© Ворфоломеев А.А., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

В провинциальном городке моего детства ветераны Великой Отечественной войны ещё не воспринимались, как нечто исключительное. Было их много, парадные колонны на 9 мая и 7 ноября ходили большие. Однако жил с нами по соседству ветеран, который всё же выделялся на общем фоне. Сколько я себя помню, звали его все «дядя Саша». Недаром же говорится в народе, что «маленькая собачка – до старости щенок». Так и дядя Саша. Ни у кого и мысли не приходило, чтобы назвать его Александром Ивановичем. Маленький, улыбчивый, вечно приветливый и дружелюбный.

Была и ещё одна деталь, отличавшая его от остальных участников войны. Но об этом я догадался чуть позже, когда подрос и научился разбираться в наградах. Различать боевые и юбилейные, и так далее. Разумеется, наиболее почетной считалась «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Несколько награждённых ей имелось и в нашем районе, однако лично мне не довелось с ними встречаться. Не помню также кавалеров орденов Славы и Красного Знамени. Зато доподлинно знаю, что из более младших по статусу наград фронтовиками особенно ценились орден «Красной Звезды» и медаль «За отвагу».

В этом плане ничем исключительным дядя Саша похвастаться не мог. На левой стороне его потертого чёрного пиджачка, в верхнем ряду, красовались всего пять боевых наград. Первая, по счету, и третья были всем известными медалями «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». А вот между ними, на матерчатой пурпурно-золотой ленте висела никем прежде не виданная бронзовая шестиконечная звезда, каждый луч которой оканчивался завитком взвихренного металлического пламени. На лицевой стороне по кругу шла отчеканенная надпись: «De geest overwint». Ни у кого в городе больше таких не было.

И вот, как-то раз, набравшись смелости, я обратился к ветерану с вопросом:

– Дядя Саша, а что это за награда? Очень необычная.

– Эта-то? – хитро прищурился старичок. – Это голландская «Звезда Сопротивления за Восточную Азию в 1942–1945 гг.»!

– Ничего себе!!! А за что вам её дали?

– О-о-о! Это долгая история.

– А расскажете?

– Отчего нет? Если время будет, то захаживай. Чайку попьём, побеседуем. Мне всё равно особо делать нечего. Скучно-то вечерами. Да и пережитым поделиться охота. Только, смотри, потом не морщься. Мы, старики, знаешь ли, болтливы…

Так я стал частым гостем у дяди Саши. И ничуть о том не пожалел. История его жизни оказалась настоль необычна, что и впрямь напоминала сюжет настоящего авантюрного романа. Причем, как некогда было модно замечать, «рассказанного им самим».

Саша Ли ехал на войну. Эшелон дробно постукивал на стыках рельс, а за приоткрытой дверью теплушки всё проносился и проносился унылый осенний пейзаж, перечёркнутый косой сеткой дождя. Голые, сбросившие листву перелески, крытые соломой домишки маленьких деревенек, раскисшие стога сена, нахохлившиеся грачи и снова степь, степь, степь.

Саша, зябко передёрнув плечами, натянул посильнее на остриженную под машинку голову пилотку, заботливо укутал ноги длинной полой шинели и в очередной раз бросил взгляд в глубь вагона. Разве мог он ещё совсем недавно помышлять о подобной судьбе? Невольно в памяти всплыли яркие, но уже словно подёрнутые патиной, картинки выпускного вечера и той роковой ночи, самой короткой в году. Одуряющий запах черёмухи, дружные песни над привольно раскинувшимся Доном, сияющие глаза нарядных девчонок. Каким прекрасным казалось тогда будущее! Однако судьба приготовила им совсем иные университеты.

Остальные солдаты дремали, стараясь с максимальной пользой для себя использовать каждую минутку свободного времени. Не спал лишь сидевший неподалёку старшина Брагин – высокий, сорокапятилетний мужчина, с аккуратно подстриженными и залихватски подкрученными кверху усами. Отворив сизо-серую дверцу буржуйки, он подбросил в рдяно алевшее нутро печки пару чурок, после чего удовлетворённо хмыкнул, потёр свои костистые, мозолистые ладони друг о друга и принялся обстоятельно сворачивать цигарку.

Вообще со старшиной им повезло. Призванный из запаса и хлебнувший солдатского лиха ещё на фронтах империалистической войны, Брагин оказался лёгким, весёлым и неистощимым на шутки и любые выдумки человеком. И мастером на все руки, к тому же.

Улыбнувшись, Саша вспомнил, как старшина учил его в первый раз мотать обмотки. Заметив растерянное лицо новобранца, Брагин взял в руки узкую матерчатую ленту и сказал, усмехаясь в усы:

– Что, сынок, не ведаешь как энти голенища примерить?

– Да, знаете, раньше не приходилось с ними сталкиваться.

– Не робей! Вмиг научим! Только, чур, уговор такой – показываю один раз. Поэтому, советую ворон не считать. Портянки-то, хоть, умеешь мотать?

– С этим проблем нет!

– Уже лучше. Значится, процесс такой. Первым делом, мотаешь на ногу портянку. Затем обуваешь ботинок. И что мы имеем в итоге?

Рассказывая, старшина ловко проделал все вышеупомянутые операции, так что теперь его вопрос не пропал втуне.

– А имеем мы весьма неприглядную картину. Видишь, насколько портянка из ботинка торчит? И, тем самым, на корню губит облик сознательного бойца Красной армии! Вот для недопущения подобного безобразия нам и требуется обмотка. Берёшь её, родимую, в руку и начинаешь мотать, так, чтобы первый виток прихватил край ботинка. И неторопливо, но уверенно поднимаешься вверх. Сначала витков пять затяни потуже, остальное мотай послабше. Смотри, не переусердствуй, а то голень передавишь. Ну и в конце прихвати обмотку тесёмочкой и готово!

Действительно, наука оказалась нехитрой. А скольким иным, казалось бы незначительным, но оттого не менее необходимым мелочам солдатского быта обучил Брагин вчерашнего школьника! И всё с неизменными прибаутками и дружеским похлопыванием по плечу. Вот и сейчас, перехватив взгляд молодого солдата, старшина подмигнул и поинтересовался:

– Ну что, Санька, привык к военной жизни?

– Так мы ж ещё не воевали!

– И, слава богу. Успеешь пороху нюхнуть. Какие вы молодые – горячие. Всё подвиг норовите совершить. Чай, со школы в Испанию убегал? Или в Шанхай? Тебе небось по духу ближе, а?

25 декабря, в четыре часа дня, в порту Тамани началась погрузка 827-го горнострелкового полка на суда Керченской военно-морской базы – восемь торпедных катеров, два сторожевика и двадцать рыболовецких сейнеров. Совершенно некстати полил холодный проливной дождь. Осторожно шагая по скользким деревянным сходням, Саша Ли старался не думать о том, что ждёт его впереди. Отвратительная погода окончательно испортила настроение напряжённым до предела солдатам. Дождевые капли с шумом барабанили по каскам, тонкими струйками стекая на плечи стёганых ватников, выданных взамен привычных долгополых шинелей.

– Этак мы совсем промокнем! – сказал Саше Виктор Леонов – широкоплечий крепыш, с простым и открытым лицом. – А если ещё и мороз ударит?

– Не горюй, – усмехнулся Ли. – На берегу, пожалуй, жарко будет!

– Наверное, – кивнул Леонов, переводя разговор на другую, по-видимому, горячо интересовавшую его тему. – Слушай, Сань, а ты боишься?

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Я отчего-то верю, что нас не убьют.

– Тьфу на вас, окаянные! О чём разговор затеяли! – в сердцах выругался устроившийся по соседству солдат, в котором Саша, с радостным недоумением, сразу узнал Брагина.

– Товарищ старшина! А вы какими судьбами здесь? Ведь в первый эшелон, пожилых, говорили, не брать.

– Должен же кто-то за вами, мокрохлюстами, приглядывать! Для меня, может, товарищ капитан лично исключение сделал. «Дозволяю, потому как ты, мол, Брагин, сурьёзный и ответственный боец»! И машинку, вон, какую выдал. Не чета вашим «трёхлинейкам»!

И старшина с гордостью продемонстрировал Саше и Виктору висевший на груди новенький ППД.

– Ну, отец, – заговорщицки ухмыльнулся Леонов. – С такой артиллерией ты просто обязан сам Керчь взять!

– Вы у меня зубы не скальте! – шутливо погрозил пальцем Брагин. – А лучше и впрямь под боком держитесь. Авось не пропадёте. Я, чай, с четырнадцатого года в окопах вшей колочу!

Наконец погрузка была окончена. Разместившиеся на крохотных судёнышках солдаты терпеливо ждали наступления темноты. Разносившиеся то тут, то там разговоры постепенно затихли, словно притушенные льющимися с небес потоками воды. Ближе к вечеру, по распоряжению политрука Бурцева – комиссара первого отряда, разнесли сухой паёк – хлеб и банки консервов. К еде практически никто не притронулся, а вот прилагавшиеся к ней фляги со спиртом вызвали среди иззябших десантников радостное оживление. Любая возможность согреться шла сейчас в дело.

Тем временем промозглый ветер усилился и, в придачу к проливному дождю начали срываться снежные заряды. Видя серьёзное ухудшение погоды, старший лейтенант Керченской ВМБ Литошенко решил не ждать другие отряды, которые ещё не закончили погрузку, а немедленно выходить в море. В полной темноте флотилия катеров и сейнеров покидала Тамань.

Азовское море встретило их самым настоящим штормом. Ревел ураганный северо-западный ветер, крутые волны заливали палубы. Вдобавок ко всем этим напастям многих пехотинцев стала одолевать морская болезнь. Те, у кого уже не было никаких сил терпеть, рвали прямо себе под ноги. Благо дело, перехлёстывающие через планшир волны смывали всё начисто.

К побережью Керченского полуострова отряд Литошенко добрался ранним утром следующего дня. Поскольку торпедные катера, сбросившие флотский десант у Старого Карантина, попали под жесточайший обстрел немцев, то старший лейтенант приказал идти к резервному пункту высадки – Камыш-Бурунской косе. Первыми, к её пологим берегам устремились четыре сейнера со штурмовой группой капитана Чубарова. Однако вплотную приткнуться к берегу они не смогли.

– За мной, ребята! – выдернув из кобуры угловатый «маузер», закричал командир и, показывая личный пример, первым прыгнул за борт, погрузившись по пояс в кипящую воду. – За Родину!

– Ур-р-ра!!! – взревели солдаты и с винтовками наперевес посыпались с сейнеров.

Немцы пока огня не открывали. Крепко сжимая карабин в обеих руках, Саша Ли выскочил на пляж, в горячке не обращая внимания на промокшие ноги. Под подошвами ботинок с хрустом ломалась ледяная корка, сковавшая прибрежный песок. В ушах частыми толчками гулко стучала кровь. Пробежав несколько десятков метров, Саша упал за дюну, поросшую камышом, и огляделся. Рядом, вздымая тучи песка, бухнулся Леонов. По разгорячённому лицу его стекали струйки пота.

– Ну вот, я же говорил, что жарко будет! – отдышавшись, пошутил Саша.

Витька открыл было рот, но тут же закрыл его, поскольку откуда-то спереди донёсся голос Чубарова:

– Давай, давай! Нужно захватить пристань, пока они не опомнились!

Подстёгнутые этой командой, молодые бойцы вскочили на ноги.

– Подождите, хлопчики! Не бегите так шибко! А то я за вами не поспеваю! – рысью подбежал к ним запыхавшийся Брагин.

– Скорей, батя! – подмигнул Саше Леонов. – А то Керчь без твоей пушки возьмём!

Операция развивалась успешно. Воспользовавшись растерянностью противника, штурмовой отряд сумел быстро занять пристань судоремонтного завода. По сигналу капитана Чубарова – красной ракете – прямо к ней подошли суда с основными силами 827-го горнострелкового полка. Плацдарм на берегу расширялся. Только тут немцы опомнились (а может – подтянули резервы) и открыли шквальный огонь из пушек и миномётов.

С пронзительным, леденящим душу свистом, первые снаряды начали рваться на берегу, взмётывая к небу фонтаны перемешанного с чёрным дымом песка. Как Саша ни ждал этого момента, он невольно замер на месте, завороженно глядя на страшную симфонию смерти.

– Чего рот раззявил? Пригнись! – сердито стукнул Ли кулаком по каске Брагин.

Очнувшись от наваждения, Саша кубарем скатился в заблаговременно отрытый окопчик.

– Перезаряди, – посоветовал старшина. – Сейчас они попрут.

Усиление активности немцев не ускользнуло от нашего командования. Следуя указаниям своих корректировщиков, с берегов Тамани открыл огонь корпусный артполк. Со стороны моря коротко затакали орудия наших сторожевиков. Тем не менее немецкая пехота пошла в атаку.

Заметив приближающиеся короткими перебежками фигуры в серых шинелях, Саша лихорадочно припал к прицелу.

– Не торопись! – осадил его старшина. – Нехай они поближе подойдут.

Больше он ничего не успел сказать, потому что пулемётная очередь, прошившая бруствер окопчика, заставила обоих инстинктивно припасть к земле.

– Тьфу, сволочи! Все очи запорошили! Давай, Санька, зададим им жару!

Остальные слова старшины потонули в какофонии боя. Испытывая странный мандраж, Саша ловил на мушку перебегавших немцев и механически жал на курок. Рядом, скупыми очередями огрызался автомат старшины. Чуть поодаль нестерпимо грохотал наш ПД. Вокруг продолжали рваться немецкие мины и снаряды, истошно орали раненые, кто-то звал санитара.

Оборону на плацдарме возглавил майор Шариппа. Но не успел он прийти в передовые окопы, как пуля немецкого снайпера сразила отважного майора. Командование принял комиссар Шагинян.

– Соедини меня с комдивом, – приказал он связисту.

– Здравия желаю, товарищ полковник. У аппарата – батальонный комиссар Шагинян. Командир полка убит. Обстановка напряжённая, но, думаю, выстоим. Ждать ли ещё сегодня подкреплений?

– Держись, комиссар! – сквозь треск помех донёсся голос полковника Зубкова. – Без подмоги не останетесь. Основные силы дивизии планируем переправить завтра, а пока к вашему плацдарму направляем третий десантный отряд. Ждите, морячки обещали скоро управиться!

Корабли третьего десантного отряда подошли к Камыш-Буруну под непрерывной бомбёжкой самолётов противника, около часа дня. Ставившие дымовые завесы юркие торпедные катера оказались бессильны. От прямого попадания авиабомбы одна из барж затонула, а орущие люди оказались в ледяной воде. Те из них, у кого ещё были силы, поплыли к берегу. Всего, с третьим отрядом, на плацдарм прибыли немногим более пятисот десантников. Но и они сумели внести свою лепту в оборону.

К концу дня Шагинян подвёл предварительные итоги. С учётом трёх волн десанта под его командованием оказались две тысячи сто семьдесят пять человек. Практически все они были из 827-го полка.

На следующее утро шторм настолько усилился, что ни о какой отправке подкреплений не могло быть и речи. Однако и немцы, несмотря на постоянные атаки, сбросить десант в море не могли. Основная их группировка находилась у Севастополя, а на Керченском полуострове помимо плацдарма у Камыш-Буруна советские войска высадились ещё и у мысов Зюк, Тархан и Хрони.

Для Саши Ли весь день 27 декабря спрессовался в сплошной звеняще-лязгающе-грохочущий клубок. Он бежал, стрелял, бросал гранаты, пел, матерился. Столкнувшись в одном окопе с Леоновым, они поначалу не узнали друг друга и от неожиданности рассмеялись. Оба чумазые, закопчённые, полуоглохшие. У Витьки на скуле багровела запёкшаяся царапина – след от осколка. Саша был пока цел и невредим. Лишь однажды вражеская пуля вырвала клок ватника у него на плече да близким разрывом бомбы откинуло в сторону.

Другим везло не так сильно. Хуже всего приходилось тяжелораненым. Их попросту некуда было эвакуировать. Легкораненые после перевязки сами становились в строй. Люди прекрасно понимали, что если некому будет держать оружие, то их попросту сметут.

Помимо вражеского огня десантники страдали от холода и невозможности обсушиться. На простреливаемом насквозь плацдарме негде было развести огонь, не привлекая внимания противника. Другим врагом, хотя и не таким серьёзным, был песок. Казалось, он проникал повсюду – сыпался в голенища, попадал за шиворот, хрустел на зубах. Но солдаты держались.

Помогала им в этом и погода. Бушевавший весь день шторм, к вечеру утих. Сразу же в портах Тамани закипела лихорадочная работа по подготовке очередных подкреплений. К утру 28 декабря корабли Керченской военно-морской базы сумели доставить к Камыш-Буруну основные силы 302-й горнострелковой дивизии. Теперь власть на плацдарме крепко взял в свои руки полковник Зубков – громогласный, розовощёкий здоровяк.

– Молодец, комиссар! – пророкотал он, крепко обнимая измученного Шагиняна. – Хвалю! Завтра же пошлю на тебя представление в штаб армии. Да и люди твои – герои. Приготовь списки отличившихся. Спасибо за удержанный плацдарм! Ну а мы, пожалуй, попробуем наступать!

Основания для подобного оптимизма у полковника были. Число бойцов, сконцентрировавшихся под его командованием, уже превысило одиннадцать тысяч человек. И это, не считая тяжёлого вооружения! Ощутимая сила. Кроме того, в течение дня Зубков получил совершенно неожиданное подспорье.

В ночь с 28 на 29 декабря к пристани Камыш-Буруна подошли корабли Черноморского флота и начали высадку солдат 105-го отдельного горнострелкового полка. По первоначальному плану операции они должны были действовать на самостоятельном плацдарме в районе горы Опук. Однако из-за ухудшения погоды и несогласованности действий командования десантироваться там не удалось. В конце концов, многострадальный отряд был перенаправлен на плацдарм 302-й горнострелковой дивизии. Полковник Зубков сразу подчинил вновьприбывшие части себе.

– Так мы же из другой армии! – вяло оправдывались командиры десантников.

– Что?! – крутнулся на каблуках полковник. – Это у горы Опук вы были бы из сорок четвёртой армии, а здесь – из нашей, пятьдесят первой!

На следующий день, дивизия начала наступление в направлении деревни Султановки. Сопротивление немцев значительно ослабло, а потом и вовсе прекратилось. По всему фронту противник откатывался с полуострова. Вовремя установив это, Михаил Константинович Зубков организовал энергичное преследование и 30 декабря 302-я горнострелковая вступила в освобождённую Керчь.

На первых порах Саша Ли даже не осознал значительности момента. Вместе с Витькой Леоновым и старшиной Брагиным они устало брели, в походной колонне по разбитому снегу, когда впереди показались зияющие чёрными бельмами окон полуразрушенные городские дома. На улицу высыпала радостно гомонящая толпа местных жителей, а на одном из зданий горделиво полоскался ярко-алый стяг.

– Санька! – протерев глаза, во весь голос заорал Леонов. – Керчь наша!!! Ура!

Сильным толчком он сшиб Ли в придорожный сугроб и сел на него сверху. Извернувшись, тот ловко перебросил Леонова через голову, и оба принялись, в обнимку, кататься по земле, восторженно крича и обсыпая друг друга пригоршнями снега. Взглянув на молодёжь, Брагин улыбнулся и украдкой смахнул набежавшую слезу. То тут, то там солдаты палили из всех стволов в воздух.

Наступление продолжалось.

Надо, впрочем, заметить, что Саше Ли немногим ранее Керченского десанта уже доводилось принимать участие в другой весьма ответственной боевой операции. Произошло это следующим образом. Ещё в октябре месяце, когда он находился в запасном стрелковом полку в Ростове, туда же прибыли катера и материальная часть только недавно сформированного в Москве 14-го отряда водного заграждения. То было весьма любопытное соединение, возглавляемое легендарным впоследствии майором Цезарем Львовичем Куниковым. На укомплектование 14-го ОВЗ шли мотористы, водолазы и другие специалисты довоенного ОСВОДа («Общество спасения на водах»). Из фондов этой же организации взяли и двадцать один катер – деревянные небронированные полуглиссера НКЛ и ЗИС, на скорую руку вооруженные авиационными и станковыми пулеметами. Куников планировал установить на них ещё и ротные минометы калибра 50 мм, но времени для этого уже не оставалось. Отряд отправился на фронт 12 сентября 1941 года. Первоначально его планировали использовать на Днепре, однако уже в пути колонну грузовиков, нагруженных катерами, минометами и иным имуществом, перенаправили в Ростов-на-Дону. Там, в далеко не всегда спокойных водах мелководного Азовского моря, и начались боевые будни 14-го ОВЗ.

Действовал отряд в основном по ночам. Да и было бы странно ожидать иного от крошечных деревянных судёнышек, способных пострадать даже от винтовочного огня противника. Поэтому, вполне естественно, у подопечных Куникова возникла потребность в опытных лоцманах, хорошо знавших здешние фарватеры. А где их взять, кроме, как не среди капитанов, шкиперов и других заслуженных работников водного транспорта? Среди прочих обратились и к Ивану Ивановичу Ли. Отчество, впрочем, у отца Саши было ненастоящим. Его старший Ли для пущего удобства взял в бурные революционные годы. Тогда многие представители национальных меньшинств меняли свои имена и фамилии на исконно русские. Так вот Иван Иванович, когда к нему обратились с предложением сопровождать катера 14-го ОВЗ в нескольких ночных операциях, решил немного схитрить. Как и все отцы, он отчаянно переживал за судьбу своего первенца Саши, добровольцем попросившегося на фронт и сейчас проходившего обучение в запасном стрелковом полку. Оттого и казалось Ивану Ивановичу, что страшнее пехоты нету войск на белом свете. Он словно напрочь забыл те горячие денёчки, когда, во время Гражданской войны, сам геройски сражался в рядах красноармейского китайского отряда! Но тогда, как известно, и трава была зеленее, и деревья выше, и люди иные.

Увидев в предложении майора свой единственный шанс, старший Ли тотчас сослался на внезапно приключившуюся болезнь, однако прибавил при этом, что у него есть сын, который тоже хорошо знает донские гирла, да и к тому же посещал занятия при местном яхт-клубе. И это была чистейшая правда. Саша действительно на каникулах частенько ходил с отцом по Азовскому морю. Да и яхт-клубы, как ни аристократически звучало это название, в послереволюционной России тоже были. И в Ростове, и в Таганроге. И к занятиям в них привлекались многие ребятишки.

Понять дальнейший ход мысли отца Саши было несложно. Сходит парень с катерами пару раз в море, а там, глядишь, в отряде и приживется. Всё не в окопе вшей кормить и с гранатой под танк не кидаться! Вот только все хитроумные комбинации старшего Ли, в конечном итоге, разбились о непоколебимый патриотический энтузиазм самого Саши. Но это случилось чуть позже. Пока же майор Куников, вместе со своим начальником штаба лейтенантом Богословским, обратились к командованию вышеупомянутого запасного стрелкового полка с просьбой откомандировать рядового Александра Ли для выполнения важного правительственного задания. Там особых причин для отказа не нашли. И вскоре Александр в выданном со склада новом комплекте хлопчатобумажного обмундирования явился в расположение отряда.

Готовившаяся операция, для проведения которой и требовался опытный лоцман, и в самом деле имела большое значение. Во время эвакуации занятого немцами Таганрога села на мель и переломилась поврежденная огнем противника канонерская лодка «Кренкель». На её борту помимо раненого командира Ейской военно-морской базы капитана 1-го ранга С.Ф. Белоусова оставался и весь запас денег, вывозимых из местного банка. Требовалось предпринять срочные меры для их спасения. Однако крупные корабли не могли подойти к находившейся под непрерывным обстрелом с берега канлодке ни днем ни ночью. Поэтому, задача эта и была возложена на два катера 14-го ОВЗ под общим командованием лейтенанта Вениамина Сергеевича Богословского.

В море из судоходного русла Дона вышли поздним вечером 17 октября. Невзирая на кромешную тьму, северный берег залива освещало яркое зарево – Таганрог горел. Соответственно, для того, чтобы незамеченными подойти к городу, требовалось особое мастерство и умение маневрировать. Плюс ко всему акватория порта была загромождена потопленными судами. Где-то здесь, в условленном месте, на дне лежали и яхты Таганрогского яхт-клуба. Их, не дожидаясь прихода немцев, затопили сами владельцы, рассчитывая поднять и отремонтировать после войны.

Едва катера подошли поближе к еле возвышавшемуся над водой корпусу «Кренкеля», как с них вдруг заметили небольшую гребную шлюпку, направлявшуюся к выходу из порта. Два гребца, отчаянно налегая на весла, очевидно, стремились поскорее выйти в море. С берега по ним тотчас открыли огонь немецкие танки. И, надо признать, стреляли они неплохо. После двух пристрелочных третий снаряд угодил прямо в шлюпку. Получилась классическая «вилка».

– Ну, всё. Амба, – похоронным тоном констатировал Богословский.

Тем не менее он распорядился, для очистки совести, идти к месту катастрофы. В темной воде, среди кружащихся обломков шлюпки, катерники заметили беспомощно барахтавшегося человека. Второго нигде не наблюдалось. Похоже, немецкий снаряд нашел-таки себе жертву. Да и уцелевший гребец, судя по всему, тоже был ранен.

– Кто вы? – немедленно поинтересовался лейтенант, едва шипящего от боли человека вытащили на палубу полуглиссера.

– Первый секретарь горкома, – еле слышно ответил тот и потерял сознание.

Присвистнув, Богословский приказал приписанному к отряду врачу не мешкая заняться спасенным. Теперь следовало подумать и о выполнении основной части задания. Тихонько подрабатывая моторами, катера подошли к канонерской лодке с таким расчетом, чтобы зарево пожаров постоянно скрывало их от находившихся на берегу немцев. Сашу, стоявшего возле рулевого, всё время била какая-то нервная дрожь. То ли от промозглой октябрьской ночи, то ли от вполне понятного волнения. К привычному с детства запаху сырости и водорослей сейчас примешивались и другие. Прежде всего – удушливый, перебивавший всё чад от горевшего мазута, краски и раскаленного металла. Ну и доносившаяся даже сюда едкая вонь пороховых газов.

Осторожно, стараясь не шуметь, катерники причалили к возвышавшимся над волнами надстройкам «Кренкеля». Хорошо хоть, что канонерская лодка стояла на ровном киле. Первым делом проникшие внутрь бойцы перенесли в импровизированный лазарет раненого капитана 1-го ранга Белоусова. Затем, принялись таскать увесистые ящики с деньгами. Между тем освобожденный от погрузки Саша со всевозрастающим беспокойством наблюдал за морем. Там, судя по барашкам на волнах, начинал разыгрываться шторм. И довольно приличный – балла в четыре.

– Этого нам ещё не хватало, для полного счастья! – в сердцах, выругался доморощенный «лоцман».

– А что такое? – полюбопытствовал поминутно смотрящий, то на небо, то на часы Богословский.

– Так шторм начинается! Вон какие барашки на волнах появились!

– Тю! Какой же может быть шторм на «море-блюдце»? Так, буря в стакане воды!

– Э-э-э, не скажите! Тем Азовское море и опасно, что оно мелководно. Волнение здесь разводится неслабое! Впрочем, что я говорю? Скоро сами в этом убедитесь.

– Тут ты прав на все сто. Шторм не шторм, а уходить нам надо. Оставаться до рассвета у берега – смерти подобно. Если не от волн, то от немецких снарядов точно потонем. А они, сволочи, стреляют метко! Шлюпку председателя горкома вон под орех разделали!

Обратный путь и впрямь проходил трудно. Беспрерывно заливаемые водой суденышки, неистово раскачиваясь с борта на борт, тяжело взбирались на гребни волн. Пронзительно свистел ветер. И не будь на катерах надежно обученных экипажей, не понаслышке знакомых с морской службой, то ещё неизвестно, как могло бы всё закончиться. Свою роль, разумеется, сыграли и некоторые Сашины советы. Так что он ничуть не подкачал и вполне мог бы закрепиться в составе 14-го ОВЗ. Если бы прилагал к этому хоть малейшие усилия. Но – не случилось. Невзирая на тайную надежду отца, на катерах Саша служить не захотел. Ну, скажите на милость, что это за задание? Сходили под покровом ночи через залив, привезли груз и раненых. Почти тыловая работа. Даже под обстрелом немецким не довелось побывать! Стыдно потом после такого и товарищам в глаза смотреть! Они же собирались родину с оружием в руках защищать. Оттого и в военкомат добровольцами бежали.

Одним словом, выпросился Саша обратно в свой запасной стрелковый полк. А там в конце ноября и сам 14-й ОВЗ расформировали, а уцелевших бойцов Куникова прямиком направили в морскую пехоту. В общем, ещё неизвестно, что лучше для нашего героя оказалось. «Черную смерть» обычно, в самое пекло бросали. Типа, общеизвестной эпопеи пресловутой Малой земли. Не лучше пришлось и тем, кто остался на кораблях. В мае следующего 1942 года, после разгрома Крымского фронта, им пришлось собственноручно взрывать их в порту Темрюка. Немногим тогда удалось вырваться из превратившегося вдруг в мышеловку Азовского моря. Пожалуй, только речному монитору «Железняков», за тот беспримерный переход прозванному «мертвым кораблем». Название очень меткое и верно передающее суть дела. Имевший чрезвычайно малую осадку монитор искусно маскировался среди мачт и надстроек забивших Керченский пролив потопленных судов. Иногда киль его скрежетал по дымовым трубам лежавших на дне собратьев, и тогда у всех, находившихся на борту в буквальном смысле мороз продирал по коже. Когда же «Железняков» попадал в лучи немецких прожекторов, то немедленно стопорил ход, и у вражеских наблюдателей складывалась полная иллюзия, что они имеют дело с очередными обломками. И все-таки без жертв обойтись не удалось. На самом выходе из пролива монитор был обстрелян немцами, однако сумел прорваться в Черное море. Другим повезло меньше.

И, вполне возможно, старший Ли, сам того не желая, мог своими благими намерениями вымостить сыну дорогу прямиком в ад. Или на тот свет, как минимум. Но тут уж ничего определенного сказать нельзя. Произошло всё так, как произошло…

Как-то раз, после того, как я стал частенько бывать в гостях у дяди Саши, он, сидя на своей маленькой кухоньке, высказал мне одну очень интересную мысль:

– По-моему, в каком-то романе Юрия Трифонова говорилось, что судьба человеческая подобна песчинке. В спокойные времена и она лежит спокойно, но зато в эпоху глобальных потрясений её, зачастую помимо собственной воли, подхватывает и несёт куда-то неумолимым историческим водоворотом. Да и в самом деле? Способны ли мы сами решать хоть что-нибудь в своей жизни? Не знаю. Иногда кажется, что всё зависит от различных мелких случайностей. Взять, к примеру, меня. Если бы не одна примечательная встреча, то, наверное, так бы и остался я бойцом 302-й горнострелковой дивизии и, возможно, сложил бы голову при разгроме Крымского фронта. Или где-нибудь под Сталинградом. А может, напротив, и до Берлина бы дошёл! Судить не мне…

После удачной Керченско-Феодосийской десантной операции на полуострове установилось некоторое затишье. Саша, пользуясь моментом, в любое свободное время, находил укромное местечко и, дабы не растерять былую форму, отрабатывал приемы джиу-джитсу. И надо же такому случиться, что невольным свидетелем одной из этих тренировок стал сам член Военного совета 51-й армии корпусной комиссар Андрей Семенович Николаев. Оставив полагающийся ему по штату газик, он в задумчивости прогуливался по зимней степи и за одним из пригорков в буквальном смысле наткнулся на разминающегося Сашу.

– Ого! Вот это номер! Прямо цирк японской борьбы в одном лице. Подойди-ка сюда, боец.

– Здравия желаю, товарищ корпусной комиссар! Рядовой Ли по вашему приказанию явился!

– Китаец, что ли?

– Так точно!

– Вольно. А скажи, рядовой Ли, ты китайским языком владеешь?

– Да. Дома только на нем и разговаривали.

– Хорошо. А ещё какой-нибудь иностранный язык знаешь? Немецкий, там, к примеру…

– Нет. Немецким, к сожалению, не владею. Только голландским.

– Ты, боец, либо издеваешься?!

– Никак нет, товарищ корпусной комиссар! В тридцать третьем году, когда голод сильный был, отец с матерью, спасаясь от бескормицы, подались в Саратовскую область. Ну и меня с собой взяли. А жили мы там в колонке Брабандер у семьи Шельтинга – потомков голландских переселенцев. У них я языку и научился, с детьми хозяйскими общаясь!

– Хм. Если не врёшь, то и впрямь какой-то уникум получаешься! Возьму-ка я тебя на заметку, мил-человек!

И тем же вечером Николаев позвонил в Москву, своему знакомому полковнику госбезопасности.

– Здорово, Лев Лукич!

– Привет, Андрей Семенович. Ты по делу или как?

– По делу, Лев Лукич, по делу. Слыхал я, что вы там, в своем ОМСБОНе, всяких иностранцев, да спортсменов собираете?

– Есть такое. Правильные у тебя сведения, Андрей Семенович!

– Так вот. Появился у меня, тут, один человечек. Как раз, для вашей организации!

– Да? А описать в двух словах можешь?

– Разумеется! Для этого и звоню.

И комиссар коротко пересказал Льву Лукичу всё, что услышал от Саши. И узнал из сопутствующих документов, разумеется.

– Хм, – после короткой паузы откликнулся полковник. – Действительно, феномен. Впрочем, для начала, стоит, конечно, проверить, так ли он хорош на самом деле. Вот что, Андрей Семенович. Соответствующее предписание в ваш штаб я сегодня вышлю, а ты поставь, пожалуйста, Львова в известность и постарайся, ближайшим самолетом, переправить этого Ли в Москву. Да смотри, не тяни! Время не ждет.

– Будет исполнено!

Вот так, совершенно неожиданно для себя и толком не попрощавшись с товарищами, Саша и очутился в уединённом здании за высоким забором, расположенном в окрестностях столичной станции Лосиноостровская. Долго церемониться здесь не любили. Показав, где оставить вещи и верхнюю одежду, Сашу, первым делом, повели в спортзал. Там, на постеленных на полу матах, уже разминался коренастый светловолосый крепыш в расстёгнутой гимнастерке с нашивками старшего лейтенанта.

– Присоединяйся, – заметив вошедшего, приглашающе махнул он рукой. – Приказано погонять тебя по полной программе. Самбо, конечно, не джиу-джитсу, но общего у них, думаю, много.

Пожав плечами, Саша, подобно лейтенанту, расстегнул ворот гимнастерки, снял ремень и разулся, предварительно распустив длинные ленты обмоток. Потом шагнул на мат. Встав лицом к лицу, поединщики церемонно поклонились друг другу и замерли. Но ненадолго.

Первым атаковал лейтенант. Саша, следуя концепции джиу-джитсу, предпочитал работать вторым номером, оценивая возможности противника. Тот оказался весьма опасным единоборцем. Во-первых, лейтенант был выше и физически мощнее и, похоже, отлично знал приемы боевого самбо. К его слабым местам, похоже, относилась лишь излишняя прямолинейность. Выручало Сашу ещё и то, что самбо, как ни крути, многое позаимствовало от дзюдо, которое, в свою очередь, отпочковалось от джиу-джитсу. Значит, Америку открывать не придется. Базовые комплексы во всех трех стилях одинаковы. До поры до времени, Саша оборонялся, а потом молниеносно поймал противника на контратаке и провёл удушающий прием.

– Сдаюсь! – прохрипел старший лейтенант и сел на мат.

Впрочем, он умел достойно проигрывать.

– А ты молодец! – отдышавшись, хлопнул «инструктор» Сашу по плечу. – Ловко меня сделал!

Следующим пунктом программы оказалась большая, похожая на учебную, аудитория, где сидели два интеллигентных старичка. С виду – типичнейшие университетские профессора. Таковыми они, впрочем, и оказались. И повели почтенные старцы с Сашей задушевную беседу. Один на китайском, а другой – на нидерландском языке! Александр, ну никак не ожидавший подобного, аж взмок, с непривычки. Но проверку, видимо, выдержал. По крайней мере, профессора, прощаясь с ним, улыбались благосклонно.

И наконец, венцом столь напряженного дня стал визит в кабинет Льва Лукича. Полковник, сидя за своим столом, радостно потирал руки, не скрывая своего удовлетворения.

– Так вот ты какой, Саша Ли! Настоящий молодец! Отзывы, не скрою, о тебе самые благоприятные. А раз так, то будем работать вместе. Настоящая подготовка начнется завтра, а пока ступай, отдыхай. Комнату тебе твою покажут, в столовую проводят. Ну и с распорядком, разумеется, ознакомят. Часть у нас, сам видишь, секретная. Так что о возвращении на фронт можешь не заикаться. Раз сюда попал, значит, Родине здесь ты нужнее. У нас абы кого не держат! Всё понятно?

– Так точно!

– Вот и славно. Можешь быть свободен…

А сам Лев Лукич, собрав лежавшие на столе документы, отправился к начальнику Четвертого управления генерал-майору Судоплатову.

– Здравия желаю, Павел Анатольевич! Я по поводу вчерашнего разговора.

– Заходи, Лев Лукич, присаживайся. Что, прибыл-таки, ваш феномен?

– Да. И операция под него уже родилась. Экспромтом, так сказать!

– Ну-ка, ну-ка. Рассказывай.

– Хочу внедрить его в голландскую колониальную армию. В Юго-Восточной Азии как раз война с японцами началась, и свой человек, по-моему, будет там не лишним.

– А не слишком ли ты всё усложняешь, Лев Лукич? К чему такие дебри? Не проще ли использовать его в качестве нелегала в той же Маньчжурии?

– Нет, Павел Анатольевич. На Дальнем Востоке у нас имеется своя, хорошо отлаженная агентурная сеть. Да и, с другой стороны, грех упускать такую возможность! Способности у парня действительно выдающиеся. Один голландский язык чего стоит. И на хорошем уровне! А китайцев в Нидерландской Индии проживает предостаточно. Так что проблем с внедрением, полагаю, возникнуть не должно. К тому же голландцы ведут войну с японцами в составе коалиции. А значит, может появиться возможность ознакомиться с последними техническими новинками армий США и Великобритании. Единственный минус – это время. По оценке генерал-лейтенанта Чуйкова, нашего военного советника в Китае, активная фаза войны на островах Тихого океана продлится не очень долго. Голландская армия малочисленна, а оборонять ей придется обширнейшую территорию. Японцы же, напротив, владея наступательной инициативой, могут диктовать свою волю, концентрируя силы и средства на выбранных ими направлениях. Следовательно, надо максимально ускорить процесс подготовки Ли к заброске.

– И за сколько же вы планируете управиться?

– Судите сами. В конце января – начале февраля ему уже надлежит быть во Владивостоке, откуда пойдет в Сурабаю очередной наш торговый рейс. При условии, что Ли мы отправим на Дальний Восток самолетом, то на подготовку к операции остаётся максимум пара недель. Придется работать форсированными темпами.

– Да вы с ума сошли! Это же явная авантюра! Разве можно подготовить полноценного агента за столь короткий срок?!

– Вполне. Его-то и обучать особо не нужно. Так, разве только азам агентурной работы.

– А минно-подрывное дело?

– Это ему не нужно. Нам же ни диверсант-подрывник требуется!

– А огневой бой?

– Необходимые азы он получит уже на фронте. Причем в боевых условиях. Да и, по легенде, для поступающего в армию новобранца знать абсолютно все виды стрелкового оружия вовсе не обязательно.

– Но хоть чему-то вы планируете его обучать?

– А как же! Помимо основ конспирации ещё поднатаскаем в языке и рукопашном бое. Ну и, самое главное, ознакомим с политической и повседневной жизнью в самой Нидерландской Индии. Как зовут королеву, генерал-губернатора, министров, какие существуют праздники, обычаи, обращения и так далее. Ему же предстоит играть роль уроженца тех мест. Хотя кое-какие недочеты вполне можно будет списать на плохое знание голландского языка, что для китайца вполне позволительно.

– Не скажу, что вы убедили меня на все сто процентов, Лев Лукич, но работайте. Как планируете назвать операцию?

– «Инсулинда», Павел Анатольевич.

– Хм. Звучит красиво. А что это значит?

– Так иногда ещё называют голландские колонии в Юго-Восточной Азии.

– Согласен. Пусть так и будет…

И начались для Саши Ли горячие денёчки. Ежедневно, по часу занятий в спортзале, а всё остальное время – лекции, лекции, лекции. Причём курс политической географии нидерландских колоний преподавал давешний профессор, да ещё и на голландском языке. Голова, казалось, трещала от непрерывного потока знаний. Однако Саша терпел, понимая, что так нужно для пользы дела. Перед самым отлётом во Владивосток последний инструктаж с ним провёл непосредственно Лев Лукич:

– Так, давай повторим ещё раз. В Сурабае сойдешь на берег под видом китайца, подобранного в море с потопленной японцами рыболовецкой джонки. Назовешься уроженцем Борнео. Или, как вариант, любого другого, достаточно захолустного побережья. Ну и постараешься завербоваться в армию. Там сейчас не до жиру. Берут любых, без особых проверок. Пароль для связи с представителями нашего торгпредства ты знаешь. Они будут предупреждены. Если на Яву попасть не удастся, то постарайся высадиться на какой-нибудь другой крупный остров Индонезии и дальше действуй по той же схеме. Правда, со связью тогда могут возникнуть проблемы, но, думаю, рано или поздно, но в Сурабаю или Батавию ты все равно попадешь. Как-никак – столица. В случае же совсем неблагоприятного развития военной ситуации пароход для безопасности экипажа пойдет не на Яву, а прямиком в Австралию. Оттуда тебе придется переправляться на острова самостоятельно. Необходимые средства возьмёшь в корабельной кассе. И, дабы исключить всякие непредвиденные случайности, вот тебе ещё пароль для связи с нашим консульством в Канберре. Их мы тоже оповестим. Ну, вроде предусмотрели всё. Удачи тебе, сынок!

– Спасибо, товарищ полковник!

Однако когда в середине февраля 1942 года пароход «Леонид Петровский» наконец добрался до Индонезии, ситуация кардинальным образом изменилась. Японцы согласно своей доктрине наступали «по всем азимутам», превратив архипелаги Юго-Восточной Азии в бурлящий и клокочущий котел. Уже пали острова Таракан и Амбон, бои шли на Суматре, Борнео и Целебесе. Ява пока ещё не подвергалась вторжению, но было ясно, что очередь её не за горами. В такой обстановке идти в превратившееся в театр ожесточенных военных действий Яванское море граничило с безумием. Японские летчики и подводники с превеликой охотой топили не только суда противостоявших им союзников, но и вообще все любые, подвернувшиеся им по руку плавсредства. В том числе и корабли нейтральных стран. Печальная участь «Майкопа» и «Перекопа» – яркое тому подтверждение.

Поэтому после радиопереговоров с пароходством капитан Денисов получил разрешение вместо Сурабаи, перенаправить «Петровский» в австралийский Дарвин. Идти туда пришлось по непривычному маршруту, огибая Новую Гвинею с запада и стараясь держаться подальше от зоны боевых действий. Но укрыться от войны не удалось и здесь. Когда «Петровский» вошел в Арафурское море, стало известно о сокрушительной бомбардировке Дарвина японской авиацией 19 февраля. Город был практически стерт с лица земли. Ни о каких погрузочно-разгрузочных операциях не могло идти и речи. Следовало, через Торресов пролив, выходить в океан и спускаться дальше к югу – в Брисбен или Ньюкасл.

Впрочем, у капитана Денисова, помимо официальной, имелась ещё и секретная миссия, связанная, как мы помним, с заданием Александра Ли. В связи с чем перед тем, как лечь на новый курс, он распорядился вызвать радиостанцию Мерауке – маленького городка, затерявшегося в джунглях юго-западного побережья Нидерландской Новой Гвинеи. Он всё ещё находился в голландских руках. Плюс там имелся небольшой гарнизон KNIL (Королевской Нидерландско-Индийской армии.) То, что нужно.

– Пароход «Петровский» вызывает Мерауке, приём.

– Слушаю вас, «Петровский».

– Следовал с грузом в Дарвин, но сейчас, в связи с изменением обстановки, меняю курс. Имею на борту подобранного в море человека – подданного королевства Нидерландов. Прошу помочь эвакуировать его на берег.

– Вас понял. Высылаем патрульное судно.

Через несколько часов томительного ожидания, на горизонте показался отчаянно дымивший моторный бот «Паулюс», за неимением иного использовавшийся местными властями, что называется «на все руки». После соблюдения необходимых формальностей Саша Ли сердечно распрощался с посвященными в его тайну капитаном и замполитом «Петровского» и с бьющимся сердцем переступил на качающуюся палубу патрульного бота. Представителям голландской администрации новоиспеченный агент повторил заранее подготовленную легенду. Мол, зовут его Тан Ли (Tan Lee), китаец. Жил в небольшой рыбацкой деревушке на острове Амбон. После занятия его японцами бежал в море на парусном каноэ, где и был подобран советскими моряками. Сейчас же хочет вступить в ряды голландской армии, чтобы отомстить японским захватчикам.

– Вот как? Похвальное желание! – явно обрадовался командир местного гарнизона первый лейтенант пехоты Эвертс. – Солдаты нам нужны. Особенно в свете недавнего приказа о наборе в милиционное ополчение всех желающих, из местного населения. Так что – добро пожаловать! Королева нуждается в тебе!

Вот так Саша Ли и стал солдатом милиционного ополчения KNIL «Стамбукнуммер 189 371». Дело знакомое! Тем более что обмундирование голландских колониальных войск ненамного отличалось от привычного ему советского. Только цвет был чуть иной – серо-зеленый. А так – почти одно и то же. Брюки, гимнастерка, нательное белье, ну и неизменные ботинки с обмотками. Саша невольно улыбнулся, вспомнив, как старшина Брагин учил его правильно мотать эти длинные матерчатые «голенища». Вместо полагавшейся по штату стальной каски с пристегивающимся брезентовым назатыльником ополченцы на Новой Гвинее предпочитали носить пилотки или широкополые шляпы. Из оружия же Александру досталась австрийская винтовка системы Манлихера модели 1895 года, массово использовавшаяся в пехотных частях KNIL. И потянулись его неспешные гарнизонные будни.

Сам Мерауке представлял собой живописное сборище крытых пальмовыми листьями домишек, рассыпавшихся вдоль впадавшей в море реки Маро. Из более или менее значительных строений здесь можно было отметить небольшую деревянную церковь, здание католической миссии, полицейский пост, школу и дом местного контролера. Окружающее туземное население состояло из различных папуасских племен, по преимуществу – каннибалов и охотников за головами. Ну и джунгли, конечно. Саша долгое время не мог привыкнуть к их влажному, тяжелому воздуху. Тем более что первые его боевые задания как раз и состояли в патрулировании окрестностей. Полицейский пост Агатс в Асмате, лагерь политических заключенных Бовен-Дигул в Танах Мерах, области Маппи и Фак-Фак.

Последние месяцы Мерауке жил в постоянном ожидании японского вторжения. Да это и немудрено. Уже 8 марта, после капитуляции Явы, остатки голландской армии эвакуировались в Австралию. Трагедия KNIL заключалась в том, что она была сравнительно невелика – всего двадцать один батальон. Или порядка двух обычных дивизий. А оборонять предстояло огромную территорию – почти в два миллиона квадратных километров! Да и многонациональный состав самой колониальной армии тоже никак не шел на пользу дела. Помимо собственно голландцев в её составе храбро сражались лишь индонезийские офицеры, потомки смешанных браков малайцев и европейцев, да солдаты-христиане с острова Амбон и из Менадо – города и одноименной области на острове Целебес. Навербованные на самой Яве новобранцы по большей части к войне относились пассивно и врагов в японцах не видели. Население же Суматры и вовсе воспринимало голландцев с плохо скрываемой враждебностью. Чего уж тогда говорить о совсем диких племенах даяков с Борнео или папуасов с Новой Гвинеи, которым прежняя колониальная администрация запрещала заниматься такими милыми шалостями, как поедание себе подобных и коллекционирование вражеских голов! А японцы, напротив, разрешили.

Тем не менее практически на каждом острове Нидерландской Индии, остатки голландских гарнизонов отступали в джунгли и продолжали вести партизанскую войну. Где-то эта борьба продолжалась всего пару месяцев, а где-то она растягивалась и на два-три года. То есть фактически до полного освобождения архипелага.

Впрочем, в роковом 1942 году об этом ещё мало кто догадывался. Захватив основные острова Индонезии, японцы в апреле огненным смерчем прошлись и по сравнительно малонаселенному северному побережью Новой Гвинеи, захватывая как голландские, так и австралийские города и поселки. Союзникам удалось удержать в своих руках лишь Порт-Морсби. Ну и Мерауке, естественно. Японское нашествие до него не докатилось, хотя сам город и пережил более двух десятков авианалетов. Под некоторые из них довелось попасть и Саше Ли. К счастью, без особых последствий.

Между тем в судьбе его вновь наметились неожиданные изменения. Как-то раз, в мае, вместо обычного утреннего развода караула лейтенант Эвертс построил весь наличный состав и после краткого приветствия сказал:

– Солдаты! Из штаба армии в Мельбурне получен следующий приказ. В Мерауке надлежит оставить лишь штатный гарнизон и бойцов ополчения, навербованных из местных жителей. Остальных следует отправить в Австралию. Куттер «Ран Палома» должен прибыть за вами часов в двенадцать. Соответственно, времени на сборы, полагаю, остается ещё предостаточно. Ну и, хочу добавить от себя, что был горд проходить службу со столь крепким и спаянным коллективом! До встречи (Tot ziens)!

Так Саша Ли очутился на Зеленом континенте.

Практически сразу, по прибытии в Австралию, часть военнослужащих в спешном порядке временно откомандировали для обслуживания зенитных пулеметов на судах торгового флота. Начавшаяся война показала резко возросшую роль авиации. Зачастую именно самолеты, а не крупнокалиберная артиллерия крейсеров и линкоров решали исход сражений на море. И если даже холимые и лелеемые в довоенное время бронированные громады оказались практически бессильны против угрозы с неба, то чего уж тогда говорить о простых транспортных и пассажирских пароходах? Вот по принципу «защити себя сам» их и принялись вооружать сорокамиллиметровыми зенитными пушками «Бофорс» и двадцатимиллиметровыми автоматами «Эрликон». Однако достаточно квалифицированных стрелков для обслуживания их катастрофически не хватало. Для этой цели правительство Нидерландов в изгнании навербовало множество добровольцев в своих, так и оставшихся не оккупированными колониях. А именно – в Суринаме и на Антильских островах. Но тех ещё следовало обучить и в случае с Нидерландской Индией – доставить на место. Тихий океан – не Атлантика. Путь до него неблизкий. А грузы надо возить постоянно. Поэтому в ожидании прибытия добровольцев и решили пока обойтись местными ресурсами.

В порты Австралии, из захваченных японцами индонезийских вод, сумело уйти порядка двадцати одного голландского парохода. И это не считая большого количества самых разнообразных мелких суденышек, типа шхун, моторных ботов, люггеров и тому подобных. Все они сыграли исключительно важную роль в развернувшемся сражении за Новую Гвинею, что в равной степени признавали как австралийцы, так и американцы. Именно голландские транспортные суда, ежеминутно подвергавшиеся опасности смертоносного удара с воздуха, прорывались в Порт-Морсби, Буну и бухту Милн, непрерывным потоком доставляя туда военные грузы, людское пополнение и даже легкие танки. Три из них – «Бантам», «Ван Хеемскерк» и «с’Якоб» погибли во время этих рейсов, вошедших в историю под своим кодовым наименованием «Операция “Лилипут”». В общем, лиха морякам торгового флота довелось хлебнуть не только в Арктике!

Очередной конвой ZK-8, предназначенный для доставки в Порт-Морсби подразделений 14-й австралийской пехотной бригады, формировался в Сиднее в середине мая 1942 года. Эскортировать его должны были австралийский же эсминец «Арунта» и один из двух уцелевших голландских легких крейсеров – «Тромп». Однако буквально накануне отправки – 17 мая, оба корабля экстренно вышли в море для оказания помощи советскому пароходу «Уэлен», на подходе к порту Ньюкасл атакованному японской подводной лодкой. По пути к «Тромпу» и «Арунте» присоединился ещё и американский эсминец «Перкинс». Лодку, впрочем, им обнаружить не удалось. Да и оказывать помощь по большому счету тоже не потребовалось.

Пароход «Уэлен», приписанный к Дальневосточному морскому пароходству, шел из Новой Зеландии в иранский порт Бендер-Шахпур с полным грузом шерсти и свинца. В австралийском Ньюкасле планировалось сделать остановку для пополнения запасов воды и угля. Хотя Советский Союз и не участвовал в войне с Японией, однако здешние воды считались зоной боевых действий. Да и в акваторию Индийского океана иногда прорывались немецкие и итальянские рейдеры. Поэтому «Уэлен» пусть и слабо, но все-таки вооружили. Первоначально, ещё во Владивостоке, на борт передали восемь винтовок и два ручных пулемета. Затем уже в Иране на пароход дополнительно установили крупнокалиберный пулемет «Шкода», а в Сиднее – трехдюймовую горную пушку образца 1908 года. Кроме того, для острастки вероятного противника, наши моряки из пустых бочек из-под краски сварганили и некое подобие «глубинных бомб», которые и развесили по бортам. Короче говоря, подготовились, как следует!

Разумеется, если бы не мужество самого экипажа, вкупе с некоторой толикой везения, то никакое оружие – ни реальное, ни мнимое, пароходу бы не помогло. В 22.28 16 мая 1942 года в кромешной тьме по правому борту «Уэлена» раздался орудийный выстрел. Первоначально, моряки решили, что это патрульное судно, наверное, подобным образом требует остановиться. Однако следом прогремел второй выстрел, тоже прошедший мимо. Зато третий снаряд разорвался прямо над пароходом, изрешетив осколками переднюю стенку надстройки, капитанский мостик и палубу в некоторых местах. Плюс оказались ранены три члена команды, с капитаном в том числе. Тут только комендоры «Уэлена» открыли ответный огонь. Лодка же, зайдя с левого борта, выстрелила ещё два раза. От одного из разрывов, подававшего снаряды матроса Луцика, взрывной волной сбросило в зарядный ящик. Но и японцы потеряли всякую бдительность. В азарте охоты они сблизились со своей жертвой настолько, что очертания корпуса субмарины стали ясно различимы в фосфоресцирующих водах Тасманова моря. И возмездие не заставило себя ждать.

Сначала несколькими очередями из крупнокалиберного пулемета по лодке прошелся матрос Симбердеев, выпустив в общей сложности около сорока бронебойных пуль, а потом в основание рубки угодили и артиллеристы. Всего один снаряд попал в цель, но он, похоже, и решил исход дела. В спешном порядке с шумом воздуха и бурлением воды подводная лодка камнем ушла на дно. Утопить её, конечно, не утопили, но некоторые повреждения нанести сумели. Уже после войны стало известно, что атаковала «Уэлен» японская субмарина I-29. Всего бой с ней продлился до 00.20 17 мая.

В скором времени на борт советского парохода прибыли представители ВМС Австралии. Они подробно расспросили наших моряков, после чего на сутки приостановили все перевозки по маршруту Ньюкасл – Сидней. На поиск подводной лодки, как уже было выше сказано, срочно отрядили голландский крейсер «Тромп» в сопровождении эсминцев «Перкинс» и «Арунта». История эта прогремела достаточно широко. Естественно, был наслышан о ней и Саша. Ему очень хотелось встретиться с героическим экипажем, однако никаким весом для подобного деяния он пока не обладал. Да и в самом деле, многое ли может позволить себе обычный рядовой? Не генерал же! Вот если бы Саша успел записаться не в армию, а в морскую пехоту, тогда, да – возможно. По стародавней традиции, отряды морпехов входили в экипажи крейсеров флота Нидерландов. Имелось такое подразделение и на борту «Тромпа». Причем тамошним морским пехотинцам ещё крупно повезло, в отличие от их собратьев с «Явы» и «Де Рюйтера», вместе со своими кораблями, погибшими в злополучном сражении в Яванском море.

Но Саша в элитные войска, увы, не попал. Обстановка была уже не та. Тут уж, как говорится, не до жиру. Хорошо хоть в плену не очутился. А ведь мог бы, если бы высадился не в Мерауке, а в каком-нибудь ином городе Индонезии. В той же Сурабае, например. А так, «рядовой Тан Ли» по-прежнему оставался в строю и продолжал выполнять тайное задание родины. По разнарядке, он оказался в числе стрелков, отобранных для обслуживания зенитной артиллерии парохода «Бонтеку», также входившего в конвой ZK-8. В 8.30 18 мая 1942 года в порту Сиднея на него начали грузиться подразделения 36-го австралийского пехотного батальона. Чуть раньше приняли на борт войска и другие голландские пароходы. На «Ван Хейц» поместилась большая часть 3-го пехотного батальона – 617 человек. Ещё 17 военнослужащих из его же состава погрузились на «Ван Хеемскерк». Хватало иных войск и на борту «Бонтеку». Помимо собственно 36-го батальона здесь находились отдельные отряды из 3-го и 55-го батальонов, а также штабные службы 14-й пехотной бригады, 35-й американской авиабазы и 138-го медицинского корпуса армии США. Уже одно это указывало на ту спешку, с которой очередные подкрепления перебрасывались в Порт-Морсби. О соответствующих грузах нечего и говорить. Штабеля с батальонным имуществом пребывали в таком хаосе, что несчастные командиры только за голову хватались. Привычные ко всему морские волки успокаивали их. Мол, времени в пути предостаточно. Ещё успеете всё рассортировать!

В море вышли 18 мая. Помимо голландских пароходов в конвое следовало и австралийское судно «Таруна», перевозившее основную часть 55-го пехотного батальона. Сразу же начался обычный судовой распорядок. Периодически играли учебные тревоги, занимались строевой подготовкой, перебирали вещи. В придачу к зенитной артиллерии «Бонтеку» в разных точках парохода установили ещё и двадцать четыре ручных пулемета «Брен» из числа принадлежащих 36-му батальону. Круглосуточные посты у них несли австралийские же пехотинцы. Так что в отношении противовоздушной обороны экипаж и пассажиры могли чувствовать себя более или менее спокойно. Общий же эскорт обеспечивали «Тромп» и «Арунта», стремительные силуэты которых успокаивающе маячили на горизонте.

Между тем начала сказываться и разница в общей скорости судов каравана. Например, в Таунсвилл «Ван Хейц» прибыл в 16 часов 24 мая, а «Бонтеку» только на следующий день. Уходили тоже порознь. В Таунсвилле к 20 офицерам и 314 рядовым 36-го батальона, добавились ещё девятнадцать офицеров и пятьдесят три рядовых из числа остававшихся в Сиднее и добравшихся сюда по суше. Порт-Морсби встретил конвой проливным дождем. Невзирая на то, что многие промокли до нитки, на судах царило всеобщее ликование, поскольку погода была явно нелетная, а значит, появление японской авиации не ожидалось.

«Бонтеку» в компании с «Таруной» вошел в гавань главного города австралийской части Новой Гвинеи в 16.15 29 мая. Высадка войск началась в 20.15 и продлилась до 21.30. Затем продрогших до костей пехотинцев перевезли в плохо оборудованный лагерь в шестнадцати километрах от Порта-Морсби, где выделили по чашке горячего чая с куском пирога и пачку сигарет на брата. Дождь продолжался и на следующий день, когда производилась выгрузка остального батальонного имущества. Между прочим, к каждому уложенному на пирсе штабелю из ящиков и мешков приходилось немедленно ставить часовых из-за частых случаев воровства со стороны солдат других подразделений! Что поделаешь. Солдаты везде одинаковы. Не только кашу из топора сварят, но и чем поживиться быстро найдут!

«Бонтеку» же, простояв под разгрузкой весь день 30 мая, опять вышел в море. Налетам японской авиации в этот раз он, к счастью, не подвергался. В общем, первое боевое задание Саши на австралийской земле прошло на удивление бескровно. В ознакомительном порядке, так сказать. Что, разумеется, отнюдь не обещало ему легкой жизни и в будущем. Война ведь пока и не думала заканчиваться. И в скором времени она вновь властно напомнила о себе. Тем более что по прибытии в Сидней Сашу опять перевели в сухопутные части. Его морская командировка закончилась, вобрав в себя всего один рейс, сделанный на «Бонтеку». Дальше предстояли обычные пехотные будни. Когда скучные, а когда и смертельно опасные.

После эвакуации остатков Королевской Нидерландско-Индийской армии в Австралию, общая численность её составила всего-навсего около двух рот. Впоследствии к ним прибавилась ещё и третья – Тиморская, почти целиком включавшая в себя партизанский гарнизон, успешно вывезенный с острова. Тем не менее командовал всем этим грозным воинством аж целый генерал-лейтенант авиации Людольф Хендрик ван Ойен. Разгадка сего парадокса, что называется, лежала на поверхности. Просто ван Ойен остался единственным генералом старой армии, не попавшим в японский плен. Вот и двинули его в командармы.

Между тем воинственный пыл голландских штабных офицеров ничуть не угас после сокрушительного разгрома 1942 года. Сейчас уже доподлинно неизвестно, кому из них первому пришёл в голову замысел поистине самоубийственной операции «Plover» («Чибис»). Суть её заключалась в следующем. Захватив практически всю Индонезию, японцы до поры до времени оставили без внимания несколько мелких архипелагов в море Банда. Это были острова Каи, Ару и Танимбар. Однако голландских гарнизонов там тоже не было. Имелись лишь несколько разрозненных полицейских и наблюдательных постов. Вот в штабе KNIL и решили упредить японцев и занять острова первыми.

Для этой цели и был сформирован сводный отряд из восьмидесяти двух добровольцев под общим командованием первого лейтенанта пехоты Фрица Иеронимуса. Силы, и без того малочисленные, ослаблялись ещё и тем, что действовать им предстояло на разных направлениях. Сам Иеронимус вместе с двадцатью семью солдатами готовился к занятию города Туал на архипелаге Каи. Чуть более внушительный отряд из сорока одного военнослужащего намеревался десантироваться на острова Ару. И наконец двенадцать солдат KNIL во главе с тринадцатым – амбоинским сержантом Юлиусом Тахеа, планировали поставить под свой контроль весь архипелаг Танимбар. Под начало последнего попал и наш Саша Ли, наряду с остальными, вызвавшийся идти в десант. В его планы отнюдь не входило протирать штаны в глубоком тылу! Ведь в поставленном в Москве задании чётко говорилось – оценить боевой потенциал голландской армии. Для этого и посылали его за тридевять земель!

Единственным плюсом малочисленности десантников было то, что их наконец смогли хорошо вооружить. Сам сержант Тахеа, сверкая белозубой улыбкой, демонстрировал всем американский автомат системы Томпсона с дисковым магазином. Ещё его отряду придавались два ручных пулемета «Льюис». Остальные солдаты экипировались согласно личным предпочтениям.

– Хочешь, возьми «шмайссер»? – подмигнув, предложил Александру Тахеа, указывая на пистолет-пулемет немецкого производства.

«Да какой же это “шмайссер”?!» – чуть было не брякнул Саша, но вовремя спохватился. На советско-германском фронте наши бойцы ошибочно называли «шмайссером» автомат МП-40 конструкции Генриха Фольмера. А это совсем иное оружие. Здесь же был именно «шмайссер МП-28II» с деревянным прикладом, ствольным кожухом и боковым расположением магазина.

– Нет, я лучше карабин возьму! – открестился Саша. – Он как-то привычнее.

Карабины в Нидерландской Индии в основном состояли на вооружении жандармерии и представляли собой укороченную вариацию всё той же винтовки Манлихера образца 1895 года. За время короткой службы на Новой Гвинее Александр и впрямь попривык к ней. Форма на нём оставалась прежняя, выданная в Мерауке и ещё не успевшая износиться. А вот в придачу к пилотке пришлось взять и положенную по штату каску со штампованным изображением стоявшего на задних лапах нидерландского льва. В общем, подготовился как следует!

Маленький отряд Юлиуса Тахеи переправился на острова Танимбар в середине июля 1942 года. Там бравый сержант сразу же развил кипучую деятельность. Заняв под свою штаб-квартиру небольшой городок Саумлаки, он экстренно мобилизовал и поставил под ружьё ещё двадцать шесть человек из числа полицейских агентов и белых колонистов. Однако это было несоизмеримо с силами, выделенными японцами для захвата островов.

Уже 30 июля вышедшие с Мисула вражеские эсминцы обрушились на архипелаг Каи. Лейтенант Иеронимус с остатками своих людей отступил в джунгли и повёл партизанскую войну. Впоследствии, он был схвачен и казнён в японском концлагере в Бату Мерах. Лишь молуккскому капралу Джареду Малавуа, вместе с несколькими солдатами, удалось бежать на парусном рыбацком судёнышке в Австралию.

В тот же день пришла очередь островов Ару. Тамошний гарнизон вообще сдался без боя. А вот Юлиус Тахеа не стал пассивно ждать незавидной участи. Правильно определив, что единственное удобное для высадки место находится в районе длинного пятидесятиметрового пирса, он распорядился заблаговременно устроить вокруг его основания огневые позиции. И вскоре пять искусно замаскированных окопчиков были отрыты в разных точках прихотливо изгибающейся береговой линии.

Получил отряд Тахеи и неожиданное подкрепление. 26 июля на остров прибыли бежавшие с оккупированного японцами Тимора два австралийца – сержант Фриман и рядовой Лилея. Им, конечно, были рады, однако сержант рассчитывал на нечто более существенное. На его соответствующий радиозапрос командование KNIL ответило, что свободных войск у них в наличии нет, но они постараются обратиться за помощью к австралийской армии. На том и порешили.

Около половины четвертого утра 30 июля 1942 года сержанта Тахею разбудил часовой, сообщивший, что с берега слышен шум машин входящего в бухту судна. «Наверное, это “Грифон”», – спросонья подумал амбоинец и, наспех умывшись и пригладив ладонью волосы, вышел из комнаты, на ходу застегивая гимнастерку. Как начальник гарнизона, он был обязан всегда быть при полном параде! Равно, как и встречать, и провожать все посещавшие гавань суда.

Однако на пирсе сержанта ждало неприятное открытие. Вместо ожидаемого моторного бота он во всё ещё густых тропических сумерках различил очертания двух становившихся на якорь японских эсминцев.

– Оба-на! – не сдержавшись, эмоционально воскликнул Тахеа. – Началось!

Не мешкая, он бросился назад и поднял тревогу. Если кто в отряде и испытывал волнение, то ничем это не выдавал. Каждый занимал места, согласно заранее расписанному плану. К примеру, телеграфиста Боссона вместе с двумя австралийцами сержант отправил на радиостанцию с приказом немедленно сообщить о появлении неприятеля. Застегнув под подбородком ремешок каски, спрыгнул в отрытый в белом коралловом песке окопчик и Саша. «Странное дело, – подумал он, снимая карабин с предохранителя, – дома, когда в военкомат бежали, всё боялись на войну не успеть. А в итоге – попали в самое пекло. Так и здесь. Думал, раз Нидерландская Индия капитулировала, то повоевать уже не придется. Выходит, ошибался».

Тем временем японские десантники погрузились в шлюпки и деловито погребли с двух сторон к пирсу. Высадившись на него, они построились в колонну по четыре и спокойно зашагали по направлению к берегу. На часах было около четырех. Подождав, пока стройные ряды японцев не приблизились к позициям его отряда на двести метров, сержант Тахеа коротко скомандовал:

– Огонь!!! – И прибавил уже неофициально: – Мочи их, ребята!

Тотчас загрохотали оба пулемета, немедленно поддержанные командирским «томпсоном», а также «шмайссерами», автоматическими и самозарядными винтовками и карабинами солдат и местных ополченцев. Нажимал на спусковой крючок и Саша, хладнокровно целясь в мечущиеся по пирсу человеческие фигурки. Японские десантники были попросту сметены плотной стеной огня в море. Немногие уцелевшие пытались отыскать хоть какое-то укрытие, но безуспешно. В течение двадцати минут все было кончено.

Однако долго праздновать первую победу голландцам не дали. Получив известия, о произошедшем на берегу побоище, капитаны неприятельских эсминцев развернули свои орудия и обрушили на пристань целый град снарядов калибром 120 миллиметров. Одновременно корабельные прожекторы, словно жадные пальцы, принялись шарить по окрестностям, в надежде нащупать позиции отряда Тахеи. Но окопы тех были хорошо замаскированы, поэтому основной артиллерийский удар пришелся по самому городку Саумлаки. Вместе с тем отнюдь не успокоившиеся японцы вновь снарядили шлюпки и попытались высадиться повторно. И вели себя при этом гораздо осмотрительнее.

– Что они делают? – встревоженно спросил Тахеа, силясь рассмотреть хоть что-нибудь на фосфоресцирующей поверхности моря. – Отсюда ни черта не видно!

– Похоже, пытаются причалить непосредственно к берегу и охватить нас с флангов! – отозвался возглавлявший местных ополченцев менадонезийский агент полиции второго класса Ренденган.

– Блин! Я так и знал! Передайте по цепи – пусть растянутся по берегу, сколько возможно. Если япошки сумеют нас окружить, то нам хана!

Вторую попытку высадки тоже отбили, благодаря отчаянной пальбе из всех имеющихся видов оружия. Однако наступал рассвет, и ситуация в скором времени грозила кардинальным образом измениться. Так оно и получилось. При дневном свете японские канониры быстро пристрелялись, и защитники острова начали нести первые потери. Саше опять повезло не получить ни единой царапины, хотя буквально в паре шагов от него и был насмерть сражен осколками яванский солдат первого класса Дасуки.

– Отходим! – в 6.20, оценив обстановку, прохрипел сержант. – Погеройствовали – и хватит! Против пушки с винтовкой не попрешь.

«Ага, – мысленно добавил Ли. – Я бы выразился точнее: “Против лома, нет приема!”»

– Встречаемся в условленном месте! – меж тем, продолжил Тахеа. – Я задержусь, чтобы сжечь оставшиеся запасы амуниции и бензина.

Подобно подлинному командиру, он не стал перекладывать ответственность на чужие плечи. И чуть было не попал в плен, когда уничтожал задуманное, но сумел отбиться от японцев из своего «Томпсона».

В месте сбора, на обочине петлявшей к гавани дороги, сержанта встретили лишь Саша и трое яванских солдат первого класса – Ранамедья, Вонгсодиномо и Мохаммед Саюти.

– Н-да, негусто, – подытожил сержант. – А где же остальные?

– Не знаем, – пожал плечами один из яванцев. – Или погибли, или отступили другими путями.

– Ладно, тогда идем к радиостанции. Может, встретим там кого. Да и оборудование надо уничтожить.

Однако и там никого не оказалось. Передатчик тоже был кем-то выведен из строя. Поразмыслив, Тахеа решил пересечь южную оконечность острова, чтобы выйти к расположенному на западном побережье поселку Верматанг. Он рассчитывал раздобыть там парусное рыбацкое судно для дальнейшего возвращения в Австралию. По пути, к своей великой радости, сержант и его люди встретили телеграфиста Боссона в компании двух австралийцев, и двух чиновников местной администрации – Ленарта и Алторфа. В Верматанг несколько пополнившийся маленький отряд прибыл уже после полуночи.

На следующий день, 31 июля, в поселок пришли ещё два яванских стрелка – Товикромо и Тамейс, назначенные первым и вторым номером при пулемете «Льюис». Свою «швейную машинку» они тоже притащили с собой.

– Ну, молодцы! – обнимая подчиненных, воскликнул Тахеа. – Хвалю за то, что не бросили вверенного оружия! А патроны к нему есть?

– Не-а! – беззаботно отозвался Тамейс. – Всё расстреляли!

– Так разберите и выбросьте в море, к чертовой матери! Нечего лишнюю тяжесть с собой таскать!

Что до судна, то такового в Верматанге не оказалось. Впрочем, по заверениям местных жителей, подходящее прау вполне можно было отыскать в расположенном севернее поселке Макатиан. Пришлось после полудня отправляться туда. Путь в Макатиан занял три дня. Прау в поселке действительно имелись, но маленькие, пригодные только для прибрежного плавания. Единственное, на что соглашались здешние рыбаки, так это отвезти сержанта и его товарищей в находящееся практически на северной оконечности острова селение Ватмасса. С тем же успехом. А именно – отрицательным.

Не обнаружив ничего подходящего в Ватмассе, отряд Тахеи разделился. Чиновник Ленарт вместе с остальными переправился на островок Барнусса, а сам командир 3 августа прибыл в Ларат, где у него наконец забрезжил лучик надежды. И было отчего! Местный глава – господин Лимахелу сообщил неугомонному амбоинцу поистине потрясающую новость.

Оказывается, хороший мореходный люггер имелся в селении Авер, расположенном на лежащем поблизости островке Вордате. На нем туда приплыли из захваченного японцами Туала сержант Арро и рядовой Браувер. И Тахеа не мешкая отправился на соседний остров. Оба военнослужащих, очутившихся в Авере, с радостью согласились предпринять вместе с его командой рискованный морской переход в Австралию. К тому же следовало воспользоваться последними благоприятными днями. Пока на архипелаге Танимбар воцарилось временное безвластие, но долго так, разумеется, продолжаться не могло. К слову, ещё 30 июля, в шестнадцать часов, японцы уже высаживались в Ларате, ограбили там всё подчистую и пообещали вернуться. Однако глава поселка, вышеупомянутый господин Лимахелу, не побоялся снабдить отряд сержанта необходимым запасом продовольствия для долгого путешествия.

5 августа Тахеа вместе с Арро, Браувером и туземцами, умеющими обращаться с парусами, перегнал люггер на Барнуссу, где подобрал остальных своих людей и отправился в Ларат. И там его в очередной раз догнало ошеломляющее известие. По сообщениям местных рыбаков, чуть ли не сразу после их отплытия из Авера туда добрался ещё один солдат, уцелевший в сражении у Саумлаки. И, хотя на счету была каждая минута, сержант приказал поскорее грузить приготовленную господином Лимахелу провизию и пресную воду и поворачивать обратно. Плох тот командир, который бросает своих подчиненных в беде!

В Авере товарищей чуть ли не со слезами на глазах встретил менадонезийский солдат первого класса Питер. Да не один! Компанию ему составил менадонезийский же агент полиции Ренденган. Оба, кстати говоря, хорошо проявили себя в отражении японского десанта. Больше желающих присоединиться к отряду сержанта не было, и 8 августа распустивший паруса люггер взял курс на Австралию.

Четыре дня спустя на горизонте показался остров Мелвилл. На следующую ночь отряд Тахеи прибыл в здешнюю миссию. Но, увы, там не оказалось радиопередатчика. Пришлось плыть дальше. 15 августа невольные мореплаватели добрались до миссии Батхерста, где им наконец удалось связаться с австралийским командованием. Там отреагировали достаточно оперативно. За телеграфистом Боссоном прислали самолет, а остальных на небольшом минном заградителе доставили в Дарвин. Ну а уже оттуда 28 августа уставший, но от того не менее дружный отряд Тахеи прибыл в Мельбурн. Так закончилась последняя самостоятельная операция голландской армии в Юго-Восточной Азии.

Награждение отличившихся состоялось как во время, так и после окончания войны. Юлиус Тахеа стал кавалером Военного ордена Вильгельма IV степени. Джаред Малавуа и Фриц Иеронимус (посмертно) получили по Бронзовому льву. Остальным раздавали награды согласно ранжиру. Солдаты, числившиеся в регулярном составе KNIL, оказались достойны Бронзового креста, а военнослужащие милиционного ополчения (в том числе – и Александр Ли) – только «Звезды Сопротивления в Восточной Азии 1942–1945».

И вот уже в мирное время я как-то спросил ветерана, не обидно ли ему за такую несправедливость.

– Да как тебе сказать, – развел руки в стороны маленький седой китаец. – С одной стороны – конечно, обидно. Как будто я не в одном окопе с ними сидел! Меня же и за Керчь к медали «За отвагу» представляли, а дали только «За боевые заслуги». Да и ту вручили только в сорок третьем, уже после возвращения в Союз.

– А что, разве есть какая-то разница? – недоуменно переспросил я.

– Э-э-э! – усмехнулся ветеран. – Сразу видно, что ты историей не сильно интересуешься. В начале войны и «За отвагу», и «За боевые заслуги» давали крайне скупо. И носились они тогда на маленькой красной четырехугольной колодочке. То есть определенный повод для гордости был. А с 1943 года медалями этими стали награждать массово. И колодку у них поменяли на стандартную – пятиугольную. Так что, может и впрямь показаться, будто наградами меня малость обошли. Хотя, с другой стороны, – разве я за них воевал? Плюс домой живым вернулся. Это ли не самая главная награда? Многие и того не имеют…

Ещё во время своего первого визита в Австралию Александр, как и было условлено, умудрился установить контакт с представителями советского консульства в Канберре, воспользовавшись для этого очередной увольнительной. В отправленном тогда же для Центра отчете он подробно описал систему несения гарнизонной службы на Новой Гвинее, а также вкратце упомянул об общем состоянии остатков голландской колониальной армии. Вторая конспиративная встреча с кураторами состоялась уже после завершения операции «Plover». Естественно, к ней был присовокуплен и детальный рапорт об оккупации архипелага Танимбар и последовавших затем боях с японцами. Одновременно Саша в корректной форме намекал, что не видит особого смысла в своем дальнейшем пребывании здесь.

Действительно, после июля 1942 года активные действия бывшей голландской армии надолго замерли. Да и называлась она теперь уже не KNIL, а NEI Force (от сокращенного английского «Силы Нидерландской Ост-Индии»). Оставшихся в строю солдат переодели в пошитое в Австралии обмундирование, состоявшее из легких брюк со стрелками, кителя с отложным воротником и пилотки американского образца. Занимались они в основном строевой подготовкой, учебными стрельбами, да всевозможными спортивными мероприятиями. Ну и купанием в море и походами в бар, если выпадала долгожданная увольнительная.

А в это время дела на советско-германском фронте складывались далеко не лучшим образом. После катастрофы в Крыму и под Харьковом немцы вышли к предгорьям Кавказа и завязали бои за Сталинград. Повторно пал Ростов. Саша в общих чертах знал обо всем этом, поскольку внимательно следил за австралийской прессой. Оттого и рвался обратно на родину, считая свое пребывание под южным солнцем несколько затянувшимся. Но и у Льва Лукича голова сейчас была занята совершенно другим. Ни сил, ни времени на разработку какого-нибудь хитроумного плана по выводу агента Ли не оставалось. Поэтому ему и было приказано пока оставаться на месте. Параллельно для поднятия морального духа в полученной директиве, сообщалось, что за прошлогоднюю Керченско-Феодосийскую десантную операцию Саша представлен к медали «За боевые заслуги». Документы на награждение из штаба 302-й горнострелковой дивизии пришли вскоре после его отъезда во Владивосток. Соответственно, и медаль он сможет получить лишь после завершения текущего задания.

Новость, конечно, обрадовала Сашу, но не сильно. По-прежнему хотелось домой. Однако дело сдвинулось с мертвой точки, во многом опять благодаря очередной случайности. Хотя, как и было выше сказано, сама голландская армия в Австралии особой активности не проявляла, но зато поистине кипучую деятельность развила недавно организованная NEFIS (опять же аббревиатура от английского «Секретная служба Нидерландской Ост-Индии»). То и дело при помощи подводных лодок на оккупированные японцами острова Индонезии высаживались небольшие разведывательные партии. Они занимались сбором информации военного характера, оценивали настроения местного населения, устанавливали контакты с изолированными партизанскими отрядами. Добровольцев в секретные агенты, естественно, вербовали среди военнослужащих бывшей KNIL. Но далеко не все на это соглашались.

– Ни за что! – заявил раз, в минуту откровенности, амбоинский солдат Нико Латумахина, с которым Саша сошелся особенно близко на почве изучения индонезийского стиля единоборств пенчак-силат. – В атаку, допустим, идти – это одно, а вот так, за здорово живешь, во вражеский тыл соваться – совсем другое. Японцы – они же звери! Если схватят, то непременно казнят. И не просто расстреляют, а штыками заколют или голову отрубят!

«Н-да. Перспектива, конечно, нерадужная», – про себя подумал Саша. Тем не менее именно его однажды вызвал на приватный разговор второй лейтенант пехоты Хейстра. Был он по виду типичным фризом – высокий, светловолосый, с носом-уточкой. И все же, невзирая на столь отличавшуюся от местного населения внешность, в разведку ходить не боялся.

– Послушай, Ли, – не стал долго ходить вокруг да около лейтенант, – ты русским языком случайно не владеешь?

– А что такое? – сразу насторожился Саша.

– Да вот, прочитал в твоем личном деле, что тебя русские моряки в море подобрали.

– Было такое. Но ведь у них, на судне, я и пробыл всего около недели. Что за это время можно серьезно выучить? Так, только пару общих фраз: «Здравствуйте», «Добрый день», «Спасибо», «Товарищ».

– Что ж, негусто, – покачал головой Хейстра. – Но другие и того не знают.

– А в чем дело, господин лейтенант? Если не секрет, конечно.

– Да набираю я добровольцев в очередную разведывательную партию. А задание в этот раз перед нами стоит весьма непростое. По неподтвержденным данным, на острове Большая Натуна, расположенном у северо-западного побережья Борнео, находится группа русских моряков с потопленного японцами парохода.

– Так они же нейтралы!

– В том-то всё и дело. Из-за этого якобы японцы и не выпускают их с острова. Типа, чтобы правда наружу не вылезла. Вот командование и хочет выяснить, соответствует ли это действительности. Ну и заодно установить судьбу нашего гарнизона.

– Теперь понятно. И вы хотели привлечь меня в качестве переводчика?

– Ну да. Разумеется, я рассчитываю, что хоть кто-нибудь из них знает английский, но подстраховаться, знаешь ли, не мешало бы!

– Замысел, конечно, хороший. Жаль только толмач из меня, получается, никудышный. А вот простым бойцом я бы пошел с превеликой охотой. Скучно без настоящей боевой работы сидеть!

– Да? Отлично! Значит, зачисляю тебя в свой отряд. С завтрашнего дня начнем тренировки…

Ещё одним добровольцем вызвался идти яванский солдат Питер Гриет. Друзья, впрочем, для краткости, называли его просто Пит.

Для заброски партии лейтенанта Хейстры, получившей кодовое название «Падуб», привлекли голландскую подводную лодку K XII, под командованием лейтенанта тер зее 1 Теодора Брунстига. Подойдя к Натуне посреди ночи, он внимательно осмотрел в перископ погруженное во тьму побережье и, не заметив ничего подозрительного, приказал продувать балластные цистерны.

– Ну всё, – сказал Брунстиг, когда лодка всплыла на поверхность и матросы отдраили рубочный люк. – Буду ждать вас здесь в течение трех ночей подряд. Условные световые сигналы вы знаете. Удачи.

Коротко кивнув, Хейстра сделал знак Саше и Гриету следовать за собой и первым ухватился за стальные скобы трапа. Выбравшись на палубу, все трое пересели в заблаговременно приготовленную надувную шлюпку и, оттолкнувшись от борта K XII, бесшумно погребли по направлению к берегу. Ещё в Австралии, на базе NEFIS, их обрядили в береты, камуфляжные комбинезоны и вооружили десантными ножами и пистолетами-пулеметами СТЭН английского производства со складными прикладами. Примерный курс прокладывал лейтенант Хейстра, время от времени, сверяясь с маленьким, тускло светящимся карманным компасом.

Впрочем, вскоре нужда в этом отпала. О несомненном приближении берега говорил всё более и более ясно различимый мерный рокот прибоя. А потом впереди смутно забелела ровная полоска намытой морем косы. За ней, темнея на фоне ночного неба, угадывалась и колеблющаяся стена тропического леса.

Причалив к берегу, троица агентов тотчас спустила воздух из шлюпки и быстро закопала её в песке, тщательно замаскировав за собой все следы. Всё-таки многочасовые тренировки не прошли даром! Затем, коротко посовещавшись, они решили не испытывать судьбу блужданиями по незнакомому ночному лесу, а спокойно дождаться рассвета, укрывшись в прибрежных зарослях.

Утро, как всегда в тропиках, наступило внезапно. Не было никаких, привычных Саше, сумерек и полутонов. Раз! И солнце будто включили. И сразу же раздался многоголосый птичий хор, приветствующий взошедшее светило.

– Так, – развернув карту и осмотревшись, сказал лейтенант. – Неподалеку отсюда должно находиться главное селение острова Ранай. Пойдем к нему. Вот вроде и тропка подходящая имеется. Только не забывайте об осторожности! Неизвестно, есть ли здесь японцы.

Озираясь по сторонам, они углубились в чащу. Однако примерно через полчаса шедший первым Гриет неожиданно остановился и сдавленно прошептал:

– Что это? Никак крест?

– Да. Похоже на могилу, – подтвердил лейтенант.

Перед ними, прямо посреди леса, стояла уединенная хижина на сваях. Очевидно, так здесь строили все. Рядом возвышался сколоченный из досок большой крест, с плохо различимыми отсюда надписями. Но не успели разведчики подойти поближе, как из хижины вдруг выскочил исхудавший небритый человек в лохмотьях, в которых с трудом можно было различить остатки голландской формы и, затравленно вертя головой, вскинул наизготовку карабин.

– Тихо! – твердым голосом приказал нерастерявшийся лейтенант. – Не стрелять! Свои.

– Боже мой! – мученически простонал незнакомец и, выронив карабин, прижал руки к лицу. – Неужели дождался?!

Впрочем, минутная слабость продлилась недолго. Вспомнив, что находится в присутствии офицера, «робинзон» с Натуны вытер ладонью выступившие слезы и, вытянувшись по стойке «смирно», четко отрапортовал:

– Разрешите представиться, господин второй лейтенант! Сунданезийский солдат Сукот! – И тут же, спохватившись, прибавил: – Рядовой первого класса!

– Вольно, – козырнул в ответ Хейстра. – Это хорошо, боец, что мы тебя встретили. Будет, кому рассказать, о последних событиях. Пойдем либо в хижину. А ты, Пит, пока покарауль снаружи.

– Есть! – отозвался немногословный Гриет.

Когда они поднимались по деревянным ступенькам приставной лесенки наверх, то показывавший дорогу Сукот вдруг пошатнулся и в изнеможении ухватился за косяк двери. На его побледневшем лице выступил крупный пот.

– Э-э-э, да ты, парень, голодный! – догадался лейтенант.

– Так точно, – смущенно признался островитянин. – Ничего не ел уже три дня.

– На-ка, взбодрись. – И Хейстра отцепил от пояса флягу с джином в матерчатом чехле, а Саша без всякого приказа вытащил из своего рюкзака пачку галет и банку консервированной австралийской баранины. – Больше тебе, с голодухи, пока нельзя.

– Да знаю я, – махнул рукой Сукот и уселся за стол.

Галеты и консервы исчезли с умопомрачительной быстротой. Насытившись и сделав добрый глоток из фляги лейтенанта, сунданезиец тщательно вытер руки и начал обстоятельно рассказывать:

– В самом начале войны, гарнизон острова Большая Натуна состоял всего из пяти человек. Двух голландцев – первого лейтенанта пехоты Петера Энгерса и сержанта Янсона и нас, троих солдат. Правда, потом, командир навербовал ещё отряд ополченцев из местного населения, но все они перед угрозой японского вторжения разбежались по своим деревням. Как таковой связи с командованием мы не имели, если не брать в расчёт маленький приёмник лейтенанта, в котором требовалось регулярно менять батареи. Ещё, раз в пару месяцев, на остров приходил небольшой пароходик с Борнео. Он привозил различные товары и забирал заготовленные местными туземцами запасы копры. Однако после объявления войны и эта тоненькая ниточка, связывавшая нас с «большой землей», оборвалась.

18 декабря 1941 года, у побережья Большой Натуны, японской авиацией был потоплен нейтральный советский пароход «Перекоп». Тридцать два члена его экипажа сумели спастись и добраться на шлюпках до острова. Мы, со своей стороны, как могли, старались облегчить их участь. Делились скудными запасами лекарств, провизии, учили выживать в джунглях. По распоряжению лейтенанта Энгерса, русских моряков поселили в пустующей школе поселка Ранай.

Потом прилетела наша летающая лодка «Дорнье» Do-24K X-29, с базы Понтианак в Борнео. Экипаж гидросамолета привез последние новости и, узнав, что здесь находятся граждане Советского Союза, пообещал вывезти их с острова по частям. И правда, следующим рейсом X-29 забрала с Натуны четверых русских. В основном из числа тех, кто наиболее пострадал при потоплении «Перекопа» и нуждался в серьезном госпитальном лечении. Однако больше гидросамолет так и не прилетел.

– Когда это было? – уточнил Хейстра.

– По-моему, двадцать четвертого января.

– Через пять дней Понтианак был захвачен японскими войсками.

– Понятно, – нервически дернул щекой Сукот. – Нас японцы до поры до времени не трогали. Бомбили, правда, несколько раз. Прибрежный поселок Пенаги и вовсе разнесли в щепки. Так продолжалось до двадцать второго июня, когда дошла очередь и до нашего маленького островка. После высадки японских солдат лейтенант Энгерс приказал нам отступить в джунгли. Здесь он планировал развернуть партизанскую войну. Но, увы. В ночь на двадцать первое августа лейтенант Энгерс и сержант Янсон были убиты выстрелами сквозь стену этой самой хижины. И вы, думаете, японцы это сделали?! Черта с два! Местные националисты, вот кто! Недаром эмир Раная с оккупантами шашни завёл! Они и за русскими ему поручили присматривать. Те, кстати говоря, оказались большими молодцами. Русская женщина-врач до последнего пыталась спасти смертельно раненных лейтенанта с сержантом. А когда это не удалось, то моряки во главе с капитаном достойно похоронили Энгерса и Янсона. Могила их находится по соседству.

– Мы видели, – кивнул Хейстра. – А что с русскими? Где они находятся сейчас?

– В Ранае, где же ещё? Они, конечно, пытались, пару раз самостоятельно выбраться с острова. То на корабельной шлюпке, то на туземном прау. Однако японцы все время ловили их и возвращали обратно. Сейчас хоть продовольствием регулярно стали снабжать.

– А можно ли с ними встретиться? – осторожно подал голос Саша.

– Наверное, – пожал плечами Сукот. – Встретиться-то можно, но я бы вам не советовал. Ни к чему это. Реально помочь им вы всё равно не сможете, поскольку вывезти без шума двадцать восемь человек с острова вряд ли удастся. Только напрасные надежды зароните. Да и, с другой стороны, как бы ваш визит не вышел самим русским боком. Напомню, они находятся под постоянным наблюдением людей эмира и, значит, могут серьезно пострадать от японских властей за любые, пусть и мимолетные связи с противником. Гораздо больше пользы вы принесете, если просто сообщите в советское представительство в Австралии об их участи и точном местонахождении. Тогда японцам, во избежание дипломатического скандала, поневоле придется позаботиться о возвращении моряков с «Перекопа» домой.

– Похоже, ты прав, – задумчиво протянул лейтенант. – Так мы и поступим. Что ж на этом разведывательную миссию «Падуб» можно считать законченной. Все стоявшие перед нами задачи мы выполнили.

На следующую ночь троица разведчиков, прихватив с собой Сукота, благополучно добралась до поджидавшей их подводной лодки. И, вернувшись в Австралию, засела за отчёты. Особенно усердно трудился, как нетрудно догадаться, наш Саша Ли. В этом деле у него имелся свой, кровный интерес. Да и рапорт писался неофициальный. Не для Мельбурна, а для Москвы!

А дальше события стали нарастать с быстротой катящегося с горы снежного кома. Сразу после получения сообщения о нахождении моряков с «Перекопа» на острове Большая Натуна из Союза, по линии НКИД, в Австралию пришел срочный запрос с просьбой предоставить все, даже самые мельчайшие, подробности. И вот тут, очевидно, зерно попало на заранее подготовленную почву. Так или иначе, но вскоре Сашу, совершенно неожиданно, вызвали в штаб-квартиру NEFIS в Мельбурне. Там его принял сам капитан Симон Хендрик Спор, по сути, находившийся ещё в самом начале своей фантастической карьеры, приведшей его за годы войны до полного генерала и предпоследнего командующего голландской колониальной армии. Но данное обстоятельство, похоже, никак не сказалось на этом офицере. Был он по-прежнему прост и доброжелателен.

– Присаживайтесь, Тан Ли. В ногах ведь, как известно, правды нет. А вызвал я вас вот по какому поводу. Участие в операции «Падуб» показало вашу полную пригодность к разведывательной работе. Более того. Ещё я поручил сержанту Тахее и другим участникам десантирования на острова Танимбар составить вашу краткую характеристику, – и Спор вытащил из ящика стола пачку исписанных разными почерками листов бумаги. – Вот, к примеру, что особо отметил яванский солдат первого класса Дулкаруд: «Дисциплинирован, смел, инициативен». Ну и так далее. Остальное примерно в том же духе. Как вам такая оценка, со стороны боевых товарищей?

– Признаюсь, весьма польщен!

– Я тоже отнюдь не разочарован. Поскольку хотим мы вам поручить, Ли, очень ответственное задание. А именно – отправить в Советский Союз.

Саша, с огромным усилием, подавил в себе внезапный приступ истерического смеха. Это ж надо, какие повороты делает судьба! Строчил рапорты, добивался возвращения домой, а дверь, видимо, откроется совсем с другой стороны! Тем не менее он совершенно искренне воскликнул:

– Куда?!

– В СССР, – как можно более отчетливо отчеканил капитан. – Объясняю, почему именно вы и вообще зачем всё это нам потребовалось. После оккупации Нидерландской Индии японцы захватили в плен много наших военных и гражданских чинов из колониальной администрации. Часть их содержится непосредственно на островах, и более или менее достоверными сведениями об их судьбе мы располагаем. А вот другую часть пленных противник разбросал по своим концлагерям, как в Сиаме, так и в Маньчжурии. По неподтвержденным слухам туда намереваются отправить и самого генерал-губернатора.

– Ван Старкенбурга-Стахоувера?

– Его самого, – кивнул Спор. – А также бывшего командующего KNIL генерал-лейтенанта Хейна тер Поортена. Вот для установления точной локализации лагерей с нашими военнопленными нам и требуется свой агент в Маньчжурии. Но относительно безопасно попасть туда, в условиях войны можно только с территории Советского Союза. Поэтому действовать придется в полном контакте с русской разведкой. К счастью, кое-какой опыт в этом плане у нас уже имеется. У союзников то есть. В Афганистане, тамошний советский резидент Аллахвердов, он же – «Заман», весьма конструктивно сотрудничает с нашими британскими коллегами. Возможно, вопрос о твоей заброске предстоит решать именно через него. Но об этом будем думать чуть позднее.

Сейчас же объясню, почему я остановился именно на твоей кандидатуре. Во-первых, ты – китаец и, соответственно, тебе гораздо легче затеряться среди преимущественно китайского населения Маньчжурии. Ну и, во-вторых, сложилось исключительно удачное стечение обстоятельств. Недавно русские попросили предоставить как можно более точный отчёт о нашей операции на Большой Натуне. А ты же её непосредственный участник! Вот и отправляйся в советское консульство. Там всё подробно изложишь. Ну и заодно изъявишь желание записаться в русскую армию. По агентурным данным, их командование у себя на Дальнем Востоке создает отдельную стрелковую бригаду, целиком состоящую из китайских и корейских эмигрантов. Видимо – с прицелом на будущее. А у тебя и мотив подходящий имеется. Как благодарность морякам парохода «Петровский» за собственное спасение, так и желание отомстить японцам! По-моему, звучит правдоподобно, а?

– Не знаю. Могут и не поверить. В СССР, судя по газетам, настоящая шпиономания царит.

– Так это же только официальная версия! Для дипломатов. По линии разведки мы подлинную причину твоей миссии откроем. Отказать, думаю, не должны. Союзники все-таки.

– Ну, раз так, то навстречу, наверное, пойдут. И всё равно как-то страшновато!

– Не бойся, Ли! Не боги горшки обжигают! Да и подготовить мы тебя постараемся, как следует.

– Ладно. Уговорили. Будь, что будет, господин капитан!

Сашина подготовка, проходившая в знаменитой «Школе джунглей» в Квинсленде, действительно растянулась на несколько месяцев. Разительный контраст с неделей, проведённой в стенах базы ОМСБОНа! Но там, надо отметить, сжатость тренировок диктовалась фактором времени. Здесь же голландцы никуда особо не торопились. Да и превалировал дотошный и педантичный подход, почерпнутый от британских учителей и инструкторов.

Программу для нового ученика подобрали строго индивидуальную. Рукопашный бой ввиду явных Сашиных успехов свели к минимуму, зато резко нагрузили прохождением «полосы препятствий» и изучением различных диалектов китайского языка. Не обошлось и без азов японского. Действовать-то предстояло во вражеском тылу. Не меньший объем занимала и стрелковая практика.

– Советских пистолетов-пулеметов у нас нет, – посетовал выступавший в качестве инструктора сержант Баккер. – Но, думаю, в Маньчжурии их ни у кого и не имеется. Зато там, поверь мне на слово, просто навалом оружия, состоявшего на вооружении русской армии ещё со времен Первой мировой и Гражданской войн. Наиболее ходовые модели перед тобой. Это «трехлинейка», «наган» и «маузер». Приступай.

После первых же точных выстрелов Саши из родной «мосинской» винтовки сержант одобрительно поцокал языком и показал большой палец.

– Отлично! Больше к ней возвращаться не будем. Переходи к пистолетам.

Легендарный «маузер» с пристегнутой деревянной кобурой тоже особых хлопот не доставил. А вот в стрельбе из нагана следовало попрактиковаться.

– Учтём на будущее, – сделал пометку в блокноте Баккер. – Теперь что касается нашего. Винтовку Манлихера я тебе предлагать не буду. По идее за время службы ты её уже должен изучить досконально. Равно, как и любой другой сознательный боец, верно?

– Так точно, господин сержант!

– Вольно! – засмеялся инструктор. – Вижу, что изучил. А упор мы постараемся сделать на личном стрелковом оружии. Вот тебе штатные армейские пистолеты «люгер» и «кольт-32». Ну и прибавим к ним ещё достаточно распространённые «вальтер» и «браунинг».

Чувствуя себя офицером, Саша начал поражать мишени из вышеперечисленных типов пистолетов. Из каких-то это получалось получше, из каких-то – похуже.

– Ничего, – приник к биноклю Баккер. – Вполне рабочий результат. Ну и, наконец, переходим к трофейному японскому вооружению. Этого добра, полагаю, в Китае тоже должно быть предостаточно. Как-никак война с империей Микадо там идёт чуть ли не с тридцать первого года! Да и марионеточную армию Маньчжоу-Го фактически японские инструкторы вооружали. Кое-какой арсенал и мы сумели собрать. Есть даже крупнокалиберный пулемет «тип 93». Японская модификация системы Гочкиса. Но тебе он совершенно ни к чему. Только голову лишним забивать. Ну не будешь же ты с почти стокилограммовой бандурой по сопкам бегать! Компактность просто потрясающая! А если серьёзно, то тебе, по-моему, за глаза хватит широко распространенной укороченной версии винтовки системы Арисака «тип 38» и её же более мощной и современной модификации «тип 99», под патрон калибра 8,8 миллиметров. Действуй!

– Дядя Саша, а что вы почувствовали, когда наконец получили разрешение вернуться домой?

– Да как тебе сказать. С одной стороны, конечно, обрадовался, а вот с другой…. Понимаешь, за месяцы, проведенные в рядах KNIL, я неожиданно для себя поневоле привязался ко всем этим яванцам, менадонезийцам, амбоинцам, сунданезийцам, тиморцам. Ну и голландцам, естественно. А больше всего, особенно в свете последующей войны за независимость Индонезии, мне было жаль так называемых евразийцев или индоевропейцев. А если проще – то потомков смешанных браков белых и малайцев. Их Родиной не могли стать ни послевоенные Нидерланды, хотя там и с распростертыми объятиями благородно принимали бывших солдат колониальной армии, ни, тем более, новая Республика Индонезия. Нет. Их домом была Нидерландская Индия. То есть мир, обреченный на исчезновение…

Начавшаяся учеба, однако, отнюдь не освободила Сашу от всевозможных командировок. К тому же капитан Спор резонно считал, что любая теория должна подкрепляться практикой. В том числе и в реальной боевой обстановке. Так, во второй половине октября 1942 года «агент Тан Ли» был приписан, в качестве наблюдателя, к штаб-квартире австралийского пехотного батальона 2/12, готовившегося к ликвидации японского десанта на острове Гуденаф.

Боевые действия, развернувшиеся здесь, в миниатюре повторяли всю новогвинейскую кампанию союзников. Прежде всего по части ландшафта. Самый северный из группы островов д’Антракасто, расположенных у оконечности полуострова Папуа, Гуденаф представляет собой овал почти правильной формы с размерами в двадцать одну милю в длину и тринадцать миль в поперечнике. Ширина прибрежного пояса составляет около восьми километров, далее поверхность постепенно поднимается, вплоть до вершины горы Виньео. Западная часть острова покрыта джунглями и дождевыми лесами, на северо-восточной имеются обширные луга и равнины, поросшие травой кунау (она же – аланг-аланг и империата цилиндрическая), стебли которой достигают до двух метров в высоту. На Гуденаф крайне мало пригодных якорных стоянок. Это прежде всего залив Талеба, бухты Мюд и Бели-Бели. Остальные прибрежные воды изобилуют коралловыми рифами и мало пригодны для подхода крупных судов.

Другой сходной чертой боев на Гуденаф и Новой Гвинее, в целом, можно считать значительный перевес союзников и отчаянную готовность японцев сопротивляться до последнего. Но тут следует сделать небольшое отступление. Поставив под свой контроль Малайю, Филиппины и острова Нидерландской Индии, японцы начали деятельно готовиться к захвату всей Новой Гвинеи, с последующей оккупацией, ни много, ни мало, самой Австралии! Планы, конечно, грандиозные. Тем не менее потомки самураев на полном серьезе намеревались их осуществить. С голландской частью Новой Гвинеи у них особых проблем не возникло. Тамошние захолустные города и поселки оборонялись крошечными гарнизонами, способными в лучшем случае после непродолжительного сражения, отступить в джунгли и потом докучать внезапными партизанскими вылазками.

Гораздо более серьезной целью являлась столица австралийской провинции Папуа Порт-Морсби. Однако отправившееся на её захват авианосное соединение адмирала Такаги 7–8 мая 1942 года было перехвачено американцами в Коралловом море. Одержав тактическую победу, японцы тем не менее отказались от высадки десанта и тем самым потерпели стратегическое поражение. Это прекрасно понимали и в самом Токио. Такео Такаги был подвергнут жесткой критике, а операция по захвату Порта-Морсби возобновлена. Но теперь его планировалось взять ударом с суши. 18 июля японцы захватили Буну на северо-восточном побережье полуострова Папуа, а 25 августа десантировались в бухте Милн. В полной мере осознав грозившую им опасность, австралийцы принялись лихорадочно перебрасывать в Порт-Морсби всё новые и новые подкрепления. Развернулась серия ожесточенных боев, вошедших в историю, как сражения в бухте Милн, на тропе Кокода, в районе Буна-Гона.

В этой ситуации невзрачный островок Гуденаф приобрел неожиданно важное значение. Он лежал примерно на половине пути из бухты Милн в Буну и был вполне пригоден для строительства там полевого аэродрома. Однако до поры до времени, ни одна из противоборствующих сторон не обращала на это особого внимания. Первыми, на Гуденаф высадились японцы. Причем произошло это не намеренно, а в следствии ряда случайных ошибок. 24 августа 1942 года семь десантных кораблей, перевозивших 353 морских пехотинца из 5-й специальной бригады «Сасебо», готовившихся осуществить первую атаку в бухту Милн, не успели до наступления рассвета достичь поставленной им цели. Дабы не рисковать понапрасну, японские капитаны решили встать на якорь у ближайшего острова, а десантников высадить на берег. Им и оказался Гуденаф. Тем не менее подобная предосторожность не спасла конвой. Авиаразведка союзников своевременно обнаружила суда противника, и девять австралийских «Киттихоуков» днем нанесли по ним удар. Были потоплены все семь, а уцелевшие матросы из их экипажей пополнили собой импровизированный гарнизон острова. Японцы, надо отдать им должное, даже оказавшись в положении Робинзона, не стали пассивно ждать спасения, а сразу же принялись укрепляться на Гуденафе, заняв выгодные в оборонительном отношении позиции. Впоследствии к ним ещё пару раз приходила подводная лодка I-1, привозившая продовольствие, боеприпасы и медикаменты и увозившая больных и ослабевших. В конечном итоге, к моменту начала боев на острове осталось 285 японских военнослужащих.

Их присутствие стало неприятным сюрпризом для австралийцев. В свое время из-за недостатка сил они не заняли Гуденаф первыми, и теперь им предстояло отвоевывать собственную территорию с боем. Хотя, с другой стороны, небольшой гарнизон противника вполне можно было заблокировать с моря и попросту не допускать к нему подкреплений. Но, как известно, обжегшись на молоке – дуют на воду. Да и во главу угла ставилось то соображение, что присутствие на острове японцев может всерьез уронить престиж австралийских властей в глазах коренных обитателей Гуденафа.

Задача по изгнанию оккупантов возлагалась на недавно сформированное специальное оперативное соединение «Дрейк». Основу его составлял австралийский пехотный батальон 2/12. Столь интересное название объясняется довольно просто. Дело в том, что батальон этот, так сказать, был второго формирования. И вот почему. Вплоть до 1914 года Австралия, оставаясь колонией Великобритании, собственных вооруженных сил фактически не имела. Однако разразившаяся Первая мировая война с жадностью поглощала человеческие ресурсы. И в Англии очень быстро вспомнили о своих бравых доминионах. В скором времени караваны транспортных судов с полками, дивизиями, а потом и целыми корпусами новобранцев из Австралии, Новой Зеландии, Канады и Южно-Африканского Союза отправились искать себе славы на полях Франции, Бельгии и Ближнего Востока. После окончания войны все новые соединения были расформированы. Но мирная передышка продлилась недолго. По прошествии двадцати лет в Австралии опять начали собирать большую армию. И вот, чтобы не путать новые полки и батальоны с теми, прежними, к их порядковому номеру стали прибавлять цифру 2. То есть не 12-й пехотный батальон, но батальон 2/12. Без бутылки не разберешься, короче говоря!

Силы вторжения, разумеется, возглавил командир батальона подполковник Артур Арнольд. Он с видимым недоумением покосился на пустые Сашины погоны, однако никак сей факт комментировать не стал. Наверное, посчитал, что в разведке действуют свои правила. Да и приписанный к его подразделению наблюдатель Тан Ли являлся представителем совершенно иной армии. Пусть и союзной. Для доставки батальона на остров выделялись два австралийских эсминца – «Стюарт» и «Арунта». Близко подойти к побережью они не могли, поэтому дальше солдаты перегружались на три трофейных японских кеча, совершавших регулярные челночные рейсы.

План Арнольда был прост. Основные силы батальона, в количестве пятисот двадцати человек, высаживаются в бухте Мюд. Ещё сто двадцать военнослужащих (практически все – из роты «С»), под командованием майора Кейта Гатегуда десантируются в заливе Талеба. Дальше оба отряда наступают в глубь острова с тем, чтобы взять японские позиции, расположенные в районе миссии Килия, в кольцо. В принципе ничего необычного, хоть и довольно предсказуемо. Весь расчет строился на то, что японцы из-за своей малочисленности контратаковать не отважутся. Но вмешались факторы иного порядка.

Отряд Арнольда, с которым и находился Саша, прибыл в бухту Мюд на борту эсминца «Арунта» 22 октября в 21.30. Непосредственно на берег австралийцы переправлялись на мелкосидящем японском кече типа «Матома», незамедлительно переименованном ими в «Король Макларен». Высадка продлилась до половины одиннадцатого, ещё через полчаса батальон выступил вперед. Совершенно некстати разразилась сильная гроза, и пошел дождь, да не простой, а самый настоящий тропический ливень. Прибавьте к этому ещё и крутую горную тропу, вкупе с кромешной ночной тьмой, и вы поймете, почему продвижение австралийцев происходило так медленно. Пеший марш, который батальон в обычных условиях проделал бы за четыре часа, растянулся на все десять! Плюс ко всему каждый солдат помимо оружия и боеприпасов нес на себе ещё и трехдневный запас продовольствия. Саша, невзирая на плоскую каску английского образца, тоже вскоре промокший до нитки, поневоле сочувствовал беспрерывно оскальзывавшимся и чертыхавшимся союзникам. Сам он из груза нес только штатную десятизарядную винтовку Ли-Энфильда с запасными обоймами. Да и ту, по старой солдатской привычке, скорее выпросил, поскольку ему, как приписанному к штабу наблюдателю, полагался только пистолет. Но с ним Саша, как ни крути, всё ещё чувствовал себя неуютно. То ли дело винтовочка!

Между тем японцы, получившие от передовых постов информацию о высадке неприятеля, держались настороже. Да и позицию они занимали исключительно выгодную. В 8.30 следующего дня, пропустив голову австралийского батальона, который как раз пересекал ручей у подножия горы, командир вражеского гарнизона приказал открыть огонь. Тотчас застрочили хорошо замаскированные пулеметы, взявшие на прицел хвост колонны. Одновременно в успевших переправиться со склонов полетели ручные гранаты. Подполковник Арнольд в ответ приказал немедленно залечь и попытался оценить обстановку. А она была откровенно безрадостной. Японцы прочно оседлали узкий перевал, находившийся почти под прямым углом к протекавшему у подножия ручью. Густые лесные заросли скрывали их месторасположение, а крутые горные склоны исключали возможность обходного маневра. Приходилось атаковать прямо в лоб. Посчитав, что сил для этого у него пока явно недостаточно, Арнольд распорядился отойти на одну милю назад, в район банановой плантации, где встать лагерем для отдыха и последующей перегруппировки. Невзирая на сильный огонь противника, потери батальона в тот день составили всего четверо убитых и пятеро раненых. Радиосвязь с отрядом Гатегуда, наступавшим от залива Талеба, отсутствовала, но, судя по звукам ожесточенной пальбы, доносившейся с юго-востока, дело и там застопорилось. Все это, вместе взятое, склонило подполковника к мысли отложить решительный штурм до следующего дня.

Ночью в импровизированном лагере австралийцев вряд ли кто-либо сомкнул глаза. Бодрствовал и Саша, держа поблизости свой Ли-Энфильд. Хоть он и считал себя уже обстрелянным солдатом, однако каждый новый бой впрыскивал в организм заряд адреналина, заставляя бурлить кровь и обостряя все чувства до предела. И такое, очевидно, происходило не только с ним одним. Не только часовые, но и все остальные держали ухо востро. Потому небольшому японскому разведывательному патрулю и не удалось незамеченным приблизиться к периметру лагеря.

– Джапы!!! – разорвал ночную тьму чей-то пронзительный вопль, и вокруг разразился подлинный ад.

Австралийцы ожесточенно поливали окружающие джунгли огнем из всех калибров. Офицерам потребовалось довольно много времени, чтобы навести порядок и унять беспорядочную стрельбу. Больше батальон никто не беспокоил. Впрочем, и ночная перестрелка оказалась отнюдь не бесцельной. На рассвете в ручье был обнаружен труп японского солдата, буквально весь изрешеченный пулями. Так что на свой счет его могли записать многие. В том числе – и Саша. Помимо тела в округе обнаружились три брошенных солдатских плаща-накидки вместе с другими личными вещами. А вот убежали ли их владельцы или же были убиты и унесены товарищами, осталось неизвестным.

На следующий день австралийцы подвергли позиции противника методичному минометному обстрелу. Параллельно Арнольд запросил ещё и авиаподдержку. Получивший серьезный отпор 23 октября подполковник теперь явно осторожничал. Однако австралийские самолеты работали по другим целям. Вместо этого японские истребители и бомбардировщик отбомбились по бухте Мюд, ранив четырех человек из числа находившихся на борту «Короля Макларена». Остаток дня у австралийцев прошел в безуспешных поисках обходного маршрута для атаки. Японцы же, зорко следя за их перемещениями, вели беспрерывный беспокоящий огонь, затихший только к часу ночи.

Тем не менее всем стало ясно, что долго так продолжаться не сможет. Большой численный перевес союзников, да ещё и наступавших с двух сторон, рано или поздно, должен был сказаться. А если подоспеет ещё и обещанная авиация, то положение японцев превратится и вовсе в безнадежное. Поэтому, командир их гарнизона, приказал в ночь на 25 октября скрытно оставить свои позиции и, под покровом темноты, бежать на соседний остров Фергюссон. Таким образом, осторожно начавший продвигаться вперед на рассвете батальон 2/12 полностью выполнил поставленную перед ним задачу.

Маленький штришок. Предпринявшие освобождение Гуденафа из-за того, что местное население якобы может пострадать от действий японцев, австралийцы своими беспрерывными бомбардировками добились лишь того, что около шестисот островитян, спасаясь от боевых действий, бежали вместе с оккупантами на тот же Фергюссон.

В ликвидации перебравшегося на соседний остров вражеского гарнизона Саша не участвовал. Он и так уже получил полное представление о боевых приемах австралийской армии. Это вам не советско-германско-японские атаки «любой ценой» и «до последнего человека»! Наученные горьким опытом Первой мировой войны, союзники – что англичане, что американцы, что австралийцы – предпочитали концентрировать огромные силы, перепахивали передний край противника многодневными бомбардировками и артобстрелами и лишь, потом бросали в бой свои войска. Стратегия, безусловно, щадящая человеческие жизни, но и требующая огромного экономического потенциала.

Наряду с индивидуальной подготовкой (в самых различных условиях) Саша проходил и интенсивное обучение радиоделу. На его недоуменный вопрос: «Зачем? Меня же направляют только для сбора информации?» – в штабе NEFIS с готовностью ответили:

– Мало ли что. Должны же мы предоставить русским полностью подготовленного агента! А без знания радио в современной разведке делать нечего…

Так, в придачу к многочисленным Сашиным головным болям прибавилась ещё одна. Но не зря же сказал поэт, что «нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики»! К концу 1942 года обучение «китайца Ли» посчитали полностью законченным. Тогда его вновь вызвал к себе капитан Спор.

– И снова здравствуйте, Тан Ли! Как говорится, только гора с горой не сходится, а человек с человеком… Ну, да ладно. Перейдем ближе к делу. По данным инструкторов, подготовка ваша подошла к концу, показав, что не может не радовать, только превосходные результаты. Само собой разумеется, мы в этом ещё в начале осени не сомневались. Иначе бы вас и не выбрали. Однако тренировочные занятия – это одно, а реальное боевое задание – совсем иное. Сами должны понимать. Поэтому мы и решили, в качестве финального экзамена, забросить вас в тыл противника. И проверить, непосредственно, в полевой обстановке. Ну, может, и сведения какие полезные соберете. Это было бы нелишним. Насчет же возможной опасности не беспокойтесь. Условия для вас мы постарались подобрать наиболее тепличные. Хотя, конечно, все предусмотреть невозможно, но, думаю, никаких эксцессов возникнуть не должно. Вот, смотрите.

И Спор, встав из-за стола, подошел к висевшей на стене большой карте Нидерландской Индии.

– Это остров Саву из группы Малых островов Сунда. Столица – город Себу. По последним данным, японского гарнизона там нет, а местный раджа по-прежнему проявляет лояльность к правительству нашей королевы. Хотя, возможно, все это происходит просто в рамках некоего допустимого фрондерства. Да и японцы, видимо, смотрят на вольности раджи сквозь пальцы лишь оттого, что сам остров не представляет для них особого значения. В противном случае они бы быстро навели там свои порядки.

– Что входит в мою задачу? – с трудом разлепив разом пересохшие губы, спросил Саша. Нельзя сказать, что парень испугался, однако все услышанное прозвучало для него полной неожиданностью.

– Да ничего сверхъестественного. После высадки осмотришься и сообщишь по рации о своем прибытии. Это нужно для того, чтобы проверить, как ты управляешься с передатчиком. Остальное – по обстановке. Учитывая благосклонность раджи и отсутствие на острове оккупантов, даже серьезный прокол вряд ли станет для тебя фатальным. Но лучше, разумеется, не привлекать к себе излишнего внимания. Относительно же ценной информации… Саву расположен к западу от острова Тимор. Вот там как раз дислоцируется множество японских войск. Можешь постараться ненавязчиво собрать о них справки. Но, повторюсь, на рожон не лезь. На этом, пожалуй, и все. Через неделю постараемся снять тебя при помощи подводной лодки. Здесь, полагаю, особых затруднений не возникнет.

– Думаю, да. Ещё со времен операции «Падуб» мы с подводниками взаимодействуем прекрасно.

– Вот и отлично! Рад это слышать.

Однако, невзирая на широкое привлечение подводного флота к всевозможным акциям NEFIS на остров Саву, Сашу решили забросить несколько иным способом. При этом исходили из здравой мысли, что появление незнакомого человека на побережье сразу может насторожить местное население. Другим же (и на данный момент – единственным) средством передвижения между островами архипелага являлись многочисленные торговые и рыболовецкие прау. Пара таких суденышек имелось и в расположении штаба NEFIS в Австралии. Дальше дело было за малым. Из военнослужащих бывшей колониальной армии подобрали малайцев, умевших обращаться с парусами, переодели их в туземных моряков и – вперед!

Согласно легенде, замаскированное прау NEFIS в начале декабря зашло в порт Себы по пути с острова Флорес на остров Сумба, для того, чтобы высадить одного-единственного пассажира – крупного китайского коммивояжера Ли Шанчжи, намеревавшегося организовать скупку фруктов в новых условиях японской оккупации. В роли последнего, как нетрудно догадаться, выступал наш Саша. Весь багаж его состоял из небольшого, запиравшегося на ключ саквояжа, в котором помимо довольно значительной суммы в голландских флоринах, все ещё имевших хождение в Нидерландской Индии, находился миниатюрный радиопередатчик, а также завернутый в полотенце пистолет «люгер» с полной обоймой патронов. Ну и, наконец, венчала все это великолепие целая кипа отпечатанных на превосходной плотной бумаге визитных карточек, изукрашенных красными китайскими иероглифами на счастье. Вооружившись ими, наш агент и направился прямиком во дворец раджи.

Местный правитель после двухчасового ожидания, соизволивший принять заезжего коммерсанта, словно в подтверждение устоявшихся стереотипов, оказался тучен, бородат и добродушен. Впрочем, излишний вес отнюдь не лишил его ни сообразительности, ни острого ума. Что, развеселившийся раджа сразу и продемонстрировал.

– Итак, вы планируете заняться скупкой фруктов?

– Да.

– Что ж, это не может не радовать. Однако остров наш невелик и вряд ли здесь вам удастся наладить широкую торговлю.

– Ну, это не беда! На Саву я заглянул, так сказать, по пути. Поживу здесь, осмотрюсь, налажу необходимые связи. А дальше – найду другое попутное прау и поплыву куда-нибудь ещё. Надо же расширять бизнес! Тем более, что время позволяет. Голландские фирмы поневоле ушли с рынка, а японские пока ещё сюда не добрались.

– Звучит разумно. Вам, торговцам, полагаю, палец в рот совать не нужно, ха-ха-ха!

– Ну да. Как говорится – кто успел, тот и съел!

– Охотно верю. И куда бы вам хотелось направиться дальше?

– Хм. Куда? А вот, к примеру – на Тимор. Я там ещё не был.

– Тимор, говорите. Да, это не чета нашему Саву. Большой остров. Большой порт Купанг. Много японских солдат. Там вашим словам об остановке «в пути» могут и не поверить. Поэтому настоятельно рекомендую вам, господин Ли Шанчжи, не нанимать прау в одиночку. Это всегда выглядит подозрительно. Особенно в глазах японской контрразведки. Да и в толпе пассажиров, сами знаете, затеряться гораздо проще.

– Спасибо за совет. Что ж, придется ждать оказии. Часто у вас тут ходят суда на Тимор?

– Когда как, – пожал плечами раджа.

– В таком случае не могли бы вы порекомендовать мне подходящей гостиницы?

– О чем разговор! – всплеснул руками раджа. – Рад буду видеть вас своим гостем. Может, когда-нибудь мне это и зачтется. Я имею в виду – потом.

Уловив особую интонацию, с которой местный правитель выделил слово «потом», Саша с благодарностью лишь еле кивнул в ответ. Но уточнять детали не стал, руководствуясь мудрым присловьем – «меньше знаешь, лучше спишь». А ещё через пару дней он с изумлением смог убедиться в верности и другой народной поговорки. А именно – «на ловца и зверь бежит»!

В тот день хитро улыбавшийся раджа сообщил своему гостю, покровительственно похлопав того по плечу:

– Вот и свершилось, дорогой! Сегодня в наш порт прибыло прау с острова Сумба, доставившее весьма подозрительную пятерку. Выглядят все, как типичные малайцы, но есть пара нюансов, заставляющих серьезно призадуматься. Сейчас эти люди ищут новое судно, поскольку арендованное ими вернулось обратно. А вот как раз дальше они и намереваются плыть в Купанг. Однако зачем и почему – не говорят. Да и никого из знакомых на Тиморе назвать не могут. Согласись, все это выглядит, словно шитое белыми нитками. Но глубже копать у меня нет ни времени, ни желания. Хотят плыть – пусть плывут. В любом случае я предложил им в попутчики своего китайского компаньона. То есть вас – господин Ли Шанчжи. Отчего не помочь хорошему человеку!

– Так они же могут не согласиться! – непроизвольно воскликнул Саша.

– Это их дело. Но без моего разрешения ни одно прау с острова в море не выйдет. Ведь не зря японцы все суда зарегистрировали и на контроль поставили. В общем, выбор у наших мореходов невелик. Однако вы, думаю, должны договориться.

И опять раджа, с многозначительным нажимом, подчеркнул слово «вы».

На самом деле, высадившиеся на Саву пять человек бежали с оккупированной Явы и стремились отнюдь не в Купанг, а в гораздо более далекую Австралию. Разумеется, это выяснилось далеко не сразу. Поначалу, «путешественники» темнили, но Саша в процессе дальнейшего плавания постепенно докопался до истины. Да и те стали доверять ему больше. Возглавлял беглецов старший сержант-инструктор бывшей KNIL Хендрик Йохан де Хаас, которому недавно исполнилось тридцать восемь лет. Помимо него в группе было ещё двое военнослужащих. Ровесник сержанта менадонезийский жандарм первого класса Эдвард Данус и менадонезийский же кавалерист второго класса Монган. Последний относился к категории рекрутов, навербованных перед самым японским вторжением и даже ещё не имел единого общеармейского номера. Вдобавок двадцатилетнего Монгана серьезно трепала малярия. Остальные двое – таможенный инспектор первого класса Кунрад Дональд Скхелете и переводчик Джон Бакстон – были гражданскими.

На примере злоключений группы старшего сержанта де Хааса наглядно видно, как тяжело приходилось тем, кто пытался покинуть занятую японцами Индонезию. Во-первых, европейцу сделать это было абсолютно нереально. Все белые мужчины, служившие в армии, после капитуляции, находились в лагерях для военнопленных, а остальные – в возрасте от семнадцати до шестидесяти лет, содержались в трудовых лагерях. За этим зорко следили не только японцы, но и местные полицейские, массово набранные оккупантами из сторонников партии Сукарно. Кстати, малайский национализм как явление в основном охватывал сравнительно хорошо образованных жителей больших городов. Население же деревенской глубинки и малых отдаленных островов по-прежнему относилось к голландцам весьма неплохо.

Де Хаасу в этом плане повезло в том, что он был так называемым индоевропейцем. То есть – потомком смешанного брака и из-за характерной внешности мог выдавать себя за суматранца (выходца с Суматры). Индоевропейцем (или евразийцем) являлся и тридцатисемилетний таможенник Скхелете, не говоря уже о двадцатидвухлетнем Джоне Бакстоне, взятом сержантом с собой за свободное владение английским и яванским языками. Отцом того был англичанин, а матерью – малайка. Данусу же и Монгану и вовсе не требовалась никакая маскировка. Уроженцы Менадо были прекрасно известны по всему архипелагу. Правда, при этом они славились как хорошие и дисциплинированные солдаты, храбро сражались в рядах KNIL и потому нередко заключались японцами в лагеря. Но Данусу с Монганом повезло. До них руки захватчиков не сумели дотянуться.

Надо отметить, что после официальной капитуляции армии далеко не все её бывшие военнослужащие пожелали смириться со своим поражением. Даже на таком густонаселенном острове, как Ява, предпринимались попытки развернуть партизанскую войну. К одной из таких подпольных нидерландско-австралийских групп и относился старший сержант де Хаас. Вот как раз его, по решению командования, и отправили в Австралию с целью установления связи с войсками союзников. Но подобный план было гораздо легче придумать, чем осуществить. Единственный доступный путь к Зеленому континенту проходил по морю. Соответственно, требовалось подходящее судно. Однако ни один рыбак или торговец, даже при условии самого хорошего отношения к голландцам, отнюдь не спешил отдать (или продать) свое прау в распоряжение пробиравшихся в Австралию партизан. Ведь для него зачастую торговые перевозки или рыбная ловля являлись единственным средством к существованию. И лишиться судна означало просто обречь свою семью на полуголодное существование. Максимум, на что соглашались местные капитаны, так это аренда. Причем до строго определенного острова. Но для найма судна требовались деньги. Их для де Хааса и его товарищей без преувеличения собирали буквально всем миром.

Впрочем, препятствия не заканчивались и после аренды подходящего прау. Для того чтобы не возбуждать излишних подозрений, требовалось придумать ещё и достаточно правдоподобный повод для выхода в море. К примеру, отряд де Хааса 27 сентября 1942 года отплыл из гавани яванского города Банъюванги под предлогом закупки лошадей и местного сукна на острове Сумбава. Оттуда сержант, подняв первоначальную стоимость проезда с трехсот до пятисот флоринов, уговорил шкипера отправиться дальше – на остров Сумба. Мол, лошади на Сумбаве не устроили его. Однако на Сумбе де Хааса и его спутников сочли слишком подозрительными. Им предстояло пройти обязательный допрос у главы города Модьява, предназначенный для всех чужестранцев. Лишь при заблаговременной помощи чиновника бывшей голландской колониальной администрации и двух гуру (учителей) местных христианских миссий сержанту удалось достаточно правдоподобно ответить на все поставленные вопросы. Эти же люди помогли им и с наймом нового прау.

Кстати, на первом этапе плавания де Хаас и оба евразийца из его команды выдавали себя не только за малайцев, но ещё и за мусульман. Соответственно, им приходилось совершать намаз и выполнять все другие предписания этой религии. Дополнительную трудность составляло то, что ни один из них, естественно, не был обрезан! А значит, риск провала возрастал многократно. Стоило лишь совершить один неверный шаг – и всё. От страшного психологического напряжения были избавлены только два менадонезийца, выступавшие в роли экспертов по лошадям. Де Хаас впоследствии в сердцах заметил, что предпочел бы заблаговременно пройти операцию обрезания на Яве, чем повторно пережить подобный стресс. И лишь когда они достигли островов с преимущественно христианским населением (Саву, Флорес и Тимор), стало немного полегче.

Вот так, постепенно, шаг за шагом, отряд сержанта продвигался к намеченной цели. На остров Саву, как уже было сказано, люди де Хааса прибыли в начале декабря. И сразу же были взяты в оборот находчивым раджей. Во-первых, он сразу дал понять, что прекрасно понимает, кто они на самом деле. Однако готов помочь из уважения к прежней колониальной администрации. При этом раджа прозрачно намекнул, что навязываемый им в попутчики «китаец Ли Шанчжи» тоже не так прост, как кажется. И, возможно, с ним они быстрее доберутся туда, куда запланировали. Поразмыслив, де Хаас согласился взять Сашу до Купанга. А уже оттуда тот вполне мог вернуться на отосланном обратно прау раджи.

«Китайцу Ли» этот план тоже понравился. Появилась реальная возможность получить свежие данные военного характера с Тимора. Пусть и явно авантюристичная. Оставалось лишь получить санкцию из Мельбурна. На Сашину радиограмму из штаба NEFIS ответили, что хвалят его за проявленную инициативу, однако принятие окончательного решения с учетом возможного риска оставляют за самим агентом. Александру только того и надо было.

Оставалось придумать, что делать с передатчиком. Купанг и в самом деле – не Себу. Японская контрразведка там наверняка есть. А значит, и служба радиоперехвата имеется. Да и к тому же в случае обыска, наличие пистолета у путешествующего с большими деньгами коммерсанта ещё можно как-то объяснить. А вот с передатчиком такой номер явно не пройдет. Поэтому Саша и решил спрятать его, закопав в условленном месте. Все равно ведь после Тимора он намеревался вернуться обратно. Но на деле все пошло совсем не так.

Проводить отплывающее из гавани Себы прау вышел сам раджа. Важно подбоченись, он произнес напутственное слово на малайском:

– Господа, я не знаю, какова ваша цель и куда вы держите путь, но надеюсь, что вы доберетесь туда благополучно. В то же время рассчитываю, что вы не поставите меня в затруднительное положение. Я желаю вам счастливого рейса!

– Спасибо! – дружно откликнулись де Хаас и его товарищи.

– Могу я ещё быть в чем-то вам полезен?

– Подскажите, пожалуйста, где по пути мы могли бы запастись пресной водой и продовольствием? – напоследок спросил сержант.

– Отправляйтесь, пожалуй, в поселок Тимау. Он расположен на восточной оконечности нашего острова. Тамошний глава – мой человек. Он поможет вам без особых вопросов.

– Ещё раз – спасибо!

– Не стоит благодарности. Прощайте!

Отчалив, прау заскользило по спокойной глади моря. Четверо туземцев из его экипажа ловко управлялись с парусами, а шкипер крепкой рукой держал рулевое весло. Разгуливавший по палубе Саша с удовольствием подставлял лицо освежающему ветерку и откровенно радовался хорошей погоде. Кстати, он практически единственный на борту носил светлый полотняный костюм. Имидж крупного коммерсанта обязывал! Остальные, как из числа матросов, так и пассажиров, щеголяли преимущественно в малайских саронгах, рубашках и специфических шапочках-пичи.

По совету раджи первую остановку сделали у поселка Тимау. Там удалось набрать пресной воды и купить около трехсот кокосовых орехов. Неплохое подспорье к скудному рациону, состоявшему из неизменного риса и пойманной в море рыбы! Пока Саша, сержант и другие занимались этими хлопотами, у поселка, со стороны Себу, показалось другое судно, причалившее к берегу практически борт в борт к их прау. На песок с его носа соскочил приземистый низкорослый человечек и, беспрерывно улыбаясь, заспешил прямиком к де Хаасу.

– Здравствуйте! Я слышал, вы в Купанг собираетесь? – на ходу затараторил он. – Так давайте поплывем туда вместе!

– Я подумаю, – опешив от подобного напора, буркнул сержант и, повернувшись, пошел прочь от назойливого незнакомца.

– Так вы имейте в виду мое предложение! – прокричал тот вслед. – Мы тоже в Купанг идем!

Однако сегодня положительно был день неожиданных встреч. Не успел командир отряда беглецов отделаться от одного визитера, как его вниманием тут же попытался завладеть другой. Удостоверившись, что его никто не видит, де Хааса из прибрежных зарослей поманил пальцем юноша лет семнадцати.

– День добрый, – понизив голос, доверительно сказал он. – Я сын главы поселка Тимау. В свое время учился в школе в Макассаре. Но речь не об этом. Вы правильно сделали, что не стали общаться с тем человеком. От него вообще следует держаться подальше. По слухам, это японский шпион, ранее работавший в Бомбее, а сейчас переброшенный к нам на острова. Ведь он далеко не напрасно следует за вами от самого Себу!

– Откуда у тебя такие сведения? – разом насторожился сержант.

– По сарафанному радио передавали, – криво усмехнулся юноша.

– Что ж, спасибо за предупреждение. Попробуем от него отвязаться. Да и, с другой стороны, нам без попутчиков как-то спокойнее.

– Удачи, – коротко пожелал сын главы, скрываясь в гуще леса.

– Что будем делать? – встревоженно спросил де Хааса Саша, ставший невольным свидетелем этого разговора. – Может, решим вопрос кардинально?

– Как это?

– Ну, не знаю. Судно их спалим. Или борт ночью продырявим. А можно и вовсе. – И «китаец Ли» выразительно провел ребром ладони по своей шее.

– Нет. Это не вариант, – мотнул головой сержант. – Излишняя шумиха нам ни к чему. Постараемся сработать тоньше. Есть у меня одна задумка.

– Какая же, если не секрет?

– Увидишь!

Улучив момент, де Хаас отозвал в сторону шкипера прау «Бомбейский шпион» и вручил ему пятьдесят флоринов с тем, чтобы тот постарался потерять их судно из виду в море. Туземный мореход оказался очень понятливым.

– Будет исполнено! – подмигнув, ответил он.

И впрямь, прау шпиона, к всеобщему ликованию экипажа сержанта, преследовало их недолго. Можно было смело держать курс на Купанг. Но, как выяснилось, у де Хааса были другие планы.

6 декабря они подошли к островку Дау, лежащему у юго-западной оконечности острова Роти. Здесь сержант намеревался провести пару дней.

– К чему такое промедление? – недоуменно переспросил Саша.

– Ну, сам подумай, – терпеливо втолковывал ему командир. – 8 декабря исполняется ровно год с начала войны на Тихом океане. Японцы наверняка будут праздновать эту дату, саке своего напьются, ну а мы, во всеобщей суматохе, в море и выскользнем!

– А и верно! Как же я сам не догадался!

– То-то же!

Все прошло так, как и надеялся сержант. В ночь на 8 декабря они неслышно вытянулись в море, озаряемые залпами рвущихся на соседнем острове петард и фейерверков. До рассвета успели пройти около пяти миль. Утром все, зевая и потягиваясь, вышли на палубу, за исключением менадонезийца Монгана, которого свалил на койку очередной приступ малярии.

И тут совершенно неожиданно подошедший вплотную к шкиперу сержант выхватил откуда-то из-за пазухи припрятанный револьвер.

– Внимание! Всем матросам оставаться на своих местах! Я беру на себя командование этим судном и приказываю изменить курс на юго-восточный! Идем в Австралию, господа!

Для Саши, в детстве прочитавшего немало книг Стивенсона и стихов Багрицкого о пиратах, все произошедшее поначалу показалось каким-то сном. Однако реальность быстро напомнила о себе. Заметив, что один из матросов нерешительно потянулся к лежащему возле мачты плотницкому теслу, он нарочито демонстративно вытащил из кармана костюма свой «люгер».

– Ну, не надо! Делайте, что вам приказано. Мне тоже хочется взглянуть на Австралию! Пусть и планировал я попасть туда совсем иначе.

– Вот как! – явно обрадовавшись, воскликнул де Хаас. – А ты, я вижу, тоже парень не промах! Раджа Саву не напрасно на это намекал! А я, признаюсь, не сразу ему поверил.

– Так точно! Разрешите представиться – солдат милиционного ополчения KNIL Тан Ли, армейский номер 189371.

– Очень приятно! Старший сержант-инструктор KNIL Хендрик Йохан де Хаас, армейский номер 84875! – в ответ отчеканил тот.

– Менадонезийский жандарм первого класса Эдвард Данус, армейский номер 26290, – словно эхо, откликнулся один из менадонезийцев, старавшийся не упускать из виду напряженно застывших на палубе матросов.

– М-м-менадонезийский к-к-кавалерист в-в-второго к-к-класса М-М-Монган, а-а-армейский н-н-номер н-н-не п-п-присвоен, – стуча зубами, прохрипел второй менадонезиец, в изнеможении ухватившись за дверной проем каюты.

Джон Бакстон и Кунрад Скхелете скромно промолчали, явно чувствуя себя чужими на этом празднике военной терминологии.

После того как Сашу окончательно приняли за своего, прау изменило курс и направилось на юго-восток. До Австралии ни шкипер, ни его матросы никогда раньше не ходили, а из навигационного оборудования на борту имелись лишь припасенные запасливым сержантом маленький сухопутный компас и вырванная из школьного атласа страница. Можно представить, что то было за плавание! Даже по достижении 12 декабря побережья Австралии, оно, по сути, только начиналось. Перед путешественниками открылись усеянные скалами бурные прибрежные воды, за которыми простирался унылый пустынный пейзаж, лишенный каких-либо признаков жизни.

Медленно, чуть ли не на ощупь, прау двинулось к северо-востоку. Вот когда Саша пожалел об оставленном в Себу передатчике! Но сделанного, как известно, не воротишь. Лишь восемнадцать (!) дней спустя сержант де Хаас и его товарищи заметили на горизонте столб дыма, вздымавшийся к небу из маленькой туземной деревни. По счастливой случайности это случилось 31 декабря – в самый канун нового, 1943 года. Высадившись там, они наконец пополнили свои порядком истощившиеся запасы пресной воды. Более того, туземцы согласились предоставить проводников и отвести де Хааса и Сашу к ближайшей миссии Порт-Китс. Пеший марш туда занял почти всю ночь, продлившись с 22 до 8 часов утра. Из миссии обоих скитальцев забрал на своем самолете знаменитый «летающий доктор» Фентон. Однако из-за непогоды, он не смог доставить их в Бэчелор, приземлившись только на военной авиабазе в Дарвине. Оттуда, воспользовавшись местной радиостанцией, Саша умудрился послать весточку в NEFIS. Как следствие, их с сержантом перевезли на машине в Бэчелор, после чего, 5 января, пересадили на транспортный самолет и доставили в Брисбен. На том их одиссея и закончилась.

Саша засел за отчеты, а сержанта де Хааса и его товарищей по несчастью ещё долго мурыжили в контрразведке, подозревая в них японских шпионов. К счастью, все для посланцев яванских партизан окончилось благополучно.

После возвращения в Австралию, Саша с удовольствием выкупался в пресной воде, привел себя в порядок, побрился, после чего сутки отсыпался. А затем, принялся за описание собственных похождений. Однако его бурная канцелярская деятельность была прервана буквально через пару дней очередным вызовом к капитану Спору.

– Ну, вы даете! – потрясая Сашиным рапортом, воскликнул тот. – Пираты, блин, Тиморского моря! Мы тут, понимаешь, места себе не находим, все думаем, куда же запропастился наш перспективный агент Тан Ли? Не иначе, в руки японской контрразведки угодил. А он подвигами флибустьерскими занимается! В захвате прау туземного участвует! Поступок, конечно, лихой, ничего не скажешь. Вот только вам с сержантом Бронзового креста за него явно не дадут. Хотя судно это, не скрою, возможно, в наших операциях и пригодится. Ну а в остальном… Считайте, что экзамен на профпригодность вы сдали. Не растерялись в форс-мажорной ситуации, смогли использовать сложившиеся обстоятельства себе на пользу, проявили инициативу, наконец. Такие люди нам, в NEFIS, нужны. Даже – жизненно необходимы. И пока переговоры с русскими о вашем внедрении в Маньчжурию через их территорию ещё не вышли, так сказать, на финишную прямую, я и решил использовать ваш незаурядный потенциал в местных условиях. Понимаете, о чем речь?

– Опять новое задание, господин капитан?

– Угадали, Тан Ли, угадали. За время вашего отсутствия, буквально в последних числах декабря, до нас дошли крайне тревожные известия. Якобы японцы, до того оккупировавшие область Фак-Фак на Новой Гвинее, на том не остановились и продолжают продвигаться в сторону оставшихся в наших руках владений. Правда, в чем это, конкретно, выражается, пока непонятно. Возможно, мы имеем дело с обычными слухами. Их после начала войны много гуляет. Один другого чуднее. Но и оставлять подобную информацию без внимания тоже никак нельзя. Лишиться последнего клочка Нидерландской Индии, над которым все ещё развевается голландский флаг, для нас было бы очень чувствительно. Вот я и распорядился привлечь вас к операции по установлению крайних границ продвижения японских войск. Причин тому несколько. И самая основная заключается в том, что службу свою, по-моему, вы начинали именно на Новой Гвинее, верно?

– Да. Но провел-то я там всего пару месяцев.

– Ничего страшного. Главное, что с местными условиями, в общих чертах, ознакомились. Но и это ещё не все. В Мерауке, разумеется, и без вас бы прекрасно справились. Разведчиков и следопытов толковых там хватает. Однако и расстояния предстоит преодолеть немалые. Придется использовать гидросамолет. Наш старый добрый «Дорнье» X-24! У нас, как раз, и окно свободное до 17 января имеется. Вот с «летающей лодкой» и вас отправим, вместе с последними инструкциями и соответствующими распоряжениями. В Мерауке встретитесь с полицейским инспектором Шоккером. От него и получите конкретные указания.

– Почему с ним, а не с армейским командованием?

– Резонный вопрос! Как таковой армейской разведки в самом Мерауке нет. А Шоккер же ещё с довоенных лет возглавляет туземную полевую полицию. Никто лучше него и его людей тех мест не знает. Задача ясна?

– Так точно!

– Выполняйте…

Гидросамолет X-24 – один из последних, уцелевших в Нидерландско-Индийской армии «Дорнье Do-24K» летел на Новую Гвинею по обычному ступенчатому маршруту – через австралийский Гладстон. Сам Мерауке за время отсутствия в нем Саши сильно изменился. Прежде всего, заметно прибавилось войсковых частей. Вместо прежнего крошечного захолустного гарнизона, теперь в городе дислоцировалась вся 1-я стрелковая рота N.E.I. Кроме того, начали прибывать и передовые подразделения 62-го австралийского пехотного батальона. Спешными темпами возводились бараки, казармы, склады и ангары. В окрестных джунглях прорубались просеки под дороги и импровизированные взлетно-посадочные полосы. Впрочем, в стремительно разраставшемся Мерауке хватало и оставшихся от прежних времен живописных домиков белых колонистов, построенных из кирпича, с каркасом из железного дерева и покрытых черепицей и оцинкованным железом. В одном из подобных особняков находилось и полицейское управление.

Инспектор Шоккер, внимательно изучив привезенные Сашей предписания, сразу перешел к делу.

– Вот, смотри, – развернув на столе карту, поманил он пальцем своего гостя. – Южное побережье Новой Гвинеи, после полуострова Фогелькоп и области Фак-Фак, плавно поворачивает и идет практически строго с запада на восток. В море здесь впадают сразу несколько, практически параллельно протекающих рек, берущих начало в горах хребта Нассау. В устье одной из них – Мимики и находится селение Каукенау (или Каоконао) где, по последним данным, и были замечены японские солдаты. Опять же неясно, совершили ли они обычный набег на деревню и убрались восвояси или же остались? А если остались, то в каком количестве и планируют ли продвигаться дальше? Вот это и надлежит выяснить в первую очередь. Мы и так планировали послать туда своего человека, но с появлением «летающей лодки» дело, разумеется, пойдет быстрее. Теперь можно поступить следующим образом. Примерно на полпути между Мерауке и Фак-Факом расположена болотистая область Асмат, с основанным там в 1939 году полицейским постом Агатс. Раза два в день у нас есть с ним постоянная связь по радиотелефону. Я предупрежу тамошнего командира, и он постарается подобрать вам кого-нибудь из ребят, посообразительнее. Ну и чтоб не только места, но и наречия папуасов окрестных хорошо знал. А вы во время перелета завтрашнего близ Агатса приземлитесь и его подберете. Как вам такой вариант? Устроит?

– Вполне, – кивнул головой Саша. – Без проводника, опытного, мне явно не обойтись.

– Несомненно. Далее. Соваться непосредственно в Каукенау, без предварительной разведки, вам, по-моему, не стоит. Шут его знает, что там творится на самом деле. Ближайшим же поселком к нему с нашей стороны является Яперо, лежащий в устье другой реки – Утаквы. Лучше вам высадиться там и дальше действовать непосредственно по обстановке.

– Похоже на то, – опять согласился посланец NEFIS. – Если судить по карте, то ваш вариант выглядит наиболее предпочтительным. С остальным разберемся уже на месте.

– Что ж, рад был вам помочь, хотя бы советом. Да, и ещё, – спохватился Шоккер, критически покосившись на туфли и светлую Сашину гимнастерку. – Переодеться вам надо. В таком наряде в джунгли соваться не стоит. Ну, это дело поправимое. У нас, на складах, ещё кое-какая униформа имеется.

И в скором времени, пройдясь вдоль стеллажей, заваленных всевозможным имуществом, Саша превратился в самого настоящего полицейского, подобрав себе по размеру серо-зеленую форменную рубашку, кепи с эмблемой, длинные брюки и ботинки с гетрами. Ещё ему по штату полагалась сабля-клеванг в ножнах и привычный карабин. Но на них в Мерауке отчего-то возник неожиданный дефицит. Пришлось довольствоваться автоматической винтовкой системы Джонсона.

– Хинином не забудь запастись, – напутствовал «новобранца» инспектор. – Малярия – это здешний бич. Туземцы, правда, ещё страдают и от филярии.

– А это что за напасть? – удивился Саша.

– Да как бы тебе покорректнее объяснить. Ты же культурный человек?

– Надеюсь, да!

– Вот. Раз правила гигиены соблюдаешь, руки с мылом моешь и противомоскитные сетки с репеллентами используешь, то к тебе подобная хворь никак прицепиться не должна.

– Умеете вы утешить, господин инспектор!

На фоне остальных голландских поселений полицейский пост Агатс выглядел откровенной дырой. Здесь даже не было электричества, которое и в Мерауке, и в Танах Мерахе вырабатывалось небольшими электростанциями, работающими на дровах, древесном угле и жидком топливе. В качестве проводника для Саши местный командир выделил полицейского по имени Канисопа. Подобно многим малайцам, тот отличался крайней застенчивостью и потому старался компенсировать данный недостаток общей немногословностью. Впрочем, в остальном Канисопа оказался выше всяких похвал. Он сразу же высказался за план Шоккера по высадке в деревне Яперо.

– Да, – подтвердил полицейский. – Так будет лучше всего.

Приземлившийся в устье Утаквы «Дорнье» сразу же окружили каноэ туземцев.

– Хорошо! – явно обрадовался Канисопа. – Не будем время на поиск лодки тратить. Этих и наймем.

– Зачем? – недоуменно переспросил Саша. – Разве по берегу нельзя к Каукенау пройти?

– Не-а, – отрицательно покрутил головой проводник. – Здесь берег – сплошное болото. Идти невозможно. А по морю плыть слишком опасно. Заметят издалека. Вместо этого поднимемся по Утакве до верховьев, там перейдем на Мимику и уже оттуда двинемся к Каукенау. Иначе за успех ручаться трудно.

Саше не оставалось ничего иного, как согласиться с полицейским. И в самом деле, в здешних краях он был откровенным новичком. Канисопа между тем перешел на местное наречие и за несколько пачек табака быстро договорился с папуасами Яперо о найме каноэ, вместе с гребцами. Конечной точкой их путешествия по реке стала расположенная в верховьях деревня Луагоа. Переночевав там, Саша с Канисопой на следующий день, 16 января, отправились дальше. Теперь уже пешком. И зачастую при помощи оказавшихся отнюдь не бесполезными клевангов.

Прорубаясь сквозь влажные, непролазные джунгли, Саша, в который уж раз, поражался богатству и многообразию здешней природы. Проворно скрывающиеся в реках крокодилы, огромные нелетающие казуары, необычные райские птицы всех форм и расцветок. От ярких тропических красок буквально рябило в глазах! Однако безжалостная война добралась и до этих, казалось бы, обетованных земель. Вот уж действительно – Вторая мировая! Сколько горя она принесла, всей планете!

От подобных тягостных раздумий его отвлекало лишь восхищение ловкостью и сноровкой Канисопы. Действительно, с проводником Саше очень повезло. По каким-то неведомым, одному ему известным приметам, малайский полицейский мог отыскать среди сплошной стены джунглей вполне себе проходимую тропу. Не ускользали от его зоркого глаза и иные опасности.

– Погоди, – однажды остановил Канисопа Сашу. – Смотри!

Вытащив свой клеванг, он осторожно пошевелил его обухом в гуще склонившегося над тропой кустарника. И тут же оттуда с леденящим душу свистом выскочила и пронеслась над землей, на уровне колен, довольно увесистая деревянная жердь, вся утыканная острыми обломками раковин.

– Что это?! – обомлев, переспросил наш агент.

– Ловушка, – коротко ответил малаец. – По официальной версии – на кабанов. Но и люди, случалось, туда попадали. Не забывай, что окрестные племена, вплоть до недавнего времени, все были сплошь людоедами. Мы, конечно, с этим явлением решительно боремся. С переменным, правда, успехом.

От его спокойных слов у Саши буквально мороз продрал по коже. Ведь не будь рядом проводника, и он вполне мог бы сейчас лежать на тропе с перебитыми ногами и перерезанными импровизированными лезвиями артериями. А дальше – страшно и представить! Земной рай показывал и свои другие отвратительные стороны.

Наблюдательный Канисопа первым приметил и довольно необычную картину.

– Это что ещё за табор? – удивленно присвистнул он.

И в самом деле, в прибрежных зарослях, неподалеку от места впадения реки Мимики в море, громоздилось множество наспех сооруженных из ветвей пальмы мимбонг кривобоких шалашей и навесов.

– Э, да здесь все жители Каукенау! – меж тем продолжил следопыт. – Я узнаю нескольких из их охотников. Да, но что случилось с самим поселком? Непонятно.

– Что будем делать? – деловито спросил Саша, по привычке проверив, заряжена ли винтовка.

– А что ещё нам остается? Пойдем туда. Надеюсь, в лагере все и разузнаем.

Едва люди в форме голландской колониальной полиции появились среди шалашей, как их тут же окружила толпа гомонивших туземцев. Однако толком объяснить, что с ними произошло, папуасы не могли. Попросту не хватало словарного запаса. Саша уже было отчаялся, как вдруг заметил, среди всё прибывающей толпы довольно характерное лицо. И не ошибся. Местный китайский лавочник дядюшка Ван тоже оказался очень рад видеть соплеменника.

– Я бы с радостью угостил вас цыпленком! – всплеснув руками, воскликнул он. – Но сами видите, что с нами приключилось!

– Вот и расскажите всё поподробнее, – попросил Саша.

По словам лавочника, японцы появились в Каукенау 15 декабря 1942 года. Они приплыли по морю на пяти моторных ботах, водоизмещением в 12–14 тонн каждый, и причалили к деревянной пристани в устье реки Мимики. Высадившись, захватчики, первым делом под угрозой штыков и винтовок изгнали туземцев из их жилищ, которые заняли сами, после чего принялись устанавливать на морском пляже батарею зенитных орудий. Несколько дней спустя три из пяти ботов отплыли восвояси, однако в поселке остался довольно внушительный гарнизон. С теми из туземцев, кого они привлекали для выполнения различных работ, японцы расплачивались пачками табака с иероглифами, а также бумажными деньгами, предназначенными для вытеснения из финансового оборота на островах голландские флорины, все ещё имевшие широкое хождение в Индонезии. Дядюшка Ван даже показал Саше и Канисопе несколько таких банкнот, проштемпелеванных бледной печатью какого-то токийского банка. Судя по всему оккупанты намеревались обосноваться в поселке надолго. По крайней мере, никаких предпосылок для их ухода не наблюдалось. Равно как и для дальнейшего продвижения по побережью. Последнее не могло не радовать обоих агентов.

Собрав информацию, так сказать, из первых уст, они решили удостовериться в том, что происходит в Каукенау и собственными глазами. Пусть и усиленными мощными армейскими биноклями, но тем не менее. Добровольцы из туземцев охотно согласились проводить Сашу и малайца к месту, откуда открывался хороший обзор селения. Поселок Каукенау вырос на участке морского побережья, с двух сторон ограниченного реками Мимика и одноименной – Каукенау. Визуально он хорошо делился на три части. В западной (правой, если смотреть из глубины джунглей) помимо нескольких домов располагались церковь, резиденция католического пастора, здание бывшей голландской колониальной администрации, полицейский барак и участок. В центральной группировалась, собственно, туземная деревня, «разбавленная» жилищем учителя. Ну и наконец в левой (восточной) стояли китайская лавочка и магазин, жил сам дядюшка Ван и находилась пристань на реке Мимика. Теперь же и тут и там, сновали японцы. Саша с Канисопой насчитали их целых четыреста пятьдесят человек! Внушительная сила. Даже если не брать в расчет зенитную батарею.

Доставленные из захолустной папуасской деревни сведения всерьез заинтересовали союзное командование. Рапорты обоих, вернувшихся из джунглей агентов с соответствующим переводом на английский были немедленно переадресованы в штаб Первой австралийской армии, и к малозаметной точке на крупномасштабной карте оказалось приковано пристальное внимание многих солидных чинов с большими звездами на погонах.

Обратно, в Австралию, Саша возвращался на союзной «Каталине». Из других пассажиров, летевших с ним, он знал только офицера разведки первого лейтенанта Баккера, постоянно приписанного к штабу австралийских вооруженных сил, дислоцировавшихся в Мерауке. Кстати, ещё при первом знакомстве, по извечному российскому панибратству, Саша чуть было не спросил, не является ли лейтенант родственником сержанту, инструктировавшему его по огневой подготовке, но вовремя спохватился. В Нидерландах фамилии, типа Баккер (пекарь) или Виссер (рыбак) относятся к числу наиболее распространенных. Вроде наших Попова и Кузнецова. Даже последний начальник штаба прежней KNIL, вместе с генерал-лейтенантом Хейном тер Поортеном попавший в японский плен, и тот носил фамилию Баккер. По такой логике, и он родственник, получается?

Лейтенант Баккер тоже узнал Сашу и разговаривал с ним достаточно приветливо. Всё-таки коллеги. Да и за время нахождения среди австралийцев он, похоже, порядком соскучился по родной голландской речи.

– И вы с отчетом летите, господин первый лейтенант? – после ряда ничего не значащих вопросов поинтересовался наш агент.

– Не совсем так! – в ответ улыбнулся тот. – Сначала да – заеду в штаб за предписанием, а потом обратно на Новую Гвинею. Но только не в Мерауке, а в Порт-Морсби и ещё дальше.

– Куда же, если не секрет?

– Вообще-то это военная тайна, но вам, рядовой, поскольку мы принадлежим к одной службе, так уж и быть, скажу. На данный момент, помимо всего прочего, австралийская армия деятельно готовится к отражению японского наступления на поселок Вау. А обстановка, надо сказать, сложилась там весьма неординарная. И в первую очередь из-за природных особенностей. Переброску практически всех подкреплений приходится осуществлять только по воздуху. Сами должны представлять, какая это серьёзная нагрузка для союзной авиации! Ну и, разумеется, испытание для выстроенной ими системы логистики.

– Звучит и в самом деле любопытно. А как в тот район можно попасть? В качестве наблюдателя, я имею в виду. Дело для меня давно уже неновое!

– Так поговорите с капитаном! Вы же последнее время у него нечто вроде доверенного лица. Вот и воспользуйтесь положением в своих интересах!

Капитан Спор, судя по всему, оказался застигнут врасплох неожиданным Сашиным предложением.

– Для начала, Тан Ли, мы намеревались дать вам возможность хорошенько отдохнуть, перед заброской в Союз. Да и чем, скажите на милость, бои на подступах к Вау могут отличаться от того же сражения за остров Гуденаф?

– Ну, прежде всего, широким использованием авиации. Думаю, русским будет интересно ознакомиться с этим опытом наших австралийских союзников.

– Вполне возможно. Хотя текущая война и показала полную несостоятельность культивировавшейся в тридцатые годы пресловутой доктрины Дуэ. Ни воздушные десанты, ни тотальные бомбардировки, за исключением нескольких примечательных случаев, не оказали ровным счетом никакого влияния на общий ход кампании. На данном уровне развития техники без матушки-пехоты выиграть сражение невозможно! Ладно. Не будем отнимать хлеб у профессиональных историков и теоретиков. Обобщать опыт войны придется именно им. Да и то лишь после окончательной победы. Что же касается вашей просьбы, то извольте. Набраться боевого опыта и впрямь не помешает. Но, предупреждаю сразу, что это будет в последний раз! Такими подготовленными агентами разбрасываться не стоит…

Расположенный в глубине полуострова Папуа поселок Вау возник в годы разразившейся в здешних местах «золотой лихорадки» и был знаменит, прежде всего, тем, что буквально все грузы в него приходилось завозить только по воздуху. Соответственно, и стоимость их достигала поистине астрономических сумм. Дополнительную сложность создавали и возвышавшиеся вокруг отвесные скалы горного хребта Оуэн-Стэнли. Соответственно, бедолагам-пилотам приходилось совершать чудеса воздушной эквилибристики, чтобы посадить свои машины на крохотный пятачок местного аэродрома. Иногда сделать это удавалось лишь в хорошую погоду, которая, увы, бывала здесь чрезвычайно редко. Частые туманы сменялись тропическими ливнями и сплошной облачностью. Но, по неизъяснимой прихоти судьбы, именно это захолустное местечко оказалось одной из точек соприкосновения обоих противоборствующих сторон.

К концу января 1943 года со всей очевидностью стало ясно, что поддерживаемые американцами австралийцы начинают понемногу брать верх во всей битве за Новую Гвинею. Они нанесли японцам ряд поражений на тропе Кокода, разгромили их десант в бухте Милн и неуклонно доколачивали противника в районе Буна-Гона. В подобной ситуации главнокомандующий австралийской армией в юго-западной части Тихого океана сэр Томас Блэйми начал подумывать о переносе дальнейших усилий на всё ещё остававшийся в руках врага участок северо-восточного побережья полуострова Папуа. В числе первых на повестке дня стояли населенные пункты Лаэ и Саламауа. Однако в условиях пока ещё имеющейся у Японии сильной морской авиации, освободить их планировалось ударом с суши. Идея достаточно предсказуемая и потому неудивительно, что в стане противника думали схожим образом. И, в свою очередь, разрабатывали собственные контрмеры. Для того чтобы сорвать замысел австралийцев, командующий японским 8-м фронтом генерал-лейтенант Хитоси Имамура приказал отряду генерал-майора Тору Окабе, состоявшему из 102-го пехотного полка 51-й пехотной дивизии, немедленно захватить Вау, лишив тем самым неприятеля удобного плацдарма для наступления и обезопасив собственные фланги.

Впрочем, и этот ход был вполне просчитываемым. Кроме того, разведка союзников давно взломала секретные японские коды и с некоторых пор свободно читала все радиосообщения противника. Так что отряд Окабе ждали загодя и постарались приготовить ему достойную встречу. Тем не менее, невзирая на ряд ожесточенных авиаударов, потопивших несколько транспортов, японский конвой, вышедший с базы Рабаул на острове Новая Британия, сумел добраться до места назначения. Высадившийся первоначально в Лаэ Окабе вместе со своими людьми затем перебрался на десантных баржах в Саламауа, а уже оттуда повел наступление в глубь полуострова. У его отряда недоставало много необходимого, находившегося на потопленных судах и, в первую очередь – продовольствия и медикаментов, однако генерал-майор был полон решимости выполнить поставленную перед ним задачу любой ценой.

Параллельно, с нанесением упреждающих авиаударов, австралийцы, в спешном порядке, наращивали свою группировку и в самом Вау, задействовав всю имеющуюся в их распоряжении транспортную авиацию. Тут, впрочем, хватало и своих проблем. Стандартный самолет союзников «Дакота» («Дуглас C-47») мог брать на борт двадцать семь пассажиров. Соответственно, для переброски батальона требовалось около шестидесяти рейсов, а пехотной бригады и того больше – целых триста шестьдесят один! И это в условиях благоприятной погоды, разумеется. Но авиаторы справлялись. Постепенно в Вау сконцентрировались все подразделения 17-й бригады бригадира Мюррея Мотена.

Первыми 28 января 1943 года силы Окабе столкнулись с ротой «A» пехотного батальона 2/6 под командованием капитана Шерлока в районе местечка Вандуми. Завязались упорные двухдневные бои, доходившие, порой, непосредственно до штыковых атак. Сам Шерлок был убит 29 января, однако и японцы не сумели пробиться сквозь его позиции. Откатившись в джунгли, они принялись обстреливать из минометов взлетно-посадочную полосу в тщетной попытке помешать прибытию всё новых и новых подкреплений противника. Согласно официальной историографии бои за Вау продлились до 4 февраля, однако на самом деле продолжались они значительно дольше. Пусть и в несколько ином качестве.

Так что прилетевший в начале месяца и незамедлительно приписанный к роте «D» пехотного батальона 2/5 Саша попал к шапочному разбору, успев поучаствовать лишь в так называемой зачистке местности. Жертв, впрочем, с лихвой хватало и теперь. Причем с обеих сторон. Многие из фанатично настроенных японцев, даже потерпев явную неудачу с захватом Вау, предпочитали умереть за императора, но не отступить. Австралийцы же стремились окончательно ликвидировать угрозу для своего аэродрома. В джунглях то и дело вспыхивали ожесточенные схватки. На натиск австралийцев японцы отвечали метким огнем засевших в кустарнике снайперов.

Зоной ответственности, переправившейся на западный берег реки Булоло роты «D», являлся район Хрустального ручья. 6 февраля, в ходе прочесывания местности, ей удалось ликвидировать вражеское пулеметное гнездо. Однако легкой прогулки у Саши не получилось. Уже на следующий день австралийцы столкнулись с отчаянным сопротивлением. Казалось, по ним стреляют, чуть ли не из-за каждого дерева. Ранение получил даже командир роты капитан Макфарлейн. Его в 19.05 сменил капитан Скотт. А 8 февраля рота и вовсе попала в засаду, потеряв двенадцать человек.

Возможность поквитаться за товарищей представилась австралийцам через день. В 15.54 9 февраля они наткнулись на сильный опорный пункт противника. На сей раз, действуя грамотно и осмотрительно, рота, после тщательной разведки, обложила его со всех сторон и подвергла сокрушительному минометному обстрелу, после чего несколько добровольцев подкрались к вражеским позициям и дополнительно забросали их ещё и ручными гранатами. В число последних напросился и Саша. У него, ещё с прежних времен, сохранилась пара стоявших на вооружении KNIL «наступательных ручных гранат», производившихся на пиротехнической фабрике в Бандунге и обладавших скорее моральным, чем поражающим эффектом. «Сюда бы ещё родную лимоночку!» – ностальгировал китаец, выдергивая очередную чеку. Впрочем, и мощный минометный огонь, несомненно, сыграл свою роль. По окончании боя, австралийцы насчитали в окрестностях до тридцати вражеских трупов. Многие из них были разорваны в клочья или напрочь лишены одежды, в результате близких разрывов. Из-за чего впоследствии к району Хрустального ручья и приклеили выразительное название «бойня». Сама рота «D» потерь в том столкновении не имела.

Только теперь сопротивление японцев резко ослабло. Наблюдая за их поспешным отступлением, Саша в полной мере осознал подлинный смысл фразы «противник потрясен», красной нитью проходившей во многих военных наставлениях и имевшей в виду особое психологическое состояние, возникающее у разбитого врага. Действительно, если раньше японцы цеплялись буквально за каждую кочку и яростно контратаковали при всяком удобном случае, то сейчас практически беспрепятственно откатывались назад, оставляя многие выгодные в оборонительном отношении рубежи. Это уловило и командование австралийской армии, приказав резко ускорить темпы преследования. В поспешном отступлении отряда Окабе не последнюю роль сыграли причины и иного порядка. Многие из его подчиненных находились уже на грани физического истощения, поскольку большинство запасов продовольствия, как уже было выше сказано, поглотило море, а надежды раздобыть провизию в захваченном Вау окончательно провалились. Японцы и так поразительно долго продержались на голодном пайке. В отдельных случаях доходило даже до поедания трупов убитых товарищей, как ни мерзко это звучит.

10 февраля рота «D» была отведена в район аэродрома Вау на отдых. Последним же боевым заданием самого Саши стала помощь в переводе допроса четырех китайских кули, захваченных соседней ротой «B» в расположении бывшей штаб-квартиры отряда Окабе. Японцы использовали этих несчастных, в основном, в качестве носильщиков. Как ещё не съели! Видимо, берегли на совсем уж черный день. Китайцы, впервые досыта поевшие с момента вступления на землю Новой Гвинеи, говорили много и охотно. Но опять же только в пределах своего весьма ограниченного кругозора. Тем не менее полученные от них сведения, вкупе с показаниями пленных и изучением захваченных документов, позволили нарисовать достаточно ясную картину. Союзники убедились, что у японцев вплоть до самого побережья нет подготовленных промежуточных рубежей. А значит, можно смело приступать к планированию операции по освобождению и собственно Лаэ и Саламауа.

Однако Саша все это уже не застал, поскольку в тот же день вернулся на аэродром Вау, откуда, с пересадкой в Порт-Морсби, на попутном самолете, добрался, наконец, до Мерауке. И опять попал в очередную заварушку. Вечером 17 февраля он вместе с лейтенантом Баккером, отправился к расположенному на берегу моря наблюдательному посту № 1, в отличие от прочих занятому солдатами нидерландской армии. Возле него на якоре стоял голландский же моторный бот «Хармон», только накануне прибывший из лагеря Танах Мерах. Он-то и привлекал Баккера прежде всего. Забрав доставленные ботом последние разведывательные сводки и отчеты о настроениях, циркулирующих среди местного населения, лейтенант поспешил вернуться в город, а Саша решил заночевать на посту, составив компанию новой смене. И не зря.

В 1.33 18 февраля все были подняты на ноги зычным криком дежурного:

– Воздух!!!

В темном ночном небе на мгновение мелькнул в зоне видимости одномоторный японский палубный бомбардировщик, типа «Джуди». А если точнее, то – «Йокосука» D4Y «Сюисей». Снизившись до высоты в двести – триста метров, он принялся бросать маленькие бомбочки в неподвижно стоявший на якоре «Хармон». По самолету тотчас открыла огонь имеющаяся на посту зенитная установка «Солотурн» S18 – 1100, представлявшая собой, по сути, обычное десятизарядное противотанковое ружье калибра 20 мм, приспособленное для стрельбы по воздушным целям.

– А! А! А! – в такт выстрелам, орал сидящий в импровизированном кресле солдат-малаец, быстро-быстро вращавший рукоятку затвора. – Сдохни, сволочь!

Помимо зенитчика в небо палили все. Даже Саша и тот выпустил пару патронов из своей автоматической винтовки «Джонсон». Поднятая по тревоге, к пляжу по армейской «авеню» подскочила мобильная зенитная установка, состоявшая из 40 мм пушки «Бофорс», смонтированная на базе грузовичка «Шевроле». Короче говоря, совместными усилиями японца отогнали. Сбить, разумеется, не сбили, однако многие клялись и божились, что попали. По крайней мере, в это очень хотелось верить.

Таким вот, напоследок устроенным салютом, Сашу и проводила Новая Гвинея. А позднее, уже в Австралии, капитан Спор напутствовал его следующими словами:

– Вот и все, Тан Ли. План по вашей переброске в Маньчжурию принял наконец реальные очертания. Надеюсь, что и на новом месте вы в полной мере проявите свойственные вам незаурядные качества разведчика. Ну а пока – благодарю за службу!

– Рад стараться, господин капитан!

– А ведь рядовой Сирл и капрал Флетчер из роты «D» австралийского пехотного батальона 2/12 удостоились чести попасть в нашу многотомную «Историю Второй мировой войны», изданную в 1974–1976 годах, – такой фразой подытожил рассказ о своих похождениях в Юго-Восточной Азии Александр Иванович. – Они изображены на знаменитой фотографии, запечатлевшей атаку австралийской пехоты (при поддержке легких танков М-3 «Стюарт») в джунглях Новой Гвинеи. Правда, датирована она не совсем верно, сентябрем 1942 года. В других источниках, впрочем, встречается и иная дата – февраль 1943-го. И она тоже далека от истины. На самом деле, армейский корреспондент Джордж Силк снял атаку австралийцев на японский укрепленный пункт Джиропа-Пойнт, что являлось одной из заключительных фаз сражения в районе Буна-Гона. А произошло это вскоре после Нового года – аккурат 2 января 1943-го!

– Дядя Саша, всё это, конечно, интересно, но вы мне вот на что ответьте. Неужели японцы и в самом деле намеревались захватить всю Австралию?! Аппетиты же явно не по размерам!

– Понимаешь, какое дело, – задумчиво ответил старик. – Мы, сейчас, равно, как и союзники в то время, оцениваем их действия с позиции западноевропейского логического сознания. И потому понимаем, что простое арифметическое большинство практически всегда приводит к требуемому перевесу. Но ведь тогдашних японцев нельзя было мерить нашими мерками! Они, как и немцы, действительно считали себя избранным народом! Своего рода – восточными полубогами. Оттого и планировали разгромить всех противников, без учета их людского и экономического потенциала. Но двадцатый век – век рационализма. Мессианство и средневековые мистические трюки здесь уже не прокатывали. Не помогли они и японцам. Да и немцам тоже, намеревавшимся поставить Союз на колени всего за шесть недель. А вот и не вышло ничего ни у тех ни у других «сверхчеловеков»! Побили их простые Иваны, Йоханы да Джоны!

Напоследок гражданские власти попытались озадачить Сашу ещё одним поручением. Так сказать – попутным. Всё равно ведь в Союз через Штаты поедет. Вот и пускай выступит перед американской китайской диаспорой с рядом лекций агитационного характера. Заодно и делу союзному поможет!

«Китайский вопрос» в свете последних событий приобрел в Америке, да и иных странах, поистине геополитическое значение. Как известно, первоначально Соединенные Штаты задумывались отцами-основателями, как страна исключительно белых переселенцев. Что и было записано в её Конституции. Затем, по окончании войны Севера и Юга, права граждан получили и потомки чернокожих невольников, вывезенных из Африки. Пусть пока и не совсем полноценных, но все же. Одно только признание негритянского населения (и освобождение его от рабства) стало большим шагом в становлении американской демократии. Китайцам же, в поисках лучшей доли приезжавшим в США, места в данной схеме долгое время не находилось. Более того. Многие политики делали себе громкое имя на постоянных заявлениях о неминуемой «желтой угрозе». Мол, нескончаемый поток выходцев из Китая рано или поздно захлестнет собой Штаты, сметая на своем пути традиционные американские ценности. Как англосаксонские, так и христианские. И слова их практически никогда не расходились с делом. В конце XIX – начале XX века в отношении эмигрантов из Китая был принят ряд ксенофобских и откровенно дискриминационных законов. Так, им запрещалось покупать землю, участвовать в выборах, поступать на государственную службу, подавать исковые заявления и свидетельские показания против белых и тому подобное. Китайцы облагались особым налогом. Дети их должны были посещать специальные школы. Целым категориям женщин-китаянок запрещался въезд в страну. Если же, напротив, американка намеревалась выйти замуж за эмигранта из Китая, то она автоматически теряла все свои гражданские права.

Ситуация начала меняться лишь после начала Второй мировой войны. Из всеми презираемого национального меньшинства, скученного в пределах своих «чайнатаунов», китайцы неожиданно превратились в союзников по борьбе с Японией. Портреты Чан Кайши и его супруги Сун Мэйлин начали появляться на обложках таких знаковых журналов, как «Тайм» и «Лайф». Президент Рузвельт призвал раз и навсегда покончить с любыми формами расовой дискриминации, ибо только сплоченная нация может добиться общей победы. В выходцах из Китая теперь постоянно подчеркивались такие качества, как вежливость и трудолюбие. И те не могли не откликнуться. Помимо многочисленных пожертвований множество американцев китайского происхождения завербовались в армию или на суда торгового флота. Другие шли работать на оборонные предприятия. Особенно много в этой отрасли было занято женщин, поскольку большинство мужчин все-таки отправлялось на фронт, да и постоянно растущие производственные мощности требовали все новых и новых рабочих рук. Как ни крути, а страна богатела на военных заказах, обслуживая, своей продукцией чуть ли не половину всего земного шара!

Вот для работников заводов, судоверфей и прочих тружеников американского тыла и намеревались организовать своеобразное лекционное турне. Чтобы Саша, на личном примере, рассказал о жизни китайцев в Нидерландской Индии, о службе их в голландской армии и самоотверженной борьбе с японскими захватчиками. Авось какие финансовые вливания, под это дело, выбить и удастся!

– Учтите, Тан Ли, – по-отечески напутствовал Александра временно исполняющий обязанности генерал-губернатора Нидерландской Индии доктор Хуберт ван Моок, – выступать вам, возможно, придется не только в больших городах, но и обыкновенной американской глубинке. Например, в Бангоре, штат Мэн, Портленде, Дерри.

– Дерри тоже – штат Мэн? – деловито поинтересовался наш агент.

– Нет. Нью-Хэмпшир…

Однако все эти прекраснодушные мечтания были на корню пресечены разведывательной службой.

– Да они что там, с ума посходили?! – узнав про затеи гражданских, взорвался Спор. – Тебя же как секретного агента планируется использовать, а тут какое-то лекционное турне! Причем на добрую половину Штатов. Эк, куда они хватили! Прикрытие и впрямь просто замечательное! Особенно когда фотографии никому доселе не известного китайца напечатают в паре-тройке газет. Американские репортеры на это дело большие мастаки. То-то японцам подарочек будет! Нате, полюбуйтесь, на нашего человека!

«Да, – про себя, подумал Саша, – оказывается, идиотизм процветает не только и нас, в Союзе!»

Хоть и с трудом, но опасную идею удалось похоронить. Тем не менее Саше довелось побывать, в качестве зрителя, на одном митинге, проходившем на судоверфи компании «Мариншип», расположенной в находившемся неподалеку от Сан-Франциско местечке Саусалито. Правда, произошло это уже в составе советской делегации, поскольку обратная заброска его в СССР, по согласованию сторон, происходила по сложному многоступенчатому маршруту, включающему в себя и западное побережье США. На многолюдное сборище собралось множество женщин-работниц, имеющих в Штатах собирательное прозвище «Рози-клепальщица». Специальности у многих из них и впрямь были вполне себе мужские. От разнорабочего и маляра, до сварщика, медника и монтажника.

Открыл митинг президент компании мистер Кеннет Бетчел. Первым делом он похвалил за усердие китайских рабочих, осознающих, по его словам, что каждая частица их самоотверженного труда является поистине неоценимым вкладом в общую победу. Дальше последовали непременные здравицы в адрес генералиссимуса Чан Кайши. Выступавшие следом женщины говорили пусть и не столь складно и красиво, но от того не менее искренне. В общем, энтузиазм действительно был всеобщим!

Что до самого возвращения, то получивший через посольство подлинные документы (в NEFIS, естественно, об этом не догадывались) и добравшийся до США на австралийском судне, Саша должен был пересесть там на один из купленных советским правительством пароходов и переправиться на нем непосредственно во Владивосток. Однако и здесь не обошлось без «Его Величества Случая». Причем по обстоятельствам, ну никак от него не зависевшим.

Вечером 20 июня 1943 года в кабинет начальника управления Смерш Забайкальского фронта Ивана Тимофеевича Салоимского со срочным докладом вошел начальник третьего отдела майор Казаков.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! Ранее я уже докладывал вам, что нами, при попытке пересечения государственной границы, задержан резидент японской разведки некий Де До Сун.

– Да, разумеется. И что, вскрылось что-нибудь интересное?

– Так точно! На сегодняшнем допросе Де До Сун показал, будто им ещё в 1932 году был завербован агент «Лин», действующий в штабе нашего фронта. В ходе дальнейшего дознания выяснилось, что под данным кодовым прозвищем скрывается старший переводчик разведывательного отдела лейтенант Ли Гуй Лен, 1909 года рождения, уроженец Китая.

– Вот как? Очень скверно. Но является ли эта информация достоверной?

– Весьма похоже на правду, товарищ генерал-майор. После того как подозрительно участились случаи провалов нашей закордонной агентуры в Маньчжурии, нами был очерчен круг лиц, который мог иметь к этому непосредственное отношение. Ли Гуй Лен в него входил. Он, в частности, в числе прочего, привлекался и к разработке документов прикрытия. Недаром же те из раскрытых агентов, кому вновь удалось бежать на нашу сторону, в один голос утверждали, что японцы во время их задержания проявляли поразительную осведомленность. Причем как в сути самого задания, так и в деталях легенды каждого. Думаю, вина Ли Гуй Лена очевидна.

– И все же с задержанием пока следует повременить. Показания Де До Суна, конечно, аргумент убийственный, но не смахивает ли все это на хитро подсунутую японскую дезинформацию? Или на ничем не подтвержденные россказни цепляющегося за жизнь человека? По-моему, стоит устроить этому Ли Гуй Лену ещё одну проверку. Контрольную, так сказать.

– Мы думали над этим, товарищ генерал-майор. Есть одна идея.

– Излагайте.

– Помните, вы упоминали, что в скором времени в штаб нашего фронта, через Владивосток, должен прибыть агент, якобы выступающий в роли представителя союзной разведки? Нельзя ли использовать этот факт в планируемой оперативной игре?

– Не знаю, майор, не знаю. Идея, согласен, соблазнительная, но потребуется санкция Москвы. Ведь это их человек. Хотя чем черт не шутит! Ладно, попробую связаться с товарищем Судоплатовым. Авось что и выгорит…

Интенсивные переговоры с Москвой по ВЧ затянулись до глубокой ночи. Наконец испрашиваемое согласие было получено. И уже на следующее утро плохо выспавшийся майор Казаков затребовал к себе подозреваемого Ли Гуй Лена.

– Значит, так, товарищ лейтенант. Получено срочное задание. В конце месяца во Владивосток на закупленном правительством в Америке пароходе должен нелегально прибыть резидент союзной разведки с целью проникновения в японский тыл с нашей территории. Однако переброску его через границу, дабы не вызвать излишних подозрений, решено осуществить в полосе нашего, а не Дальневосточного фронта. Дело это деликатное, сам понимаешь. И союзникам отказать неудобно, но и с Японией отношения портить не хочется. Пусть сейчас уже и не сорок первый год. Так что от надежных документов, которыми мы снабдим нашего гостя, будет зависеть многое. Вам и поручаю заняться этим делом.

– Слушаюсь, товарищ майор!

Тем же вечером служба радиоперехвата Забайкальского фронта запеленговала выход в эфир неизвестной радиостанции. Передача оказалась краткой и, естественно, закодированной. Неведомый радист работал быстро и профессионально. Точное местонахождение передатчика засечь не удалось. Когда об этом доложили Казакову, он только азартно усмехнулся. Похоже, наживка оказалась проглоченной!

А уже 25 июня в проливе Лаперуза японским сторожевиком был задержан советский пароход «Ногин», на котором из Сан-Франциско во Владивосток шел наш Саша Ли, под предлогом того, что судно на самом деле является американским. А значит – принадлежит противнику империи. Данное утверждение, разумеется, не соответствовало истине. Американской «Евой» пароход был до декабря 1942 года, после чего был куплен «Амторгом», поднял советский флаг и сменил, так сказать, пол.

– Я буду протестовать! – заявил капитан «Ногина» Трескин. – Вы покушаетесь на имущество нейтрального государства!

– Ваше право, – пожал плечами его японский коллега. – А пока, до окончания разбирательства, я вынужден отконвоировать ваше судно в наш порт Отомари.

– Подчиняюсь грубой силе!

Ни задержание, ни последующая проверка особо не испугали Сашу. Документы у него были подлинные. Что называется – «железные». И пусть сотрудником «Амторга» наш герой числился только на бумаге, но зато имел оформленный ещё в Союзе «серпасто-молоткастый» паспорт на имя Александра Ивановича Ли. Все, могущие скомпрометировать его предметы, как то россыпь мелких сувениров и, что самое главное – несколько фотографий, он заблаговременно отправил дипломатической почтой в Москву. А больше, о Сашиной службе в голландской армии ничего не напоминало. Кстати, самым сложным, для него, оказалось вновь привыкнуть к гражданской одежде. Как-никак почти два года гимнастерку носил! Пусть и разных армий. Зато сейчас, Саша выглядел подлинным франтом, щеголяя в роскошном бостоновом костюме и мягкой светлой шляпе. Только тросточки не хватало!

Однако в Отомари – портовом городке на побережье залива Анива оккупированной японцами южной части Сахалина, тревога Саши несколько возросла. Появилось неприятное ощущение, будто вся эта канитель затеяна исключительно из-за него. Так, в принципе, и оказалось. После нескольких дней пребывания в Отомари, на борт «Ногина» явился начальник местного жандармского отделения и безапелляционным тоном заявил:

– Капитан! Нам стало известно, что среди пассажиров вашего судна находится гражданин враждебного нам государства!

– Я протестую! – вновь завел прежнюю пластинку Трескин. – Все мои пассажиры – подданные Советского Союза!

– Тем не менее мы вынуждены провести тщательную проверку.

Естественно, после предъявления документов, под подозрение японских властей сразу же попал наш Саша, невыгодно отличавшийся, своей китайской внешностью, на фоне остальных пассажиров и членов экипажа.

– Вот! Видите! – явно обрадовались японские жандармы. – Мы вынуждены попросить этого господина сойти с нами на берег, для дальнейшего выяснения.

– Это провокация! – не сдавался капитан. – Я требую вызвать сюда представителя нашего консульства!

– Он будет оповещен, – уклончиво ответили японцы, забирая с собой Сашу вместе со всеми сопутствующим документами.

Да и что мог поделать экипаж «Ногина» при данных обстоятельствах? Сила же, как известно, солому ломит. Ну не драться же с японцами, находясь в их порту, да ещё и под прицелом орудий военных кораблей и береговых батарей? Оставалось только ждать прибытия консула.

А Сашу тем временем доставили в гарнизонную комендатуру. Там его паспорт тщательнейшим образом изучили, попутно задавая каверзные наводящие вопросы. И всё на русском языке! Думали, наверное, таким образом, с налёта разоблачить «засланного казачка». Но Саша не смущался и на русском, естественно, отвечал гораздо чище самих допрашивающих. Поняв, что так дальше дело не пойдёт, жандармы, пошушукавшись между собой, отправили его ночевать в тщательно охраняемый номер захудалой местной гостиницы. Хорошо хоть не в тюремную камеру!

На следующий день проверка продолжилась. Теперь Сашу допрашивали уже люди в штатском. Среди них особенно усердствовал человек лет пятидесяти, европейской наружности и с испитым одутловатым лицом. Явно, из бывших соотечественников.

– Что, господин хороший, – улучив момент, сказал Саша, намеренно обильно уснащая свою речь всевозможными непечатными выражениями, – недорубили вас отцы наши в Гражданскую войну? Самураям теперь прислуживаете?

– Уберите его! – побагровев, взревел пропитой. – А то я за себя не ручаюсь! У-у-у, гнида краснопузая! Да я тебя собственными руками!

– Тише, тише, господин хорунжий, – с ноткой неудовольствия заметил один из японцев, по виду самый главный.

И от его негромкого голоса бывший белогвардеец вдруг сник и разом обмяк, словно спущенный воздушный шарик.

По-видимому, после такого некую предварительную проверку Саша все же прошёл успешно, поскольку японцы, извинившись, вернули его обратно на судно. Но самого «Ногина» из гавани выпускать не торопились. Очевидно, ждали чего-то ещё. Или кого-то. Это и неудивительно. При том количестве выходцев из России, работавших как непосредственно на японскую разведку, так и состоявших в различных полуфашистских организациях, найти человека, хорошо знавшего окрестности Ростова, было совсем нетрудно. Оставался только вопрос времени.

Примерно через месяц бесцельного кукования в порту Сашу вновь под конвоем отвели в комендатуру. Теперь там в компании японцев в штатском сидел совсем другой русский. И был он, как сразу определил Саша, гораздо опаснее давешнего пропитого хорунжего. Цепкий оценивающий взгляд, костлявая, жилистая фигура. «Сухопарый», как мысленно назвал его Саша, не стал долго ходить вокруг да около.

– Итак, вы родились в Батайске? – заглянув для проформы в лежавшие на столе бумаги, начал он.

– Нет, – машинально поправил Саша. – Только жил там некоторое время до войны.

– Ну, ничего страшного. Батайск – городок маленький. Авось каких-нибудь общих знакомых и отыщем. Вот, к примеру, не доводилось ли вам, Александр, случайно встречать бывшего поручика Извольского, после большевистского переворота, перешедшего на сторону советской власти?

– Петра Николаевича? Разумеется, доводилось! Более того. Он у нас, во «Дворце пионеров», кружок японской борьбы вёл! Джиу-джитсу, я имею в виду.

– Даже так? Выходит, не забыл Петенька нашего общего увлечения! Ведь мы с ним ещё в японском плену ихней борьбой заинтересовались. А что, Александр, и вы джиу-джитсу в кружке этом самом обучались?

– Да.

– Что ж, это можно легко проверить. Стиль Извольского я легко узнаю!

– Здесь, что ли? – недоуменно обвел взглядом комнату Саша. – Не тесновато ли будет? Да и в костюме, по-моему, не с руки бороться.

– Это ничего, – неожиданно подал голос главный японец. – Для такого дела мы вас в гимнастический зал проводим. И кимоно выделим.

– Ну что ж, пойдем, – пристально посмотрел в глаза Сухопарому Саша. – Попробуем.

Поединок, впрочем, закончился очень быстро. Дольше переодевались да готовились. Во-первых, Саша, как ни крути, уже весьма далеко ушел от базовых приемов, преподанных ему бывшим поручиком царской армии. Ещё в Москве его основательно поднатаскал в боевом самбо старший лейтенант Ильин. Да и уроки пенчак-силат, в мастерском исполнении Нико Латумахины не пропали даром. Во-вторых, Саша был просто очень зол на японцев за устроенную ими тягомотину с задержанием «Ногина». Ну и, наконец, в-третьих, он психологически не мог воспринимать Сухопарого как обычного соперника в спортивном поединке. Только как врага. Причем – смертельного.

Поэтому, пару раз уйдя от бросков бывшего белогвардейца, Саша примерился и, развернувшись, мощным ударом ноги в голову отправил того в глубокий нокаут.

– Хорошо! Очень хорошо! – с шумом втянул воздух сквозь зубы главный японец. – Но это же не джиу-джитсу в чистом виде! Какой-то новый, оригинальный стиль. Что ж, думаю, этого достаточно. Больше никаких проверок не требуется. Господин Ли, от имени японской империи, позвольте принести вам извинения за беспочвенные подозрения. Очевидно, нам предоставили неверную информацию…

Только 9 августа, после всех проволочек, пароход «Ногин» наконец покинул Отомари и взял курс в советские территориальные воды. Во Владивостоке сошедшего на берег Сашу встречал приехавший ради такого случая из Москвы сам Лев Лукич.

– Здравия желаю, товарищ полковник!

– Выше бери! – усмехнулся старый чекист, похлопывая себя по новехоньким золотым погонам. – Теперь, генерал-майор!

– Ух ты! Поздравляю! Я, хоть в голландской армии к погонам и привык, но на вас их видеть, по-прежнему, странно.

– И не говори. Мы и сами долго привыкали. Раньше, к примеру, у генерал-майора было две звездочки в петлицах, а сейчас одна, но на погонах. А у голландцев с этим делом, интересно, как?

– Да тоже все непросто. В армии Нидерландов всего три генеральских чина – генерал-майор, генерал-лейтенант и полный генерал. И у каждого по четыре шестиконечных звезды, что на погонах, что на петлицах. Отличаются они только цветом. У генерал-лейтенанта четыре серебряных звезды, у генерал-майора две серебряных и две золотых, а у полного генерала, соответственно – все золотые. Погодите, я же не об этом хотел вам доложить! У меня сложилось стойкое убеждение, что японцы задержали наш пароход только из-за моей скромной персоны. Всё остальное – пустые отговорки. И искали там они меня не как советского гражданина, а как резидента союзной разведки Тан Ли!

– Знаю, Саша. Все знаю. Поверь, так надо было для важной оперативной игры. Я тебе потом всё объясню. А пока отправимся мы с тобой в Читу. Для начала тебе придется пройти предварительную проверку. Сам понимаешь – служба у нас такая…

Лишь получив известие о том, что наш агент благополучно прибыл в СССР, генерал-майор Салоимский дал санкцию на арест лейтенанта Ли Гуй Лена. 26 августа 1943 года тот был задержан и под тяжестью неопровержимых улик полностью признал свою вину. Начался разгром японской агентурной сети в нашем тылу.

Как и обещал Лев Лукич, проверка продлилась не очень долго. Хотя и велась со всевозможным тщанием. Параллельно Саша составил множество отчетов с описанием собственных похождений, сравнительными характеристиками боевого потенциала нидерландской и австралийской армий и так далее. А потом, получив давно заслуженную медаль, отправился в отпуск. Пожалуй – единственный за всю войну. Многие и без того обходились. Если не считать, конечно, отпусков по ранению. Однако Лев Лукич ставил психологическое состояние подопечного выше всего. Мол, чем меньше человек тревожится за судьбу своих близких, тем лучше он работает. Оттого и заботился о самых различных аспектах жизни вверенных ему агентов. Даже о более или менее регулярной переписке.

Практически сразу после перевода в Москву Саша, по совету старого чекиста, отправил домой письмо следующего, несколько расплывчатого содержания. Типа, откомандирован для выполнения важного правительственного задания, связанного с военной тайной, поэтому часто писать не смогу. Тем не менее редкие весточки от него до родных продолжали доходить даже из далекой Австралии. Перед каждой встречей с представителем нашего консульства, Саша сочинял одно письмо личного характера, которое и прилагал к очередному отчету, предназначенному для отправки в Центр. В Москве его внимательно изучали, после чего, отправляли по адресу, переложив в соответствующий конверт. Ответные же письма Сашиных родителей из-за постоянных переездов с места на место тоже не очень частые, приходили на номер полевой почты вымышленной войсковой части, за которой скрывался реальный ОМСБОН. Там с них снимались машинописные копии, а подлинники укладывались в сейф с личными документами и наградами заброшенного за границу агента. Так что подержать их в руках Саша мог только после своего возвращения. Но и копии связник давал ему прочесть только один раз, да и то – только во время конспиративного свидания. И речи быть не могло, чтобы взять их с собой, дабы ненароком не разрушить выстроенную с таким трудом легенду. Хлопот, короче говоря, хватало всем. Но дело того стоило.

Отпуск, тоже выбитый Львом Лукичом для Саши у начальства, оказался не очень продолжительным. Поэтому следовало поторапливаться, чтобы успеть точно в срок. Самолета ему, само собой, не выделили, однако билет на поезд раздобыть помогли. Вкупе с соответствующими сопроводительными документами, разумеется. Родные края встретили Сашу удручающими следами недавно отгремевших здесь боев. Особенно тягостное впечатление произвел сам Ростов, практически полностью превращенный в руины. Шутка ли, город дважды захватывался немцами и оба раза отбивался нашими обратно. После такого отыскать здесь сколько-нибудь уцелевшее здание было проблематично. В Батайск Саша и вовсе заезжать не стал, дабы не терять понапрасну время, поскольку знал, что родители его, вместе с семьями других работников водного транспорта, были эвакуированы сначала в Новороссийск, а потом и в Геленджик. Там они и пребывали поныне.

Отыскать отца с матерью в столь небольшом городке не составило особого труда. Они квартировали в маленькой глинобитной мазанке, деля её с семьей хозяина – местного рыбака. Впрочем, так тогда жили многие эвакуированные. При виде родных, чувство острой жалости мгновенно захлестнуло Сашу. Тяготы продолжающейся войны вкупе с каждодневной тревогой за него, как видно, не прошли для них даром. У отца заметно прибавилось седины в волосах, а мать, казалось, стала ещё меньше. Саша обнял их и, дабы скрыть разом нахлынувшие чувства, принялся деловито выгружать из вещмешка захваченные по настоянию Льва Лукича продукты – тушенку, сало, концентрат, чай, сахар и тому подобное. Мама было замахала на него, но потом сдалась и начала хлопотать, быстро собирая на стол.

Уже после, на вопрос сына, как они жили тут, старший Ли пожал плечами и немногословно ответил:

– Как жили? Трудно. Море помогало.

– И не скажи! – подхватила разговор мать. – Порой и за порог невозможно было выйти! Казалось, будто весь город пропах дельфиньим жиром!

– Почему? – не сразу сообразил Саша.

– Так люди их ловили и ели! И мясом на рынке торговали. Тем от голода и спасались!

– Да как же можно дельфинов убивать?! Они ведь хорошие! И умные.

– И я о том же. Мы, например, никогда их мяса не пробовали. Оно и верно. После того как дельфина в море увидишь, то разве рука на него поднимется?! Мы, правда, и жили чуть лучше других. У отца, какой-никакой, а паек имелся. Да и рыбу он иногда домой с моря приносил.

– Да, – подтвердил Иван Иванович. – После бомбежек порой много рыбы оглушенной всплывало…

Что же касается животных на войне, то тема эта весьма обширна и одними дельфинами, увы, не ограничивается. На тех охотились ради собственного пропитания, а на Дальнем Востоке китов били в промышленных объемах. И всё ради производства консервов для действующей армии. А в самих войсках натаскивали собак для подрыва вражеских танков. И потом отправляли своих питомцев на верную смерть с миной на спине. Да и в той же Нидерландской Индии у некоторых солдат были ручные обезьянки, которые по команде взбирались на пальмы и доставали оттуда кокосовые орехи. А почтовые голуби, прорывавшиеся сквозь губительный огонь противника с важными донесениями? А гибнущие миллионами несчастные лошади? Всех и не перечислить.

Отдохнув с дороги и наговорившись с родными, Саша понемногу начал знакомиться и с самим Геленджиком. Небольшой городок этот до, да и после войны известный, прежде всего, как курорт, теперь, совершенно неожиданно превратился в прифронтовую зону. Одно время здесь даже находились тыловые, штабные и прочие службы эвакуированной Новороссийской военно-морской базы. Из местной бухты периодически вылетали на ночные разведки и бомбежки уцелевшие гидросамолеты МБР-2, ранее дислоцировавшегося в захваченном Севастополе 116-го авиаполка. На Толстом мысу, в просторном здании, построенном из красного кирпича, располагалась редакция газеты Черноморского флота, почти так и называвшейся – «Красный флот». С ней сотрудничали многие известные (и не очень) писатели и журналисты. Окруженные садами дачные домики, находившиеся у подножия горного хребта между Толстым и Тонким мысами, занял под свои палаты и операционные главный госпиталь флота. Помещения его никогда не пустовали, поскольку только-только отгремели бои за Новороссийск.

Но самым знаменитым местом в Геленджике были, пожалуй, окрестности Тонкого мыса. Именно здесь, в других дачных домиках, по-морски называвшихся «кубриками», в начале года жил и готовился к десанту на прославленную, впоследствии, Малую землю, отряд морских пехотинцев под командованием хорошо известного Саше по совместной службе в 14-м ОВЗ майора Цезаря Куникова. Об их тренировках до сих пор в городе ходили самые невероятные легенды. Майор муштровал своих людей нещадно. Заставлял, отрабатывая высадку десанта, прыгать с баркасов в студеную январскую воду, взбираться на почти отвесные береговые откосы, без малого, десятиметровой высоты, стрелять на звук, ходить с завязанными глазами по гальке (чтобы потом не шуметь и не падать в случае ночного боя). И не только принуждал, но и сам участвовал во всех занятиях, наравне с рядовыми. Оттого, наверное, его отряду, действовавшему на вспомогательном направлении, и удалось зацепиться за берег и создать плацдарм, в то время как основные силы потерпели неудачу. К сожалению, сам Куников не смог долго радоваться успехам своих подчиненных. 14 февраля 1943 года он был смертельно ранен в живот осколками немецкой мины.

С ещё большим восторгом отец Саши отзывался о лихих операциях дивизиона катеров типа МО. Вообще-то согласно официальной терминологии название их расшифровывалось как «малый охотник», однако почти все предпочитали величать эти быстроходные деревянные суденышки, вооруженные пушками и крупнокалиберными пулеметами ДШК, только «морскими охотниками». Звучит и в самом деле выразительнее! Понять Ивана Ивановича отчасти было можно. Чем-то катера МО и впрямь напоминали обычные промысловые сейнеры. Так же, как и у рыбаков, во время путины над их палубами после возвращения из дозора сохли развешенные на линьках бушлаты, робы и тельняшки. Вот только улов катерников был во сто крат более опасным. Им приходилось сталкиваться не только с гипотетической угрозой со стороны вражеских подводных лодок, но и с вполне реальной минной опасностью. Боролись с ней всеми возможными способами. Дошло до того, что командир одного из катеров лейтенант Глухов расчищал фарватер, подрывая донные электромагнитные мины путем сброса глубинных бомб, а акустические и вовсе заставлял взрываться от одного только шума винтов своего «охотника»! Тут любая случайность могла привести к гибели. Но не зря ведь говорится, что «смелость города берет». Удавалось обходиться без серьезных последствий, хотя хрупкому деревянному катеру порой доставалось изрядно.

К дивизиону МО в качестве военного корреспондента был приписан и лейтенант Анатолий Луначарский – сын известного ленинского сподвижника, наркома просвещения Анатолия Васильевича Луначарского. У того, при виде непрерывной героической деятельности катерников, самый натуральный комплекс развился. Мол, его берегут только из-за громкого имени, потому и не дают поучаствовать по-настоящему в боевом деле. Может, дело и впрямь обстояло так, а может – иначе. По крайней мере, профессия корреспондента в том и заключалась, чтобы не самому ходить в атаки, а писать о них. Но Луначарскому, по-видимому, было невыносимо стыдно ежедневно провожать людей на смерть, самому оставаясь в относительной безопасности. И вот однажды во время переброски очередного десанта в Цемесскую бухту он не вернулся обратно в Геленджик, а сошел вместе с морскими пехотинцами на берег. И погиб. Прав ли он был, в данном случае сказать сложно. По наивысшему суду – суду совести, безусловно, да. Так или иначе, но Анатолий Луначарский до конца выполнил свой долг перед родиной.

После такой и многих подобных ей историй Саше вновь отчаянно захотелось на передовую. Тем более что линия фронта всё ещё проходила недалеко. После освобождения Новороссийска и Таманского полуострова, немцев погнали дальше в Крым. Однако сдерживал строгий приказ Льва Лукича. Да и лишний раз расстраивать родителей упоминанием о войне не хотелось. Пришлось терпеть до окончания отпуска.

Две недели, проведенные в кругу семьи, пролетели незаметно. Ну а потом, после возвращения в Москву, встал вопрос и о его дальнейшей судьбе. Саша вновь было попытался робко попроситься на фронт, но не встретил никакого понимания.

– Нет, Александр, – с ходу отмел все его возражения старый чекист, – не для того на твою подготовку Родина ресурсы тратила, чтобы ты, вот так, запросто, сложил голову в первом же бою. Или в десятом – не суть важно. Пулемет, он же не разбирает, кто на него в атаку идет – новобранец или подготовленный агент. Конечно, эта метафора является избитой, но мне она очень нравится. Вот скажи, как на духу, Саша, можно ли микроскопом гвозди забивать? Ну, смелее.

– Не знаю, – пожал плечами Александр. – Наверное, нет.

– Да можно, можно! У него и основание подходящее имеется! Плоское. Вот только дорого и не рационально получается. Гораздо проще воспользоваться обычным молотком. Так и с тобой. Посылать тебя в штурмовые части… ну, дальше ты и сам всё понял.

– Хорошо, – не сдавался Саша. – А в зафронтовую агентуру?

– Резонный вопрос! Да и в самом деле. Подготовлен ты хорошо. Рукопашным боем владеешь, огневая подготовка тоже поставлена неплохо. Однако остается у тебя один, но очень существенный, минус. А именно – внешность. Ты же китаец, Саша! Ну, предположим, забросим мы тебя куда-нибудь в Белоруссию и что? Завтра же вся округа будет об этом говорить. Потрясающая маскировочка, ничего не скажешь! Нет, дорогой. Остаёшься ты приговорен к Дальнему Востоку. Да и тут не все так просто, как выяснилось. Что бы там ни говорили, но агентурной сети в Маньчжурии у нас фактически нет. Разгромлена, если смотреть правде в глаза. Сначала всех известных агентов сдал перебежавший в тридцать восьмом году к японцам мерзавец Люшков, а затем и твой невольный знакомый Ли Гуй Лен постарался. На эту тему руководству Смерша Забайкальского фронта ещё предстоят серьезные разборки с Москвой. Мифических врагов десятками разоблачаем, а реальный агент сидит себе преспокойно в штабе и в ус не дует! Докатились! Да и ты, в связи с этой оперативной игрой в некотором роде оказался засвеченным. Не знаю, правда, в какой мере. Скажи, кстати, а тебя японцы на Сахалине не дактилоскопировали?

– Нет.

– Хорошо. А фотографировали?

– Тоже нет.

– Ещё лучше! Хотя это не показатель. Сфотографировать могли и скрытой камерой. И не один раз. И, честно признаться, я сильно удивлюсь, если они этого не сделали. Полный непрофессионализм получается! А японцы на детей ну никак не тянут. Так что и нелегальная работа за границей для тебя, похоже, закрыта. Слишком велик риск разоблачения. А значит… – Тут Лев Лукич сделал паузу и вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. – Санька, а ведь я – старый дурак! Совсем помешался на конспирации! Если нет возможности послать нелегально, то отправим легально. Ведь мы с Японией пока не воюем. И генеральное консульство в Харбине преспокойно функционирует. Ты под какой легендой из Америки ехал? Как служащий «Амторга»?

– Так точно.

– Вот и прекрасно! Мы со спокойной совестью можем отправить тебя в Маньчжурию по линии торгпредства. Заодно и сбором информации займешься…

А вскоре подыскалось и первое подходящее задание. Во второй половине сорок третьего года наконец подошла к концу одиссея многострадального экипажа парохода «Перекоп». После получения от союзного командования известия о том, что группа русских моряков находится практически под арестом на острове Большая Натуна, Народный комиссариат иностранных дел резко усилил нажим на японского посла Сато и других представителей «империи восходящего солнца». Те хоть и отнекивались, что, мол, судно не топили, но были вынуждены предпринять определенные шаги. В декабре сорок второго года команду «Перекопа» перевезли с острова в оккупированную Малайю, где опять промариновали около шести месяцев. Да и в самом деле если японские самолеты, по заверению их дипломатов, не бомбили «Перекоп», то к чему такие проволочки?

Так или иначе, но в июне сорок третьего в конечном итоге все тридцать два человека, спасшиеся в момент потопления, очутились в Шанхае. Там к ним присоединился известный певец Александр Вертинский, вместе с семьей, обратившийся с просьбой о предоставлении советского гражданства. Из Шанхая после оформления соответствующих документов столь разношерстная компания должна была переправиться морем в Дайрен. В задачу Саши входило встретить соотечественников в этом порту и сопроводить во время дальнейшего возвращения на родину по железной дороге.

– Всякие непредвиденные случайности могут возникнуть, – напутствовал юношу Лев Лукич. – Вертинского сейчас в эмигрантских кругах чуть ли не генералом НКВД считают. Со всеми вытекающими последствиями. Да и о выполнении задания, поставленного перед тобой союзниками, следует подумать. Не забыл ещё?

– Никак нет, товарищ генерал-майор!

– То-то же. Мы тебе, по пути в Дайрен, суточную остановку в Мукдене устроили. Якобы по торговым делам. Там, по имеющимся данным, в окрестностях вроде бы находится большой лагерь союзных военнопленных. Вот и осмотришься на месте. Тебе, кстати, само название Мукден ни о чем не говорит?

– Да нет вроде.

– Эх, Саша. Для тебя Русско-японская война – это забытая страница из учебника. А для меня, хотя я по возрасту на неё и не попал, – всё ещё живое воспоминание. Разве забудешь аршинные газетные заголовки об удальцах Порт-Артура, герое Кондратенко, предателе Стесселе? И то чувство национального позора, которое пережила Россия после Цусимского разгрома? Да что там говорить! Ладно, иди работай…

Сам Мукден произвел на Сашу тягостное впечатление. Лабиринты кривых улочек без названий, холодный пронизывающий ветер, вздымающий клубы тончайшей пыли, своры бродячих собак, подслеповатые китайские фанзы. В одной из таких лачуг и состоялась его конспиративная встреча с неким господином Фын Сяном – агентом маньчжурской полиции, в свое время перевербованным советской разведкой. Тот сразу подтвердил, что да, рядом с городом находится большой лагерь с пленными. Нет, проникнуть туда невозможно, поскольку все подходы тщательно охраняются японскими военными. Есть ли там голландцы, он точно не знает, но лагерь очень большой.

Вместе с тем Фын Сян сообщил и другие, чрезвычайно важные сведения. Невзирая на то что японская администрация в Маньчжурии ещё 1 июля запретила деятельность белогвардейского Российского фашистского союза, бывшие члены этой организации отнюдь не остались без дела. Напротив. Из своей разведывательной школы, действующей при Харбинской военной миссии, японцы выделили несколько отрядов специального назначения, укомплектованных в основном белоэмигрантской молодежью с целью проведения диверсий и засылки агентуры на территорию СССР. Отряды эти базировались в районе Хайлара и станций Имяньпо и Шитоухедзи.

На недоверчивый вопрос Саши о достоверности данной информации, китаец обстоятельно ответил, что сведения получены из надежного источника. А если точнее – от резидента японской разведки, полуофициального сотрудника Мукденской военной миссии Суражкевича. Тот, хоть и числился у руководства на хорошем счету, однако страдал извечной русской болезнью и за бутылкой нередко выбалтывал строго секретную информацию. Выпивать, впрочем, Суражкевич старался в узком кругу доверенных лиц и за возможные последствия не опасался.

Параллельно, Фын Сян заметил, что решение Александра Вертинского вернуться в Союз вызвало целую бурю негодования среди наиболее радикальной части эмиграции. Певца сразу стали называть «продавшимся красным» и даже «агентом НКВД». Так что, во время обратного пути возможны всякие провокации. Японцы, конечно, вряд ли пойдут на ухудшение отношений с северным соседом. Особенно после наметившегося неблагоприятного поворота в войне. А вот для молодчиков из РФС подобные умозаключения могут ровно ничего не значить. А значит, нужно соблюдать предельную осторожность.

Саша согласно кивнул. Гневно расточаемые в адрес Вертинского истерические угрозы были, разумеется, не секретом для Москвы. Оттого и поручили ему это задание. Для обеспечения безопасности репатриантов, так сказать.

Пароход «Циндао-мару» прибыл в Дайрен 16 ноября 1943 года. Помимо тридцати двух моряков, спасшихся с «Перекопа», на его борту находились члены семей некоторых сотрудников советского консульства в Шанхае, а также сам Александр Вертинский, его супруга Лидия Владимировна, новорожденная дочь Марианна и теща Лидия Павловна. Пересев на поезд, за одну ночь, вся компания переехала в Харбин. Вот тут и начались предсказываемые осложнения.

– Вот и хорошо, что вас так много! – явно обрадовался советский консул Павлычев. – Прошу помочь нам организовать круглосуточную охрану здания консульства. А то персонал у нас небольшой, а время сейчас неспокойное.

– Что ж, дело привычное, – кивнул капитан «Перекопа» Демидов. – В Шанхае мы уже чем-то подобным занимались.

Усиленная охрана, как выяснилось, оказалась нелишней. На второй день пребывания в Харбине, на улицах, прилегавших к особняку консульства, неожиданно послышался неясный шум, по мере приближения, распадавшийся на гул множества возбужденных голосов. То и дело слышались отчетливые выкрики: «Иуда!», «Продался!», «Смерть предателю!». Выскочивший наружу Саша подоспел как раз в тот момент, когда к ступенькам консульства подкатилась огромная толпа разгоряченных европейцев, потрясавших знаменами и хоругвями с ликами Христа Спасителя и святого князя Владимира. Судя по нарукавным повязкам с черной свастикой на желтом фоне, многие представляли здесь пресловутый Российский фашистский союз. По крайней мере, они выступали в роли коноводов и организаторов.

– Отдайте Иуду на суд божий! – орали наиболее рьяные.

– Что делать? Что делать? – заметался молоденький сотрудник консульства Аникушин, чья очередь была дежурить у дверей.

– Быстро звони в японскую жандармерию! – сразу сориентировался Саша.

– Понятно! – просветлел лицом паренек, скрываясь в дверях.

Однако почти сразу он выскочил обратно.

– Телефон не работает!

– Вот как? Ловко. Обо всем позаботились. Тогда давай, беги в жандармерию дворами. Да постарайся управиться поскорее! А мы постараемся что-нибудь придумать.

– Хорошо! Я мигом!

Положение, впрочем, складывалось явно невыигрышное. Даже с учётом экипажа «Перекопа» сотрудников консульства было явно недостаточно, чтобы совладать с беснующейся толпой в несколько сотен человек. И неизвестно, как бы всё ещё обернулось, если бы не очередная случайность. Неожиданно среди погромщиков Саша заметил долговязую фигуру давешнего Сухопарого. Тот, правда, находился отнюдь не в первых рядах и явно дирижировал происходящим. Решение созрело мгновенно.

– Милейший! – широко раскинув руки, закричал Саша, проталкиваясь сквозь толпу. – По-моему, на Сахалине мы не договорили. Не желаете ли продолжить? Или боитесь осрамиться на виду у подчиненных?

– Отчего же, – сквозь зубы процедил Сухопарый. – В прошлый раз я был попросту не готов к столкновению с практикуемым вами оригинальным стилем. Но не зря же говорится: «Кто предупрежден – тот вооружен». Сегодня я буду вести себя осмотрительнее. Эй, расступитесь!

Окружающая толпа тотчас раздалась в стороны. «Пропал костюм», – мельком подумал Саша, медленно снимая пиджак и жилетку. Сухопарый тоже стянул полувоенный френч с накладными карманами, оставшись в рубахе и галифе с гетрами.

На этот раз, чтобы потянуть время, Саша вернулся к своей излюбленной манере работать вторым номером. Да и противник, очевидно, осторожничал, помня преподанный в Отомари урок. Так они и кружились, друг вокруг друга, скорее обозначая выпады, чем реально атакуя. В принципе подобный танец устраивал Сашу, поскольку он был моложе и, естественно, уставал меньше. Однако у Сухопарого имелось серьезное преимущество в виде более длинных рук. Пару раз он чуть было не подловил Сашу, и тому стоило немало усилий, чтобы уйти от, несомненно, гибельных захватов. Главное – внимание толпы переключилось на них. А больше ничего и не требовалось!

Окончанию поединка помешал топот каблуков и свистки спешившего наряда японских жандармов. Толпа русских фашистов тотчас бросилась врассыпную. Сухопарый на мгновение отвлекся, и Саша не отказал себе в удовольствии коротким хуком вновь отправить его в нокаут. Все-таки пенчак-силат многое почерпнул от китайского бокса!

После происшествия в Харбине японцы постарались взять советскую делегацию под усиленную охрану. Больше никаких эксцессов не последовало. Границу пересекли благополучно.

Второй раз Саша отправился в оккупированную японцами часть Китая в феврале нового 1944 года. На сей раз ему предстояло доставить очередные директивы писателю Всеволоду Иванову, исполнявшему обязанности политического комментатора на радиостанции «Голос Советского Союза» в Шанхае. Ну и по совместительству негласно сотрудничавшему с нашей разведкой.

– Неужели тому самому, который «Бронепоезд 14–69» написал?!

– А ты молодец! – похвалил ученика Лев Лукич. – Отечественную литературу хорошо знаешь!

– Так в школе проходили.

– Тогда понятно. Нет. Иванов – другой. Однофамилец. Но тоже писатель. В годы Гражданской войны активно сотрудничал с белогвардейской прессой, занимался антисоветской пропагандой. То же поначалу постарался делать и на чужбине. Но обстановка немного изменилась. В Харбине, куда отступили разбитые приспешники Колчака, Семенова и иже с ними, зарабатывать на жизнь журналистикой или, тем паче – писательством, стало практически нереально. (Если не примкнуть к определенным политическим кругам, разумеется.) В чести теперь были иные профессии. Типа таксистов, охранников, телохранителей и так далее. Прибавь ко всему этому ещё и практически неизбежную переоценку ценностей, которая охватывает любого человека, оказавшегося надолго оторванным от Родины. Так и наш Иванов. Помыкался в Китае по разным шарашкиным конторам, хлебнул серых эмигрантских будней, да и затосковал. А наша пропаганда тоже не дремала. День ото дня показывала всему миру, какой Советский Союз стал могучей индустриальной державой. Да не просто так, а наглядными примерами. Один Комсомольск-на-Амуре чего стоит!

Подумал Всеволод Никанорович, подумал, да и направил свои покаянные стопы в советское диппредставительство. Там блудного сына встретили, конечно, не с распростертыми объятиями, но достаточно радушно. Выдали советский паспорт, устроили на работу сначала в газету «Шанхай геральд», а затем и на радиостанцию «Голос Советского Союза». И Иванов принялся работать. Сочинял остросоциальные и политические фельетоны, готовил агитационные доклады. Ну и наши поручения выполнял негласно.

Да и не он один. Другая писательница, проживающая в Шанхае, – Наталья Ильина – тоже развила бурную просоветскую агитацию. За едкие, ироничные статьи, обличающие самые темные стороны жизни русской эмиграции, её за глаза давно прозвали «агентом МГБ». И не только в шутку. Хотя, с другой стороны, а чему там восхищаться? Тому, что девушки из хороших семей, воспитанные в патриархальном укладе, не могут найти приличной работы и вынуждены ради пропитания идти в клубные танцовщицы? Вот об этом и пишет с гневом Ильина. Ладно. О тяжелой судьбине русской эмиграции я тебя и так достаточно просветил. Остальное увидишь на месте.

Советское представительство в Шанхае располагалось на набережной, неподалеку от района порта. Повсюду, на поверхности воды, сновали на своих утлых лодчонках пресловутые «шампунщики» – китайцы-старьевщики, подбиравшие всякий хлам, выброшенный с кораблей за ненадобностью. Не брезговали они и воровством. Так что ночным вахтенным приходилось держать ухо востро. Иначе мигом заберутся по якорному канату и стащат любую, попавшуюся под руку вещь!

Что же касается русской эмиграции, то до начала Второй мировой войны Шанхай был подлинным её оазисом. Согласно официальным сведениям в городе проживало около шестнадцати тысяч подданных бывшей империи Романовых. А по неофициальным, и того больше – до пятидесяти тысяч. Тем не менее, собственно, советская диаспора в Шанхае была невелика. Об этом Сашу сразу предупредил сотрудник представительства Волгин:

– Будьте осторожны. Всякое может случиться. Не исключены различные провокации.

Саша только кивнул в знак согласия. Подобные инструктажи он уже проходил ранее. И в Харбине, и в Мукдене.

Сам Всеволод Никанорович Иванов оказался крупным представительным мужчиной, под два метра ростом. Недаром в приватном кругу его выразительно называли «Гора». Указания из столицы писатель принял к сведению молча. Видимо, они давно не были для него новинкой. А вот об обстановке в Шанхае и, если смотреть шире – во всем Китае, Иванов, напротив, мог говорить долго и обстоятельно.

– Положение у нас, тут, сложное. Вся русская эмиграция давно расколота на несколько, зачастую, прямо противостоящих друг другу группировок. После захвата Шанхая японцами многие пошли на прямое сотрудничество с ними, видя в оккупантах единственную надежду победить большевизм в России. В случае возможной войны, разумеется. Поначалу японцы всемерно поддерживали эти настроения. В 1938 году, созданный незадолго до этого Российский сектор мирового антикоммунистического фронта, возглавляемый есаулом Пастуховым, был преобразован в Центральный антикоммунистический комитет (ЦАК). Широко привлекались русские и в иные организации, схожей направленности.

Однако настоящим шоком для подавляющего большинства белоэмигрантов стало нападение Японии не на СССР, а на США, Великобританию и иные страны западной демократии. Вот уж действительно – полное крушение всех идеалов! Мало того что Англия и Америка издавна рассматривались в качестве естественных союзников в борьбе с коммунизмом, так теперь ещё и исчезала всякая возможность легально перебраться туда. Да и повседневная жизнь европейской общины значительно ухудшилась. После начала войны на Тихом океане японцы перестали церемониться не только со своими новыми врагами, но и со всеми белыми вообще. Без разбора национальностей.

Ещё один водораздел в среде русской эмиграции в Китае пролег 22 июня 1941 года. Надо сказать, что далеко не все приветствовали нападение Германии на СССР. В сознании многих Советская Россия, по-прежнему, продолжала оставаться Родиной. Пусть и «изнемогающей» под властью большевиков. И зла они ей желать не могли. Потому и раскололся эмигрантский лагерь на так называемых «пораженцев» и «оборонцев». Первые, как видно из названия, желали победы Германии, полагая, что в таком случае, после окончания войны, в России будут реставрированы старые порядки. Вторые, напротив, страстно переживали за Советский Союз и гордились громкими победами его оружия. И их, что не может не радовать, значительно больше.

– Приятно это слышать!

– Да, – кивнул Иванов. – Русские всегда остаются русскими. Даже за тридевять земель от родины. А теперь конкретная информация, которая наверняка заинтересует московских товарищей. Ещё в 1937 году в окрестностях Харбина под руководством японского полковника Асано был сформирован первый русский военный отряд. Его планировалось использовать в будущих военных действиях на территории СССР. Пополнялся отряд в основном молодыми людьми, мобилизованными в Хайларе, Трехречье, а также на восточной стороне железнодорожной линии КВЖД. Их ещё так и называли – «асановцами». Так вот. В самом конце прошлого года японское командование приняло решение развернуть на базе подразделения Асано более многочисленные Российские воинские отряды и включить их в состав армии Маньчжоу-Го. При помощи тотального призыва планируется создать там не только обычные пехотные, но и кавалерийские соединения. И это не считая иррегулярных частей, набираемых из трехреченских казаков! Взамен отозванного в Харбин Асано, новые отряды возглавил теперь уже русский полковник Смирнов. Надеюсь, что данная информация окажется вам полезной.

– Сведения действительно важные. Спасибо вам, Всеволод Никанорович!

Шанхай был известен прежде всего тем, что с произошедшего здесь 7 июля 1937 года вооруженного инцидента на мосту Марко Поло (другое название – мост Лугоуцяо) берет свое начало кровавый отсчет многолетней Японо-китайской войны, со временем ставшей составной частью войны Второй мировой. Незначительная стычка переросла в широкомасштабное вторжение. Впрочем, для осуществления агрессивных планов японских военных годился любой повод. Пусть даже и явная провокация. Китайцы мужественно защищали свою родину. Достаточно сказать, что ожесточенное сражение за Шанхай длилось более трех месяцев – с 13 августа по 26 ноября.

Конечно, сейчас, по прошествии фактически семи лет, разрушения в городе были мало заметны. Да и времени у Саши для знакомства с достопримечательностями особо не оставалось. Ходить пешком по улицам Волгин ему настоятельно не рекомендовал. Такси влетало в копеечку. Оставались многочисленные рикши. Поначалу, движимый классовой солидарностью Александр избегал, подобно эксплуататорским классам, ездить на другом человеке. Но иного выхода порой не оставалось. Да и постепенно пришло понимание, что, нанимая рикшу, он тем самым давал возможность этому бедняге заработать на кусок хлеба. От хорошей же жизни в повозку не впрягаются!

В тот день, как обычно, Саша ехал от Иванова в советское представительство. Не успел рикша притормозить на очередном перекрестке, как на подножку, неожиданно, вскочил какой-то мужчина. Саша только и успел заметить, что в руках того что-то блеснуло. Его спасла отменная реакция. Саша изо всех сил ударил незнакомца ногой в живот и, хлопнув ладонью рикшу по спине, громко заорал по-китайски:

– Гони!!!

Того не пришлось долго уговаривать. Вскоре злополучный перекресток остался далеко за спиной. Лишь тогда рикша-китаец в изнеможении остановился. Грудь его ходила ходуном. Саша отвалил извозчику щедрые чаевые и, спрыгнув на землю, проделал оставшуюся дорогу пешком. Благо до здания представительства было уже недалеко. Возвращаться на место нападения у него не было ни малейшего желания. Тем не менее у Саши отчего-то созрела твердая уверенность, что смертельный привет ему передал давешний Сухопарый. Разумеется, от Харбина до Шанхая путь не близкий. Но ведь сумел тот добраться в Маньчжурию, аж с самого Сахалина. Так отчего не поспешить на встречу со старым другом и на сей раз! Пусть и не лично, а при помощи доверенного лица.

Волгин, выслушав подробный рассказ Саши о происшествии, незамедлительно посоветовал ему обратиться в японскую комендатуру. Там к жалобе гражданина, по-прежнему остававшегося нейтральным Советского Союза, отнеслись с полным пониманием. Незамедлительно была организована его круглосуточная охрана. И всё оставшееся время своей командировки Саша находился под плотной и ненавязчивой опекой (и, очевидно – присмотром) японских агентов. «Знали бы вы, кого на самом деле охраняете»! – от души веселился наш разведчик. Ситуация и впрямь немного напоминала эпизод из театра абсурда. Никогда доселе ему ещё не приходилось испытывать удовлетворения, находясь под защитой недавних врагов.

История с нападением на ученика не на шутку обеспокоила и Льва Лукича.

– Н-да. Скверно. Надо бы нам тебя, Саня, поберечь немного. Видать, кому-то ты там, в Китае, серьезно на больную мозоль наступил. А значит, посылать мы тебя в Маньчжурию пока не будем. Пускай всё для начала уляжется. А то ещё, не ровен час, потеряем такого ценного агента голландской секретной службы!

Надо сказать, что почти сразу после возвращения в Союз Саша принялся писать всевозможные запросы в штаб 302-й дивизии с целью установить судьбу своих бывших товарищей. Пусть и провоевали вместе всего ничего, но память осталась. Однако оттуда неизменно приходил обескураживающий ответ, что в списках рядового и сержантского состава ни Леонов Виктор, ни Брагин Егор не числятся. Так и оборвалась ниточка. Поначалу, конечно, Саша жутко расстроился, а потом успокоил себя следующей, спасительной, мыслью. Ведь данная формулировка вовсе не означает, что старшина с Витькой непременно погибли. На войне зачастую солдат далеко сам себе не хозяин. Может быть откомандирован в другую часть, направлен на различные курсы, наконец, после ранения списан из армии подчистую. Да и сама 302-я дивизия только за сорок второй год пару раз попадала в такие переделки, что фактически приходилось её формировать заново. Одно только участие в Крымской катастрофе и оборонительной фазе сражения за Сталинград чего стоит!

Тем не менее побывать в родной дивизии Саше очень хотелось. Очевидно, помнил об этом и Лев Лукич. А может, просто все так совпало. В любом случае в начале марта 1944 года в штаб Забайкальского фронта пришло неожиданное распоряжение о немедленной отправке в Москву временно прикомандированного к Особому отделу рядового Александра Ли. Там, естественно, сразу взяли под козырек.

Путь в столицу на поезде занял больше недели. Поскольку свое первое путешествие на восток Саша проделал на самолете, то сейчас он с неослабным интересом смотрел в окно вагона. Бескрайние просторы Сибири просто завораживали. На транзитных станциях проводники, очевидно, в целях секретности, никого из поезда старались не выпускать. Особенно это относилось к иностранным журналистам и представителям японской дипломатической миссии. Саша поначалу каждый раз невольно напрягался, когда сталкивался в коридоре или вагоне-ресторане со своими былыми врагами. Сам он, хоть и ехал в форме рядового, однако имел в кармане заветную красную книжечку, позволявшую открывать пусть и не каждые, но очень многие двери. Этим Саша, впрочем, старался особенно не злоупотреблять, что и позволило добраться до места назначения без каких-либо приключений.

Лев Лукич встретил своего личного агента очень радушно:

– Здравствуйте, молодой человек! Присаживайтесь! О целях вашего вызова в Белокаменную вы, наверное, и не догадываетесь?

– Никак нет, товарищ генерал-майор!

– Ай-яй-яй! – погрозил пальцем старый чекист. – Ну как же так! Сам меня уже затетёкал своей 302-й дивизией! Ты хоть знаешь, что она давно не горнострелковая?

– Так точно!

– И что 834-го полка там тоже нет?

– Так я же в 827-м служил!

– Во как. Следишь, оказывается, за жизнью бывшего подразделения. Это хорошо, поскольку появилась возможность послать тебя в твою ненаглядную 302-ю стрелковую дивизию. Она сейчас в боях за Тарнополь увязла. Не одна, конечно. А в Ставке торопят. Требуют поскорее разделаться с окруженным гарнизоном противника. Устроили там второй Сталинград, понимаешь! Вот мы и направим тебя туда, в качестве проверяющего по нашей линии. Рад небось?

– Конечно! Вот только, боюсь, веса моего не хватит, – похлопав себя по пустым погонам, смиренно добавил Саша.

– Не переживай! У нас всё продумано. В 60-ю армию ты не просто так поедешь, а как сопровождающий Ильина.

– Старшего лейтенанта, что ли?

– Давно уже капитана! Один ты у нас всё в рядовых ходишь. Нехорошо, получается! Может, и тебя в училище направить, а?

– Не хочу я, Лев Лукич! Мне солдатом проще!

– Ладно. Об училище после войны будем думать. Иди отдыхай. Завтра получишь аттестат, предписание – и вперед! Ни пуха ни пера!

– К черту!

Чем ближе к линии фронта, тем более отчетливыми становились проносившиеся за окном поезда приметы недавних боев. Разрушенные города и поселки, огромные кладбища свезенной с окрестных полей сожженной боевой техники, длинные вереницы угрюмых пленных. Ну и непрерывный поток наших подкреплений, двигавшихся по раскисшим дорогам на запад.

На поезде они доехали только до Каменец-Подольского, где находился штаб 1-го Украинского фронта. Дальше пришлось добираться на попутном «виллисе». Тарнополь – крупный центр Западной Украины – при ближайшем рассмотрении оказался разрушенным напрочь. Дома, конечно, ещё стояли, однако, от беспрерывных обстрелов они напоминали уже не жилые помещения, а какие-то каркасы зданий, зияющие выбитыми окнами и проломами в стенах. Тем не менее окруженный немецкий гарнизон капитулировать пока не собирался. Надежды врага подпитывали постоянные обещания о скором освобождении извне. Определенные предпосылки к этому, надо сказать, были. Наши войска в первый раз ворвались в Тарнополь ещё 9 марта, но в скором времени оказались выбиты оттуда. Завязались тяжелейшие бои, когда ни одна из сторон не хотела уступать друг другу. Повторно части 60-й армии окружили город 26 марта и начали медленно и мучительно продвигаться вперед. К 7 апреля нашим войскам удалось занять две трети Тарнополя. Однако в центре по-прежнему продолжали держаться немцы. Положение осложнялось ещё и тем, что, как и во многих городах старой постройки, улочки здесь были узкими и кривыми, что существенно снижало возможности применения самоходной артиллерии, а дома отличались толстыми стенами и глубокими подвалами. Плюс ко всему приходилось отражать ещё и атаки крупных группировок противника, пытавшихся прорваться к осажденному городу.

Командир 302-й стрелковой дивизии полковник Николай Пантелеймонович Кучеренко воспринял появление очередных «толкачей» из Москвы внешне спокойно. Только ещё больше потемнел лицом. Да и хвалиться ему было особо нечем. Так, к примеру, за сегодняшний день его дивизии удалось взять лишь полтора дома.

– Почему полтора? – недоуменно переспросил Ильин.

– Вот так получилось. Командир атакующего батальона ворвался на первый этаж, закрепился и доложил, что дом взят. Полностью. А потом оказалось, что выше – немцы. И на втором, и на третьем этажах. И сидят там прочно. Вот и стараемся с тех пор их оттуда выбить.

– Успешно?

– Пока нет. Но комбат уже доложил, что как раз сейчас готовит очередную атаку.

– А можно туда пойти? – неожиданно вырвалось у Саши.

– Поучаствовать, что ли, хочешь? – с интересом посмотрел на него Ильин.

– Ну, не проконтролировать же!

– Валяй. А то на нас тут и так смотрят, только как на залетных гастролеров. А я в 3-ю гвардейскую механизированную бригаду пойду. Надеюсь, товарищ полковник, вы обеспечите нашего сотрудника всем необходимым?

– Разумеется! – не без иронии отозвался комдив. – Сделаем все от нас зависящее! Кто готов проводить товарища из Москвы в расположение батальона?

– Разрешите мне, товарищ полковник, – сделал шаг вперед адъютант Кучеренко – юноша лет двадцати с погонами лейтенанта.

– Да? – скривив рот в странной гримасе, протянул командир дивизии. – А не слишком ли много вы на себя берете, молодой человек?

– Никак нет, товарищ полковник! Только туда и обратно.

– Что ж, ступайте…

Для Саши, недоуменно наблюдавшего за развернувшейся перед ним сценой, глубинная суть её так и осталась загадкой. Но ненадолго.

До пресловутого дома, за обладание которым шли ожесточенные бои, оказалось идти всего каких-то пару кварталов. По занятым немцами этажам со звонким стуком вели методичный обстрел две или три наших самоходки, занявшие позиции на улице.

– Осторожнее! – когда подошли поближе, дотронулся до плеча Саши адъютант полковника. – Улица здесь простреливается. Когда думали, что дом взят полностью, то потеряли таким образом несколько человек напрасно. Пошли в открытую и попали под немецкий огонь.

– А как же дальше?

– Только бегом. Готов?

– Да.

– Тогда погнали!

Саша с лейтенантом, пригнувшись, рванули к дому. Сзади, за их спинами, запоздало застрочил пулемет, выбивая из булыжника мостовой каменную крошку, однако оба молодых человека, хохоча во все горло, уже влетели в подъезд, охраняемый нашими часовыми.

– От, неймется же вам! – беззлобно выругался один из них. – Устроили здесь забег на нормы ГТО! Ох и влетит вам, товарищ лейтенант, от полковника!

– Ладно, ладно, – отмахнулся тот. – Не влетит, если не расскажете. Комбат где?

– А тамотка. Прямо идите и отыщете. Шут его знает, как та комната называется! Чи прихожая, чи гостиная!

Командир батальона капитан Панкратов, собрав вокруг себя подчиненных, прорабатывал план предстоящей атаки. Теперь к делу старались подойти более продуманно, на горьком опыте убедившись, что немцев просто так, одним наскоком, не возьмешь. На импровизированное совещание помимо пехотинцев и саперов были приглашены ещё и представители приданной батальону самоходной артиллерии. Когда Саша с лейтенантом зашли на КП, выступал один из командиров рот:

– Главная проблема заключается в том, что немцы сидят над нами. Будь они внизу, мы бы спокойно подорвали перекрытия и ворвались внутрь…

– Это и без тебя известно! – нетерпеливо прервал докладчика Панкратов. – Мы бы их и с первого этажа при помощи подкопа выкурили. Но это всё из области предположений и благих пожеланий. А конкретика заключается в том, что немчура держит под плотным пулеметным огнем лестницы и с парадного, и с черного входов. Там не пройти. Если же пробиваться снизу, то надо городить какую-нибудь баррикаду – потолки здесь высокие. Да и атаковать с нескольких сторон. А то передушат нас поодиночке, как курят.

После бурных дебатов, по опыту боев в Сталинграде, решили сформировать три штурмовые группы. Основную – из пятнадцати бойцов, под командованием лейтенанта Савельева, и две вспомогательные – по пять человек в каждой. Сама атака согласно плану должна была развиваться следующим образом. После очередного артобстрела на улице ставится дымовая завеса. Под её прикрытием саперы подрывают угол дома, образуя достаточную брешь. К ней подъезжает одна из самоходок, по броне которой, как по пандусу, на второй этаж врывается основная штурмовая группа. Одновременно направленными взрывами в доме подрываются несколько перекрытий. Сквозь два из образовавшихся отверстий при помощи заранее построенных баррикад наверх проникают и вспомогательные штурмовые группы. Для того чтобы в дыму и суматохе не перестрелять друг друга, особо оговорили, что группа Савельева и одна из вспомогательных с разных сторон атакуют блокпост противника на парадной лестнице, а вторая вспомогательная группа берет под контроль лестницу черного хода. Как только это будет сделано, вверх по сигналу устремятся основные силы батальона с тяжелыми пулеметами, ружьями ПТР и так далее.

Выслушав план и признав его достаточно разумным, Саша изъявил горячее желание поучаствовать в штурме в рядах основной атакующей группы. Критически осмотрев его, лейтенант Савельев не нашел причин для отказа. В самом деле, рядовой Ли был молод, физически крепок и явно обладал боевым опытом, о чем красноречиво говорила его медаль. К тому же в Москве Сашу вооружили автоматом ППС, гораздо более удобным и ухватистым, чем прежний ППШ.

А вот адъютанту командира дивизии в той же просьбе было категорически отказано.

– Нет! Нет! И ещё раз – нет! – хлопнул ладонью по столу Панкратов. – С меня и так полковник голову снимет, за преждевременное донесение о взятии дома! Не надо усугублять…

– Зря, – вполголоса посетовал Саша, проводив взглядом печально удалявшегося лейтенанта. – Парень-то, похоже, боевой.

– Ага, – незамедлительно откликнулся один из солдат. – Беда только, что сын комдива.

– Чего?! – удивленно воззрился на собеседника Саша.

– А ты не знал? Тю! Так я тебе расскажу. Кучеренко Николай Николаевич. На войну пошел добровольцем. Отец его особо не балует, так хоть мы стараемся беречь. А ведь мог бы, наверное, в тылу где-нибудь пристроить. Но не стал.

Эта история отчего-то глубоко взволновала Сашу. С одной стороны, можно понять командира, не желавшего заводить любимчиков и отличать кого-то особо, но как понять отца? Неизвестно. Пусть каждый решает для себя сам.

Штурм же дома остался у него в памяти какими-то разрозненными фрагментами. Слишком быстро всё протекало. После взрыва стены штурмовая группа сквозь клубы дыма и не успевшей осесть кирпичной пыли по броне самоходки с ревом врывается на второй этаж. Внутри тоже не видно ни зги. Вот из облака пыли выскакивает задыхающийся от кашля дюжий эсэсовец с угловатым МП-40. Саша успевает первым срезать его короткой очередью. Голову второго немца сноровисто развалил остро заточенной малой саперной лопаткой мчавшийся рядом лейтенант Савельев. Да так, что даже видавшего виды Сашу поневоле замутило. Помещение заполнилось треском выстрелов, руганью, стонами и тяжелым дыханием сражавшихся людей. Тут всё решал темп. Очистив одну комнату, бросали в дверной проем следующей пару гранат и после взрывов врывались туда.

Парадную лестницу держали под прицелом пулемета МГ сразу несколько немцев. Их буквально изрешетили пулями. Вообще пленных старались не брать. Слишком солоно обошелся нашим бойцам этот дом. Да и оборонялись там не простые пехотинцы, а головорезы из охранной дивизии СС, что говорит само за себя. Освободив путь, Савельев подал условный сигнал: «Ворвался»! – и снизу тотчас загрохотали сапоги группы закрепления. Вместе с бойцами лейтенанта подкрепление не мешкая устремилось на третий этаж. Важно было не дать немцам опомниться и закрепиться ещё и там. Но на сей раз сопротивление остатков вражеского гарнизона подавили быстро. Теперь полковник Кучеренко с полным основанием мог докладывать в штаб армии о захвате не полутора, а целых двух домов!

Вплоть до освобождения города, случившегося 15 апреля, Саша успел принять участие ещё в нескольких подобных атаках. А потом его отозвали в Москву.

– Ну что, побывал в родной дивизии? – первым делом встретил подопечного вопросом Лев Лукич. – Нашел кого-нибудь из знакомых?

– Увы, нет.

– Понял теперь, что недаром древние говорили о невозможности дважды войти в одну и ту же реку?

– Похоже, да.

– То-то же. А ты не верил старику. Эх, Саша, никогда не возвращайся в те места, в которых был счастлив когда-то. Иначе тебя грозит постичь горькое разочарование. Но оставим философию в покое. Мне тут, между прочим, из-за твоей командировочки легкая нахлобучка влетела!

– От кого? – обомлел Саша.

– Не догадываешься, что ли? От наших бравых союзничков! – с довольным смешком потер руки Лев Лукич. – По какому, мол, праву понапрасну рискуете жизнью нашего агента?! А я на это им и ответил. Пускай, говорю, на настоящую войну посмотрит, а не на охотничье сафари под кокосовыми пальмами!

– Там тоже воюют, – насупившись, пробормотал Саша.

– Да знаю я! Везде люди гибнут. И каждого жалко. Вот только, если на Тихом океане в день погибают десятки, то у нас – тысячи! Масштаб, извините, несопоставим.

– И что союзники?

– Да ничего. Понимают, что сейчас, после поворота в войне, мы и без второго фронта на них покрикивать можем. Но гусей и правда дразнить не стоит. Возвращайтесь-ка вы, молодой человек, к себе, в Читу!

– Кстати, а ведь полковник Кучеренко так до конца войны и не дожил, – после небольшой паузы, добавил дядя Саша. – Погиб 30 марта 1945 года на наблюдательном пункте дивизии в результате вражеского артобстрела. Причем вместе с сыном. Это я потом у писателя Симонова вычитал, в его «Разных днях войны». И вот теперь меня мучает один трудноразрешимый вопрос. Ведь если бы полковник пристроил своего сына на теплое местечко где-нибудь в тылу, то, вполне возможно, тот бы остался жив. Но, с другой стороны, могли ли поступить подобным образом патриотически настроенные люди той поры? Такие, как Николай Пантелеймонович Кучеренко, для которого понятие «честь мундира» являлось отнюдь не пустым звуком.

И вот сейчас, оценивая хронику событий 1941–1945 годов на Дальнем Востоке, невольно не можешь отделаться от мысли о её кажущейся незначительности. Оно и понятно. Страна жила реалиями большой войны, абсолютно не интересуясь новостями, приходившими из глухого тыла. Зато там, напротив, любое, даже самое мелкое, происшествие принимало порой размеры целой сенсации. Случались, впрочем, и весьма серьезные инциденты.

К примеру, в начале мая 1944 года во Владивосток прибыл пароход «Ола». На его борту находились девять моряков с другого советского парохода «Павлин Виноградов», после почти недельного дрейфа в спасательной шлюпке подобранных у побережья Алеутских островов. Обстоятельства гибели их судна оказались настолько запутанными, что Лев Лукич специальной директивой из Москвы распорядился привлечь к расследованию и Сашу. Он же теперь выступал в роли своеобразного передаточного звена между нашим и союзным командованием, выполняя, таким образом, и поручение майора Симона Хендрика Спора. В первом своем рапорте, незамедлительно переданном по инстанции, Саша подробно изложил все полученные им в Маньчжурии сведения о лагере союзных военнопленных в Мукдене. Сейчас же пришла пора коснуться и странной гибели «Павлина Виноградова». Согласно показаниям выживших всё произошло следующим образом.

Пароход «Павлин Виноградов» (бывший голландский «Тиба») 15 апреля вышел из Ванкувера во Владивосток с грузом ацетона в бочках. Через восемь дней, около 17 часов, при подходе к проливу Унимак, отделяющему Берингово море от Тихого океана, в кормовой части раздался сильный взрыв, сорвавший крышки люков трюмов и твиндеков. Тотчас сдетонировал ацетон, и пламя охватило корму парохода. Оценив безнадежность обстановки, капитан «Павлина Виноградова» Фома Филиппович Дроздов отдал приказ покинуть судно. Всего на воду удалось спустить одну шлюпку и плот. Затем полыхавший пароход стремительно ушел под воду. В живых из сорока двух моряков остались только двадцать девять. В том числе пятеро сильно обожженных горевшим ацетоном. В первую же ночь они умерли.

Остальные решили идти под парусом к острову Унимак, до которого оставалось ещё не менее ста миль. Но их планам серьезно помешала разразившаяся непогода. В одну из ночей сорвало плавучий якорь, а штормовые волны то и дело заливали шлюпку. От голода, холода и жажды погибли ещё пятнадцать человек. Наконец на шестые сутки перед измученными людьми открылся незнакомый скалистый берег. Однако они уже были настолько обессилены, что просто не могли взяться за весла. На счастье потерпевших, шлюпку вовремя заметили с шедшего во Владивосток советского парохода «Ола». Он и поднял на борт оставшихся в живых.

– Что, Саша, небось не догадываешься, почему я распорядился подключить тебя к этому делу? – спросил Лев Лукич, во время очередного своего визита на Дальний Восток.

– Да, честно признаться, нет. Трагедия, конечно, ужасная, но я-то здесь при чем?

– Сейчас растолкую. Согласись, катастрофа «Павлина Виноградова» выглядит довольно загадочно. На несчастный случай или торпедную атаку подводной лодки не похоже. Зато очень и очень смахивает на тщательно спланированную диверсию, путем подрыва горючего груза при помощи взрывного устройства с часовым механизмом. Говорю столь уверенно потому, что мы и сами подобными вещами занимались. Ещё в годы войны в Испании в портах Норвегии действовала наша агентурная сеть, состоявшая из польских эмигрантов. Возглавлял её немецкий антифашист Эрнст Волльвебер. В задачу его подчиненных входила организация диверсий на судах, перевозивших стратегические материалы для режима Франко. Примером одной успешной такой акции служит гибель парохода «Стефан Баторий». До цели он так и не дошел, затонув в Северном море из-за пожара, вызванного заложенной в трюме миной.

Судя по всему, похожая история случилась и с «Павлином Виноградовым». Вот ты в своем очередном донесении и напишешь, что так, мол, и так, русские подозревают наличие японских диверсантов в порту Ванкувера. А уж голландцы, будь уверен, передадут полученную от тебя информацию и англичанам, и американцам. Ведь они даже о вашем рейде в Саумлаки самого генерала Макартура в известность поставили!

– Да знаю, – махнул рукой Саша. – Капитан Генерального штаба Хендрик Йоханнес де Фриз рапорт писал. Он же, кстати говоря, и непосредственное отношение к операции имел. А именно – составлял аналитическую записку с данными о расположенном к югу от Саумлаки острове Маткуса. Ещё 27 мая 1942 года. Боже! Теперь это, кажется, было так давно. Да и де Фриз уже не капитан, а майор. А то и подполковник. Летит, однако, времечко!

– Н-да, – подумав о чем-то своем, по-стариковски прокряхтел Лев Лукич. – Но, как говорится, помирать собрался, а рожь сей! Так и ты, Саша. Пиши рапорт, пиши.

Саша, впрочем, так никогда и не узнал, а Лев Лукич не стал заострять его внимание, что на восточном побережье США существовала не только гипотетическая японская, но и вполне реальная наша агентурная сеть. Создал её в конце двадцатых – начале тридцатых годов, на случай возможной войны с Японией, один из столпов советской разведки тех лет Леонид (Наум) Исаакович Эйтингон. По его рекомендации, ГПУ помогло осесть в Сан-Франциско (и открыть собственный бизнес) двум польским евреям. События, однако, пошли по несколько иному сценарию. Япония предпочла напасть на США, а не на СССР и, следовательно, нужда во взрывах японских судов отпала. Агентов временно оставили в покое. Но отнюдь не забыли!

Уже в годы войны на них вышли резиденты советской разведки в Америке Григорий Хейфец и Елизавета Зарубина. И совсем по другому поводу. Жена одного из внедренных Эйтингоном агентов – зубного врача, проходившего под кодовой кличкой «Шахматист», оказалась вхожа в семью создателя американской атомной бомбы Роберта Оппенгеймера. Ну, дальше вы и сами прекрасно всё поняли. Вот какие интересные выверты делает иногда судьба!

Ещё один рапорт Саша отправил майору Спору в связи со следующим происшествием. 12 июня 1944 года советское воздушное пространство пересёк преследуемый японскими истребителями американский патрульный самолет палубного базирования «Локхид PV–I Вентура». По тревоге были срочно подняты наши И-16 из дислоцировавшейся на Камчатке 128-й смешанной авиадивизии. Они отогнали непрошеных гостей и проводили тех восвояси, а американца принудили к посадке на свой аэродром. Во избежание международных осложнений экипаж «Вентуры» сразу интернировали. Вот Саше, по предложению Льва Лукича, и поручили оповестить союзников, что летчики живы, здоровы и в скором времени без излишнего шума будут переправлены на родину через Иран. К рапорту прилагались и результаты американской бомбардировки северных островов Курильской гряды.

Но, разумеется, подобная бумажная работа никак не могла устроить деятельную Сашину натуру. Он до смерти устал протирать штаны за письменным столом, составляя бумаги на нидерландском языке, ставшем фактически его вторым родным. Если не первым! Конечно, подобные настроения не мог не учитывать Лев Лукич. И вскоре для Саши нашлось задание погорячее!

– Ты о положении в Китае что знаешь? – огорошил Сашу неожиданным вопросом Лев Лукич, внезапно появившийся в штабе Забайкальского фронта.

– Ну, он воюет с Японией.

– Исчерпывающий ответ!

– Причем очень давно.

– Правильно. Если брать в расчет непрерывные боевые действия, то с тридцать седьмого года, а если вспомнить захват Маньчжурии – то ещё раньше. Ну а возглавляет Китай кто?

– Чан Кайши!

– И здесь верно. Генералиссимус Чан Кайши. Первоначально считался у нас наследником Сунь Ятсена, а потом – «изменником революции» и «фашистской собакой». Но политика превыше эмоций. После начала Японо-китайской войны Советский Союз принялся активно помогать режиму Чан Кайши оружием, чтобы японцы поглубже завязли в Китае и забыли о своих агрессивных планах в отношении Приморья. Были у генералиссимуса и наши военные советники. Из наиболее известных назову генералов Чуйкова, Черепанова и предателя и подонка Власова. Однако после нападения Германии на СССР помощь эту пришлось свернуть. Опять же из-за подписанного в сорок первом году «Пакта о ненападении» с Японией. Зато после Пёрл-Харбора и начала войны в Юго-Восточной Азии всемерную помощь Китаю стали стремительно наращивать союзники. С той же примерно целью. Распылить внимание Японии на многих фронтах и облегчить тем самым своё положение.

Проблема Чан Кайши заключатся в том, что он контролирует далеко не всю территорию страны. Есть ещё так называемые милитаристы. А именно – полунезависимые военные вожди, имеющие собственные армии и держащие в своем подчинении целые провинции. Есть наконец и пресловутый «Особый район». Там оперируют военные силы Китайской коммунистической партии во главе с товарищем Мао Цзэдуном. Ему тоже оказывает помощь Союз. В Яньани, столице «Особого района», постоянно действует наше представительство. Правда, официально оно сначала представляло Коминтерн, а сейчас работает по линии ТАСС. Сменило вывеску, так сказать.

Возглавляет представительство Власов Петр Парфенович, иногда выступающий под псевдонимом Владимиров. Ещё там числятся хирург Орлов Андрей Яковлевич и радист Риммар Николай Николаевич. И вот поступают от товарищей весьма тревожные донесения. Якобы Мао Цзэдун, невзирая на все пламенные заверения, с японцами никак не воюет да и вообще всё больше и больше склоняется в сторону союзников. Особенно это заметно на фоне последних военных неудач Чан Кайши. Резон товарища Мао прост. Он готов предоставить в распоряжение американцев свою Красную армию, если те начнут снабжать оружием и боеприпасами его, а не генералиссимуса. Со дня на день в «Особом районе» ждут открытия союзнической военной миссии. Слетаются туда и всевозможные корреспонденты. Под эту марку тебе, Саша, вместе с журналистом ТАСС Проценко надлежит отправиться в Яньань и на месте разобраться в том, что там происходит. Ну и заодно оценить боеспособность китайской Красной армии. Желательно – в боевых условиях…

Первое, что бросилось в глаза Саше, когда самолет из Чунцина в двадцатых числах июля совершил посадку на аэродроме Яньани, – это два ярких цвета. Пронзительно-голубое небо и пыльная желтая земля. Холмы во всей округе состояли из плодороднейшего лесса. В них же, кстати говоря, находилось и множество рукотворных пещер, в которых вперемешку с местным населением жили военные и партийные работники, вместе со своими семьями. Сам же городок Яньань был практически полностью разрушен ещё в тысяча девятьсот сороковом году, в результате налета японской авиации.

Другой, не менее примечательной особенностью «района» являлся типичный китайский запах, состоявший из сногсшибательной смеси ароматов чеснока, перекаленного растительного масла и жгучего стручкового перца. Ну и однотипная одежда, разумеется. Практически все встретившиеся Саше китайцы щеголяли в кепи, синих хлопчатобумажных куртках, называющихся даньи, и веревочных тапочках. Исключение составляли лишь некоторые военные, носившие более привычные ботинки с обмотками. Самым излюбленным (и, по-видимому, элитным) оружием здесь, похоже, считался автоматический пистолет маузер. Других образцов Саша, по крайней мере, не встречал.

Советские представители обитали в стоявшем на отшибе домике, сложенном из серого кирпича. Рядом располагалась небольшая кухня, а запасная радиостанция и бочки с бензином для генератора находились выше по склону – в традиционной для здешних краев пещере. Хозяева встретили вновьприбывших радушно. Сразу же накрыли на стол, что называется, «чем бог послал». Узнав о цели визита Саши, глава местного представительства Власов лишь усмехнулся и невесело покачал головой.

– Союзники пока ещё не прилетели. Но ждут их здесь с очень большим нетерпением, имея в виду выцыганить побольше оружия. У руководства местной компартии отчего-то сложилось мнение, что Советский Союз будет серьезно обескровлен после войны с Германией, а значит, ставку надо делать на Америку. Но и штатовцы тоже ведь не дураки. С Чан Кайши у них давние и прочные связи, а вот Мао Цзэдун – фигура пока непонятная. Да и к тому же пугающая «страшной коммунистической идеологией». Тут есть над чем серьезно подумать.

Что же касается боеспособности частей 8-й Народно-революционной армии… Жаль, поздновато вы приехали, а то бы попали на очень серьезную операцию. В апреле месяце весь личный состав элитнейших 1-й и 359-й бригад был экстренно переброшен на уничтожение плантаций опийного мака. К приезду иностранных журналистов готовились!

– Чего?

– Да-да! А вы разве не знали, что в «Особом районе» активно культивируется и производится опиум? Э-э-э, наивные. Деньги – они ведь не пахнут! Причем торговля опиумом идет не только с местным населением и соседними провинциями, контролируемыми как Гоминьданом, так и различными милитаристами, но и с японским оккупационным командованием! Тут целое джентльменское соглашение действует. «Мы не трогаем вас, а вы не мешаете жить нам». Вот тебе и единый «антияпонский фронт»! Но в глазах англичан, да американцев, опиум – это не комильфо. Вот и приходится солдатам уничтожать недавно посеянное. На какие жертвы идем ради союзников!

Ещё одно воинское подразделение целиком задействовано на уничтожении прежних антигоминьдановских лозунгов. Ими тут буквально все стены были исписаны. Вот и кинулись счищать старые типа: «Чан должен умереть!», «Долой Гоминьдан!» и писать новые – «Крепить единый антияпонский фронт!», «Сотрудничать с главнокомандующим Чан Кайши до полной победы!», «Да здравствует союз КПК и Гоминьдана!». А то союзники могут не понять. Вот и все боевые действия.

А если серьезно, то в Китае реально воюет с Японией только чунцинское правительство Чан Кайши. Да, плохо, бездарно, но воюет. Основной проблемой китайской армии является техническая отсталость и тотальная продажность высшего генералитета. Ещё много сил Чан Кайши вынужден выделять для борьбы с ненадежными милитаристами и блокады «Особого района». Вот и бьют двадцать японских дивизий триста девять китайских. А в Яньани этому только радуются. Тут любое поражение Чан Кайши воспринимается как праздник. Что в принципе логично. Сразу повышаются шансы в борьбе за верховную власть в стране. Оттого и копит Мао Цзэдун силы для предстоящей гражданской войны, не желая распылять их в стычках с японцами.

Последнее крупное столкновение с оккупантами у 8-й НРА состоялось ещё в сороковом году. И всё. С тех пор – только мелкие партизанские вылазки. Да и то преимущественно на бумаге. Уж что-что, а отчеты в «Особом районе» составлять умеют! Я сам осенью сорок второго ездил с инспекцией на фронт и видел всё вышеперечисленное собственными глазами. Везде, буквально везде, китайская Красная армия мирно уживалась с японцами! Да и теперь, думаю, мало что изменилось. Если добьетесь разрешения отправиться в войска, то сами убедитесь в моей правоте…

После столь проникновенной речи гостям явно требовалось время, чтобы прийти в себя. Заметив это, хирург Орлов предложил на днях осмотреть центральный госпиталь в Бэйяньшуне, бывший его тайной гордостью. И неслучайно. За время пребывания в «Особом районе» им была построена новая операционная, проведена решительная борьба с антисанитарией, подготовлены местные кадры врачей и медсестер. Помимо Орлова в госпитале работали и другие доктора, явно некитайского происхождения. Один из них сразу привлек внимание Саши своим нетипичным лицом. И, как выяснилось, не зря! Доктор Би Мейтис был сыном малайца и китаянки. Сразу вспомнилось время службы в голландской колониальной армии. Там таких типажей было предостаточно! Сам же Би Мейтис обладал поистине боевой биографией. Сражался ещё в Испании, на стороне республиканцев и помимо китайского в совершенстве владел немецким и английским языками, что заметно облегчало общение.

После посещения госпиталя, Саше удалось осмотреть несколько небольших кустарных мастерских, всё ещё работавших в городских развалинах. Особенно по вполне понятным причинам его заинтересовал процесс отливки корпусов для самодельных мин и ручных гранат. Толпа китайцев в соломенных шляпах прямо на открытом воздухе быстро-быстро подставляла готовые формы под струйку расплавленного металла, льющуюся из огромного чана, стоявшего на очаге. «Ловко! – про себя усмехнулся Саша. – А доведется ли использовать эти гранаты в реальном бою? Или опять всё ограничится обычной демагогией?»

Первые представители союзников прилетели в Яньань 22 июля 1944 года. При этом, правда, не обошлось без некоторого конфуза. Во время посадки самолет «Дуглас» DC-3 выкатился за пределы дорожки, помял кабину пилота и повредил один из пропеллеров. «Ещё один минус, для местного аэродрома, – не без тайного удовлетворения отметил Саша. – Уж если пассажирский “Дуглас” испытывает такие проблемы, то “летающая крепость” и подавно здесь все сметет!» Из толпы встречающих была экстренно сформирована «спасательная команда», которая и вытолкала самолет обратно на импровизированную взлетно-посадочную полосу.

Всего наблюдателей оказалось девять человек. О союзниках, однако, говорить было бы слишком преждевременно, поскольку все они, равно как и прибывшая 7 августа вторая группа, являлись представителями армии США. Ну и разведки, само собой. Но это, естественно, не афишировалось. Возглавлял миссию полковник Дэвид Баррет. Из гражданских лиц его сопровождал второй секретарь посольства США в Чунцине Джон Сервис, отличавшийся наибольшей энергией. При любых разговорах с Мао Цзэдуном и другими лидерами китайской компартии, американцы неизменно подчеркивали, что их интересуют только военные вопросы. С этой целью они и напросились инспектировать 359-ю бригаду 8-й НРА.

Сама поездка состоялась 24 августа. Штаб бригады квартировал в Наньниване. Представителей «союзной миссии» доставили туда на автомобиле. Особенно американцев интересовало вооружение бойцов, в частности – знаменитые минометы калибром 150 миллиметров. Первым их производство наладил при Мукденском арсенале знаменитый милитарист Чжан Цзолинь, даже опередив в чём-то просвещенные западные страны. Но больше 8-я народно-революционная армия ничем похвастаться не могла. Ведь там даже простой «маузер» считался пределом мечтаний! И если американцы весьма невысоко оценивали армию Чан Кайши, с её танками и самолетами, то чего уж тогда говорить о воинстве Мао Цзэдуна!

Баррета и компанию, кстати, практически везде сопровождали толпы иностранных журналистов. Улучив момент, один из них – молодой голландец Виссер, отвел Сашу в сторону и украдкой шепнул ему на ухо условное слово. Наш герой даже не сразу понял, что слышит пароль для связи, в свое время придуманный капитаном Спором. Назвав отзыв, Саша вопросительно посмотрел на посланца из далекой Австралии.

– Здравствуйте, Тан Ли. Меня, как вы, наверное, знаете, зовут Виссер. Ян Виссер.

– Очень приятно.

– Мне тоже. Хочу передать вам привет от подполковника Спора.

– Уже подполковника?

– Да. А что вас так удивляет?

– Да, ничего. Растем, однако!

– А то! Ладно. Теперь, к делу. Господин подполковник просил вас вкратце повторить содержание ваших последних донесений. Ну, чтобы убедиться, составляете ли вы их сами или за вас это делают русские.

– Понятно. В своем последнем рапорте, я писал о судьбе интернированного экипажа, приземлившегося на Камчатке американского патрульного самолета ВМФ «Локхид PV–I Вентура», а также о результатах бомбардировки им Курильских островов. А до этого сообщал о возможном наличии японской диверсионной сети в порту Ванкувера и о лагере наших военнопленных в Мукдене.

– Все сходится!

– Ну, разумеется! Хотя, с другой стороны, меня же и послали работать в полном контакте с русской разведкой. Какую информацию они захотят дать – такую я и передаю.

– Не спорю. А сюда вас каким ветром занесло?

– Таким же, каким и вас! Неужели русские, по своим каналам, ничего не сообщили? В первую очередь, конечно, показать, что работаю я безо всякого принуждения и в любой момент могу вернуться обратно. При вашем, например, посредничестве. Или полковника Баррета. Но такого приказа я пока не получал. Ну и заодно оценить реальную боеспособность частей китайской Красной армии. Этот вопрос не только Америку, но и Россию очень интересует!

– И каковы успехи? Я, разумеется, имею в виду не участие в этой показухе в штабе 359-й бригады.

– Дело, похоже, сдвинулось с мертвой точки. Наконец получено разрешение на мою поездку в войска, непосредственно участвующие в боевых действиях. И запомните, Ян. Здесь я выступаю в роли представителя Советского Союза и уроженца их Дальнего Востока. Такую легенду придумали для меня в Чите. Так что не выдайте меня ненароком!

– Не беспокойтесь! Я всё прекрасно понимаю. А отчет о вашем визите на фронт желательно составить и для нашей службы. И передать его, безо всяких посредников, непосредственно мне. Сможете это устроить?

– Без проблем…

Саша и впрямь в скором времени отправился в передовые части 8-й НРА. Ещё в Яньани его соответствующим образом переодели в кепи, синий френч и, в который уж раз, ботинки с обмотками. Довершал столь колоритный облик маузер в деревянной кобуре и две самодельные ручные гранаты, подвешенные у пояса. Вообще, если честно признаться, то сейчас, Саша испытывал довольно странные чувства. Впервые в жизни его окружало столько китайцев. В РККА, невзирая на многонациональный состав, основной движущей силой были русские. В KNIL тоже командные и офицерские кадры состояли преимущественно из европейцев, а рядовые и сержанты набирались из местного населения. И там, и там китайцы если и присутствовали, то в единичном количестве. А здесь их было не перечесть! Вот только и воевать пришлось тоже против китайцев.

9 сентября 1944 года 8-я народно-революционная армия, воспользовавшись ослаблением центрального правительства Чан Кайши, резко усилила нажим на войска губернатора соседней провинции Шаньси местного милитариста Янь Сишаня. Делалось это с целью захвата новых территорий и дальнейшего распространения влияния компартии. Да и к тому же военная верхушка КПК слишком хорошо помнила результаты первого вторжения на территорию Шаньси, предпринятого в феврале 1936 года. Тогда, невзирая на общую неудачу, удалось захватить свыше полумиллиона серебряных долларов и другие богатые трофеи. А значит, у Янь Сишаня явно было чем поживиться! Тем более что он согласно последним сведениям додумался собрать с провинции налог аж на тридцать два года вперед! Вот какие ловкие ребята правили тогда Китаем!

Тем не менее Чан Кайши был вынужден считаться с Янь Сишанем и, чтобы тот не переметнулся к японцам, даже произвел его в маршалы и назначил командующим военным районом. Но это не особенно усилило шаньсийскую армию, насчитывавшую всего около семидесяти тысяч человек. Гораздо более существенной являлась постоянная поддержка со стороны войск Гоминьдана. Однако сейчас, в свете последних событий, внимание Чан Кайши всецело переключилось на ликвидацию последствий нового японского наступления, чем не преминули воспользоваться коммунисты.

Боевые действия, впрочем, велись достаточно вяло. Обе стороны старались практиковать усвоенную ещё от германских инструкторов так называемую тактику блокгаузов. Применялась она немцами и на Восточном фронте, получив там, правда, наименование «ежа». Суть данного изобретения заключалась в следующем. Из порядков наступающей танковой дивизии выделялся подвижный сводный отряд, как правило, состоявший из нескольких танков, противотанковых и зенитных орудий и группы прикрытия. Он выбрасывался вперед с целью вклинивания в оборону противника и захвата и удержания шоссейных развязок, предмостных укреплений, господствующих высот и тому подобных стратегических объектов. Особенно часто это приносило успех во время недоброй памяти блицкрига сорок первого года. На фактически не механизированном китайском фронте подобная тактика не могла не претерпеть существенных изменений. Получив местное название «тактики шелковичного червя», она сводилась к медленному наступлению с последующим укреплением захваченных территорий. На дорогах и в населенных пунктах в пределах видимости создавались блокгаузы и опорные пункты. Даже не встречая сопротивления, наступающие через каждые два километра окапывались.

Естественно, при подобном стиле ведения войны (и практически полном отсутствии артиллерии) большое значение имел численный перевес. Сейчас он был на стороне коммунистов. Соединения Янь Сишаня, огрызаясь винтовочным огнем, очищали пограничные уезды, стягивая все силы для обороны столицы провинции – города Тайюань. В конечном итоге маршалу удалось удержать его в своих руках. Да и китайская Красная армия не осталась внакладе. Значительно расширив территорию «Особого района», она остановилась на захваченных рубежах.

От этой операции в памяти Саши осталось лишь продвижение походным порядком в клубах мелкой лессовой пыли да редкие перестрелки с невидимым противником. Лишь один раз в окрестностях какого-то поселка наступление передовых частей застопорилось из-за плотного огня искусно замаскированного пулемета. Тряхнув стариной, Саша, пользуясь складками местности, подполз поближе к укреплению, оказавшемуся обычным куполообразным дзотом, сооруженным из земли и дерева, и, подпалив фитиль, швырнул гранату в амбразуру. Громыхнул взрыв, и пулемет тотчас осекся.

В целом же Саша остался очень разочарован. Даже на фоне последних, отнюдь не глобальных операций KNIL, подобная война выглядела просто какой-то мышиной возней. Да и велась она не против японцев, а против своих же соотечественников. Вот тебе и борьба с оккупантами! Кстати, уже после возвращения в Яньань Саша услышал от Власова новый план по ведению войны с Японией, придуманный товарищем Мао. В нем, правда, предусматривалось и участие Советского Союза. Так вот. По замыслу председателя КПК, раз СССР понес серьезные потери в войне против Германии, то китайская компартия готова предоставить в распоряжение советских Вооруженных сил около десяти тысяч подготовленных командиров. Они, разумеется, будут способны возглавить новую армию, сформированную на дальневосточных рубежах. Именно так, а не иначе! Зачем рисковать своими бойцами, когда в России есть готовое пушечное мясо?! Такого явного цинизма даже союзники себе не позволяли. Да, речь шла о предоставлении аэродромов на Камчатке, но никак не о живой силе.

Голландцы вообще откровенно не желали вступления СССР в войну на Тихом океане. Согласно их теоретику Крозе нашей стране следовало всецело сосредоточиться на восстановлении огромных разрушений, принесенных вторжением германских войск. Действительность, впрочем, всё расставила по своим местам.

– Дядя Саша, а как же вы выпутались из столь щекотливого положения?

– Какого именно? – живо откликнулся седовласый собеседник.

– Ну, на предложение голландцев написать для них отчет напрямую. То есть без контроля наших соответствующих органов.

– А ты думаешь такой вариант заранее в Москве не просчитывался? Наивный! Лев Лукич сразу предположил, что раз в деле замешаны союзники, то прямой контакт с их представителем исключить нельзя. И дал мне соответствующую санкцию на самостоятельную работу. В конечном итоге я составил для Виссера полностью правдивый рапорт, в котором весьма невысоко оценил боеспособность частей 8-й народно-революционной армии. Подобный вывод не только на все сто процентов соответствовал истине, но и был очень выгоден для внешней политики Советского Союза. Американцы и их союзники, убедившись в слабости вооруженных сил компартии, резко свернули с ней сотрудничество. И вновь толкнули, таким образом, товарища Мао под крыло товарища Сталина.

Ян Виссер высоко оценил донесение Саши, написанное после возвращения из поездки на фронт.

– В принципе мы что-то подобное и предполагали, – сказал он во время одной из их следующих встреч. – Послушайте, Ли. У меня возникло к вам ещё вот какое поручение. От китайцев, регулярно прибывающих в подразделение лейтенанта тер зее 2 Брондгеста, стали поступать тревожные сведения…

– Погодите, – перебил журналиста Саша. – Брондгест – знакомая вроде фамилия, но конкретно припомнить не могу. Чем он знаменит?

– О! – усмехнулся Виссер. – Это целая история! Каролюс Альфонсо Мария Брондгест. Уроженец Гааги. Ещё в двадцатых годах нашего века ходил на торговых судах в Китай, и так ему понравилась эта страна, что он решил остаться здесь навсегда. Поселился в Пекине и устроился работать в английскую электрическую компанию. К делу это, конечно, не относится, но отличился Брондгест ещё и тем, что жен своих менял, ну, буквально, как перчатки! Первую свою супругу – голландку, разумеется, оставил в Нидерландах. Затем уже здесь, в Китае, женился на немке. От неё прижил сына и дочь, развелся. Жена вместе с детьми перебралась в Нидерландскую Индию, а отнюдь не угомонившийся Брондгест опять надумал связать себя узами брака. На сей раз сошелся с русской, родили сына, но и тут «любовная лодка» дала трещину. Третья жена тоже уезжает в Батавию, а ничуть не унывающий Брондгест остается в Китае. Такая получается своеобразная предтеча «Единой Европы»!

Но тут начинается война на Тихом океане, и этот, несколько опереточный персонаж, неожиданно становится настоящим героем. 8 декабря 1941 года японцы оккупируют Пекин, и Брондгест, наряду с другими иностранцами помещённый под домашний арест, решает бежать из тщательно охраняемого города, чтобы добраться до голландских владений в Индонезии. Вместе со своим французским коллегой по работе и при постоянной помощи китайских партизан, он за восемь месяцев проделывает невероятный по сложности путь в три тысячи шестьсот километров! Причем без малого тысячу беглецы отмахали пешком, а остальное – в седле, на поезде и попутных грузовиках. И всё это смог проделать человек, которому уже стукнуло пятьдесят пять лет! Далеко не мальчик.

Наконец 3 октября 1942 года Брондгест прибыл в нидерландскую миссию в Чунцине – столице генералиссимуса Чан Кайши. И только здесь он узнал, что Нидерландская Индия, за время его скитаний по Китаю, тоже захвачена японцами. Предстояло снова отправляться в дорогу. Из Чунцина Брондгест перебрался в Коломбо, в ставку вице-адмирала Конрада Хелфрича – командующего «Нидерландскими вооруженными силами на Востоке». Там его экстренно произвели во флотские лейтенанты специальной службы, а потом предложили ответственную должность в только что созданном «Корпусе Инсулинда». В его задачу входила подготовка китайцев, навербованных нашей миссией в Чунцине. Все они являлись уроженцами Нидерландской Индии, затем, в силу различных причин, переехавшими в материковый Китай. И, соответственно, хорошо знали голландский язык, местные обычаи и могли быть использованы в специальных операциях.

Так вот. И от подчиненных Брондгеста, и из других источников неоднократно поступала информация, будто японцы находятся в постоянном контакте со штабом китайских коммунистических войск. Иначе откуда в таком случае все планы операций армий Чан Кайши, о которых известно руководству КПК, регулярно становятся достоянием противника?

– Подобное предположение отчего-то ничуть меня не удивляет, – согласился Саша. – Особенно после поездки в войска и бесед с рядовыми бойцами. Уж если тылы 8-й и Новой 4-й армий вовсю торгуют с японскими оккупационными властями, то было бы нелепо отрицать наличие иных, более законспирированных связей. В конечном итоге информация – это ведь тоже товар, который неплохо продается и покупается. Впрочем, вряд ли японские агенты находятся непосредственно здесь. В Яньани всё слишком на виду. Много посторонних глаз и ушей. А вот в штабах армий – да, вполне возможно. В любом случае об истинном положении вещей должен быть прекрасно осведомлен Е Цзяньин. Он обрабатывает оперативные сводки и, как говорится, держит руку на пульсе событий.

– Е Цзяньин? – недоверчиво переспросил Виссер. – Я думал, он здесь кем-то вроде пресс-атташе.

– Не совсем так, – улыбнулся Саша. – Е Цзяньин – старый член партии. Года с двадцать четвертого, по-моему. Учился в Москве и Германии. Там же проходил военную стажировку. Вплоть до недавнего времени – начальник штаба 8-й НРА. Сейчас занимается обработкой информации по японским и гоминьдановским армиям. За принадлежность к «коминтерновскому» течению в партии подвергался шельмованию в процессе так называемой компании чжэнфына. Сейчас публично покаялся в своих прежних взглядах и понемногу восстанавливает доверие Мао Цзэдуна.

– Что такое чжэнфын?

– Если официально, то «исправление стилей работы», а по-простому – так обычная партийная чистка. Пользуясь неразберихой военных лет, товарищ Мао повел решительную кампанию по укреплению своей личной власти. Особенно ненавистны ему представители интернациональных взглядов в партии и выдвиженцы Москвы. Такие подвергаются немедленному всенародному осуждению как не желающие исправляться. Наиболее преуспел, в проведении чжэнфына, шеф местной тайной полиции цинбаоцзюй Кан Шэн. Он, кстати говоря, с Е Цзяньином по-прежнему на ножах. И это вполне можно использовать. Ну и другие моменты, разумеется.

– Да. Именно об этом я и хотел вас попросить, Тан Ли. Вы китаец, и, соответственно, вам будет гораздо проще проникнуть в здешние высшие сферы. Мы же для них так и остаемся «заморскими дьяволами». А прояснить ситуацию с японским шпионажем было бы очень желательно.

– Чтобы, как говорят русские, показать союзникам, что и наша секретная служба не лыком шита? – понимающе подмигнул Саша.

– Типа того!

Получив соответствующую директиву из Москвы, Саша постарался устроить встречу наедине с Е Цзяньином. Облегчалось это ещё и тем, что и сам начальник службы информации поневоле тяготел к советской миссии.

– Здравствуйте, товарищ Е! Перед тем как перейти к основной теме нашей беседы, хочу, по секрету, сообщить вам, что представляю здесь несколько иную службу, чем товарищ Сунь Пин. Так же, по-моему, вы называете нашего Петра Парфеновича?

– Товарища Власова? Да. А ведомство ваше, как я начинаю догадываться…

– Разведка, уважаемый. Именно она. Так вот, по линии нашей службы получены мной на днях из Москвы очень интересные документы. Эпохи вашей коминтерновской юности. Не догадываетесь, о чем идет речь? Так я напомню! В свете последних событий, в рядах китайской компартии, очень неосмотрительно было с вашей стороны ставить подпись под столь программными заявлениями Коммунистического интернационала!

– Это ничего не значит! – отшатнулся, внезапно побледневший Е Цзяньин.

– Ой ли? – продолжал давить Саша. – А я слыхал, будто товарищ Мао очень не любит обучавшихся в Москве «эмпириков» и «догматиков». Впрочем, зачем беспокоить самого председателя? Мы вполне можем сообщить обо всем и товарищу Кан Шэну. Уж он-то точно воспримет существование подобных документов просто как манну небесную! Вот и реальный способ поквитаться появится! Особенно в свете всеобщей подозрительности, царящей после приснопамятной кампании чжэнфына. Не верите? Зря. Товарищ Кан Шэн сейчас не в фаворе, а ваши дела, напротив, пошли в гору. Вот он и будет цепляться за любую возможность, чтобы свалить конкурента. Да и повод подходящий уже нашелся.

А не получится у Кан Шэна, так получится у товарища Ван Мина – лидера интернационалистов, многократно оплеванного и преданного всеми. И своими прежними соратниками в том числе. Ему-то зачем щадить вас? Лучше, наоборот, – отомстить! А для этого достаточно лишь намекнуть товарищу Мао, что вы будто бы отреклись от прежних взглядов лишь на словах.

– Сами знаете, что это неправда! – запальчиво крикнул Е Цзяньин. – Там разберутся!

– Не спорю, – картинно поднял руки Саша. – Разобраться-то разберутся, но… потом. А неприятности реальные вы можете получить уже сейчас. Оно вам надо?

Энергично обрабатывая подобным образом старого партийца, наш герой тем не менее испытывал некоторую неловкость. Ну, не годился он для такой работы, и всё тут! А ведь похожие вербовочные мероприятия, основанные на целом ряде косвенных, а не прямых улик, давно числились в арсенале практически всех разведок мира. Вот, к примеру, на чем ловились многие советские дипломаты уже послевоенной поры? Да на сущей ерунде! Если сексуальные утехи, с подсунутой западными спецслужбами женщиной, ещё можно расценивать, как серьезный проступок, то неужели к таковым следует относить и игру в казино, и встречи не с теми людьми, и одалживание денег у иностранцев? А ведь ЦРУ и МИ-5 использовали и не такие приманки. А наши непутевые соотечественники, опасаясь факта широкой огласки, ломались и давали согласие на сотрудничество. И все из-за этого же принципа. Разобраться-то, конечно, разберутся, но кровушки попортят преизрядно. Да ещё и выезд за границу прикроют, и крест на дипломатической карьере поставят!

Так и Е Цзяньин. Вроде бы ни в чем он прямо не виноват, но факт былого активного сотрудничества с Коминтерном, как говорится, налицо. И повернуть его можно в любую сторону. И так и этак. И начальник службы информации не выдержал.

– Что вы хотите? – сдавленно прошептал он.

– Вот это уже деловой разговор! – делано подбодрил свою жертву Саша. – А хотим мы самую малость. Всего-навсего подробно узнать о ваших тайных связях с японским командованием.

– Вам и это известно?

– Само собой! И мы свой хлеб не зря едим!

– Что ж. Любая тайна рано или поздно становится явью. Особенно если в неё посвящено так много человек. Да, вы правы. Контакты с командованием японской армии у нас налажены давно. А если точнее, то со штабом генерала Окамура в Нанкине. С нашей же стороны, были задействованы соответствующие службы Новой 4-й НРА, как известно, оперирующей на стыке провинций Цзянсу и Хубэй. Между её штабом и японцами регулярно курсирует особо доверенный связной. Затем полученная информация кодированными радиограммами передается сюда, в Яньань. Подобным же Макаром, но только в обратном направлении, переправляются и все, интересующие японских военных сведения…

Разумеется, вскрытый Сашей факт тайных сношений руководства КПК с вероятным противником не мог не учитываться нашим Генеральным штабом при составлении собственных планов. Были приняты и ответные меры. В основном – дезинформационного характера. Так, вплоть до августа 1945 года китайские товарищи пребывали в твердой уверенности, что советская армия, в случае объявления войны Японии, непременно ударит в направлении Внутренней Монголии. В реальности же всё вышло чуть-чуть иначе. Да и американцы, несомненно, оповещенные своими голландскими союзниками, стали относиться к компартии совсем по-другому. «Медовый месяц» с коммунистами закончился. По крайней мере, речь о поставках оружия в Яньань больше не шла.

Ну а сам Саша с большим облегчением воспринял известие об окончании своей китайской командировки. Страна предков его откровенно разочаровала. Существует такое понятие, как «голос крови». Но он, по-видимому, пробуждается лишь у тех, кто стремится прикоснуться к своим корням. Саша же, напротив, не стремился. Он был человеком совершенно новой формации, фактически, европейского воспитания, гордившимся своей принадлежностью к «первому в мире государству рабочих и крестьян» – мощной индустриальной державе. Китаю же в этом плане похвастаться было нечем. Некогда великую страну в первой половине двадцатого века буквально рвали на части полчища как внешних, так и внутренних хищников. Тотальная нищета соседствовала с не менее тотальной коррупцией. И если местная интеллигенция ещё находила утешение в памятниках древней литературы, то Саша, лишенный и этого миража, видел одни только недостатки.

Не прибавил оптимизма и поход против «сидящего на заборе» милитариста Янь Сишаня. Бессменного губернатора провинции Шаньси так прозвали ещё с середины двадцатых годов оттого, что он долго не мог решиться, к кому примкнуть – то ли к Фэн Юйсяну, то ли к Чжан Цзолиню. В полном соответствии с древней китайской мудростью «наблюдая с горы, как тигры дерутся в долине». Но какими бы целями ни оправдывалась операция войск КПК против него, по сути дела, это была обычная междоусобица. Соответственно, и полученный за бои против Янь Сишаня нагрудный знак «Командир 8-й НРА» Саша ценил меньше своих остальных наград, хотя и носил аккурат между медалями «За победу над Германией» и «За победу над Японией». Впрочем, в конце сорок четвертого года окончательная победа ещё не наступила. Пускай и явственно замаячила на горизонте. Ускорилась и подготовка к войне на Дальнем Востоке.

Подробности своей китайской командировки Саша докладывал лично Льву Лукичу, в очередной раз нагрянувшему в Читу.

– Молодец! – похвалил тот. – Правильно себя вел. Да и с союзниками не растерялся. Изложи всё в письменном виде. Да побыстрее. Особо, постарайся, не затягивать. Я ведь, Ляксандр, далеко не просто так все дела на западе побросал и к вам явился.

– Очередное задание, наверное, светит?

– Угадал! – притворно всплеснул руками старый чекист. – Именно оно, родимое! Слушай меня внимательно. Через несколько дней в Читу из Маньчжурии приедет представитель японской разведывательной службы полковник Мацуо Такебе. Вообще-то он будет выступать под видом дипломатического курьера с документами на имя некоего Масао Танимото, но мы-то знаем, как обстоит дело в действительности. Такебе будет сопровождать сотрудник русского сектора 2-го отдела Генерального штаба капитан Отани. Тоже, разумеется, под чужой фамилией. 6 октября они сядут здесь на прямой экспресс непосредственно до Москвы. Говорю об этом так уверенно, потому что железнодорожные билеты японцы приобрели заранее в нашем торгпредстве в Токио. Соответственно, официальной целью поездки и Такебе, и Отани будет доставка дипломатической почты в оба конца. Ну и выполнение всевозможных разведывательных поручений попутно. Это подразумевается само собой! Скорее всего, по мере возможности они станут осуществлять наблюдение за грузами стратегического назначения, перевозимыми по Транссибирской магистрали. Ну и за всем остальным, примерно в том же духе. За строительством новых путей, станций и так далее. Вообще поскольку оба едут по дипломатическим документам, то особой пинкертоновщины я от них не ожидаю. Слишком велик риск спровоцировать скандал. А это Японии сейчас совершенно не нужно. В твою же задачу, дорогой товарищ, будет входить демонстративное наружное наблюдение за самими «дипкурьерами». В поезде и в особенности – в Москве. Чтобы они, часом, ничего не натворили. И даже об этом не задумывались. Уяснил?

– Да не совсем. С одной стороны, конечно, задание особой сложности не представляет, а вот с другой… Я, Лев Лукич, честно говоря, не понимаю – где логика? То вы меня на фронт не хотите отпускать, под тем предлогом, что я – китаец. И, значит, буду слишком там выделяться. Хотя с немцами, преспокойно, воюют и казахи, и буряты, и тувинцы, не говоря уже о прочих. А то вдруг посылаете осуществлять наружное наблюдение. И где? Посреди Москвы! Ясно же что на фоне огромной толпы европейцев японцы моментально меня вычислят!

– Правильно! На этом и строится весь расчет! Асов «наружки» у нас и без тебя предостаточно. И они будут подключены к делу, не сомневайся. В твоем же случае, опять подчеркну особо, важно наблюдение именно демонстративное. Разумеется, японцы сразу тебя «срисуют». Тем более что даже азам наружного наблюдения ты в принципе не обучен. И пускай! Заметить-то они заметят, а дальше что? Само твое появление будет выглядеть для «дипкурьеров» абсолютно нелогичным. А мы ещё больше туману подпустим! Чтобы японцы хорошенько головы поломали, кто же ты на самом деле? То ли такой экзотический агент советской контрразведки, то ли представитель гоминьдановского Китая, как и они, пользующийся дипломатической неприкосновенностью. А может, и вовсе посланец некоей третьей стороны! Тут есть над чем поразмыслить. Непонимание же, как известно, рождает неуверенность. Постоянно натыкаясь на тебя, Такебе с Отани, поневоле, занервничают и, возможно, совершат какой-нибудь неверный шаг. Тут есть свой нюанс. Психологический.

– Хорошо, хоть не психиатрический!

– Пошути мне! – улыбаясь, погрозил пальцем Лев Лукич. – Задача в полном объеме ясна?

– Теперь да!

– Ну, так ступай, переодевайся в гражданское. Проездные документы и деньги получишь в штабе фронта. Я распоряжусь…

На перрон железнодорожного вокзала оба японских разведчика прибыли прямо из консульства марионеточного государства Маньчжоу-Го, где они провели первую ночь после приезда в СССР. Сейчас вокруг «дипкурьеров» хлопотали сразу несколько носильщиков, нагруженных довольно объемистыми чемоданами.

– Ого! Целых девять штук! Неужели во всех почта? – быстро пересчитав, чуть слышно спросил Саша у своего старого приятеля Ильина, теперь выступавшего в роли важного проводника международного вагона.

– Нет, – еле заметно, покачал головой тот. – Почта от силы в четырех. В остальных – продукты.

– Какие?

– Самые обычные. Хлеб там, консервы, сахар, вино. Они же думают, что у нас по случаю войны с Германией самый настоящий голод царит. Вот и запасаются в дорогу. Как будто в поезде вагона-ресторана нет!

– Так-то оно так. Однако и цены там кусаются, – со вздохом констатировал Саша.

– Тут уж ничего не поделаешь, – развел руками Ильин. – Как сказал товарищ Сталин: хочешь жить роскошно, в годину бедствий – плати втридорога! Ладно, я побежал. В случае чего – обращайся.

– Лады.

Были ли в поезде другие агенты, переодетый капитан не сообщил, а уточнять Саша не стал. Новое задание, пожалуй, оказалось самым легким, из всех, ранее ему порученных. Ничего сверхъестественного. Ешь, пей да регулярно старайся попасться на глаза кому-нибудь из японских «дипкурьеров». Те, впрочем, поначалу, не обращали на него ровно никакого внимания. С лихвой хватало и своих, сугубо шпионских, дел. На всем протяжении магистрали от Читы до Москвы никто не препятствовал наблюдению за окрестностями. Вышколенные проводники были предельно вежливы и шторок на окнах не задергивали. Но и смотреть оказалось особо не на что. Как видно, предупрежденные заранее товарищи из НКПС, во время прохождения московского экспресса, особо важные эшелоны старались придерживать на запасных путях. Лишь на перегоне Красноярск – Омск, «визуальной добычей» восприявших духом японцев стали три состава, груженных самолетами. Два – с отечественными машинами и один – с американскими, полученными по ленд-лизу.

Чуть веселее было на станциях. В Красноярске во время стоянки полковник Такебе неожиданно сошел с поезда и направился в город. Саша, никак не ожидавший подобного маневра, еле успел выскочить следом. По дороге он досадовал на свою оплошность, всё опасаясь, что его подопечный легко заметит неподготовленную слежку и постарается ускользнуть от наблюдения. Однако японец, по-видимому, ничего криминального не замышлял. Дойдя до почтамта, он отправил телеграмму и вернулся обратно. Ну, по пути ещё остановился купить у какой-то бабки, из сидевших на перроне, крынку молока. На агента-связника та никак не тянула!

Да и отправленная в японское посольство в Москве телеграмма ничем не отличалась от самых обыкновенных дорожных весточек. В обязанности Саши отнюдь не входило, потрясая красной книжечкой, врываться на почту и требовать заполненный бланк для проверки. За него это гораздо более тихо и профессионально сделали другие.

– Ну, узнали, что там? – сгорая от нетерпения, поинтересовался у принесшего заказанный стакан чая «проводника» Ильина Саша.

– Обижаете, молодой человек! Конечно, узнали. В телеграмме Такебе известил своих о времени действительного прибытия поезда в Красноярск.

– И всё?!

– Да. Обычная их практика.

Такая же история повторилась в Омске и Кирове. Очевидно, путем создания своеобразных «контрольных точек» японцы высчитывали реальную пропускную способность наших железных дорог. На случай возможной войны, разумеется. Но это ещё цветочки! Были случаи, когда японские агенты, постоянно сменяясь, определяли протяженность перегонов между советскими станциями, считая стыки рельс. Натурально – по стуку колес! Соответственно, сколько стыков – столько и пакетов. А зная их длину, можно легко высчитать и общую протяженность. Работенка адова! Попробуйте сами, во время поездки в поезде, ни есть, ни пить, ни спать, в окна не смотреть, а только считать стук колес о стыки рельс. Надолго ли вас хватит? Но чего не сделаешь ради императора!

В Москву поезд прибыл спустя шесть суток. Как и японцев, Сашу незамедлительно поселили в гостинице «Метрополь». Причем на одном с ними этаже. Пожалуй, здесь впервые ученик Льва Лукича заметил легкое недоумение, проскользнувшее на лице полковника Такебе. Оно ещё больше усилилось, когда переодетый в штатское Александр начал с маниакальной настойчивостью следовать за обоими «дипкурьерами» по всей столице. Задача его облегчалась ещё и тем, что японцы предпочитали передвигаться по городу пешком, лишь в исключительных случаях спускаясь в метро. Впрочем, иногда подопечные разделялись, и тогда Саша, в соответствии с полученными инструкциями, старался не упускать из виду именно полковника, как старшего по званию и, без сомнения, наиболее ценного агента.

Тем не менее помимо откровенного «мозоленья глаз» он узнал и немало интересного, непосредственно для себя. Особенно во время посещения, вслед за Такебе, парка культуры и отдыха имени Горького с размещенной там выставкой трофейного немецкого вооружения. Наиболее впечатлили Сашу колоссальных размеров танки «Королевский тигр» и самоходные установки «Элефант». Или, как их ещё называли наши бойцы – «Фердинанд». В сорок первом, подобных монстров на фронте ещё не было. Разительный контраст с легкими «Виккерс Карден-Ллойд» и «М-3 Стюарт», использовавшимися австралийцами и голландцами в Юго-Восточной Азии!

Зато к просмотренной в Большом театре опере «Князь Игорь» он оказался совершенно равнодушен, чего, разумеется, никак не скажешь о фильме «Зоя Космодемьянская». Как комсомолец и патриот советской родины, Саша искренне сопереживал подвигу отважной девушки и жалел лишь о том, что ему не давали и дальше мстить германским фашистам. Правда, теперь на повестке дня с всё большей очевидностью стояли их японские союзники.

В общей сложности полковник Такебе и капитан Отани пробыли в Москве девять суток. Саша не смог отказать себе в удовольствии прийти на вокзал для того, чтобы в последний раз понервировать основательно загрузившихся в посольстве дипломатической почтой своих «подопечных». И не будь те синтоистами, то наверняка бы с облегчением перекрестились, увидев, что порядком попортивший им жизнь настырный китаец остается на перроне. Чувствовать себя постоянно под наблюдением тоже, скажу вам, совсем не сахар!

Лев Лукич тоже оказался доволен.

– Молодчина, Александр! Славно им нервы помотал! Пусть теперь знают, что мы миндальничать тут с ними не собираемся и за каждым шагом следить станем!

– А не слишком ли все топорно получилось? – усомнился Саша. – Ещё, не ровен час, подумают, что и остальная наша разведка так же грубо работает.

– Ну и что? Это даже к лучшему. Недооценка противника ещё никого до добра не доводила. Особенно сейчас – в преддверии неминуемо предстоящей войны с Японией. Я, кстати говоря, с тобой на Дальний Восток поеду. Там, судя по всему, ещё много чего надлежит сделать. Особенно – по линии нашего ведомства.

Давно Саша не видел Льва Лукича в таком скверном расположении духа.

– Собирайся, – отрывисто приказал он. – Поедем Особый отдел Тихоокеанского флота инспектировать.

И, помолчав, в сердцах добавил:

– Нет, ты посмотри, а! Вот до чего мы дожили! Не зря, ой не зря партия и правительство сурово наказали врагов народа Блюхера, Дерибаса, Западного и иже с ними. Кричали: «Граница на замке!», «Дальний Восток – неприступная крепость!». Морочили нам голову какими-то мифическими «Сунгарийцами» да «Большими корреспондентами»! А на деле один пшик оказался! Разведывательная служба в крае поставлена из рук вон плохо. До шестидесяти семи процентов нашей закордонной агентуры перевербованы японцами. И все делают вид, что так и должно быть! Но это ещё цветочки. В Харбине, на берегу Сунгари, оказывается, есть ресторан, где наиболее ушлые из агентов чуть ли не в открытую предлагают свои услуги нашей и японской разведкам. Некоторые ловкачи умудрялись переходить со стороны на сторону до десяти раз! Рекорд, впрочем, принадлежит известному предателю, фигурировавшему под агентурным номером «306». Тот вообще перевербовывался свыше пятнадцати раз. Наконец терпение у местной контрразведки лопнуло и в сорок втором году, при очередном переходе границы в районе Спасска, изменник был ликвидирован. Это, в свою очередь, обогатило жаргон наших оперативников. Появилось выражение «отправить по маршруту номер триста шесть». Ну, хоть какая-то польза!

Хотя если положить руку на сердце, то подобный плачевный результат здешней закордонной работы был вполне предсказуем. По большей части агентура, используемая дальневосточными товарищами, состояла из китайцев и корейцев, родившихся в Средней Азии и на своей исторической родине никогда прежде не бывавших. Уровень их общего развития тоже оставлял желать лучшего. Отсутствие сколько-нибудь серьезного образования не позволял многим, по прибытии в Корею или Маньчжурию, занимать места выше дворников, прачек и грузчиков. А много ли ценной информации на подобной работе можно собрать?

Да и японские контрразведчики отнюдь не новички. Знают, как надо работать. Они бы, полагаю, и тебя, Саша, вполне могли разоблачить. Пусть и не сразу. Да-да, не смейся. Твое удачное внедрение в голландскую колониальную армию – дело счастливого случая. Нидерландская Индия тогда переживала военную катастрофу и вокруг царила всеобщая неразбериха. Тут уж не до проверок. И все же, твое счастье, что среди выходцев с Амбона, очутившихся в Австралии, не оказалось ни одного, хорошо знавшего то побережье острова, уроженцем которого ты назвался. В противном случае – пиши пропало. Но и тогда за твою судьбу мы были вполне спокойны. Голландцы – это не японцы. Голову тебе, в случае разоблачения, они бы рубить не стали. В прямом смысле. Союзники все-таки. Ну, подержали бы в тюрьме, а потом обменяли на кого-нибудь. Или просто депортировали.

А в Маньчжурии обстановка сейчас спокойная. Японцы там сидят прочно. И любого подозрительного человека сразу берут на карандаш. Кто такой? Откуда? Зачем прибыл? Система наблюдения у них выстроена прекрасно. Староста любого, даже самого захолустного поселка, обязан сообщать в жандармерию обо всех, появившихся в округе незнакомцах. Вот и внедрись, попробуй, в таких условиях…

В словах Льва Лукича было много горькой правды. Настроение не улучшилось и по прибытии во Владивосток. Особенно сильные эмоции у старого чекиста вызвал высоченный восьмиметровый забор, которым в спешном порядке огородили здание японского консульства с целью предотвращения наружного наблюдения за кораблями эскадры.

– Тьфу, на вас! Смотреть стыдно! И это все ваши контрмероприятия?! Ну, хоть тут все успешно прошло! А вообще не проверяли, все ли щели хорошенько законопачены?

Дабы смягчить гнев московского гостя, начальник Особого отдела НКВД флота генерал-майор Мерзленко по секрету сообщил ему, что пограничной службой Северного Сахалина разработана операция по установлению системы охраны японской границы острова. В свете возможной войны на Востоке эта информация приобретала первостепенное значение.

– Вот как? Интересно, – сразу перешел на деловой тон Лев Лукич. – Когда планируете провести операцию?

– В принципе у нас все готово. На днях планировали обратиться за разрешением в Москву.

– Так я вам даю эту санкцию. И вот ещё что. В состав группы включите моего адъютанта. – И Лев Лукич кивнул на смирно помалкивавшего Сашу. – Пусть он тоже своими глазами убедится, что к чему.

Разведгруппа, готовившаяся к выходу в пограничную зону, состояла из младшего лейтенанта Быкова и сержанта Середы. Саша оказался в ней третьим.

– Главная проблема заключается в том, что войны между нами и Японией пока нет, – начал инструктировать новичка лейтенант. – Соответственно, «языка» не возьмешь. Да и разведку боем или артиллерийский налет произвести невозможно. Придется действовать по обстановке. Да, чуть не забыл. Тут ещё вот какая история может приключиться. Для негласного наблюдения за границей японцы широко привлекают охотников из местного населения. Ну, там гольдов, нивхов, нанайцев. «Дерсу Узала» читал?

– Ага.

– Эти из той же оперы. Настоящие дети тайги. Могут любой след на земле прочесть. Но это уже на кого нарвемся. На пограничных заставах, как правило, японцы сидят, а местные кочевой образ жизни предпочитают. Тем зверь жалованья важнее. Да и платят японцы не дюже щедро. Сильно не разгуляешься!

– А какие они, эти заставы?

– Резонный вопрос. Для того чтобы усыпить нашу бдительность, японцы в приграничной зоне понастроили в тайге хижин. Якобы для охотников. Расстояние между каждой – от трех до пяти километров. Вот в этих-то хижинах и живут японские агенты. В их задачу входит ненавязчивое патрулирование окрестностей и по возможности задержание всех нелегально пересекающих границу. Вот данный факт мы и можем использовать. Есть у меня одна задумка…

Согласно плану лейтенанта роли распределились следующим образом. Саша, как наименее опытный и по тайге ходить практически не умевший, должен был, особо не таясь, идти первым. Чтобы не вызывать излишних подозрений, вооружили его стареньким карабином и обрядили в штаны и куртку из дабы, улы и шляпу с покатыми полями – то есть обычную одежду китайских промысловиков. Быков с Середой страховали, бесшумно передвигаясь чуть поодаль и практически сливаясь с окружающей местностью в своих камуфлированных комбинезонах. Лица сержант с лейтенантом щедро намазали чередующимися полосами черной и зеленой краски. Из оружия оба взяли пистолеты и начавшие поступать со второй половины войны в войска автоматы системы Судаева (ППС) со складными прикладами и рожковыми магазинами.

До того как попасть на Дальний Восток, Саша отчего-то представлял себе тайгу исключительно хвойным лесом. Ничего подобного! Не меньше здесь было и лиственничных пород. Осина, тополь, береза и даже сирень с диким виноградом. Зато другой отличительной особенностью тайги являлся труднопроходимый бурелом. Проложенные местными охотниками тропинки, на взгляд Саши, практически ничем не отличались от девственных участков леса. Потому и приходилось ему напрягать все свои силы и внимание, чтобы выдержать хотя бы примерное направление в сторону одной из пресловутых хижин. Однако, как не таился, но продвигался наш «промысловик» достаточно неуклюже. Так что он ни капельки не удивился, когда из-за одного из пройденных деревьев в спину ему уперся ствол винтовки и чей-то незнакомый голос властно сказал по-китайски:

– Стоять! Руки вверх!

Можно было, конечно, подождать появления своих, однако Саша решил форсировать события. Молниеносно с разворотом упав на землю, он одновременно отбил ствол винтовки в сторону и подсечкой сбил говорившего. Тут же подскочили Быков с Середой и, забив незнакомцу кляп в рот, принялись сноровисто вязать тому руки.

– Повезло, – наконец сказал лейтенант, осматривая пленника. – Японец оказался. Видимо, из той хижины, куда мы и направлялись. А ты парень рисковый! Ловко, конечно, его сделал, но мог бы запросто и пулю в спину получить!

– Ну, обошлось же.

– И я о том же. Ладно. Поведем нашего нового приятеля, так сказать, к самому себе в гости.

До хижины, оказалось, идти совсем недалеко. Японец, правда, поначалу упирался, что-то гневно мыча, сквозь забившую рот тряпку, но после пары оплеух, отвешенных находчивым Середой, и многозначительного передергивания затвора пистолета смирился.

– Вот это да! – едва переступив порог, воскликнул Быков. – Ты посмотри, какая современная обитель отшельника! Даже телефон полевой имеется. Ну-ка, Игорек, давай развяжи нашего негостеприимного хозяина. Очень уж мне потолковать с ним охота.

– Я протестую! – не успев толком отдышаться, с ходу выпалил японский агент. – Вы совершили незаконное проникновение на территорию сопредельного государства!

– Признаю. Все именно так, – с ироничным смирением выставил обе ладони вперед лейтенант (по-японски он говорил превосходно). – И дальше, что? Жаловаться побежишь? Так до города далеко. Да и добежать вряд ли успеешь. Не забывай, приятель, что ты всецело в наших руках. Или до сих пор не понял? А излишняя огласка нам действительно ни к чему. Ты кого здесь изображаешь? Охотника? Очень опасная профессия. Сам небось знаешь, сколько их гибнет от случайных выстрелов во время чистки оружия. Ведь и с тобой вполне такое может произойти. Или не веришь?

– Верю, – изменившись в лице, сразу согласился японец.

– Вот и хорошо! Значит, нет нужды прибегать к крайним мерам. Если, конечно, ты нас не очень сильно расстроишь своим молчанием.

– Я постараюсь вас не разочаровать!

– Тогда, рассказывай.

– Что именно?

– Всё. Имя, фамилия, как сюда попал, кто куратор, какова система связи и так далее. Напряги мозги!

– Хорошо. Я понял. Значит, так. Зовут меня Хасимото Сато. Пару лет назад я остался без работы и сильно задолжал хозяину магазина продуктов в городе Карафуто некоему Хоригуре. Тот, видимо, долго присматривался ко мне, а потом предложил расплатиться весьма необычным способом. Сути дела он не объяснил, а просто составил рекомендательное письмо и направил меня с ним к начальнику военной миссии полковнику Ота. А уже тот, в свою очередь, предложил мне поселиться в этой хижине и под видом охотника-промысловика присматривать за людьми, пересекающими границу в обоих направлениях, а пришедших от вас ещё и стараться задерживать. Небескорыстно, естественно, а за жалованье в пятьдесят иен в месяц. Я и согласился. Что поделаешь. Не с голоду же подыхать.

– Лирику давай оставим, – нетерпеливо прервал лейтенант. – Все эти присказки нам давно известны. «Я не хотел, но жизнь заставила» и так далее. Переходи лучше к конкретике.

– Слушаюсь! Моим непосредственным начальником являлся фельдфебель Фукумото. Кроме того, ежедневно, а также при возникновении внештатных ситуаций, я должен был докладывать по этому самому телефону резиденту Карасаве. Чуть дальше, в глубь острова, у него есть большой дом, куда нас периодически собирают для проведения инструктажей. Туда же сходятся и все телефонные линии от хижин псевдоохотников. Насколько мне известно, Карасава суммирует все наши донесения и общую сводку отправляет в военную миссию города Хутору. Вот, пожалуй, и все, что я могу вам рассказать.

– Н-да, негусто. Впрочем, я тебе верю. И вот что, Хасимото Сато. Разговор наш, и для тебя – в первую очередь, выгодно сохранить в тайне. А то поползут, знаешь ли, всякие ненужные кривотолки. Ещё жандармерия, не ровен час, заинтересуется. Или «Кемпетай», что ещё хуже. Короче говоря, мы сейчас уходим, и ты благополучно забываешь о нашем визите. Ну а чтобы соблазна, лишнего, не возникло, патроны я у тебя заберу. И провод телефонный на всякий случай перережу. Восстановить его, разумеется, ты сможешь, но не сразу. И в спину нам не пальнешь с перепугу. А так оно вернее будет. Ну, прощай, друг сердечный. Может, свидимся когда ещё.

– Лучше, не надо!

– И я того же мнения…

Разумеется, при случае Саша старался узнать и о судьбе своих товарищей по совместной службе в Нидерландской Индии. Увы, но сведения, как правило, доходили до него в отрывочном и крайне недостоверном виде. Многое удалось выяснить только по окончании войны. Оно и понятно. Разведка не любит раскрывать своих агентов.

Больше всего повезло сержанту Юлиусу Тахее. Сразу же после возвращения в Австралию, после героической обороны островов Танимбар, он был экстренно произведен в лейтенанты и осыпан всевозможными почестями и поощрениями. Однако поистине головокружительный карьерный взлет ожидал отважного амбоинца уже в мирное время. Тахеа сыграл очень значительную роль в возникновении и становлении остававшейся под голландским протекторатом Республики Южных Молуккских островов (RMS). В 1947 году он даже трижды входил в правительство этого недолговечного государственного образования, занимая посты министров просвещения, социальных и экономических дел.

Гораздо трагичнее сложилась дальнейшая жизнь старшего сержанта Хендрика Йохана де Хааса. Пройдя все многочисленные проверки, он, в конечном итоге, был включен в состав NEFIS, выдвинувшись со временем в число лучших её агентов. В конце марта 1944 года де Хаас вошел в разведывательную партию лейтенанта ван дер Стара, посредством летающей лодки «Каталина» десантировавшуюся на маленький архипелаг Дамар, расположенный к западу от вышеупомянутых островов Танимбар. В их задачу входила вербовка добровольцев среди местного населения для прохождения военной службы в рядах союзников, а также последующего использования некоторых из них в разведывательных целях. Старший сержант блестяще справился с возложенным на него заданием. Только на острове Серуа он, действуя самостоятельно, сумел привлечь свыше пятидесяти новобранцев! В «Каталину», впрочем, из них поместились только двадцать. Но долго так везти, разумеется, не могло. Японцы тоже имели хорошо отлаженную контрразведывательную сеть. Да и местное население здесь было явно настроено в пользу голландцев. Чего совсем не скажешь о других островах Индонезии.

После успешного завершения операции на архипелаге Дамар де Хаас не вернулся в Австралию, а вместе с двумя сержантами – яванцем Супрапто и амбоинцем Тахапареем и пятью другими военнослужащими, на туземном прау отправился на Яву. В какой-то степени он повторил собственный маршрут второй половины 1942 года. Но только в обратном направлении. Парусное суденышко опять прошло мимо Сумбавы, через острова Саменгар и Патерностер. 7 ноября 1944 года де Хаас и Супрапто высадились на побережье Явы (Тахапарей и солдаты остались на судне ждать их в условленном месте). Увы, но эта попытка, как и многие другие, оказались безрезультатной. Примерно неделю спустя после прибытия из-за предательства главы одной из деревень оба агента были незамедлительно схвачены японскими властями. Де Хааса почти сразу казнили, а яванец впоследствии умер в лагере для военнопленных.

Похожая судьба ожидала и молуккского капрала (позднее – сержанта) Джареда Малавуа. Того самого, который с горсткой своих людей сумел уцелеть из всего отряда Фрица Иеронимуса во время проведения операции «Чибис». В конце 1942 года он вошел в разведывательную партию из семи человек под командованием лейтенанта тер зее 2 Нейгха, которая затем была высажена с американской подводной лодки «Морской ворон» на южное побережье острова Серам. Там они намеревались купить туземное прау и двинуться дальше, собирая по пути различную информацию стратегического характера. 1 мая 1943 года группе Нейгха была назначена точка встречи у острова Амбон с другой американской субмариной – «Трэшер». Но та так никого и не дождалась. Как стало известно из послевоенных источников, люди лейтенанта прокололись на сущей ерунде. Якобы один из них имел украшенный голландским флагом кошелек, который и заметили туземцы. Впрочем, это только официальная версия. Вполне возможно, японцев на группу навели местные коллаборационисты. Так или иначе, но все семеро были схвачены и прилюдно обезглавлены на Амбоне. И это лишний раз говорит о той ожесточенной подпольной борьбе, которая кипела даже в таких райских местечках, как архипелаг Индонезии.

В последний раз, во время войны, Саша отправился в командировку на Запад в феврале победного 1945 года. В глубоко засекреченной конторе ОМСБОНа его давно уже принимали за своего. Да и чему здесь удивляться? За лихие военные годы эти стены перевидали многих!

– Вот, взгляни, – без излишних предисловий, начал Лев Лукич, едва Саша переступил порог его кабинета. – Тут, кажется, есть кое-что по твоей части.

На столе, перед генерал-майором, возвышалась целая кипа из десятка стандартных немецких «Солдатских книжек», личных писем и ещё каких-то, заполненных от руки бланков.

– Наши войска в Померании захватили, – кивнув на всё это богатство, меж тем продолжил старый чекист. – Требуется разобраться, с какой ещё новой напастью нам предстоит бороться.

– А что, на фронте уже переводчиков не осталось? – искренне удивился Саша. – Да и в немецком я не силен.

– Так здесь всё по-голландски!

– Тогда – другое дело! Только мне время потребуется.

– А тебя никто и не гонит. Располагайся поудобнее и читай. Так, совместными усилиями, истину и установим. А то из опроса пленных какая-то нелепица получается…

И Саша принялся за работу. После тщательного изучения предписаний, удостоверений и в особенности писем выяснилось, что в руки нашей разведки попали документы солдат 23-й панцергренадерской дивизии СС «Нидерланды», только недавно сформированной в Германии на базе 4-й панцергренадерской бригады СС с тем же названием (бывший одноименный добровольческий легион).

– Так вот оно что, – многозначительно протянул Лев Лукич. – То-то она прежде в списках фашистских дивизий не значилась. А легион «Нидерланды» нам хорошо известен! Именно его молодчики брали в плен мерзавца Власова. Тут уж, как говорится: «Два сапога – пара»! А в дивизию их, очевидно, развернули после прошлогоднего разгрома 4-й бригады СС под Нарвой. Ну да ладно. Спасибо, что помог разобраться.

– А где сейчас эта дивизия? – осторожно поинтересовался Саша.

– Отмечена в Померании. По крайней мере, документы эти захвачены войсками 1-го Белорусского фронта во время недавнего контрнаступления 3-го танкового корпуса СС.

– А мне туда нельзя поехать?

– Зачем? – изумился Лев Лукич.

– Ну, есть же у нас особая служба по разложению частей противника. Комитет «Свободная Германия», по-моему.

– Верно. А ты что, комитет «Свободные Нидерланды» хочешь создать? – явно развеселился генерал-майор. – Оно бы ничего, да вот только разлагать там некого. Это же полные отморозки! Ну а как ещё прикажешь называть людей, которые после практически полного освобождения своей страны бежали в Германию сражаться за любимого фюрера?! У них же руки, очевидно, по локоть в крови! Вот и боятся расплаты, за свои злодеяния. Так что твоя агитация им – что мертвому припарка! Хоть на голландском её языке веди, хоть на русском, хоть на немецком. А вот в разведотделе ты и впрямь можешь крепко помочь. Хотя бы в качестве переводчика. Тем более что на Дальнем Востоке пока относительное затишье стоит.

Однако вскоре старый чекист был вынужден сменить гнев на милость. Не успел Саша добраться до штаба 3-й ударной армии, как по телефону поступила новая директива:

– Ситуация изменилась, – сухо произнес генерал-майор. – С возвращением пока придется повременить. Вместо этого отправляйся в расположение 1-й армии Войска Польского. Она сейчас ведет бои справа от вас, на самом крайнем фланге 1-го Белорусского фронта.

– А там я что забыл?!

– Приказы вообще-то не обсуждаются, молодой человек. Но для тебя, так уж и быть, сделаю исключение. А причина тому есть. И даже не одна. Тебе фамилия генерал-майора голландской колониальной армии ван Стратена известна?

– Ну, конечно! Кавалер Военного ордена Вильгельма IV степени, герой обороны острова Тимор и так далее.

– Вот и славно! Меньше будет лишних объяснений. Так вот, этот самый ван Стратен недавно сделал заявление, что после полного освобождения Нидерландов от немецкой оккупации планирует навербовать там до десяти тысяч добровольцев для воссоздания прежней армии и окончательного изгнания японцев с островов Индонезии. Желание, несомненно, похвальное. Вот только, по моему мнению, полностью независимой такая армия уже не будет. Скорее всего, создаваться она станет под эгидой англичан и вооружаться английским же оружием. Ну, почти как вооруженные силы новой, свободной Польши. С небольшими различиями, естественно. Вот ты и поедешь в штаб 1-й армии, посмотришь там, что к чему, а потом доклад союзникам и предоставишь. Типа мы с ними опытом своим поделиться хотим.

Далее. Ближайшей целью вышеупомянутой 1-й армии является балтийский порт Кольберг. И у нас, и у союзников (особенно – англичан) тоже есть там небольшой интерес. Дело в том, что заместителем нового коменданта города полковника Фрица Фулриде недавно был назначен оберфюрер СС Карл-Гейнц Бертлинг, до сего времени возглавлявший не какой-нибудь заурядный полк или дивизию, а целый Добровольческий легион СС «Свободная Индия»!

– Неужели и такой есть?

– Представь себе! По слухам, сформирован он из самых натуральных индусов. Однако как такое увязывается с нацистской расовой идеологией, мне, хоть убей, непонятно. Да, не спорю, все предания о могущественной арийской цивилизации были почерпнуты идеологами Третьего рейха именно из Индии. Но ведь сейчас там белокурых и голубоглазых и днем с огнем не сыщешь! Получается, всех чистых ариев поглотила и ассимилировала местная «черная» раса. «Недочеловеки» то есть, по терминологии господ Гиммлера и Розенберга. И вдруг из них формируются элитнейшие части СС. Уму непостижимо! Ну да ладно. Теоретические вопросы оставим на потом. В твою непосредственную задачу входит, по возможности, постараться захватить данного Гейнца Бертлинга в плен. Не самому, упаси Боже, разумеется! А то попрешься опять казаковать с автоматом наперевес! Просто постарайся проконтролировать, чтобы его не прихлопнули на месте горячие польские паны. Ну и допросить, конечно, не мешало. Очень уж наших британских союзников интересует этот пресловутый легион СС. Им в свете борьбы за независимость Индии боеспособные индийские силы, да ещё и находящиеся в оппозиции к правительству Его Величества, совсем ни к чему.

Что же касается последней причины, то она же одновременно и самая простая. И возникла по независящим от тебя, Саша, обстоятельствам. Просто так случилось, что ты единственный из нашего ведомства, кто в данный момент находится в непосредственной близости от места событий. А допрос Бертлинга нужен позарез. Очень уж англичане теребят. Я, конечно, постараюсь подослать тебе на подмогу Ильина, но не факт, что он успеет вовремя. Кольберг в Ставке планируют взять в самое ближайшее время…

Первая попытка советского правительства создать польскую национальную армию относилась ещё к далекому 1941 году. Но она, увы, оказалась неудачной. Да и по большому счету просто не могла быть иной. После нападения фашистской Германии в СССР вспомнили о бывших польских военнослужащих, попавших в плен во время так называемого Освободительного похода Красной армии в Западную Украину и Западную Белоруссию. Естественно, что, просидев почти два года в лагерях, особой симпатии к нашей стране те отнюдь не питали. Да и вооружалась новая польская армия британским оружием и на британские же деньги. Поэтому неудивительно, что её командующий – генерал Андерс, наотрез отказался воевать с немцами на советско-германском фронте. Пришлось все его воинство через Иран переправить в распоряжение англичан.

Второй раз к идее формирования польской армии вернулись только через год и поступили при этом гораздо умнее. Начали с пары дивизий, куда включили только самых проверенных в политическом отношении бойцов, как правило – членов польской компартии или, как минимум, – выходцев из рабочего класса. По мере продвижения на запад, росла и армия. Особенно резкий скачок её численности произошел после начала освобождения самой Польши. Но тут возникла проблема иного рода. Если рядовых солдат можно было навербовать сколько угодно, путем обычной мобилизации, то вот подготовленного офицерского и унтер-офицерского состава катастрофически не хватало. Те из них, кто не попал в немецкий плен, предпочитали служить в подпольных и партизанских отрядах подчинявшейся лондонскому эмигрантскому правительству АК (Армии Крайовой), но не «идти к москалям». Не было в достатке и сугубо специфических технических специалистов, типа летчиков, танкистов и тому подобных.

Из столь щекотливого положения выпутались на удивление просто. По рецепту приснопамятного Александра Македонского, одним махом разрубившего знаменитый гордиев узел. Для начала из Красной армии откомандировали всех, без исключения, поляков. Даже тех, кто таковым числился только на бумаге и родного языка практически не знал. К примеру, 1-ю армию Войска Польского с 1944 года возглавлял генерал-майор Станислав Гилярович Поплавский, хоть и этнический поляк, но родившийся и проведший раннее детство на Украине. Причем не на Западной, а на Восточной. Долгие годы он верой и правдой служил в РККА и к моменту своего перевода на «историческую родину» успел дорасти до командира 45-го стрелкового корпуса. Практически та же история случилась и со 2-й армией, сформированной другим выходцем из советских Вооруженных сил – Каролем Карловичем Сверчевским, ещё во время гражданской войны в Испании прославившимся под псевдонимом «генерал Вальтер». Что же касается прославленного маршала Константина Константиновича (Ксаверьевича) Рокоссовского, то, вполне возможно, его спасло от перевода только отсутствие у поляков соединения подходящего масштаба. Ну, не идти же военачальнику такого ранга в простые командармы! Это попахивает откровенным понижением. А вот если бы в Польше удалось набрать не две, а три или четыре армии, то из них, без сомнения, собрали бы какой-нибудь Польский фронт и поставили бы на него нашего Константина Константиновича. Проше, панове!

Впрочем, даже столь решительный набор не смог до конца выправить положение. И тогда в «национальную» армию начали грести всех без разбора – русских, украинцев, белорусов, казахов, узбеков. Лишь бы специалист был хороший, а языку научится. А не сможет, так и это не беда. Воевать и без языка можно. Так что Саша всегда улыбался, когда в горячке боя в наушниках вместо причудливой польской речи слышался родимый матерок! Наши поперли!

Ещё одним рецептом сплоченности польских вооруженных сил стало наличие всевозможных комиссаров и политработников. Ошибки с армией Андерса больше никто не хотел повторять. Да и, с другой стороны, чему здесь удивляться? Войско Польское строилось по прямому образцу и подобию Советской армии. А раз там есть комиссары, то отчего бы не быть им и здесь? Помог Советский Союз и оружием. Причем по самому высшему разряду. Тяжелые гвардейские танковые полки из первоклассных танков ИС-2, наводящие ужас на противника реактивные минометные установки БМ-13 и БМ-31–12, в просторечии называемые «катюшами» и «андрюшами» – всё шло «братьям-полякам». Воюй – не хочу! Да и личной храбрости им было не занимать. Подводило иногда только отсутствие боевого опыта. Что и продемонстрировал со всей наглядностью тяжелый и кровопролитный штурм Кольберга.

Первоначально командующий 1-й польской армии планировал взять город силами всего двух дивизий. Повод для подобного оптимизма вроде бы имелся. В результате успешно развивавшейся Восточно-Померанской операции немцы отступали повсеместно. Однако генерал Поплавский не учел, что Кольберг оставался единственным пригодным для эвакуации портом в польском Поморье и даром его отдавать никто не собирался. По советским данным, там оборонялось до десяти тысяч человек, по немецким – всего четыре тысячи. Суть, впрочем, не в этом. При наличии хороших укреплений и прежде всего желании сражаться, даже небольшое количество защитников способно остановить многократно превосходящие силы. Что в принципе немцы и продемонстрировали. К тому же, Кольберг как и многие старинные города, в инженерном отношении, располагался исключительно удачно. С суши подступы к городу прикрывал мелиорационный канал и болотистая долина реки Парсента. Дальше проходили целых три оборонительных полосы, включавших в себя самые различные типы сооружений – от траншей полного профиля и противотанковых рвов до уличных баррикад и оборудованных под огневые точки домов. В общем, для Саши Ли здесь опять повторился мучительный опыт Тарнополя. Да и не для него одного.

Всё продвижение польской армии свелось к бесконечной серии регулярно чередующихся атак и контратак. Судите сами. 7 марта подразделения 6-й польской дивизии сменили танкистов советской 45-й гвардейской танковой бригады в Злотувском предместье и были немедленно отброшены немцами на несколько сотен метров. Не удалось добиться успеха и на следующий день. 16-й и 18-й полки той же дивизии продвинулись было в глубь города, но и здесь им пришлось отойти из-за плотного огня противника и открытых флангов. Остановился и наступавший вдоль шоссе 7-й пехотный полк 3-й пехотной дивизии. Ситуацию усугубляло ещё и отсутствие точного плана Кольберга. Пришлось его добывать всеми мыслимыми и немыслимыми способами.

Поняв, что двумя дивизиями город явно не взять, генерал Поплавский принялся стягивать сюда всю свою армию. Одновременно он попросил командующего 1-го Белорусского фронта маршала Жукова о поддержке авиацией и тяжелой артиллерией. Но и прибытие существенных подкреплений поначалу мало что изменило. Не успели штурмовые подразделения 7-го полка 10 марта захватить хорошо укрепленный костел Святого Ежего, как немцы тут же вернули его обратно. Так что Лев Лукич напрасно беспокоился. Капитан Ильин не только подоспел вовремя, но ещё и принял самое деятельное участие в допросе захваченных в беспрерывных боях пленных.

Воспользовавшись прибытием старшего по званию и сложив тем самым со своих плеч груз ответственности, Саша не преминул ускользнуть в атакующие войска. 14 марта он отметился в очередной атаке, проходившей на сей раз уже в самом городе. Наступление пехоты здесь поддерживали выведенные на прямую наводку 122-мм гаубицы М-30, приданные 11-му полку 4-й дивизии. Командовал ими полковник с типично польской фамилией Чижиков.

– Ну что, ребята, зададим фрицам жару? – на чистейшем русском с азартом кричал он.

– Зададим, товарищ полковник! – дружно отвечали подчиненные. – Отчего ж не задать!

Свои орудия артиллеристы перекатывали по улицам Кольберга вручную, то и дело, останавливаясь, чтобы занять новую позицию. Впрочем, ненадолго. От залпов гаубиц практически в упор стены занятых немцами домов разлетались, если не в щепки, то в каменное крошево. Пехоте оставалось только закреплять отвоеванную территорию. Но действовать так прямолинейно не всегда позволяли обстоятельства. Приходилось применять и смекалку.

Раз, к наступавшим артиллеристам подбежал запыхавшийся пехотный капитан.

– Братки, выручайте! Помогите дот немецкий подавить. Совсем замучил, зараза! Головы не дает поднять.

– Где? – деловито переспросил полковник.

– Тут, рядом! На соседней улице.

– Так это сколько в обход топать надо! Хотя погоди. Есть у меня одна идея!

Осмотревшись, Чижиков заметил подходящее здание с сильно разрушенным обстрелом первым этажом. По его приказу артиллеристы, хрустя сапогами по битому стеклу и кирпичу, сквозь пролом в стене закатили внутрь одну из гаубиц. Помогал всем, упираясь плечом, и охваченный азартом Саша. Дружно поднатужившись, с неизменным солдатским: «Раз-два, взяли!» – орудие установили у окна, выходившего на соседнюю улицу. Обзор отсюда открывался превосходный. И, что самое главное, немцы не ждали никакой угрозы с этого направления. Хватило всего нескольких снарядов, чтобы заставить замолчать их злополучный дот.

Окончательно сражение за Кольберг завершилось 18 марта полным овладением города. Немцы, правда, потом утверждали, будто бы им за это время удалось вывезти морем около семидесяти тысяч, как военных, так и гражданских лиц. Советская сторона тоже категорична. Ни один корабль, по заверениям наших военачальников, порт не покинул. Кроме того, 1-я армия Войска Польского отрапортовала о пяти тысячах убитых и 6292 взятых в плен военнослужащих противника. Истина, скорее всего, лежит где-то посредине. Несомненно, какому-то количеству защитников Кольберга вкупе с комендантом города удалось, пользуясь пассивностью нашего Балтийского флота, ускользнуть на различных малых судах и благополучно добраться до внешнего рейда, где безнаказанно стояли немецкие военные корабли. В то же время недалеко от истины ушли и доклады о многочисленных пленных. В руки польских войск помимо простых солдат попал и пресловутый оберфюрер СС Гейнц Бертлинг. Но если бы эвакуация немецкого гарнизона проходила совсем беспрепятственно разве не сумел бы он воспользоваться случаем и отплыть, пусть и одним из последних?

Естественно, что чуть ли не первый допрос высокопоставленного эсэсовца, по согласованию с Москвой, провели Ильин и Саша. Сам Бертлинг оказался высоким худощавым человеком, с беспрерывно спадавшим с носа старомодным пенсне. На вопросы он отвечал охотно, но без излишней торопливости. По существу особенно интересовавшей наших контрразведчиков темы оберфюрер смог сообщить следующее. Согласно его показаниям 950-й индийский пехотный полк вермахта был сформирован в августе 1942 года из захваченных в плен в Северной Африке солдат британского экспедиционного корпуса индийской национальности. Подавляющее большинство из них составляли индуисты, однако присутствовали и мусульмане из различных пакистанских племен. Разумеется, немецкого языка они не знали, поэтому все команды в полку отдавались по-английски. В боевых действиях новое соединение тоже долго не участвовало, числясь в составе вермахта в основном ради пропагандистского эффекта. Два года спустя 950-й полк был переформирован сначала в «Индийский легион», а затем и «Индийский добровольческий легион Ваффен-СС». Имел он и другие названия. Легион «Тигр», «Свободная Индия», «Азад Хинд» и так далее. В августе того же, 1944 года индийские добровольцы были наконец-то переброшены во Францию, где оказались серьезно потрепаны даже не регулярными войсками союзников, а местными партизанами, что наглядно свидетельствовало об их низкой боеспособности. На данный момент остатки легиона находятся в учебном лагере Хойберг.

Лев Лукич выслушал доклад Саши с явным удовлетворением:

– Отлично! Неплохо потрудились. Поскорее возвращайся в Москву и садись за очередной отчет для союзников. Пусть теперь своими власовцами занимаются, хе-хе! Да сильно там, смотри, не мешкай. На Дальнем Востоке тебя новая работенка ждет. По твоему основному профилю, так сказать!

Действительно, в том же феврале 1945 года на Ялтинской конференции руководители стран антигитлеровской коалиции приняли секретное соглашение о вступлении СССР в войну с Японией через девяносто дней после окончательного разгрома Германии. И уже начиная с марта на Дальний Восток пошли эшелоны. Сначала с техникой, а потом и с войсками. Шутка ли сказать, по Транссибирской магистрали с западного фронта перебрасывались сразу четыре армии – три общевойсковых и одна танковая! А это совсем не простое мероприятие. Для ускорения сосредоточения войск было принято сразу несколько нестандартных решений. Так, вся бронетехника перевозимых на Дальний Восток армий оставалась на местах прежнего базирования. Вместо старых машин танкисты и самоходчики получали новые, только что выпущенные на уральских заводах. Кроме того, необходимое количество автотранспорта, а также запасы продовольствия и горючего доставлялись американцами, в счет поставок по ленд-лизу, прямо во Владивосток и другие приморские порты.

Саша смотрел на бесконечную вереницу прибывающих с Запада военнослужащих со смешанным чувством. Да, это были Победители. Все в новеньких гимнастерках с блистающими на груди наградами, начищенных сапогах, с залихватски заломленными набок пилотками. Но в памяти отчего-то вставали совсем иные солдаты. Солдаты трагических сорок первого и сорок второго годов. Как русские, так и голландцы. Пропотевшие, запыленные, в разбитых ботинках с нелепыми лентами обмоток. С длинными винтовками с примкнутыми штыками. Пережившие горечь оглушительных и разгромных поражений и тем не менее раз за разом встававшие и бросавшиеся в очередную безнадежную контратаку. Многие из них не дожили до Победы. Однако своей смертью приблизили её.

Были ли такие мысли вызваны чувством своеобразной ревности? Отчасти, наверное, да. Впрочем, долго философствовать Саше не пришлось. Его новая миссия отнюдь не сводилась к роли праздного наблюдателя. Дело в том, что весь процесс подготовки к Советско-японской войне окутывался небывалой завесой секретности, за соблюдением которой пристально следили многочисленные штатные и внештатные сотрудники Смерша и НКВД. От излишнего усердия не удалось избежать и некоторых перегибов. Порой возникали прямо анекдотические ситуации.

Так, в целях сверхконспирации прибывающие на будущий театр военных действий маршалы Василевский, Мерецков и Малиновский получили псевдонимы генерал-полковников Васильева, Максимова и Морозова. А следом в расположение 1-го Дальневосточного фронта приехал и новый командующий 25-й армией, тоже генерал-полковник Иван Михайлович Чистяков. Зайдя в штаб и встретив там Кирилла Афанасьевича Мерецкова, он обрадовался и по привычке доложил, что так, мол, и так, товарищ маршал Советского Союза, в ваше расположение явился. А окружающие офицеры и подсказывают: «А ведь на плечах Кирилла Афанасьевича генерал-полковничьи погоны!» Чистякова аж в жар бросило. Неужели, разжаловали?! Но за что?! Или опять чистки начались? Улыбнувшись замешательству подчиненного, законспирированный маршал пояснил тому причины своего «понижения».

Другой эпизод и вовсе получил чуть ли не всесоюзную известность. Некий бдительный гражданин по фамилии Петров в «одном общественном месте», как он обтекаемо заметил в своем письме, услышал хвастливые речи военного в чине подполковника о скором начале войны с Японией. Но и это ещё не всё. Очевидно, для того, чтобы подчеркнуть собственную значимость, словоохотливый офицер выложил перед присутствующими и строго секретную информацию о скором приезде на Дальний Восток офицеров Генерального штаба во главе с маршалом Василевским. Возмущенный до глубины души столь явным разглашением важной государственной тайны, гражданин Петров незамедлительно написал в редакцию газеты «Красная Звезда» с просьбой приструнить болтуна. Оттуда письмо по инстанции, передали в Генштаб, где сразу же приступили к проведению служебного расследования. Подполковника быстро вычислили и по-тихому уволили из армии. А могли и посадить!

Чем-то похожим, но только по линии контрразведки пришлось заниматься и Саше. Переодетый в гражданское, он ходил по выделенному ему участку и следил за соблюдением режима секретности. И однажды, в одном из привокзальных ресторанов Читы, стал свидетелем прелюбопытнейшей беседы. Группа офицеров, как видно, недавно прибывшая с Запада и уже изрядно подогревшая себя винными парами, дошла уже до такой кондиции, что стала открыто высказывать свои соображения относительно предстоящей кампании.

– Я не понимаю, к чему такая секретность? – авторитетно рассуждал пехотный майор, очевидно, являвшийся самым старшим по званию за столом. – Ведь и ежу понятно, что после победы над Германией Союз не упустит своего шанса на Востоке! Ну и заявили бы об этом самураям прямо. Извините, мол, ребята дорогие, но договор мы с вами разрываем. И точка! Они, глядишь бы, и капитулировали. А так – продолжают за соломинку хвататься. Всё надеются на что-то. А нам опять их укрепленные районы прорывать! Сколько народу положим зазря, когда всё можно было бы решить и на дипломатическом уровне! Эх, стратеги!

Саша пожалел говорливых офицеров и не стал докладывать дальше по инстанции. Однако суть разговора запомнил. И при случае пересказал Льву Лукичу, правда, выдав всё за плод собственных размышлений. Чем поставил старого чекиста в весьма неловкое положение.

– Понимаешь, Александр, – не сразу нашелся с ответом тот. – Есть две правды – общечеловеческая и политическая. И они зачастую противоречат друг другу. Конечно, с общечеловеческой точки зрения было бы просто замечательно, если бы Япония капитулировала без боя и многие наши солдаты сохранили свои жизни. А вот общеполитическая сфера, боюсь, диктует совсем иное. Для того чтобы соблюсти свои интересы в Азии, нашей стране без прямых военных действий не обойтись. В противном случае, Южный Сахалин и Курильские острова, которые мы планировали забрать себе, опять останутся в чужих руках. Скорее всего – перейдут под юрисдикцию США. А янки, будь уверен, там быстро свои базы построят! И глазом не моргнут! Под тем соусом, что раз мы с Японией не воевали, то и претендовать нам не на что. Нет, за новые территории придется платить кровью!

Ты-то, конечно, можешь не знать, а я воевал в Первую мировую и помню тогдашнюю позицию Италии. Подданные короля Виктора-Эммануила III тоже долго колебались, к кому примкнуть – к Антанте или Тройственному союзу. Но, в конце концов, поняли, что если хотят получить Южный Тироль и Трентино, то воевать придется. И получили. Хоть и ценой тяжелейших потерь. Э, да о чём я! У Хемингуэя об этом гораздо лучше сказано!

А ещё кроме приобретения новых территорий и расширения сферы влияния Советскому Союзу просто необходимо выступить в поддержку китайской компартии. Ведь если американцы, вкупе с остальными союзниками, в одиночку разделаются с Японией, то сразу поднимет голову и Чан Кайши. Подождет немного, наберется сил и вплотную займется коммунистической проблемой. И вот тут мы товарищу Мао Цзэдуну уже ничем не сможем помочь. И получим под боком сильный и единый Китай. Причем проамерикански настроенный! Понял теперь в чем суть!

– С трудом, – покачал головой Саша. – Нет, все эти дипломатические хитрости не для меня! Наше дело простое – солдатское. Лев Лукич! Я ещё вот о чем хотел спросить. А хоть с Японией-то вы мне повоевать дадите? Вон какая операция грандиозная намечается. Жаль опять в стороне оставаться!

– Хм. А чем тебе в контрразведке не нравится? Или опять не твое? Погеройствовать захотелось?

– Вроде того!

– Ценю за откровенность. Сам в молодости таким был. И в какую же часть вам бы хотелось попасть, молодой человек?

– Можно в простую. Но лучше – в специальную! Вот я слыхал, из компетентных источников, что в составе 6-й гвардейской танковой армии есть такой 275-й отдельный батальон особого назначения.

– И что? – развеселился генерал-майор. – Ты небось думаешь, что он из одних «волкодавов» состоит? Вроде спецназа?

– Ага.

– Эх, Сашок, Сашок. Сразу видно, что ты давно в Советской армии не служил. 275-й отдельный моторизованный Свирский батальон особого назначения – ведь это обычное саперно-понтонное подразделение! Только вооруженное американскими амфибиями. Вот тебе и весь спецназ! Ладно. Раз ты в ОМСБОНе служил, то, по штатному расписанию, кто?

– Мотострелок!

– Правильно. Вот и направим тебя, пожалуй, в 36-ю моторизованную дивизию. Сейчас я предписание полковнику Кривохижину напишу. Воюй, дорогой, пока других заданий не возникло!

Наступление войск Забайкальского фронта началось 9 августа 1945 года. Вопреки практике, сложившейся за время войны с Германией, 6-я гвардейская танковая армия генерал-полковника Кравченко передвигалась здесь в передовых порядках, а не вводилась в прорыв постепенно, по мере развития успеха. Такое решение обусловливалось необходимостью скорейшего занятия хребта Большой Хинган, до подхода туда основных сил противника. Соответственно, и состав армии серьезно усиливался. Помимо «родных» в неё также были включены несколько соединений, хоть и не имевших боевого опыта, но зато длительное время находившихся на Дальнем Востоке и хорошо знавших местные условия.

Среди них оказалась и 36-я моторизованная дивизия, в которой рядовым сейчас числился наш Саша Ли. Перед самым наступлением его переобмундировали и в обстановке строгой секретности вручили опытный образец самозарядного карабина Симонова (СКС), только-только поступавшего в войска на испытания. В этом Саша не мог не усмотреть тонкой иронии Льва Лукича. В самом деле. В Керченско-Феодосийской десантной операции он сражался с карабином системы Мосина, в бою за Саумлаки – с карабином системы Манлихера, теперь вот СКС. А само оружие Саше понравилось. Магазин на десять патронов, автоматическая перезарядка, исключительная надежность. Об этом он и написал в сопроводительной записке, по итогам кампании. По-видимому, в Наркомате вооружения пришли к таким же выводам (ранее карабин уже испытывался в боевых условиях в некоторых частях 1-го Белорусского фронта) и вскоре СКС начал массово поступать в армию.

Первый же день наступления запомнился Саше нестерпимой жарой, густыми клубами пыли и унылой, заросшей травой монгольской степью. Приходилось то и дело протирать заблаговременно выданные каждому бойцу большие очки-консервы. И постоянно контролировать запас питьевой воды во фляжке. Невзирая на жажду, расходовать её приходилось очень экономно – все встречавшиеся по пути колодцы предназначались, прежде всего, для заправки радиаторов машин и танков.

Из-за сложных особенностей гористого рельефа, ударным группировкам 6-й гвардейской танковой армии приходилось действовать сразу по двум направлениям, отстоявшим друг от друга на семьдесят пять километров. Основные силы советской бронированной армады двигались на Лубэй. Чуть левее, в направлении на Туцюань, наступал 7-й механизированный корпус, в который помимо 57-й входила и Сашина 36-я моторизованная дивизия. К исходу первого дня она продвинулась до ста пятидесяти километров, выйдя на подступы к перевалам Большого Хингана. Сам Туцюань пал 11 августа.

На этом весьма скромном достижении кратковременное участие Саши в Маньчжурской наступательной операции вполне могло закончиться. После четырех дней стремительного марша в 6-й гвардейской танковой армии стала ощущаться серьезная нехватка горючего. Из-за растянутости коммуникаций и плохого состояния грунтовых дорог тыловые службы просто не успевали подвезти его вовремя. Доходило до того, что большую часть артиллерийских орудий, пулеметов, ящиков с боеприпасами и продовольствием приходилось в буквальном смысле переносить на руках. Но стрелки, совсем недолго остававшиеся моторизованными, не роптали.

Для того чтобы не терять темпа, в обеих группировках, по приказу командующего армии генерал-полковника Кравченко создавались подвижные передовые отряды, в распоряжение которых передавалось все сохранившиеся запасы топлива. Остальные части выводились во второй эшелон. Попала в их число и 36-я моторизованная дивизия. Однако Сашу, унылая участь пребывания в резерве счастливо миновала. Пару дней спустя, совершенно неожиданно новоиспеченного мотострелка вызвали к командиру дивизии.

– Товарищ полковник, рядовой Ли по вашему приказанию…

– Вольно, – нетерпеливо отмахнувшись, оборвал донесение комдив и, протянув телефонную трубку, продолжил: – А дальше, боец, тебе всё объяснят и без меня.

– Здорово, Санька! – раздался в аппарате искаженный треском помех голос Льва Лукича. – Не ожидал небось меня услышать? То-то же! А разведка, сынок, обо всех помнит! Вот и сейчас. Появилась политическая целесообразность отозвать тебя из 36-й дивизии и использовать в другом месте.

– О боже, Лев Лукич! Мне скоро плохо будет от одного этого словосочетания!

– Какого именно?

– Ну, политическая целесообразность.

– Прекрасно тебя понимаю, но ничего поделать не могу. Мы люди подневольные, государевы. Так что, давай без сантиментов. В течение дня за тобой прилетит У-2. На нем и вылетишь, не мешкая, в расположение конно-механизированной группы генерал-полковника Плиева в Долоннор. Все необходимые документы о твоем откомандировании привезет летчик. В общем, собирайся там, поживее. Буду ждать!

Лев Лукич, как и обещал, встретил прилетевшего Сашу чуть ли не на поле местного примитивного аэродрома. Видимо, задание и впрямь было срочным, раз старый чекист, оставив привычный кабинет, проделал столь трудный путь по раскаленным пескам пустыни Гоби, ещё не до конца зачищенным от бродячих шаек хунхузов. Тылом эти недавно пройденные нашими войсками места пока считались чисто символическим.

– Ага, – кивнул в ответ на молчаливый вопрос Саши Лев Лукич. – По пустякам я бы не стал на «додже» трястись. Да и тебя без крайней нужды охоты дергать не было. Но пришлось. Пойдем лучше в отведенную мне комнату. Там и поговорим.

Лев Лукич квартировал в монастыре, занятом под постой особым отделом КМГ. К изумлению Саши, сам городок был обнесен массивной глинобитной стеной с натуральными крепостными воротами, по ночам запиравшимися на внушительный замок.

– Да, тут везде так, – кивнул Лев Лукич.

За распахнутыми створками ворот открылась грязная улица, с обеих сторон застроенная плотно прилепившимися друг к другу мазанками. То тут, то там на ней толпились группы местных жителей в чапанах и широкополых шляпах. Нужный им монастырь своим голубым куполом выгодно возвышался над окружающей местностью.

– Фу, насилу пришли! – войдя в свою «келью», выдохнул старый чекист, нетерпеливо расстегнув ворот мундира. – Опять припекать начало! Хотя синоптики в ближайшее время и обещают проливные дожди. Что тоже не есть хорошо. Жару-то они, конечно, собьют, а вот как дальше наступать в горах по раскисшим дорогам? Вопрос. Ладно, об этом после. Перейдем непосредственно к делу. Ближайшей целью наступления группы Плиева является захват города Жэхэ. Или Чандэ, по-китайски. И вот там, наверху, – и Лев Лукич выразительным жестом ткнул в потолок, – решили, что Жэхэ нужно брать во взаимодействии с частями Народно-освободительной армии Китая. Которых, судя по данным разведки, в окрестностях не наблюдается. Вот тебе, Саша, и придется сыграть роль их представителя при наших войсках.

– Кого? Армии Мао Цзэдуна, что ли?

– Ты посмотри, какой догадливый! Ну, не Чан Кайши же! Где твой знак командира 8-й НРА? – указал Лев Лукич на Сашину гимнастерку, где на груди висели только медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией». – Не потерял, часом?

– Никак нет! В кармане ношу. Во избежание лишних вопросов.

– И правильно! Вот сейчас он тебе и пригодится. А эти награды, наоборот, временно спрячь. У китайского коммуниста таких быть не должно. И переодеться тебе следует соответственно. Мы тут с товарищами из читинского управления поскребли по сусекам и кое-что подыскали.

С этими словами Лев Лукич распахнул дверцу небольшого одежного шкафчика и вытащил оттуда черную гимнастерку старого образца, какие одно время было модно носить среди высшего и среднего комсостава армии в двадцатых годах. Затем последовала кожаная фуражка со звездой – тоже из гардероба чекистов довоенной поры и серые полугалифе от униформы учащихся ФЗУ. Венчали всё, естественно, неизменные ботинки с обмотками.

– Примеряй! – широким жестом разрешил Лев Лукич. – Да, и карабин тебе придется сдать. Впредь будешь ходить только с маузером. В полном соответствии с обликом бойца китайской Красной армии!

– И каковы же будут мои функции? – рассеянно отозвался Саша, надевая чужие вещи, оказавшиеся более или менее впору.

– В основном – только представительские. Будешь состоять при штабе Иссы Александровича. Ну и при случае покажешь всем, что китайские коммунисты тоже не лаптем щи хлебают, а участвуют вместе с нашими войсками в освобождении своей страны!

Наступление конно-механизированной группы гене-рал-полковника Плиева, возобновившееся 16 августа, и впрямь осложнили начавшиеся обильные ливни. Вздувшиеся реки в горах Большого Хингана уничтожили все имеющиеся мосты. Дороги развезло. Но был и свой плюс. В такую погоду японцы определенно не ждали активных действий со стороны Советской армии. Взвесив все «за» и «против», Исса Александрович Плиев приказал выступать из Долоннора.

Поначалу погода оправдывала самые пессимистические прогнозы скептиков. В горах творилось форменное безумие. Разбушевавшиеся потоки воды смывали то пулеметную тачанку, то пушку, то машину-амфибию. К вечеру, когда передовые части 59-й кавалерийской дивизии, с которой двигался и штаб Плиева, достигли селения Вайгоумыньцзе, нашлась работенка и для Саши Ли. Мост через реку Шандухэ тоже оказался сорванным. Саперы сразу взялись за его восстановление, но переправиться требовалось как можно скорее. Посмотрев на мучения «работников пилы и топора», Саша почти вплавь пересек неглубокую, но бурную реку и пошел в селение. Отыскать старейшину не составило особого труда.

– Слушай, отец, – сказал он внимательно слушавшему высокому представительному старику. – Дно тут как? Машина вброд переехать сможет?

– Дно хорошее, твердое, – быстро-быстро в знак согласия закивал китаец. – И ровное. Но течение шибко сильное. Снесет, однако!

– А если на буксире?

– Это другое дело! Попробовать можно.

– Так давай, созывай людей!

И вскоре большая толпа китайцев, собравшаяся на берегу, принялась ловко перетаскивать машины через реку при помощи длинных толстых веревок. Дело пошло дружно! Марионеточного императора Маньчжоу-Го Генри Пу И здесь и в самом деле любили, как собака палку. Оттого и встречали Советскую армию с распростертыми объятиями.

– Вы пришли, чтобы снять с Пу И драконовый халат и одеть в него народ! – с чувством сказал другой китайский старейшина, добровольно руководивший работами по восстановлению моста через реку Луаньхэ.

Вот так и получилось, что Жэхэ взяли чуть ли не кавалерийским наскоком. Причем основную роль в этом, как ни удивительно, сыграл далеко вырвавшийся штаб самой конно-механизированной группы. На подступах к городу генерал-полковник Плиев приказал выбросить вперед сильный передовой отряд. В его задачу входило разведать обстановку, сложившуюся там. Однако командир отряда предпочел обойти Жэхэ, а не врываться в него с ходу. Плиев об этом, естественно, не знал. И спокойно въехал во главе колонны оперативной группы штаба в занятый десятитысячным гарнизоном противника город. Только растерянность, царившая среди японских войск, позволила командующему нашей КМГ не попасть нелепо в плен. Или нарваться на пулеметную очередь какого-нибудь фанатика. Да и сам Исса Александрович действовал смело и решительно. Разобравшись в обстановке, он приказал найти начальника местного гарнизона и предъявил ему требование о безоговорочной капитуляции. И тот не посмел ослушаться, хотя и обладал в данный момент многократно превосходящими силами.

В церемонии сдачи Жэхэ в качестве липового представителя 8-й НРА поучаствовал и Саша Ли. В том и заключалось то самое «соприкосновение» наших войск с соединениями Народно-освободительной армии Китая, о котором стыдливо упоминали некоторые советские историки послевоенной поры. Кстати, в мемуарах генерала Плиева вы не найдете об этом взаимодействии ни единой строчки. Он-то знал, как все обстояло на самом деле!

И вот однажды во время очередной беседы я задал Александру Ивановичу давно мучивший меня вопрос.

– Немцы, понятно, а к японцам, как вы относились?

– Только, как к врагам! – безапелляционно ответил тот. – Это потом, после начала холодной войны, из них жертв начали делать. Особенно – в противовес злым американцам. Оно и понятно. С немцами у нас четыре года шла кровавая и бескомпромиссная борьба не на жизнь, а на смерть. Да и горя они нам принесли изрядно. А японцев, считай, за две недели расколошматили! Оттого и сложилось у многих впечатление, что противник они несерьезный. А это далеко не так. Да и по части зверств самураи недалеко от фашистов ушли! Ты бы знал, что они творили в Юго-Восточной Азии! И пленным головы рубили, и штыками закалывали, и мирное население десятками тысяч уничтожали. А печально знаменитые «марши смерти», когда захваченных солдат союзников многие километры гнали без остановки под палящим тропическим солнцем! Редко кто из этих несчастных доходил до места назначения. Остальные или умирали, или падали без сил и безжалостно добивались конвоирами. Не говоря уже о жутких «отрядах» генерала Исии, где на живых людях испытывалось бактериологическое оружие. Ни один из подопытных, попавших в их расположение, не вышел оттуда живым. Вот что такое японцы! А мы их сейчас жалеем. Ах, бедненькие! Бесчеловечные штатовцы сбросили атомные бомбы на их мирные города! Но позвольте – почему мирные? Да, в Хиросиме и Нагасаки не было значимых военных целей, но ведь Япония и США, как ни крути, находились в состоянии войны.

Насчет же этичности самих атомных бомбардировок… Повторяю – шла война. У американцев появилось новое супероружие, они его и применили. Давай отбросим послевоенные рассуждения о гуманизме и предположим, что нашим ученым удалось создать свою атомную бомбу в августе сорок первого или сорок второго. Разве не воспользовался бы ей Иосиф Виссарионович в то время, когда немцы наступали на Москву или выходили к Волге? Ответ, думаю, будет очевиден. Да и Гитлер, несомненно, воспользовался бы бомбой в ту пору, когда его Тысячелетний рейх трещал по всем швам. А то и раньше. Не сомневаюсь, что фюрер отдал бы приказ о ядерных бомбардировках главных городов СССР и в самом начале войны. Все равно ведь немцы намеревались уничтожить Москву и Ленинград! Впрочем, как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Произошло то, что произошло. И, вполне возможно, на наше же счастье…

После капитуляции Японии война для Александра Ли отнюдь не закончилась. Вернее, закончилась, но не сразу. Демобилизовался он лишь несколько месяцев спустя, уже в первой половине нового – 1946 года. Всё это время советской контрразведке на территории Маньчжурии приходилось бороться как с остатками разгромленной японской резидентуры, так и с агентами разведслужб былых союзников, теперь в свете последних обстоятельств автоматически перешедших в разряд потенциальных врагов. В первую очередь – США и гоминьдановского Китая. Чан Кайши совсем не собирался отдавать север страны Мао Цзэдуну без боя. Соответственно, резко активизировалась деятельность так называемого 2-го управления 2-го департамента Министерства государственной безопасности (МГБ) Гоминьдана. В Мукдене, входившем в полосу ответственности органов контрразведки Забайкальского фронта, региональный информационный отдел этой организации возглавлял некий Ван Дзе. Отсюда периодически высылались группы более или менее подготовленных агентов во временно отошедшие к СССР, по итогам войны, Порт-Артур и Далян (Дальний). Перемещение их, как правило, осуществлялось под видом коммерсантов, а также лиц, занятых поиском работы. В крупных портовых городах дело с этим обстояло гораздо лучше, чем в материковом Китае. Особенно в условиях интенсивного строительства различных режимных объектов, развернувшемся при новой власти.

Впрочем, в случае нужды, обходились и без достаточно веских причин. На Квантунском полуострове после окончания войны интенсивно перемещались огромные массы людей. Кто возвращался домой из японских трудовых лагерей, кто стремился навестить родственников, кто бежал от коммунистов, а кто, напротив, от гоминьдановцев. Поди разберись, где тут правда, а где хитро состряпанная легенда. При этом многие беженцы (а иногда – и агенты) переезжали из города в город прямо на автомашинах или гужевых повозках, принадлежавших… всевозможным тыловым службам самого фронта! Невзирая на строжайший запрет, многие шоферы и обозники, движимые вполне понятным желанием «подкалымить», за соответствующую мзду соглашались подвезти одного, а иногда и нескольких случайных попутчиков. Офицеры же и старшие патрулей на импровизированных и стационарных контрольно-пропускных пунктах старались смотреть на подобные «заработки» сквозь пальцы. Тем более, если имела место некоторая дележка.

Но и это ещё не всё! Помимо агентуры местного МГБ на освобожденной от японцев территории Маньчжурии действовали и иные полу– или полностью подпольные организации, либо созданные людьми Чан Кайши, либо намеревавшиеся примкнуть к нему. Ведущую роль среди них занимали пресловутые «синерубашечники» – китайский аналог итальянских фашистов и германских нацистов. Впрочем, после окончания Второй мировой войны подобная идеология однозначно не могла иметь никакого успеха. Нельзя обойти вниманием и отмеченную в районе Харбина 6-ю повстанческую армию Гоминьдана. При её создании тогдашнее руководство Китая явно опиралось на опыт советских партизан и европейского движения Сопротивления. Планировалось, что по мере необходимости небольшие руководящие группы этой армии, в условиях строжайшей конспирации созданные во многих уездах, будут развернуты в полнокровные воинские соединения путем широкого набора добровольцев. Однако быстрая капитуляция Японии спутала все планы повстанцев. К сентябрю 1945 года подпольные отряды 6-й армии имели на вооружении только легкое стрелковое оружие, да и то всего на несколько сот человек. Остальное приходилось где-то добывать.

Наконец не стоит забывать и об обычных бандитах-хунхузах, которых неудержимо влекли богатые продовольственные и вещевые склады бывшей Квантунской армии. Такие же склады, но только оружейные, притягивали и вышеупомянутых гоминьдановских повстанцев. А охранять все и обеспечивать порядок приходилось нашим войскам. А контрразведке – поневоле разбираться во всей этой неразберихе. Вот уж действительно, сам черт ногу сломит!

На первых порах, посильную помощь органам Смерш и НКВД оказывали прикомандированные к ним бойцы и командиры 88-й отдельной интернациональной стрелковой бригады, созданной в СССР из остатков перешедших границу прокоммунистических китайских и корейских партизанских отрядов. Непосредственного участия в войне на Дальнем Востоке они не принимали, ввиду скоротечности самих боевых действий. Саше довелось пару раз беседовать с командиром бригады китайцем Чжоу Баочжуном. К антияпонскому сопротивлению тот примкнул ещё в 1936 году, возглавив действовавшую в области Суйлин маньчжурской провинции Хэйлундзян так называемую 5-ю народную армию, численностью в три тысячи человек. До поры до времени японские оккупанты ещё терпели эти плохо вооруженные и обученные отряды, однако по мере расширения агрессии в Китае дошла очередь и до местных партизан. В 1937–1938 годах против разрозненных группировок Северо-Восточной объединенной антияпонской армии было проведено сразу несколько масштабных войсковых операций, в результате чего численность повстанцев резко сократилась. Единственным спасением для себя уцелевшие командиры и бойцы партизанских групп, как правило, создававшихся под эгидой компартии, видели в скорейшем установлении прочной связи с советским военным командованием.

Сам Чжоу Баочжун перешел границу 20 января 1938 года и был незамедлительно арестован. Лишь после долгих и утомительных допросов ему разрешили 24 февраля вернуться в Маньчжурию. Столь негативный результат объясняется тем, что китайские партизаны были совершенно не в курсе новых политических реалий, происходивших в Союзе. Свои письменные просьбы о помощи они зачастую адресовали В.К. Блюхеру и иным прославленным полководцам эпохи Гражданской войны, на тот момент уже объявленных врагами народа. Однако постепенно ситуация начала меняться. Советское руководство начало оказывать всемерную поддержку китайским партизанам, с тем чтобы отвлечь командование Квантунской армии от границ Союза. Но и японцы усилили свой натиск. В результате беспрерывных рейдов и карательных акций к 1941 году территория, контролируемая партизанами, сократилась с семидесяти до десяти уездов. Дабы не подвергнуться полному уничтожению, Чжоу Баочжун, незадолго до того назначенный новым командующим Северо-Восточной объединенной антияпонской армии, принял решение о передислокации вместе со всеми оставшимися под его началом силами на советский Дальний Восток. На сей раз эта операция встретила полное понимание в Москве.

В СССР из остатков «армии» сформировали неоднократно упомянутую 88-ю отдельную интернациональную стрелковую бригаду. Командиром был оставлен Чжоу Баочжун. Обучение и сколачивание нового соединения производилось офицерами Дальневосточного фронта и оперативными сотрудниками УНКВД по Хабаровскому краю. Базировалась бригада в селе Вятское. В перспективе планировалось использовать её в будущей Советско-японской войне. Пока же, в период с 1941 по 1945 год из бойцов 88-й бригады формировались небольшие диверсионно-разведывательные группы для действия в тылах Квантунской армии. Сашу к подобным операциям Лев Лукич не разрешил привлекать в силу их незначительности. Да и относился «рядовой Ли» к особому отделу не Дальневосточного, а Забайкальского фронта. А это уже совсем иная епархия.

На большую же войну 88-я отдельная интернациональная стрелковая бригада элементарно не успела. Зато её бойцы после освобождения Маньчжурии достаточно активно использовались в качестве переводчиков и заместителей и помощников комендантов. Ну и к разоблачению вражеской агентуры, разумеется.

За время, проведенное в Северном Китае, Саше довелось принять участие во множестве операций. Наиболее запомнилась одна из них. В её ходе специальная группа контрразведки скрытно проверяла деятельность КПП на уездной дороге. Очень уж нехорошая информация оттуда поступала. Будто бы патруль наш вел свою работу халатно, спустя рукава. Да и взиманием мзды не брезговал. Вот и решили их проверить, в приватном, так сказать, порядке. Для этой цели Саша вместе с лейтенантом Матвеевым и рядовым Гогоберидзе незаметно расположился в растущем неподалеку от обочины дороги леске. Место для наблюдения было выбрано идеально. Правда, поначалу ничего интересного на КПП не происходило. Шла обычная дорожная рутина.

Ситуация резко изменилась ближе к полудню. На посту для очередной проверки остановили обычную армейскую «полуторку», в кабине которой помимо шофера сидел и пассажир в штатском. По виду – типичный маньчжур, лет тридцати, худощавого телосложения. Старший патруля – скучающий капитан в начищенных до блеска высоких сапогах, подошел к машине со стороны водителя и, представившись, попросил предъявить проездные документы. Тот, балагуря, начал что-то объяснять. Второй патрульный направился к кабине с противоположной стороны. Третий вместо того, чтобы стать поодаль и держать в поле зрения обоих товарищей, присоединился ко второму, очевидно, чуя легкую поживу в лице нелегального пассажира. Только Саша успел подумать, что проверяющий действует непрофессионально, как вдруг маньчжур, резко и сильно распахнув дверцу кабины, ударил ей второго патрульного прямо в лицо. Тот, обливаясь кровью, рухнул на землю как подкошенный. А пассажир, в мгновение ока схватил автомат опешившего шофера и выскочил наружу. Дальнейшие его действия тоже были быстры и молниеносны. Ударом приклада в лоб маньчжур моментально вырубил растерявшегося третьего патрульного и, метнувшись под грузовик, автоматной очередью по ногам срезал капитана.

В это время Саша с Гогоберидзе уже мчались к «полуторке». Оставшийся на подстраховке Матвеев только и успел крикнуть вслед: «Брать живым!» Очевидно, посчитавший машину ненадежным укрытием, маньчжур выскользнул оттуда и взял на мушку подбегающего грузина. Однако выстрелить не успел, поскольку Саша в длинном прыжке бросился ему в ноги и сшиб наземь. Гогоберидзе, бывший чемпионом своего полка по боксу, тоже не подкачал. Одного его хука хватило для того, чтобы отправить не в меру активного нарушителя в легкий нокдаун. А там и Матвеев подоспел.

– Похоже, крупный гусь попался. И всё благодаря тебе! – удовлетворенно сказал лейтенант, хлопнув Сашу по плечу.

Поначалу задержанный наотрез отказался отвечать на какие-либо вопросы. Зато неожиданную зацепку удалось отыскать в показаниях насмерть перепуганного шофера грузовика. По его словам, злополучного маньчжура он подобрал в окрестностях Сахаляна.

– Вот как? – задумчиво протянул возглавивший расследование опытный контрразведчик майор Языков. – Что ж, это можно проверить.

Повод для осторожного оптимизма у него имелся основательный. После стремительного августовского наступления в руки Советской армии попало множество военных и гражданских чинов администрации города Сахалян и одноименной провинции. Один из них – заместитель начальника полицейского пограничного батальона японец Танака опознал задержанного, по предъявленной фотографии, как унтер-офицера маньчжурской полиции Ма Баочуна, активного члена националистической организации Кио-Ва-Кай.

– Что это за организация? – тотчас задал встречный вопрос Языков.

– Кио-Ва-Кай в переводе означает «Содружество наций», – с готовностью объяснил Танака. – Создана по инициативе бывшего начальника штаба Квантунской армии генерал-лейтенанта Мицухару Мияке как государственная политическая организация. Главной её задачей являлось привлечение местного маньчжурского населения к возможно более тесному сотрудничеству с японскими оккупационными властями. Первичные ячейки «Кио-Ва-Кай» имелись практически в каждом уезде. Основным направлением их деятельности являлся тотальный контроль за работой всех промышленных предприятий, с целью неуклонного повышения производительности труда, а также проведение широкой антисоветской агитации и выявление лиц, сочувствующих китайской компартии и Гоминьдану. В 1944 году, на базе «Кио-Ва-Кай» в обстановке строгой секретности, начали создаваться специальные отряды «Сёнподан» из числа наиболее проверенных и подготовленных членов организации. Планировалось, что в случае войны с Советским Союзом они развернут активную диверсионную деятельность в вашем тылу.

– Могло ли так получиться, что некоторые из упомянутых вами отрядов «Сёнподан» по-прежнему продолжили свое существование даже после официальной капитуляции японских вооруженных сил?

– Я вполне могу такое допустить! Император освободил нас всех от присяги себе. Поэтому неудивительно что многие из активистов «Сёнподан» и «Кио-Ва-Кай» вполне могут отказаться выполнить приказ о самороспуске. Мы для них теперь никто. Хотя после начала разразившейся катастрофы и так было ясно, что непосредственно японцы в партизанской войне на территории Маньчжурии участвовать не будут.

– Почему?

– Слишком слабую базу за годы своего владычества нам удалось здесь создать. Местное население нас просто ненавидит. Нет, в плену как-то спокойнее! Зато служившие в нашей полиции и контрразведке китайцы и маньчжуры – совсем другое дело. Многие из них запятнали себя участием в карательных акциях. Я не говорю уже о русских белогвардейцах, тоже массово привлекавшихся для комплектования отрядов «Сёнподан». У тех к коммунистам свои счеты. Так что ни им, ни бывшим маньчжурским полицейским попадать вам в руки совсем не резон!

– Понятно. И последний вопрос. Унтер-офицер Ма Баочун мог входить в состав местного подразделения «Сёнподан»?

– Без сомнения! Он очень хорошо подготовлен.

Как и все опытные контрразведчики, старавшийся всегда добиваться пресловутого «момента истины», майор не поленился доставить Танаку на очную ставку со своим бывшим подчиненным. Едва зайдя в допросный кабинет, где уже находился приведенный из камеры задержанный, японец коротко сказал: «Это он» – и, церемонно поклонившись, вышел прочь. Маньчжур только заскрипел зубами от бессильной ярости.

– Ну что, господин Ма, – наслаждаясь произведенным эффектом, констатировал Языков. – Запираться больше нет смысла. Мы с вами профессионалы и прекрасно понимаем, что ваша игра проиграна. Теперь остается только подумать, как с наименьшими потерями выйти из сложившегося положения. Я могу предложить вам два варианта. Или продолжаете и дальше молчать, и тогда мы вас передаем китайским товарищам. А там, за массовые репрессии против местных коммунистов, разговор с вами короткий будет. До ближайшей стенки. Или начинаем конструктивно беседовать. Тогда, глядишь, сотрудничество вам и зачтется. Получите свои десять – пятнадцать лет советских лагерей. Да и те вряд ли отсидите полностью. У нас амнистии часто случаются!

– Ладно, – сдавленно прохрипел маньчжур. – Уговорили. Что вас интересует?

– Всё! – безмятежно отозвался майор. – Но отряды «Сёнподан» – в первую очередь.

– Вы и это знаете? Ловко. Тогда и в самом деле запираться нечего. Да, я действительно входил в базировавшийся в окрестностях Сахаляна боевой отряд организации «Кио-Ва-Кай». Их ещё называют «Сёнподан». После капитуляции Японии мы решили и дальше продолжить борьбу, поскольку при коммунистах, что русских, что китайских, нас ничего хорошего не ждет.

– На что же вы надеялись? Ведь, насколько я понимаю, местное население вас поддерживать не собиралось?

– Да. Но мы рассчитывали установить связь с войсками Чан Кайши.

– Хм. Любопытно. А разве вы, в японское время, наряду с коммунистами, не уничтожали и агентов Гоминьдана? Или просто им сочувствовавших?

– Все так, – согласился маньчжур. – Но мы надеялись, что, невзирая на прошлое, в условиях антикоммунистической идеологии наши навыки борьбы с компартией вполне могут пригодиться специальным службам генералиссимуса.

– Понятно. «Кто старое помянет – тому глаз вон»?

– Вроде того.

– Ну, ладно. Пошутили – и хватит. Кто возглавляет ваш отряд?

– Бывший ротмистр Охранной стражи КВЖД Григорьев.

– Из белоэмигрантов, что ли?

– Так точно!

– Теперь понятно, почему он так настойчиво призывает всех к дальнейшей борьбе. Учтем. Дальше. Какая задача стояла перед вами лично? Почему покинули Сахалян?

– Меня выбрали в качестве курьера. Я должен был установить связь с командованием Гоминьдана и получить от них дальнейшие указание и, по возможности, оружие. Его в нашем отряде практически нет.

– Почему так? Разве «Сёнподан» не создавался как специальное диверсионное подразделение?

– На бумаге – да, – криво усмехнулся Ма Баочун. – Но японцы, невзирая на всю их демагогию о «совместной сфере процветания» и «содружестве наций» и нам, особо, не доверяли. Боевое оружие все отряды «Сёнподан» должны были получить с армейских складов лишь после начала войны. Однако быстрое продвижение ваших войск сделало этот план нереальным.

– Хоть какая-то хорошая новость! И последнее. Ещё раз – ваш отряд базируется в окрестностях Сахаляна?

– Да.

– Тогда кто является вашим связником в самом городе?

– Лавочник Чжен Чен. А уже от него все новости в отряд доставляет его сын – тоже активный член «Кио-Ва-Кай».

После того как наконец «раскололи» маньчжура, на повестке дня со всей очевидностью встал вопрос о ликвидации Сахалянского филиала «Сёнподан». В придачу ко всем вышеперечисленным проблемам нашей контрразведке ещё организованного антисоветского подполья не хватало! Сначала майор Языков намеревался задействовать в готовившейся операции перевербованного Ма Баочуна, однако в штабе фронта эту затею не одобрили. Слишком велик был риск вновь упустить столь ценного вражеского агента. Пришлось идти по более простому пути.

Вскоре спустя буквально несколько дней на узких улочках Сахаляна был замечен обычный советский комендантский патруль из трех человек – двух русских и одного китайца. К подобному сочетанию, надо отметить, местное население давно привыкло. Как уже было упомянуто, бойцы-китайцы из состава 88-й интернациональной отдельной стрелковой бригады широко использовались в Советской армии в качестве переводчиков. Так что ничего подозрительного патруль собой не представлял. Если не знать, конечно, что переводчиком был Саша, а двумя остальными – лейтенант Матвеев и рядовой Гогоберидзе (майор Языков их сработавшуюся тройку решил не разбивать).

Лавку господина Чжен Чена отыскать оказалось несложно. Зайдя для проформы в несколько других заведений, контрразведчики прямиком направились туда. И не зря. Увидев людей в советской форме, лавочник, подобострастно улыбнувшись, разложил перед ними лучшие образчики своего товара, а сам тем временем обратился к Саше с целой взволнованной речью на китайском.

– Что он говорит? – барственно поинтересовался Матвеев, вживаясь в роль начальника патруля.

– Как и все, – отмахнулся Саша. – Жалуется на бандитов. Мол, совсем одолели. Житья от них никакого нет. Предлагает оружие японское населению раздать. Нам же оно, по-видимому, не нужно.

– Ха! Хитер, однако. Сегодня раздадим, а завтра оно у тех же бандитов окажется. Нет. Тут такой номер не пройдет. А насчет бандитов можешь успокоить. Через неделю, по приказу начальника гарнизона, всё трофейное оружие, с армейских складов, будет вывезено в Мукден. А следом и бандиты потянутся. Ведь кроме винтовок с боеприпасами им в Сахаляне больше нечем поживиться. Станут искать добычу пожирнее.

Ответ лейтенанта, судя по всему, удовлетворил коммерсанта. Выпалив ещё одну здравицу непобедимой Красной армии, он предложил гостям хлопнуть по рюмашке местной гаоляновой водки. Те, впрочем, от выпивки отказались, сославшись на строгое начальство.

– Ну все. Наживка заброшена, – еле слышно пробормотал Матвеев, едва лавка услужливого господина Чжена скрылась за поворотом. – Остается только ждать – клюнет или нет…

Операцию по предполагаемому вывозу трофейного оружия намеренно сильно не секретили. Всё делалось как бы спустя рукава. Подразумевалось, что после окончания войны советские войска утратили бдительность и относятся к происходящему не более, чем к обычной рутинной работе. На самом же деле, в органах контрразведки развернулась кипучая деятельность. Дабы не распылять силы, от организации своих засад в возможных местах нападения на конвой решено было отказаться. И в самом деле. Доподлинно ведь неизвестно, где именно молодчики из «Сёнподан» отважатся произвести налет. И отважатся ли вообще. А войска вдоль всей дороги не расставишь. Слишком очевидно получится. Да и привлекать к операции собирались профессионалов, а не обычных военнослужащих. А их было, не в пример, меньше.

Вместо этого вооруженных до зубов и готовых ко всему контрразведчиков, вместо груза, усадили в кузова крытых американских «студебекеров», организовав, так сказать, кочующую засаду. Весь расчет строился на неожиданность. Конечно, имелся и свой риск. И немалый. Особенно у тех, кто ехал в кабинах, на пассажирских и водительских местах. Оставалось лишь надеяться на то, что своего оружия у «сёнподановцев» действительно мало. Ну и нет в запасе хотя бы нескольких мин.

Нападение, как всегда, произошло неожиданно. Не успела головная машина втянуться в поросший лесом распадок, как перед её радиатором с треском рухнуло поваленное дерево. Следом на холмах, по обеим сторонам дороги, появились люди, вооруженные, чем попало – от пистолетов и винтовок, до дробовиков и охотничьих «берданок». Ехавший в кузове одной из машин Саша после резкой остановки, чуть не сбросившей его с лавки, услышал только дальние крики множества возбужденных голосов. А потом всё заглушил собой грохот разразившегося боя. Бандитов и впрямь ждал неприятный сюрприз. Из замерших на месте фургонов на землю посыпались крепкие ребята с автоматами наперевес, а из окошек в бортах по высотам ударили многочисленные пулеметы. Ошеломленная банда не успела опомниться, не говоря уже о каком-либо организованном сопротивлении. Тем более что прекрасно обученные «волкодавы» быстро окружили её расположение. Уйти не удалось никому. И вскоре, невзирая на призывы главаря, уцелевшие бандиты, до того вяло отстреливавшиеся из-за деревьев, начали массово сдаваться в плен. Повозиться пришлось лишь с самим предводителем. Тот занял хорошую позицию и вел меткий и прицельный огонь из «маузера». Разумеется, его нейтрализовали бы гораздо раньше, если бы не строжайший приказ взять только живым.

Увы, но особой роли в задержании главаря Саше не довелось сыграть. Всё сделал снайпер, старшина Егоров точным выстрелом поразивший предводителя бандитов в правое плечо. Зато, когда Саша подбежал к окруженному тесной группой бойцов высокому европейцу, с кривой гримасой зажимавшему рану ладонью левой руки, то неожиданно узнал в том… давешнего Сухопарого. А по совместительству – и бывшего ротмистра Григорьева. Вот же где вновь встретиться довелось!

Но и это ещё не все. Сегодня положительно был день встречи старых друзей! Вполне возможно, что матерый белогвардеец тщедушную фигуру Саши попросту не заметил. Зато появление майора Языкова вызвало у него целую бурю негативных эмоций.

– А-а-а, Иуда! – зло сплюнул Григорьев. – И ты здесь! Продался большевикам!

– Это ещё как посмотреть, – спокойно ответил майор. – Я-то хоть родине пользу приношу. Как бы она не называлась. Ну а ты, Сережа, кому служишь? То японцам, то маньчжурам, а сейчас вообще неизвестно кому! А мы, грешные, между тем Порт-Артур себе вернули. С Южным Сахалином и Курильскими островами, в придачу. Уже за одно только это большевикам многое можно простить. Вот только вы, в своей ненависти к Советской России, ничего не замечаете. А значит, разговора у нас, с тобой, господин ротмистр, не получится. Увести!

– Дядя Саша, – спросил я, дождавшись окончания очередной истории ветерана. – А вы так всю войну рядовым и проходили?

– Ну да, – рассмеялся тот. – Как там, в народе говорят? «Чистые погоны – чистая совесть!» Хотя меня Лев Лукич неоднократно пытался сагитировать в военное училище поступать. Или хотя бы на курсы переподготовки пойти. Но я всегда открещивался. Ну, не моё это и всё! И в разведке после войны не захотел остаться. Пусть и приходилось потом тяжеловато. Я же фактически со школьной скамьи в армию ушел и ничего в мирной жизни делать не умел. Ни одной специальности толком не знал! Но справился. Сначала работал плотником, жестянщиком, затем на токаря выучился.

– А как же союзники отреагировали на ваш отказ вернуться в Австралию или Индонезию?

– Да никак. Что им ещё оставалось делать? В последнем отчете я так и написал. Мол, всем сердцем привязался к стране рабочих и крестьян, встретил здесь свою любовь и хочу жениться, и начать новую жизнь. Они и благословили. Может, догадываться о чём стали или ещё что. Кстати, последний рапорт о боевых действиях 6-й гвардейской танковой армии и конно-механизированной группы в Маньчжурской операции я опять составил совершенно правдиво. С подачи Центра, так сказать. Наше политическое руководство всеми средствами стремилось показать, какой мощной и современной армией мы стали обладать в конце войны. Ну, во избежание различных недоразумений, в будущем! На Западе, конечно, поверили и впечатлились.

– Постойте, дядя Саша! А медаль голландская как у вас очутилась? Или я что-то прослушал?

– О, это совершенно отдельная история!

В октябре 1949 года на Лубянку из Министерства иностранных дел переправили запрос, поступивший от правительства Нидерландов. В нём подданные королевы Вильгельмины просили помочь установить местонахождение бывшего военнослужащего голландской колониальной армии Тан Ли, китайца по национальности. Его разыскивали для того, чтобы по итогам минувшей войны, наградить орденом «Звезда Сопротивления за Восточную Азию 1942–1945 гг.». Внимательно прочитав бумагу, Лев Лукич присвистнул и сразу направился в кабинет генерал-лейтенанта Судоплатова.

– Здравия желаю, Павел Анатольевич!

– Здравствуй, Лев Лукич. Что там, у тебя?

– Да вот пришло сегодня из Нидерландов. Интересуются нашим бывшим агентом Александром Ли. Ну, помните, операция «Инсулинда».

– Ах да. Припоминаю. И зачем он им потребовался?

– Хотят наградить орденом. Он же там, оказывается, с японцами успел повоевать.

– И ты, Лев Лукич, хочешь, чтобы я добился у Верховного санкции на выезд Ли за границу для получения награды, верно?

– Вроде того.

– А нужно ли беспокоить Иосифа Виссарионовича по таким пустякам? Ну, ходил ваш Ли без ордена четыре года и ещё походит.

– Я думаю, что так нельзя. Ведь он не по своей воле там очутился. Да и работал достойно. Мы его малость наградами обошли, так пусть хоть голландский орден получит.

– Ладно, уговорили. Как будет у хозяина хорошее настроение, тогда и попрошу.

На самом деле Судоплатов знал, что ничем особо не рискует. С возрастом у Сталина стала развиваться как крайняя подозрительность в отношении ближайших соратников, так и неожиданно мягкие чувства к обычным людям. Отсюда и его знаменитый тост за простого человека, и приказ о награждении всего обслуживающего персонала на Ялтинской конференции. Так и в этот раз. Пребывавший в благодушном настроении генералиссимус благосклонно выслушал просьбу молодого чекиста.

– Но он же заслужил эту награду?

– Так точно, Иосиф Виссарионович! Заслужил.

– В чем тогда проблема? Пускай едет. Думаю, в МИДе визу выдадут беспрекословно. Меня тревожит только одно. Вы можете поручиться, что этот Ли не перебежит и вернется обратно?

– Полагаю, да, товарищ Сталин. Если бы хотел остаться, то зачем ещё в сорок втором рвался на родину?

– Хорошо. Мне нравится ваша убежденность. А не могут ли там его завербовать иностранные спецслужбы?

– Вряд ли. Как агент, он никакой ценности уже не представляет, поскольку сразу после войны ушел из нашей структуры, и сейчас работает простым токарем на заводе.

– Вот как? Что ж, о трудящихся надо заботиться. На них, в нашей стране, всё держится. И тем не менее товарищ Судоплатов, за возвращение Ли отвечать будете лично. Можете быть свободны.

– Слушаюсь, товарищ генералиссимус Советского Союза!

Невзирая на службу в голландской колониальной армии, в самих Нидерландах Саша никогда прежде не был. Поэтому понятно то волнение, с которым он начал всматриваться в появившиеся за окном поезда плоские равнины с рядами ветряных мельниц, расчерченные ровными линиями каналов. Сойдя на «Амстердам Централ», Саша полной грудью вдохнул воздух, наполненный запахами близкого моря и, подхватив поудобнее чемодан, неспешно прошелся вдоль набережной Пита Хейна, задумчиво глядя на ровную гладь воды. Потом развернулся и, постояв немного у знаменитой «Башни слез», отправился искать советское посольство.

До церемонии награждения, проходившей в Королевском дворце, оставалось ещё порядком времени, и Саша успел распаковать вещи, помыться и привести себя в порядок в отведенном для него гостиничном номере. Никаких сюрпризов он не ожидал. Но они все-таки случились.

– Ли! Тан Ли! Вот это встреча! – услышал Саша, подойдя к дворцу, и резко обернулся.

К нему, широко расставив руки, приближался не кто иной, как… Нико Латумахина! За время, прошедшее после войны, бывший амбоинский солдат заметно поправился, но его круглое лицо по-прежнему лучилось добродушием.

– Нико, дружище! – с искренней радостью воскликнул Саша, шагнув навстречу.

Пару минут оба сослуживца тискали друг друга в объятиях.

– Ну, как ты? – наконец спросил Латумахина, отпуская товарища. – Говорят, в Союзе решил остаться?

– Ну да. Встретил девушку хорошую, женился.

– Раз так, то поздравляю!

– Спасибо!

– Домой-то не тянет?

– Куда? На Амбон? Там, по-моему, опять война.

– Она самая. Вторая полицейская акция. Или война за независимость Индонезии. Тут уж кому как нравится. Самое трагичное заключается в том, что многие военнослужащие бывшей KNIL при этом оказались разбросаны по разные стороны баррикад. Но если, к примеру, лейтенанты Зейлстра и Де Винтер во время японского вторжения на Тимор оружия не сложили и активно участвовали в партизанской войне, то лейтенант Насутион, оставшийся на захваченной Яве, напротив, пошел на сотрудничество с оккупационными властями и даже инструктировал создаваемые ими военизированные отряды из местного населения. И так везде. Потому лично у меня и есть большие вопросы к существующей на сегодняшний день республике Индонезии. Если бы Сукарно и его сторонники добились независимости с оружием в руках, тогда – да, другое дело. Но они же получили её из рук японских оккупантов! Причем чуть ли не накануне капитуляции самой Японии! Короче говоря, если бы союзники не расколошматили самураев, то шиш с маслом им бы достался, а не независимость! Но ведь на недавнем Токийском процессе политика Японской империи военных лет признана преступной, а все распоряжения её правительства объявлены незаконными. Получается, и предоставление Индонезии независимости тоже? И если на том же процессе состоялся суд над военными преступниками, то как, в данном случае, поступить с господином Сукарно? Ведь он во время войны активно сотрудничал с оккупантами и даже, разъезжая по островам, выбивал продовольствие для японской армии. Зато теперь многими в том числе и Советским Союзом, Сукарно объявлен борцом с колониализмом. То есть, когда русские своих пособников фашистов вешали, то выходило одно, а сейчас, получается – совсем другое. Вот в чем парадокс заключается. Ну и политика двойных стандартов, разумеется.

В общем, устал я от всего этого, дружище. Четыре года с японцами воевали, а теперь приходится ещё и с войсками свободной Индонезии дело иметь. К тому же при насаждаемой правительством Сукарно политике мне ничего хорошего не светит. Одним из основополагающих ценностей молодой республики объявлен исламский национализм. А куда тогда прикажете деваться таким, как я – христианам? Причем не одному только мне лично, но населению целых островов, типа Амбона, Флореса и Тимора? А Менадо с его окрестностями? Не говоря уже о Нидерландской Новой Гвинее! Но и победить в этой войне, боюсь, мы не в состоянии. Особенно в свете последних событий.

– Каких именно?

– Так генерал Спор недавно умер! Самый лучший и талантливый военачальник новой нидерландско-индийской армии!

– Да ты что?! Когда?

– Ещё в мае.

– Ему же и пятидесяти не было!

– Тем не менее. Скончался от острого сердечного приступа спустя всего несколько дней после присвоения ему звания полного генерала. История, конечно, темная. Некоторые усиленно раздувают версию, будто Спор был отравлен. Мол, генерал начал расследовать факты коррупции в среде высшего армейского руководства, потому от него и поспешили избавиться. Большинство, впрочем, считает, что Спор загнал себя сам. Организм просто не выдержал огромного объема работы, взваленного на него хозяином. Недаром, генерал ещё в Австралии жаловался на сильные головные боли. Так или иначе, но после этого я окончательно понял, что нам в Индонезии ничего не светит.

– Оттого и демобилизовался? Тоже, смотрю, вон в штатском ходишь.

– Нет. Уволился я чуть раньше. После победы над Японией, ещё послужил в армии Республики Южных Молукк, а потом сюда подался. Благо Нидерланды согласились предоставить убежище всем бывшим военнослужащим KNIL. Ну и их семьям, разумеется.

– Черт возьми, звучит благородно!

– Не то слово. Теперь вот обживаюсь в метрополии. Пиво местное дегустирую! – И Латумахина со смехом похлопал себя по объемистому животу. – Ты здесь тоже за медалью?

– Так точно.

– Потом не убегай. Обмоем!

Так и поступили. После церемонии Нико с Сашей порядком поднабрались в маленьком, но уютном ресторанчике «Хайсье Клаес». Выпили джина, вспомнили былое, помянули погибших. Латумахина все порывался вручить бумажку со своим адресом, однако Саша с пьяной откровенностью сказал, что писать не сможет. Амбоинец понимающе кивал головой. Закончили посиделки хоровым исполнением солдатских песен и, не чиня больше никаких безобразий, разошлись по домам.

На следующее утро Саша спустился в работающее при гостинице кафе и, заказав кувшинчик кофе, растянул его на три чашки. Ароматный напиток приятно взбодрил и освежил не совсем ясную голову. К кофе Саша привык ещё за время службы в KNIL, но в Союзе достать хороший сорт было проблемой. Приходилось довольствоваться чаем или ячменным суррогатом!

Впереди у него оставался целый свободный день. Саша потратил его на визит в «Ряйксмузеум» и неторопливую прогулку вдоль каналов, совмещенную с кормлением чаек, заменявших здесь голубей. Никто из секретной службы его не беспокоил. Конечно, Саша догадывался, что якобы неожиданная встреча со стариной Нико была далеко не случайной. Во-первых, амбоинца вполне могли привлечь для элементарной идентификации. Латумахина хорошо знал «китайца Тан Ли» и сразу бы обнаружил подмену. Ну, на тот случай, если бы ГРУ вместо Саши отправило бы в Голландию другого человека. Да и в последующей застольной беседе он вполне мог узнать все интересующие местную контрразведку подробности. В частности, то, что решение остаться в СССР Саша принял добровольно и без всякого принуждения. И все же, невзирая на эти предположения, встретиться со старым боевым товарищем было приятно.

Уезжал Саша ещё через сутки. На сей раз мелькавшие за окном просторы Голландии словно таяли в легкой дымке тумана. И казалось, что все произошедшее случилось не с ним, а с кем-то другим. О реальности напоминала лишь бронзовая шестиконечная звезда на пурпурно-золотой матерчатой ленте…

– Дядя Саша, – спросил я в заключение. – А что она означает? Ну, надпись на вашей медали?

– «Де геест овервинт»?

– Да.

– «Дух побеждает»…