ещё ты говорила, что котиков невозможно не любить, и для них всегда отыщется уголок в сердце. Так вот, я котик, а не змея.

Дуня отстранила брата, и присев на корточки, посмотрела на него:

— Экий ты рассудительный стал. У тебя не голова, а дом советов! И как я не заметила, что ты впитываешь всё, как губка?

Она бросила взгляд на ожидавшую конца разговора компанию Ванюши и с улыбкой спросила:

— Кто у вас главный?

Пяток рук указали на брата.

— Ага. А вы сами все Посниковы?

Малышня утвердительно загалдела.

— Ну ладно, куда от вас деться, — вздохнула Дуняша. — Погодите, я предупрежу, что мы на речку кататься.

Она вбежала в дом и громко топая, чтобы сбить снег, начала спрашивать, где бабушка Соломония. А дальше всё было просто. Все забегали, засобирались на речку и вскоре со двора высыпала целая толпа мамок, дядек, детей — и Дуня с Семёном!

Боярич Волк попытался отстать при повороте за угол, но Ванюшка бдел и не допустил побега.

Катались с ветерком и даже мамок посадили на саночки. Дуня устала, но счастливые мордашки малышей наполняли её энергией. Уж как они все под её руководством только не катались! И в ряд стартовали, и гусеничкой, и на трамплинах подпрыгивали и кубарем катились.

Ребят на речке было полно, но старшие чинились перед младшими, а маленькие не умели сами развлекаться. Дуняша увлекла не только свою мелюзгу, но и чужих задействовала. Их компания росла и заливистый смех самых маленьких привлекал многих. Люди останавливались, с улыбкой смотрели, как малыши собираются в стайку, потом с веселым визгом разбегаются, хохочут и вновь собираются.

Дуня учила ребятню детским считалочкам и играм, хвалила за ловкость или сообразительность, показывала, как действовать командой. Ей не было скучно с ними или неинтересно. Малыши даже в этом возрасте сильно отличались друг от друга, и сразу было видно, кто мог верховодить, кто был надежным ведомым, а кто созерцателем. Она всем нашла роли по душе, всех задействовала и купалась в атмосфере чистого, ничем незамутненного счастья.

Но настал момент, когда пора было идти домой, и присоединившиеся на речке чужие малыши расплакались, не желая расставаться.

Дунина мелюзга выглядела счастливой и утомлённой. У них не осталось сил на возращение. Мамки заквохтали, что надо бы посылать за санями, а Дуня приметила группу старших ребят с санками.

— Эй, воины! — задорно крикнула она мальчишкам. — Не подвезете ли вымотанных бойцов, сражавшихся на горных склонах со снежными буранами и злым ветром?

Ребята хотели было отнекаться, но тут та самая малышка, что накануне встречала Дуню с ковшом в ручках, воскликнула:

— Это же Алексейка, наш сосед.

Дуня подмигнула малышке и царственным жестом предложила смущенному Алексейке посадить свою временную соседку-боярышню на свои сани. Его приятели вынуждены были последовать примеру и разобрали малышей.

Довольны были не только мелкие Посниковы, но и их мамки. До дому добрались быстро, а там уже отец возбужденно рассказывал, во сколько предварительно оценили привезённые им жилеты из лосиных шкур, тегиляй, валяные украшения и подвижные деревянные игрушки.

Боярыня Соломония и её зятья подсказывали, что с иноземных купцов можно выжать лучшую цену, а то и обменять на нужный в Москве товар, но Вячеслав уже был поражен тем, насколько выгодна оказалась эта поездка. При отъезде из Москвы отец написал ему на листочке цены, которые оправдали бы затраты и хоть немного вложенный труд, но когда Вячеслав услышал первые предложения, то втихую разорвал эту подсказку, чтобы никто случайно не увидел её.

Дунька была права, предрекая спрос на готовые изделия! И не забыть бы сказать отцу по возвращению, что нечего больше выкладывать в лавку рулоны с домашним полотном и ждать месяцами их продажи. Если велеть девкам пошить портки и рубахи, да выставить в таком виде, то вдовцы и холостяки только спасибо скажут за возможность купить готовую одёжу. А то ведь до того доходит, что честному мужу жениться приходится, чтобы в доме появилась баба для пошива портков. Да и сам Вячеслав в дороге не раз сожалел, что негде купить готовую рубаху.

Кабы знать, то собрали бы намного больший караван!

Вечером в доме было тихо. Набегавшиеся и наигравшиеся малыши умаялись и заснули прямо во время еды. Женщины довольно и неторопливо обсуждали прошедший день, наполненный разными событиями. Объевшаяся и разомлевшая Дуня вяло прислушивалась к их разговору и с занимающейся тревогой посматривала на Машу, когда родственницы начали обсуждать её косу. Ни для кого не стало тайной, что Маше вплели чужие пряди и вроде бы никто не осуждал это. Наоборот, добросердечные женщины принялись её подбадривать, приводя примеры других девиц, которых обидела природа. Дуне так и хотелось спросить у матери, приятно ли ей слышать подобную поддержку дочери.

И это при том, что в Дуню никто не тычет пальцем со словами, что у неё худая косица, а Маше все косточки перемыли! Умело вышитые сестрою рушники были отложены в сторону, а тема изъянов расширялась, набирала силу и дошла до абсурда. К Машке это уже не имело никакого отношения, но всем хотелось убедить её, что у других бывают проблемы намного серьёзнее, а поддельная коса — ерунда. Главное, что никакого другого уродства нет.

Дуняша смолчала только потому, что видела, как белеет от тихого бешенства мать. Она не дура и уже поняла, что оплошала. Но как теперь быть? Дуня устало прикрыла глаза. После морозца и активного отдыха на речке хотелось спать, но бросив украдкой взгляд на сестру, она глубоко вздохнула, улыбнулась во всю ширь и нарочито беспечно воскликнула:

— А мы думали, что во Пскове мода на такие косы! Одна иноземная принцесса написала, что псковские девы нарочно свои волосы режут и заменяют их конскими.

— Не может быть! Что за чушь? Какая ж девка позволит косу себе отрезать?

— Вот и мы не поверили, но ведь надо уважать обычаи, — многозначительно ответила Дуня.

— Да нет у нас такого обычая! Эту дрянь на голову цепляют только когда своих волос мало! — загалдели женщины.

Маша вскочила и закрывая лицо руками, убежала.

— Обманула принцесска! — гневно возопила Дуня, и Милослава поддержала её словами:

— Родовитая дама, а соврала!

Разговоры перетекли в другое русло и на следующий день Маша без последствий смогла избавиться от накладных волос, и все сочли своим долгом заметить, что для девочки её возраста у неё замечательная коса и стесняться ей нечего. Но Дуне не довелось насладиться триумфом и сказать матери, что она же говорила же, что не надо накладной косы. Дуня заметила, что десяток её коробочек с яблоками стоит на кухонном столе. Да, она сунула в святая святых свой нос и обнаружила их там! Оказалось, что отец щедро угостил ими дворню.

— Ну как так-то? — сердито спрашивала она у него, а он лишь улыбался и говорил, что нет нужды позориться с этим товаром. Псковичи свои мешки с яблоками не знают, как продать, а дочка их из Москвы везла.

— Да что ж вы такие непробиваемые! — не на шутку озверела Дуня и веля Митьке сторожить яблоки пуще глаз, собралась сама искать покупателя.

Соломония выслушала неугомонную дочку Милославы и направила вместе с ней и бояричем Волком своего доверенного Ерёму, чтобы молодежь не заплутала и не вляпалась по незнанию в какую-нибудь историю. Мама же велела сопроводить дочь Ванюшиному дядьке. Она бы и Светланку послала, чтобы та ознакомилась с городом, но той требовалось пообвыкнуть к новой обстановке, прислушаться к женским разговорам и только после этого выходить. Дуняшка же напрочь игнорировала подобную предусмотрительность и предпочитала влезать в гущу событий напрямки. Милослава надеялась, что когда-нибудь дочь устанет оказываться в центре внимания и угомонится, а пока по мере сил сдерживала её и обеспечивала прикрытие.

— Дунь, ты на речку? — заорал ей во след соседский пацан Алексейка, высунув голову в открытую калитку. Рядом подал голос чей-то кабысдох, и его поддержал басовитый рык более серьёзного товарища. Ванюшкин дядька насторожился и быстро пробежался взглядом по целостности заборов.

Дуня же скорчила недовольную рожицу в ответ на поднявшуюся волну лая и крикнула вчерашнему знакомцу:

— Я к иноземцам!

— А чего тебе у них? — удивился Алексейка. — Наши девки не ходят к чужакам!

Она остановилась, развернулась и окинув презрительным взглядом любителя воздвигать общественно-моральные рамки, высокомерно заявила:

— Договор заключать на поставку эксклюзивного товару.

Дуня думала, что парнишка отвяжется, услышав незнакомые слова и застесняется её нарядного боярского вида, но он оглянулся назад, что-то крикнул и выбежал на улицу. Довольно лыбясь, Алексейка под осуждающим взглядом человека Соломонии сообщил:

— Я с тобой!

— И какая мне от тебя польза? — буркнула она, задирая нос и давая понять, что ему не рады.

— Так я местный и моя семья уважаемая, — ещё шире улыбнулся Алексейка и приосанился.

Стоявший рядом Семён одобрительно оценил наглость мальчишки, но Дуня не сдавалась. Она шла на разведку и, признаться, уже не так чтобы очень верила в успех своего дела. Что бы о ней ни думали, она собиралась присмотреться, потереться в торговых рядах, задать вопросы, напитаться духом торговли… Какой бы смелой она ни казалась, но не так-то легко ей было взять и продать что-то. Одно дело завязать пустой разговор на улице и совсем другое — преследовать свои цели. Откуда-то вылезли неуверенность, неловкость, сомнения.

Но поделись она своими страхами, то вряд ли её отпустили бы, поэтому Дуня пошла по проторенному пути и использовала громкие заявления, которые смешили. И вот, собирается уже целая толпа сопровождающих, желающих помочь, которые при неблагоприятных обстоятельствах могут стать свидетелями её позора. А случись такое, то можно потерять нажитый авторитет и вновь стать неразумной деточкой!

Дуня изобразила недовольство и показала на скалящегося Ерёму, посланного с ней для придания веса её фигуре.

— Уж и не знаю, — покачала она головой. — У меня важные дела, а ты будешь только мешаться, пряников с леденцами просить купить.

— Да я… а-а-а, насмешничаешь? А ловко у тебя получается. Я чуть было не взялся доказывать, что сам могу купить пряников сколько захочу и тебя угостить.

Дуня хмыкнула:

— Соображаешь! Ладно, разрешаю тебе оказаться мне полезным по своему усмотрению.

Теперь уже хмыкнул Алексейка.

— Мудрено говоришь, но что мне будет, если я помогу тебе?

Она возмущенно приоткрыла рот, дивясь хваткости сопляка. Вот ведь, на ходу подметки рвёт и не стесняется! Ей захотелось гордо отвернуться, но это было бы по-детски глупо. Усмехнувшись, Дуня решила принять манеру общения соседского пацана и уточнила:

— Спрашиваешь награду, если я добровольно признаю, что ты помог мне?

Алексейка наморщил лоб и после недолгих размышлений посмотрел на неё с уважением. Боярышня же остановилась, точно так же морща лоб, о чём-то подумала, а потом со смехом воскликнула:

— Экий ты хитрец! Я даже не заметила, как уже обговариваю с тобой не пойми какие условия.

— Так из житьих людей он, — хмыкнул Еремей. — Они все нос по ветру держат и выгоду чуют.

Дуня согласно покивала. Она только учится быть деловой, а некоторые впитывают это умение с молоком матери.

— Боярышня, нам не в кремль, — остановил её Ерёма. — Ни одному иноземцу не разрешается не только вести торг на территории Кремля, но и прохаживаться там.

— Да ты что, — ахнула Дуня. — А как же… куда же… что же делать, если надо продать им что-то?

Алексейка захихикал, услышав, как зажужжала московская девчонка. Ну чисто обеспокоенная пчела!

— Так на мосту на Великой обо всем можно договориться.

— А посмотреть, как устроились иноземцы можно?

— Чего там смотреть? — удивился Ерёма, а Алексейка потешно выпучил глаза.

В представлении Дуни иноземцы жили в отстроенном ими городке со множеством лавок для себя любимых, но, похоже, она ошиблась. Оказывается, псковичи их даже в город не пускают! Сурово у них тут всё поставлено.

Но скалящемуся Алексейке надо было ответить:

— Откуда я знаю, чего там смотреть, если ничего не видела? — огрызнулась Дуня. Но так как ссорится ни с кем не желала, то направилась в указанном Ерёмой направлении и начала объяснять.

— Чтобы понять интересы людей из других стран, надо посмотреть, как они живут. Сейчас меня интересует их быт. Знай я, что они едят, чем едят и на чём, то могла бы воспользоваться этим для пользы своей семьи.

— Ха, да всё они едят! — воскликнул Алексейка.

— Хорошо, а чем едят?

— Как чем? Ложкой… наверное.

— А если вилкой? Или палочками?

— Пф, — фыркнул мальчишка, а вот Ерёма задумался и ответил:

— Они очень гордятся тем, что помимо ложки у них есть вилка. У нас бояре тоже пользуются вилками, но не все.

— Вообще-то про вилки я тоже слышал, но палочки — враки! Кто будет есть палками?

— В далекой Сине едят палочками. Если бы они жили поближе к нам, то можно было бы выгодно продавать им деревянные палочки из разных пород дерева. У них мало растёт деревьев.

— Вона как, — протянули Ерёма с Алексейкой. Да и Семён с Ванюшкиным дядькой удивились.

— Или вот тарелки, — довольная произведенным впечатлением, продолжила Дуня. — Мы не особо ценим глиняную посуду, а где-то она кажется удивительной. Поэтому надо интересоваться обычной жизнью иноземных купцов и прислушиваться к их разговорам. Есть страны, где деревянная плошка будет стоить дороже серебряной.

— Какие страны? — встрепенулся Алексейка. — Далеко они?

— Далеко, но наши купцы туда ходят.

— Ваши или наши? — решил уточнить Ерёма, напомнив Дуне, что она находится на земле Псковской республики.

Она невнятно пожала плечами. Ничего конкретного она не знала, но товары из дальних стран видела. Ей захотелось оборвать разговор, раз Ерёма перескочил на территориальный вопрос, но посмотрев на соседского мальчишку, передумала и вернулась к теме торговли и её значения для всех:

— Так же хотелось бы знать, для чего чужаки покупают так много воска, пеньки, льна и прочего. Быть может, выгоднее прямо здесь делать из них что-то и продавать дороже?

— Так воск идет на свечи, — с видом знатока сообщил Алексейка, но прежде чем он продолжил, Дуня добавила:

— А я знаю, что часть воска уходит на мази, припарки, компрессы, пластыри. А ещё ходят слухи, что они лепят из воска больные части тела и сжигают их, и тем лечатся!

— Э, понял только про мазь, — почесал бровь мальчишка.

— Наши знахари умеют делать очень хорошие целебные мази, — продолжила просвещать Дуня, — но иноземцы наших высмеивают, зато усиленно хвалят своих. Мы не обращаем на это внимания, но удивительное дело, многие наши князья стали предпочитать платить иноземным лекарям, а наших гонят взашей.

— Да кто ж доверит чужаку свою жизнь? — удивился Алексейка, а вот Ерёма согласно кивнул. Не так давно посадник серебром осыпал иноземца за то, что тот выпустил из него скверную кровь. Раньше за пущенную кровь виру брали, а теперь награждают. Куда мир катится?

Про пеньку, лён и прочее забыли. Дуня увлеклась и начала рассказывать о медицине. И только подойдя к мосту заметила, что её слушатели заскучали. А она сделала для себя неожиданный вывод: несмотря на то, что она испытала стресс, складывая ноги Афанасию, ей понравилось восстанавливать его здоровье. Она могла бы быть кем-нибудь вроде фитотерапевта, но, к сожалению, здесь лекарь должен быть мастером во всем.

— Пришли, боярышня, — сообщил Ерёма и Дуня растерялась.

Как дальше ей поступить? Подходить к кому-то и спрашивать, не нужны ли яблоки? Так ей невместно. Открыть коробочку и угощать? Но тогда её примут за коробейника, который не от мира сего.

Она прошлась по мосту туда-сюда. За ней следовали боярич Семён, доверенный Соломонии Ерёма, дядька, Алексейка. Вскоре их компания привлекла внимания, а Дуня никак не могла ни на что решиться.

Ей уже стало ясно, что чем дольше она будет тянуть, тем сильнее уверится в собственном идиотизме, но никак не могла начать действовать. Первые ростки неуверенности начали перерастать в боязнь показаться дурой. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы сопровождающие не сочли их поход напрасной тратой времени. А ведь из-за них её планы присмотреться полетели в тартарары! Дуня остановилась. Ей бы поймать вдохновение, но его нет!.. Она с тоской посмотрела туда, откуда пришла, а руки уже достали коробочку с яблоками, распаковывали её, и пора было как-то проявить себя…

— Ах! — воскликнула она, но вышло неубедительно и мало кто услышал её.

— А-а-ах!!! — повысила она голос. — Божественно! А-а-ах! Это чистейшее наслаждение! — восторженно объявила она всему миру и пнула застывшего Алексейку, раскрывшего в удивлении рот и перегородившего ей видимость.

Дуня успела заметить, как насмешливо вспыхнули глаза боярича Волка, как Ванин дядька тяжко вздохнул, а Ерёма непонимающе захлопал глазами. Алексейка стоял ему под стать.

— Оу, какие чудесные конфеты! Ай, да это же яблочки! А я думала, что ем персидское лакомство падишахов. Алексейка, ты чуешь волшебный запах?

— А? Чё?

— Скажи мне, где же ты раздобыл такое чудо? Их же можно где-то купить? — надрывалась Дуня.

— Так ты ж сама… ой.

— Наверное, стоит баснословно? Полцарства за такую прелесть отдать не жалко! Ум-м-м, какая вкуснотища! И как всё красиво уложено! Сразу видно, что руками прекраснейших девственниц упаковано!

— Какими руками? — обалдело переспросил Семён. Его готовность к любым сюрпризам подкачала.

А Дуняша отметила, что на неё все смотрят и о чём-то переговариваются. Тогда она сделала ход конём. Откусила кусочек и с новой силой завопила:

— Белиссимо, перфектно, фантастиш, файн!!!

Эти слова иностранцы должны точно понять и, кажется, поняли.

— Ерёма! Где?! Где ты купил эту прелесть? Скажи! Открой тайну! Любые деньги отдам за эту вкуснятину!

Народ подтягивался. Кто-то посмеивался, но были те, кто старательно вникал в произнесённые слова. Ерёма только собрался что-то ответить, даже бороду огладил, но Дуня наступила ему на ногу и подалась в народ:

— Попробуйте! Это ли не лакомство для знатных дам? Я хочу разделить толику счастья с вами!

Дуня подсунула коробочку иноземцам и сразу надавала по рукам тем, кто схватил больше одной дольки.

— Скромнее надо быть господа, скромнее! — укорила она.

— Это ж сушеные яблоки! — воскликнул кто-то и нашлись те, кто поддержали его.

— Это райские яблочки! — гаркнула Дуня, награждая правдолюбцев свирепым взглядом.

— Как? Прямо из рая?

Лицо Дуняши просветлело. Она верила, что не перевелись ещё любознательные и немного наивные души, и не ошиблась.

— Особый сорт, который выращивают монахини в московском монастыре. А сушка происходит по особому рецепту, и никто, кроме дев, не касается яблок!

— Во брешет!

— Баба твоя брешет! — громко крикнул Ванюшкин дядька. — А наша боярышня только правду говорит. Яблоки выращивали монахини! Перекреститься могу.

— Сударыня, где же ты купила эти райские яблочки?

— Ах, да вот он их продаёт, — небрежно махнула она в сторону Ерёмы. — А я так… шла мимо, купила и восхищаюсь! Душа поёт, вот и не сдержалась!

Судя по хитрым взглядам окружающих, Дуне никого не удалось обмануть, но иноземцы понимающе отнеслись к её хитрости. В их землях знатные люди не могли иметь отношение к торговым делам.

— Так, ежели телегой будете брать, — начал Ерёма и Дуня тут же оборвала его. Она создала некоторый ажиотаж и надо было этим пользоваться.

— Он хотел сказать, что больше десяти коробочек в одни руки не продаёт! Райских яблочек мало! Никак нельзя, чтобы эта вкуснотища досталась только кому-то одному! Правильно, товарищи? Надо, чтобы все попробовали, побаловали своих домашних и угостили друзей. Яблочек мало и продажа будет идти ограниченно!

— Э, да, — закивал Ерёма, видя, как покупатель попёр.

Дуня повернулась к обалдевшему от происходящего Алексейке, но судя по сверкающим глазам, ему всё нравилось.

— Беги, скажи, чтобы сюда везли… — начала шептать она.

— Сюда телегу нельзя. Я с ребятами на руках всё принесу.

— Там много, — предупредила Дуня.

— Ты же говорила… ай, справимся. В большие короба покидаем…

— Аккуратно положите! — зашипела она.

Ерёма умудрялся слушать её перепалку с Алексейкой и торговаться с покупателями. Вскоре он начал что-то чиркать по бересте, принимать деньги, а там уже вереница мальчишек подбежала к мосту, и Дуня объявила, что её великодушной милостью доставка до двора покупателя будет бесплатная. Мальчишки возмущенно загалдели, но Ерёма шепнул, что оплата будет от него.

Дуня с удовольствием смотрела, как ссорились покупатели, норовя купить больше положенного. Потом с чувством удовлетворения проводила взглядом носильщиков, коих вдруг стало очень много. Ни один иноземец не отказался от бесплатной доставки и гордо вышагивая, шёл следом, указывая только дорогу.

— Ну, боярышня, лихо ты! — похвалил Ерёма. — Никогда в жизни не видел, чтобы какие-то яблочки продавали по такой цене. Это ж немалые деньги получаются! Не держал бы в руках — ни в жисть не поверил бы, что такое возможно.

— Да уж, я тоже, — поддакнул возбужденный шумным торгом Алексейка. — Но ты мне теперь должна!

— Как сказать, как сказать, — поджав губы, заметила Дуняша. — Благодаря мне твои дружки заработали, и твой авторитет поднялся до небес.

— Чего? Какой авторитет?

— Твоя важность среди ребят выросла, и всё благодаря мне, — терпеливо пояснила Дуня. — Не каждый день можно за короткое время заработать полкопейки, тем более им. Так что это ты мне должен.

— Нет же!

— Да!

— Нет.

— А я уверена, что да!

— Ну ты горазда хитрить!

— А то!

Довольная собой Дуня думала пройтись по рынку, но мероприятие по продаже яблок забрало у неё все силы. Требовалось отдохнуть душою, подкрепиться телесно и распланировать своё пребывание в этом удивительно щедром на торг месте.

Дуня сидела на женской половине, беззаботно лузгала семечки и слушала из уст забежавшей к Посниковым гостьи сказ про то, как она яблоки продавала. История обрела красочность вкупе с иносказательностью, и по словам свидетелей на мосту стояла царевна, раздававшая благочестивому люду райские фрукты. Самым приятным в данный момент для Дуни было то, что вся семья уже знала подлинную историю, и поэтому женщины наслаждались враками, всячески способствуя их приукрашиванию.

— Ох, дивное то было угощение! — восклицала гостья, свысока посматривая на слушательниц.

— Тебе откель знать? — насмешливо спросила её дочь хозяйки дома.

— Так пробовала я его! Дивная дева прямо в руки мне вложила гостинец и сказала: «Попробуй, Степанидушка, не побрезгуй!»

Дуня фыркнула, заслужив укоризненный взгляд Степанидушки, но вскоре сплетница ушла, а Соломония велела всем угомониться.

— Ишь ты, какие слухи интересные ходят, — чуть помолчав, произнесла она. — Но нам они лишние, так что не болтайте.

Все согласно закивали, а тем, кто не понял, почему не болтать, отвесили подзатыльники и повторили приказ. Дуня притихла, а боярыня молвила:

— Повезло тебе, Милослава, с Дунькой. За неё можешь быть спокойна. Не пропадёт девка, а с ней и муж её добро наживать будет.

Милослава благодарно обозначила поклон головой, но Соломония уже смотрела на Машу:

— Рановато сватаете Машеньку.

Дуня с удовольствием пожала бы руку старой боярыне, но никто не понял бы её порыва. Машка вся затрепетала от намёка на осуждение, а мама занервничала.

— Девка ладная растёт, да и мастерица она видная. Моим дурехам уже столько нового показала, чему ни в одном доме не научат!

— Так оказия вышла, вот и… — начала оправдываться Милослава.

— Понимаю, — закивала Соломония. — Это правильно, но ныне-то не в ваших интересах хвататься за оказию. Я не просто так похвалила Марию. С каждым годом её ценность как невесты будет только расти, и женихи сами начнут приходить в ваш дом. А сейчас как выйдет? — со вздохом закончила говорить боярыня, а её дочь продолжила:

— Пучинковы — знатный и богатый род. Харитон Алексеевич муж зело серьёзный, и слово своё держит, но по рукам вы не ударили?

— Не ударили, — согласилась Милослава, а Маша совсем поникла.

— А женка Харитона Алексеевича вряд ли одобрит выбор сына и мужа.

— Но разве жена не следует за мужем во всём? — удивилась Милослава.

— Сурово у вас там, на Москве-то, — зацокали языками женщины.

— Да нормально у нас, — влезла Дуня, — отец всё по-маминому делает, а дед только грозит, но без нас как без рук!

— Дуня! — воскликнула Милослава, но женщины засмеялись.

— Добро, — улыбнулась Соломония и кивнула дочери, чтобы та продолжила разъяснять положение.

— Вот и за Пестинеей Ядвиговной будет последнее слово в семье Пучинковых, а Маша ей не понравится уже тем, что не она выбрала её. Но это полбеды. Хуже другое: сейчас Пестинея нацелена взять в невестки княжну.

— Княжну? — ахнула Милослава и сочувственно посмотрела на Машу. — Но как же? Кто же отдаст за них саму княжну?

— Так княжны разные бывают, — засмеялись женщины. — У некоторых ни кола ни двора, а только заросшая тропинка в монастырь. Вот и думай, как встретит тебя Пестинея.

— Но мой свёкор не последний боярин на Москве и наши дела выправляются, — попробовала набить себе цену Милослава, но женщины лишь переглянулись и опустили глаза.

Дуня понимала, какую мысль они хотели донести до мамы, но та никак не могла посмотреть на ситуацию со стороны и уж тем более увидеть Машкины перспективы. Милослава буквально тонула в текущих делах и волнениях, а Маша зациклилась на юном Пучинкове. Было в сестре что-то жертвенное! Иван Харитонович в ней нуждался, и она почувствовала свою необходимость, а дальше прилепилось множество разных других новых эмоций.

Дуня корила себя, что не разобралась сразу с чувствами Маши. В прошлой жизни она долго была одна, а когда захотела что-то поменять, то не справилась. Вроде бы умела общаться, но как только появлялась симпатия, то проявлялась зажатость, которая с возрастом стала совсем уж нелепой. Сейчас она учится быть другой и сама себе кажется красочной, радостной, но вот опыта в некоторых вопросах не хватает. И ситуация с сестрой оказалась сложной для неё. Сейчас уже понятно, что надо было Машку тащить с собой в монастырь к бабушкам. Там бы сестра увидела много нового, сменила род деятельности и послушала бы женщин, у которых очень интересно сложились судьбы, а не корпела бы целыми днями над приданым. А все и рады, что девочка спокойная и занята рукоделием.

— Пс, пс-с, — Дуня увидела, как Машку зовёт самая маленькая их родственница, та с ковшиком стояла при их приезде.

Женщины переключились на обсуждение достатка Пучинковых и неприятных черт Пестинеи Ядвиговны, а Маша уже выскользнула и, наклонившись к малявке, слушала её. Потом воровато оглянулась и убежала.

Дуня еле успела поймать малышку, чтобы выведать, что она передала сестре.

— Жених ейный ждёт её, — радостно сообщила кроха.

Дуня рванула за Машкой, но видно побежала куда-то не туда, а потом вовсе в косяк влетела в темноте. Со стоном потирая ушиб, она вернулась, нашла мелкую и выяснила, где назначена встреча.

Наспех одевшись, она выбежала во двор и с грустью наблюдала, как возле приоткрытой калиточки, ведущей на какую-то чёрную улицу, стоят Маша и Иван. Они стояли и молчали, а потом он робко взял её за руку, и кажется, что им было хорошо так стоять.

— Кхм, — раздалось рядом с нею. — Боярышня, может прогнать молодца? — тихо спросил её слуга.

— Да, пожалуй, — нехотя согласилась она и быстро добавила: — Только без шума. Окликни Машу, будто ищешь по дому. Не нужно пугать ни её, ни кавалера.

— Не беспокойся, боярышня, всё понимаю.

А вскоре раздался негромкий возглас, спрашивающий, где Мария Вячеславна. Дуня видела, как вздрогнула Маша, как расстроился Иван и оба они вдруг поняли, что не успели ничего сказать друг другу.

Дуня долго не могла уснуть, вспоминая увиденное и спорила сама с собой. У неё была масса доводов за то, чтобы всеми силами попытаться сберечь нечаянную влюбленность сестры и не меньше доводов за то, что ничего, кроме несчастья, эта влюбленность не принесёт. И как ни поступи, всё плохо будет.

А ранним утром всех подняли, чтобы посетить храм. Дуняша всю дорогу ворчала, ссылалась на утренний озноб, но когда увидела множество храмов на небольшой территории, то обо всем забыла. К тому же раннее солнышко красиво подсветило постройки, и засияли купола…

— Невыразимо прекрасно, — наконец выдохнула она свои впечатления — и родственницы одобрительно закивали.

— Пусть все наши враги видят, что здесь живёт бог, и нападая на нас, они нападают на бога, — строго произнесла одна из женщин и её поддержали окружающие. Потом послышались вопросы по поводу того, кого привели с собой Посниковы.

Служба Дуне не понравилась. Точнее, всё было отлично и на удивление проникновенно, но она ничего, кроме чужих спин, не видела. А всё потому, что самые родовитые стояли впереди, а дальше остальные. В этот раз к остальным относилась семья Дорониных. На выходе боярыня Соломония вдруг повела женщин в сторону, и Дуня не сразу увидела, что они движутся к отдельно стоящей группе женщин.

— Здрава будь, Пестинея Ядвиговна! — громко поприветствовала Соломония.

— И тебе здравствовать, Соломония Евстахиевна! — с уважением ответила Пучинкова.

Дуняша подобралась, постаралась сделать умное лицо и не зевать, а главное, не дрожать. В храме было душно, а когда вышли на улицу, вновь пробрал озноб.

— Радость у меня, — сообщила Соломония, — родня из Москвы приехала.

— Наслышана уже.

— Давно просила приехать их, чтобы повидаться, а то умру и не увижу внучек сестры моей.

Кто-то подтолкнул Дуню вперёд, и она внезапно оказалась перед носом Пучинковой. Маша с достоинством поклонилась, и Дуня повторила за ней.

— Красивые у тебя внучки, — милостиво сообщила мать Ивана Харитоныча.

Маша стояла, не поднимая глаз, а Дуня с интересом разглядывала возможную Машкину свекровь и, прижав горячую ладонь к носу, грела его, а то из носа потекла водица, а шмыгать неприлично.

Тут подошли мужчины и завязался разговор. Все вместе двинулись в одну сторону, и Дуню оттеснили.

Дома отогрелись, поснедали, начали обсуждать встречу, но ничего интересного Дуня не услышала. Во дворе она увидела, как отец вновь собирается пройтись по торгу, а боярина Афанасия забрала Светланка, чтобы подправить ему бороду. Она каждые два дня скребла ему подбородок, чтобы сложный рисунок бороды не зарастал.

— Семён, а ты чего слоняешься без дела? — ни с того ни с сего взъелась на него Дуня.

— А какие у меня без тебя дела? — огрызнулся он.

— У тебя полно писанины! Неплохо бы тебе с моим отцом по торгу прогуляться, записать цены и посмотреть, что иноземцы больше всего закупают.

— Это и без меня князю напишут.

— А ты свои выводы сделай и приложи, — не отставала она.

— Я что, купец? — вскинулся Волк.

— Ты слепец, если не умеешь видеть, что стоит за продажей стратегически важных товаров, — напустилась на него Дуня.

— Ты… — Волков зло сплюнул, но взял себя в руки, — ну и язык у тебя! Не можешь толком всё объяснить?

— А ты сам не допускай пренебрежения к людям иного сословия. Ты слово «купец» сказал, как выплюнул, а меж тем они важнейшая часть нашего княжества.

— Торгаши-то?

— Знаешь, Сеня, я же тебе уже говорила, что проще всего сравнить княжество с телом. Вот есть в теле сердце, и оно архи важно, но какой толк от сердца, если по жилам к нему не потечёт кровь? Или в теле вдруг перестанет работать желудок… ну, я хотела сказать, что в животе у тебя перестанет перевариваться пища и начнутся всякие проблемы.

— Скажешь тоже…

— Говорю, — согласилась Дуня, — а ты не слышишь. Каждая часть очень важна, но воспевают почему-то только сердце. Так и в княжестве все сословия очень важны и каждое решает определенные задачи. Княжество будет процветать, если все будут уважительно взаимодействовать друг с другом. Я понимаю, что тебе очень лестно и приятно, что общество вознесло бояр над собой, но это всего лишь морок. Завтра князь перестанет воевать и все обратят свои взоры на купцов. Для процветания княжества нужны деньги и купцы их дадут. А потом закончится гонка за деньгами, и все обратят внимание на основу нашего государства, на ремесленников и крестьян. Вот и получается, что важны абсолютно все.

— Ох, и любишь же ты разглагольствовать, — фыркнул Семён.

— И то верно, — засмеялась Дуня. — Надо же мне на ком-то учиться красиво говорить! Вдруг деда в думе сменю?

— Ты-то?

— Я-то!

— А что, ты сможешь, особенно, если посох тебе потяжелее дать.

— Так что же насчёт отчетов? Не хочешь подумать, почему вдруг вырос спрос на канаты?

— А он вырос?

— Говорят, что они хорошо продаются, и год от года их везут сюда на продажу иноземцам всё больше и больше.

— Хм, и к чему это?

— Быть может, кто-то корабли строит?

— Тогда покупали бы… — Волк осёкся и восхищенно присвистнул: — Головастая ты! Это ж надо, как всё интересно получается, а всего-то надо…

— Вот и иди, собери сведения и сделай выводы, о которых напишешь. Покажи всем, что ты умеешь видеть не только то, что лежит перед носом, но и дальше.

— А ты?

— Сегодня дома побуду, разговоры послушаю.

Дуня посмотрела, как боярич засобирался на торг. Отца ему уже не догнать, но не маленький, прогуляется, посмотрит на людей, поразмыслит. Сама же боярышня вернулась в дом и даже занялась рукоделием, показывая всем, что умеет всё делать не хуже других. Женщины положительно оценили её мастерство и посетовали, что она не любит этим заниматься. Дуня же сказала, что больше всего любит рисовать, и к её удовольствию в доме нашлись краски.

— Мы когда печь белили, то решили её расписать цветами.

— Я видела, красиво, — искренне похвалила Дуняша.

— Бери и рисуй, — протянула банки с краской одна из родственниц. — Мы много купили, потому что так дешевле было. Но у нас всего три цвета.

— Мне хватит, но бумаги ведь нет?

Женщины огорченно подтвердили, что бумаги в доме нет. Точнее, она есть, но только у бабушки и мужчин.

Дуня задумалась. Вырученные за яблоки деньги она отдала матери. Та кое-что передала Соломонии, чтобы родственникам не было тяжело кормить столько лишнего народу. А ещё необходимо было что-то прикупить для себя, чтобы хоть немного чувствовать себя увереннее в глазах Пучинковых. И… тут Дуня понимала, что много чего ещё надо, а деньги быстро растратятся. А ей прямо хоть выходи на площадь и рисуй портреты за малую денежку. Жаль, что это не боярское дело. Но краски Дуня прибрала и поблагодарила за подарок.

Незаметно прошёл день и закончился он приглашением к Пучинковым. Харитон Алексеевич хотел поблагодарить Дорониных за спасение сына и… ничего больше на словах передано не было. Женщины многозначительно переглянулись, Милослава поджала губы, а Маша продолжала витать в облаках.

Дуня же вспомнила кое-что и побежала спросить у ключницы кусочек мыла. Получив его, она внимательно рассмотрела его, принюхалась. Особого запаха у мыла не было, а вот буковка «Б» была.

— Дорогое, — с гордостью сказала ключница. — Из княжества литовского привезли. Раньше оттуда только чёрное возили, а у нас его тоже варят.

— Да? Не знала, что у вас варят. В Москве со всяким мылом плохо. Только жидкое есть.

— Ну, такого, — женщина показала на белое мыло, — у нас никогда не было, а чёрное варят из золы и жира. Только дрянное оно.

Дуня вспомнила Бокеева Василия Семёныча, которому она передала рецепт варки хорошего мыла. И кажется, у него получилось наладить дело! Теперь он с большей уверенностью сможет призвать к себе своих людей, лучше обустроиться на чужбине и в итоге заняться тем, что ему любо. Нищета больше ему не грозит. Жаль, что на Русь Бокееву не вернуться, поскольку грех на нём тяжкий, но и озлобленным скитальцем ему уже не быть! И кто знает, может в следующей жизни он вернётся в родные края…

Дуня отложила кусочек мыла. Была у неё мысль сварить тут мыло и потихоньку продавать, но пусть Бокеев остаётся пока эксклюзивным поставщиком мыла.

Умилившись своему великодушию, боярышня вновь задумалась, как поддержать семью, и мысли в который раз закрутились вокруг бумаги. У неё было стойкое убеждение, что разгадка качественных листов не должна быть сложной. Дуня мысленно застряла на отбеливании сырья при помощи хлорки, но теперь она знает, что если использовать отбеленный солнцем лен или коноплю в качестве сырья, то цвет будет вполне достойным. Однако оставалась проблема в рыхлости. Всё, что делали монахини или сама Дуня было больше похоже на промокашку. Но ромейцы как-то же решили эту проблему! Исследовать бы их бумагу под микроскопом, но его нет. Или попробовать на вкус? Хм, а вдруг они сырьё в дерьме вымачивают, а она его жевать будет!

Поблагодарив ключницу, Дуня побрела перекусить вкусненького, чтобы подкормить мозг. Нужны были мелкие, но полезные идеи, но визит к Пучинковым взволновал и мешал разбежаться мыслям в правильном направлении.

— Придется пережить поход в гости, а потом уже… — проворчала Дуня и вернулась на женскую половину. Там взялись готовить Машин наряд на завтра и бурно обсуждали, красить ли боярышне лицо или нет. Милослава напряженно посмотрела на вернувшуюся Дуню и поспешно отказалась.

— И то верно, мала она ещё, — согласились женщины.

Они ещё что-то говорили, но Дуняшу поймала неспокойная кроха, потребовала сказку — и как-то незаметно они обе сомлели за рассказом, проспали до утра.

Посниковы собирали Дорониных в гости всей семьей. Официально Пучинковы хотели выразить свою благодарность за помощь в трудную минуту в Москве, а неофициальной повесткой дня оставалось сватовство.

Все нарядились как новогодние елки, а Посниковы продолжали сетовать, что на одежде мало вышивки и украшений. Милослава пыталась объяснить, что опасалась брать в дорогу все ценности, но откуда-то все знали, что брать было нечего.

— Харитон Алексеевич не поверхностный человек, чтобы оценивать людей только по одежке, — устав от бесконечных пересудов, которые ни к чему не приводили, высказалась Дуня.

Соломония хмыкнула, а женщины разом ответили ей, что так-то оно так, но одежка важна.

— Но меру в украшениях надо соблюдать, а то за блестящей ерундой человека не видно. И думайте что хотите, но я еле держу на себе всю эту тяжесть! — возмутилась Дуня, потряхивая роскошными рукавами-крыльями нарядной шубы.

Маленькая подружка Дуни прыснула от смеха и её поддержали остальные. Уж больно забавным им показалось выступление младшей дочери Милославы. Накануне они решили, что девочка не по годам взрослая, но сейчас убедились, что Дуняшка ещё совсем несмышлёныш, раз говорит такие глупости. Лик человека может обмануть и ввести в заблуждение, а вот наличие драгоценностей четко указывает на достаток и умение его добыть.

Но наконец-то сборы были закончены и Милослава повела дочерей к возку. Уселись, закутались в шкуры. Дуня уже озверела. Ей было жарко ещё в доме, но в возке натопили жарче, чем в бане, а ради престижа накидали огромное количество шкур и в них можно было легко утонуть. И только глядя на маму, щедро набелившую лицо, ей становилось понятно, что Милославе хуже, чем ей. Так и хотелось сказать: «А я сколько раз говорила, не используй эту гадость!»

Вываливались из возка чуть живые. Ехать было недалеко, но народу на улицах города было много и продвигались осторожно. Никаких гонок, щёлканья кнутом кучера, звона колокольчиков не было. Тащились медленнее пешехода и все ради того, чтобы похвастать возком с печью, ну и поддержать боярский престиж.

Встречали хорошо, по-княжески. Хозяин с хозяйкой спустились с крыльца, выказывая особое уважение, угостили медовым варом, расцеловали. Застолье приготовили щедрое и во время пира чествовали Дорониных от души. Помимо мужского стола, во главе которого сидел хозяин дома, и женского, возглавляемого восседающей Пестинеей, был поставлен детский стол в соседней горнице, куда проводили Дуню с Ванюшей. Машу мама держала при себе и посадила рядом.

Ванюшка впервые был на таком пире и обиделся, когда отец отправил его с сестрой к другим детям, и сидел надувшись. Он был уверен, что уже взрослый. Дуняше тоже хотелось посмотреть на пиршество, но видя напряжённую обстановку за детским столом, взялась создавать праздничную атмосферу.

Приглядывавшие за ними мамки таращились, поджимали губы, да непонимающе переглядывались между собою, когда Дуня начала смешить и вовлекать мелюзгу в разговор. И вроде бы негоже деткам так шумно вести себя за столом, но малыши так интересно разговорились, что мамкам дивно было их послушать.

Отвлечься Дуня смогла, только когда женщины начали уводить детей в туалет. Она отодвинула от себя серебряное блюдо и осмотрелась. В горнице, где она сидела, не было дверей, и через широкую арку был виден переход и часть пиршественного зала. Оттуда доносился шум и треньканье гуслей.

Ещё при выходе из возка Дуня обратила внимание, что дом Пучинковых был наполовину каменный, наполовину бревенчатый и походил на маленький безыскусный замок. Внутри дома оказалось множество переходов непонятного назначения. Когда она только вошла внутрь, то успела краем глаза приметить помимо основной лестницы пару узких боковых. А когда её с родителями повели по широкому проходу, провожая в большой зал, то заметила расходящиеся в стороны катастрофически узкие коридоры и множество дверок.

Планировка казалась несуразной, но Дуня давно уже поняла, что люди не всегда руководствуются удобством или эстетикой, поэтому не спешила осуждать. Она с удовольствием побродила бы по жилищу Пучинковых, но повсюду были слуги, и они приглядывали за гостями. Вот и ещё один момент: дворни было около трёх десятков, и это только те, кто на виду.

Посидев немного за опустевшим столом, она поднялась и направилась к арке, намереваясь посмотреть, как проходит пир в большой зале. За ней сразу пошёл старый дворовый. Он снисходительно отнёсся к желанию маленькой гостьи поглядеть на пир взрослых, но если бы она надумала пройти дальше, то остановил бы её.

В зале горело огромное количество свечей, особенно над отдельным небольшим возвышением, где была выставлена напоказ золотая и серебряная посуда. У Дуни невольно захватило дух от того количества золота, что там находилось. Возможно, это была всего лишь позолота или ярко начищенная бронза, но смотрелось — роскошно. Среди этого блеска она увидела кубки из горного хрусталя. Говорят, что их привозят с востока. Ещё она разглядела огромное яйцо в золотой сетке. Если оно не вырезано из кости, то, скорее всего, страусиное. Но удивило её больше всего серебряное дерево с висюльками и зажжёнными свечками. Это была её придумка.

Дуня вытянула шею, чтобы увидеть хозяев дома, и слуга сразу коснулся её плеча. Она тихо попросила:

— Я одним глазком.

Он улыбнулся и попросил, чтобы гостья сильно не высовывалась.

Дуня не наглела. Она бросила взгляд на возвышающегося над мужским столом Харитона Алексеевича, потом на Пестинею Ядвиговну и вновь спряталась за аркой.

Хозяева дома сидели на стульях-тронах под иконами, а гости расположились на лавках, застеленных полавочниками из дорогих заморских тканей. Дунин отец сидел ближе всех к Пучинкову, чтобы все видели, как его ценит хозяин дома, но из-за того, что стул-трон Харитона Алексеевича стоял на небольшом подиуме, то отец смотрел на него снизу вверх. Дуню это покоробило. Всё же Пучинковы не князья, чтобы так возвеличивать себя. Да и к чему эти ужимки в республике?

Даже князь не злоупотреблял атрибутами власти, хотя в думе вовсю использовал их. Но Пучинков?

Она его хорошо помнила, и тогда Харитон Алексеевич не показался Дуне кичливым. Сейчас же Пучинков источал снисходительную благожелательность к приехавшему к нему в гости московскому товарищу. Может, всё дело было в том, что вместо думного дьяка Еремея приехал всего лишь его сын?

Дуня посмотрела на отца. Он как раз вытирал руки о нижнюю скатерть. Столы были застелены в несколько слоев. Нижним слоем служило полотно, которым вытирали руки, сверху застилали сукном, а на него уже стелили нарядно расшитую скатерть. Лицо отца казалось спокойным, но Дуня видела, что он вовсе не расслаблен и не польщён приёмом.

Ей захотелось подбодрить его, сказать, что согласна с ним и нельзя терять бдительности, но вряд ли ему это было нужно. Отец всю свою жизнь служит княжьим вестником и лучше всех чувствует все нюансы в общении.

Дуня постаралась встать так, чтобы понаблюдать за матерью. Над женским столом было меньше света и Милославу мешала разглядеть стоящая подле Пестинеи одна из её родственниц, прислуживавшая только ей. К тому же Пестинея не посадила особую гостью поблизости от себя. Хозяйку дома и Милославу разделили другие знатные женщины, возможно, тоже родня, но более близкая и богатая, чем та, которая прислуживала. Во всяком случае было что-то общее в их лицах.

На глазах Дуни Пестинея начала передавать через свою прислужницу кубки с наполненным питьем. Каждая женщина, получив кубок, поднималась, делала глоток и кланялась, благодаря хозяйку. Так же пришлось поступить и Милославе.

Лицо Дуни скривилось в некрасивой ухмылке. Слишком много церемоний не по чину в этом доме! Ей всё это не нравилось, но вспомнив о следящем за ней слуге, она приняла беспечно-любопытный вид, надеясь, что он не разглядел её гримасы. А впрочем, пусть видит и доложит, что ей было весело от увиденного. Это ещё надо посмотреть, кто родовитее!

Тут Дуня осознала, куда потекли её мысли из-за увиденного и чертыхнулась. Вот так и озлобляешься, глядя на всё это.

— Люди говорят, — услышала Дуня голос Пестинеи, обратившейся к её маме, — что много бед московская земля приняла от братьев князя, и твое имение пострадало.

— То правда… — начала отвечать Милослава, но её словно никто не услышал.

— Многие согласны с князьями. Они пришли искать ответа за смерть матери, а московский князь прятался.

— Он не прятался. Хан…

— Грязная история произошла в их роду. Стыдно даже говорить об этом.

Милослава поджала губы, поняв, что ей не дают слова сказать. Дуня этого не видела, но с удивительной точность скопировала выражение лица матери.

— О твоих дочерях идёт слава по Москве.

Дуня невольно отметила, что Пестинея забыла о слове «добрая», когда произносила «идёт слава по Москве». Это устойчивое словосочетание, но Пучинкина намерено сократила его.

— Верно, — с достоинством ответила Милослава. — Мария прослыла лучшей мастерицей, несмотря на малые годы.

— А младшая? О ней всяко разно болтают. Нехорошо это, когда слухи идут.

— Евдокия летом расписывала стены монастыря, — громко объявила Доронина и с вызовом добавила: — Это богоугодное дело.

— Хм, действительно, — с улыбкой согласилась Пестинея и сочувственно добавила: — В вашем положении другого выхода нет, как только готовить младшую в монахини, чтобы хотя бы за старшей дать хорошее приданое.

«Ах ты…!» — мысленно воскликнула Дуня и обратила внимание, как Машка опустила голову. Да тут краше её нет девицы, а она сидит, как будто хуже всех!

— Мы обеим девочкам соберём достойное приданое, — выдержано произнесла Милослава.

— Конечно-конечно, — с небрежной улыбкой ответила хозяйка дома. — Не сомневаюсь, что вы постараетесь. Вот только хватит ли стараний твоей семьи?

Дуня видела, как мама собралась ответить что-то резкое, но вдруг повернула голову к Маше и смолчала. Может, Машка что-то шепнула, а может всхлипнула. Однако, Пестинея не стала больше провоцировать и заговорила с другой женщиной.

— Боярышня, — позвал слуга Дуню, — иди к столу. Сейчас принесут сахарный домик.

— Сахарный?

— Это такая сладость, — пояснил он. — Очень вкусно и нравится детям.

— Ух, да… я знаю, что это. Иду.

Застолье длилось несколько часов! Дуня успела дважды посидеть за столом и погулять с детьми, прежде чем можно было ехать домой. Возвращались вымотанными, мрачными и без подтверждения помолвки. Однако, к добру или нет, но отворот поворот не дали. Всё осталось в подвешенном состоянии.

Дома начались расспросы, но вялое состояние вернувшихся из гостей Дорониных лучше всего показало, как развернулись переговоры.

— Может, к лучшему? — робко спросила одна из молодых женщин.

— Нет! — неожиданно воскликнула Маша. — Я выйду замуж только за Ванечку! А он женится только на мне! Мы поклялись друг другу!

Все как-то одновременно тяжело вздохнули и начали расходиться. А что тут скажешь? Разве что приложить усилия и отвлечь дурёху? В конце-то концов она в новом городе и ничего ещё не видела! А здесь столько разных людей! А церкви какие красивые! И молодежь весёлая да удалая. Соломония переглянулась с Милославой и решительно произнесла:

— Завтра гулять пойдёте! Я выделю сопровождение.

Дуня всем своим видом показала, что бабушка крута и дальновидна, а та усмехнулась, понимая, что мелкой непоседе хочется везде побывать. Когда-то и она без удержу носилась по городу и не только. Всякое бывало в её жизни, и она не жалеет ни о плохом, ни тем более о хорошем. Теперь, когда уже всё позади, то понимаешь, что без испытаний не смогла бы оценить то благое, что досталось. Эх, молодость!

Вечером того же дня к Посниковым забежал человек Пучинковых, чтобы разузнать, из-за чего весь Псков гудит. Выслушал, покивал и побежал обратно, а домашние принялись гадать, чем всё закончится.

Милослава с девочками только сейчас узнали, что буквально перед их приездом псковские посадники своей властью отлучили от службы вдовствующих попов и диаконов. Митрополит и владыка Новгородский были в ярости от этого своеволия. А народ взял и поддержал своих посадников! Церковь же пригрозила псковичам закрыть храмы.

Милослава слушала обо всем этом, прикрывая раскрытый в удивлении рот ладошкой. На Москве-то всё строже! А тут не стесняются дерзкие речи о вере произносить, о роли священников для мирян и их надобности в качестве посредников.

Милослава краем уха послушала эти речи, а после у мужа спросила, почему в Москве так не говорят, ведь ладно же псковичи глаголят. И получила отповедь, что всё это ересь, разносимая попами-расстригами. А в самом Пскове бузят потому, что нет у них собственного владыки.

От Новгорода псковичи отделились, создали свою республику, но остались зависимы от новгородского владычьего двора. А это означало, что суд по многим вопросам, денежные вклады от паствы, содержание, выезды отдавались на сторону. Редкий приезд владыки псковичами воспринимался как праздник, а он собирал подарки и торопился уехать. Бывало, что вместо себя присылал протопопа, который не мог решить накопившиеся вопросы, но разрешение забрать дары имел.

Милослава выслушала мужа и поняла, что не нужно лезть в сложные отношения псковичей с церковью и помалкивала.

Дуне пришлось самостоятельно разбираться в любви и нелюбви народа к конкретному посаднику, а когда к объяснениям приплели церковь, которую он вместе с другими поприжал, а церковники в ответ пригрозили закрыть храмы, то она совсем запуталась. Ей было важно понять, навлекла она неприятности на свою семью или нет, но никто не мог предугадать реакции посадника на её невольный пассаж. А утром за отцом и ею заехал Харитон Алексеевич Пучинков.

— Алексей Васильевич хочет познакомиться с мастерицей снежной фигуры, — коротко сообщил он.

Делать нечего, поехали.

Боярыня Соломония решила лично сопроводить Дуню, раз Милославу не позвали. Уже во дворе к ним присоединился Семён Волк, сказав, что его отцу приходилось иметь дело с этим посадником, и если что-то пойдет не так, то он напомнит о Григории Волчаре. Соломония окинула внимательным взглядом юношу и отчего-то хмыкнула, бросив короткое:

— Тут многие помнят твоего деда Порфирия.

Семён понимающе оскалился, и никто не решился уточнять, о чём идет речь.

Дуня в этот раз надела княжью шубку, которую не должно снимать в гостях, а поверх уже роскошную шубу. Вячеслав тоже принарядился, одолжив у боярыни Соломонии перстни и гривну на шею.

У крыльца посадника их встретил какой-то важный человек, но родственница прохладно к нему отнеслась. Однако приличия были соблюдены, и Соломонию с Дуней провели на женскую половину, где им навстречу вышла хозяйка дома.

Крупная, ширококостная и с лишним весом. Это была проблема большинства горожанок, имеющих слуг. Женщины мало двигались, а ели много, особенно в пост. Дуня давно заметила, что постная пища быстрее переваривается, и постоянно хочется что-то перекусить.

— Прасковьюшка, что-то ты одышливой стала, — попеняла хозяйке Соломония, после того как они все расселись на засыпанных подушками лавках и угостились настойками.

Дуню тоже угостили, только настойку разбавили водой.

— Права ты, Солонюшка, — вздохнула посадница и прижала мощные руки к объемной груди. — Вот тут часто давит и жжёт, а иногда дышать не могу. Каждый раз думаю, что настал мой час, но отлежусь и вроде бы ничего.

Дуня сочувственно посмотрела на женщину, но лезть с советами не стала, хотя картина была ясная.

— А вчера ко мне кумушки зачастили с россказнями, что мужа моего на потеху выставили, вот я и слегла.

Дуняша подскочила и низко поклонилась:

— Прошу прощения, боярыня, — покаянно произнесла она. — Не было в мыслях худого. Я даже заподозрить не могла, что шутливую снежную забаву так переиначат и во зло уважаемому посаднику обернут!

Соломония одобрительно посмотрела на Дуню и та, прижав руки к груди, жарко продолжила:

— Не ожидала я, что из детской забавы бессовестные людишки устроят гнусную провокацию.

— Вот как, — обронила хозяйка дома и показала Дуне, чтобы она садилась. — Много врагов у моего мужа, — медленно продолжила посадница, — бывало, грозились убить, а то и каверзы в делах подстраивали. На это Алексей Васильевич всегда знал, чем ответить, а сейчас все смеются… — женщина обращалась не к Дуне, а словно бы сама с собой говорила.

Соломония собралась что-то дипломатично ответить, поддержать, но Дуня чувствовала свою ответственность, и сама хотела исправить ситуацию. Это ж не только посадника высмеяли, а ещё её труд, её порыв подарить всем радость испоганили.

— Мне не довелось видеть Алексея Васильевича, — хмуря брови, начала она, — но я уверена, что он выдающийся человек!

У Прасковьи чуть дрогнули губы в признательной улыбке и пропал холод из глаз. Обрадованная положительной реакцией, Дуня воодушевилась:

— Это ж про безынициативного и боязливого человека особо нечего сказать. Его даже ругать противно.

— А мужа моего в радость ругать? — хмыкнула посадница.

— Так тем, кто занят делом, решает вопросы, придумывает улучшения для других, больше всех достаётся! — воскликнула Дуня. — И это замечательно.

— Дуняшка, чего же хорошего, если ругают? — постаралась придержать девочку Соломония.

— Что хорошего? Так я же говорю, это означает, что посадник берётся решать нужные всем задачи, а редко, когда угодишь каждому. Если весь город знает в лицо своего посадника, значит, честь ему и хвала, — Дуня подскочила и воодушевленно продолжила исправлять положение, размахивая для убедительности руками:

— Не сидит он дома, не прячется от забот и людей! А то, что подметили и высмеяли какие-то черты лица, то можно гордиться этим. Некоторых людей невозможно описать, настолько они невыразительны внешне и в делах.

Соломония взяла платочек и обмахивалась, чтобы не выдать своего отношения к благородному Алексею Васильевичу, коего вчера при Дуньке же обозвала мздоимцем. Но девчонка соловьем разливается и даже у неё возникли сомнения, не оговаривали ли этого прекрасного человека, денно и нощно заботящегося о людях.

— Как хорошо ты говоришь, — удивилась Прасковья, благодарно посматривая на гостью, — такая маленькая, но речь ведёшь складно.

Дуня обезоруживающе улыбнулась, а посадница вдруг спросила:

— А князь московский хорошо ли образован?

— Э-э, мне сложно оценить его знания, но бояре и простой люд его крепко уважают. Зато я могу сказать про Иван Иваныча. Мы с ним неплохо знакомы, и он часто удивлял меня умением рассуждать, любовью к новым знаниям и большой осведомленностью в разных делах.

— Княжичу десять уже? — спросила посадница.

— Да, — кивнула Дуня и добавила:

— Иван Васильевич собирался вскоре взять его в поход.

— Значит, не даёт спуску сыну, — одобрительно подытожила Прасковья и посмотрела на вбежавшую девушку.

— Ну что ж, гости дорогие, пойдемте-ка, я провожу вас к Алексею Васильевичу.

Посадница тяжело поднялась и, опираясь на руку ближней женщины её возраста, повела Соломонию с Дуней в большой зал. Дуня была рада покинуть хорошо протопленное помещение. Она, бабушка, да и сама хозяйка были тепло одеты. Но в коридоре оказалось довольно прохладно и накопленное тепло быстро выветрилось.

— Выстудили дом, — тут же проворчала посадница. — Муж задумал выровнять стены и закрыть их гобеленами, как в замках делают. Вот и снуют целыми днями работники, грязь разносят, да холод заходит.

Соломония понимающе покивала, поддерживая неспешный темп старой знакомой. Дуня с любопытством поглядывала по сторонам. Дом был каменным, и только длинные балконы-переходы, идущие по всей длине второго этажа, были деревянными. Дуня сразу представила, как здорово бы тут летом смотрелись ящики с петуниями, но до этих времен ещё пройдет не одно столетие.

— Дуняша, — обратилась к ней посадница, — ты мужа моего не бойся. За тебя Харитоша Пучинков просил, но и без его заступничества Ляксей тебя не обидел бы. Он ходил к стене посмотреть на вылепленную тобою фигуру и ему понравилось. Он даже сам посмеялся над важным видом снежного кабана. А то, что острословы всё извратили, то не беда!

— Спасибо, что не держишь обиды на меня, но я сама на себя сержусь.<br> Посадница покивала:

— Ты очень хорошо сказала про приметность моего мужа, и я передам твои слова сыну. Он похож на отца и сильно переживает из-за лица. Ему тоже досталось от злоязыких.

Дуня огорчённо качнула головой, и заметившая это посадница переглянулась с Соломонией. Та пожала плечами, показывая, что вот такая у неё внучка по дальней линии объявилась.

Перед выходом в большой зал Дуня оробела: уж больно она хорошо знала себя. Несмотря на разные чувства, если она увидит, что посадник действительно похож на свинтуса, то ей будет не отвести от него взгляда. Интересные и характерные лица — слабость любого художника, тем более её фишка переносить человеческие черты на мультипликационных животных.

Отец, Семён и старший Пучинков сидели за столом, когда хозяйка дома ввела своих гостий. Мужчины поднялись, поклонились ей. Дуня с Соломонией поприветствовали посадника.

— Да ты совсем кроха! — озадаченно воскликнул он.

Дуня подняла глаза и только по инерции смогла закончить то, что начала говорить:

— Не такая я уж кроха!

Алексей Васильевич ужасно походил на героя мультика про Алису Селезнёву! Был там такой колоритный персонаж — Весельчак У. Ну и конечно же, сходство с откормленным поросёнком было потрясающим!

— Что? Похож?

Дуня сглотнула:

— У тебя, Алексей Васильевич, очень интересное лицо, — деликатно ответила она.

— Да уж, иконы с меня не пишут, — хмыкнул посадник.

— Уверена, что в отличие от других людей, ты свою кровь всегда признаешь в потомках и как минимум у тебя нет проблем с теми, кто из корысти объявит себя твоим родственником.

Посадник прищурился, обдумал сказанное и хохотнул:

— Ха! Ну ты скажешь!

— Так бывает, — пожала плечиками Дуня, — когда есть большое наследство, то и лишние наследники могут появиться.

Посадник повернулся к своим гостям и священнику, которого Дуня не сразу заметила.

— Экая интересная у меня гостья! — поделился он с ними. — А я, признаться, не поверил тебе, отец Геронтий.

Священник улыбнулся и, опираясь на посох, поднялся. Дуня сразу же подошла под благословение.

— Вот, тоже гость… из Москвы, — произнес посадник для Соломонии, подошедшей к отцу Геронтию и попросившей благословение.

Дуня хотела было попросить прощения у посадника, но Алексей Васильевич спросил:

— Правда ли, что ты мастерица расписывать стены?

— Мастерица я или нет, то надо спросить у игуменьи Анастасии и боярыни Кошкиной. Сама себя хвалить не буду, потому что не успеваю я завершить роспись, как уже думаю, что можно было сделать по-другому и будет лучше.

Отец Геронтий покивал, одобряя слова отроковицы, и наставительно произнес:

— Только сомневающиеся в себе имеют все шансы стать лучше.

Дуня с уважением посмотрела на священника, хотя полагала, что при других обстоятельствах он вполне мог сказать, что-то совсем обратное. Ну, к примеру: «Сомнения лишают нас воли, и мы даже не пробуем сделать то, что могли бы».

— Ты мудр! — дипломатично заметил посадник и Дуня едва заметно улыбнулась.

Уж посадник явно не из тех, кто любит сомневаться. Хороший он человек или так себе, сложно было понять, но то, что резкий, сразу видно.

Алексей Васильевич не упустил весёлые искорки в её глазах и подмигнул.

— А не распишешь ли мне стену? Я щедро расплачусь, ты не думай. Уж больно мне хочется прихвастнуть перед иноземными гостями. Иногда приходится принимать некоторых карасиков, а они важничают и любят рассказывать, как красиво в замках у их королей и рыцарей.

— Прости, Алексей Васильевич, — выступил Дунин отец вперёд, — но Евдокия — внучка думного дьяка. Невместно ей работать на тебя.

— Хм, что ж, — посадник пожевал толстые губы, — понимаю. Жаль.

— Алексей Васильевич, а где ты хотел увидеть роспись? — спросила Дуня.

— Так здесь. Вот на этой стене, — он обернулся и ткнул пальцем в выровненную стену.

— Дуняшка, — предостерегающе шикнул Вячеслав, а Семён хмыкнул и демонстративно закатил глаза.

— Алексей Васильевич, стена большая и мне не по силам было бы расписать её так, как хотелось бы, а кое-как я не хочу, — деловито высказалась девочка.

— Понимаю, — протянул он, ожидая, что она предложит.

— Но я хочу загладить перед тобой свою вину…

— Да не виновата ты ни в чём! — махнул он рукой. — Пустое!

— И в подарок тебе, — боярышня не обратила внимания на его слова, — украшу эту стену так, что все короли задохнуться от зависти.

— Дунька! — Вячеслав схватился за голову, Волк же вовсю ухмылялся, а Пучинков сдвинул брови и предостерегающе посмотрел на боярышню. Виданое ли дело, столь бесцеремонно говорить со старшими, да ещё королей поминать в таком уничижительном тоне! Но никто не одернул её, даже важный московский гость промолчал, хотя видно было, что сан его не мал.

— Только ты не говори никому, — как ни в чем не бывало продолжала боярышня, — что это моя работа, а то мне покоя не будет от просителей.

— Это короли просители? — пошутил посадник.

— Ага, я про них, — улыбаясь, подтвердила она. — Им же сложно будет отказать, а ехать я никуда не захочу. Да и с какой стати?

Посадник поскрёб бородку, посмотрел на стену, потом на Дуню, на её отца… на епископа Коломенского Геронтия. Дуня следила за его взглядом и была уверена, что посадник едва удержался, чтобы не сказать: «Экие у вас рожи!»

— Ну, ежели боярин Вячеслав не против, — протянул он.

Доронин был против! Но пришлось взять паузу и подумать. Сейчас Дунька могла не только загладить свою вину, коя была мала и больше по недоразумению, но всё же была, но и завязать полезное знакомство. Дружба с посадником пригодится и ему, и князю. Но это только если Дуняшка угодит. А она, как всегда, сделала громкое заявление…

— Евдокия, а что ты хочешь сделать? — строго спросил он, и все уставились на неё.

Больше всех переживала хозяйка дома. Для неё разговоры про роспись стены и дальнейшее стало полной неожиданностью.

— Это будет картина, но не красками написанная, а рельефная. Когда мы шли сюда, я заметила корзину с гипсовой смесью.

— Это для стен, — вставила слово посадница.

— Вот она мне понадобится и довольно много. А ещё пара ловких помощников или лучше рукастых помощниц. Так же потребуется опора, чтобы мы с помощниками могли достать до верхней части стены.

Боярышню все слушали внимательно, а потом Алексей Васильевич ещё раз вопросительно посмотрел на Вячеслава Доронина. Его интересовало, насколько серьёзно можно относиться к словам его дочери. Епископ Геронтий по случаю кое-что рассказал о ней, и сам тот факт, что он знает младшую Доронину, уже был удивителен, но девчонка явно затеяла что-то невиданное. Не опозорит ли? Да и не хотелось бы, чтобы сама боярышня попала впросак. Славная всё же отроковица!

— Мы собирались погостить у бабушки Соломонии ещё три седмицы, так что за это время я успею всё сделать.

— Погостили бы подольше, — заворчала боярыня Посникова, — а то когда теперь увидимся? Если только на свадьбу Марии пригласите!

— Конечно, пригласим, — быстро ответил Вячеслав и посмотрел на Харитона Алексеевича, а тот изобразил каменную статую, будто не слышал ничего про свадьбу.

— Алексей Васильевич, боярыня Прасковья, если моя придумка вам не понравится, то её несложно будет соскоблить со стены. А чтобы другие раньше времени не болтали и обо мне не знали, то пока я творю, стену можно прикрывать полотном.

— Мы сюда посторонних пускать не будем, — отозвалась хозяйка, — у нас есть ещё один большой зал.

— Тогда договорились, — обрадовалась Дуня, потирая ладошки, в которых проснулся зуд творчества. — Я сегодня дома поработаю, а завтра приду сюда и начну.

— К завтрашнему готовить смесь?

— Нет, завтра я сделаю разметку по всей стене. Мне понадобится только опора, чтобы везде достать.

Больше разговаривать было не о чем, и все это почувствовали. Пучинков начал прощаться, остальные поддержали его и потянулись к выходу. Возвращались молча.

Зато в доме посадника тёк неспешный разговор, касающийся Дуни. Епископ умолчал о жарких спорах в Москве, которые начались как раз во время его отъезда. Главной темой было прощупать почву насчет объединение церкви.

Князь провозгласил идею собирания русских земель воедино, и церкви следовало бы сплотиться, да оставить одного владыко над всеми. Но об этом уже не единожды говорено и посадника этой новостью не удивишь, зато второй главной темой собора было решение сразу нескольких важных вопросов. Спорили о будущем церкви. Встанет ли она во главе княжества, подчиняя всех себе — или мирское оставит князю? Владеть обширными землями — или полагаться только на свой труд?

И, казалось бы, при чём тут маленькая боярышня? Да вроде не при чём. Как и в истории со старой княгиней не при чём, или когда иерархи собирались вместе, чтобы обсудить разрешение писать животных с выраженными эмоциями или нет. Ведь если котик на картинке улыбается, то подразумевается, что у него есть душа! А с другой стороны, надо ли воспринимать всё так буквально?

Но католики до сих пор яро спорят, у кого есть душа, а у кого нет. Знали бы они, с кого всё началось!

Обо всем этом коломенский епископ промолчал. Но рассказал о Дуняшкиной помощи молодому Кошкину, дурачке Якимке, росписи в монастыре и о своеобразном послушании для боярича Волка и Дорониной.

— Мне кажется, что ты говоришь сразу о целой толпе маленьких отроковиц.

— Напрасно сомневаешься, господин посадник, — насмешливо произнёс собеседник. — Я вот не успел приехать, а уже наслышан о заморской царевне с райскими яблочками, о массовой драке из-за снежной фигуры, а она ещё недели здесь не пробыла!

— Погоди-ка, так заморская царевна… аха-аха-ха, неужели? Знал, что народ у нас любит ради красного словца приукрасить историю, но чтобы такую сказку придумать… аха-ха-ха!

Посадник смеялся громко, от души и до слёз. Уж как ему рассказывали про райское угощение, как рассказывали! А там девчонка малая была. Ну пройдоха, ну егоза!

— Так ты уверен, — отсмеявшись, посадник обратился к своему гостю, — что она мне украсит стену так, что короли позавидуют?

— У нас есть возможность на это посмотреть, — уклончиво ответил Геронтий.

— А сам останешься? Службу будешь проводить?

— Останусь, а служба — мой долг.

— Вот и ладно, — хлопнув ладонями по коленям, посадник пригласил за стол дорогого гостя.

Дуня всю обратную дорогу обдумывала будущий барельеф. Она прекрасно осознавала свои силы и не замахивалась на тонкую работу, но в её распоряжении был опыт многих поколений. Ей не раз приходилось видеть, как художники в считанные минуты при помощи своих ладоней формировали крупные цветы из гипсовой массы или животных, горы, контуры строений.

Это намного проще, чем рельефная резьба по дереву, к тому же неудачную попытку в этом виде творчества можно тут же разгладить и заново сформировать желаемое. Единственное, что требовалось в создании барельефа, это видеть и понимать толщину будущей картины. Дуня могла это сделать, будучи художником.

По возращении она переоделась и попросила проводить её к стенам кремля. Она долго прогуливалась, ища самый удачный вид. Ей хотелось найти точку, откуда будет видна часть защитной стены с башней, а за ними верхушки церквей и домов.

Дома боярышня сразу же села зарисовывать то, что видела. Её еле уговорили поесть. Рано утром Дуня вновь отправилась к выбранной стороне Кремля и долго крутилась там. Когда настало время ехать к посаднику, то она уже чётко представляла, что будет делать и как. Масштаб работы её не пугал. Если ей выделят толковых помощников, то основное время будет уходить на сушку рельефа.

Дуня загорелась отразить на стене посадника дух Пскова, а это, по её мнению, был Кремль.

С разметками на стене она справилась быстро, и вновь села за стол, чтобы детальнее составить план будущей картины с учётом размера стены. Она совсем немного подрегулировала состав штукатурки и вовсю начала использовать двух выделенных ей помощниц. Девушки взяли на себя самую тяжелую работу, а Дуня руководила, подправляла, создавала нужные штрихи и день за днём выстраивался барельеф.

Епископ Геронтий с интересом наблюдал за боярышней и записывал весь ход работ. Отроковица всё делала очень быстро и всё время подгоняла помощниц, словно гналась за убегающими мыслями.

Доронина была поглощена работой, и священник видел в ней огонь вдохновения. Он даже посмеялся на жалобы дворни посадника, что девчонка во второй день пребывания в его доме вихрем прошлась по кухне, собирая бронзовые и серебряные лопатки для паштета, масла или икры, не слыша ничего. Она вся была поглощена будущей картиной.

А Пучинковы продолжали присматриваться к Маше. Они пригласили Вячеслава с семьей на охоту. Для Маши это было испытание, но, кажется, она с честью прошла его.

Отца ещё не раз пригласили на охоту другие бояре, но Маша оставалась дома. Она старательно вела себя тихо и целыми днями вышивала рубаху для свекрови, которую невестка должна будет вручить свекрови на второй день свадьбы, чтобы та надела её и похвасталась перед гостями. Мария надеялась, что Пестинее Ядвиговне расскажут о её стараниях и она оценит это.

Очень шумно прошёл процесс снятия гипса с Афанасия. Снимали всем двором, а потом долго любовались бледной ногой, выспрашивая боярина, что он чувствовал раньше и сейчас.

Боярич Семён Волк целыми днями пропадал в городе, подсчитывая храмы, священников, торговые компании, коробейников и прочее, прочее. Он всё теперь считал, записывал и с удивлением открывал для себя мир, видимый только когда смотришь в записи и подсчёты.

Дуняшка пояснила ему, что он открыл у себя логическое мышление и развивает его, выстраивая цепочки размышлений из видимых всем фактов. Семен был заворожен этой способностью и никак не мог остановиться.

Освобожденный от гипса Афанасий стал сопровождать Дуняшу вместе с Гришкой, когда Вячеслав был занят делами семьи. Светланка проинструктировала его, что надобно следить за тем, чтобы девочку вовремя кормили в гостях, провожали по надобностям и видели, что у неё есть защитник.

Боярин Афанасий и так был благодарен Дуняше за лекарское искусство, за изменение внешности и за Светланку, а тут ещё любимая женщина за неё просила. Вот он и отнёсся очень серьёзно к своим обязанностям.

Сначала Афанасий скакал на одной ноге, опираясь на костыль и тщательно отслеживал радение слуг по обеспечению Дуняши всем потребным. Отец Геронтий опросил его на предмет лечения и даже попросил принести сломанный кусок гипса. Потом Афанасий ходил уже на двух своих. Многочисленные обитатели дома посадника проявляли к нему уважение и с интересом слушали, как ему накладывали гипс и для чего, как он разрабатывал ноги и почему сейчас норовит всё время ходить, что невместно для боярина.

Все остальные потихоньку занимались своими делами и незаметно пролетела неделя, потом следующая — и наконец Дуня объявила родне, что управилась со взятыми на себя обязательствами.

— Алексей Васильевич обещал мне, что пригласит вас всех посмотреть, — сияя, сообщила она собравшейся в полном составе семье.

— А ему понравилось то, что ты сделала? — заволновалась Милослава.

— Не знаю. Он только первые дни ходил и смотрел, а потом нарочно не смотрел, чтобы приятно удивиться, — радостно сообщила Дуня.

— А если ему не понравится? — оглядываясь на Соломонию, встревожилась мама.

— Сегодня узнаю, — беспечно сообщила Дуняша и побежала.

Она была довольна своей работой, но конечно же, переживала, что скажет посадник. В конце концов уже бывало, что вдруг находились неучтённые ею обстоятельства и её шедевры ругали. Хорошо хоть Геронтий, как представитель церкви, не выдвинул возражений и, кажется, весьма одобрительно посматривал на неё.

Дуняша в последний момент решила придать своему барельефу немного объёма при помощи подкрашивания. Она на полпути развернулась, схватила подаренные ей краски и помчалась к посаднику. Жена посадника забеспокоилась, начала уточнять, готов ли барельеф или всё же нет.

— Пара часов, — успокоила её боярышня, тряпочкой растирая едва видную краску.

Дуня использовала нежнейшие тона, чтобы только подчеркнуть где-то тень, где-то черепицу на крыше или облако. И лишь веточки дерева, через которые как бы открывался общий вид Кремля, она подкрасила посильнее. Со временем внесенные ею поправки выцветут, и барельеф вновь станет белоснежным, но это тоже красиво. Просто сейчас Дуне захотелось внести больше жизни в него.

Наконец она отошла, велела помощницам убрать всё лишнее и обернулась. На скамье у окошка сидели епископ Геронтий и боярин Афанасий. Они о чем-то неспешно разговаривали.

— Я закончила, — с улыбкой объявила боярышня и мужчины поднялись.

Зимнее солнышко тоже решило полюбопытствовать и попыталось пробиться сквозь слюдяные вставки. На полу появились озорные лучики и весь зал преобразился.

— Лепо! — воскликнул Афанасий. — И вчера лепо было, а сегодня всё словно ожило. Если бы рядом не стоял отец Геронтий и я сам не видел, как вся эта красота создавалась, то я бы назвал тебя кудесницей.

— Да что ты такое говоришь? — возмутился епископ. — Наслушался местной ереси, городишь не пойми что! А ты, отроковица, не слушай его. Дар божий тебе дан видеть красоту и отражать её в делах своих. Я свидетель тому, как ты, ведомая искрой божьей и своим трудом, создавала это украшение.

— Так и я о том же! — воскликнул Афанасий. — Прости, ежели не умеючи выразился.

Дуняша улыбнулась, растерянно огляделась и поняла, что не знает, что дальше делать.

— Боярышня, тебе бы переодеться в красивое, а то сейчас люд набежит… — подсказал отцов товарищ, заботящийся о ней всё последнее время.

— Ой, — спохватилась девочка и помчалась в горницу, где ежедневно переодевалась в простое, чтобы работать и не беспокоиться о наряде.

Каждое утро она приходила в дом посадника царевишной, а после снимала дарёную княгиней шубку и накидывала на рубашку простенький сарафан. Вечером его тут стирали, а утром следующего дня она вновь надевала его. За эти дни сарафан выцвел от стирок, но разве эта мелочь может сравниться с чувством удовлетворения, которое Дуня испытала, завершив такую большую работу.

Переодевшись в достойное, она зашла к хозяйке дома, чтобы вместе с ней войти в пиршественный зал. Поблажки по свободному перемещению по дому закончились и надо было следовать приличиям. Прасковья с нетерпением ждала её.

— Ах, как же мне не терпится посмотреть, что у тебя там получилось, — раскрасневшаяся женщина, обмахивалась платочком и шумно отдувалась, попивая горячий напиток.

Дуня рассмеялась, глядя на взволнованную жену посадника: Прасковья уже давно изнывала от любопытства, но дала слово мужу, что не будет подсматривать, что получается у Дорониной. И теперь рвалась, чтобы приятно удивиться или… разочароваться.

Хозяйка дома приложила руку к груди, желая успокоить разошедшееся в беге сердце, но сейчас её мало что могло остановить. Возле неё собрались все женщины дома, и всей толпой они ворвались в пиршественный зал, заставив посторониться собравшихся там мужчин.

Вместе с посадником в зале находилось немало домашних и близких Алексею Васильевичу людей. Они нехотя отступили перед хозяйкой, и со снисходительными улыбками наблюдали за поведением женщин. Те искренне охали, ахали, подходили ближе к барельефу, чтобы разглядеть мелкие детали, отдалялись, желая охватить картину целиком.

— Это же наш Кремль! Вон Троицкий собор, а там Покрова Богородицы…

— Точно! А вот и наш дом! Смотрите, крыша видна…

— Да здесь многие дома…

— Дивно, до чего же дивно! Неужто ребёнок это всё сделал? Невозможно! Никак невозможно!

Женщины всё больше шумели, узнавая храмы и дома своих соседей, восхищались, выказывали недоверие.

Дуня подошла к посаднику и спросила его о том, помнит ли он об обещании, что умолчит о мастере, сделавшем ему эту красотень.

— Помню, боярышня Евдокия, и исполню, — с большим уважением произнёс Алексей Васильевич и склонил голову перед нею. — Я сам вижу теперь, что слава только смуту принесёт в твою жизнь.

Посадник даже поморщился, глядя на хорошо знакомых ему женщин. Все много лет жили в его доме, помогали Прасковье по хозяйству и казались разумными, а вот же, начали спор о том, не обманули ли их, когда запретили ходить и смотреть за работой московской боярышни. Вдруг тут работала целая артель приглашённых мастеров?

А Дуня, хоть и видела, что всем нравится её работа, всё же спросила:

— Доволен ли ты увиденным, Алексей Васильевич?

— Ещё как! Я теперь даже рад тем насмешкам, что были. Если бы не они, то не видать мне такой красоты.

— И я рада, что ты рад, — засмеялась Дуня. — Только должна предупредить тебя, что не знаю, как долго можно любоваться моей работой.

Посадник нахмурился.

— Если дом не топить, то может что-то осыпаться, но поправить не сложно. Те девушки, что помогали мне, сумеют справиться с возможными проблемами, а вообще они сами могут попробовать свои силы в этом деле. Я довольна их помощью и вижу в них дух к созиданию.

— Хм, здесь всегда кто-нибудь живёт, так что дом не промерзает. А за девок спасибо тебе. Они похвастались уже Прасковьюшке, что смогут её горницу украсить цветочным барельефом.

— Смогут, — утвердительно кивнула Дуня.

Неожиданно посадник присел на корточки, чтобы не возвышаться горой над ней, и спросил:

— Боярышня, подскажи мне, какой подарок хочется тебе привезти из Пскова?

— Не успела я погулять, разузнать, чем дышит город, — с сожалением ответила Дуня, — а так целью нашего приезда было посмотреть на семью Пучинковых и выгодно распродать изделия наших крестьян. Наверное, отец уже всё продал

— Я могу выступить сватом, — предложил Алексей Васильевич, — мне не откажут.

Дуня сообразила, что он уже всё разузнал и спросил её, думая услышать о каких-то личных, девичьих мечтах. Наверное, ожидал, что она грезит о красивом венце или шубе, платье, сапожках. Всё это дорогие вещи и послужат многим поколениям.

— Не надо сватом, Алексей Васильевич, — покачала головой она и тише добавила: — Не вижу я Машиного счастья в этой семье, уж прости.

Посадник понимающе кивнул и поднялся.

Уж ему ли не знать, что Пестинея у многих поперёк горла стоит из-за своего гонористого характера. Не любят её женщины. Сколько лет живёт в Пскове, а своею не стала. Всякий разговор норовит перевести на тему, что в Речи Посполитой иначе и надо бы как там поступать.

Дуня засобиралась домой. Прасковья немного задержала её, чтобы выразить свои эмоции, но Дуне уже хотелось на волю. Ей бы сейчас пробежаться по хрусткому снегу, скатиться с горки на санках или разогнаться на коньках, изображая конькобежцев. Отчего-то душа просила скорости. Афанасий снисходительно отнёсся к тому, что боярышня свернула к речке, но напомнил, что на ней сейчас дорогая шуба.

— Да я так… просто… — со вздохом ответила Дуняша и направилась к дому.

Боярыня Соломония велела никому не спрашивать девочку о том, как всё прошло, но на следующий день, когда она вернулась от посадника, то приказала устроить пир.

И пусть этот пир был только для домашних, но чествовали Дуню как взрослую и ради неё все сели за один стол, как делалось это только в двух случаях: на поминках или во время свадьбы.

Дуняша, как какая-то княжна, распоряжалась раздачей пирогов и вин, не забывая подзывать за угощением и самых маленьких. Она очень ответственно отнеслась к этой задаче и родня сопровождала каждое указующее движение её пальца шутками-прибаутками, и всем было весело. Да так весело, что спустя время, когда настали именины самой маленькой Посниковой, то она потребовала такого же праздника. Малышке не чествование было нужно, а сбор всей родни и весёлая атмосфера. И Посниковы даже не заметили, как для всех своих детей начали устраивать общий стол на именины, и эта традиция прижилась.

Вести о необыкновенной стене в палатах псковского посадника мгновенно облетела весь город и его дом осаждали желающие посмотреть на диковинку. Дуня слушала, что болтают женщины о том, на какие ухищрения идут недруги Алексея Васильевича, чтобы попасть к нему в гости — и улыбалась. Для неё это было своеобразным признанием её таланта.

— Дуня, что-то ты квёлая, — отвлекла дочь от мечтательного состояния Милослава. — Я думала, что когда ты закончишь работу, то будешь рваться в город.

Дуняша пожала плечами. Она тоже думала, что займется навёрстыванием упущенного, а вместо этого сидит и слушает, что говорят про её барельеф.

— Не заболела ли ты?

Боярышня мотнула головой, ленясь отвечать.

— Да что же это? То Сенька Волк пропадает, вместо того, чтобы быть подле тебя, то ты спишь на ходу.

— Семён пропал? Его ищут?

Милослава раздраженно махнула рукой.

— Он не пропал, а… — боярыня наморщила лоб и тихо пробормотала для себя, — как же он сказал? А! — радостно воскликнула она и процитировала Семёна: — «Изучает обстановку и переносит данные на бумагу!» Прямо как чужеземец заговорил, не сразу и разберешь, что сказать-то хотел.

— А<strong>-</strong>а-а-а, — потеряв интерес, протянула Дуня.

— Недавно к тебе прорывался, хотел, чтобы ты что-то или кого-то посмотрела.

— Так я ж у посадника была.

— Вот! Ты занята была, а дома мы оберегали тебя, следили, чтобы ты высыпалась.

Дуня благодарно кивнула и с неохотой поднялась.

— Ты куда?

— Так пойду, поищу боярича.

— Нет его, говорю же, целыми днями по городу рыщет, честный люд беспокоит. Побьют его, ей богу побьют и не посмотрят на боярскую шапку.

Дуняша всё же переоделась и вышла во двор. Побродила, поиграла с братом и маленькими Посниковыми, поболтала с Алексейкой. Она уже решила возвращаться в дом, как появился Семён и сразу же бросился к ней.

— Дуня, я возле храма Покрова Богородицы видел маленькую девочку, похожую на твою подружку.

— Какую девочку? Какую подружку?

— Твоя подружка Мотя рассказывала, что у них со двора свели сестричку. Не помню, как её звали, но я уверен, что видел её здесь.

Дуня недоверчиво смотрела на Семена и пыталась сообразить сразу же несколько вещей. Белобрысых девчонок много и все они похожи друг на друга, а опознать кого-либо из них по старшей сестре невозможно, и даже она не решилась бы доверять своим глазам в столь сложном деле.

— Ну, что ты стоишь? — рассердился боярич. — Надо опознать её!

— Погоди, дай подумать. Не факт, что она сейчас там, где ты видел её в последний раз.

— Она там, — упрямо заявил Семён и лицо его стало каким-то жёстким, злым, неприятным.

— Фу, ты мне рожи-то не корчи, — поморщилась боярышня, — сколько можно учить тебя приветливости! Надо улыбаться, и тогда никто от тебя шарахаться не будет! А то как зыркнешь — все за мошну хватаются, думают, что ты к их добру прицениваешься. А ежели хочешь, чтобы они не рычали на тебя, а поступали так, как тебе нужно, то находи убедительные доводы.

— Я краденую боярышню нашёл, а ты даже посмотреть не хочешь, — обижено воскликнул он, привлекая внимание остальных.

— Ну, хорошо, пошли, — согласилась Дуня.

— Переоделась бы в нарядное, — посоветовал ей Семён. — Негоже тебе в простецком.

— Тогда надо возок брать. В своей шубе я далеко не уйду.

Волков задумался, потом отогнал любопытную дворню и зашептал:

— Не надо возок. Мы инкогнито.

— Чего?

— Ну, ты же сама говорила, что инкогнито — это…

— Я знаю, что такое инкогнито, но причём тут ты?

— Так я ж тайную разведку чиню.

— Семён!

— Что?

Дуня хлопнула себя по лбу и посмотрела на синее небо, спрашивая: «За что?»

— Все тут знают, что ты боярич Волк, приехавший в гости к боярам Посниковым.

— Я никому не говорил и шубу снял.

— А шапку? А куда ты возвращаешься после своих делишек? Люди всё видят и идут к Посниковым спрашивать, не дурак ли ваш московский гость?

— Чё? Прямо так и спрашивали? — насупился Семен.

— Нет.

— А, ну ладно, — облегченно выдохнул.

— Другими гадкими словами тебя называли, но боярыня отвечала: «Простите дурака, он головой ударился в детстве и чудит»

— Всё шутишь?

Дуня всплеснула руками, но Семён уже осознал, что его «инкогнито» провалилось и разведовательская деятельность была на виду. Всё же его учили скрываться в лесу, а в городе он вообще мало жил и непривычно ему.

— Ну, хорошо, я научу тебя как надо, — почувствовав воодушевление, объявила Дуня и побежала просить полушубок у дворовых. По её размеру не нашлось, но так ей показалось даже лучше. Для Семена она спросила другую шапку и получила сильно поношенную и чутка подъеденную молью мурмолку.

Переодетые, они еле успели ускользнуть от Афанасия и других сопровождающих. Радостная и предвкушающая тайную операцию по опознании пропавшей Ксюши парочка, быстро шагала по направлению к церкви.

— Она там милостыню просит, — сообщил Семён Дуне. — Представляешь, родовитую боярышню заставляют на паперти стоять! — скрежетнул он зубами.

— Погоди, может, это не она. А если и так, то сам знаешь, от тюрьмы и сумы…

— Ты не понимаешь! Она не для себя просит, а других нищих кормит. Там целая шайка.

— Так уж и шайка? — Дуня насторожилась.

В конце девятнадцатого века шайки нищих существовали и были ужасающе жестокими, намеренно калечащими детей, чтобы им подавали, но сейчас их быть не должно. Нищие могут сбиваться в группу, представлять некоторую опасность, но воровать детей…

— Ну, может, не шайка, — пошёл на попятную Волков, — меня прогнали оттуда.

— Прогнали?

— Злые бабищи подняли вой, а мне что, воевать с ними?

— Так ты там уже засветился?

— Чего я сделал? Не понял.

— Сеня, чем ты слушал, когда я тебе рассказывала, как колобки проводят расследование? Они во время работы остаются в тени, а как только их увидели, опознали или прогнали, то это и называется «засветился».

— А, точно!

— Сделаем так: я без тебя пройдусь и погляжу на светленьких девочек.

Боярич вынужден был согласиться.

Они вышли к нужной церквушке и остановились. Милостыню просили всего несколько человек. Места было мало, да и служба сейчас не проходила.

Где-то в стороне проповедовал очередной расстрига, собирая народ, но скоро его погонят. Дуне хотелось послушать его. На её взгляд, он говорил всё то, к чему придут потомки, но сейчас церковь считает его речи вредными.

Дуня не спешила вставать на чью-либо сторону, понимая, что может кому-то и не нужны святые отцы, чтобы почувствовать Бога в душе, но подавляющее большинство нуждается в наставлениях.

И какую бы правду сейчас ни открывали расстриги, то была правда для личности, для повышения собственной ответственности перед богом, а для государства — ненужная ересь. С индивидуалистами оно не станет сильным и пропадет под напором стремительно развивающихся соседей.

Но Дуня не смогла бы никому объяснить свои мысли, потому что опиралась в своих рассуждениях на знания того, как проходили последующие века. Поэтому она ещё раз огляделась, вглядываясь в каждый уголок, но девочки среди просящих милостыню не было.

Дуня зашла внутрь церкви, купила свечку, прочитала благодарственную молитву. Ей было за что благодарить бога. Когда она вышла, то увидела крошечную фигурку в рубище, обходящую небольшую площадь. Худенькая малышка с распущенными белыми волосиками шла босиком по снегу с протянутой рукой и её жалели, подавали.

Дуня остолбенела. На улице мороз, а кроха… господи! А люди… они что же не понимали, что ребёнок раздет? Охают, подают, крестятся и уходят. На негнущихся ногах она подошла к девочке.

— Дуся, дай копеечку, — попросила она, — а то тётка заругает меня.

— … — Дуня смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Еле выдавила из себя:

— Что? Ксюша? Ты?

Малышка смотрела на неё голубыми глазёнками и переминалась с ноги на ногу. Боярышня шокировано смотрела на её ножки, покрытые язвочками<strong> —</strong> и неожиданно для всех подхватила девочку на руки. Та оказалась тяжеловата для неё, но Дуня ни за что не отпустила бы свою ношу.

— Господи, как же так? — шептала она, стараясь поскорее уйти с этой площади и при этом как-нибудь обмотать девочку своей одёжей. — Как же так?

— Дитё украли!!! — завизжало где-то рядом, и Дуня поднажала, но поскользнулась и вместе с ношей рухнула. Еле извернулась, чтобы Ксюшка упала на неё. На них надвинулась тень, но это оказался Семён, а на него уже наскакивала какая-то баба и подтягивались люди.

— Ох-хо-хо, — простонала Дуня, но вновь спросила девочку: — Ты же Ксюша? Ксюша Совина?

— Не помню.

— А сестру твою как звали, помнишь?

— Мотька.

— Кого ещё помнишь?

— Тятю и мамку.

— Хорошо.

— А я Ксюха, а не Ксюша, — вдруг поправила Дуню малышка.

— Ах ты, моя умница! Ну теперь мы с тобой повоюем! Потерпи немного, сейчас Семён всех раскидает и…

— Это ж лазутчик, ратуйте, люди!

— И воровку держите! Она мою дитятку украла!

Дуня видела, что Семёну не справится, а если оружие доставать и кровь лить, то ситуация обострится до крайности. Она выпрямилась и постаралась призвать всех к порядку:

— Да как вы смеете на боярина руку поднимать? А ну прочь!

Кто-то отступил, но всего лишь на шажок.

— Никакой это не боярин! Вы на его разбойную рожу посмотрите даром, что молодой! И она прохиндейка! Одёжка-то не по плечу, да и драная.

— Точно, тать это и лазутчик! А девка заграбасталка!

— Да кого вы слушаете? — грозно сверкала очами Дуня. — Я именитая боярышня!

— Боярышни не такие! Они все красавицы, одна лепше другой! А ты задохлик какой-то, тьфу! Да и срамно одета для боярышни.

У Дуни начали отнимать Ксюшу, но та больно кусала чужие руки и тут с одной стороны подоспела стража, а с другой Афанасий с Гришкой.

Дальше всё было как в тумане. Уже вечером Дуняша невнятно бросила родным, что их всех повязали и дело шили, потом захихикала и еле отпоили её.

Соломония сама ополоснула холодной водицей лицо Дуняше, читая наговор, а после отослала её спать. Всем было понятно, что девчонка перепугалась и несёт околесицу.

Дуня и правда испытала стресс и находилась в нездорово-возбужденном состоянии. Против неё чуть действительно не организовали дело, но визгливая баба потерялась по дороге к посаднику и засомневавшийся народ ввёл Дуню во двор Алексея Васильевича, как требовал Афанасий с Гришкой. А так-то хотели сразу в поруб бросить.

Ну, а дальше опознали боярина Афанасия, саму Дуняшу и Семёна, а за маленькую Ксюшу сказали слово все Доронины и многие из их дворни. Этого было достаточно, чтобы отдать её им. Опросили и саму кроху.

Оказалось, что она сама выбежала со двора «посмотреть мишку», а дальше запомнила только долгую дорогу в чужих телегах и наконец тетю, которая её признала и научила жалостливо просить милостыню.

Посадник дал знак своим, чтобы искали «тётю» и привели на правёж. Ксюша же сказала, что по снежку ходила помаленьку, чтобы не студить сильно ножки, но Дуня слышала в её груди хрипы, даже стоя в стороне. Малышку предстояло долго лечить, но, даст бог, всё обойдется. С этими мыслями боярышня легла спать и поняла, что ей хочется домой. Поскорее бы Пучинковы дали ответ, пока ещё что-нибудь не произошло.

Давно Дуне не снились сны о будущем, а сейчас приснился необычный и очень хороший сон. Она увидела прошлую себя подростком. Это был тот самый момент, когда она взялась расписать стены детского садика, а мама доходчиво объяснила ей, какая она дура. Картинка во сне немного расслаивалась, и теперь речь шла о детской площадке, но суть разговора сводилась к тому же. И вдруг Дуня увидела, как она гордо вскидывает голову и коротко бросает матери:

— А я так не считаю, и мне нравится то, что я делаю.

Смелое заявление было принято в штыки, но девушка лишь независимо пожала плечами и добавила только, что она поговорит с людьми и ей купят нужное количество краски.

Дуне ещё что-то снилось, но из-за того, что ей вновь и вновь хотелось заново прочувствовать тот момент уверенности в себе, она всё упустила. И когда открыла глаза, то прошептала:

— Как бы я хотела, чтобы это было правдой!..

Но никаких подсказок не появилось и оставалось только гадать, всамделишная ли была новая реальность во сне?

Дуня давно уже не вспоминала свою прошлую жизнь, но не забывала о наставлениях, данных ей в этой. Так получилось, что сегодняшняя Дуня нравилась себе и принятые сердцем наставления стали основой её жизни.

Она полюбила в себе бесшабашность, удаль и способность к экспромту. Эти качества выдергивали её из будней, не позволяя углубить колею быта и привыкнуть к повседневности. Немного рисковые качества, но так Дуня чувствовала своё развитие, а люди, нуждающиеся именно в её помощи, готовые менять свою судьбу притягивались словно магнитом. И это было хорошо.

Но когда Дуня увидела босую Ксюшу, идущую по снегу с протянутой рукой, то вся удаль куда-то подевалась и чудить расхотелось. Лишь уверенность в том, что она сможет восстановить здоровье малышки, ободрило её, да и неожиданный сон подсказал, что не так уж она неправа, осознанно избрав для себя стезю озорной девчонки. Если, конечно, сон был действительно вещим.

Решив для себя, что не стоит поддаваться мрачному настроению и считать неподъемными тяготы жизни, она отправилась к вымытой Ксюше. Надо было растереть её грудь жиром, посидеть рядом, когда девочка будет дышать над горячим паром и проследить, чтобы малышка выпила до дна горький отвар.

К ним присоединился соскучившийся по сестре Ванюшка, а после и Маша пришла.

— Машунь, ты совсем на улицу не выходишь? — спросила у неё Дуня.

— Не-а, — ответил за неё брат. — Она сидит вместе с девчонками, что приходят поучиться у неё мастерству.

— Маш, так нельзя! Ты бледная. Это даже красиво, но как-то нездорово, — осторожно заметила Дуня.

— На обратном пути нам целыми днями на воздухе быть, — отмахнулась сестра.

— Так ты же в возке будешь сидеть, — упрекнула её Дуня. — Мы с Ванюшкой на солнышко любуемся, свежим воздухом дышим, по сторонам глазеем, а ты с мамой в той коробке целыми днями трясешься.

— Зато смотри, какую рубашку я для Пестинеи Ядвиговны вышила! Ещё много работы осталось, но уже видно, как красиво будет.

Маша развернула полотно и начала объяснять:

— Я вспомнила, как ты показывала интересную одноцветную вышивку с дырочками. Мне кажется, ей должно понравиться.

Дуня смотрела на вышивку ришелье, придерживая шаловливые ручки брата.

— Машунь, это прекрасно! Ты сама придумала рисунок?

— Да.

— Я бы пожадничала отдавать такую красоту Пучинковой. Ты бы лучше эту рубашку подарила княгине, а не этой…

— Дуня!

— Что Дуня? Маш, ты не можешь не понимать, что Пестинея эта не оценит твоих трудов.

Мария сложила полотно и со вздохом поднялась:

— Я всё же надеюсь растопить её сердце. Ванечка любит меня, а она любит сына и хочет ему счастья.

Ванюшка встрепенулся, подумав, что сестра говорит о нём, и важно закивал головой, подтверждая, что любит Машу. Девочки рассмеялись и зацеловали любимчика. Он же довольно хохотал, выкручиваясь из рук сестёр и вновь с удовольствием попадая в плен к ним, а после сумел вытащить Машеньку на прогулку.

Вновь собралась большая компания, но обошлось без приключений. Немного поиграли в снежки, строили крепость, понаблюдали, как местные ребята играют в клюшкование. А когда вернулись, то увидели озабоченную маму.

Она хмурила брови и с грустью смотрела на Машу, а при взгляде на Дуню как-то особенно тяжко вздыхала. Боярыня Соломония выглядела схоже, но при этом сердито встряхивала головой, словно отгоняя плохие мысли.

— Что случилось? Что-нибудь с отцом? — встревожилась Маша.

— Батюшка твой с самого утречка с человеком посадника закупает товар, который мы повезём домой, — тут же ответила Милослава.

— Тогда что? — нетерпеливо спросила Дуня.

Она всегда злилась, когда плохие новости растягивали, заставляя гадать и придумывать всякие ужасы. Может, у кого-то плохо с фантазией, а Дуня успевала надумать конец света и все детали апокалипсиса.

— Отец передал, что говорил с Харитоном Алексеевичем. Он предложил обручить Дуню с… — Милослава запнулась и с какой-то тоской посмотрела на Машу, а потом нахмурилась и небрежно закончила: —… с каким-то своим родственником.

— А что насчёт Маши? — выпалила Дуня, не вникая в новости о себе. Уж о ней родители точно сговариваться не будут: тут и её малый возраст, и князь обязательно поинтересуется, почему не нашли ей жениха из своих.

— Маша им не подходит! — сердито высказалась Милослава. — Слишком кротка нравом.

— Оп-па, — не нашлась что сказать Дуня, и тут у неё возникли некоторые подозрения на предложение о её обручении. — Вот оно как, — протянула она. — Неожиданно!

Дуняша резким движением отправила косичку за спину и, отбросив мысли на свой счёт, зацепилась за слова, что Маша для Пестимеи слишком кротка нравом. И это удивило не только её, но и маму, и Соломонию. По их общему мнению, только такая, как Маша, могла бы ужиться с Пестинеей, но той захотелось увидеть в будущей невестке такую же нравную, как она сама. А вообще-то женщины облегченно выдохнули, услышав отказ.

Соломония только собралась сказать, что бог миловал Машу, как девочка повалилась наземь.

— Машенька! — Милослава кинулась к дочери, но та была в беспамятстве. Однажды она уже падала без чувств и сильно напугала всех. Все надеялись, что это никогда больше не повторится.

— Похлопай её по щекам, — велела Соломония, и Милослава осторожно начала шлёпать ладонями по лицу дочери.

Дуня кинулась растирать Машины руки, потом перешла к стопам. Сестра дышала тихо, но ровно.

— Мам, а моё обручение?

Милослава рассеянно посмотрела на младшую дочь и только спустя пару мгновений сообразила, о чём та спрашивает:

— Окстись, Дуняша! Мы не князья, чтобы так рано речь о сватовстве вести. Хватит нам Маши, да и Пучинковы эти, — боярыня посмотрела на Машу, и только после того, как убедилась, что та ещё не пришла в себя, тихо сказала: — Кабы я знала, что женка у Харитона Алексеевича такая дрянная баба… — Милослава замолчала, не желая признаваться в своей оплошности перед Соломонией. А потом её лицо плаксиво скривилось, и она с воем выдала: — Ни за что не отдам вас на чужбину!

Дуня согласно кивнула. Она сразу всё правильно рассудила, но уточнить надо было.

— Славка, а ну прекрати! — рявкнула на неё Соломония. — Не пугай девочек.

— Так ведь хорошо, что приехали, посмотрели, а так бы отдали Машу и погубили бы!

Боярыня рывком дернула к себе Милославу и прижала к себе:

— Ну что ты придумываешь, дуреха! Сама-то на чужбине прижилась, а дочек пугаешь. У них есть ты и Вячеслав, старый Еремей всегда может пригрозить, а скоро Ванюшка подрастёт и тоже приглядит за сестрами. И нас со счетов не сбрасывай!

Маша уже очнулась и отрешённо смотрела в потолок, а Милослава плакала, уткнувшись в плечо Соломонии. Дуня смотрела на них — и никак не могла определиться, к добру всё это или к худу. Ей только сильнее захотелось домой. Там у неё полно дел, а здесь одно баловство и расстройство. Ну, разве что Ксюшку нашли!

Милослава ещё пару раз всхлипнула и успокоившись, обратила внимание на отрешенный вид Маши.

— Машенька, доченька, — бросилась она к ней и принялась целовать. А Маша оставалась вялой, походя на деревянную куклу.

Соломония нахмурилась и пошла за ковшом с водой. Трижды омыла девочке лицо, что-то пробормотала, но ничего не изменилось.

— Может, завтра ей легче станет? — не уверено сказала Дуня, но беспокойство о сестре вгрызалось в неё нешуточно.

Маша отличалась впечатлительностью и её состояние могло оказаться опасным. Дуня прекрасно понимала, что Машин талант расцветает на интуиции, на особой чуткости к миру и она не подготовлена к потрясениям. Когда-то она тоже была такой же и свернулась, скукожилась в страхе перед возможными неудачами. До этой минуты она винила мать в том, что та постоянно одергивала её, предостерегала от всего, запугивала или говорила, что дочь выставляет себя посмешищем, а теперь Дуня смотрела на Машу — и боялась за неё так же, как когда-то боялась за неё мать. В глазах сестры была пустота.

Вскоре вернулся отец и сумел ненадолго заразить всех своей радостью:

— Человек Алексея Васильевича не только выкупил остатки нашего товара, но помог задешево купить шелка и бархата. У меня голова кругом идет от того богатства, что мы повезём домой! А какие украшения я купил своим девочкам!

Он говорил и говорил, надеясь, что посаженная в уголок под иконы Маша засветится от интереса, попросит показать ткани, но дочка сидела и смотрела в одну точку. В конце концов её оставили в покое, надеясь, что новый день развеет её тоску. Но и следующий день ничего не изменил.

Машу отвели в церковь, потом сводили в баню, попарили и вновь ждали, что она очнётся, но девчонка истаивала на глазах. Дуня впервые видела подобное: казалось, что Маша превращается в какое-то прекрасное и недосягаемое существо с большими глазами.

Надо было собираться в дорогу, но страх за Машу не отпускал. Казалось, что стронься Доронины с места — и лопнет последняя ниточка, удерживающая Машу на этом свете.

Кто-то из дворни сказал, что у Пучинковых с сыном тоже не ладно, и пошёл слух, что, может, ещё сладится у юных влюбленных. Но переговорщиков не нашлось. А дорога больше ждать не могла.

Посниковы вышли всей семьей провожать своих гостей. За месяц все сдружились и расставаться было грустно, тем более такая беда случилась со старшей дочерью Вячеслава и Милославы.

Афанасий переглядывался со Светланкой. Они немного стыдились своего счастья, но их взгляды всё время пересекались и лица невольно светлели, а настроение ползло вверх.

Вячеслав переживал за дочь, но не мог отделаться от мысли, что наконец-то отец перестанет считать его бестолковым в хозяйстве и не будет надеяться только на подрастающего разумника Ванюшку. Мальчишка и правда обещает вырасти хватким, прижимистым и тем ещё хитрованом, но Вячеслав проследит за тем, чтобы сынок берег честь и никогда не преступал законы божии.

Милослава была печальна, но улыбалась, благодарила Посниковых за тёплый приём, пряча переживания за дочь и грусть от расставания. Дуня поступала так же, и прощание быстро стало ей в тягость.

Она смотрела на безучастную Машу и упрекала себя, что из-за её инициативы сын Пучинковых попал к ним в дом; что не подготовила сестру ко многим жизненным превратностям; что умудрилась угодить Пестинее больше, чем Маша.

Правда, Дуня не просто так боялась пугать Машу возможными ударами судьбы, помня её реакцию на рассказ о ведьме, а Пестинея Ядвиговна могла из вредности предложить сосватать Дуню, надеясь, что сёстры рассорятся. С неё сталось бы специально ткнуть пальцем и заявить: «Хочу не эту, а ту».

Все были готовы к выезду — и вдруг обнаружилось, что нет боярича Волка. Его холопы на месте, крутят головами, ища своего хозяина.

Начали озираться остальные. Ворота были открыты, возницы сидели на местах, верховые тоже, Милослава с детьми уже открыла дверцу, чтобы садиться в возок, а теперь всё откладывалось. Неожиданно на улице послышался возмущенный шум, дружно залаяли собаки, а боярич прямо на коне влетел во двор. Он лихо спрыгнул, и не обращая внимания на хмурящихся Посниковых, подбежал к Маше. Она никак не отреагировала на него. Все недоуменно смотрели на разгоряченного скачкой Семёна, а он, смотря прямо в глаза Маше, полез за пазуху и вытащил маленький пищащий комок.

Милослава растерянно заморгала, Соломония придержала её за плечо и чему-то хмыкнула.

— Кутёнок*? — спросил подошедший Вячеслав. (*щенок)

— Котейка, — гордо ответил Семён — и все потянулись посмотреть на дивную зверюшку. О них много говорили, но редко у какого князя можно было встретить этого зверя.

Котенок на морозе жалобно запищал и полез по Машиной шубе поближе к её шее.

— Не загрызет её? — опасливо спросила Милослава. Всё же о котах говорили, как о хищных зверях.

И тут Маша опустила взгляд, посмотрела на зверька, осторожно прикрыла его руками, защищая от холода… и разрыдалась. Разрыдалась горько, так как будто кто-то умер.

Светланка хотела было забрать котейку, раз Маше плохо от зверя, но боярышня не дала. Её слезы лились прямо на котёнка, и он пронзительно вторил ей своим плачем.

— Застудишь его, — вдруг строго укорил её Семён. — Спрячь малыша.

Маша посмотрела на него и медленно кивнула, прикрывая котёнка полой шубы.

— Молодец, — похвалил её боярич. — Потом научу, как ухаживать за ним. Котейки звери непростые, но если будешь слушать меня, то у тебя всё получится.

Маша вновь кивнула и огляделась.

— Мам, ты чего плачешь? — с испугом спросила она.

— Ничего, доченька, ничего. Теперь всё хорошо будет, — поглаживая её, спешно начала отвечать Милослава.

— Дуняш, а ты? Что случилось-то? — встревожилась Маша, видя, что все вокруг плачут.

— Не волнуйся, Машунь, это просто ветер резкий подул… слезу из глаз выбил.

Вячеслав часто заморгал заблестевшими глазами и коротко бросил бояричу Волку:

— Спасибо тебе, Семён, — дал команду трогаться.

— Ехали мы, ехали, наконец, приехали, — счастливо выдохнула Дуня, когда их караван въехал в Москву.

— Слава богу! — выдохнула Милослава со Светланкой, а Маша улыбнулась так, как только она умела: скромно и светло.

— Ур-р-ра! — завопил Ванюшка и начал проситься к отцу.

— Сиди здесь! — остудила его пыл Милослава. — Нечего батюшке мешать. Потерпи, немного до дома осталось.

Через двадцать минут караван втянулся во двор и началась разгрузка. Как же все были счастливы вернуться домой! Не передать! Дуня без стеснений и от души продекламировала:

— Вот моя березка, вот мой дом родной! — и бросилась обниматься с дедом, ключницей и кто ещё под руку попал. Слова вырвались сами собой, и она даже не сообразила, что невольно повторила кусочек стихотворения Ивана Сурикова, который писал как будто про неё: «…вот свернулись санки, и я на бок хлоп! Кубарем качуся под гору в сугроб…»

Вечером, уже попарившись в баньке и переодевшись в чистое, все сидели за одним столом и наперебой рассказывали Еремею, как съездили.

Поездка на всех произвела впечатление, а воспоминания о ней почему-то казались чуть ли не приключением. Только Маша грустила, но не было уже в ней той боли из-за отказа. Котейка ли, следующий за ней по пятам, сумел изгнать из её сердца тоску или бросающий в её сторону пристальные взгляды Семен, время от времени подсказывавший в чем нуждается зверёк — неважно. Девчонка печалилась, но из губительной чёрной тоски выбралась, и этому все были рады.

На следующий день Милослава начала разбирать покупки с Василисой и обе удивлялись:

— Неужто нам на эдакое богатство денег хватило? — сомневалась боярыня, присев на скамью и поглаживая рулоны цветного шелка.

— Не хватило, — покачивал головой Вячеслав. — Это всё можно считать благодарностью посадника. Он не мог заплатить нашей дочери за работу, зато зело помог с покупками.

— Но это же целое богатство!

— Ну, во Пскове цены немного другие, но ты права! Алексей Васильевич постарался, чтобы нам дали царскую скидку на всё, что я пожелал купить.

— Вот оно как, — задумчиво покачивала головой Милослава. Дорого оценил посадник Дуняшкин труд! Не всякая мастерица за год столько заработает…

Ключница же дрожащими руками оглаживала рулоны с тканью, пробовала их на вес, что-то подсчитывала и смотрела на всех изумленно-счастливыми глазами. Наконец она присела и, довольно выдохнув, возбужденно воскликнула:

— Всем княжеские наряды пошьём! Да и сундуки новые пора заказывать, коли добро появилось. Все остаточки чин по чину в них сложим, душистой травкой проложим и святой водичкой окропим, чтоб домовой не лез туда.

Милослава одобрительно покивала:

— Веточки рябины сверху положи, чтобы зависть людскую отогнала!

— Положу, не сомневайся, лебедушка. Всё сделаю, как надо.

Боярыня улыбнулась и, поведя рукой на красное заморское полотно, сказала:

— А это тебе, Василиса. Пусть все видят, что мы тебя ценим.

Ключница всхлипнула, но тут же закрыла рот ладошками, а потом бросилась благодарить.

— Ну, полно, полно тебе! Не чужая ведь. Потом сядем, покумекаем, какой тебе наряд сшить и чем лучше изукрасить его.

Как-то незаметно женщины принялись обсуждать приданое Машиной наставницы Светланки, откладывать ткань для пошива нарядной одежды челяди и боевым холопам. Маленькая Ксюша крутилась рядом, собирая ниточки, раскладывая их по цветовым группам и пытаясь сплести из них косичку.

До сих пор тихо сидевшая Маша вдруг погладила её по беленькой головёнке и произнесла:

— Славная рукодельница вырастет!

Все умолкли, посмотрели на Ксюшу и заулыбались. Решено было оставить её в доме до весны, а потом отправить в имение Совиных. Раньше на этом Дуня настаивала, боясь, что малышку могут застудить, а она только-только перестала по ночам кашлять. Но после Машиной похвалы всё вдруг само собой решилось. Дед обещал переслать Совиным при случае весточку, что их младшенькая нашлась.

Дуня же, как только отошла от дороги и неотложных забот, села писать письма. Она подробно написала о поездке в Псков бабушкам Анастасии и Аграфене, чуть покороче, но зато в шутливом тоне и с массой картинок в письме, доложилась княжичу Ивану Иванычу. Выдохнув, Дуня потянулась, сбегала перекусить, размялась, а потом всё же вернулась к столу и написала Соломонии, что добрались до дома спокойно. Посидела, подумала и взялась писать благодарственное письмо Алексею Васильевичу за его участие в покупках. Вечером передала деду свои письма, чтобы он воспользовался княжескими гонцами, а он усадил её поговорить.

— Дунька, ты мне скажи, чего это Гришка Волчара ко мне с разговорами о Машке и Сеньке полез?

Дуня широко раскрыла глаза и даже присвистнула, за что ей дед погрозил пальцем.

— Даже не знаю, что тебе сказать, — подумав, протянула она. — Однажды Семён сказал, что с Маши надо иконы писать. А так я ничего не заметила…

— Хм. Иконы?

— Ну, это когда она ни жива ни мертва была…

— Прямо так?

— Да, деда, — Дуня нахмурилась. — Маша чуть сама себя не уморила, услышав отказ от Пучинковых. Для неё всё было очень серьёзно — и вдруг её выдуманный мир разрушили… Я не знала, что делать.

— Ты?!

— А кто, кроме меня, всякие травки знает? Да только нет трав от горя и нежелания жить.

— Хм, пожалуй. Ну так и чего Сенька?

— Он догадался подарить ей котёночка! Уж не знаю, где он его раздобыл, но если бы не его подарок, то Маша быстро угасла бы.

— А потом?

— В дороге они особо не общались, если ты об этом, — уверено доложила Дуня, но её глаза вдруг загорелись интересом, и она быстро добавила: — Наш волчок умничал, давая советы по уходу за котеночком, а Машка внимала ему, как будто он ей тайны великие открывал!

Еремей усмехнулся, огладил бороду. Дуня не сочла нужным говорить, что все женщины с уважением поглядывали на Семена, а Ванюшка чуть ли не трепетал, слушая науку о приручении животинки

— Ишь ты!

— А ещё он всегда провожал её взглядом, а она видела это. Я бы сказала, что как только она убеждалась в том, что он смотрит на неё, то становилась… — Дуня задумалась, подбирая подходящее определение тому, чему была свидетелем и не придавала значения, пока дед не спросил, — …нарочито безразличной.

— Вот оно как…

— Ага, — просияла боярышня, поняв, что всё это было непросто так.

— Значит, не зря ко мне отец Семёна подходил…

Еремей насупил брови, а Дуня насторожилась:

— Деда, ты не торопись решать Машкину судьбу. С ней надо осторожно, а то втемяшит себе что-нибудь в голову, нам не разгрести будет.

Еремей хмыкнул, подмигнул внучке и усмехнулся:

— И в кого ты такая разумница?

— В тебя, — тут же ответила Дуняша и обняла деда — Ванюшкины ухватки по манипулированию не прошли мимо неё.

— Это точно, — с радостью согласился он. — А насчёт Машки не волнуйся. Мы теперь высоко стоим, и женихи валом повалят. Волчье семейство тоже приподнялось, но не так, как мы, так что покочевряжимся.

— Князь их в думу ввёл?

— Не, им пока доверили каких-то новых воинов готовить, чтобы те умели в поле и в лесу воевать, в города проникать и в замках не теряться.

— Ого, — скромно отреагировала Дуня, никак не давая понять деду, что без её россказней о чудо-богатырях в её собственном понимании не обошлось. Княжич наслушался, загорелся и сумел донести до отца новые мысли о том, какими незаметными и умелыми могут быть воины. А как уж они там её идеи доработали и сделали реальными для жизни, ей самой хотелось бы посмотреть. Но семейка Григория Волчары — самая подходящая для вбивания воинской науки в молодых ребят, и они лучше всех её знают.

Еремей благодушно продолжал:

— По военной стезе им почёт, но с достатком скромно у них.

Дуня тяжело вздохнула, показывая, что понимает затруднения семьи Семёна. Им сейчас вкладываться и вкладываться, а когда будет отдача — неизвестно. Но, с другой стороны, их влияние растёт, и чем дальше, тем больше. Шутка ли, готовить волкодавов для князя!

— Да, к тебе они все с большим уважением, — довольно обронил дед. — При них никто не смеет слова худого о тебе сказать. Сабелька из ножен у них лихо вылетает… так-то вот.

— Ого, — Дуня приосанилась.

— Отец Кирилл снял послушание с Семёна, ещё когда вы в дороге были.

— Это я уже знаю, — покивала головой внучка.

— Скучать не будешь?

Дуня пожала плечами. Во-первых, ей некогда скучать, а во-вторых, Семёна она все равно будет чаще видеть, чем родного отца. Так что всё относительно.

— Деда, а что насчет турниров?

— О! — обрадовался Еремей и лицо его оживилось. Дуня даже заподозрила его в обретении статуса «болельщика» одной из команд. — Ты не представляешь, что у нас творится! Все на ушах стоят с этим клюшкованием, — совсем неправдоподобно возмутился дед. — Княгиня со своими ближними боярынями так развернулась, что теперь каждое воскресенье весь город собирается на берегах Можая*, чтобы смотреть битву команд. (*Москва-река)

— Ого! А церковь не осуждает?

— Осудила, — чинно согласился дед, мол, как не осудить, обязательно осудила, — но… — тут он хитро посмотрел на внучку, — наша Мария Борисовна поговорила с митрополитом и теперь у нас есть команда батюшек под стягом Николая Чудотворца и Георгия Победителя.

— Офигеть!

— Ну-ка! — Еремей тихонько ударил по столу. — Не смей поганить язык дрянными словечками!

— Ой, прости деда, не сдержалась! — Дуня быстро перекрестилась, глядя на икону и шепча слова покаяния, а потом нетерпеливо развернулась к деду: — Это что же получается, княгиня руководствовалась правилом: не умеешь остановить, то возглавь?

Еремей аж крякнул и весело посмотрел на Дуньку:

— Говорят, что именно так княгиня и сказала владыке. Она ещё многое говорила ему, и похоже, что убедила.

— Вот не зря я со всем уважением к Марии Борисовне, — важно произнесла Дуня. — Это очень умная и начитанная женщина.

— Княгиня, — поправил её Еремей, хотя сам только что тепло назвал её «наша Мария Борисовна». Так-то Дуняшке разрешалось именовать членов княжеской семьи, но злоупотреблять этим не следовало.

— Княгиня, — согласилась девочка. — Она прекрасно понимает нужды народа, и увеселение не должно быть отдано в руки скоморохов.

— Ты прямо как отец Варфоломей про скоморохов-то, — хохотнул Еремей.

— Ой, деда, ну ты скажешь! Нашему свет-Варфоломеюшке всё бы запретить, и чтобы все к нему на поклон, да с вопросом — нельзя ли ещё чего запретить?

— Дунька, не начинай! — хлопнул по столу Еремей. — И не тебе судить!

Боярышня быстро-быстро закивала и замахала руками, показывая, что сама не хочет вспоминать нехорошего человека.

— Вот что с тобой делать? — досадливо воскликнул дед. — Как ты не поймешь, что опасно так говорить, да и незачем, — боярин немного помолчал, но внучка смотрела на него с раскаянием и, смягчившись, он продолжил:

— Команд по Москве собралось много, даже торговые гости решили поучаствовать в забаве. На площади висит расписание и каждый день кто-то сражается, а в воскресенье лучшие из лучших бьются между собой.

— Ух ты, — сияя глазами, воскликнула Дуня. Не сдержавшись, подскочила, отбила победную чечетку, хлопнула в ладоши и гордо выкрикнула: — От мы каковы! Знай наших!

Еремей улыбался, а прибежавшая на топот ключница, заворчала, коря неугомонный нрав боярышни. Только лицо её при этом выражало гордость, мол, вот у нас Дуняшка какая!

— Все жители собираются в эти часы и волнуются за сражающихся, — с удовольствием продолжил рассказывать Еремей, — а потом расходятся по шатрам на площадях, чтобы обсудить увиденное.

— Так-так-так, — встрепенулась Дуня. — Ишь как всё деловито! Что за шатры?

Довольный произведённым эффектом, дед важно пояснил

— В воскресные дни по повелению княгини на всех площадях ставят шатры с горячими напитками и закусками. Угощение готовят княжеские и боярские слуги и соревнуются между собой. Люди знают об этом и стараются успеть везде попробовать медовухи, чтобы сравнить и своё слово сказать.

— Я не поняла — бесплатно, что ли, пробуют?

— Да какое там! Но кто ж пожалеет денег, чтобы попробовать княжеский мёд или пирог? И я тебе по секрету скажу: княжеский казначей прямо светится от довольства в эти дни.

Еремей вытянул руку вперед и демонстративно начал загибать пальцы по мере перечисления новых способов пополнения казны.

— Бояре арендуют место на площади, — один палец согнулся, — чтобы там поставить шатёр, который тоже арендуют у князя, — к первом пальцу быстро добавился второй.

— Княжьи слуги сами ставят его и приглядывают, чтобы добро не испортили, — третий палец присоединился к первым двум, показывая, что пригляд не вошел в стоимость места и аренду шатра. — Добавь к этим доходам налог с проданного за воскресный день, который не уменьшишь, если хочешь победить, — сложенные пальцы уже походили на кулак. — Потому что побеждает тот, у кого больше других выпили и съели. Подсчёт выручки и есть голосование.

— Голосование рублем! — воскликнула Дуня.

— Так и есть! Хитра и рачительна наша княгинюшка!

— Деньги не великие для княжьей семьи, но приятные во всех отношениях, — согласилась внучка.

Еремей рассмеялся. Знала бы егоза, как радуются бояре, когда в воскресный день их слуги делают наипервейшую выручку! Те же Плещеевы тысячами ворочают, а в воскресенье всей семьей идут в свой шатёр, покупают свою же медовуху с пирогами, а вечером нетерпеливо считают, сколько наторговали в шатре. А потом всей толпой идут слушать, сколько продано у других, и до драки доходит, если их кто-то опередил. Очень уж лестно высокородным боярам обойти князя хоть в малости и быть у всех на слуху!

— Как интересно! — просияла Дуня, услышав, что княгиня ловко всё устроила с турнирами. — А что про князя слышно?

— Воюет наш князь, и Иван Иваныч с ним, науку воеводы перенимает. Ты письмишко своё отправь ему через княгиню.

— Да когда я ещё к ней попаду?

— Завтра она ждёт тебя поутру. Через Наталию весточку передала мне.

— Ого, — только и сказала Дуня, а дед утвердительно кивнул. Нынче так получалось, что Дуняшке легче легкого попасть к княгине. Другие вынуждены задействовать связи, дожидаться серьёзного повода, а ей дозволено запросто приходить. Внучка не злоупотребляет, так о ней без напоминания всегда спросят, в гости зовут. Вот такие дела<strong>…</strong>

— Ты иди, матери скажи, что тебе завтра к княгине. Пусть приоденет тебя и Светланке накажет сопроводить.

— Ох, деда, не задерживаются у нас наставницы, — посетовала Дуня.

— Это точно, — хмыкнул Еремей. — Ты умудрилась даже старую деву без приданого выдать замуж!

Дуня вскинулась, чтобы сказать, что приданое они с мамой соберут Светлане, но дед отмахнулся:

— Ты вот что, замолви княгине словечко об Афанасии. Он рвётся на приём, да ему отворот-поворот дают.

— Афанасию надо к князю идти, — посерьёзнев, ответила ему внучка. — Пусть ждёт его приезда.

— Ишь ты, — удивился Еремей, — может, знаешь причину его нетерпения?

— То не моя тайна.

— Чё это? — опешил Еремей. — Даже деду родному не скажешь?

— Не можно, — строго отрезала Дуня.

— А я тебе сахарную голову отдам! Мне тут за кой-какую услугу притащили. Вот такенная! — дед развел руки шире стола, хотя голова была размером с мужской кулак, не боле.

— Я не подкупна, — грозно сверкнув глазами, возмутилась внучка, — но голову всё равно мне отдай! Я знаю, что из неё сделать.

— Знает она, — заворчал дед, — а ты знаешь, что Аксиньины игрушки плохо продаются? Зато про валенки всё время спрашивают, а ты Митьку с собой забрала.

— Аксинье покажу, как шапки интересные делать и лёгкие домашние тапочки. Ты не сказал, как дела у Даринки?

— А у этой шустрой девицы дела на диво хороши, — с удовольствием вспомнил о ней дед. — Я её к мастерицам Милославы посадил, так вместе у них хорошо ладится. Рукодельницы шьют и вышивают рубахи, рушники, настилы… много чего у них там, а Даринка всё обвязывает и лепо у них всех получается.

— А у деревенских как дела?

— Неплохо, — одобрительно произнёс Еремей. — Каждое воскресенье приезжают. Товар привозят и на турнир смотрят, но торг на спад идёт. Сейчас по всей Москве всякие-разные игрушки делают и продают. Если бы не подражатели, то мы все могли бы здорово подняться, но я не жалуюсь. Наши люди заработали и мы. Так что не буду бога гневить.

— Раньше-то зимой им даже копеечки не капало в суму. А диваны делают? Есть спрос?

— Делают, но тут тоже… — Еремей замялся, вспоминая неприятное столкновение с деревщиками. Он им прямо сказал, чтобы они не смели повторять его диваны, но те пошли искать защиты, и Еремею пришлось спорить с равными. Точнее, его обозвали худородным выскочкой, а огрызнуться не получилось. Не нажил ещё большого двора и дружины, чтобы зубы казать.

Дуня прекрасно поняла, что с мебелью произошло тоже, что с игрушками. Никаких авторских прав нет, только право сильного.

— Что с брусчаткой? — кусая губы от досады на расплодившихся подражателей, деловито спросила Дуня.

— Каждую неделю Фёдор присылает телегу с Якимкиными каменюками, а у меня уже другие бояре спрашивают для себя такое же.

— Дед, нам надо свой двор вымостить.

— Надо бы, — согласился Еремей. — Вот придёт весна, земелька высохнет и тогда…

Дуня слушала, кивала и зевала.

— Ну, чего сидишь? Иди к Милославе, реши с ней, в чём завтра к княгине поедешь.

— Угу.

Разговор с княгиней получился короткий. Мария Борисовна обрадовалась Дуне, ласково расспросила о поездке, взяла письмецо для княжича, а после одарила её серебряным набором для шитья. Сама княгиня выглядела оживленной и помолодевшей.

— Ах, Дуняшка, ты мне на удачу послана! — обронила она при прощании.

Дуня в ответ ещё раз поклонилась и поспешила на выход, пока не оставили её вместе с другими боярышнями что-нибудь вышивать. Машка-то расстроилась, что её не позвали иголочкой, сидя на маленькой скамеечке потыкать, а Дуня убегала из дворца, как будто за ней осиный рой нёсся. На обратном пути она забежала к деду в приказ, и попросив обождать Светланку в общей горнице, постучала.

— Деда, можно к тебе?

— Дуняшка? Заходи, заходи!

— Ой, Борис Лукич? Доброго здоровьичка тебе! — Дуня поклонилась дедову приятелю.

— Очень ты вовремя, внученька, — с усмешкой произнёс Еремей. — Тут к Лукичу Сенька Волк припёрся и полный короб бумажек перед ним вывалил. Говорит, что всё важное и требует детального рассмотрения.

— Э, а я при чём?

Дуня беззаботно улыбнулась и оглянулась на дверь, делая вид, что услышала, будто её зовут и надо срочно бежать, но из-за плотно прикрытой двери не доносилось ни звука, а два старых боярина выжидающе смотрели на неё.

— Надо было у Семёна спросить, что он там понаписал, — невозмутимо предложила она, но старики продолжили молчать и нагнетать. — У него там дельные записи, между прочим, — буркнула она, понимая, что косвенно признаётся в своем участии.

— Это понятно, что дельные, но почему он пришёл к Борису Лукичу?

— А, так либо к тебе, дед, либо к Борису Лукичу.

— Что и требовалось доказать! — воскликнул Репешок. — Еремей, я ж сразу руку твоей внучки учуял! Он как сказал мне, что принёс заметки по итогам своей поездки и это будет его ре-зю-ме*, так меня и осенило: твоей внучки ухватки.

(*есть мнение, что первое резюме составил Леонардо да Винчи примерно в этот же промежуток времени при поиске работы у герцога)

— Ну и что? — насупилась Дуня. — Толково же! Немного о себе, потом о лучших своих деяниях и на что претендует.

— Это да. Я зачитался. Всего-то на роль ловца претендует, а заметки об обустройстве всего княжества принес.

Дуня удивилась. Она думала, что Семён претендует на что-то новое и важное. Он с таким придыханием говорил о работе в разбойной избе и так старался подготовиться к разговору с Лукичом!

— Ну и чего тогда? — буркнула она, расстроившись за приятеля. — Ведь удобно, когда так… Сразу видно, чем боярич дышит и что от него ожидать.

— Не поспоришь, да только это как-то… — Репешок пошевелил пальцами, потом развёл руки, пытаясь объять необъятное, и не найдя объяснения, хлопнул ладонью по столу.

Дуня решила помочь ему:

— Борис Лукич, надо было сказать, что ты всё посмотришь, обдумаешь и на днях дашь знать, подходит он тебе или нет.

— Дожили, Потапыч, яйцо нас учит, — воскликнул дьяк.

Дуняша укоризненно посмотрела на деда и его приятеля, но сказала лишь:

— Пойду я, дел полно.

Старики поперхнулись, но покивали, и Дуня быстренько выбежала, забыв, зачем приходила. А Борис Лукич ещё долго обсуждал с Еремеем Потапычем заметки Семёна.

Интересным бояричем оказался молоденький Волк! Столько всего разузнал и, главное, никого не подслушивал, не пытал. Вся информация лежала на поверхности, а он всё собрал воедино и сделал такие выводы, что закачаешься. Он, конечно, не первый такой умелец, но у других уже бороды седые, а Сенька в возрасте новика. Не зря Гришка Волчара выделял его среди других сыновей и беспокоился о его судьбе. Даже не постеснялся пойти за советом пойти к прославившемуся мудростью отцу Кириллу.

— Так что, возьмёшь его к себе? — спросил Еремей.

— Ты же знаешь, что я его приметил ещё до всех этих бумажек.

— А твой сын не обидится?

— Устал я его уговаривать, — с досадой воскликнул Репешок. — Хочет землями владеть и в походы ходить, пусть. А Сенька сумеет поднять мой приказ высоко. Я чую это.

— Молод он.

— Так и я на покой не сейчас ухожу. Пяток лет ещё поруковожу, а там видно будет.

Дуня же спешила домой. Её как громом среди ясного неба осенило, зачем иноземцы закупают огромнейшее количество рыбьего клея. Вот как речь зашла о Семёне, так и громыхнуло у неё в голове. Он же разузнавал, что в принципе иноземные гости закупают на Руси и оказалось, что не так уж много чего. Точнее, список не велик, а объемы торговли растут год от года.

Про карлук же (рыбий клей) он узнал, что купцы потом продают его мастерам-мебельщикам, художникам, кондитерам и изготовителям бумаги. Вот последнее удивило Дуню.

В монастыре карлук наливали в чан с сырьем, но качественной бумаги все одно не получили. Казалось бы, вот они, все основные ингредиенты для маленькой мастерской — а желаемой бумаги нет. И главное, непонятно, почему чужеземцы берут именно карлук? Он для них дорог и проще бы сварить самим клей из сырья попроще. Там есть умельцы.

И только сейчас до неё дошло, что карлук нужен бумажным мануфактурам не для склеивания массы. Она же сама видела, что крошечные частички целлюлозы без клея хорошо сплетаются между собой под прессом, а его добавляют больше для подстраховки, чем из надобности. В монастыре до таких тонкостей дошли опытным путем.

Так для чего же иноземные мастерские по изготовлению бумаги закупают карлук?

А для придания глянцевости!

Свойства карлука меняются от степени его разбавления водой. Если его развести до состояния желе и как-то обмазать поверхность листа тонким слоем…

Дуня остановилась, чтобы подумать. Кистью нанести? Нет, долго. Брызгалкой? Нет-нет. До пульверизатора ещё никто не додумался. Она хлопнула себя по лбу. Окунают листы в раствор и быстро вытаскивают. Причем листы должны быть уже спрессованы и высушены, чтобы желейная масса лишь скользнула по уплотненной поверхности, создав тончайшую пленку. Потом повторить процесс сушки, развешивая листы на веревках. И что получается? А то, что на Руси производство бумаги всего лишь не доводят до конца!

— Надо попробовать.

— Чего попробовать? — не поняла стоявшая рядом Светланка.

— Да так, идейка у меня появилась.<br> Дуня поморщился и яростно почесала кончик носа, ворча, что какая-то пылинка щекочет его.

— Ох, боярышня, богата ты на идеи! Даст бог, и у меня такие же детки будут, как ты.

— Будут, ещё лучше будут! — воскликнула Дуня, разворачиваясь к этой спокойной и доброй женщине. — Ты у нас умница и сумеешь воспитать их.

— Мы с Афанасием, — поправила её Светланка.

Дуня согласно кивнула, хотя твердо знала, что как только приедет князь, то Афанасий попросится на поиски рудника. Надо бы поторопить их со свадьбой, а то не успеют пожениться, а жизнь их раскидает и будут оба до старости кручиниться, да жалеть, что упустили момент.

Дуня уже изучила боярина Афанасия. Он из тех, кто не может усидеть на месте. А рудник этот он выстрадал и найти его — для него дело чести. А когда найдёт, то вновь куда-нибудь поедет. Очень уж он любопытный, а другого дела кроме, как по миру с поручениями ездить, не знает.

Дуня посмотрела на Машину наставницу. Подозревает ли она, какого непоседу выбрала себе в мужья? А, впрочем, кто знает, может, так лучше будет для обоих. Всё-таки Светлана привыкла к определенному образу жизни и ей сложно будет подлаживаться под привычки мужа. А так намилуются, насытятся друг другом — и расстанутся на несколько месяцев, а потом он вернется и вновь любовь, как в первый раз.

И ведь Дуняшка оказалась права. Вручил-таки Афанасий мешочек князю, как только тот вернулся из похода. А у Ивана Васильевича глаз цепкий и он сразу углядел странную вышивку. Заинтересовался, велел перерисовать на бумагу. Афанасий только глазами лупал, но бросился в ноги, прося дать ему возможность довести поиск рудника до конца. Оставил жену под присмотром матери и подрастающего сына. Она даже не успела сказать ему, что на сносях.

У Дуняшки всё время находились какие-то важные дела, и она даже не заметила, как отступила зима, а по дорожкам побежали весенние ручейки. По возращении из Пскова мама затеяла обустройство дома, и дочери были главными вдохновительницами переделок.

В каждой комнатке теперь стояла мебель, окна были расширены и закрыты двойными рамами со слюдой. Дед ворчал, что такие дела в холода не делаются, что денег не напасешься на излишества, но женщины были неумолимы. Пришлось ему сдаться, а то ведь в бабьем царстве в каждом закутке появились всякие приятные мелочи, а на мужскую половину перестали передавать уютные штучки. Даже Ванюшку пришлось подключить, чтобы Дуня не забыла придумать новинки для обустройства любимого дедушки.

Но ремонт кончился, а боярин Еремей ворчать не перестал. Всё так ладно в доме сделалось, что он теперь переживал, что баб летом в имение не вытолкать будет.

И как он мог скучать по ним о прошлом годе? Не ценил тишину и покой, а сейчас ступить некуда, везде что-то стоит из нужного, кто-то крутится под ногами, постоянно шумят и чем-то вкусным пахнет, а ему каждый раз напоминают о советах лекарки по питанию. Только в приказе тишь да благодать, все шуршат, возражений не имеют…

Дуняша еле успевала поворачиваться. Обустройство дома отбирало много сил. Всем хотелось чего-то особенного, и Дуня предлагала, но загвоздка была в том, что дом был мал для всех! Но ничего, обустроились.

Боярышня же выпросила денег на покупку корыт и резаков с толкушками. Это потребно было для подготовки сырья для бумаги. Потом собирала само сырьё. Самым дорогим в её экспериментах был пресс и… она вынуждена была отказаться от него. Зато сетку на рамочке заказала. А дальше пришлось просить помощи у Гришки. Он сидел, тренировал мальцов и стучал колотушкой по размякшему сырью.

Остальное Дуня делала сама. Ей было интересно самостоятельно воспроизвести весь процесс бумагоделания. Она выдерживала сырьё, пока не появлялся нужный запах, поднимала его на сетке, искала место, где можно высушить первые листики. Вместо пресса использовала всякий хлам, положенный на старый воинский щит. Сначала Дуня хотела использовать гладкое медное блюдо, но ключница как увидела, что боярышня собралась грузить на блюдо камни, то вой подняла. Пришлось подменить блюдо щитом.

В таких условиях сложно было понять, получается что-то дельное или нет. Дуня даже думала сдаться и съездить в монастырь, чтобы продолжить эксперимент над уже готовыми листами. Но устыдилась. Если она не может ничего сделать по уже известному рецепту, то нечего думать об успехе при дальнейшем эксперименте.

Попробовала ещё раз — и получила такую же бумагу, какая делалась у игуменьи Анастасии. На вид полученные листы были хороши. Из-за тщательно отобранного сырья они были даже белее монастырских, но писать на них было всё так же сложно. Слишком уж впитывала эта бумага чернила и начертанные на ней буковки расплывались до неузнаваемости. Настало время последнего этапа, до которого додумалась Дуня.

В дело пошёл карлук и… боярышня всё-таки получила бумагу, которую в этом времени считают качественной! Высушив всё на верёвках, она с большим удовольствием приступила к дальнейшей работе.

Быстро собрав всё в стопочку и разрезав её на листы подходящего размера, сшила тетрадь и помчалась к княжичу договариваться о совместном деле. Да-да, никаких взрослых владельцев, только Иван Иваныч и Евдокия Вячеславна!

Еремей Профыч как раз собирался вывозить всё семейство в имение, как его вызвал к себе князь, чтобы сообщить о Дуниной инициативе и его одобрении.

Не успел Еремей Профыч удивиться, как к Маше посватался Семён Волк.

И вот тут всё семейство задумалось, начало учитывать родовитость, достаток, перспективы, покровителей и количество имеющихся холопов.

Неизвестно, сладилась бы помолвка или нет, но вскоре Сенька притащился к воротам весь израненный и упал, простонав, что хочет умереть на Машиных руках. При этом Дунины руки ему не подошли, и он даже умудрился пнуть её носком сапога, когда она подбежала к нему. Но вцепиться в жидкую бороденку приятеля не успела из-за Машки. Та коршуном налетела на страждущего, желая спасать, лечить, жалеть, кормить, сказки рассказывать… Дуне только и осталось ворчать, что это Маше надо было учить лекарское дело, а не ей.

Но новости не ограничились помолвкой Маши и Семёна: Мотя Совина с дворовой девчонкой сбежала от отца к Дорониным.

Не заладилось у неё с отцом. Савва как отошёл от горя, то сразу взялся искать себе новую жену, чтобы та приняла в свои руки хозяйство. Сам же усердно начал тренироваться, чтобы поскорее набраться сил и пойти в поход.

Как Мотя не убеждала отца, что сама справится по хозяйству, не поверил. Да и жалел её, считая, что не надо ей взваливать на себя неподъёмный труд. А Мотя поняла, что если останется, то погибнет. Пусть даже мачеха окажется достойной женщиной. Мотя хотела учиться, пробовать свои силы по своему разумению и быть похожей на Дуню. Вот и рванула в город, как только подсохли дороги, а с ней увязалась челядинка, ставшая подруженькой.

Хорошо, что Доронины не успели отправить к отцу Ксюшу! Боярыне Милославе пришлось объясняться с отцом Варфоломеем и целовать крест, что не обидит девочек. А когда Савва примчался, то он даже особо ничего говорить не стал, а лишь передал дочерям в платочке сохранившиеся материны украшения, да попросил прощения, что не уберёг семью.

Мотя разрыдалась и даже засомневалась в правильности своего поступка, а вот Ксюша испугалась, что её заставят уехать. Но настал вечер, все легли спать, а утром уже некогда было печалиться. У Дорониных всегда шумно и суетно, постоянно затевается что-то новое и интересное.

Как потеплело, дружной толпой отправились в имение, а там кипела жизнь. Крестьяне наново отстраивались, да по-новому планировали дальше жить. Часть семей собиралась подписать ряд с боярышней Евдокией и исполнять её мебельные задумки, другие семьи сосредоточились на выпасе животных. Боярыня твердо обещала выкупать всё молоко у них, будь то коровье или козье. А ещё в деревне появился спрос на овечью шерсть. Вот пара семей и решила заняться овцами. Остальные сельчане решили валять шапки, валенки, одеяла. А сеять и держать огород отныне только для себя.

Мастерицы Милославы никогда без дела не сидели, вот и этим летом продолжили ткать, шить, вышивать, вязать, да набранных в боярский дом девочек обучать своему искусству. Из Пскова пришла весточка, что иноземцы спрашивают кожаные жилеты и тегиляи. Но пока на всё не хватало рук.

Младшая боярышня столько всего придумала, что казалось, жизни не хватит всё исполнить, но глаза боятся, руки делают. Работали с льняным и крапивным полотном, пробовали ткать хлопковое и шерстяное. Из кожи кроили сидушки на диван и стулья, из самых простых шкурок шили себе нарядные шубки, из тонкой козьей шерсти скрутили нить, думая зимой начать вязать красивые платки. А кое-кто из мальчишек увлекся плести из веревок подвесные креслица, и хозяева многих садов уже хвастались подобной новинкой. Никогда ещё столько интересного не приходилось делать, а ещё были валяные игрушки и украшения, обвязка рушников и белья для постели.

Вскоре дворовые девки занялись сырами и консервацией, а Фёдор отправлял подростков осваивать болотные земли, снаряжал караваны в тёплые земли, чтобы закупить там зерно, редкие сушёные фрукты да иные диковинки. В имение потянулись новые крестьянские семьи, желая поселиться, но даже с ними рабочих рук всё равно не хватало. Жизнь у Дорониных била ключом и скучать некогда было.

Дуняша часто ездила в город, чтобы приглядывать за производством бумаги и давать мастеру новые задачи. Очень увлеклась она этим делом и не заметила, как лето пролетело, а потом начались зимние турниры, в которых она вместе с княгиней приняла деятельное участие, выводя их на межгородской уровень… и как-то ещё год пронёсся.

Время мчалось, а дел всё больше и больше становилось. Не успела Дуня оглянуться, а Семён Волк уже возглавил Московский разбойный приказ. Репешок Борис Лукич никуда не ушёл, а стал главным над всеми разбойными приказами, которые теперь были в каждом городе и подчинялись не местному воеводе, а ему.

Маше пошёл уже вот-вот четырнадцать будет, и её подружки завидовали, как складывалось у неё с Семёном. Видный он стал и важный, а ни на кого, кроме неё, не глядел. Девицам такого же жениха хотелось, наверное, потому, что Семён у всех на слуху был. О нём часто писали в новостных листках, как он самых злых татей ловил. Эти листки всегда лучше всех продавались и не раз княжичеву печатнику новостей приходилось повторять тираж.

Пока что еженедельное печатание сотни листков с новостями было забавой, но в других княжествах крепко завидовали этой придумке, а поделать ничего не могли. Не знали, как всё это делается, но ведали, что дорогая эта забава.

Что же касаемо завидующих Маше девиц, то они подвинули бы тихоню, но опасались её сестры с белобрысой подруженькой. С этими боярышнями предпочитали дружить.

Младшей Дорониной неизменно покровительствовала вся княжеская семья, Полуэктовы, Кошкины, Волчара, Палка и… да кто только не покровительствовал! Никакое новое дело без Евдокии не начиналось. А всё потому, что либо она придумала это новое дело, либо её просили что-то придумать для продвижения своей давнишней мечты — и она всегда находила сильные и полезные стороны у, казалось бы, глупой, детской мечты. Так что в Кремле всякий её знал и первым спешил поклониться, а она не чванилась, всегда улыбалась в ответ или шутила. Вот и сейчас:

— Уж не потерялся ли ясный сокол среди шумных московитов? — насмешливо спросила она у парня, растерянно озиравшегося во дворе Кремля и рассмеялась, увидев, как он покраснел.

— Какая прелесть! — она умильно сложила руки на груди, вгоняя молодца в пунцовый цвет. — Ты, наверное, приехал отметиться в разрядном приказе? Давай я тебя провожу, а то на такого стесняшку найдутся злые гусыни и уволокут к себе в теремок.

Послышался смех и предложение своей кандидатуры в провожаемых смешливой боярышней.

Евдокия погрозила кулаком насмешникам, помогла глянувшемуся ей новику поставить отметки без очереди и пожелав удачи, убежала. Через минуту она забыла о нём, а он всё стоял и смотрел ей вслед, улыбаясь, как дурак.

Не про тебя боярышня, не глазей, — раздался голос позади.

— А кто это?

— Внучка думного дьяка Доронина.

«Так вот ты какая, Дуняшка, ангел-хранитель наш».