С легкой руки Мишеля Фуко история безумия стала в последние десятилетия одним из предметных полей исторической науки, произведя на свет множество исследований на материале разных стран и эпох[1]. Впрочем, и до появления на свет в 1961 году книги Фуко «История безумия в классическую эпоху» умалишенные не были уж вовсе обойдены вниманием историков — тех, кто изучал соответствующие статьи законов и их практическое применение государственными институтами и церковью. Во второй половине ХX века в поле зрения исследователей появилось понятие «меланхолия», с которым, по крайней мере, начиная со Средневековья в Европе связывали проявления безумия, хотя посвященные этой теме работы концентрировались преимущественно на интеллектуальных и литературных коннотациях этого понятия[2]. Естественно, относящиеся к истории безумия сюжеты присутствовали и в многочисленных исследованиях по истории психиатрии. Предметом изучения отечественных историков еще с дореволюционного времени стал феномен юродства, связанный с особенностями русского религиозного сознания и отражающий восприятие безумства. Упоминаются сумасшедшие и в работах по истории политического сыска в России XVII–XVIII веков. Так, к примеру, им посвящено несколько страниц монографии Е. В. Анисимова[3]. Имена некоторых из тех, о ком пойдет речь в этой книге, встречаются также в работах по истории самозванчества[4].

Книга Фуко (на русском языке впервые вышла в 1997 году) как бы соединила эти разрозненные сюжеты в единое предметное поле с его социальным и культурным контекстом. Она же определила и новую исследовательскую оптику, акцентирующую внимание на восприятии безумства как инаковости по отношению к норме и изучении изоляции умалишенных — в исправительных домах, лечебницах или монастырях, как проявления властного насилия, одной из форм социального дисциплинирования, характерного для Нового времени.

Пока идеи Фуко добирались до России, их успели проанализировать, развить, раскритиковать и отчасти опровергнуть. Но и после появления книги Фуко на русском языке крупных монографических работ по истории безумия в России и, в частности, в раннее Новое время не появилось. Одной из наиболее серьезных работ последних десятилетий является исследование Л. В. Янгуловой «Институционализация психиатрии в России: генеалогия практик освидетельствования и испытания „безумия“ (конец XVII–XIX в.)», защищенное в качестве диссертации на соискание ученой степени кандидата социологических наук в 2004 году. Основанная в том числе на новых архивных источниках и методологии Фуко (не случайно ключевое слово в названии работы — «генеалогия»), эта работа содержит основные сведения о практиках определения безумия и обращения с умалишенными, но в фокусе внимания автора прежде всего находится становление науки психиатрии, а поскольку происходило это преимущественно в XIX веке, более раннему времени внимания уделено не так много. В 2007 году был издан сборник статей «Сумасшествие и сумасшедший в русской культуре», но в предисловии к нему оговорено, что его авторы «в основном сосредоточены на социальных проявлениях сумасшествия в культуре России эпохи модерна и не углубляются в период Средневековья, а также не исследуют представления о сумасшествии в контексте православной церкви»[5]. Тема сумасшествия в XVIII веке затрагивается лишь в открывающей сборник статье И. Виницкого, посвященной трактовке меланхолии Екатериной II и использованию ею этого понятия в контексте идеологии ее царствования[6]. Интересующая нас проблематика затрагивается также в ряде появившихся в последние годы работ историков и историков-правоведов о месте и роли церкви в пенитенциарной системе России Нового времени, причем особое внимание в них уделено роли монастырей[7]. Попытка рассмотрения этой же проблематики в социально-культурном контексте предпринята авторами вышедшего в 2023 году сборника статей «Монастырь и тюрьма»[8]. Довольно подробный очерк того, как власти решали судьбу сумасшедших в XVII–XVIII веках, но без отсылок к Фуко, представлен в статье С. О. Шаляпина и А. А. Плотникова 2018 года, причем в части, посвященной первому из этих столетий, использованы новые архивные документы[9]. Наконец, в 2019 году темы безумства, меланхолии и монастырского заточения соединились в публикации Е. Махотиной, посвященной XVIII столетию и основанной на документах РГАДА и РГИА[10].

Отсутствие полноценного исследования истории безумия в России раннего Нового времени отчасти объясняется состоянием источниковой базы. Зарубежным исследователям, изучающим историю безумия в Европе и Северной Америке XVII–XVIII веков, доступны разнообразные описания заведений, в которых содержались сумасшедшие, и даже записи, которые вели практикующие в них медики. У историков, занимающихся историей безумия в России второй половины XIX — начала ХX века, также есть шанс обнаружить документы соответствующих медицинских учреждений и даже опубликованные отчеты психиатрических больниц[11], но для более раннего периода такие материалы отсутствуют. Исследователи вынуждены обращаться к документам церковных учреждений и судебно-следственных органов, причем наиболее богатыми в этом отношении оказываются архивные фонды органов политического сыска, использованные и в названных работах. В этих работах содержатся основные сведения о том, как определяли безумие, о законодательном регулировании статуса безумных и практиках обращения с ними. В соответствии с целями, которые ставили перед собой авторы, они иллюстрировали свои тезисы наиболее яркими примерами, найденными в документах Синода и различных архивных фондах. Однако разрозненные примеры, как представляется, не создают целостной картины, в связи с чем в настоящем исследовании избран иной подход. В его основе комплекс документов органов политического сыска, которые с начала XVIII века и до конца столетия решили судьбу более трехсот признанных безумными лиц: Преображенского приказа, Канцелярии тайных и розыскных дел и ее преемницы — Тайной экспедиции Правительствующего сената. Некоторые из этих документов уже попадали в поле зрения исследователей, и некоторые из тех, о ком пойдет речь на страницах книги, упоминаются в вышеназванных работах. Однако попыток проанализировать в целом весь комплекс находящихся в этих фондах дел о душевнобольных до сих пор не предпринималось. Избранный подход, как представляется, позволяет более последовательно проследить, как менялось отношение власти к феномену безумия, его трактовки и восприятия и, соответственно, изменения в практиках обращения с умалишенными. Изучение же материалов именно этого документального комплекса представляется оправданным, во-первых, потому что для XVIII столетия этот комплекс по-своему уникален: никакого иного единого комплекса документов, по которому можно было бы реконструировать отношение к безумству, не существует. Во-вторых, эти документы особенно показательны, поскольку в данном случае власть сталкивалась не просто с необходимостью изоляции душевнобольных ради сохранения социального порядка, но с особой категорией безумцев — лицами, подозреваемыми в совершении преступлений политического характера, то есть теми, кого наиболее последовательно выявляли, преследовали и в соответствии с законодательством того времени подвергали самому суровому наказанию.

На первый взгляд, принятый в данном исследовании подход позволяет реконструировать лишь, по выражению французской исследовательницы Л. Мюрат, «политическую историю безумия», но поскольку принимаемые в Тайной канцелярии и Тайной экспедиции решения (в особенности в екатерининское время) контролировались непосредственно верховной властью, можно предположить, что они служили образцом для принятия соответствующих решений и на других этажах государственного аппарата, где власть сталкивалась с душевнобольными, представлявшими угрозу не столько государственной безопасности, сколько окружающим либо совершавшими уголовные преступления[12].

Избранный подход дает также возможность проверить некоторые существующие в литературе утверждения, основанные на сложившейся в историографии интерпретации деятельности органов политического сыска. Так, к примеру, работавший с теми же материалами Е. В. Анисимов утверждает, что «умалишенные — участники политических процессов считались правоспособными, и, соответственно, они отвечали за свои слова и действия по законам», «неправомочными в делах признавались лишь те из больных <…> чьих речей невозможно было понять, а их бессвязные показания нельзя было нанести на бумагу». «Показания сумасшедших, — считает историк, — признавались политическим сыском как имеющие полную юридическую силу». При этом «факт сумасшествия устанавливался не медицинским, а розыскным путем»[13]. Эти утверждения, как будет показано ниже, требуют определенной корректировки, причем Анисимов приводит несколько примеров применения к подследственным сумасшедшим пыток и иных форм физического воздействия, не оговаривая специально, что все эти случаи имели место в первой половине столетия.

Особенностью делопроизводства Тайной канцелярии и Тайной экспедиции было то, что выносимые ими в отношении безумных приговоры за некоторыми исключениями не содержали обязательные для того времени ссылки на законодательство, фигурирующие в приговорах по иным уголовным и политическим преступлениям. Собственно, ссылаться было и не на что, поскольку российское законодательство того времени почти никак не оговаривало правовой статус душевнобольных. Решения принимались преимущественно на основе сложившейся практики, и зачастую, в особенности во второй половине столетия, они включали не подкрепленную такого рода ссылками развернутую мотивировочную часть, позволяющую реконструировать логику рассуждений принимавших решения чиновников. Также изученные архивные дела включают переписку между различными инстанциями и дают возможность выявить отношение к феномену безумства чиновников разного уровня, причем письма и распоряжения, посылаемые из центра на места, служили непосредственным каналом трансляции формируемых верховной властью норм восприятия безумия и обращения с людьми, страдавшими психическими заболеваниями. В качестве обвиняемых органы политического сыска допрашивали представителей практически всех социальных групп — жителей разных регионов империи, мужчин и женщин, российских подданных и иностранцев. Зачастую они довольно подробно живописали следователям обстоятельства своей жизни, свои ощущения, устремления и мотивы своих поступков, что, наряду с описанием проявлений безумия, позволяет воссоздать его социальные аспекты, а зачастую и выдвинуть предположения относительно причин возникновения психических заболеваний.

Таким образом, для положенных в основу настоящего исследования архивных документов, как и в целом для судебно-следственных документов XVIII века как исторических источников характерна многоаспектность содержащейся в них информации, выходящая далеко за рамки только лишь проблематики безумия. Подчас показания подследственных дают возможность не только реконструировать их биографии, но и почерпнуть интересные сведения о быте и повседневности людей этой эпохи, о социальных и родственных связях, характере взаимоотношений между людьми, а подчас и уникальные данные об известных исторических личностях, их поведении, образе мыслей. Иногда в этих показаниях можно даже расслышать живую речь людей XVIII века. В отличие от иных судебно-следственных документов, применительно к которым анализ показаний подследственных обусловлен определенными ограничениями, поскольку подследственные отвечали на конкретные вопросы, в делах безумцев мы зачастую встречаем развернутый рассказ. Следователи главного органа политического сыска нередко давали человеку, в чьем душевном здоровье они сомневались, выговориться, наблюдая за его поведением и фиксируя то, что им казалось признаками сумасшествия. Случалось, что подследственный, напротив, отказывался говорить, но выражал готовность изложить свой рассказ в письменном виде. Как правило, его просьба удовлетворялась, и в этом случае исследователь получает доступ к рассказу, не отредактированному каким-либо канцелярским чиновником и не ограниченному рамкой задаваемых вопросов. Естественно, это не снимает вопрос достоверности такого рода рассказов. И тут проблема не столько в том, что всякий подследственный стремился оправдаться, сколько в необходимости отделить вымысел, фантазии больного человека от реальности. Понятно, что, когда в показаниях мы читаем о родстве с царской фамилией, о «голосах» и видениях, мы имеем дело с проявлениями болезни, но, когда речь идет о деталях биографии, встречах и разговорах с реально существовавшими людьми (а такие рассказы зачастую содержат малозначительные для рассказчика, но важные для историка детали), то есть основания полагать, что эта информация вполне достоверна. При этом, несколько забегая вперед, отмечу, что, судя по изученным документам, однажды признав подследственного сумасшедшим, следователи зачастую игнорировали его показания полностью, даже если те содержали сведения о подозрительном с политической точки зрения поведении третьих лиц, считая эти рассказы вымыслом и не утруждая себя их проверкой. С одной стороны, это определенным образом характеризует восприятие безумия, с другой, означает, что обвиняемый, признанный сумасшедшим, освобождался от ответственности не только за собственные политически неблаговидные проступки, но и за подлежащий наказанию ложный донос. Наконец, обращение к материалам политического сыска видится оправданным и потому, что попадавшие туда душевнобольные в своих нездоровых фантазиях касались политических тем, хотя бы отчасти отражая отношение к ним тех, кто, будучи в здравом уме, предпочитал об этом помалкивать.

Приводимые в книге цитаты из использованных архивных документов даны в соответствии с правилами издания исторических источников XVIII века. Краткие сведения об упоминаемых в книге лицах содержатся в именном указателе.

Работа над книгой велась в рамках Программы фундаментальных исследований Национального исследовательского университета — Высшая школа экономики.

6 апреля 1722 года император Петр Великий, который, как известно, никакие сферы жизни своих подданных не оставлял без монаршего внимания, издал указ «О свидетельствовании дураков в Сенате». На сей раз внимание царя привлекло то обстоятельство, что одни имели обыкновение завещать свое имущество нездоровым наследникам, а другие выдавали за таких же безумцев замуж своих дочерей. Между тем от них, считал государь, «доброго наследия к государственной пользе надеяться не можно, к тому ж и, оное имение получа, беспутно расточают, а подданных бьют и мучат, и смертные убийства чинят и недвижимое в пустоту приводят». Отныне безумных родственников надлежало представлять в Правительствующий сенат на освидетельствование. При установлении же высшим правительственным учреждением империи у кого-либо факта сумасшествия («которые ни в науку, ни в службу не годились, и впредь не годятся») таковому следовало запретить вступать в брак, а также наследовать недвижимость[14]. Судя по тому, что через полтора с лишним года эту законодательную норму пришлось корректировать, ретивые чиновники восприняли царскую волю слишком буквально: 6 декабря 1723 года Петр распорядился не отбирать имение у «дураков», уже успевших жениться и обзавестись детьми[15].

До появления указа 1722 года никакого законодательного акта, регламентировавшего статус душевнобольных, в российском праве не существовало, так что и здесь Петр I проявил себя как новатор. Стоит, однако, заметить, что по сравнению с восходившим к римскому праву европейским законодательством, которое еще в эпоху Средневековья не признавало браков с сумасшедшими и лишало их владельческих прав, петровский указ был довольно либеральным. Между тем его трактовка исследователями соответствует сложившейся в историографии характеристике петровского законодательства в целом, как проникнутого духом рациональности и заботой о государственной пользе. Так, по мнению Л. В. Янгуловой, «в обществе с четко артикулированной властью, основным принципом жизни которого провозглашалась рациональность, основанная на производстве и собственности, безумие было непростительным грехом не столько потому, что это было плохо, сколько потому, что это было непродуктивно, не приносило никакой пользы»[16]. Ей вторит Е. В. Федосова, полагающая, что «меры в отношении душевнобольных, в своей прерогативе, были направлены на защиту государственных интересов»[17].

То, что император никогда не забывал о государственном интересе — в том числе и о том, чтобы у подданных рождалось способное к государственной службе здоровое потомство, — сомнений не вызывает, но нельзя не признать, что на сей раз он проявил заботу и о благосостоянии подданных. Примечательно, что Петр, полагая, что у сумасшедшего не может быть здорового потомства, то есть безумие передается по наследству, очевидно, рассматривал его не как грех или происки дьявола, а именно как болезнь, превращающую несчастного в неполноценного члена общества. Однако при этом диагностирование болезни, как можно было бы подумать, поручалось не медикам, а чиновникам. Так, к примеру, М. Б. Велижев пишет, что «даже после введения в 1815 году точной процедуры медицинского освидетельствования окончательное решение по делу (как и прежде, со времен петровского указа 1722 года „Об освидетельствовании дураков в Сенате“) принимал Сенат, инстанция, не имевшая прямого отношения к врачеванию»[18]. Однако в действительности дело обстояло не совсем так. Сенаторы, читавшие царские указы иначе, чем современные исследователи, понимали, что им надлежит выносить решения на основании медицинского освидетельствования, которое они должны организовать. Так, к примеру, 14 августа 1733 года Анна Ивановна Волкова обратилась в московскую контору Сената с просьбой освидетельствовать ее сына Бориса, бывшего переводчика Коллегии иностранных дел, «по которому челобитью по определению Правительствующаго сената канторы того ж августа оной Борис Волков доктором Шмитом, да штап-лекарем Масом осматриван, а в осмотре показано, что он, Волков, в меленколии и весьма безумен, и у дел ему быть немочно, и вылечить ево невозможно»[19].

Впрочем, к медицинскому освидетельствованию Сенат, видимо, прибегал не всегда, и зависело это от цели постановки диагноза. Упомянутый выше Волков к 1733 году находился в отставке, и его мать хотела, чтобы на основании освидетельствования его отправили в монастырь. Между тем петровский указ 1722 года имел, судя по всему, несколько иной посыл. На первый взгляд, как и многие другие петровские нововведения, он кажется не слишком продуманным. Если бы всех сумасшедших с бескрайних просторов России стали бы отправлять на освидетельствование в Сенат, вряд ли у сенаторов осталось бы время на решение каких-либо иных государственных задач, а у немногочисленных медиков на лечение других больных. В действительности же действие указа распространялось только на дворян, военных и государственных служащих, то есть тех, кто мог владеть недвижимостью и чьи дети, как и их отцы, были обязаны государству службой. Отсюда и возложение обязанностей на Сенат, который на основании освидетельствования мог лишить имения и санкционировать освобождение от службы. О том, что сенаторы поняли высочайший указ именно так, свидетельствует их реакция на уточняющий указ от 6 декабря 1723 года. В тот же день сенаторы решили: «Таких свидетельствовать таким образом: Сенату спрашивать их пред собою о всяком домовном состоянии (то есть об управлении имением. — А. К.), как бы можно умному человеку ответ в том учинить. И ежели по вопросу отповеди учинить не может, а станет инако о том говорить, то можно из того дурачество познать, а которые из таковых уже женаты и имеют детей, у тех деревень не отнимать»[20].

Спустя более полувека, в 1776 году, генерал-прокурор Сената князь А. А. Вяземский, ссылаясь на петровский указ 1722 года и решение сенаторов 1723 года, с сожалением констатировал: «Ныне открывается, что многие умышленным образом представляют себя повредившимися в уме для собственных своих обстоятельств и для выгод родственников, которым достается имение, и в таковых случаях по одним вопросам всякой свободно может представить себя безумным»[21]. Генерал-прокурор предложил запросить Медицинскую коллегию о том, по каким признакам можно определить безумие, привлек к делу нескольких экспертов и послал соответствующий запрос в Юстиц-коллегию лифляндских, эстляндских и финляндских дел, которая, в свою очередь, переадресовала его рижскому магистрату. В ответ от медиков были получены пространные описания признаков безумия (см. приложение), а из Риги пришло сообщение о том, «что о свидетельстве там никакого такого учреждения нет», диагноз ставят врачи и что больного сперва пытаются вылечить, а если это не получается, отдают родственникам или помещают в местную богадельню. Было ли в результате принято какое-то решение, неизвестно, но суть указа 1722 года и его практическое применение таким образом становятся понятнее.

Между тем в отсутствие законодательного регулирования статуса психически больных ко времени появления петровских указов в России существовала уже сложившаяся практика обращения с безумными, которых, как правило, отправляли на излечение в монастыри[22]. Все исследователи вслед за Фуко справедливо отмечают, что изоляция в виде монастырского заключения (а помещение умалишенных в монастыри было общеевропейской практикой) мало чем отличалась от тюрьмы. Но, надо заметить, что в отсутствие иных мест для изоляции душевнобольных (первые проекты строительства доллгаузов появились в петровское время, но не были реализованы) у власти попросту не было альтернативы. К тому же психиатрическая наука еще только зарождалась, и считалось, что уединенная монастырская жизнь с ежедневными молитвами, регламентированным распорядком дня и однообразным трудом способствует исправлению ума, хотя, как мы увидим, уже в XVIII веке нередко перед тем, как отправить безумца в монастырь, его пытались лечить доступными медицинскими средствами.

Очевидно, что использование монастырей в роли доллгаузов не вызывало восторга у деятелей церкви, и, как справедливо отмечают С. О. Шаляпин и А. А. Плотников, «проблема необходимости и возможности заточения умалишенных преступников в православные монастыри в XVIII в. была одним из камней преткновения в отношениях между государственными органами и иерархами Синода, которых сложно было заподозрить в нелояльности к существующей власти, но которые, тем не менее, проявляли редкую настойчивость в попытках избавить монашеские обители от необходимости содержать „изумленных“ правонарушителей»[23].

Трудно сказать, чего было больше в этой настойчивости — заботы о благочестии или стремления избавиться от лишних забот и, главное, лишних расходов, но тут на сцене вновь появляется Петр I. 5 сентября 1723 года он распорядился:

Краткость и не вполне обычная для петровского законодательства лексика этого указа свидетельствует о том, что, скорее всего, он был принят спонтанно и без особой подготовки. Действительно, история этого указа по-своему уникальна. В «Полном собрании постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи» сообщается, что указ стал известен «по словесному объявлению от членов того Синода» Феодосия Яновского, Феофана Прокоповича и Феофилакта Лопатинского, а принят был государем «будучи в саду Ея Величества»[25]. Можно предположить, что названные церковные иерархи, прогуливаясь с императором по саду, воспользовались его хорошим расположением духа и уговорили его принять данное решение. Однако биохроника Петра сообщает, что это была не просто прогулка на свежем воздухе, а голова царя вообще была в этот день занята совсем иными вещами. 5 сентября 1723 года пышно праздновалось тезоименитство царевны Елизаветы Петровны. Празднование началось торжественным молебном, затем была спущена на воду новая яхта, на которой пили вино, а позже многочисленные гости гуляли в саду, где Петр имел беседу с персидским послом. Все веселье закончилось лишь во втором часу ночи[26]. Возможно, между делом, чтобы просто отвязаться от назойливых священнослужителей, царь и обронил неосторожную фразу. Письменного указа, подписанного Петром, очевидно не существовало, и в Полное собрание законов этот указ попал именно в формулировке, устно сообщенной членами Синода.

Так или иначе, но относительно того, как теперь следует поступать с умалишенными, Петр никаких указаний не дал, и это не могло не породить проблему. Поначалу, по-видимому, практика отсылки безумных в монастыри сохранялась, поскольку, как отмечает Е. Махотина, в 1725 году Синод пытался установить порядок, согласно которому до отправки в монастырь необходимо было провести медицинское освидетельствование[27]. Мы не знаем, присутствовала ли супруга первого императора при разговоре в саду, но вскоре после смерти Петра I, уже в мае 1725 года, последовал сенатский указ «Об отсылке беснующихся в Святейший Синод для распределения их по монастырям»[28]. В указе упоминались два служащих Бутырского полка и имелась отсылка к резолюции Петра I на докладе генерала Г. П. Чернышова от 19 января 1723 года об определении в монастыри солдат, не способных больше продолжать службу[29]. Однако Синод, ссылаясь на указ от 5 сентября 1723 года, судя по всему, воспротивился этой практике, так как 15 марта 1727 года последовал именной указ Екатерины I, объявленный из Верховного тайного совета. В этом указе отношение к эпизоду 1723 года как к досадному недоразумению было выражено вполне ясно:

Формулировка этого указа примечательна тем, что престарелые посылались в монастыри «за те вины», то есть в качестве наказания, а умалишенные «для» излечения. Указ 1727 года, как представляется, развязал руки руководителям политического сыска, но в соответствующих архивных фондах нет ни одного дела о безумцах, начатого в 1724–1731 годах. Возможно, эти дела не сохранились, но не исключено, что глава Тайной канцелярии А. И. Ушаков и его подчиненные просто не хотели вступать в пререкания с церковными властями[31].

Какие указы Петра имела в виду его супруга (или писавшие за нее указ 1727 года члены Верховного тайного совета), нам неизвестно и, скорее всего, не знала этого и она сама. Наиболее вероятно, что имелись в виду не нормативные акты, а распоряжения царя, касавшиеся конкретных лиц. Однако на несколько ближайших лет конфликт затух и разгорелся вновь уже в царствование Анны Иоанновны. В 1734 году Синод, вновь ссылаясь на указ 1723 года, отказался принять и отправить в монастырь присланного из Тайной канцелярии солдата Семеновского полка Герасима Суздальцева, который, лежа в госпитале по причине меланхолии, «поносил императрицу бранными словами». Из Синода Тайной канцелярии сообщили, что собираются обратиться к императрице, чтобы она подтвердила указ Петра. Это обращение, апеллирующее к трагическому происшествию с крестьянином Данилой Ширяевым, погибшим в «квасном котле» в Даниловом монастыре за пять дет до того, должно было доказать невозможность обеспечения монастырями надлежащего досмотра за сумасшедшими. Согласно дореволюционному историку П. В. Верховскому, обращение готовилось в Синоде в марте 1735 года, но не было подано, потому что Феофан Прокопович якобы «переговорил с Ушаковым и просил больше не присылать»[32]. Возможно, такой разговор действительно состоялся, однако глава Тайной канцелярии Андрей Иванович Ушаков вряд ли мог что-либо обещать Феофану, не обладая иными способами решения проблемы безумных политических преступников. 2 мая 1735 года Ушаков также подал соответствующее доношение на высочайшее имя. Суздальцев все это время продолжал сидеть под караулом, а в начале сентября снова обругал государыню. Вскоре секретарь Тайной канцелярии Н. Хрущов был вызван в Кабинет министров, где ему был объявлен именной указ от 6 сентября 1735 года[33]. Указ ссылался на доношение Тайной канцелярии о содержащихся в ней пяти безумных колодниках, каковых по указу 1727 года надлежало отправить в монастыри. Впредь следовало действовать таким же образом, причем Тайной канцелярии было предписано определять режим содержания, а монастырским властям рапортовать в случае излечения узника под воздействием благотворной атмосферы монастыря[34].

Исполнение этого указа столкнулось с определенными техническими трудностями. В 1739 году Тайная канцелярия доносила Кабинету министров, что Синод снова отказывается отправлять присылаемых к нему сумасшедших в монастыри, ссылаясь на отсутствие необходимых финансовых ресурсов для их транспортировки, и спрашивала, как ей следует поступать. На этот запрос последовала резолюция Кабинета, согласно которой до составления штатов Синода канцелярии следовало использовать собственные ресурсы[35].

Новый виток противостояния светских и церковных властей пришелся на начало царствования Елизаветы Петровны. Синод, вдохновленный указом императрицы от 12 декабря 1741 года, предписывавшим во всем руководствоваться законодательством ее отца, попытался было добиться отмены указов 1727 и 1735 годов, но Елизавета, велевшая Сенату пересмотреть все послепетровское законодательство и еще не получившая от него соответствующий доклад, на эти попытки никак не отреагировала. В 1743 году митрополит ростовский и ярославский Арсений Мацеевич, который через двадцать с небольшим лет сам попал в Тайную экспедицию, отказался принять в один из монастырей своей епархии признанного сумасшедшим ярославского посадского Ивана Крылова. В своем эмоциональном послании Синоду и Тайной канцелярии митрополит утверждал:

На это послание из Тайной канцелярии последовала суровая отповедь, в которой указывалось, что воров и убийц в монастыри не посылают, «и того ради его преосвященству во всяких случаемых с коллегиями, канцеляриями и канторами делах, корешпонденции иметь самым настоящим порядком, не примешивая того, чего в делах не обретается, но как государственныя правы и Ея Императорскаго Величества указы повелевают без всякого нарушения»[36]. Однако если в Тайной канцелярии полагали, что поставили строптивого митрополита на место, то ошибались. Уже в следующем году Арсений отказался принять в Спасо-Преображенский монастырь в Ярославле местного посадского Федора Юрьева, которого московская контора Тайной канцелярии попыталась отправить туда напрямую, в обход Синода. То ли московские чиновники не знали о предшествующем столкновении их петербургских коллег с Арсением, а то ли попросту хотели выполнить просьбу тетки Юрьева, просившей определить его именно в этот монастырь. На сей раз митрополит не стал писать экспрессивных филиппик, но лишь заметил, что без указа Синода принять безумца не смеет и не может. В результате ярославец был определен в московский Спасо-Андроников монастырь, где и провел следующие два года[37].

Между тем именно в эти годы Сенат, Синод и Тайная канцелярия совместными усилиями пытались урегулировать процедуру отправки сумасшедших в монастыри. 22 июля 1742 года Ушаков подал доношение в Сенат, в котором, сперва пересказав указы 1727 и 1735 годов, констатировал:

Ушаков предложил все расходы возложить на Коллегию экономии, ей же поручить назначение отставных солдат для караула, а безумных кормить в монастырях за счет «убылой монашеской порции», то есть умерших монахов. Сенат оперативно отреагировал на это доношение, и уже 29 июля сенаторы приняли решение, удовлетворившее все пожелания главы Тайной канцелярии. 31 июля соответствующий указ был послан в Синод, Коллегию экономии и Тайную канцелярию. При этом право определять, в какой именно монастырь отсылать безумного преступника, было предоставлено чиновникам политического сыска.

Однако Синод с этим не согласился и 23 августа подал в Сенат «ведение», в котором возражал против передачи этой функции Тайной канцелярии, поскольку от этого…

На сей раз Сенат не спешил с решением. Один из документов Коллегии экономии начала 1743 года сообщает: «…таковых присылаемых ис Тайной канцелярии колодников отсылать Колегии экономии прямо в те монастыри, в которыя от оной канцелярии назначены будут»[40]. Однако в марте этого же года сенаторы все же обратили внимание на воззвание церковных иерархов и согласились с их доводами. Отныне Тайной канцелярии надлежало запрашивать Синод о том, в какой монастырь отправлять безумца, а затем передавать эти сведения Коллегии экономии.

Казалось бы, проблема решена, порядок установлен, но на следующий год дело запуталось еще сильнее. Указом от 15 июля 1744 года Коллегия экономии была передана в ведение Синода. В 1747 году туда из Тайной канцелярии был послан признанный сумасшедшим нижегородский посадский Григорий Дружинин, но Синод отослал его обратно по причине отсутствия средств и людей для препровождения Дружинина в определенный для его пребывания Соловецкий монастырь. В канцелярии, по-видимому, удивились и, ссылаясь на указ 1742 года и на то, что теперь «синодальная економическаго правления канцелярия имеетца быть в ведомстве Святейшаго Правительствующаго Синода», вновь отправили Дружинина в церковное ведомство, но вскоре опять получили его обратно на том основании, что Коллегия экономии передана в ведение Синода «с теми токмо расходы, каковые были и употреблялись при любезнейшем Ея Императорскаго Величества родителе Государе императоре Петре Великом, а по табельному, учрежденному при жизни Его Императорскаго Величества, окладу таковых на розсылку присылаемым из Тайной канцелярии колодникам по монастырям росходов не положено». В результате канцелярия сдалась и отправила Дружинина на Соловки за свой счет[41]. Стоит также заметить, что помещение безумных преступников в московские и близлежащие монастыри продолжалось. И не могло не продолжаться, хотя бы потому что московская контора Тайной канцелярии за назначением монастыря обращалась не непосредственно в Синод, а в московскую же синодальную контору и духовную консисторию, в ведении которых были только монастыри Московской епархии, воссозданной как раз в 1742 году и включавшей территорию в радиусе 125 верст от старой столицы. Насколько эти учреждения были осведомлены о возможностях подведомственных им монастырей, неизвестно.

В короткое царствование Петра III вновь возникла идея строительства доллгауза для безумных. Сенат затребовал у Академии наук сведения о том, как устроены подобные заведения в иных странах, и всесведущий академик Г. Ф. Миллер, который на тот момент являлся конференц-секретарем Академии, подготовил соответствующий проект. С этим проектом иногда связывают начало психиатрии в России, поскольку Миллер предложил поделить душевнобольных на четыре категории по видам заболевания и содержать их раздельно, а также настаивал на их лечении медицинскими средствами, полагая, что священники им помочь не могут[42]. Тогда же, в связи с ликвидацией Тайной канцелярии, был составлен «Статейной список, учиненной из дел о присылаемых из разных мест и приводимых в Тайную канцелярию, а в бытность оной в Санкт-Петербурге в Тайную кантору разных чинов людей, кои явились в уме поврежденными, и для содержания ко исправлению их в уме по силе имянного указу, состоявшагося в 735‑м году сентября 6 дня, по определению Тайной канцелярии и оной канторы розосланы в разные монастыри». Всего в списке оказались 33 человека, отправленные в монастыри в период с 1746‑го по начало 1762 года, причем около большинства имен имелись пометы о том, что канцелярия не располагает сведениями ни о выздоровлении, ни о том, жив этот человек или умер. Имена двух безумцев, отосланных в монастыри, в канцелярии не сохранились, и они обозначены как «неизвестные»[43]. По-видимому, список был представлен императору, но никаких распоряжений относительно означенных в нем лиц не последовало.

Доклад же Сената по вопросу о доллгаузах в начале августа 1762 года получила уже Екатерина II. Сенаторы, которым императрица поручила пересмотреть все законодательство покойного супруга, посоветовали его указ о строительстве доллгауза оставить в силе, но, поскольку на это требовались время и средства, определить для содержания безумцев какой-нибудь один монастырь, для чего запросить Синод[44]. В результате было решено выделить два монастыря в Московской и Новгородской губерниях, а для надзора за сумасшедшими использовать отставных военных[45]. Собственно, и распоряжение Петра III, в соответствии с которым был подготовлен доклад Сената[46], и решение его супруги, чье детство прошло в Германии, свидетельствуют о том, что они оба знали, что в Европе душевнобольных помещают в специальные учреждения, и видели в российской практике своего рода анахронизм. В 1765 году А. Л. Шлецеру, находившемуся в это время в Германии, было дано указание осмотреть тамошние доллгаузы. Им был прислан подробный отчет, сводящийся к тому, что доллгаузы в германских городах находятся в ведении тамошних магистратов, устройство их непросто, но такая богатая страна, как Россия, конечно же, с этой задачей справится[47].

Однако Екатерина II, по-видимому, еще не была готова к столь масштабному делу, и в 1766 году проблема политических безумцев была решена радикальным образом. 6 ноября этого года Синоду было объявлено высочайшее повеление, согласно которому местом содержания направляемых из Тайной экспедиции сумасшедших был определен суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Показательно при этом, что, хотя ответственность за соблюдение режима содержания в нем безумных преступников была возложена на настоятеля монастыря, общий надзор должны были осуществлять местные светские власти: соответствующая инструкция была направлена в Суздальскую провинциальную канцелярию. Согласно этой инструкции, именно канцелярия должна была обеспечивать охрану заключенных в монастыре безумцев, для чего туда были посланы «унтер-офицеры и шесть человек солдат» из городовой роты. Безумных велено было содержать «не скованных», запрещено было давать им опасные предметы и письменные принадлежности, а того, кто будет «сумазбродничать», следовало отделить от остальных и несколько дней не кормить[48]. Караульным предписывалось с заключенными «поступать без употребления строгости, а поелику они люди, в уме поврежденныя, то с ними и обращаться с возможною по человечеству умеренностию». Деньги на их содержание выделялись из Коллегии экономии в размере 9 рублей в год — сколько и на одного монаха[49].

Таким образом, сам механизм помещения и содержания в монастырях подозревавшихся в политических преступлениях умалишенных был основан на взаимодействии государства и церкви, причем последняя играла в нем подчиненную роль и должна была следовать инструкциям и принципам, разработанным в кабинетах правительственных учреждений. Обращает на себя внимание и явно продиктованное идеями Просвещения указание содержать безумцев «не скованных». В парижском Бисетре оковы с умалишенных были сняты лишь в 1792 году стараниями основателя французской психиатрии Филиппа Пинеля, и это при том, что Бисетр был медицинским учреждением, а его обитатели обычными пациентами, а не политическими преступниками.

Новый этап в судьбах безумных преступников наступил в 1775 году, когда в соответствии со статьей 380 «Учреждения о губерниях» во всех губернских городах надлежало устроить «дома для сумасшедших» под началом создававшихся там приказов общественного призрения, в ведении которых должно было находиться все касающееся медицины и образования. При этом разъяснялось:

Возложив обязанность заботиться о душевнобольных на местные органы власти, Екатерина действовала в соответствии с рекомендациями Шлецера, но не учитывала соображений Миллера: описание устройства сумасшедших домов не содержало никаких сведений о делении больных по категориям и, соответственно, касалось и «клиентов» Тайной экспедиции.

Процесс создания доллгаузов растянулся на многие годы. Первый появился в Новгороде уже в 1776 году, но лишь в 1780 году в Петербурге на берегу Фонтанки была открыта Обуховская больница, первое каменное строение которой было возведено в 1784‑м. В Москве для сумасшедших формально было выделено 26 коек в открытой в 1775 году Екатерининской больнице, но по факту коек было меньше, и сумасшедших помещали в инвалидный или смирительный дом. Так, к примеру, именно в инвалидный дом рекомендовал Тайной экспедиции поместить сошедшего с ума отставного секунд-майора Матвея Чурсина в 1791 году московский главнокомандующий князь А. А. Прозоровский[51]. Доллгауз же в Москве был построен лишь в начале XIX века. На местах дело обстояло не лучше. В 1784 году малороссийский генерал-губернатор П. А. Румянцев сообщал, что в Киевской губернии дом для сумасшедших еще не построен[52]. О том же в 1791 году рапортовал Владимирский губернатор И. А. Заборовский[53]. Поэтому и после 1775 года Тайная экспедиция продолжала отправлять провинившихся безумцев в Спасо-Евфимиев монастырь. Задержки со строительством на местах доллгаузов не остались без внимания правительства, и указом 1786 года Синоду было велено для содержания безумцев выбрать в каждой губернии по одному мужскому и женскому монастырю и передать их в ведение приказов общественного призрения. В том же году П. А. Румянцев писал генерал-прокурору Сената князю А. А. Вяземскому, что указом императрицы в Малороссии для заключения сумасшедших определен Максаковский монастырь в Новгород-Северской епархии[54], но, в отличие от Спасо-Евфимиева, деньги на их содержание не выделены, в монастыре нет лекаря и караульных. Генерал-прокурор в ответном письме велел передать Максаковский монастырь в ведение, а, соответственно, и под финансовое обеспечение местного приказа общественного призрения, заметив по поводу Спасо-Евфимиева монастыря: «…посылаются иногда в сей монастырь сумасшедшия единственно только по известным Ея Императорскому Величеству обстоятельствам»[55].

Десятью годами ранее, в 1776 году, в Спасо-Евфимиевом монастыре случилась неприятность — из монастыря сбежал помещенный туда за год до того отставной гвардии капрал Яков Леонтович, с обстоятельствами жизни которого нам еще предстоит познакомиться. Узнав об этом, Екатерина II распорядилась послать в монастырь ревизора, о миссии которого рассказывается во второй главе.

С точки зрения отношения к душевнобольным интересно, что в феврале 1762 года из Герольдмейстерской канцелярии посылали в монастыри чиновников для приема присяги Петру III, причем присягали не только монахи, но и содержавшиеся там безумцы, которые таким образом, как бы по умолчанию, признавались дееспособными[56]. Примерно в это же время в связи с ликвидацией Тайной канцелярии почти все дела сумасшедших были собраны в одно дело из 14 частей[57] и была составлена уже упоминавшаяся ведомость ранее отправленных в монастыри, про которых на тот момент не имелось информации о выздоровлении[58].

Между тем выигранное государством сражение за право отправлять безумных в монастыри не означало, что побежденный противник полностью сдался на милость победителя. Противостояние светских и церковных властей продолжалось, но уже на другом уровне. Согласно установленному порядку, монастырские власти, как уже было сказано, должны были докладывать Тайной канцелярии о случаях выздоровления находившихся на их попечении безумцев, и документы свидетельствуют, что подчас они пользовались этой возможностью, чтобы избавиться от лишней обузы. Так, в 1756 году из Савино-Сторожевского монастыря рапортовали о выздоровлении посланного туда тремя годами ранее подпрапорщика Саввы Петрова. Однако после освидетельствования в московской конторе Тайной канцелярии диагноз монахов не подтвердился, и чиновники с сожалением констатировали:

Впрочем, то, что до екатерининского времени пребывание в монастырских обителях безумцев для их властей действительно становилось дополнительным бременем, сомнений не вызывает. Тремя годами ранее Синод, прося освободить из нижегородского Печерского монастыря якобы вылечившегося подпоручика Ивана Каирева, прямо ссылался на необходимость его кормить и покупать для него дрова и свечи, из‑за чего монастырь терпел «немалую тягость и убыток»[60]. В 1754 году власти московского Спасо-Андроникова монастыря писали о невозможности содержать там ученика полотняной фабрики Варлама Ананьева «за пожарным временем и оскудением келей и хлеба». Так как сторожить Ананьева приходилось двум монастырским крестьянам, они несли убытки, «також, де, и государевых работах и податей денежных имеется великая остановка»[61]. В 1762 году московская духовная консистория обратилась в московскую контору Тайной канцелярии с сообщением, что в Николо-Угрешском монастыре нет средств для содержания отправленных туда безумцев. Однако финансовое обеспечение содержания в монастырях душевнобольных преступников в компетенцию Тайной канцелярии не входило, так что контора ответила лишь, что выздоравливающих надо выпустить, а остальных оставить на прежних условиях[62].

Впрочем, в Тайной канцелярии тоже умели считать деньги. Когда в 1753 году после троекратных призывов из тульского Иоанно-Предтечева монастыря московская контора наконец согласилась освидетельствовать якобы выздоровевшего орловского купца Егора Красильникова и убедилась, что он по-прежнему не в своем уме, там констатировали:

Летом того же 1753 года в Покровский монастырь на Нерли[64] был отправлен крестьянин Дмитрий Михайлов, говоривший о себе «я, де, сам государь», поскольку «родная его мать, того ж села крестьянка Татьяна Яковлева, когда была жива, и тогда сказывала ему, Дмитрею, что она царского поколения». Уже в январе 1754 года из монастыря пришло сообщение о выздоровлении Дмитрия, в мае еще одно, а в июле монастырское начальство прислало уточнение:

Наученная горьким опытом московская контора эти призывы, однако, проигнорировала, и так продолжалось до начала 1756 года, когда руководство Владимирской епархии обратилось непосредственно к главе Тайной канцелярии А. И. Шувалову, который распорядился Михайлова немедленно освидетельствовать. Как, видимо, и предполагали в конторе, выяснилось, что крестьянин по-прежнему безумен, и его отправили обратно, но на сей раз потребовали от монахов объяснения. Настоятель Покровского монастыря иеромонах Фока оправдывался:

Настоятель монастыря, конечно же, не обладал необходимыми познаниями в психиатрии, а крестьянин, вероятно, не стал рассказывать ему о своем высоком происхождении. Другой помещичий крестьянин, Гаврила Семенов, был отправлен в монастырь летом 1765 года. В октябре оттуда сообщили, что он дважды пытался сбежать, а уже в январе 1766 года, что он совершенно излечился. Семенова доставили в Москву для освидетельствования, на котором он вновь сообщил, что ему было видение (см. приложение). Крестьянина отправили обратно. На следующий год монахи вновь сообщили о его выздоровлении, но на сей раз им не поверили, и А. А. Вяземский с сожалением констатировал, что «архимандрит об оном представляет, сколько видеть можно, сщитая того колодника в монастыре у него пребывание себе в тягость». Выяснять отношения с архимандритом, однако, не стали и перевели Семенова в Спасо-Евфимиев монастырь, благо к этому времени он уже стал основным местом содержания политических безумцев[66].

Стремление монастырских властей избавиться от обузы было хорошо известно чиновникам политического сыска, неохотно реагировавшим на сообщения о выздоровлении сосланных. Такой расклад порождал подчас ситуации прямо противоположные. Так, в 1749 году в Тайную канцелярию явился бывший солдат Выборгского гарнизона Степан Маслов, бежавший из новгородского Юрьева монастыря, где он провел одиннадцать лет. В конце 1737 года он объявил за собой «слово и дело» и просил, чтобы «повелено было ему, Маслову, дать три полка, а он де Маслов у турецкого салтана Царьград возьмет». По словам беглеца, все это он сказал «в безумстве», а теперь совершенно излечился[67]. В 1755 году бывший контролер Астраханской портовой таможни Дмитрий Шерков, выдержавший всего год монастырского заключения, совершив побег, также явился в Тайную канцелярию и сообщил:

И хотя во время расспроса в канцелярии Шерков «озирался по сторонам, яко изумленной, чего ради и руки ему приложить не дано», просьбу его удовлетворили и отправили для продолжения службы в Коммерц-коллегию[68]. Ранее, в 1741 году, два человека — солдат Степан Бодягин и бомбардир Иван Башилов — после года, проведенного в монастырях, первый — в Калязине, а второй — в Иосифо-Волоколамском, были отправлены обратно в свои полки для продолжения службы[69]. Два года понадобилось для выздоровления в Иверском монастыре кирасиру Ивану Жданову, который был сослан за то, что «в ыступлении ума» топтал ногами складни и грозился их сжечь, говоря «образам де молиться не буду, оне, де, сделаны от мужика, а я, де, знаю бога на небе»[70]. Майор Низового корпуса Сергей Владыкин, называвший в 1734 году себя «Петром III, и богом, и царем», а императрицу своей названной матерью и теткой и написавший несколько писем с упоминанием Шафирова и Балакирева, был по именному указу отправлен «в пристойной монастырь», но уже в 1736 году, после того как монахи и караульные в монастыре подтвердили его выздоровление, освобожден[71]. А вот солдата Петра Обрасцова, страдавшего в 1754 году религиозными видениями и заявлявшего, что «Ее Императорское Величество — змей и антихрист», после шести лет пребывания в Иосифо-Волоколамском монастыре, где, по мнению монастырского начальства, он полностью исцелился, после освидетельствования в Петербурге отправили обратно. Подобных случаев было немало. Так, в 1754 году освидетельствование прожившей три года в монастыре купеческой вдовы Елены Алексеевой показало, что она все еще не здорова, да и сама она выразила желание остаться в монастыре[72].

Свидетельство Дмитрия Шеркова о том, что не только московская контора, но и сама Тайная канцелярия не всегда реагировали на донесения монастырей о выздоровлении содержавшихся в них безумцев, вполне правдиво. Так, Кирилло-Белозерский монастырь в 1756 году сообщал о выздоровлении отправленного туда четырьмя годами ранее жителя Киева Подольского Василия Андреева, но, судя по тому, что в 1758 году это сообщение было повторено вновь, канцелярия никак не отреагировала на первое послание[73]. Случалось, что Тайная канцелярия игнорировала и посылаемые с мест сигналы политического характера: в 1749 году Нарвская гарнизонная канцелярия доносила о местном жителе, безумном чухонце плотнике Фридрихе Бартельсоне, который произнес «слово и дело». Ответа из Петербурга не последовало, и следующие пять лет плотник провел под караулом в местном магистрате. В 1754 году оттуда пришла промемория, согласно которой Бартельсон подал доношение, утверждая, что здоров, и магистрат предлагал освободить его «для нынешней всеобщей радости перворожденнаго благовернаго государя великаго князя Павла Петровича». На сей раз канцелярия откликнулась, велела Бартельсона снова допросить и, если ничего важного не скажет, отпустить[74]. О деле упомянутого выше подпоручика Каирева Нижегородская губернская канцелярия писала в московскую контору Тайной канцелярии шесть раз, прежде чем та откликнулась.

Когда сорок с лишним лет спустя после того, как была решена судьбы плотника Бартельсона, «перворожденный» великий князь взошел на престол, в судьбах безумцев едва не наступил новый этап. Горевший желанием переделать все, что было сделано его покойной матушкой, новый император ровно через месяц после ее смерти, 6 декабря 1796 года, распорядился:

Прежний порядок коммуникации, когда генерал-прокурор Сената, в чьем подчинении находилась Тайная экспедиция, получал письменные распоряжения напрямую от императрицы, уже был разрушен, так что это повеление императора его секретарь И. В. Лопухин устно передал генерал-прокурору князю А. Б. Куракину, а тот вынужден был обратиться к Павлу за письменным указом. Однако пока шел обмен посланиями, государь, видимо, успел сообразить, что свозить в Петербург всех сумасшедших дело хлопотное и затратное. 8 декабря ему был представлен наскоро подготовленный реестр со сведениями о двадцати безумцах, содержавшихся в Спасо-Евфимиеве монастыре, восьми — в Соловецком, одном — в Тобольском, одном — в харьковском Покровском, четырех — в петербургском доме сумасшедших, трех — в московском смирительном доме (один из них значился умершим еще в 1793 году) и одном — в ярославском доме сумасшедших. Император велел освободить из московского смирительного дома отставного поручика Егора Хлопотова, а в Спасо-Евфимиев монастырь послать чиновника с проверкой. На помету против имени верейского купца Михаила Матюшина о его смерти в 1793 году император, видимо, внимания не обратил и велел привезти его в Петербург, поскольку тот хвалил его батюшку, Петра III, говоря, что «бывшаго императора Петра Третьяго потому он (М. Матюшин. — А. К.) любит, что он велел все домовыя церкви сломать и зделать одну церковь, ибо общее всенародное моление всевышнему более приятно, нежели домашнее, потому что у нас одна церковь от Бога установлена, а для того и в священном писании сказано: что воздадите в тайне, то воздастся вам яве, а в домовых церквах всякая нечистота бывает»[76].

Съездивший в Спасо-Евфимиев монастырь коллежский советник Александр Семенович Макаров по возвращении кратко рапортовал, что сумасшедшие «содержатся по определенным им окладам довольно хорошо и опрятно в приличных комнатах под порядочным присмотром». Далее он фактически поставил диагнозы всем двадцати монастырским узникам, снабдив их такими комментариями: «совершенно безумен», «в уме помешан», «понятия и ума не имеет», «в совершенном безумстве» или, напротив, «безумства теперь не приметно» и «теперь в совершенном уме». Со всех сумасшедших им были взяты собственноручные письменные объяснения о том, как они дошли до жизни такой. 20 января 1797 года удовлетворенный император повелел освободить из суздальского заточения томившихся там игумена Товия и отставного губернского секретаря Ивана Приморского, записав первого в монашество, а второго — «для определения к должности»[77]. Настоятеля монастыря архимандрита Феодорита, как особо отличившегося в деле призрения сумасшедших, Павел наградил орденом Святой Анны 2‑й степени, в связи с чем на свет появилась сохранившаяся в соответствующем архивном фонде трогательная и эмоциональная переписка между императором, генерал-прокурором и ошеломленным монаршим вниманием к своей персоне архимандритом[78].

Осуществленная в конце 1796 года по-военному быстро и четко, вполне в духе нового царствования, ревизия Спасо-Евфимиева монастыря сильно отличалась от той, что была проведена ранее при матушке нового императора, и потому нам стоит вернуться на двадцать лет назад.

Основанный в середине XIV века в Суздале Спасо-Евфимиев монастырь известен как своими архитектурными памятниками, так и монастырской тюрьмой, где в XIX веке томились известные раскольники и сектанты, а в 1923–1939 годах находился политизолятор (с 1935 года — тюрьма особого назначения), в котором среди прочих содержались Н. Д. Кондратьев, Л. Н. Юровский, М. Н. Рютин, В. И. Невский и другие жертвы сталинских репрессий. Во время Великой Отечественной войны там был сначала фильтрационный лагерь, а затем лагерь военнопленных, среди заключенных которого находился фельдмаршал Ф. Паулюс. После войны и вплоть до 1967 года в монастыре размещалась колония для несовершеннолетних.

Слово «тюрьма», неразрывно связанное с историей Спасо-Евфимиева монастыря, конечно же, не вызывает сколько-нибудь положительных эмоций. К. Ингерфлом, полагающий, что монастырские тюрьмы «отличались особенно суровыми условиями», называет тюрьму Спасо-Евфимиева монастыря «одной из самых зловещих монастырских тюрем в России»[79]. Конечно, условия содержания в монастырской тюрьме XVIII столетия с точки зрения человека XXI века выглядят ужасающими и бесчеловечными. Это, впрочем, не означает, что так же воспринимали их сами обитатели, чьи условия жизни на воле зачастую были тоже далеки от современных представлений об удобстве и комфорте. Документы, связанные с проведением в 1776 году ревизии в Спасо-Евфимиевом монастыре, содержат не так много деталей монастырского быта, но демонстрируют отношение к нему верховной власти[80].

Ил. 1. И. Голышев. Вид Спасо-Евфимиева монастыря, 1861 год. Общий вид Суздальскаго Спасо-Евфимиева мужского монастыря с северо-восточной стороны. Гравюра. Мстера: Лит. Голышева, 1861. РГБ

После получения в Тайной экспедиции сообщения о бегстве из монастыря капрала Леонтовича генерал-прокурор Сената князь А. А. Вяземский составил письмо-выговор на имя настоятеля монастыря архимандрита Соломона. В письме, в частности, говорилось:

Сии посылаемые в тот монастырь люди, как в уме помешанные, требуют не только по должности смотрения такого, чтоб они уйтить оттуда не могли, но и человеколюбнаго призрения и попечения о приведении их в совершенной разум, чем самым и исполняемо будет звание христианское и должность ближняго, а инаково, естьли б одно только нужно было тюремное заключение с оными нещастными людьми употреблять, то б и в монастырь, где люди обитают посвятившияся на службу богу и ближнему, посылать нужды не было, ибо сия посылка в монастырь тех нещастных людей по безмерному в роде человеческом Ея Императорскаго Величества матернему милосердию учреждена на такой конец, чтоб сколько возможно подать помощь таким нещастным людям[81].

На черновике письма императрица начертала «быть по сему», и, как мы увидим далее, риторика этого послания и содержащееся в нем объяснение помещения сумасшедших в монастыри — характерны для екатерининского времени, когда идеи Просвещения начинают оказывать влияние на восприятие безумия и, соответственно, отношение к безумным. Тюрьма в письме Вяземского прямо противопоставляется монастырю, и заключение в нем в глазах власти является не наказанием, а актом милосердия.

Однако, как уже было сказано, одним выговором архимандриту дело не кончилось. 17 октября 1776 года Вяземский написал новое письмо, на сей раз главнокомандующему Москвы князю М. Н. Волконскому:

Милостивый государь мой князь Михайло Никитич!

Ее Императорское Величество высочайше указать соизволила к вашему сиятельству отписать, что в Спасо-Евфимиев монастырь посылаются для содержания колодники не инаково как люди, в уме поврежденные. И, хотя по соизволению Ее Императорскаго Величества Суздальской правинциальной канцелярии и дано наставление, каким образом оных безумных в том монастыре содержать, где между прочаго не упущено и того, чтоб над оными чинено было по долгу христианскому человеколюбное призрение, а не жестокость, так как и того накрепко смотреть велено, дабы оные колодники не могли чинить из монастыря побегов. Но пред сим известно Ее Императорскому Величеству учинилось, что из онаго монастыря один безумной отставной гвардии капрал бежал. А сие самое по природному Ее Императорскаго Величества о роде человеческом матернему попечению и побудило: во-первых, осмотреть ныне тамо содержащихся колодников, есть ли за ними желаемое человеколюбивое христианское призрение; второе, не утеснены ли оные содержанием более строгим; третие, каковы покои, в коих оные безумные содержатся; четвертое, есть ли возможность конечно пресечь, дабы никак бегать они из монастыря не могли; пятое, довольно ли каждому определяемая порция и могут ли они иметь из той положенной порции нужную одежду; шестое, какой тамо караул. Чего ради ваше сиятельство как сей монастырь поблизости Москвы состоит, изволите для полнейшаго и вернейшаго разведания о вышеписанном послать секретаря Федорова, которому приказать, чтоб он всех колодников порознь осмотрел и кого в каком состоянии найдет, а равно и о всем повеленном, так как буде он какую неудобность в содержании и в прочем, что нужно для жизни и успокоения тех можно сказать нещастных людей найдет, вашему сиятельству донес. А как нужно иметь всему тому монастырю план, то ваше сиятельство изволит со оным секретарем послать надежнаго геодезиста, которой может снять окуратной всему строению план, и потому ж бы представил к вашему сиятельству. А как оное все получить изволите, то для донесения Ее Императорскому Величеству покорно прошу прислать ко мне. Каково ж дано Суздальской канцелярии о содержании безумных наставление для сведения вашего сиятельства при сем прилагаю копию.

В прочем пребываю с истинным почтением навсегда, вашего сиятельства, милостиваго государя моего покорнейший слуга.

Октября 17 дня 1776 года. Санкт-Петербург[82].

Упомянутый в письме Вяземского Сергей Федорович Федоров служил секретарем московской конторы Тайной экспедиции. В тот же день, что и Волконский, он получил письмо от своего непосредственного начальника С. И. Шешковского, рекомендовавшего Федорову «как моему другу, съездить и постараться поприлежнее», а также «наведаться под рукою о тамошнем архимандрите, какой он жизни и поведения»[83]. Секретарь немедленно написал ответ, в котором обещал выполнить данное ему поручение со всем старанием, поскольку, не получая давно от Шешковского писем, опасался, что тот на него гневается.

Мы ничего не знаем о С. Ф. Федорове, кроме некоторых дат: служить он начал в 1747 году, в 1750‑м поступил в Тайную канцелярию и к 1756 году дослужился до канцеляриста, в коем чине пребывал в 1762 году, когда канцелярия и ее московская контора были ликвидированы[84]. Но его дальнейшее продвижение по службе было явно не случайным, ибо, судя по тому, как он исполнил возложенную на него миссию, этот уже немолодой человек был толковым и опытным чиновником. При этом по крайней мере первый этап его миссии лишний раз свидетельствует о том, как хорошо знал русскую жизнь Николай Васильевич Гоголь.

В воскресенье 30 октября 1776 года Федоров в сопровождении полицейского архитекторского помощника титулярного советника Бортникова (геодезиста в Москве не нашлось) прибыл в Суздаль и, расположившись на квартире недалеко от монастыря, послал сопровождавшего их унтер-офицера оповестить о своем приезде суздальского воеводу. Воевода, на которого неожиданное появление офицера, по-видимому, подействовало также, как впоследствии появление жандарма на городничего в финале гоголевского «Ревизора», уже через час самолично примчался к столичному чиновнику и «спрашивал его, не имеет ли он по порученной ему надобности в деньгах нужды, которых он хотя до тысячи рублей может ему выдать, на что было ему и ответствовано, что никакой в деньгах нужды он не имеет»[85]. После этого Федоров отправился в монастырскую церковь к обедне, чтобы выяснить, «отпускаютца ль кто из содержащихся колодников для слушания божественнаго пения», и обнаружил в церкви двоих из них, причем оба «в одежде безнуждной (то есть не в лохмотьях. — А. К.) и бороды у обоих выбритые». По окончании службы один из них, капитан Рагозин, с которым мы еще познакомимся поближе, узнав в Федорове секретаря Тайной экспедиции, подошел к нему и стал спрашивать, долго ли еще его будут держать взаперти и не может ли чиновник походатайствовать о его освобождении, на что ревизор ответил, что отошел от дел и ничем помочь не может. Затем, выйдя на паперть, Федоров стал следить, как колодников отводят в их помещение, и «усмотрел, что они отпущены были за присмотром одного солдата, за которым и пошли те колодники в отведенное им в том монастыре место за решетку железную, зделанную в ограде на монастыре между семинарскими и теми покоями, где колодники содержатца». После этого Федоров отправился в собор и, «не давая о себе знать, а сказавшись приезжим богомольцом», стал расспрашивать монахов, есть ли в монастыре больница, кто в ней содержится и можно ли подавать находящимся там пациентам милостыню. Лишь проведя таким образом рекогносцировку на местности, он нанес визит архимандриту, сперва «сказавши<сь> посторонним имянем» и попросив принять его, дабы «отдать ему поклон и принять от него благословение». Федоров разговаривал с архимандритом «с четверть часа постороннее», и только потом раскрыл наконец свое инкогнито и вручил настоятелю официальные документы.

Архимандрит, «распечатавши, читал оное два раза и, как примечено было, очень он орабел и в лице переменялся, и спрашивал секретаря, не касательно ль чего до него, чтоб он ему открыл». Федоров его успокоил, потребовал предоставить ему ведомость обо всех содержащихся в монастыре колодниках, которую архимандрит пообещал прислать на следующее утро. Затем ревизор отправился осматривать арестантов и «по приходе нашел тех колодников всего числом двадцать пять человек не скованных в двух палатах затворенных, кои так весьма жарко натоплены, что человеку почти в них быть не можно[86]. По входе в первую палату увидел караульных повешенные на стенах палаши, что для человека, а особливо безумствующаго, самое вредительное. Оные тот же час велел караульным снять». Федоров осмотрел колодников, их одежду, пищу, а на следующий день, получив ведомость, осмотрел вторично, зафиксировав, что на обед они получили «хлеб и пустыя щи, и для пития квас». В своем рапорте он отметил, что спокойные содержатся вместе с «сумасбродными», вторые первых заражают и надо их разделить. Осмотрев также внешние двери, решетки, окна, Федоров дал рекомендации, как избежать побегов, а именно — огородив двор, в который можно будет летом выпускать колодников на прогулки. Когда безумные сумасбродничают и дерутся, сообщал Федоров, их наказывают палками, а другой «строгости» нет[87]. Также в его рапорте было отмечено, что колодники жалуются на недостаток пищи и одежды, караульные при них меняются каждую неделю, но «те караульные люди старые и слабые». По их недосмотру двум колодникам удалось раздобыть писчие принадлежности, и они написали некие бумаги, «наполненные сущим вздором, скверностию и мерзостию, кои у них и отобраны и с них снятые копии» отправлены в Петербург. Относительно же настоятеля Федоров «под рукою» разведал, что тот скорее «к жизни и поведению склонен светской и подгуливает, нежели к монашеской».

К рапорту был приложен «Список содержащимся в суздальском Спасо-Евфимиеве монастыре безумствующим колодникам, показанным по ведомости того монастыря настоятеля архимандрита Соломона, кто имянно тамо и с котораго времяни содержатца арестанты, откуда оные присланы, какое и откуда им пропитание определено и в каком оные ныне по пересмотре секретарем Федоровым состоянии найдены, так и одежде, и какая им пища производитца». Во главе списка значился драгун[88] Никанор Рагозин, присланный в монастырь из московской конторы Тайной канцелярии в 1759 году. Про него было сказано: «…сумазброден, не смирен, в уме не исправился» и при этом «одежду имеет шубу, одну рубашку и для постели войлок, а обуви, кроме одних туфлишек никакой нет; пища прежде производилась по два фунта хлеба, а ныне по два фунта с четвертью, щи в простые дни с одною капустою, а в воскресные и праздничные дванадесятные дни иногда с рыбою и мясом, для пития — квас»[89]. Другой узник, иеромонах Владимир Зеленский имел «ряску монашескую китайскую и две рубашки старыя, чулки шерстяныя и туфли». Копиист Василий Щеглов — «смирен, но притом глух и глуп», но зато был счастливым обладателем онучей и лаптей, в то время как у фурьера Савы Петрова «ни туфлей, ни лаптей ничего нет». Крестьянин Иван Яковлев — «неукротим и вздорен», жаловался на архимандрита, что тот отобрал у него перину и бил его, Яковлева, палками. Шкиперу Ивану Дубовицкому, содержавшемуся в монастыре с 1768 года, одежду и обувь присылала сестра. Титулярный советник Данила Леванидов просил отсадить его от прочих безумцев, поскольку, пребывая вместе с ними, не мог вылечиться. Протоколист Казанской губернской канцелярии Сергей Попов, присланный в монастырь в 1772 году от нижегородского губернатора А. Н. Квашнина-Самарина, уверял, что архимандрит выпускает его за монастырские стены и он ходит в гости к местному воеводе. Среди арестантов обнаружился также некий «француз Бардий», причем, когда и откуда он был прислан в монастырь, сведений в списке Федорова нет. О нем же самом ревизор сообщал, что тот «говорил по-француски, но что такое, знать неможно, а по сему и исправился ль в уме, заключения зделать неможно, а кажется, что не исправился, ибо он ходит в волосах растрепанных и распущенных, не завязанных в пучок». Купец Михаил Щелкановцов, по мнению Федорова, выздоровевший, исполнял в монастыре функции кашевара и хлебопека. Наиболее состоятельным из арестантов был уже упомянутый выше отставной капитан Илья Рагозин, содержавшийся в монастыре на собственные средства, имевший достаточно одежды и покупавший еду с помощью караульных[90]. Сообщая Вяземскому о результатах ревизии, Волконский рекомендовал увеличить содержание колодников с 9 до 15 рублей в месяц[91].

Доклад Федорова можно было бы счесть исчерпывающим, а предоставленные им сведения полностью заслуживающими доверия, если бы не одно обстоятельство. Дело в том, что память, очевидно, подвела чиновника, перед которым прошли десятки подследственных, ибо дело француза Бардия сохранилось в фонде той самой московской конторы, где работал Федоров. И именно он в январе 1773 года просил Волконского утвердить расходы в 15 рублей 24 копейки на покупку «теплой одежды, обуви и протчаго» для отправляемых в Спасо-Евфимиев монастырь Бардия и еще одного душевнобольного. Правда, расследовалось дело француза не в Тайной экспедиции, а в Полицмейстерской канцелярии, куда он сам явился с заявлением, что бригадир Н. Г. Наумов, в доме которого он был учителем, пытается его отравить и тем свести с ума. Бардий исписал два листа бумаги бессвязным текстом, и в полиции сперва хотели отправить его в католический монастырь, но там его не приняли[92]. Тогда было решено отправить его в госпиталь, но «между тем прилежно за ним примечаемо было, подлино ли он в уме повредился, но всякой день новыя являются и не ложныя знаки действительнаго безумия». Обер-полицмейстер Архаров обратился к Волконскому, а тот в свою очередь к Вяземскому с предложением отправить Бардия в Спасо-Евфимиев монастырь, и на это было получено высочайшее согласие. Когда же француз был доставлен к месту назначения, оттуда пришло уведомление, что вместе с ним доставлено и все его имущество — три «пары» платья, две шляпы, сапоги, одиннадцать рубах, пять галстуков, муфта, перина, подушки, постельное белье и даже медный чайник[93]. Почему в докладе Федорова никаких упоминаний обо всем этом богатстве нет, можно только гадать, разве что за почти четыре прошедших года от него ничего не осталось.

Высочайшая реакция на доклад Федорова последовала более, чем через полгода. 31 августа 1777 года Вяземский сообщил Волконскому, что, согласно резолюции императрицы, велено буйных и спокойных вместе не держать, палками никого не наказывать, а отпускаемые на содержание колодников суммы увеличить до 150 рублей в год на человека. При этом было оговорено, что следует предусмотреть меры, чтобы монастырские власти не могли тратить эти деньги на собственные нужды. Склонный к светской жизни архимандрит Соломон был переведен в можайский Лужецкий монастырь, а на его место оттуда прибыл архимандрит Гервасий. Последнему было предписано регулярно рапортовать генерал-прокурору о состоянии дел, что он исправно выполнял, именуя при этом князя Вяземского своим «патроном». Вероятно, именно в надежде на покровительство генерал-прокурора в 1781 году Гервасий жаловался ему на Владимирскую казенную палату, требовавшую отчета в расходовании денежных средств и ведения счетов в специальной шнурованной книге. Но архимандрит просчитался: Вяземский в своем ответе, ссылаясь на Учреждение о губерниях 1775 года, заметил:

Из сего вы усмотреть изволите, что я в сходственности вашего требования никакого удовлетворения сделать не могу, ибо должность моего звания далее тех правил, кои мне предписаны, не простирается, но из особливаго к особе вашей уважения за долг почитаю объяснить, что ревизия никому обиды не делает, а всякой, на чести основывающей свои поступки, должен желать, чтоб щеты его были ревизованы тем более, дабы на будущее время иметь всякое спокойствие и безопасность[94].

В начале 1780‑х годов число безумных в Спасо-Евфимиевом монастыре (присланных не только из Тайной экспедиции, но и из других учреждений, в том числе из Синода — сошедших с ума церковников) увеличилось до двадцати восьми человек, к 1788 году — сократилось до двадцати двух, к 1790‑му — до двадцати, а к 1793 году — до восемнадцати человек. За эти годы трижды менялись настоятели монастыря, и в 1795 году новый настоятель архимандрит Феодорит писал новому генерал-прокурору А. Н. Самойлову, что постройки, в которых содержатся безумные, обветшали и у них протекает крыша. Еще тремя годами ранее его предшественник архимандрит Иоасаф жаловался на это же владимирскому губернатору Заборовскому, и тот прислал в монастырь губернского архитектора, который все описал и составил смету ремонта, но деньги на его проведение так и не были выделены[95].

Ревизии Спасо-Евфимиева монастыря и в 1776, и в 1796 годах, как мы видели, не выявили каких-нибудь особенно тяжелых и бесчеловечных, с точки зрения ревизоров, условий содержания. Надо полагать, что они, во всяком случае, были не хуже, чем в других местах заключения, в том числе в Западной Европе. Так, российский психиатр Ю. В. Каннабих, автор книги по истории психиатрии, писал, например, что, хотя во Франции еще в первой половине XVII века возникли пансионы для душевнобольных с весьма комфортными условиями и гуманным надзором, это были привилегированные учреждения, в то время как сумасшедших из низших социальных слоев сперва пытались лечить в больницах. Когда после двух-трех недель их признавали неизлечимыми, то отправляли в «„Маленькие домики“ — Petites maisons (впоследствии Hospice du menage) или в Бисетр (мужчин) и в Сальпетриер (женщин)». В последнем «здание было совершенно непригодно для жилья. Заключенные, скорченные и покрытые грязью, сидели в каменных карцерах, узких, холодных, сырых, лишенных света и воздуха. <…> Умалишенные, которые помещались в эти клоаки, отдавались на произвол сторожей, а сторожа эти набирались из арестантов. Женщины, часто совершенно голые, сидели закованные цепями в подвалах, которые наполнялись крысами во время поднятия уровня воды в Сене». В знаменитом английском Бедламе «множество больных были прикованы к стенам цепями, голые люди валялись на соломе в одиночных камерах, куда едва проникал свет». Несколько лучше было положение в лондонской больнице Святого Луки, а в самом конце XVIII века в Йорке по частной инициативе было выстроено «убежище» для душевнобольных, где «решеток на окнах не было. Из мер стеснения применялась только горячечная рубашка… Для слишком беспокойных больных были изоляторы. Тщательно проводилось деление больных на группы. Были особые сады и дворики для прогулок, а в доме организованы светлые помещения для дневного пребывания, для занятий и игр. Особое внимание уделялось огородным, садовым и земледельческим работам»[96]. В действительности именно в XVIII веке частные заведения для душевнобольных получили в Англии довольно широкое распространение, а в 1774 году был принят парламентский Акт, регулировавший правила содержания таких заведений и предписывавший их владельцам получать специальные лицензии.

Нет нужды говорить, что в России XVIII века подобные частные инициативы были еще невозможны: Странноприимный дом Н. П. Шереметева на Сухаревской площади в Москве, соединявший в себе больницу и богадельню (ныне НИИ скорой помощи им. Н. В. Склифосовского), был открыт лишь в 1810 году. Казенные специализированные больницы для душевнобольных (по одной на несколько губерний) стали строиться только в 1860‑х годах. В доллгаузах — домах для умалишенных — медицинская помощь была минимальной: постоянных врачей там не было, а те, что были, должны были посещать больных раз в неделю.

Что же касается Спасо-Евфимиева монастыря, то с начала XIX века, с ликвидацией Тайной экспедиции Сената, из специализированного учреждения для излечения душевнобольных он постепенно начал превращаться в настоящую тюрьму, куда помещали уже не только безумцев, но и политически неблагонадежных, сектантов, священников-пьяниц, а также виновных в преступлениях против нравственности и т. д. В 1820‑х годах в монастырском обиходе вновь оказались цепи, на которые сажали на время самых буйных арестантов и которые, по-видимому, использовались до середины века. В 1905 году арестанты Суздальской монастырской тюрьмы были освобождены, и ее стены вновь заполнились узниками уже в советское время[97].

Упомянутая во введении статья Екатерины Махотиной начинается с истории иеромонаха Иллариона, написавшего в 1723 году некое письмо (у Махотиной «письма») настоятелю Александро-Невского монастыря Феодосию. В письме этом он «бранил Бога, богородицу и угодников, а также государя и государыню», после чего был признан сумасшедшим и заключен в монастырь, где провел более двадцати лет[98]. Исследовательница изучила дело Иллариона в фонде Святейшего синода РГИА, но еще в 1913 году, как пишет Махотина, за сто лет до того, это дело упоминалось в книге С. Рункевича по истории Александро-Невской лавры. Рункевич использовал печатное «Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода» и утверждал, что в своем письме Илларион жаловался на некое «бесовское видение» и бранил не только государя и государыню, но и А. Д. Меншикова, хотя в действительности он в деле не упоминается[99]. Рункевич писал историю Александро-Невской лавры, Махотина — исследовала меланхолию, и они не стали анализировать содержание опубликованного в «Описании документов Синода» и сохранившегося в копии в фонде Тайной канцелярии РГАДА письма Иллариона, при знакомстве с которым случившееся с иеромонахом предстает в несколько ином свете.

Служивший в Выборге на одном из кораблей Ревельской флотилии Илларион более месяца страдал от некоей болезни и, по его собственным словам, часто «ходил я больной в нужник мочиться». Путь его пролегал мимо корабельных кают и когда, движимый нуждой, он в очередной раз шел знакомой дорогой, его заметили сидевшие в одной из кают «князь Александр Никитич Прозоровской, да князь Яков Семенович Урусов и прочии с ними», которые, «увидев мене, охнули и испужались, и стали малого своего бранить и караульного салдата, для чего вы нам не сказали про попа, мы, де, ево не ведали, как он прошел, а он, де, знатно все слышал, что, де, мы говорили. Мы, де, померли, испужались». Если верить письму Иллариона, именно они, собравшиеся в корабельной каюте знатные господа, и «бранили императора государя, императрицу государыню матерны ж и всякими скверными словами». Испуг этих неосторожных болтунов был столь велик, что они, писал Илларион, «просили у меня миру» и даже якобы предлагали за молчание 300 рублей, но иеромонах отвечал им: «…сами вы скажите государю, что вы говорили». Сойдя на берег на острове Котлин, Илларион оказался в Александро-Невском монастыре, где, продолжая страдать от болезни, стал слышать некие «голоса». Эти-то «голоса», а не сам Илларион, судя по его письму, бранили Бога, богородицу и угодников и среди прочего шептали ему: «…для чего, де, ты хочешь бить челом на князя, мы де все проподем от него».

Упомянутый в письме Иллариона князь Александр Никитич Прозоровский, отец генерал-майора Александра Александровича — старшего и уже упоминавшегося генерал-фельдмаршала Александра Александровича — младшего, в 1721–1727 годах действительно служил лейтенантом флота. Князя Якова Семеновича Урусова идентифицировать не удается — в родословных росписях Урусовых человека с таким именем нет. Вероятно, Илларион ошибся, возможно, в каюте был князь Иван Алексеевич Урусов, в 1722 году произведенный в капитан-лейтенанты флота[100]. Так или иначе, но очевидно, что умопомешательство Иллариона было напрямую связано с эпизодом на судне. Более того, ему казалось, что «с того числа стало мучение больши быть». Продолжая страдать от обострившейся болезни («служить мне литургии невозможно»), он, видимо, и не помышлял на кого-либо доносить, но знатные господа продолжали его преследовать, и это преследование превратилось в кошмар.

Церковные власти пришли к выводу, что «обдержим он меланхолическою болезнию», и, как и полагалось, сообщили о происшествии в Тайную канцелярию, но там сочли за благо просто согласиться с диагнозом Святейшего синода и его решением оставить беднягу под присмотром в Александро-Невском монастыре, проверять же сообщение Иллариона не стали[101].

Чем показателен кейс иеромонаха? Прежде всего, интересно, на основании чего духовные чины Святейшего синода сочли его сумасшедшим? Судя по всему, помимо написанного им письма (а этот факт вне зависимости от его содержания уже мог восприниматься как девиация), на безумие, по их мнению, видимо, указывало его поведение. Сам Илларион в своем письме упоминает, что из‑за болезни не ходил в церковь, и описывает конфликт с монастырским начальством, в ходе которого его силой утащили с монастырского двора, а затем конфисковали его имущество — «сундучонок, бочонок винишка, да флягу» (монастырские власти, помимо прочего, обвиняли его в пьянстве). В чем была суть конфликта, понять из письма невозможно, и мы этого никогда не узнаем, но можно предположить, что причина была именно в необычном поведении Иллариона и особенно в том, что он отказывался ходить в церковь. Не случайно решением Синода среди прочего велено было следить за тем, чтобы он «ко всякому церковному служению приходил неленостно». Но, как бы то ни было, явным признаком безумия в Синоде очевидно посчитали сообщение иеромонаха о «голосах». Таким образом, церковные иерархи отрицали саму возможность божественного происхождения подобного явления.

Установив, что Илларион болен меланхолией, синодские чины, однако, рапортовали о происшествии в Тайную канцелярию, но там, как уже было сказано, поспешили согласиться с поставленным диагнозом и принятыми мерами. Возможно, если бы об этом деле было доложено императору, тот распорядился бы провести следствие, но в Тайной канцелярии, вероятно, посчитали все написанное Илларионом бредом сумасшедшего, а потому само его дело «маловажным»[102]. Нельзя исключать, что перегруженные работой чиновники Тайной канцелярии были рады избавиться от лишней заботы и ухватились за уже готовое решение, хотя, с другой стороны, перспектива изобличения хулителей императора вроде бы сулила им карьерные выгоды. Возможно, сыграли роль какие-то родственные или дружеские связи либо иные соображения, о которых мы также никогда не узнаем. Но, так или иначе, подобное решение, как будет показано далее, было далеко не уникальным.

Иеромонаху Иллариону в 1723 году диагноз «меланхолия» был поставлен, потому что он вел себя не так, как полагалось церковнику, а французу Бардию в 1776 году — потому что он не собирал волосы в пучок. Как же стоявшие на страже государственной безопасности чиновники XVIII века в принципе определяли, что перед ними не закоренелый политический преступник, а сумасшедший?

Встречающиеся в архивных делах сведения об этом, как правило, кратки. В самом начале столетия в Преображенском приказе часто полагались на рассказы самих подследственных о своей болезни, подтверждая их или опровергая показаниями свидетелей. Так, в приговоре, вынесенном князем Ф. Ю. Ромодановским тяглецу Голутвиной слободы[103] Владимиру Иванову, сказавшему в 1705 году у Спасских ворот «слово и дело», значится: «…свободить без наказанья для того, что вышеписанные ж Голутвиной слободы староста, да мать ево, Володимерова, и сестра сказали, что на нем, Володимере, есть падучая болезнь и бывает в безумстве»[104]. Московский купец гостиной сотни Иван Плетников заболел в Смоленске, куда в 1707 году был послан для сбора десятой деньги. По его словам, «учинилась ему, Ивану, болезнь такая, учала быть тоска, бутто ево Иванов дом на Москве разорили, и учал ходить вне ума <…> а от чего ему, Ивану, такая болезнь в безумстве пришла, того не ведает». Диагноз Плетникова подтвердил его тесть, иконописец Оружейной палаты Петр Билиндин, которому он и был отдан под расписку[105].

Иногда поведение подследственных прямо указывало на наличие безумия. Так, сказавший в 1713 году «слово и дело» монах Никитского монастыря в Переславле-Залесском Маркел[106] «в приказе караульных солдат и колодников бранил матерны и бил, и кусал у себя руки»[107]. Бывший подьячий рязанского митрополита Алексей Внифатьев, согласно показаниям свидетелей, ходил голый по улицам и всех материл (1718)[108], а помещица Федосья Трунина «подняв подол, ходила безобразна» и бросалась с топором на солдат, приехавших собирать подати (1721)[109]. В 1720‑х годах поведению подследственных начинают уделять больше внимания и сведения об этом все чаще встречаются в архивных делах. Так, в деле солдата Евстрата Черкасского (1722) сказано, что он «беситца и сумазбродит»[110], посадский Прохор Бармашев (1733) — «кричит и дерется»[111], а солдат Алексей Корнилов (1736) «по ночам не спит, ничего не ест, кричит и говорит непорядочно»[112]. В 1741 году солдат Якутского полка Осип Туголуков во время расспроса «глядел быстро по сторонам и по спросу ответствовал с серца, якобы изумленной <…> а при рукоприкладывании ко оному спросу руки оной Туголуков говорил тихо: все, де, воры, разтакия матери, и плевал на пол с серца»[113]. В Нижегородской губернской канцелярии в 1743 году усмотрели, что посадский Дружинин (тот самый, которого спустя четыре года несколько раз пересылали из Тайной канцелярии в Синод и обратно) «вертелся и скакал вверх, яко бесный»[114]. Солдат Иван Железников, попавший в московскую контору Тайной канцелярии в 1749 году, «на тот спрос секретарю Михаилу Хрущову говорил: подите сюда, а то, де, много людей пришло и слушают. И потом на имеющейся в судейской светлице стул сел и по сторонам озирался и глядел быстро». «И, по-видимому, — пришли к выводу служащие конторы, — оной Железников не в состоятельном уме»[115].

Дворовый Иван Кондратьев в 1739 году «от многаго чрез вся святую пасху пьянства пришел в меленколию», буйствовал и дрался. Кондратьев объяснял, что хозяйка и ее сын приказывали бить его кошками, от чего он дважды падал в обморок, а после с ним случилось чудо: «…прежде сего писать скорописью не умел, апреля з 24 числа скорописью стал он, Кондратьев, писать без всякого учения», почему он и стал называть себя пророком. И, хотя караульный докладывал, что арестант ведет себя как сумасшедший, на сей раз в Тайной канцелярии решили, что он не безумен, а все дело в пьянстве, а потому следует наказать его кнутом и на полгода отправить на каторгу[116]. В 1751 году аналогичный случай произошел с капралом Иваном Погодаевым, причем в Тайной канцелярии констатировали: «…ежели б он во объявленном пьянстве не обращался, то б и означенной меленколии последовать ему не могло»[117]. Стоит заметить, что подобные решения в принципе соответствовали действующему законодательству: Артикул воинский, в отличие от Соборного уложения 1649 года, рассматривал пьянство как отягощающее вину обстоятельство.

Два последних случая в наше время, по-видимому, диагностировали бы как белую горячку или алкогольный делирий, но в XVIII веке таких понятий еще не знали. Примечательное рассуждение чиновников Тайной канцелярии о вреде пьянства содержится в деле 1755 года солдата Федора Зырянова, на которого донес его товарищ солдат Желебов. Последний угощал первого вином и предлагал тост за здоровье императрицы, на что Зырянов сказал: «Я, де, за бабу пью, а всемилостивейшую государыню ни во что чту, ни в денешку, ни в полушку, а почитаю ее блядью». Поскольку «за пьянством» он, по его уверению, ничего не помнил, решено было наказать его кнутом. Но досталось и доносчику. В канцелярии решили, что Желебову, видевшему, что Зырянов сильно пьян, подносить ему еще одну чарку и предлагать выпить за здоровье Ее Императорского Величества не следовало, «ибо, ежели б он, Желебов, тех речей не употреблял, то чаятельно, что и от оного Зырянова вышеписанных непристойных слов произойти не могло», а поскольку он к тому же и донес не сразу, как полагалось, то заслуживает наказания батогами[118].

Алкоголизмом, очевидно, страдал и дьячок Сава Александров, но, как он сам признавался в 1740 году, помимо пьянства была и еще одна причина, по которой на него находило безумие: «…когда, де, он вина выпьет, и тогда обеспамятеет и что делает и говорит, того ничего не помнит, а когда ж он з женою своею пребудет, и тогда ж ему подступит под сердце великая тягость», отчего ему являлись видения и слышались голоса[119]. В подобного рода страданиях Александров был не одинок. Крепостной крестьянин Сергей Ермолаев в 1759 году сам явился в Тайную канцелярию, чтобы сообщить, что «учинил он во сне с девкою блудное грехопадение и при том он, Ермолаев, озирался и дрожал, и говорил всякие сумасбродные слова»[120].

Выражение «сумасбродные слова», или «сумасбродные речи», с начала 1740‑х годов встречается в делах все чаще. Например, регистратор Степан Боголепов в 1762 году «говорил всякия сумазбродныя слова с необычным криком»[121]. Подчас «сумасбродные речи» были столь невразумительны, что служащие канцелярии констатировали: «…к склонению речей написать невозможно»[122]. В 1742 году записывавший пространные показания капитана Ивана Ушакова чиновник вынужден был прервать работу, поскольку «более же сего записки продолжать невозможно, понеже употребляет речи весьма сумазбродныя и продерзкия, и великоважныя»[123].

В 1750‑х годах следователи еще внимательнее стали относиться к поведению подследственных во время допроса. Так, уже знакомый нам Никанор Рагозин, которому предстояло стать самым долговременным обитателем Спасо-Евфимиева монастыря, «молчал и стоял, якобы изумленной в уме, и глазами смотрел весьма быстро»[124]. Кирасир Иван Калугин «озирался на стены» (1758)[125], комиссар Канцелярии от строения Готфрид Энгельбрехт «изумленно озирался и весь трясся» (1761)[126], «озирался по стенам и глазами смотрел весьма быстро» отставной подпоручик Дмитрий Чистой (1761)[127]. В 1760 году солдат Родион Абатуров в Тайной канцелярии «сидел смирно и был в горячке, и потом озирался на стены и по спросу о тех словах (ранее он говорил «непотребные слова» по первому пункту. — А. К.) ничего не ответствовал и молчал, почему в Тайной канцелярии усмотрен он весьма малоумен»[128]. О крестьянине Осипе Шурыгине служащие Колыванского губернского правления в 1785 году замечали: «…говорит с запинанием и задумчивостию, а как ни о чем спрашиван не бывает, то сам с собой шепчет, чем и доказывает себя наподобие как времянно меленколика»[129]. Наблюдательные новгородские помещики поставили диагноз отставному поручику Федору Овцыну и вовсе по внешним признакам: «…образ его одежды представляет человека, от развратной жизни лишившагося здраваго разсудка»[130].

Нередко для постановки в Тайной канцелярии диагноза, как и прежде в Преображенском приказе, достаточно было показаний родственников или знакомых. Так, к примеру, в деле солдата Петра Шмелева в 1750 году решение было вынесено на основании свидетельства жены другого солдата, рассказавшей, что жена Шмелева говорила ей, что ее муж «болен горячкою и в той болезни сошел с ума». Шмелева действительно доставили в канцелярию из госпиталя, но он утверждал, что ничего не помнит, в том числе и того, чтобы говорил, будто государыня «живет с Алексеем Григорьевичем Разумовским», чего он, конечно, и в мыслях не имел[131].

Подробно описанный в книге Е. В. Анисимова ужас, который наводила на россиян Тайная канцелярия, заставлял иногда людей ставить самим себе диагнозы и на себя доносить. В 1743 году так поступил солдат Иван Горожанский, явившийся в канцелярию и объявивший, что болел и в состоянии безумства произносил «слово и дело». Свидетели подтвердили, что он уже год как сошел с ума, но ввиду чистосердечного признания его отослали назад к месту службы в дворцовую контору[132]. Безумство и меланхолия могли стать и причиной ложного доноса. Упомянутый выше капрал Иван Погодаев, чья меланхолическая болезнь, по мнению Тайной канцелярии, была вызвана беспробудным пьянством, донес на жену другого капрала, что та якобы о еще одном капрале говорила: «…он служит бабе, а не государыне, и она, де, такова ж моя сестра, баба», но, протрезвев, Погодаев объявил, что донес «от пьянства в меленколии напрасно», и, судя по всему, наказан не был[133]. Однако твердых правил для подобных случаев, видимо, не имелось: цейхшренбер артиллерийской команды Иван Сибирцов, донесший в 1755 году в Архангельске на двух других людей, а в Петербурге утверждавший, что был в меланхолии и беспамятстве из‑за пожара, в котором сгорело все его имущество, за ложный донос был наказан плетьми и отослан обратно к месту службы[134]. Хотя в его деле нет прямых указаний на то, почему было принято именно такое решение, можно предположить, что в поведении Сибирцова признаков сумасшествия следователи не усмотрели, а проверять его утверждение было слишком хлопотно.

Ил. 2. А. Х. Радиг. Князь Александр Михайлович Голицын. Гравюра по оригиналу А. Рослина. [Санкт-Петербург], 1778. РГБ

Интересное замечание, демонстрирующее восприятие сумасшествия, содержится в письме 1775 года генерал-фельдмаршала князя А. М. Голицына А. А. Вяземскому. Двор в это время находился в Москве, и Голицын управлял Петербургом, когда к нему явился отставной капитан Иван Дмитриев. Выслуживший офицерский чин, а с ним и дворянство, выходец из солдатских детей, участник Семилетней войны, владелец четырех крепостных душ, из которых одного продали, а трое бежали, он из‑за пожара лишился всего имущества и пешком с женой и сыном пришел в Петербург из Осташковского уезда. Не имея средств к пропитанию семьи, Дмитриев сошел с ума, называл себя крестником Елизаветы Петровны и утверждал, что она оставила ему в Петропавловском соборе некий сундучок с вещами, который ему не отдают. Голицын велел разыскать жену Дмитриева и после разговора с ней отчитался: «Жена его, хотя и называется дворянкою, но не умнея его видится, ибо она почитает его испорченным от лихих людей по причине находящей на него времянем, как она выговаривает, меренкольи»[135]. Судя по всему, в отличие от многих своих современников, в возможность наведения порчи фельдмаршал Голицын не верил.

Поскольку в екатерининское время окончательное решение относительно душевного здоровья подследственного оставалось за императрицей, вывод о безумстве мог быть основан на рассуждениях, далеких от объективности. Так, в 1777 году из Нижнего Новгорода в Москву был прислан крестьянин-раскольник Дмитрий Кузнецов. До этого его пытались записать в солдаты, но он отказался принимать присягу и заявил, что сбежит. Екатерина II велела московскому митрополиту Платону Кузнецова «увещевать» и обратить в истинную веру, но все попытки были тщетны. Упорство крестьянина императрица сочла за фанатизм, который, по ее мнению, был признаком безумия, и по высочайшему повелению Кузнецова отправили в Спасо-Евфимиев монастырь[136]. В том же году в московской конторе Тайной экспедиции оказался отставной солдат Егор Баранов, утверждавший, что с тех пор, как «государыня престол приняла», начались несчастья. И все потому, что она «знается только с господами», которым раздает вотчины. Баранову было 73 года, и императрица решила, что его, «как человека, уже удрученнаго старостию лет, следовательно, и лишающагося здраваго разсудка», следует отпустить[137].

Как видно по делу солдата Герасима Суздальцева, уже в 1734 году меланхолию рассматривали как болезнь и пытались лечить в госпитале. В 1739 году приглашенный в Тайную канцелярию для освидетельствования жены вахтера Адмиралтейства Катерины Ходанковой лекарь констатировал: «…кажется, от какой бы внутренней женской причины малое безумие имеет»[138]. В том же году медики осмотрели подьячего Семена Попова, который «явился в безумстве, которое по-лекарскому называемо френизин»[139]. По решению Тайной канцелярии он подлежал отправке в монастырь, но вскоре было получено донесение государственного крестьянина Луки Мардинского о том, что Попов — его зять и он просит отдать его ему для «исправления ума». Через несколько месяцев Мардинский донес, что Попов так и не выздоровел. При повторном осмотре было установлено, что он «одержим меланколическою болезнию»[140]. Ученый термин употребил в 1780 году и сенатский штаб-лекарь Иван Долст, осмотревший однодворца Родиона Щетинина: «…он поврежден мыслями, называемыми по латине „маниатки“»[141]. Три года спустя малороссийский генерал-губернатор П. А. Румянцев сообщил в Петербург о местном священнике Тите Волченском, что тот «по лекарскому испытанию, в болезни, называемой „мания“, находится»[142], а в медицинском диагнозе отставного подпоручика Марка Анфилогова, считавшего себя богом Савоафом, а заодно утверждавшего, что «блудил» государыню, в том же году уже латинскими буквами было написано: «Mania», и лекарь велел давать ему рвотное, белый хлеб, чай и воду[143]. В 1789 году собственный диагноз канцеляристу Петру Татаринову поставил новгородский митрополит Гавриил: «Примеченныя в нем перемены почитаю пароксизмами меланхолии, которою он страждет. При всем том я находил в нем доброе расположение сердца. Он жалок и нужно его от сей болезни излечить». Отправленный в приказ общественного призрения Татаринов, однако, отказался принимать лекарства, считая их ядом, и вскоре умер[144].

Во второй половине века стражи государственной безопасности стали все чаще прибегать к медицинскому освидетельствованию и все меньше полагаться на собственные наблюдения. Заключения лекарей отличались разнообразием. Так, в случае с упомянутым выше регистратором Степаном Боголеповым лекарь констатировал: «…по осмотру моему явился он, Боголепов, в повреждении ума своего, но только его от той болезни в Тайной канцелярии пользовать неможно, а надлежит для того пользования отослать его, Боголепова, в генеральной сухопутной гошпиталь». Перед этим Боголепов находился под следствием за какой-то проступок, был амнистирован по случаю восшествия на престол Петра III, но неожиданно объявил, что знает «слово и дело» по первым двум пунктам на всех чиновников Главной полицмейстерской канцелярии, а заодно и на главу Тайной канцелярии А. И. Шувалова. Караульному офицеру он сказал: «…сальные свечи надобно собрать ему в одно место и растопить в котле, и в тот, де, котел посадить секретаря Шешковского с подьячими, да и караульного офицера». В канцелярии сперва решили отправить Боголепова в монастырь, но затем сочли за лучшее прислушаться к мнению эксперта и направили его в госпиталь.

Фузелер Федот Гришин лечился в госпитале, был выписан, но в 1766 году снова стал вести себя неадекватно; решено было, однако, что «в нем того безумия, которое з бешенством бывает, нет, а склонность и мысли его <…> более к богомолию склонны». Для излечения от этой склонности его снова отправили в госпиталь, как и отставного гусара Карла Фридриха, утверждавшего, что он сын Петра I[145]. В следующем году сыном первого императора назвался трубный мастер Мейбом (с его историей мы еще познакомимся поближе), присланный на основании доноса некоего канцеляриста от обер-полицмейстера к генерал-аншефу, сенатору и в тот момент генерал-губернатору Петербурга И. Ф. Глебову. Последний велел лекарю осмотреть Мейбома, тот нашел его здоровым, но «сколько видеть можно, в книгах зачитался и, высокоумствуя, называет всех законопреступниками». Однако позднее выяснилось, что ранее, еще в 1759 и 1762 годах, на Мейбома уже находило безумие и его лечили в Медицинской канцелярии, после чего Глебов поставил собственный диагноз: «…почитаю его рожденным меланколической комплексии и напоследок состареющимся сумазбродом»[146]. Генерал, таким образом, солидаризировался с императрицей, ассоциировавшей старость со слабоумием, но показательно, что к этому выводу он пришел не сразу. В письме к императрице Глебов писал, что сначала решил выяснить, не оклеветал ли канцелярист трубного мастера:

Призвав ево пред себя, и усматривал из ево лица, равно ис поступок, безумства ево, но ни в чем того приметить не мог. И для того по порядку спрашивал у него сперва о ево имени, отчестве, где он родился и наконец о самом ево сюда приезде и службе. Он на мои вопросы ответствовал так порядочно и ясно, как бы совсем полнаго разума был человек, без всякаго замешательства. Могу признаться, что едва не зачел было я подозревать на подъячего о вымысле. Однако, желая сведать самую истинну, спросил я ево, для чего он образа колол и сжег. Он тут вывел меня от воображаемаго на подъячего подозрения и врал столь много и непристойно, что я почел за излишнее описывать здесь ево вранье.

Копию допроса Мейбома Глебов, однако, отправил императрице в Москву. Находившиеся там в это время Н. И. Панин и А. А. Вяземский сперва предложили выслать Мейбома за границу, опасаясь, однако, что если он станет повторять вымыслы о своем происхождении, то найдутся свидетели, которые их распространят, «а тем паче по слабому своему смыслу выдумают еще от себя развращенные толки и разсеют оные в своих жилищах». В результате после длительного обсуждения по приказу императрицы очередной претендент на престол был отправлен подальше от столицы в рижский доллгауз[147].

В 1775 году в московскую контору Тайной экспедиции был доставлен тридцатилетний экономический крестьянин Тимофей Теленков, мечтавший, как выяснилось, отправиться на богомолье в Иерусалим и желавший получить на это высочайшее разрешение. Для этого он подстерег великого князя Павла Петровича и встал перед ним на колени, но при этом не сказал ни слова. Осмотревший его лекарь пришел к выводу, что, «чтоб он был в уме помешан, не признавается, а хотя он дрожание в руках имеет, но то, думаю я, что от страха». С места жительства Тимофея, однако, сообщали, что тот еще в 1771 году недолгое время «был в помешательстве ума и в пруд кидался». Судьбу крестьянина решали на высшем уровне — генерал-прокурор Сената князь Вяземский, московский главнокомандующий князь Волконский и секретарь Тайной экспедиции Шешковский. Посовещавшись, они решили отправить его в Спасо-Евфимиев монастырь. Однако императрица их решение не утвердила, а велела «для лечения от помянутой болезни под претекстом партикулярнаго человека представить в Павловскую больницу», построенную в 1763 году для безвозмездного лечения неимущих[148]. Судя по всему, Екатерина здраво рассудила, что никакой политической опасности Тимофей Теленков собой не представляет.

Практика медицинского освидетельствования подозреваемых в сумасшествии распространялась и за пределы столиц. В 1785 году в Симбирской губернии был арестован ясачный крестьянин Федор Ушков, который, будучи в церкви, по окончании службы громко сказал нечто невразумительное о царях Михаиле и Федоре, явленных православным Богоматерью. Двум местным лекарям было велено «почасту осматривая онаго крестьянина Ушкова, не дав ему никакого вида, а посторонним образом старатца заметить из обращения его и ис посторонних же разговоров», не помешан ли он. Еще до установления диагноза наместническое правление постановило: «По скорости времени не предусмотреннаго еще в том крестьянине Ушкове помешательства ума, не отяготить судьбы его паче меры им содеяннаго». Из Петербурга велели провести розыск в селе, где жил Ушков, по результатам которого свидетели показали, что он «доброго поведения», но, напившись, бывает буйным. Лекари пришли к выводу, что у него меланхолия, но это не хроническая болезнь, а временные припадки. По решению императрицы проступок Ушкова, также явно не угрожавший государственной безопасности, был отдан на рассмотрение местного совестного суда[149].

Ил. 3. Неизвестный художник. Портрет С. И. Шешковского. Вторая половина XVIII в. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024. Фотограф: С. В. Бутыгин

К игумену Зилантова Успенского монастыря Товия, освобожденному в 1797 году Павлом I из Спасо-Евфимиева монастыря, внимание Тайной экспедиции привлек казанский губернатор князь П. С. Мещерский, сообщивший, что игумен буйствовал, срывал со стен портреты императрицы и казанского митрополита, а «в глазах он имеет мутность». Решено было лечить игумена в Казани под присмотром в архиерейском доме, а если не выздоровеет или будет в тягость, отправить в Спасо-Евфимиев монастырь. Позднее Мещерский сообщил Вяземскому, что, согласно донесению местного лекаря, Товия «от меланхолии и ипохондрии и приключившихся больших обструкциев от гемороидолических припатков, хотя был в помешательстве ума, но, по примечанию его, получил уже от того свободу и находитца в совершенном разуме с небольшою только задумчивостию». Вяземский велел Товия освободить, но оставить в монастыре простым монахом, что и было одобрено императрицей. Однако в 1779 году Мещерский известил генерал-прокурора, что Товия вновь заболел, и тогда-то его и отправили в Суздаль[150].

Врачи, очевидно, верили в чудодейственность и эффективность лечения. 16 июля 1758 года лекарь, осмотревший придворного певчего Василия Савицкого, докладывал, что тот «подлинно в повреждении ума, которого я от той его болезни надлежащими медикаментами пользовать буду», а уже через шесть дней, 22 июля, больной, по его мнению, «в уме своем исправился и безумства в нем никакого не имеетца»[151].

Какими именно медикаментами потчевали певчего Савицкого, неизвестно. Лекари этого времени были, как правило, иностранцами и, очевидно, имели разную квалификацию, а также отличные друг от друга знания о достижениях медицинской науки[152]. В Западной Европе XVIII века уже появились первые труды по психиатрии, содержавшие в том числе классификацию и описание психических заболеваний, но каких-либо свидетельств того, что они были известны врачам, состоявшим на русской службе, в делах Тайной канцелярии не прослеживается. Очевидно, что в России, в отличие, к примеру, от Англии, еще не было медиков, специализирующихся именно на психических расстройствах. Вместе с тем приведенные примеры показывают, что понятие «меланхолия» как обозначение душевной болезни, а также ее характерные признаки получили широкое распространение не только среди медиков, но стали, по сути, общедоступным знанием. Иеродиакон из Киева Пахомий Кувичинский в 1756 году говорил, что «незнаемо от чего пришла ему сперва тоска, а потом болезнь меленколичная, и от той де болезни и поныне бывает он почасту в безумии»[153]. Иеродиакон, таким образом, как бы обозначил причинно-следственную связь: тоска — меланхолия — безумие.

Анализируя то, как органы политического сыска в XVIII веке ставили психиатрические диагнозы, надо оговориться, что, конечно же, диагнозы эти были не точны. Да, таковыми они и не могли быть в силу неразвитости психиатрии как науки и отсутствия соответствующих медицинских знаний. Однако очевидно, что не прав М. Б. Велижев, полагающий, что даже указ Александра I от 1801 года, о котором пойдет речь в следующей главе, «имел обратное следствие — общество по-прежнему не видело в безумии болезнь, а усматривало лишь буйство, ставшее причиной умственных заблуждений, страстей, в том числе честолюбия, или даже чрезмерных занятий философией»[154]. В перечисленном исследователем действительно видели причину, но причину именно болезни. И именно поэтому для освидетельствования безумного приглашались медики. Причем признаки, на основании которых в органах политического сыска XVIII века ставили диагноз о психическом расстройстве подследственного самостоятельно, без обращения к врачам, были выявлены в результате постепенных наблюдений, так же, как свидетельствуют ответы на запросы Вяземского 1776 года (см. приложение), как и познания медиков. Другое дело, что при знакомстве с архивными делами зачастую возникает ощущение, которое можно назвать «феноменом Чацкого»: сказанное или сделанное подследственным априори воспринималось как нечто, что может сказать или совершить только безумец. Нередко у следователей не было никакого желания разбираться с таким человеком, им было проще признать его умалишенным и отправить в монастырь[155].

Как было показано в предыдущих главах, монастырское заточение хотя и было наиболее частым уделом попадавших в Тайную канцелярию и Тайную экспедицию безумцев, заподозренных в политических преступлениях, но не единственным. Судьба каждого из арестантов решалась индивидуально, причем проследить по документам причины принятия того или иного решения удается далеко не всегда.

В средневековой Европе уже к XIV веку и в каноническом, и в гражданском праве сложился принцип, согласно которому сумасшедший, чье безумие доказано, не несет ответственности за свои деяния[156]. В вошедшем в Кормчую книгу Законе градском также имелась статья, освобождавшая от ответственности убийцу по признаку возраста или безумия. Эта статья вошла и в Новоуказные статьи 1669 года (статья 79)[157]. При этом в Законе градском декриминализация по признаку возраста распространялась только на непредумышленное убийство («Творяи убийство волею, коего любо аще есть возраста, мечем муку да примет»), а в Новоуказных статьях слова об освобождении от ответственности («Седми лет отрок, или бесныи, аще убиет кого, неповинен есть смерти») следуют сразу за предыдущей фразой что, вероятно, лишь вводило судей в заблуждение. Неслучайно поэтому среди сотен дел обнаружилось лишь несколько, относящихся к 1740‑м — началу 1750‑х годов, когда в Тайной канцелярии в Петербурге вдруг вспомнили об этой норме и упомянули ее в своем решении. Причем показательно, что ссылались следователи не на Новоуказные статьи, а непосредственно на Закон градский, что само по себе интересно с точки зрения правоприменения. При этом для служащих московской конторы обращение их петербургского начальства к Закону градскому, по-видимому, стало неожиданностью. Поначалу они покорно выполняли распоряжения петербургского начальства, но в 1747 году, расследуя дело признанного безумным московского купца Василия Дмитриева и постановив освободить его от наказания на основании Закона градского, «а паче для многолетного Ея Императорскаго Величества и высочайшей Ея Императорскаго Величества фамилии здравия», они вместе с тем решили:

Посвященная самоубийцам статья 164 Артикула воинского Петра I, появившегося на свет в 1715 году, тоже рассматривала безумие в качестве декриминализирующего признака, но ее действие не распространялось на уголовные и тем более политические преступления и никакого законодательного акта, прямо освобождавшего умалишенного от уголовной ответственности, на протяжении XVIII века не появилось[159]. Лишь в «Учреждениях о губерниях» 1775 года преступления, совершенные сумасшедшими, было велено рассматривать не в уголовных, а в совестных, то есть гражданских судах, которым предписывалось устанавливать сам факт безумия и определять дальнейшую судьбу виновного[160]. И только в 1801 году появился именной указ Александра I, получивший в Полном собрании законов название «О непредавании суду поврежденных в уме людей и учинивших в сем состоянии смертоубийства»[161]. Как и многие законодательные акты XVIII века, этот указ не являлся законом, которым верховная власть вводила новую норму, но стал реакцией на конкретный случай и был адресован калужскому гражданскому губернатору, не знавшему очевидное — что для безумцев «нет ни суда, ни закона». Император при этом не ссылался на какой-либо закон, но как бы констатировал нечто общеизвестное, сложившуюся практику. Однако показательно, что этот указ появился в один день с сенатским указом, по которому отныне доносы по первым двум пунктам надлежало рассматривать в судах общей компетенции, поскольку Тайная экспедиция Сената была ликвидирована[162].

Практика освобождения от наказания безумцев, подозреваемых в самых страшных с точки зрения власти преступлениях, на протяжении XVIII века была, таким образом, частым явлением, порожденным общими представлениями о самом явлении безумия. При этом, как будет показано далее, практика эта складывалась постепенно и свои окончательные формы обрела уже во второй половине столетия.

Уже в самом начале XVIII века в Преображенском приказе, как правило, без наказания освобождали только произнесших словосочетание «слово и дело» и утверждавших впоследствии, что в силу безумства ничего не помнят. Так, к примеру, в 1705 году сказавший «слово» солдат Семен Оборин, в приказе утверждавший, что ничего «не упомнит, для того, что он бывает во иступлении ума, а иступление ума учинилось ему на службе под Кизикирменем[163], как он был в Ыванове полку Гаста»[164], был без наказания отослан обратно в Разряд, поскольку «явился малоумен»[165]. Иначе обстояло с теми, кто сказал какие-то конкретные «неистовые» слова и тем самым совершил преступное деяние или сам подал на кого-то донос. В 1703 году приказчик князя Ивана Мещерского донес на своего хозяина, матерно отругавшего его, а заодно и государя[166]. Мещерский долгое время все отрицал даже на очных ставках, но «у пытки винился, а сказал: того, де, изветчика и з государем матерны он избранил, потому что бывает во изступлении ума и говорит, что того и сам не помятует». Выяснилось, что еще в правление царевны Софьи его посылали «под начал» в монастырь за то, что он колол иконы «во иступлении ума». По приговору Ф. Ю. Ромодановского его снова отправили в Данилов монастырь в Переславле-Залесском, предварительно наказав плетьми «вместо кнута»[167]. Не исключено, что смягчение приговора Мещерскому было связано с его социальным положением. В том же году крестьянин Карп Понкратьев, сказавший: «…государь изволил тягло положить на мелких мужиков, а на нас не положил. Глупой государь, что на нас тягла не положил», был наказан кнутом «нещадно», хотя и утверждал, что ничего «не упомнит, потому в уме забываетца»[168]. В 1722 году в Тайной канцелярии расследовалось дело уже упоминавшегося солдата Нарвского пехотного полка Евстрата Черкасского, на которого донес ефрейтор Прокофий Засыпкин, слышавший, как тот говорил что-то неприличное про императора, императрицу и шведского короля. Черкасский был болен уже как минимум полтора года и считал, что «ево девка испортила». «С розыску» (то есть под пыткой) он ничего не сказал, кроме того, что ничего не помнит, «понеже на него приходит болезнь, болит голова и в безпамятстве бывает и что делает не помнит, а учинилась, де, ему та болезнь, как он при полку стоял в Дерптском уезде на квартере». К тому же «Нарвского пехотного полку пятой роты капитан Сава Селиверстов велел ево, Черкаского, выводить зимою на мороз нагова, и был он выводен и привязан к столбу, и привязанного ево били того ради, что не пролыгаетца ли он, дабы отбыть ему тою болезнию от службы, и отдан был в больницу и говорили: хотя, де, он будет жить или умрет, быть так». Следователи заключили, что солдат «признаваетца яко неистов есть и палаумен», но приговор за подписью А. И. Ушакова был максимально суров: послать в монастырь в Вологодской губернии, «содержать скована за крепким присмотром в работе до ево смерти неисходно и чтоб он не ушол и, ежели каким случаем уйдет, то изыскан будет». Донос, в котором были зафиксированы слова Черкасского, было велено сжечь, а доносчика ефрейтора произвели в сержанты[169].

Ил. 4. Неизвестный художник XVIII в. Портрет начальника Тайной канцелярии Андрея Ивановича Ушакова (1672–1747). © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024. Фотографы: Н. Н. Антонова, И. Э. Регентова

Одиннадцать лет спустя, 19 февраля 1733 года, в Зимний дворец явился некий человек, объявивший, что знает «слово и дело». В Тайной канцелярии, куда он был немедленно доставлен, выяснилось, что это тульский посадский Прохор Бармашев, уже шестнадцать лет живущий в Петербурге, решивший поделиться со следователями красочным перерассказом своих мыслей, видений и переживаний (см. главу 7). Рассказ произвел такое впечатление, что А. И. Ушаков спросил у Прохора, не повредился ли он в уме, на что последовал уверенный отрицательный ответ. По-видимому, чтобы проверить, не врет ли он, Бармашев был подвергнут пытке, состоявшей из двадцати ударов кнутом, а потом еще одной в двенадцать ударов, но продолжал стоять на своем. Подобное упорство, вероятно, показалось убедительным, Прохора признали сумасшедшим и отправили в новгородский Хутынский монастырь[170]. В 1736 году двум пыткам (первая — 27 ударов) был подвергнут отставной профос Дмитрий Попригаев[171], в 1737‑м — был поднят на дыбу магазеин вахтер Адмиралтейства князь Дмитрий Мещерский[172], в 1739‑м — били «батогами нещадно» иноземца Якова Люта[173], в 1740‑м — был пытан шатерный ставочник Конюшенной конторы Василий Смагин[174]. В том же году трижды поднятый на дыбу и в конце концов признанный безумным крепостной крестьянин Леонтий Волков, уже 18 лет живший по фальшивым паспортам, получил последовательно 35, 31 и 30 ударов кнутом[175]. Вместе с тем в те же самые годы без применения пыток были решены судьбы также признанных душевнобольными уже известного нам солдата Герасима Суздальцева (отправлен в монастырь), финна Лауренца Дальрота (выслан в Швецию)[176], солдата Преображенского полка Алексея Корнилова (отдан для лечения отцу)[177], также уже упоминавшегося солдата Степана Маслова (монастырь)[178], посадского Акима Окунева (монастырь)[179], бывшего подьячего Ивана Андреева (монастырь)[180], посадского Сидора Морозова (монастырь)[181], однодворца Аверкия Калдаева (монастырь)[182], крестьянина Фомы Иванова (монастырь)[183] и других.

Чем определялось применение или не применение пытки? Можно предположить, что следователи использовали пытку, чтобы удостовериться, что подследственный действительно безумен и не притворяется. Однако более вероятно, что решение зависело от степени «важности», то есть опасности «сумасбродных речей». Все названные лица — пытанные и не пытанные — так или иначе, упоминали членов царской фамилии или влиятельных вельмож — Петра I, Екатерину I, цесаревну Елизавету Петровну, Ф. М. Апраксина и других, но при этом подвергнутый пытке Бармашев сравнивал петровское время с нынешним не в пользу последнего, намекая на повреждение нравов в царствование Анны Иоанновны. У Попригаева было обнаружено письмо на имя князя Дмитрия Михайловича Голицына с пророчеством, что тот будет «великим государем», и случилось это как раз в ноябре 1736 года, когда был создан Вышний суд по делу бывшего зачинщика «затейки верховников» 1730 года, закончившийся его заключением в Шлиссельбургскую крепость. В свою очередь князь Мещерский написал на имя цесаревны Елизаветы Петровны донос с обвинениями контр-адмирала А. И. Головина, который якобы ругал царствующую императрицу и замышлял убить цесаревну Елизавету Петровну. Яков Лют говорил, что он шведский король, а крестьянин Волков считал себя царем: во время пытки его было велено спрашивать, «для чего он подлинно таким непристойным словом себя называл и в каком намерении, и не имел ли об оном с кем какова злаго вымыслу или разсуждения и не научал ли ево кто» (его показания см. в приложении)[184]. И это при том, что Волков утверждал, что «научил» его не кто иной, как являвшийся ему Иисус Христос. Амбиции Василия Смагина были скромнее: он претендовал лишь на роль царевича, сына Евдокии Лопухиной, первой жены Петра I. Видимо, именно особая серьезность всех этих высказываний и побуждала следователей применять пытки. Показательно, что Смагин, отправленный в 1740 году в Иверский монастырь, два года спустя, когда из монастыря сообщили о его выздоровлении, был вновь доставлен в Петербург на допрос, где опять повторил тоже самое о своем происхождении, и был отправлен теперь уже в Калязин (Свято-Троицкий Макарьев) монастырь с приказанием содержать его там с кляпом во рту, вынимая только для приема пищи. Когда в 1745 году теперь уже из этого монастыря рапортовали о выздоровлении Смагина, велено было содержать его там по-прежнему, поскольку он виновен «в такой важной вине», которая с воцарением Елизаветы Петровны очевидно только усугубилась[185].

Что же касается тех, к кому в Тайной канцелярии пытки не применялись, то они либо, произнеся «слово и дело», позже утверждали, что сделали это «в безумстве», либо изрекали нечто, в чем невозможно было усмотреть какую-либо угрозу государственной безопасности. Так, к примеру, очевидно безобидный характер носил рассказ однодворца Калдаева о том, что над его спящей женой показалась звезда «и был глас, подобный человеческому: быть, де, той твоей жене царицею соловьевою»[186].

Примечательно, что в период правления Анны Леопольдовны приговоры, выносившиеся в Тайной канцелярии, отличались особой суровостью. Так, отправленного в ноябре 1740 года в монастырь оброчного крестьянина Федора Родионова, утверждавшего, что он старообрядец, было велено:

Содержать его в том монастыре под крепким караулом, заковав ноги в кандалы, и никуда его ис того монастыря ни для чего не отпускать и никого к нему, кроме караульных солдат, не допускать и приказать смотрить накрепко, чтоб каким случаем оной Родионов не мог ис того монастыря ис-под караулу утечки учинить. И ежели он станет непристойно что кричать, и его смирять шелепом, и класть в рот кляп[187].

Аналогичными были вынесенные в тот же период приговоры солдату Осипу Туголукову[188] и тобольскому посадскому Алексею Волкову, причем о последнем было специально оговорено: «…а вина и протчаго хмельного питья отнюдь ему не давать»[189]. Возможно, на суровость выносимых в это время главой Тайной канцелярии А. И. Ушаковым приговоров влияло ощущение политической нестабильности.

Однако с воцарением Елизаветы Петровны упоминание о кандалах из приговоров исчезает. Более того, царствование Елизаветы Петровны ознаменовалось для попадавших в сети политического сыска безумцев практически полным исчезновением из арсенала следователей пыток и иных форм физического воздействия, которые продолжали использовать в отношении тех, кого в безумстве не подозревали[190]. Показательно в этом отношении дело матроса Максима Корелы, начавшееся в 1752 году, когда он сам явился в Тайную канцелярию и объявил, что ему был «глас» о том, что он должен постричься в монастырь: «…ты, де, уготован господу Богу обще со всемилостивейшею государынею Елисавет Петровной и на втором, де, пришествии будет тебе невеста — всемилостивейшая государыня Елисавет Петровна». Ранее Корела служил в Адмиралтействе, бежал, был пойман, наказан шпицрутенами и послан служить в Астрахань. Медицинское освидетельствование матроса безумия не выявило, и, хотя сам он утверждал, что ему временами «приключается безумство от пьянства», было решено отослать его обратно в Адмиралтейство. Там его наказали плетьми и держали под караулом. Менее чем через год, в ноябре 1753 года он сказал «слово и дело» на других тамошних арестантов, а в Тайной канцелярии объяснил, что сделал это, потому что они ругали его матом, но «виск и шепот» он по-прежнему слышит. На сей раз следователи, видимо, сочли, что он все же болен, и решили отправить Корелу в ростовский Борисоглебский монастырь, откуда на следующий год пришло сообщение о его выздоровлении. Но, не успев освободиться, матрос вновь произнес «слово и дело». Проведенное в московской конторе Тайной канцелярии следствие не подтвердило его показания против обитателей монастыря, якобы проявлявших подозрительный интерес к происхождению великой княгини Екатерины Алексеевны. Решено было, что матрос здоров, доносит ложно, следует наказать его за это кнутом и сослать в Оренбург. При этом было оговорено, что, если он снова станет произносить «слово и дело», не обращать на это внимание и в Москву его не везти, чтобы не тратить напрасно деньги на прогоны. Тайная канцелярия этот приговор московских коллег утвердила[191].

Отменив пытки и телесные наказания безумцев, Тайная канцелярия вынуждена была умерять пыл чиновников других учреждений, а подчас и собственных московских подчиненных. Так, в 1747 году московская контора предложила перед отправкой в монастырь высечь плетьми признанного безумным однодворца Нефеда Дмитриева, утверждавшего, что к нему являлась императрица Елизавета Петровна со словами: «…ты де наш земной бог». Однако из Петербурга предписали: если Дмитриев выздоровел, выдать ему паспорт и отпустить без наказания, а если по-прежнему болен, отправить в монастырь[192]. В следующем году также без наказания по указу из Петербурга был отправлен в монастырь крестьянин Федор Честной, которого московская контора желала предварительно высечь кнутом. Интересно, что сперва в наказание за то, что Федор вроде бы наговорил лишнего в состоянии опьянения, московская контора предлагала наказать его плетьми и отпустить, с чем в Петербурге согласились. Но прежде чем успели привести приговор в исполнение, крестьянин сообщил сидевшему вместе с ним колоднику такое, что пришлось проводить полноценное следствие, когда же его слова не подтвердились и был установлен факт его сумасшествия, контора и предложила применить кнут[193].

В 1751 году в московской конторе Тайной канцелярии началось дело орловского купца Егора Красильникова. Пойманный в Москве в «неуказном платье», он объявил себя старообрядцем и был отослан для увещевания в коломенскую духовную консисторию. Сидя там в колодничьей избе, он сообщил двум попам, своим сокамерникам, что на самом деле его зовут не Егор и что двумя ангелами он был поднят на небо, после чего и оказался в Московской конторе тайных дел. Данные им показания были столь красочны (см. приложение), что следователи усомнились в его душевном здоровье, но поскольку вел он себя, как человек вполне здравый, решено было опросить упомянутых им трех орловских священников, его мать, а также местных купцов Матвея Смирнова, Гаврилу Лопатникова и Ивана Казаринова. Соответствующее поручение было дано Орловской воеводской канцелярии, которая оперативно выявила двух проживавших в Орле Гаврил Лопатниковых и шестерых Иванов Казириновых. Опрошены были все, и все они, кроме матери Красильникова, заявили, что о его безумии им ничего не известно. В связи с этим в конторе постановили, что «безумства в нем, Красильникове, не присмотрено», и, поскольку свидетели, кроме матери, также его не подтверждают, да и сам Иван считает себя здоровым, значит, он действительно не безумен. При этом Красильников утверждал, что никому кроме двух попов, сидевших с ним в Коломне, ничего подозрительного не говорил и никто его этому не учил. Необходимо было проверить, не происки ли это раскольников «или от самого ево по раскольническому суемудрствию злодейского разсуждения». Для этого надо было поместить подозреваемого в застенок, поднять на дыбу, если будет упорствовать, наказать кнутом и вырезать ноздри, а затем отправить в монастырь, содержа его там с кляпом во рту на хлебе и воде. Для столь решительных действий необходимо было получить одобрение из Петербурга, куда был направлен «экстракт» из дела. Ответ начальства московских следователей, наверное, разочаровал, ибо он предписывал отправить подследственного в монастырь без пытки и наказания, поскольку: «…ис помянутого ево, Красильникова, неприличного показания явно видимо, что он, Красильников, находитца в несостоянии ума своего». Таким образом, диагноз был поставлен на основе показаний подозреваемого, которые в Петербурге сочли за бред сумасшедшего, что, собственно, вполне соответствовало действительности. На этом дело, впрочем, не закончилось. В январе 1752 года Егор Красильников был отправлен в тульский Иоанно-Предтечев монастырь, откуда в мае следующего года, как уже упоминалось, был привезен в Москву на новое освидетельствование, после чего был отправлен обратно. Но уже в августе 1753 года он, скинув ножные кандалы, из монастыря бежал, в связи с чем мы имеем краткое описание его внешности: «…росту средняго, лицем бел, волосы на голове и бороде русые, борода не велика, лет в тритцать». Три года Красильников провел в бегах, прежде чем был пойман в родном Орле и вновь доставлен в Москву. В своих новых показаниях он утверждал, что сбежал из‑за издевательств караульных солдат, один из которых ему говорил: «…тебя, де, и до смерти убить можно, а отпишут, де, об тебе, что умре». На сей раз в конторе решили, что раз Красильников раскольник, то следует отослать его в московскую духовную консисторию. Но из Петербурга пыл москвичей вновь охладили. Там посчитали сомнительным, что Красильников старообрядец, раз он ходит в церковь и причащается, а то, что он при этом крестится двуперстным сложением, то это решено было объяснить легковерием или детской привычкой. В общем, во избежание рецидива безумия из‑за нахождения под караулом велено было отпустить Красильникова домой с паспортом[194].

Видимо, неслучайно именно в 1740‑х годах в Тайной канцелярии вспомнили и о статье Закона градского, освобождавшей безумцев от уголовной ответственности. Как уже было сказано, таких случаев было немного. Первый относится к 1741 году, когда без наказания был отпущен сказавший «слово и дело» и присланный из Нижнего Новгорода крепостной крестьянин Петр Широков, чьи односельчане дружно подтвердили его безумие[195]. Во втором случае речь шла о том самом Федоре Юрьеве, которого в 1744 году Арсений Мацеевич отказался принять в ярославский Спасо-Преображенский монастырь. В 1746 году из Спасо-Андроникова монастыря, где находился Юрьев, отрапортовали о его выздоровлении. Московская контора Тайной канцелярии запросила мнение петербургского начальства, которое, ссылаясь на Закон градский, разрешило Юрьева отпустить. И это при том, что он не только «слово и дело» говорил, но и матерно ругал императрицу, утверждал, что принц Антон Ульрих с братьями Биронами хотели ее убить, а потом и вовсе заявил, что Елизавета Петровна — его сестра[196].

В другом случае ссылка на Закон градский появилась в деле дворового Николая Немчинова, который, в 1743 году явившись в Летний дворец в Петербурге, вел себя неадекватно. В Тайной канцелярии ничего опасного в его поведении не усмотрели и решили отдать обратно хозяину. Однако тот принять Немчинова отказался, ссылаясь на то, что «безумнаго в доме моем за отлучками моими к полку содержать невозможно». Немчинов был отправлен в Симонов монастырь, где через два года выздоровел, но в господский дом его снова брать отказались, рекомендуя определить в военную службу и зачесть помещику в качестве рекрута. Оказалось, однако, что к военной службе Немчинов не годен, и тогда-то Тайная канцелярия и постановила, что на основании Закона градского наказанию он не подлежит и следует отправить его на вечное житье в Оренбург[197]. Немчинов, таким образом, перестал быть крепостным, о чем свидетельствует и сохранившаяся в деле переписка об исключении его из ревизских сказок. Оренбург был одним из мест ссылки политических и уголовных преступников, которых туда отправляли после телесного наказания, и, таким образом, фактически бывший дворовый все равно понес наказание.

В 1745 году, когда в Пафнутьев монастырь в Боровске был отправлен крепостной крестьянин Яков Федотов, сообщивший своим односельчанам «я, де, генерал, я воевода, я и судья», из подушного оклада его не исключили. В 1752 году из монастыря сообщили, что Федотов нехорошо обругал государыню, после чего его снова доставили в Тайную контору для допроса, на котором он рассказал, что в монастыре жил довольно свободно — ходил за его стены за покупками и даже в местный кабак. Безумным он себя не считал, обвинения отвергал, но был все-таки отправлен обратно. В 1765 году, то есть через двадцать лет после начала его монастырского заключения, помещица, недавно купившая у прежнего хозяина деревню, в которой когда-то жил Федотов, прислала в московскую контору Тайной экспедиции челобитную с просьбой исключить его наконец из подушного оклада, поскольку другим ее крестьянам в тягость платить за него. Федотова снова доставили в Москву, снова расспросили обо всех его прежних прегрешениях, но он заявил, что ничего не помнит. С согласия императрицы было решено его отпустить, что, вероятно, не обрадовало ни его самого, ни его новую хозяйку[198].

Особенным образом сложилась судьба вроде бы излечившегося Алексея Камшина, освобожденного в 1762 году решением Сенатской конторы со ссылкой на статью Закона градского после четырнадцатилетнего пребывания в московском Новоспасском монастыре. До того как заболеть, Камшин служил пищиком в том же Новоспасском монастыре, где его отец был конюхом. Таким образом, все эти четырнадцать лет он провел там же, где, видимо, жил с детства, и, хотя теперь под присмотром, но в другом статусе, без каких-либо служебных обязанностей, даром получая пропитание, как полагалось монаху[199].

Возможно, изменения в политике Тайной канцелярии были связаны со сменой руководства этого учреждения: в 1746 году на место заболевшего и вскоре умершего А. И. Ушакова пришел А. И. Шувалов. Несмотря на зловещую характеристику, данную Шувалову Екатериной II[200], его назначение, судя по всему, привело к определенной гуманизации использовавшихся Тайной канцелярией практик, что соответствовало общему духу царствования Елизаветы Петровны[201]. Служащие московской конторы, по-видимому, быстро поняли, куда дует ветер, и в последующие годы ошибок уже не повторяли. Однако теперь приходилось иногда умерять пыл не в меру ретивых служащих других учреждений. Так, в 1768 году на неправомерность наказания плетьми безумной жены однодворца Авдотьи Заварзиной, называвшей себя государыней, было указано Белгородской губернской канцелярии[202].

Ил. 5. П. Ротари. Портрет графа Александра Ивановича Шувалова. Из кн.: Русские портреты XVIII и XIX столетий. Издание Великого князя Николая Михайловича, 1907. Том 3

Особый, выбивающийся из общей практики случай произошел в 1757 году — дело сержанта Преображенского полка Якова Волкова. Сержант давно был болен, признан безумным, так что воинское начальство было вынуждено приставить к нему караул. Когда же он произнес «слово и дело», его доставили в московскую контору Тайной канцелярии. Там при расспросе выяснилось: «Он, Волков, фармазон, и в квартиру ево приходят к нему незнаемо кто [с] собаками и маленькими птичками, и птички около ево летают, а собаки лезут в уши и прыгают на голову и незнаемо что кричат на него громко. И при том оной Волков говорил многие неосновательные слова». Сомнений в его душевном нездоровье у следователей не возникло; было решено отправить его в монастырь, и в московскую контору Синода ушла промемория с требованием определить, в какой именно. Вскоре пришел ответ: в Мосальский Боровенский монастырь. В конторе стали готовить сопроводительную документацию, но, судя по всему, о существовании этого, основанного еще в XIV веке монастыря чиновники московской конторы тайных дел услышали впервые и потому снова запросили синодскую контору: находится ли монастырь в черте города Мосальска или в его пригороде? Выяснилось, что в синодской конторе также необходимого «известия не имеется», но, к счастью, обнаружившийся в Чудовом монастыре монах разъяснил: Боровенский монастырь находится в двух верстах не доезжая Мосальска. В начале апреля 1757 года Яков Волков в сопровождении солдат был отправлен в Мосальск со стандартными инструкциями монастырскому начальству об условиях его содержания и благополучно доставлен на место, о чем рапортовал настоятель монастыря. Тогда же чиновники московской конторы проинформировали о деле Волкова петербургское начальство. Однако уже в начале мая из столицы пришло распоряжение, московских следователей, вероятно, озадачившее: сержанта из монастыря забрать, привезти обратно в Москву:

Поставить ево в близости от оной канторы на квартиру и довольствовать ево пищею неоскудно; до оного ж Волкова допускать ученого священника, дабы он мог ево разговаривать, да оной же канторы обер-секретарю Хрущову для разговору ж ко оному Волкову ходить почасту. А когда оное канторою усмотрится, что он пришел в совершенное ума своего состояние, тогда ево за пристойным смотром прислать в Тайную канцелярию на почтовых подводах, а при отсылке объявить ему, что он в Петербург отправляетца не иного чего ради, только как с ним показано будет некоторое милосердие.

Распоряжение было, естественно, выполнено, и уже 29 мая приставленный к Волкову священник доложил, что сержант совершенно здоров. Теперь ему предстоял путь в Петербург. В октябре из Тайной канцелярии пришло сообщение, что Волков отпущен с паспортом и должен явиться в Москве в контору, где будет определен обратно на службу[203].

С чем был связан такой интерес столичных блюстителей государственной безопасности к явно нездоровому сержанту? Скорее всего, их насторожило слово «фармазон». Слово это, пришедшее в XVIII веке в русский язык из польского, означало франкмасона и стало синонимом «вольнодумца». Понимали ли петербургские служащие Тайной канцелярии это слово именно так, неизвестно, но очевидно, что они усмотрели здесь опасность какого-то заговора, и потому была разработана соответствующая спецоперация: Волкова надлежало доставить в столицу с сопровождением, но не как арестанта, а на почтовых лошадях, дабы он ничего не заподозрил. К сожалению, мы ничего не знаем о самом Волкове, и потому неизвестно, был ли он действительно масоном или просто употребил где-то услышанное слово. Так или иначе, дело Волкова показывает, что практика работы Тайной канцелярии не была шаблонной, но отличалась определенной вариативностью и даже изобретательностью.

Как мы уже видели, в Тайную канцелярию, а потом и в Тайную экспедицию попадали люди разного социального положения и происхождения, в том числе не русские и, очевидно, не православные подданные Российской империи, а также иностранцы. Практика обращения с ними сложилась не сразу и на протяжении столетия менялась. Когда в 1735 году последовал указ Анны Иоанновны, подтверждавший отсылку безумцев в монастыри, среди упомянутых в нем пяти колодников оказался один лютеранин, и Синод, судя по всему, вновь попытался воспротивиться помещению его в православный монастырь, использовав в качестве предлога заботу о спасении души несчастного. Тайная канцелярия на эту уловку церковных иерархов не поддалась и велела:

Из объявленных в поданном святейшему Синоду ис Тайной канцелярии доношении колодников, поврежденных в уме, по имяном четырех человек, один, а имянно кондуктор Яган Фридрих Штель, хотя веры и не греческого исповедания, но понеже к отсылке ево в монастырь учинено по силе вышеупомяненного имянного Ея Императорскаго Величества указу, ибо оной Штель в том числе, о которых пяти человеках во оном Ея Императорскаго Величества указе объявлено, чего ради со оным Штелем иначе учинить неможно. Что же Святейший Синод разсуждать изволит, что означенной Штель по ссылке в монастырь, ежели случитца ему смертный час, а перед тем может он во исправление ума притить и станет требовать по своей вере для исповеди себя пастора, и тогда за неимением пастора может он бес покаяния умереть, и на оное Святейшему Синоду к разсуждению донести, что для оного надлежит помянутого Штеля послать в ымеющейся при Москве монастырь, в которой за благо Святейший Синод изволит разсудить, ибо во обретающейся при Москве Немецкой слободе при кирхах пасторы имеютца… При том же ко известию донести, что по имеющимся в Тайной канцелярии делам и кроме вышеозначенного Штеля другия как лютерского, так и католицкого законов находившияся по приличеству до них важных дел, которым свободы дать было не можно, как в монастыри, так и в другия места в посылке напредь сего имелись[204].

Кондуктор Штель был, по-видимому, российским подданным, а уже упоминавшийся финн Дальрот, чье дело было решено в том же 1735 году, иностранцем, приехавшим в Россию с паспортом из Норвегии в 1727 году. Он утверждал, что носит одежду, подаренную ему цесаревной Елизаветой Петровной, и что «голос» ему говорит: «…ты король дацкий и швецкий». Под конвоем он был отправлен в Выборг, а оттуда выслан в Швецию, где тамошние власти могли попытаться разобраться с его происхождением[205]. Напротив, называемый в документах «иноземцем» и считавший себя «шведским королем» Яков Лют в 1739 году после испытания батогами был отправлен в Калязин монастырь. Уже совсем в другое время, в 1768 году, в Тайной экспедиции допрашивали саксонца садовника Мартына Шнидера, явившегося в Царское Село «для женитьбы на государыне, ибо, де, она мне невеста». Шнидер был прислан из Царского Села к Вяземскому с письмом дежурного генерал-адъютанта Г. Г. Орлова: «С адъютантом моим Пушкиным посылаю к Вашему Сиятельству однаго немца, который врет, что сами услышить изволите. Ея Императорское Величество указать соизволила дать ему сто рублев, купить ему шубу и протчее, что надобно будет, и отправить за границу»[206]. Высочайшее повеление было исполнено[207], и стоит отметить, что забота о материальном обеспечении ссыльных и членов их семей — характерная черта екатерининского времени. Так, к примеру, жене отставного капитана Дмитриева, об умственных способностях которой фельдмаршал Голицын был столь невысокого мнения, императрица также велела выдать 100 рублей для проезда домой в Осташковский уезд.

Именно Голицыну пришлось в 1775 году разбираться и с делом курляндца, поляка по происхождению Николая Баташевского. Последний давно жил в России, работал попеременно камердинером, парикмахером, бухгалтером, учился переплетному и «футлярному» делу, во время Русско-турецкой войны 1768–1774 годов сопровождал в Крым подполковника А. Я. Леванидова, а потом из‑за несчастной любви[208] пришел пешком из Москвы в Петербург, где был маркером «на трех билиартах». По его мнению, отец его возлюбленной переплетчик Ридгер, будучи масоном[209], навел на него порчу с помощью лучей, направленных из Москвы в Петербург через дырочку, сделанную им при содействии профессора Рейхеля. Голицын предлагал отправить Баташевского в рижский или ревельский доллгауз, но императрица велела отвезти его на границу с Курляндией[210]. Тратить казенные деньги на лечение иностранца государыня очевидно не хотела.

В следующем, 1776 году, также была решена судьба датчанина, двадцатидвухлетнего Юнаса Бинга. Проучившись несколько лет в университете, он услышал, что в России заводят «риальную школу», и с рекомендациями явился в Петербург, где выяснилось, что слух ложный. Затем начались его скитания по России, кратковременная работа учителем, жизнь у разных людей, в том числе у помещика Хвостова, который велел ему спать с холопами, и «оные холопи всего его овшивели» и воровали у него мыло. В результате своих злоключений Бинг сошел с ума и решил, что он сын Екатерины II, с чем и явился в царский дворец[211].

Политика в отношении отправки неправославных подданных в монастыри, видимо, претерпела некоторые изменения уже в царствование Елизаветы Петровны, но далеко не сразу. Еще в 1747 году в смоленский Троицкий монастырь был отправлен лютеранин подмастерье Андрей Вульф. При этом на сей раз Синод принял меры предосторожности:

Понеже он, Вульф, не православново восточнаго, но еретическаго лютерскаго закона человек, и потому весьма опасно есть, дабы от него под образом якобы безумия не произошли какие на российское благочестие и на церковь противныя и хульныя…[212] и тем не пришли б кто из верных российскаго благочестия людей в какой соблазн и сумнительство, к тому ж не последовала бы и народная какая молва, что таковыя иноверцы определяются в благочестивыя монастыри, того ради для ево содержать во оном монастыре, отвесть особливую келлию, в коей бы никого из монахов отнюдь не было[213].

В следующем году Вульф вроде бы вылечился и заявил, что хочет перейти в православие. Желание было исполнено, но его монастырское заточение продолжалось. В 1753 году Вульф вновь заявил, что здоров, и попросил его выпустить и позволить жениться. Монастырское и епархиальное начальство просьбу поддержало, но пока шла переписка между инстанциями, Вульф умер.

Десять лет спустя после случая с Вульфом, в 1757 году, капитан Никифор Авинов донес на жену полковника фон Гевита, которая, будучи с мужем у него в гостях, говорила, что «российская, де, государыня Елисавет Петровна проклятая, и душа ее окаянная будет в аде проклятой и что, де, она, Марфа, таковых монархинев ногою трет», и прочее в том же духе. При допросе в Тайной канцелярии Марфа что-то говорила по-немецки и вела себя неадекватно. Чиновники рассудили, что она не в своем уме и ее следовало бы отправить в монастырь, но, поскольку она лютеранка, сделать это невозможно, так что отдали безумную мужу[214]. В 1760 году на свою жену Катерину Кондратьевну донес француз Александр Астезон, прежде служивший сперва в австрийской, а затем в российской армии, вышедший в отставку, получивший аттестат от Московского университета и зарабатывавший уроками, которые давал сыну смоленского прокурора Волынского. Своему работодателю он сообщил, что его жена «пела петухом» и в этом есть какая-то «важность», то есть «слово и дело». Губернская канцелярия известила Тайную канцелярию, что «присмотреть было можно, что то выговорил от горячности своей с легкомысленного своего о том невыразумления, а особливо признавательно, что он в меленхолии бывает» и поинтересовалась, что с Астезоном делать. Выяснилось, что у него имеется «спор» с несколькими местными чиновниками, но было решено следствие прекратить: «…хотя ж для разобрания того спору надлежало следовать далее, но понеже оной учитель Астезон человек иностранной и всех прав государственных уповательно не знает»[215].

По-видимому, в дом сумасшедших в 1782 году был водворен однажды уже побывавший там, но, по сообщению обер-полицмейстера, сбежавший оттуда годом ранее лифляндец кузнец Самуэль Кригер, явившийся к князю А. М. Голицыну с неким сочинением, представлявшим собой смесь религиозных и политических рассуждений. Ответственный за дом сумасшедших в петербургском приказе общественного призрения граф Х. С. Миних оправдывался тем, что по заключению лекаря Кригер выздоровел, но императрица выразила свое неудовольствие инцидентом, и Миних, узнав об этом от князя Вяземского, пребывал «в ужасном огорчении»[216].

Уже в самом конце столетия, в 1798 году, решая судьбу некоего Карла Гольма, Тайная экспедиция долго разбиралась с его подданством. У задержанного на пути к русско-шведской границе Гольма обнаружилось три паспорта — российский, шведский и французский, причем в последнем местом рождения был указан Стокгольм. Гольм, впрочем, честно признался, что, хотя по происхождению он действительно швед, но родился в Ревеле, куда переехал еще его дед. Будучи же в Париже, он назвался шведом «из опасения от буйства народнаго, поелику Россия неприязненная Франции держава». Покинуть революционную Францию, где он успешно работал пуговичником, Гольм был вынужден, поскольку «времяна там переменились и сделался недостаток в съестных припасах, так что каждый иностранец должен был уезжать». Как российский подданный Гольм был определен сперва в богадельню, а затем переведен в дом сумасшедших[217].

Несколько десятилетий, с 1768 по 1801 год, длилось дело пастора Фабиана Рейнгольда Бурмейстера, в судьбе которого принимали участие высшие должностные лица Российской империи. В 1765 году пастор был определен к немецким колонистам в Саратов, а три года спустя ему стали сниться необычные сны, содержанием которых он делился с окружающими (см. приложение). Арестованный в Саратове, он записал свои сновидения на бумаге и выбросил в окошко колодничьей избы, адресовав послание императрице Екатерине II, и она, как ни странно, записи пастора получила. Как писал позднее Вяземский, «естли б то письмо не дошло до рук Ея Императорскаго Величества, могли б написанные в письме непристойные слова быть разглашены в народе [и] произвести развращенные толковании». По уверению матери пастора, сын с младенчества бывал в беспамятстве «от головного убою», и было решено, что Бурмейстер, конечно же, достоин сурового осуждения, но так как он помешан и «как фанат поставлял себя точно пророком, посланным от Бога», следует отправить его с глаз долой в Фридрихсгам[218] и установить там за ним надзор, а его семье выделять содержание — 150 рублей в год. В 1771 году местный комендант фон Линден известил Тайную экспедицию, что жена пастора умерла и тот хочет жениться вновь. Высочайшее разрешение было получено, но пять лет спустя тот же Линден прислал в Петербург длинное письмо, в котором описал свою ссору с неблагодарным Бурмейстером, которого он столько лет поддерживал, кормил обедами, снабжал деньгами и устроил на службу в шведскую кирху. Пастор в свою очередь написал жалобу на Линдена, мол, тот не заплатил ему за обучение своих детей. В ответном приказе, конфирмованном императрицей, было велено сохранить прежний режим содержания пастора, за обучение детей ему заплатить, от «грубостей» в отношении Бурмейстера воздержаться и перевезти его с семьей в Нейшлот[219]. Однако в Нейшлоте, по сообщению выборгского губернатора Н. Н. Энгельгардта, для пастора с женой, тремя сыновьями и четырьмя дочерями, не нашлось подходящей квартиры. Помещать Бурмейстера с другими арестантами Энгельгардт не посчитал возможным, поскольку дети пастора, как он написал, ни в чем не виноваты. Губернатор предложил во всех крепостях губернии построить специальные дома для подобных секретных арестантов. Неподалеку, сообщил он, имеется небольшой островок, но нанять там жилье невозможно, жизнь там дорогая и в результате, по мнению Энгельгардта, Бурмейстер из‑за нищеты либо сойдет с ума[220], либо покончит с собой. В Петербурге решили не доводить дело до крайности и отправили семейство Бурмейстеров в Кексгольм[221]. В 1779 году в результате нового обмена посланиями между Кексгольмом и Петербургом одной из дочерей пастора было разрешено выйти замуж. В последующие годы проживавшие в столице родственники постепенно забрали к себе детей Бурмейстера, на что всякий раз нужно было получать разрешение на высшем уровне. В 1793 году кексгольмский комендант Гофман сообщил, что пастор просил записать трех оставшихся при нем малолетних сыновей в военную службу. В 1795 году тот же Гофман несколько раз писал в Петербург о том, что Бурмейстер буянит, дерется с солдатами и бьет окна. Императрица распорядилась посадить буяна под караул и держать в одиночестве, отдельно от семьи. В мае 1796 года комендант сообщил генерал-прокурору Самойлову, что жена Бурмейстера обратилась к правителю наместничества князю Ф. П. Щербатову с просьбой разрешить ей видеться с мужем, но Гофман посчитал это опасным, поскольку невозможно было уследить, что она ему принесет.

Через несколько месяцев умерла Екатерина II, началась новая эпоха российской истории, но дело пастора Бурмейстера продолжало жить. В 1799 году новый кексгольмский комендант попросил разрешения у нового генерал-прокурора отпустить жену узника на три месяца в Петербург для свидания с родственниками, что было одобрено лично новым императором. Через два года имена и фамилии действующих лиц сменились вновь, и в мае 1801 года сын Бурмейстера, служивший лекарем в Измайловском полку, подал прошение на высочайшее имя о том, что его отец уже тридцать семь лет содержится в крепости, и попросил отдать его ему на попечение. Император Александр I велел Д. П. Трощинскому, два месяца назад сочинившему манифест о восшествии императора на прародительский престол, где говорилось, что новый самодержец обещает править «по закону и по сердцу» бабушки, выяснить обстоятельства дела. Трощинский запросил нового генерал-прокурора А. А. Беклешова, и уже в июле того же года Бурмейстер был отдан жене, дабы она отвезла его в Петербург к сыну[222].

Дело пастора Бурмейстера, многие подробности которого тут опущены, демонстрирует, что, однажды попав в поле зрения органов политического сыска, даже умалишенный, не представлявший никакой реальной угрозы государственной безопасности, оставался под постоянным подозрением и неусыпным надзором, и малейшие изменения в его судьбе, вне зависимости от его социального статуса, решались на самом высоком уровне. Сменявшие друг друга императоры, генерал-прокуроры Сената, губернаторы, не говоря уже о местных администраторах, тратили свое время на переписку о судьбе его самого и членов его семьи, их перемещении, бытовых условиях и прочем.

Не принадлежность к официальной церкви иногда могла избавить от монастырского заточения не только лютеранина или католика, но и старообрядца. Крепостной крестьянин Иван Савостьянов в 1759 году был взят в рекруты и, когда ему брили лоб, заявил: «…я, де, раскольник и вашему князю, которой живет в Питербурхе, что вы называете государынею, не верю, а верю Богородице». Попытки урезонить Ивана с помощью священника успехом не увенчались, и тот поставил диагноз: «…полоумен от природы». В Тайной канцелярии решили крестьянина освободить и вернуть хозяйке[223]. Также без наказания была освобождена и отдана мужу в 1758 году жена каптенармуса Авдотья Маевская, которая, будучи больна, читала много книг, «в коих и усмотрела истинный путь, ведущий ко спасению, и в одну, де, пору, когда она читала книгу Ефрема Сирина и хотела перекреститься, то, де, у правой ее руки персты сами сложились как надлежит креститься двуперстным сложением, и от того времени стала она крестное знамение на себе воображать двуперстным сложением и получила, де, от болезней своих совершенное исцеление»[224]. Однако подобная практика не была правилом. Страдавший от видений и голоса, говорившего ему, чтобы он съел кошку, старообрядец крестьянин Иван Яковлев в 1756 году был помещен в монастырь, откуда в 1759 году сообщили, что он кричал «слово и дело» и бранил государыню. В Тайной канцелярии он «озирался весьма неистово и дрожал», да еще и называл императрицу «любодеицей»: «…с нею, де, любодействуют цари и князи, а государь царь Алексей Михайлович первой сатана»[225]. Яковлев был отправлен обратно в монастырь, где было велено держать его скованным. С появлением домов для сумасшедших проблема изоляции неправославных сумасшедших перестала быть такой острой. Так, в 1790 году в такой дом был отправлен отставной секунд-майор Петр Замыцкий, который говорил о себе: «Он, Замыцкой, в веру греческаго исповедания хотя и крещен, но держится закону римско-кафолическаго» и «всегда с немцами в храме на хорах молится»[226].

Дела Тайной экспедиции екатерининского времени демонстрируют бо́льшую вариативность принимаемых решений, чем в предыдущие правления, и, подчас, содержат их развернутую мотивацию. Судя по всему, в то время как прежде основное значение имел сам факт проступка политического характера, теперь на решение еще больше влияла степень его «важности». Причем эта «важность» уже оценивалась более здраво, и пренебрежительное упоминание всуе царского имени уже не воспринималось как преступление само по себе. Если же случившееся признавалось не слишком важным, в действие вступал второй фактор — социальная принадлежность обвиняемого. И дело тут было не в классовом подходе, а в чисто практических соображениях: предполагалось, что родственники дворянина обладают достаточными средствами для его содержания и излечения и могут взять его на попечение либо оплатить его содержание в монастыре, что, таким образом, позволяло не тратить казенные деньги. Сформулированный в «Учреждениях о губерниях» 1775 года принцип, согласно которому «имущих имение принимают в дом не инако, как за годовую плату на содержание», на практике действовал и до появления этого законодательного акта.

В середине — второй половине XVIII века довольно часто сумасшествие проявляется в письменном творчестве, но, как показывают документы, сам по себе этот факт также не воспринимался как девиация, а простое упоминание в подобном тексте царского имени или еще чего-то, так или иначе связанного с государственной властью, оценивалось уже вполне рационально. В 1772 году в Петербург из Казани пришло сообщение о протоколисте Сергее Попове, который, «начитавшись книг», и сам стал писать всякие сочинения, адресовывая их московскому митрополиту Амвросию и императрице. В них, в частности, Попов сетовал на то, что в прочитанном им «Кратком понятии о всех науках, для употребления юношества» Ж. А. С. Формея, впервые изданном по-русски в переводе с немецкого в 1764 году, при перечислении разных монархий и империй не упоминается Российская. Из Петербурга, познакомившись с творениями Попова и, видимо, не найдя в них ничего крамольного, ответили, что надо бы его освидетельствовать и, если окажется безумным, отправить в Спасо-Евфимиев монастырь, а если нет, то послать на службу в отдаленный город[227]. В 1781 году ничего крамольного не обнаружили и в сочинениях другого казанского жителя, престарелого мещанина Василия Ильина, которого велено было оставить в той же богадельне, где он содержался и до того[228]. В 1775 году в Спасо-Евфимиев монастырь был отправлен солдат Илья Буханов, пославший некие бумаги на высочайшее имя, при знакомстве с которыми в Тайной экспедиции было решено, что «состоят оные в одном пустом и совсем сумасбродном вранье»[229]. В Киевской губернии в 1774 году священник Прокопий Михайловский написал письмо тамошнему митрополиту, в котором утверждал, что в инструкциях о порядке поминовения лиц царской фамилии нельзя слово «бывший» употреблять по отношению к Петру III. Острожный и, вероятно, озадаченный этим письмом митрополит на всякий случай переслал его губернатору Ф. М. Воейкову, но тот, по-видимому, не захотел с этим разбираться и отослал письмо обратно, сославшись на то, что в тексте два слова на латыни, которые он не смог разобрать. Митрополит, которому пришлось взять ответственность на себя, решил, что Михайловский безумен и предложил отправить его для исправления в пустынь. В Петербурге разбираться с политическими взглядами священника не стали и с мнением митрополита согласились[230].

Примечательная резолюция, демонстрирующая, как во второй половине столетия, в «Век Разума», стали оценивать претензии безумцев на свое высокое происхождение, содержится в деле украинского казака Прохора Галушки, в 1781 году назвавшего себя «первым императором». В Тайной экспедиции постановили:

От имевшаго неповрежденной разум человека такого вранья отнюдь бы произойтить не могло, почему оное его изречение по благоразумию и существу своему заслуживает совершенное призрение[231].

Галушка, очевидно, не был мошенником-самозванцем, пытавшимся извлечь из своих вымыслов какую-то выгоду, и вряд ли мог более чем через полвека после смерти Петра I обрести сторонников и «благоразумие» подсказывало, что никакой опасности для власти он явно не представлял.

Не представлявший реальной опасности словами или писаниями безумец, как уже говорилось, нередко отдавался на попечение родственникам. В 1776 году в Тайную экспедицию попал копиист Николай Дмитриев, считавший себя сыном герцога Голштинского. Проводивший допрос Шешковский задал ему вопрос: «Ведаешь ли ты, что таких болтунов, кои себе ложныя имена присвояют, не только бранят, но и бьют?» Дмитриев в ответ заявил, что «болен головой», на своем высоком происхождении не настаивает и больше об этом никому говорить не станет. По высочайшему повелению он был отдан на попечение отца, поручика Адмиралтейства[232]. За тридцать лет до этого, в 1746 году, в то время капитан-командору, а впоследствии вице-адмиралу В. Я. Римскому-Корсакову был отдан на попечение его брат ротмистр Лейб-гвардии кирасирского полка Владимир Римский-Корсаков, через год выздоровевший и отправленный обратно служить[233]. В 1757 году был отдан отцу, отставному прапорщику, кондуктор Инженерного корпуса Кондратий Расновский, повинный в том, что во время церковной службы нюхал табак, а на сделанное ему замечание стал материться и говорить: «…я де на него [именной указ] плюю, я де и сам император»; отец утверждал, что Расновский болен меланхолией[234]. В 1761 году на попечение родственника был отдан отставной капитан, участник Семилетней войны Макар Лавров[235].

Также в 1779 году решилось дело 39-летней Александры Корсаковой, называвшей себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского[236]. Она утверждала, что воспитана была в доме капитана Василия Рагозинского (Рогозинского), куда ее привез граф П. Б. Шереметев. Когда ей было четырнадцать лет, ее якобы представили императрице, и та в присутствии великой княгини Екатерины Алексеевны признала в ней собственную дочь. Позже Екатерина II, вернувшись в Петербург после своей коронации, в присутствии Г. Г. и А. Г. Орловых называла ее своей невесткой. За два года до этого, в 1760 году, Александра вышла замуж за Ивана Алексеевича Корсакова и родила от него шестерых детей, из которых выжили только две дочери. Участник Архипелагской экспедиции капитан первого ранга Корсаков, командовавший кораблем «Европа», получившим во время похода повреждение в проливе Ла-Манш, скончался в Портсмуте в 1770 году. По свидетельству А. С. Мордвинова, его смерть так подействовала на жену, что она сошла с ума. Живя в доме Мордвиновых, она стучала палкой по стенам, глядела на стены, как в зеркала, называла себя «красавицей», дралась со служанками, хотела зарезать собственных дочерей и за бесценок распродавала вещи, которые из жалости скупала и посылала отправленным к бабушке дочерям Корсаковой вдова адмирала С. И. Мордвинова. Императрица велела запросить дядю несчастной женщины, старицкого уездного предводителя дворянства Ивана Вульфа, не заберет ли он ее к себе, и тот согласился[237].

Совсем иным оказался исход дела другой женщины — жены генерала Василия Ивановича Храповицкого. Дочь знаменитого петровского гидротехника Михаила Сердюкова, о которой ходили слухи, что в действительности она внебрачная дочь Петра I, мать кабинет-секретаря Екатерины II, литератора и сенатора Александра Храповицкого, красавица, изображенная на хранящемся в Русском музее портрете кисти Пьетро Ротари, Елена Михайловна, по уверению ее мужа, сошла с ума и говорила оскорбительные вещи об императрице, о чем он, муж, узнал от своих дворовых, вернувшись из армии в 1771 году. Докладывая об этом государыне, Вяземский упомянул, что ранее Храповицкая жаловалась на родственников, которые якобы хотят ее убить, что не подтвердилось, а также рассказал о ее «развращенной жизни». Генерал-прокурор предложил следующее:

…а по сим обстоятельствам и не остается ни малейшей нужды спрашивать ее в говорении тех оскорбительных слов, ибо, естли к формальному о сем следствию приступить, то неинаково откроется как то, что она по безумию своему и дерзости умножит и еще свое преступление, а тем самым и подвергнет себя наизлощастнейшему уже жребию, то в разсуждении сего, а не меньше, чтоб по тому следствию иногда и невинных людей не подвергнуть к каковому-либо нещастию, оную Храповицкую не спрашивать и следствия никакова не производить.

Екатерина II с этим рассуждением согласилась, и Храповицкая, чье психическое нездоровье не было подтверждено никаким медицинским освидетельствованием, была отправлена в казанский Богородицкий монастырь. Мужу надлежало ежегодно переводить в Казанскую губернскую канцелярию 120 рублей на ее содержание, но, судя по переписке 1774–1777 годов, делал он это не регулярно. Документы дела Тайной экспедиции свидетельствуют, что Храповицкая провела в монастыре десять лет и умерла 21 июня 1781 года, оставив после себя долги, в том числе «хлебнику за француские хлебы 1 руб.»[238].

Почему судьбы этих двух женщин оказались столь разными? В первом случае различные свидетели смогли подтвердить наличие безумия у Корсаковой, во втором же оказалось достаточно слов мужа, ссылавшегося на рассказы дворовых, проверять которые сочли излишним. И это при том, что доносам крепостных на своих хозяев по закону верить не полагалось. Первая из женщин претендовала на родство с царской фамилией, вторая — якобы оскорбляла непосредственно государыню. По-видимому, при вынесении решений сказалось личное отношение к ним императрицы. Корсакова, с которой Екатерина вряд ли когда-либо встречалась, была в ее глазах жертвой трагических обстоятельств, вдовой умершего при исполнении служебного долга офицера, после смерти которого императрица распорядилась выдать вдове две тысячи рублей. Храповицкая же была светской дамой, знакомой, вероятно, с императрицей лично. Последняя наверняка знала про скандальную репутацию генеральши — и вследствие «развращенной жизни», и из‑за жестокого обращения с крепостными, которые, по некоторым сведениям, ранее покушались на жизнь хозяйки, за что шесть человек отправились на каторгу, а трое после наказания кнутом и плетьми возвращены обратно[239]. Возможно, они решили Храповицкой отомстить, оговорив ее перед мужем.

Ил. 6. П. Ротари. Портрет Елены Михайловны Храповицкой, рожденной Сердюковой, 1750‑е — начало 1760‑х годов © Русский музей, Санкт-Петербург, 2024

Парадоксально, но властных, активных, претендующих на субъектность и тем самым нарушающих неписаный гендерный порядок женщин Екатерина, тридцать четыре года единолично управлявшая огромной империей, явно недолюбливала и в семейных конфликтах высшего общества, которые ей приходилось разбирать, нередко выбирала сторону мужа, тем самым поддерживая этот гендерный порядок[240]. Стоит при этом заметить, что, согласно наблюдениям зарубежных историков, попытки женщин раннего Нового времени выйти за рамки общественно признанных границ в принципе воспринимались как признак безумия. Р. А Хьюстон, однако, уточняет, что «женщин признавали безумными не потому, что они нарушали границы, установленные патриархатом, а потому что выходили за рамки норм собственного пола»[241].

Не исключено, что Храповицкий попросту хотел избавиться от жены. В этом не было ничего необычного. Естественно, никакой статистики подобных случаев на российском материале не существует, но применительно к Англии, как отмечает та же Хьюстон, «представление о том, что мужчины использовали дома для сумасшедших, чтобы избавиться от нежелательных жен, — это часть фольклора о восемнадцатом столетии»[242]. В резолюции же Вяземского можно усмотреть и нежелание раздувать дело, вовлекая в него других людей, что неминуемо произошло бы, если бы следствие стало разбираться с тем, что именно говорила Храповицкая об императрице. Объявление ее сумасшедшей давало возможность избежать публичного скандала и одновременно избавляло знатную даму от уголовной ответственности, что уже в первой половине XIX века стало довольно распространенной практикой, применявшейся властями по отношению к светским особам[243].

Родственники, однако, далеко не всегда соглашались брать безумца под свою опеку или выделять средства на его содержание, но они могли оказать влияние на его дальнейшую судьбу. Отставной прапорщик Иван Забелин совместно с братом, отставным капралом, владел имением в Валдайском уезде. Когда в 1775 году его, ходившего по деревням с клюкой и ножом и называвшего себя императором Иваном Васильевичем, по предложению новгородского губернатора Я. Е. Сиверса было решено отправить в Иверский монастырь, с брата попытались взять обязательство его содержать. Последний, ссылаясь на бедность, отказывался. Однако эта отговорка не была принята, и по высочайшему повелению было указано часть доходов с имения посылать в Валдайскую воеводскую канцелярию. Позднее выяснилось, что имение продано, и ничего не оставалось, как тратить на Забелина казенные деньги[244]. Напротив, мать поручика Федора Яснопольского в 1791 году сама попросила забрать у нее сына, чье безумство было подтверждено его братом и владимирским дворянским собранием, пообещав давать на его лечение 50 рублей в год. Екатерина повелела отправить Яснопольского в Спасо-Евфимиев монастырь, но владимирский губернатор Заборовский резонно счел, что 50 рублей недостаточная сумма, и запросил добавить еще 25. Судя по тому, что уже в следующем году поручик был возвращен матери, таких средств у нее не нашлось[245].

В 1748 году, когда в Тайной канцелярии решалась судьба сошедшего с ума прапорщика Григория Языкова, его жена просила, чтобы его послали в один из муромских монастырей поблизости от их имения. Просьба была исполнена, и Языков был определен в Спасо-Преображенский монастырь. В 1763 году его сыновья, один из которых был в это время адъютантом генерал-прокурора А. И. Глебова, а другой — сержантом Главной артиллерии, обратились в Сенат с просьбой об освобождении отца, и она также была удовлетворена[246]. В 1747 году в новгородский Свирский монастырь был помещен подпоручик Преображенского полка Дмитрий Никитин. Его сестре Федосье, вдове сержанта Семеновского полка, было отдано в управление его имение, из доходов с которого она должна была оплачивать содержание брата. Вскоре Федосья заявила, что крестьяне стали ей «ослушны», денег не посылают и говорят, что их помещик выздоровел. Находившийся с Никитиным в монастыре дворовый в свою очередь сообщил, что Федосья отказалась присылать брату одежду и пищу, а в 1750 году наместник монастыря написал, что она не присылает ничего: нет свечей, а солдаты, караулящие Никитина, ходят в обветшалой одежде и обуви. В том же году из Тайной канцелярии последовал указ в провинциальную канцелярию «увещевать» крестьян и велеть им быть в повиновении у сестры узника, чье заключение продолжалось до 1763 года, когда с просьбой об освобождении в Сенат обратилась его жена[247]. В 1768 году епископ иркутский и жена комиссара Китайского каравана Симона Свиньина, отправленного в монастырь в 1762 году, через иркутского губернатора Адама Ивановича Бриля просили о его освобождении. Вяземский предложил оставить все на усмотрение Бриля, и императрица наложила на это предложение резолюцию «быть по сему»[248].

Очевидно, что просьбы родственников об освобождении умалишенных исполнялись, лишь если власти полагали, что арестант больше не представляет опасности. Так, в 1747 году было отказано в просьбе матери подпоручика Ивана Сечихина. Сын дворового или холопа, он выучился грамоте, участвовал в экспедиции И. К. Кирилова, был на военной службе, побывал в Польше, служил переводчиком с немецкого в Кабинете, а сойдя с ума стал говорить, что «батюшка Ея Императорскаго Величества с ханжами, с пустосвятами не знался», что с мужиков собирают деньги и их разоряют, «а собранные деньги <…> разсыпаются на ветер таким, которые в париках ходят, да мушки налепливают, да песенки складывают». Из монастыря, куда он был отправлен, в 1748 году сообщали, что Сечихин продолжает говорить «непристойности»[249].

Среди умалишенных, чьи деяния были расценены Тайной канцелярией и Тайной экспедицией как «важные», тех, чья судьба была решена отлично от прочих, совсем немного. Показательно, в частности, уже вкратце описанное в литературе[250] дело 1775 года надворного советника Григория Рогова, который был пойман за сочинением манифестов о восшествии на престол Павла Петровича, от имени которого Рогов обещал «излишних поборов по своим прихотям не желать», возвратить церкви монастырские вотчины и снизить налог на винокурение. Несмотря на очевидное безумие в основном молчавшего на допросах надворного советника и слова генерал-прокурора о том, что Рогов «заражен развращенными мыслями, а как он склонен и к пьянству, то от того конечно приходит ему бешенство», «а в тот мамент, как его паче обуяет пьянство, то делает все непозволительное и вредное, как человек прямо в горячке находящейся», императрица повелела провести полномасштабное следствие: обыскать дом, устроить очные ставки, опросить свидетелей, допросить членов семьи и даже осмотреть место преступления. «Хто ему поверит, — отвечала она Вяземскому, — что все сие писано было без намеренья, да хотя бы то и было, то вина одинакое, ибо писал присяги противное и за что вешают; весь же склад пугачевской и безумие тут менее, нежели разврат». Собственно, последние слова и объясняют столь острую реакцию Екатерины, крайне болезненно воспринимавшей малейший намек на покушение на ее власть: только что было подавлено пугачевское восстание, но заговор, видимо, еще мерещился повсюду. В результате Рогов был заключен в Шлиссельбургскую крепость, а его жена и четверо взрослых детей, которые, согласно показаниям соседей, вели предосудительный образ жизни, сосланы в Сибирь[251]. Ко времени, когда судьбой своего давнего сторонника заинтересовался император Павел I, его уже не было в живых[252].

В Шлиссельбург был отправлен в 1778 году и состоявший при Г. А. Потемкине в должности секретаря Емельян Гармокрацкий, который в гостях у иерея киевской Андреевской церкви Иоанна Гурковского рассказал о некоем черновике письма своего начальника императрице Екатерине, содержание которого якобы было предано огласке правителем канцелярии Потемкина П. И. Турчаниновым. Императрица поначалу сочла дело маловажным. «Понеже, — писала она Вяземскому, — между князем Потемкиным и мною какия письмы или записки случились большой важности не составляют, то подозреваю, что тут кроется злоба противо Турченинова». Однако в ходе следствия стали всплывать новые имена. Гармокрацкий же то отказывался от своих слов, мол, «говорил в беспамятстве», то утверждал, что все выдумал, чтобы заслужить милость Потемкина, то твердил, «что в нынешнюю ночь был ему от Бога глас», а то просил дать ему бумагу — и исписал в результате несколько листов бессвязным текстом религиозного содержания с верноподданническими вставками. Медицинский осмотр показал, что Гармокрацкий находится «в исступлении ума». И, хотя прямого указания на это в деле нет, решающую роль в его судьбе сыграло, видимо, якобы прочитанное им в письме, «будто князь имел совокупление с государынею и что, де, князь пишет во оном, якобы она сама, государыня, его принудила к тому»[253]. Стоит заметить, что любовные связи Екатерины II упоминаются в делах умалишенных гораздо реже, чем связь Елизаветы Петровны и А. Г. Разумовского.

Еще одно известное дело — история барона и отставного бригадира Федора Федоровича Аша, отправленного в 1777 году в Дюнамюндскую крепость, а через двадцать лет, уже при Павле I, переведенного в Спасо-Евфимиев монастырь. Аш считал бывшего фаворита Елизаветы Петровны, основателя Академии художеств и Московского университета Ивана Ивановича Шувалова сыном императрицы Анны Иоанновны и Бирона, видел в нем наследника престола и называл его «ваше высочество». Он даже вручил Шувалову длинное послание, написанное то ли его, Аша, уже умершим к тому времени отцом, известным мастером перлюстрации петербургским почт-директором Федором Юрьевичем (Фридрихом Георгом) Ашем, то ли им самим от имени отца. Послание содержало обещание содействовать Шувалову в восхождении на престол при помощи недовольных и, в частности, обойденных наградами за недавно закончившуюся Русско-турецкую войну, из которых предполагалось собрать «военную команду» и с ее помощью арестовать императрицу и великого князя. За этим замыслом вырисовывался уже реальный заговор. Также в послании содержались различные упоминания действительно произошедших политических событий, к которым имели отношение отец и сын — содействие Аша-старшего в организации брака герцога Голштинского Карла Фридриха и цесаревны Анны Петровны, арест Ашем-младшим в 1761 году обвиненного в измене генерала фон Тотлебена[254], подробности передачи в 1764 году почтового ведомства от Аша-старшего М. М. фон Экку и другие. Упоминались там и многие высокопоставленные лица нескольких последних царствований, начиная с Петра I, и пересказывался слух о происхождении сына Бирона Карла: «Многие находились в мнении, бутто принц Карл курляндской был принц, рожденной от государыни Анны Иоанновны, потому что она ево весьма жаловала и, когда в торжественной день изволила обедать на престоле, сей принц имел честь быть на коленях Ея Величества, и воля оному принцу много была дано по велению Ея Величества».

Ознакомившись с посланием Аша, Шувалов, надо полагать, не на шутку перепугался и, конечно, сразу же сообщил куда следует. Когда в Тайной экспедиции попытались втолковать Ашу, что Шувалов не сын императрицы, он «сперва с жаром, а потом улыбаясь, стоял на своем и говорил, что мол вы меня не переубедите, я за него готов кровь пролить». В ходе следствия выяснилось, что у Аша много долгов, что он ведет «беспутную» жизнь и что в его квартире проживает его якобы невеста, некая Анна Доротея, урожденная Вилькен, вдова бывшего обер-полицмейстера Берлина барона Кромпау, взятого в плен во время Семилетней войны и умершего в России. Ввиду особой важности дела А. А. Вяземский, А. М. Голицын и И. П. Елагин провели совещание и пришли к однозначному выводу о сумасшествии Аша, в доказательство чего подробно перечислили признаки заболевания, в том числе упрямство. Поскольку Аш, видимо, не был православным, во второй половине века отправить его в монастырь уже не представлялось возможным, но показательно, что помещен он был не в доллгауз в Риге или Ревеле, а в крепость — как опасный сумасшедший. Половину пенсии барона было решено определить на его содержание там, а из другой половины выплачивать его долги. При этом выяснилось, что в момент отправки в Дюнамюнд наличных средств барон не имел, так что с ним было послано 50 рублей казенных денег из расчета по 50 копеек в день. Анну Доротею, чтобы не болтала лишнего, отправили в Ревель, и «из высочайшаго Ея Императорскаго Величества милосердия» ей выдали 300 рублей[255]. Перевод Аша из Дюнамюнде в Спасо-Евфимиев монастырь в марте 1797 года Павел I, видимо, рассматривал как облегчение его участи, а вероисповедание барона, облагодетельствованного таким образом, императора, судя по всему, не интересовало.

Три описанных выше случая, произошедшие в екатерининское царствование, с точки зрения властей того времени, так или иначе, объяснимы. Особо суровые решения, хоть и редко, но принимавшиеся в отношении безумцев в первой половине века — случай солдата Евстрата Черкасского — объяснить труднее. Так, в 1736 году не в монастырь, но в Оренбург вместе с женой был сослан живший в Петербурге серпуховской посадский Петр Кисельников, написавший прошение на имя императрицы. На этот поступок его вдохновило чтение развешанных по городу печатных указов, грозивших смертной казнью за воровство при пожаре. Кисельников обратился к государыне с призывом быть милостивой и предложить ворам вернуть похищенное, а тех, кто этого не сделает, простить. При допросе в Тайной канцелярии Кисельников «свистал и скакал, и становился на колени», «и при том говорил сумозбродные слова всякие, которых за повреждением ево в уме выслушать неможно». Особая суровость приговора, вынесенного Кисельникову Ушаковым, возможно, связана с тем, что свое послание этот очевидно нездоровый человек осмелился вручить лично самому начальнику Тайной канцелярии, чем вызывал у того сильное раздражение[256]. Стоит заметить, что, если в екатерининское время практически все решения Тайной экспедиции посылались на утверждение императрице, при Анне Иоанновне руководители политического сыска были гораздо самостоятельнее, и о предложениях Кисельникова императрица, скорее всего, так и не узнала.

Как можно видеть по немногочисленным делам павловского времени, несмотря на первоначальное желание императора пересмотреть все указания матери, практика обращения с безумцами практически не изменилась. Доставленного в Петербург в 1797 году из воронежского сумасшедшего дома, куда он был помещен по приговору совестного суда, поручика Давыда Калмыкова император велел отправить в больницу. В марте 1798 года к нему была допущена жена, а в апреле он был выпущен как выздоровевший и получил на дорогу 300 рублей[257]. Сошедший с ума в 1797 году иеродьякон новгородского Хутынского монастыря Виталий написал Павлу некое послание, после чего сперва был оставлен в том же монастыре, а затем переведен в Валаамский. Оттуда он отправил пакет в московскую контору Синода, после чего митрополит новгородский попросил перевести Виталия либо в Соловецкий, либо в Спасо-Евфимиев монастырь. Обер-прокурор Синода сообщил генерал-прокурору Куракину, что до весны добраться до Соловков не получится, и по указанию императора иеродьякон был отправлен в Суздаль[258]. В том же году был определен в дом сумасшедших бывший донской казак Василий Орлов, утверждавший, что на Дону в некоей келье живет государь Петр Федорович — император повелел его показания не расследовать[259]. Туда же в 1798 году попал и крепостной крестьянин Наум Сериков, на вопрос, почитает ли он государя, ответивший: «…я, де, почитаю своего господина, а господин — государя, а нам на что почитать государя?»[260] Несколько иначе сложилась судьба штаб-лекаря Ивана Родде, утверждавшего, что он «от крови Петра Великаго», и отправленного в отставку из‑за болезни. В 1800 году Павел I повелел поместить его в «секретной долгауз»[261].

Среди дел екатерининского времени есть одно дело, решение по которому выбивается из общего ряда, хотя суть его, как кажется, не должна была особенно беспокоить власти с точки зрения государственной безопасности. На этом деле, которому посвящена следующая глава, можно было бы не останавливаться специально, но оно позволяет буквально по дням проследить ход следствия и увидеть, как распределились роли всех задействованных в нем акторов.

Ф. 7. Преображенский приказ, Тайная канцелярия и Тайная экспедиция.

Ф. 10. Кабинет Екатерины II.

Ф. 248. Сенат и его учреждения.

Ф. 342. Комиссия о сочинении нового уложения.

Ф. 349. Московская контора тайных и розыскных дел.

Ф. 371. Преображенский и Семеновский приказы.

Доклады и приговоры Правительствующего Сената в царствование Петра Великого. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Собрание I. СПб., 1830.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. СПб., 1875. Т. 3.

Екатерина Великая. Мемуары. М.: Ладомир; Наука, 2021. Т. I.

Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях // Русская старина. 1890. Т. 68. № 10.

Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л.: Наука, 1989.

Акельев Е. В., Бабкова Г. О. «Дабы розыски и пытки могли чинитца порядочно, как указы повелевают»: Эволюция теории и практики «розыскного» процесса в России первой половины XVIII в. // Cahiers du monde russe. 2012. Vol. 53. No. 1. Р. 15–39.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М.: Новое литературное обозрение, 1999.

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic/246184191.

Берков П. Н. Материалы для биографии А. Н. Радищева // Радищев. Сб. статей. Л., 1951. С. 217–245.

Бычков А. Ф. Барон Исай Петрович Шафиров (1699–1756) // Исторический вестник. 1886. Т. 25. № 7. С. 126–131.

Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России // Новое литературное обозрение. 2019. № 1. [Электронный ресурс] https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/155_nlo_1_2019/article/20644/.

Верховской П. В. Населенные недвижимые имения Св. Синода, архиерейских домов и монастырей при ближайших преемниках Петра Великого. СПб.: Тип. училища глухонемых, 1909.

Веселовский С. Б. Род и предки Пушкина в истории. М.: Наука, 1990.

Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. М.: Гос. изд-во юрид. лит-ры, 1960. Т. 1.

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.: РОССПЭН, 2000.

Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII–XX вв.: Векторы исследования. СПб.: Алетейя, 2018.

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): Биографический справочник. М.: Памятники исторической мысли, 2011.

Заграевский С. В. Вопросы ранней истории Покровского монастыря на Нерли // Материалы XXII межрегиональной краеведческой конференции (21 апреля 2017 г.). Владимир, 2018. С. 307–322.

Захаров Н. Б., Злоказова М. В., Семакина Н. В. Гендерный фактор и психические расстройства // Вятский медицинский вестник. 2022. № 3. С. 77–81.

Ибнеева Г. В. Имперская политика Екатерины II в зеркале венценосных путешествий. М.: Памятники исторической мысли, 2009.

Ингерфлом К. Аз есмь царь. История самозванства в России. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

История медицины и медицинской географии в Российской империи. М.: Шико, 2021.

Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние: русские преступления XVIII века. СПб.: Алетейя, 2022.

Каменский А. Б. Дело капитанши Воейковой // ЭНОЖ «История». 2023. № 3 (125) ([Электронный ресурс] http://history.jes.su/issue.2023.1.3.3-125).

Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Гос. мед. изд-во, 1928.

Кёнёнен М. «Записки сумасшедшего» Н. В. Гоголя и европейский литературный дневник // Европа в России: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 142–161.

Кожаные грамоты и белокаменные надгробия: что обнаружили археологи за семь лет // Московские сезоны. [Электронный ресурс] https://moscowseasons.com/news/kozhanye-gramoty-i-belokamennye-nadgrobiia-chto-obnaruzhili-arkheologi-za-sem-let/.

Козляков В. Н. Царица Евдокия, или Плач по Московскому царству. М.: Молодая гвардия, 2014.

Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Кошелева О. Е. Власть атакует канцелярии: трансляция указов в администрацию в России второй половины XVIII века // Анатомия власти: государи и подданные в Европе в Средние века и Новое время. М.: Издательский дом ВШЭ, 2021. С. 236–255.

Курмачева М. Д. Крепостная интеллигенция России (вторая половина XVIII — начало XIX в.). М.: Наука, 1983.

Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008.

Матюнин Р. И. Дочь самоучки — жена генерала. [Электронный ресурс] http://vischny-volochok.ru/gazeta_DV/1999/stat_1999_009.shtml.

Мауль В. Я. «Иже ся Богу ровняли»: размышления по поводу книги Клаудио Ингерфлома «Аз есмь царь. История самозванства в России» // Новый исторический вестник. 2021. № 4 (70). С. 152–155.

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как доллгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Vol. 7. Р. 21–46.

Махотина К. Монастыри как мультифункциональные учреждения России первой половины XVIII в. // Монастырь и тюрьма. Места заключения в западной Европе и в России от Средневековья до модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 58–81.

Монастырь и тюрьма. Места заключения в западной Европе и в России от Средневековья до модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1950.

Охотина-Линд Н. «Я и мой Беринг…» (Частные письма Витуса Беринга и его семьи из Охотска в феврале 1740 г.) // Россия в XVIII столетии. М.: Древлехранилище, 2004. С. 177–220.

Павлушков А. Р. Пенитенциарная практика северных монастырей XVIII–XIX вв. Дис. канд. ист. наук. Вологда, 2000.

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб.: Тип. «Общественная польза», 1862.

Переверзенцев С. В. «Прелестный век», Святая Русь и светская Россия. [Электронный ресурс] https://portal-slovo.ru/history/35198.php.

Погорелов М. А. Психиатрия, наследственность и душевная болезнь: политика маргинализации «опасных» индивидов в Москве на рубеже XIX–XX веков // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2017. № 2. С. 34–44.

Пругавин А. С. В казематах. Очерки и материалы по истории русских тюрем. СПб., 1909.

Пчелов Е. В. Дмитриевы-Мамоновы — потомки Смоленских князей // Смоленское дворянство: Родословные очерки. Вып. 1. М.: Смоленское землячество, 1997. С. 66–77.

Рогожин А. А. Переводчики Волковы в петровской России, «вестернизация», воспитательные стратегии и служба приказной бюрократии в конце XVII — начале XVIII в. // Петр Великий: исследования и открытия. К 350-летию со дня рождения. Материалы Международной научной конференции «Значение преобразований Петра в новой и новейшей истории России». Москва, 17–19 мая 2022 г. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2022. С. 556–564.

Рожина А. В. Пенитенциарная практика монастырей Вологодской губернии в конце XVIII — начале XX в. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 2011. № 7. С. 116–122.

Рункевич С. Александро-Невская лавра, 1713–1913. СПб.: Синодальная тип., 1913.

Санников А. П. Иркутское духовенство и вице-губернатор А. П. Жолобов: протест или вольнодумство? // Известия Иркутского гос. ун-та. Серия «История». 2014. Т. 9. С. 53–59.

Сдвижков Д. А. Россия в эпоху Семилетней войны по личным свидетельствам // Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и Российское общество. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 211–249.

Серков А. И. Российские масоны. 1721–2019. Биографический словарь. Век XVIII. М.: Гангл, 2019.

Серов Д. О. Люди и учреждения петровской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2022.

Серов Д. О. Строители империи. Новосибирск: Изд-во Новосибирского ун-та, 1996.

Серов Д. О. Строители империи: Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. М.: Изд. дом ВШЭ, 2023.

Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII века // Исторические записки. М.: Академия наук, 1950. Т. 31. С. 88–135.

Смирнов А. В. 315 лет истории Таганрогской таможни // Ученые записки Санкт-Петербургского им. В. В. Бобкова филиала Российской таможенной академии. 2014. № 2 (50). С. 191–192.

Старикова Л. М. Театр в России XVIII века. М., 1997.

Старобински Ж. Чернила меланхолии. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Стейнберг М. Меланхолия Нового времени: дискурс о социальных эмоциях между двумя революциями // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Ред. Я. Плампер, Ш. Шахадат, М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 202–226.

Строев А. Ф. Те, кто поправляет Фортуну. Авантюристы просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 1998.

Тимофеев Л. В. Факты и домыслы о происхождении Алексея Николаевича Оленина // Петербургский исторический журнал. 2015. № 4. С. 268–285.

Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. (Опыт системно-статистического анализа) // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 290–353.

Федюкин И. И. Прожектеры: Политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века / Пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5. С. 155–163.

Шаляпин С. О. Монастырская ссылка в России XV–XVIII вв. (по материалам монастырей Архангельского Севера). Дис. канд. юр. наук. Архангельск, 1998.

Шаляпин С. О. Церковно-пенитенциарная система в России XV–XVIII веков. Архангельск: САФУ, 2013.

Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. // Вестник института: преступление, наказание, исправление. 2018. № 2. С. 27–39.

Федосова Е. В. Развитие правового регулирования статуса лиц, страдающих психическими расстройствами (к вопросу о правопреемственности) // Юридическая техника. 2011. № 5. С. 495–502.

Федотова И. Н. К истории монастырских тюрем в России. Суздальская Спасо-Евфимиева обитель как место лишения свободы (конец XVIII — начало ХX века) // Интеллигенция и мир. 2012. № 2. С. 75–86.

Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М.: АСТ, 2010.

Юханнисон К. История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь. М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Янгулова Л. В. Юродивые и умалишенные: генеалогия инкарцерации в России // Мишель Фуко и Россия. Сб. статей. СПб., 2001. С. 192–213.

Akelev E., Gornostaev A. Millions of Living Dead. Fugitives, the Polish Border, and 18th-Century Russian Society // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2023. Vol. 24. No. 2 (Spring). P. 261–297.

The Anatomy of Madness: Essays in the History of Psychiatry / Ed. by W. F. Bynum, R. Porter, M. Shepherd. London: Tavistock Publications, 1985. 2 Vols.

Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade: The Management of Lunacy in Eighteenth-century London. Berkeley: University of California Press, 2003.

Daly J. Criminal punishment and Europeanization in Late Imperial Russia // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 48. S. 341–362.

Deschrijver S. From Sin to Insanity? Suicide Trials in Spanish Netherlands, Sixteenth and Seventeenth Centuries // The Sixteenth Century Journal. 2011. Vol. 42. No. 4. P. 981–1002.

Doob P. Nebuchadnezzar’s Children: Conventions in Madness in Middle English Literature. New Haven: Yale University Press, 1974; Rewriting the History of Madness: Studies in Foucault’s «Histoire de la folie» / Ed. by A. Still, I. Velody. London: Routledge, 1992.

Houston R. A. Madness and Gender in the Long Eighteenth Century // Social History. 2002. Vol. 27. No. 3. P. 309–326.

Kamenskii A. B. Do We Know the Composition of the 18th Century Russian Society // Cahiers du monde russe. 2014. Vol. 55. No. 1–2. P. 135–148.

MacDonald M. Mystical Bedlam: Madness, Anxiety, and Healing in Seventeenth-century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1981.

Mellyn E. W. Mad Tuscans and Their Families: A History of Mental Disorder in Early Modern Italy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014.

Midelfort H. C. E. A History of Madness in Sixteenth Century Germany. Stanford: Stanford University Press, 1999.

Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007.

Madness in Medieval Law and Custom / Ed. W. Turner. Leiden: Brill, 2010.

Marasinova E. Punishment by Penance in 18th-Century Russia. Church Practices in the Service of the Secular State // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. No. 2. Р. 305–332.

Murat L. The Man Who Thought He Was Napoleon. Toward a Political History of Madness. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2011.

Norris C. A History of Madness. Four Venerable Virginia Lunatic Asylums // The Virginia Magazine of History and Biography. 2017. Vol. 125. No. 2. Р. 138–182.

Pfau A. Medieval Communities and the Mad. Narratives of Crime and Mental Illness in Late Medieval France. Amsterdam University Press, 2021.

Porter R. Mind-forg’d Manacles: A History of Madness in England from the Restoration to the Regency. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987.

Schmidt J. Melancholy and the Care of the Soul: Religion, Moral Philosophy and Madness in Early Modern England (The History of Medicine in Context). Ashgate Publ., 2007.

Scull A. Madness in Civilization: A Cultural History of Insanity, from the Bible to Freud, from the Madhouse to Modern Medicine. Princeton University Press, 2015.

Vinitsky I. The Cheerful Empress and Her Gloomy Critics: Catherine the Great and the Eighteenth-Century Melancholy Controversy // Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007. P. 25–45.

Wirtschafter E. K. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia: The Teachings of Metropolitan Platon. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2013.

Абатуров, Родион — солдат

Авинов, Никифор — капитан

Аврамов, Иван Тимофеевич (?–1743) — в 1696–1698 годах служил в российском посольстве в Польше, с 1720 года — протоколист Коллегии иностранных дел, с 1725 года — секретарь коллегии

Акельев Е. В.

Александр I (1777–1825) — российский император в 1801–1825 годах

Александров, Сава — дьячок

Алексей Петрович (1690–1718) — царевич, сын Петра I от брака с Евдокией Лопухиной

Ананьев, Варлам — ученик полотняной фабрики

Анисимов Е. В.

Андреев, Василий — житель г. Киева

Андреев, Иван — подьячий

Анна Петровна (1708–1728) — царевна, дочь Петра I, с 1725 года — жена герцога Карла-Фридриха Гольштейн-Готторпского

Анна Иоанновна (1693–1740) — российская императрица в 1730–1740 годах

Антоний — иеромонах

Анфилогов, Марк — подпоручик

Апраксин, Петр Федорович (1728 — после 1810) — генерал-поручик

Апраксин, Федор Матвеевич (1661–1728) — сподвижник Петра I, генерал-адмирал, президент Адмиралтейств-коллегии

Арсений (Мацеевич) (1697–1772) — русский церковный деятель, в 1742–1763 годах — митрополит ростовский. В 1763–1764 годах резко выступил против секуляризации церковных имений, за что был извергнут из архиерейского сана и сослан в монастырь как простой монах; в 1767 году — расстрижен и заключен в Ревельскую крепость

Архаров, Николай Петрович (1742–1814) — генерал от инфантерии, в 1781–1784 годах московский гражданский губернатор, а до этого московский обер-полицмейстер

Астезон, Александр — француз, учитель

Аш, Федор Федорович (1728 — ок. 1808) — барон, бригадир, сын Ф. Ю. Аша, участник Семилетней войны

Аш, Федор Юрьевич (Фридрих Георг) (1690–1771/1773) — барон, в 1726–1764 годах петербургский почт-директор

Базилевич, Григорий — актер Московского театра

Байков, Иван Яковлевич — коллежский советник, служащий псковского наместничества

Баклановский, Константин Иванович — прокурор Военной коллегии, впоследствии бригадир (1754)

Балакирев, Иван Алексеевич (1699–1763) — придворный Петра I и Екатерины I, при Анне Иоанновне — придворный шут

Баранов, Егор Петрович (1704–?) — отставной солдат Преображенского полка

Бардий — француз, учитель

Бармашев, Прохор Евсевьевич — тульский посадский

Бартельсон, Фридрих — плотник

Баташев, Иван Кириллович (1691–1759) — московский купец 1‑й гильдии, владелец предприятий текстильной промышленности

Баташевский, Николай Карлов — курляндец

Батыр-Гирей (Бахадыр II Герай) (1722–1791) — крымский хан

Батюшков, Илья Андреевич — корнет

Башилов, Иван — бомбардир

Безбородко, Александр Андреевич (1747–1799) — князь, российский государственный деятель, с 1775 года — кабинет-секретарь Екатерины II, с 1781 года — фактический руководитель российской внешней политики; при Павле I — канцлер Российской империи

Беккариа, Чезаре (1738–1794) — итальянский ученый-правовед, автор книги «О преступлениях и наказаниях» (1764), в которой доказывалась неэффективность пытки как средства дознания и были впервые сформулированы принципы презумпции невиновности, соразмерности преступления и наказания и аргументы против смертной казни

Беклешов, Александр Андреевич (1743–1808) — российский государственный деятель, генерал от инфантерии, в 1799 и 1801 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Бинг, Юнас — датчанин

Бирон, Эрнст Иоганн (1690–1772) — фаворит императрицы Анны Иоанновны, с 1737 года — герцог Курляндский, 17 октября — 9 ноября 1740 года — регент Российской империи

Блэкстон, Уильям (1723–1780) — английский юрист, ученый-правовед, автор многотомных «Комментариев к английским законам»

Боголепов, Степан — регистратор

Бортников — архитекторский полицейский помощник в Москве

Браницкий, Франциск Ксаверий (1731–1819) — граф, польский и российский военный и государственный деятель, гетман великий коронный (1774–1793), один из лидеров пророссийской конфедерации польско-литовской шляхты

Брелянов, Михаил — вахмистр

Бриль, Адам Иванович (1719–1786) — генерал-поручик, в 1767–1776 годах — иркутский губернатор; позднее президент Мануфактур-коллегии и Вольного экономического общества

Бровцын, Савостьян Григорьевич — надворный советник, служащий Конторы строения домов и садов в Москве

Брюс, Яков Александрович (1730–1791) — граф, российский государственный деятель, генерал-аншеф, петербургский генерал-губернатор (1786–1791)

Бугайский, Василий — подпрапорщик

Булгаков, Яков Иванович (1743–1809) — российский дипломат, с 1764 по 1781 год — на дипломатической службе в Польше

Бургаве, Герман (1705–1751) — придворный медик императрицы Елизаветы Петровны, главный директор Медицинской канцелярии (1748–1751)

Бурмейстер, Фабиан Рейнгольд — пастор

Бутурлин, Петр Александрович (1734–1787) — граф, тайный советник, дипломат

Бутурлина, Елизавета Петровна (в замужестве Дивова) (1762–1813) — дочь П. А. Бутурлина, фрейлина императрицы

Бутурлина, Мария Романовна (урожд. Воронцова) (1737–1765) — графиня, жена П. А. Бутурлина

Буханов, Илья — солдат

Бычков А. Ф.

Вадбольский, Петр Михайлович (?–1783) — князь, полковник, воевода в Галиче; позднее статский советник, председатель Верхнего земского суда Костромского наместничества

Вадковский, Федор Иванович (1712–1783) — генерал-аншеф, сенатор, полковник Семеновского полка

Вебер, Фридрих-Христиан (?–1739) — дипломат, Ганноверский резидент при царском дворе в 1714–1719 годах, автор трехтомного сочинения «Преображенная Россия»

Велижев М. Б.

Верховской П. В.

Веселовский, Федор Павлович (ок. 1690 — после 1762) — российский дипломат и государственный деятель, в 1717–1720 годах — резидент в Великобритании, тайный советник, в 1760–1762 годах — куратор Московского университета

Вешняков, Михаил — прапорщик

Вильбоа, Франсуа Гильмо, де (Никита Петрович) (1681–1760) — российский военно-морской деятель французского происхождения, вице-адмирал, автор «Записок» об эпохе Петра I

Виталий — иеродьякон Хутынского монастыря

Витте (Витт), Ян, де (1709–1785) — комендант Каменца-Подольского, генерал-майор (позднее генерал-лейтенант), известный польский архитектор и военный инженер

Владыкин, Сергей Алексеевич (1710‑е — до 1755) — майор Низового корпуса, в 1732 году — участник посольства в Персию

Внифатьев, Алексей — подьячий Рязанского митрополита

Внуков, Михаил Петрович — подьячий

Воейков, Федор Матвеевич (1703–1778) — генерал-аншеф, в 1766–1775 годах — Киевский и Новороссийский генерал-губернатор

Волков, Алексей Семенович — тобольский посадский

Волков, Борис Иванович (1688 — после 1746) — переводчик Коллегии иностранных дел

Волков, Григорий Иванович — секретарь Коллегии иностранных дел

Волков, Иван Михайлович (?–1717) — дьяк Посольского приказа

Волков, Леонтий Семенович — крепостной крестьянин, бурлак на Волге

Волков, Петр Иванович — переводчик с немецкого в Посольском приказе

Волков, Яков — сержант Преображенского полка

Волкова, Анна Ивановна (?–1741) — жена И. М. Волкова

Волконский, Михаил Никитич (1713–1788) — князь, российский государственный и военный деятель, генерал-аншеф, главнокомандующий Москвы в 1771–1780 годах

Волченский, Тит — малороссийский священник

Вольтер, Франсуа-Мари Аруэ (1694–1778) — французский философ-просветитель, писатель

Вульф, Андрей (?–1754) — золотых дел подмастерье

Вульф, Иван Петрович (1741–1814) — старицкий уездный предводитель дворянства (до 1788), впоследствии статский советник, Орловский гражданский губернатор (1798–1800)

Вяземский, Александр Алексеевич (1727–1793) — князь, российский государственный деятель, генерал-поручик, действительный тайный советник, в 1764–1792 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Гавриил (Петров) (1730–1801) — российский церковный деятель, с 1775 года — архиепископ, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский, член Святейшего синода

Гагарин, Гавриил Петрович (1745–1808) — князь, государственный деятель, сенатор, поэт, автор книги «Забавы уединения моего в селе Богословском», один из видных русских масонов; при Александре I — член Непременного совета

Гагарин, Матвей Алексеевич (1725–1793) — князь, генерал-майор, в 1763–1765 годах — командир Семеновского полка

Гамильтон, Евдокия Григорьевна (?–1672) — жена А. С. Матвеева

Гармокрацкий, Емельян Владимирович — секретарь канцелярии Г. А. Потемкина

Гаст, Иван Яковлевич (Иоганн) — полковник, командир пушкарского полка

Гевит, фон, Марфа Ивановна — жена полковника

Генрих (Фридрих Генрих Людвиг) Прусский (1726–1802) — принц прусского королевства, младший брат короля Пруссии Фридриха Великого, военачальник

Георг III (1738–1820) — король Великобритании (с 1760 года); страдал психическим расстройством

Гервасий (Линцовский) — в 1777–1788 годах — архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Гернет М. Н.

Гессен-Гомбургский, Людвиг Иоганн Вильгельм Груно (1705–1745) — принц, российский военный деятель, генерал-фельдцейхмейстер (с 1735 года), генерал-фельдмаршал (1742)

Гилленборг (Гюлленборг), Карл (1679–1746) — шведский дипломат, в 1717 году — посол в Англии

Гинзбург К.

Глебов, Александр Иванович (1722–1790) — российский государственный деятель, в 1761–1764 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Глебов, Иван Федорович (1707–1774) — генерал-аншеф, в феврале — декабре 1767 года — губернатор Санкт-Петербурга

Глебов, Степан Богданович (1672–1718) — подполковник, любовник царицы Евдокии Федоровны

Гоголь Н. В.

Голенищев-Кутузов, Юрий Юрьевич — советник Юстиц-коллегии

Голицын, Александр Михайлович (1718–1783) — князь, российский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, сенатор, в 1775 и 1780–1783 годах — главнокомандующий Санкт-Петербурга

Голицын, Борис Алексеевич (1654–1714) — князь, боярин, «дядька царя» Петра I и его активный сторонник

Голицын, Василий Васильевич (1643–1714) — князь, российский государственный деятель, ближний боярин, фаворит царевны Софьи Алексеевны

Голицын, Дмитрий Михайлович (1665–1737) — князь, российский государственный деятель, член Верховного тайного совета, инициатор ограничения самодержавия в 1730 году

Голицын, Николай Михайлович (1727–1787) — князь, обер-гофмаршал двора

Головин, Александр Иванович (?–1766) — контр-адмирал, генерал-интендант Адмиралтейства, сын И. М. Головина

Головин, Александр Федорович — капитан-лейтенант флота

Головин, Иван Алексеевич (?–1701) — окольничий

Головин, Иван Михайлович (1680–1737) — российский военно-морской деятель, адмирал

Головин, Иван Яковлевич — «дворянин»

Головин, Матвей Алексеевич (?–1725) — стольник, глава Мундирной канцелярии

Головин, Николай Федорович (1695–1745) — российский военно-морской деятель, адмирал, президент Адмиралтейств-коллегии

Головкин, Александр Гаврилович (1689–1760) — граф, русский дипломат, тайный советник, сенатор; в 1711–1719 годах — посол в Пруссии

Головкин, Гавриил Иванович (1660–1734) — граф, российский государственный деятель, с 1720 года — президент Коллегии иностранных дел, в царствование Анны Иоанновны — кабинет-министр

Голубцов В. В.

Гольм, Карл Иоганн — торговец

Гольштейн-Бекская, Наталья Николаевна (урожд. Головина) — жена принца П. А. Ф. Гольштейн-Бекского, дочь Н. Ф. Головина

Гольштейн-Бекский, Петр Август Фридрих (1696–1775) — принц (герцог) Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекский; российский военный деятель, генерал-фельдмаршал

Горожанский, Иван — солдат

Гофман, Яков Иванович — подполковник, комендант Кексгольма

Гришин, Федот — фузелер

Гурковский, Иоанн — иерей Андреевской церкви в Киеве

Гурьев, Семен Григорьевич (1736–1818) — генерал-майор

Гюйссен, фон, Генрих (1666–1739) — барон, юрист, дипломат на русской службе, воспитатель царевича Алексея Петровича, один из составителей «Журнала государя Петра Великого»

Дальрот, Лауренц Карл — финн

Данилов, Максим — советник московской Полицмейстерской канцелярии

Демидова Н. Ф.

Дидро, Дени (1713–1784) — французский философ-просветитель, писатель

Димсдейл, Томас (1712–1800) — барон, английский врач, разработавший метод оспопрививания; в 1768 году прибыл в Россию и по согласию Екатерины II привил оспу ей и великому князю Павлу Петровичу, а в 1781 году великим князьям Александру и Константину Павловичам

Дириков, Иван Дмитриевич — лейтенант флота

Дмитриев, Василий — московский купец

Дмитриев, Иван Дмитриевич — капитан

Дмитриев, Нефед — однодворец

Дмитриев, Николай Антипович — копиист

Дмитриев-Мамонов, Иван Ильич — старший (1680–1730) — генерал-аншеф, сенатор, с 1717 года — руководитель следственной канцелярии по расследованию злоупотреблений высших должностных лиц

Дмитриев-Мамонов, Иван Ильич — младший (1694–1732) — муж А. А. Дмитриевой-Мамоновой

Дмитриев-Мамонов, Федор Иванович (1723–1805) — бригадир, литератор, переводчик, коллекционер, меценат

Дмитриева-Мамонова, Аграфена (Агриппина) Автономовна (урожд. Иванова) — жена И. И. Дмитриева-Мамонова — младшего

Долгинцов, Николай — секретарь Московской губернской канцелярии

Долгоруков, Василий Владимирович (1667–1746) — князь, российский военачальник, генерал-фельдмаршал, президент Военной коллегии, член Верховного тайного совета

Долгоруков, Василий Лукич (1670–1739) — князь, российский дипломат и государственный деятель, член Верховного тайного совета

Долгоруков-Крымский, Василий Михайлович (1722–1782) — князь, российский военачальник, генерал-аншеф

Долгоруков, Сергей Григорьевич (1697–1739) — князь, дипломат, тайный советник, зять П. П. Шафирова

Долгорукова, Марфа Петровна (урожд. Шафирова) (1697–1762) — княгиня, дочь П. П. Шафирова, жена князя С. Г. Долгорукова

Дружинин, Григорий — нижегородский посадский

Дубовицкий, Иван (?–1799) — шкипер

Дьяконов, Алексей — купец

Дьячков, Гаврила — посадский г. Романова

Евдокия Федоровна (урожд. Лопухина) (1669–1731) — царица, первая жена Петра I

Евреинов, Петр Герасимович (1720–1787) — с 1739 года придворный лакей, с 1750 года — камер-лакей. В 1754 году — получил от великого князя Петра Федоровича чин камердинера герцогства Голштинского, в 1762 году — чин бригадира с назначением гардеробмейстером и возведен в потомственное дворянство

Евреинова, Анастасия Ивановна (урожд. Набокова) — жена П. Г. Евреинова

Екатерина I (урожд. Марта Скавронская) (1684–1727) — вторая жена Петра I, российская императрица в 1725–1727 годах

Екатерина II (урожд. София Августа Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская) (1729–1796) — российская императрица в 1762–1796 годах

Екатерина Алексеевна (1658–1718) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича

Елагин, Иван Перфильевич (1725–1794) — российский государственный деятель, историк, литератор, один из лидеров российского масонства, обер-гофмейстер Императорского двора, сенатор

Елецкий, Никита — плотник

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии и Ирландии с 1558 года

Елизавета Петровна (1709–1761) — российская императрица в 1741–1761 годах

Ельчанинов, Яков Васильевич (1710–1781) — генерал-поручик, в 1780 году — киевский обер-комендант, губернатор

Ермолаев, Сергей — крепостной крестьянин

Ершов, Василий Семенович (1672 — после 1729) — думный дьяк, московский вице-губернатор, судья Поместного приказа

Жданов, Иван — кирасир

Желебов — солдат

Жилин, Федор Яковлевич (1693–1765) — в 1746–1753 годах — прокурор Юстиц-коллегии, позднее воронежский губернатор, действительный статский советник

Жолобов, Алексей Иванович (?–1736) — статский советник, в 1731–1733 годах — иркутский вице-губернатор

Жуков, Афанасий Семенович (1710–1792) — генерал-поручик, начальник Тульского оружейного завода

Жуков, Иван Афанасьевич

Жуков, Карп Афанасьевич — капитан-поручик

Жукова, Феодора Николаевна (урожд. Иванова) — жена А. С. Жукова

Журавлев, Гаврила — московский купец, торговец сукном

Забелин, Иван Кириллович (?–1793) — прапорщик

Заборовский, Иван Александрович (1735–1817) — российский государственный деятель, генерал-поручик, в 1782–1796 годах — Владимирский и Костромской генерал-губернатор

Заварзина, Авдотья (Евдокия) Васильевна — жена однодворца

Замыцкий, Дмитрий Петрович (ок. 1783–1879) — адмирал

Замыцкий, Петр Григорьевич (ок. 1753 —?) — секунд-майор, участник Русско-турецкой войны (1768–1774)

Замятнин, Козьма — московский купец 1‑й гильдии

Засыпкин, Прокофий — ефрейтор

Зеленский, Владимир (?–1779) — иеромонах Переяславского монастыря

Зосима — иеродьякон

Зубов, Валериан Александрович (1771–1804) — граф, генерал от инфантерии, младший брат П. А. Зубова

Зубов, Платон Александрович (1767–1822) — граф, светлейший князь, генерал-фельдцейхмейстер, последний фаворит Екатерины II

Зыбин, Михаил Александрович — бригадир, позднее статский советник; в 1778 году — обер-полицмейстер Петербурга

Зырянов, Федор — солдат

Иван (Иоанн) V Алексеевич (1666–1696) — русский царь (с 1682 года)

Иванов, Автоном Иванович (?–1709) — думный дьяк Поместного приказа

Иванов, Владимир — тяглец московской Голутвиной слободы

Иванов, Семен — служитель

Иванов, Степан — московский купец

Иванов, Федор — тяглец московской Сретенской сотни

Иванов, Фома — крестьянин

Иванов, Яким — сенатский протоколист в Москве

Иванова (в первом браке Полкова), Дарья Ивановна — вдова Федора Иванова, тетка Б. И. Волкова

Икскуль, Ганс-Юрген (1697–1741) — генерал-майор, командир Ингерманландского полка

Илларион — иеромонах

Ильин, Василий — казанский мещанин

Ильин, Иван — пономарь

Ингерфлом К.

Иоасаф — в 1791–1794 годах — архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Исаев, Андрей — каменщик

Казарин, Иван — орловский купец

Каирев, Иван Алексеевич — подпоручик

Калас, Жан (1698–1762) — французский торговец, протестант, бездоказательно обвиненный и казненный за убийство своего сына, что вызывало кампанию протеста. В 1765 году был признан невиновным

Калдаев, Аверкий — однодворец

Калмыков, Давыд — поручик

Калугин, Иван — кирасир

Камаев, Василий — комиссар

Каменский, Михаил Федотович (1738–1809) — граф, российский военачальник, генерал-фельдмаршал (с 1797 года)

Камшин, Алексей Прокофьевич — пищик московского Новоспасского монастыря

Камынин, Афанасий Григорьевич (1689–1760/1769) — вице-президент Вотчинной коллегии, действительный статский советник

Каннабих Ю. В.

Караулов, Семен Юрьевич — генерал-майор (с 1741 года) — участник Северной войны, Персидского похода, Войны за польское наследство (1733–1735), Русско-турецкой войны (1735–1739) и Семилетней войны

Карл-Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский (1700–1739) — муж царевны Анны Петровны, отец императора Петра III

Касаткин-Ростовский, Александр Ильич (1733–1795) — князь, гвардии капитан

Касаткина-Ростовская, Анна Денисовна (урожд. Пожогина-Отрошкевич) (1739–1806) — княгиня, жена А. И. Касаткина-Ростовского

Кашталинский, Матвей Федорович (1726–1817) — с 1774 года — обер-церемониймейстер, позднее действительный тайный советник, сенатор

Квашнин-Самарин, Андрей Никитич (1718–1775) — действительный статский советник, нижегородский губернатор в 1770–1773 годах, впоследствии сенатор

Кёнёнен М.

Кирилов, Иван Кириллович (1695–1737) — русский ученый-географ и картограф; основатель г. Оренбурга, в 1734–1737 годах — руководитель Оренбургской экспедиции; автор Атласа Российской империи и сочинения «Цветущее состояние Всероссийского государства»

Клосов, Панкратий Васильевич — владелец шелковой фабрики

Козлов, Петр — корабельный писарь

Козляков В. Н.

Козмин, Исай — дьякон

Коломнин, Фадей Игнатьевич — служитель царицы Евдокии Федоровны

Комбурлей, Иван — грек, откупщик

Комбурлей, Михаил Иванович (1761–1821) — сенатор, тайный советник

Комлехин, Иван — московский купец 1‑й гильдии

Кондратьев, Иван — дворовый

Кондратьев, Николай Дмитриевич (1892–1938) — советский экономист, автор теории циклов

Константин Павлович (1779–1831) — великий князь, цесаревич

Корела, Максим — матрос

Корнилов, Алексей — солдат Преображенского полка

Корсаков, Ананий Алексеевич — капитан Архангелогородского карабинерского полка, брат Ивана Корсакова

Корсаков, Иван Алексеевич (ок. 1729–1770) — капитан 1 ранга, участник Архипелагской экспедиции

Корсакова, Александра Васильевна — жена И. А. Корсакова

Костюнин, Алексей Филипович — крестьянин Карачевского уезда

Красильников, Егор Кириллович — орловский купец

Кригер, Богдан — солдат, бывший капельмейстер

Кригер, Самуэль Генрих — кузнец, лифляндец

Кромпау, Анна-Доротея (урожд. Вилькен) — баронесса, жена обер-полицмейстера Берлина

Крон, Михаил — портной

Крылов, Иван — посадский г. Ярославля

Кувичинский, Пахомий — иеродьякон

Кузнецов, Дмитрий — крестьянин

Куличкин — титулярный советник

Куличкина, Марфа Кузьминична — жена титулярного советника

Куракин, Алексей Борисович (1759–1829) — князь, государственный деятель, с декабря 1796 по август 1798 года генерал-прокурор Правительствующего сената

Куракин, Борис Иванович (1676–1727) — князь, государственный деятель, дипломат, мемуарист

Курукин И. В.

Кучин, Григорий (?–1800) — художник-портретист, известен тем, что устраивал кукольные спектакли для воспитанников московского Воспитательного дома

Лавров, Макар — капитан

Лазарев, Михаил Петрович (1788–1851) — русский флотоводец, адмирал

Лазарев, Петр Гаврилович (1743–1800) — капитан Преображенского полка, в 1788–1796 годах — правитель Владимирского наместничества, сенатор

Ласси, Петр Петрович (1678–1751) — граф, российский военачальник, генерал-фельдмаршал, участник Северной войны, Войны за польское наследство и Русско-турецкой войны (1736–1739), главнокомандующий русской армии во время Русско-шведской войны в 1741–1743 годах

Леванидов, Андрей Яковлевич (1747–1802) — генерал-поручик, участник русско-турецких войн и польских кампаний 1792 и 1794 годов

Леванидов, Данила — титулярный советник

Левашов, Василий Яковлевич (1667–1751) — генерал-аншеф, основатель Кизляра, в 1744–1751 годах главнокомандующий Москвы

Лежнев, Иван — саратовский купец

Леонтович, Яков Андреевич — отставной гвардии капрал

Лескин, Вилим — секунд-майор Нарвского гарнизона

Линден, фон, Андрей Андреевич — комендант Фридрихсгама

Лопатников, Гаврила — орловский купец

Лопухин, Иван Владимирович (1756–1816) — российский государственный деятель, тайный советник, сенатор, один из видных деятелей российского масонства; в начале царствования Павла I статс-секретарь императора

Людовик XIV (1638–1715) — король Франции с 1643 года

Лют, Яков

Маевская, Авдотья Леонтьевна — жена каптенармуса

Макаров, Александр Семенович (ок. 1750–1810) — тайный советник (с 1800 года), сенатор; после смерти в 1794 году С. И. Шешковского возглавил Тайную экспедицию и руководил ею до ее ликвидации в 1801 году

Македонский, Иван — студент богословия

Мардинский, Лука — государственный крестьянин

Мария Алексеевна (1660–1723) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича

Мария Ильинична (урожд. Милославская) (1624–1669) — царица, первая жена царя Алексея Михайловича

Маркел (Михаил Иванович Советов) — монах Никитского монастыря в Переславле-Залесском

Маслов, Степан — солдат Выборгского гарнизона

Матвеев, Андрей Артамонович (1666–1728) — граф, российский дипломат, мемуарист, сподвижник Петра I

Матвеев, Артамон Сергеевич (1625–1682) — ближний боярин царя Алексея Михайловича, убит во время стрелецкого бунта

Матвеев, Иван Иванович — подполковник, рязанский директор экономии

Матвеев, Козьма — московский купец 1‑й гильдии

Матвеева, Пелагея Григорьевна (урожд. Замыцкая) — жена И. И. Матвеева

Матюшин, Михаил Федорович (?–1793) — купец г. Верея

Махотина Е.

Машонов, Семен — губернский регистратор

Мейбом, Анна (урожд. Викорст) — мать В. Мейбома

Мейбом, Вильгельм — трубный мастер

Мейбом, Карл — отец В. Мейбома

Меншиков, Александр Данилович (1673–1729) — светлейший князь, российский государственный и военный деятель, генералиссимус, сподвижник Петра I

Мережковский Д. С.

Мещерский, Борис Васильевич — князь, поручик Преображенского полка

Мещерский, Дмитрий — князь, магазин-вахтер Адмиралтейства

Мещерский, Иван Иванович — князь, помещик

Мещерский, Платон Степанович (1713–1799) — князь, генерал-аншеф, в 1774–1792 годах — казанский генерал-губернатор

Миллер, Герард-Фридрих (1705–1783) — российский историк, профессор и в 1754–1765 годах — конференц-секретарь Петербургской Академии наук

Милославская, Анна Михайловна (урожд. Долгорукова) (1694–1770) — княгиня, сестра В. М. Долгорукова

Милославский, Александр Иванович — комнатный стольник

Милославский, Иван Михайлович (1635–1685) — князь, боярин, судья нескольких московских приказов, приближенный царя Федора Алексеевича; позднее сторонник царевны Софьи Алексеевны, один из организаторов стрелецкого бунта (1682)

Милославский, Илья Данилович (1595–1668) — князь, боярин, отец царицы Марии Ильиничны

Миних, Бурхард Кристоф (Христофор Антонович) (1683–1767) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал

Миних, Христофор Сергеевич (1747–1824) — граф, камергер, заседатель Верхнего земского суда в Санкт-Петербурге, присутствующий в Приказе общественного призрения

Михаил Федорович (1596–1645) — первый царь династии Романовых (с 1613 года)

Михайлов, Дмитрий — крепостной крестьянин

Михайловский, Прокопий — священник

Михеева, Марина Мартыновна — вдова артиллерийского «щетчика»

Мордвинов, Александр Семенович (1733 — после 1814) — сын адмирала С. И. Мордвинова, капитан 1 ранга, впоследствии дипломат, посланник в Венеции, тайный советник

Мордвинов, Семен Иванович (1701–1777) — адмирал, российский военный деятель

Морозов, Сидор Гаврилович — новгородский посадский

Муравьев, Матвей Артамонович — младший (1714–1799) — полковник, суздальский воевода

Мусин-Пушкин, Валентин Платонович (1735–1804) — граф, российский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий русскими войсками во время Русско-шведской войны (1789–1790)

Набоков, Александр Иванович (1749–1807) — генерал от инфантерии, предок В. В. Набокова

Набоков, Андрей Иванович — действительный статский советник, служил в Московской конторе Коллегии иностранных дел

Набоков, Владимир Владимирович (1899–1977) — писатель

Набоков, Иван Иванович — подпоручик

Набоков, Иван Иванович — ямской управитель

Набоков, Иван Федорович (1709–1753) — секретарь Московской конторы Тайной канцелярии

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — выдающийся французский полководец и государственный деятель, император французов (1804–1814, 1815)

Нарышкин, Кирилл Алексеевич (1670–1723) — ближний кравчий, в 1710–1716 годах — первый комендант Санкт-Петербурга

Нарышкин, Лев Кириллович (1664–1705) — боярин, дядя Петра I, возглавлял Посольский приказ

Нарышкин, Мартемьян Кириллович (1665–1697) — боярин, дядя Петра I

Наталья Алексеевна (урожд. принцесса Августа Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская) (1755–1776) — великая княгиня, первая жена Павла I

Наумов, Николай Григорьевич (ок. 1717 —?) — бригадир

Невский, Владимир Иванович (1876–1937) — советский государственный и партийный деятель, историк

Немтинов, Иван — капитан

Немчинов, Николай Никитич — дворовый

Неронов, Сергей Федорович — коллежский советник, служащий Ямской конторы в Москве

Несвицкий, Иван Васильевич (1740–1806) — князь, камергер Императорского двора, тайный советник, видный деятель русского масонства

Несмеянов, Данила — капрал Преображенского полка

Нестеров, Алексей Яковлевич (1651–1724) — обер-фискал (с 1715 года); казнен по обвинению в злоупотреблениях

Нестеров, Петр Николаевич — ротмистр

Нефедьев, Николай Иванович — поручик

Нижегородцев, Ларион Михайлович — обер-секретарь, советник счетной экспедиции Адмиралтейской коллегии в ранге полковника

Никитин, Дмитрий — подпоручик Преображенского полка

Никулина Е. А.

Обольянинов, Петр Хрисанфович (1752–1841) — генерал от инфантерии, в 1800–1801 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Оборин, Семен — солдат

Обрасцов, Петр — солдат

Овцын, Федор — поручик

Одоевский, Александр Иванович (1738–1797) — князь, сенатор, тайный советник

Окунев, Аким — посадский

Оленин, Алексей Николаевич (1763–1843) — историк, археолог, директор Императорской публичной библиотеки и Академии художеств

Оленин, Николай Яковлевич — отец А. Н. Оленина

Оленин, Иван Борисович — ландрат г. Архангельска

Опочинин, Александр Васильевич (? — после 1781) — генерал-поручик

Опочинин, Ипполит Александрович — адъютант

Ордин-Нащокин, Афанасий Лаврентьевич (1605–1680) — российский государственный деятель, дипломат, глава Посольского приказа, боярин

Орлов-Чесменский, Алексей Григорьевич (1737–1807) — граф, генерал-аншеф, организатор переворота 28 июня 1762 года, младший брат Г. Г. Орлова

Орлов, Василий — донской казак

Орлов, Григорий Григорьевич (1734–1783) — князь, фаворит Екатерины II, один из организаторов переворота 28 июня 1762 года, генерал-фельдцейхмейстер

Орлов, Григорий Никитич (1728–1803) — обер-гофмаршал Императорского двора, президент Придворной конторы

Орлов, Иван Григорьевич (1733–1791) — граф, старший из братьев Орловых; в 1764 году вышел в отставку в звании гвардии капитана

Орлов, Иван Михайлович (1693–1773) — генерал-лейтенант, присутствующий в Военной конторе

Орлов, Федор Григорьевич (1741–1796) — граф, генерал-аншеф, четвертый из братьев Орловых

Осьмого, Никита Петрович — олонецкий посадский

Павел I (1754–1801) — российский император в 1796–1801 годах

Панин, Никита Иванович (1718–1783) — граф, российский государственный деятель, дипломат, руководитель Коллегии иностранных дел; один из организаторов переворота 28 июня 1762 года

Панин, Петр Иванович (1721–1789) — граф, российский военный деятель, генерал-аншеф, сенатор

Паулюс, Фридрих Вильгельм Эрнст (1890–1957) — германский военачальник, генерал-фельдмаршал, командующий армией, окруженной под Сталинградом в ноябре 1942 — январе 1943 года

Пекарский П. П.

Переверзенцев С. В.

Петр I (1672–1725) — российский царь (с 1682 года), император (с 1721 года)

Петр III (Карл Петер Ульрих) (1728–1762) — российский император с 25 декабря 1761 по 28 июня 1762 года

Петров, Сава — фурьер

Петров, Савва — подпрапорщик

Пинель, Филипп (1745–1826) — врач, основатель французской психиатрии

Платон (Левшин) (1737–1812) — церковный деятель, богослов, с 1763 года — придворный проповедник, законоучитель наследника престола Павла Петровича, наместник Троице-Сергиевой лавры, с 1775 года — архиепископ, а с 1787 года — митрополит московский и коломенский

Плетников, Иван Иванович — купец гостиной сотни

Плотников А. А.

Погодаев, Иван — капрал

Поддубенский, Николай — подканцелярист

Подошин, Иван Афанасьевич — солигаличский купец

Позняков, Иван — служитель А. М. Черкасского

Познякова (урожд. Полкова), Прасковья Варфоломеевна — жена И. Познякова

Полков, Яков Варфоломеевич — секретарь Коллегии иностранных дел

Полозов, Иван — подпрапорщик Преображенского полка

Понкратьев, Карп — крестьянин

Попов, Гаврила — купец

Попов, Семен — подьячий

Попов, Сергей Дмитриевич — протоколист Казанской губернской канцелярии

Попригаев, Дмитрий — профос

Потемкин-Таврический, Григорий Александрович (1739–1791) — светлейший князь, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, фаворит Екатерины II

Потемкин, Павел Сергеевич (1743–1796) — военный и государственный деятель, генерал-аншеф (1794)

Прасковья Иоанновна (1694–1731) — царевна, дочь царя Ивана Алексеевича, племянница Петра I

Приморский, Иван — губернский секретарь

Прозоровский, Александр Александрович — старший (1716–1769) — князь, генерал-майор

Прозоровский, Александр Александрович — младший (1733–1809) — князь, военный деятель, участник Семилетней и русско-турецких войн, мемуарист, генерал-фельдмаршал, в 1790–1795 годах — главнокомандующий Москвы

Прозоровский, Александр Никитич (1687–1740) — князь, в 1721–1727 годах — лейтенант флота

Протасов, Яков Яковлевич (1713–1773) — генерал-поручик, член Военной коллегии

Пругавин А. С.

Пушкин, Александр Петрович (после 1686–1725) — сержант Преображенского полка

Пушкин А. С.

Пушкин, Иван Борисович — стольник

Пушкин, Федор Матвеевич (1675–1718) — стольник, казнен за участие в заговоре И. Е. Цыклера

Пушкина, Евдокия Ивановна (урожд. Головина) (1703–1725) — жена А. П. Пушкина

Рагозин, Илья Васильевич — капитан

Рагозин, Никанор — драгун

Радищев, Александр Николаевич (1749–1802) — писатель, автор «Путешествия из Петербурга в Москву»

Разумовский, Алексей Григорьевич (1709–1771) — граф, генерал-фельдмаршал, фаворит императрицы Елизаветы Петровны

Разумовский, Кирилл Григорьевич (1728–1803) — граф, генерал-фельдмаршал, в 1750–1764 годах — гетман Малороссии

Расновский, Кондратий — кондуктор Инженерного корпуса

Рейхель, Иоганн-Готфрид (1727–1778) — профессор истории Московского университета

Репнин, Николай Васильевич (1734–1801) — князь, российский дипломат и военачальник, генерал-фельдмаршал

Репнин, Петр Васильевич (1744–?) — князь, полковник

Ридигер, Христиан — переплетчик, владелец книжной лавки, издатель журнала, масон

Римский-Корсаков, Владимир Яковлевич — ротмистр лейб-гвардии Кирасирского полка

Римский-Корсаков, Воин Яковлевич (1702–1757) — вице-адмирал

Рогов, Григорий Иванович — надворный советник

Рогозинская, Наталья Ивановна — жена В. К. Рогозинского

Рогозинский, Василий Карпович — капитан Архангелогородского полка

Родде, Иван Иванович — штаб-лекарь

Родивилов, Лука — муромский купец

Родионов, Федор — оброчный крестьянин

Рожина А. В.

Ромодановский, Федор Юрьевич (1640–1717) — князь, государственный деятель, комнатный стольник, князь-кесарь, глава Преображенского, Сибирского и Аптекарского приказов

Ротари, Пьетро Антонио (1707–1762) — граф, итальянский художник, живописец и портретист, с 1756 года — работал в России

Рубановский, Андрей Кириллович (1748–1791) — флигель-адъютант, позднее подполковник, надворный советник, литератор, переводчик, друг и свойственник А. Н. Радищева

Руднев, Алексей Андреевич — отставной капитан Троицкого пехотного полка

Руммель В. В.

Румянцев, Александр Иванович (1680–1749) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-аншеф

Румянцев-Задунайский, Петр Александрович (1725–1796) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, с 1764 года — губернатор Малороссии

Румянцева, Мария Андреевна (урожд. Матвеева) (1699–1788) — графиня, гофмейстерина двора, мать фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского

Рункевич С.

Рютин, Мартемьян Никитич (1890–1937) — советский политический и партийный деятель

Савицкий, Василий Федорович — певчий

Савостьянов, Иван — крестьянин

Салтыков, Иван Петрович (1730–1805) — граф, российский военный деятель, генерал-фельдмаршал

Салтыков, Петр Семенович (1698–1772) — генерал-фельдмаршал, главнокомандующий российской армии во время Семилетней войны; в 1764–1771 годах — генерал-губернатор Москвы

Салтыков, Семен Андреевич (1672–1742) — граф, сенатор, обер-гофмейстер двора, глава Московской конторы тайных и розыскных дел, генерал-адъютант. В 1730 году сыграл решающую роль в крушении планов верховников и восстановлении самодержавия

Салтыкова, Дарья Николаевна (урожд. Иванова) (Салтычиха) (1730–1801) — помещица, в 1768 году осужденная на пожизненное заключение в подземной монастырской тюрьме за жестокое обращение с крепостными

Салтыкова, Мария Петровна (урожд. Шафирова) — дочь П. П. Шафирова

Самойлов, Александр Николаевич (1744–1814) — российский государственный деятель, генерал-поручик, в 1792–1796 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Самойлов, Николай Борисович (1718–1791) — тайный советник, сенатор

Санников А. П.

Свинухин, Семион — саратовский купец

Свиньин, Симон — комиссар Китайского каравана

Сдвижков Д. А.

Селиверстов, Сава — капитан Нарвского пехотного полка

Семенов, Гаврила — крестьянин

Семенов, Петр — московский купец

Сердюков, Михаил Иванович (1678–1754) — инженер-гидротехник, судостроитель

Сериков, Наум Кириллович — крепостной крестьянин

Серов Д. О.

Сечихин, Иван — подпоручик

Сивков К. В.

Сибирцов, Иван Ефремович — цейхшренбер артиллерийской команды

Сиверс, Яков Ефимович (1731–1808) — российский государственный деятель, действительный тайный советник, 1764–1774 годах — новгородский губернатор

Сидоров — сержант

Симонов К. М.

Смагин, Василий — ставочник Конюшенной канцелярии

Соковнин, Алексей Прокофьевич (1640–1697) — окольничий, участник заговора против Петра I

Соленин, Мартын — московский тяглец

Соленина, Прасковья Лукьяновна — жена М. Соленина

Соломеин, Иван Никитич (1735–1782) — поручик

Соломон (Доброгорский) — в 1774–1777 годах — архимандрит Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Софья Алексеевна (1657–1704) — царевна, дочь царя Алексея Михайловича, правительница России в 1682–1689 годах

Степанов, Петр — сын монастырского служки

Суворов-Рымникский, Александр Васильевич (1729–1801) — граф, князь Италийский, российский полководец, генералиссимус

Суздальцев, Герасим — солдат Преображенского полка

Старикова Л. М.

Стахиев, Александр Стахиевич (1724–1794) — российский дипломат, в 1775–1781 годах — посол в Османской империи

Степанцов, Семен — канцелярист Межевой канцелярии

Струговщиков, Петр Матвеевич — московский купец 1‑й гильдии, фабрикант

Стюарт, Джеймс Фрэнсис Эдуард (1688–1766) — сын английского короля Якова II, свергнутого в ходе Славной революции 1688 года; «старый претендент» на английский престол

Сутарихин, Иван Григорьевич (?–1759) — солдат Измайловского полка

Сытин, Александр Кириллович (1725/1726–1785) — секунд-майор, прокурор в Галиче, коллежский асессор

Сытин, Карп Евтихиевич (?–1719) — стольник, воевода

Сытин, Кирилл Карпович (?–1733) — статский советник, иркутский вице-губернатор (1733)

Сытина, Анна Михайловна — жена К. К. Сытина

Талицкий, Григорий (?–1701) — московский проповедник, автор воззваний против Петра I

Татаринов, Петр Иванович — канцелярист

Татьяна Михайловна (1636–1706) — царевна, дочь царя Михаила Федоровича

Тверетинов, Дмитрий Евдокимович (1667–1741) — религиозный вольнодумец, создатель и глава религиозного кружка, автор религиозного учения

Текелли (Текели), Петр Абрамович (1720–1793) — генерал-аншеф

Теленков, Тимофей Макарович — экономический крестьянин

Титов, Степан Ларионович — полковник

Товия — игумен

Тоде, Христиан — штаб-лекарь, надворный советник

Тотлебен, фон, Готтлоб Курт Генрих (1715–1773) — саксонец, граф, авантюрист, с 1757 года — на русской службе, участник Семилетней войны, в 1760 году подписал капитуляцию Берлина. Позднее генерал-поручик, участник Русско-турецкой войны (1768–1774)

Тревога (Тревогин), Иван Иванович (1761–1790) — авантюрист, писатель, автор утопических проектов, издатель журнала «Парнасские ведомости»

Тредиаковский, Василий Кириллович (1703–1768) — русский поэт, переводчик, профессор Петербургской Академии наук

Трофимов, Петр — крестьянин

Трощинский, Дмитрий Прокофьевич (1749–1829) — российский государственный деятель, сенатор, член Непременного совета, затем министр уделов и министр юстиции

Трубецкой, Иван Юрьевич (1667–1750) — князь, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, в 1739 году — генерал-губернатор Москвы

Трубецкой, Никита Юрьевич (1699–1767) — князь, генерал-фельдмаршал, в 1740–1760 годах — генерал-прокурор Правительствующего сената

Трунина, Федосья — помещица Шацкого уезда

Туголуков, Осип Григорьевич — солдат Якутского полка

Турчанинов, Петр Иванович (1746–1824) — в 1778 году правитель канцелярии Г. А. Потемкина, позднее генерал-поручик, кабинет-секретарь Екатерины II

Тырков, Алексей Богданович — коллежский советник, служащий Дворцовой конюшенной канцелярии в Москве

Тюткин, Василий — дмитровский купец

Украинцев, Емельян Игнатьевич (1641–1708) — российский дипломат, думный дьяк, в 1689–1697 годах — глава Посольского приказа

Урусов, Иван Алексеевич — князь, с 1722 года капитан-лейтенант флота

Усенко О. Г.

Ухин (Шолохов), Григорий Иванович — солдат

Ушаков, Андрей Иванович (1672–1747) — генерал-аншеф, сенатор, в 1731–1747 годах — начальник Тайной канцелярии (Канцелярии тайных и розыскных дел)

Ушаков, Иван Михайлович — капитан

Ушков, Федор Васильевич — ясачный крестьянин

Федор Алексеевич (1661–1682) — российский царь (1676–1682)

Федоров, Сергей Федорович (?–1780) — секретарь московской конторы Тайной экспедиции

Федосова Е. В.

Федотов, Яков — крестьянин

Федотова И. Н.

Феодорит — в 1795–1802 годах — настоятель Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале

Феодосий (Яновский) (1673–1726) — русский церковный деятель, в 1721–1725 годах — архиепископ Новгородский и Великолуцкий; в 1725 году лишен сана и сослан в монастырь

Феофан (Прокопович) (1681–1736) — русский политический и церковный деятель, богослов, проповедник и публицист. В 1718–1725 годах — архиепископ Псковско-Великолуцкий и Нарвский, член Святейшего синода

Феофилакт (Лопатинский) (1670‑е — 1741) — русский церковный деятель, богослов. В 1723–1725 годах — епископ Тверской, член Святейшего синода

Филипп (Федор Степанович Колычев) (1507–1569) — митрополит Московский и всея Руси в 1566–1568 годах. Известен своими обличениями политики Ивана Грозного, за что был низвергнут из митрополичьего сана. В 1652 году его мощи были перенесены в Москву и захоронены в Успенском соборе Кремля

Филиппов, Федор — суздальский иконописец

Фока — иеромонах, настоятель Покровского монастыря на Нерли

Фомин, Тимофей Иванович (1737–?) — купец г. Белёва

Формей, Жан-Анри-Самюэль (Иоганн-Генрих-Самуэль) (1711–1797) — немецкий писатель и философ французского происхождения

Френсдорф, Иван Васильевич — барон, действительный статский советник, в 1796–1801 годах — малороссийский губернатор

Фридрих, Карл — гусар

Фуко М.

Хитрово, Елизавета Ивановна (урожд. Матвеева) — жена С. П. Хитрово

Хитрово, Сергей Петрович (1745–1827) — в 1790 году бригадир, обер-штер-кригс-комиссар; впоследствии генерал-лейтенант, тайный советник

Хлопотов, Егор — отставной поручик

Хованская, Екатерина Петровна (урожд. Шафирова) (?–1748) — княгиня, дочь П. П. Шафирова

Хованский, Александр Васильевич (1722–1794) — князь, гвардии капитан, внук П. П. Шафирова

Хованский, Михаил Васильевич (1731–1754) — князь, внук П. П. Шафирова

Храповицкая, Елена Михайловна (урожд. Сердюкова) (ок. 1723–1781) — жена В. И. Храповицкого

Храповицкий, Александр Васильевич (1749–1801) — тайный советник, сенатор, кабинет-секретарь Екатерины II

Храповицкий, Василий Иванович (1714–1780) — генерал-аншеф, участник Семилетней и русско-турецкой войн

Хрущов, Михаил Никитич (?–1771) — секретарь московской конторы Тайной канцелярии, а затем Тайной экспедиции, коллежский советник

Хрущов, Николай Михайлович (?–1776) — секретарь Тайной канцелярии, коллежский советник (1741)

Цыклер (Циклер), Иван Елисеевич (?–1697) — думный дворянин, организатор заговора против Петра I

Чаадаев, Петр Васильевич (?–1755) — генерал-майор

Черкасов, Иван Антонович (1692–1758) — тайный советник, кабинет-секретарь императрицы Елизаветы Петровны

Черкасский, Алексей Михайлович (1680–1742) — князь, российский государственный деятель, кабинет-министр, с 1740 года — канцлер Российской империи

Черкасский, Евстрат Васильевич — солдат

Чернышов, Григорий Петрович (1672–1745) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-аншеф, сенатор; в 1721–1722 годах проводил ревизию душ в Москве и Московской губернии

Чернышов, Захар Григорьевич (1722–1784) — граф, российский государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, вице-президент Военной коллегии

Чернышов, Иван Григорьевич (1726–1797) — граф, дипломат, государственный деятель, генерал-фельдмаршал по флоту (с 1796 года), вице-президент Адмиралтейств-коллегии

Чертков, Василий Алексеевич (1726–1793) — генерал-поручик, в 1782–1793 годах — генерал-губернатор Воронежского и Саратовского наместничеств

Честной, Федор — крестьянин

Чеченев, Иван — служитель

Чистой, Дмитрий — подпоручик

Чичерин, Александр Николаевич (1750–1793) — генерал-майор, калужский губернский предводитель дворянства

Чичерин, Денис Иванович (1720/1721–1785) — генерал-поручик, в 1762–1780 годах — сибирский генерал-губернатор

Чурсин, Матвей — отставной секунд-майор

Шаляпин С. О.

Шафиров, Исайя (Исай) Петрович (1699–1752/1753) — барон, статский советник, сын П. П. Шафирова

Шафиров, Петр Павлович (1669–1739) — барон, российский государственный деятель, дипломат, вице-канцлер

Шахов, Иван — секретарь Адмиралтейской коллегии

Швейковский — квартирмейстер

Шевелев, Кирилл — монастырский служитель, разночинец

Шепелев, Степан Андреевич (?–1750) — генерал-майор; в 1726–1730 годах — командир Семеновского полка

Шереметев, Борис Петрович (1652–1719) — граф, российский государственный деятель и военачальник, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий российской армией в Полтавской битве

Шереметев, Петр Борисович (1713–1788) — граф, генерал-аншеф, обер-камергер Императорского двора

Шерков, Дмитрий — контролер Астраханской портовой таможни

Шешковский, Степан Иванович (1727–1794) — российский государственный деятель, тайный советник, с 1764 года — руководитель Тайной экспедиции Правительствующего сената

Широков, Петр Иванович — крепостной крестьянин Нижегородского уезда

Ширяев, Данила — крестьянин

Шлецер, Август-Людвиг (1735–1809) — немецкий историк, в 1761–1767 годах находился на службе в Петербургской Академии наук

Шмелев, Петр — солдат

Шнидер, Мартын — садовник

Штакельберг, фон, Отто Магнус (1736–1800) — российский дипломат, в 1772–1790 годах — посол в Речи Посполитой

Штель, Яган Фридрих — кондуктор

Шубин, Алексей Яковлевич (1707–1766) — фаворит императрицы Елизаветы Петровны до восшествия на престол, в 1732 году сослан на Камчатку, в 1743 году возвращен; генерал-поручик

Шувалов, Александр Иванович (1711–1771) — граф, российский государственный деятель, сенатор, генерал-фельдмаршал, в 1746–1762 годах — глава Тайной канцелярии

Шувалов, Иван Иванович (1727–1797) — российский государственный деятель, фаворит императрицы Елизаветы Петровны, основатель Московского университета и Академии художеств Петербурге

Шувалов, Петр Иванович (1711–1762) — граф, российский государственный деятель, генерал-фельдмаршал, сенатор, камергер

Шувалова, Мавра Егоровна (урожд. Шепелева) (1708–1759) — графиня, статс-дама двора и подруга императрицы Елизаветы Петровны, жена П. И. Шувалова

Шурыгин, Осип — крестьянин

Щеглов, Василий — копиист

Щелкановцов, Михаил — купец

Щербатов, Михаил Михайлович (1733–1790) — князь, государственный деятель, тайный советник, сенатор, историк и литератор

Щербатов, Федор Павлович (1749–1810) — князь, генерал-поручик, с 1793 года — правитель Выборгского наместничества

Экк, фон, Матвей Матвеевич (1726–1789) — статский советник, в 1764–1789 годах — петербургский почт-директор

Энгельбрехт, Готфрид Зильфиес — комиссар Канцелярии от строения

Энгельгардт, фон, Николай Николаевич (1730–1778) — барон, генерал-поручик, с 1777 года — Выборгский губернатор

Юрьев, Федор — ярославский посадский

Юровский, Леонид Наумович (1884–1938) — советский экономист, один из разработчиков денежной реформы 1922–1924 годов

Языков, Григорий Семенович — прапорщик

Яковлева, Прасковья — дочь стольника Л. Р. Яковлева

Яковлев, Иван — крестьянин

Яковлева, Татьяна — крепостная крестьянка

Янгулова Л. В.

Янькова, Елизавета Петровна (урожд. Римская-Корсакова) (1768–1861) — автор мемуаров

Яснопольский, Федор — поручик

См., например: Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade: The Management of Lunacy in Eighteenth-century London. Berkeley: University of California Press, 2003; The Anatomy of Madness: Essays in the History of Psychiatry / Ed. by W. F. Bynum, R. Porter, M. Shepherd. London: Tavistock Publications, 1985. 2 Vols; Doob P. Nebuchadnezzar’s Children: Conventions in Madness in Middle English Literature. New Haven: Yale University Press, 1974; Rewriting the History of Madness: Studies in Foucault’s Histoire de la folie / Ed. by A. Still, I. Velody. London: Routledge, 1992; MacDonald M. Mystical Bedlam: Madness, Anxiety, and Healing in Seventeenth-century England. Cambridge: Cambridge University Press, 1981; Mellyn E. W. Mad Tuscans and Their Families: A History of Mental Disorder in Early Modern Italy. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2014; Midelfort H. C. E. A History of Madness in Sixteenth Century Germany. Stanford: Stanford University Press, 1999; Madness in Medieval Law and Custom / Ed. W. Turner. Leiden: Brill, 2010; Porter R. Mind-forg’d Manacles: A History of Madness in England from the Restoration to the Regency. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1987; Schmidt J. Melancholy and the Care of the Soul: Religion, Moral Philosophy and Madness in Early Modern England (The History of Medicine in Context). Ashgate Publ., 2007; Murat L. The Man Who Thought He Was Napoleon. Toward a Political History of Madness. Chicago; London: The University of Chicago Press, 2011; Scull A. Madness in Civilization: A Cultural History of Insanity, from the Bible to Freud, from the Madhouse to Modern Medicine. Princeton University Press, 2015.

Стейнберг М. Меланхолия Нового времени: дискурс о социальных эмоциях между двумя революциями // Российская империя чувств: Подходы к культурной истории эмоций / Ред. Я. Плампер, Ш. Шахадат, М. Эли. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 202–226; Юханнисон К. История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь. М.: Новое литературное обозрение, 2011; Старобински Ж. Чернила меланхолии. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII в. М.: Новое литературное обозрение, 1999. С. 382–389.

См., например: Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII века // Исторические записки. М.: Академия наук, 1950. Т. 31. С. 88–135.

Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007. P. 7.

Vinitsky I. The Cheerful Empress and Her Gloomy Critics: Catherine the Great and the Eighteenth-Century Melancholy Controversy // Madness and the Mad in Russian Culture / Ed. by A. Brintlinger, I. Vinitsky. University of Toronto Press, 2007. P. 25–45.

Шаляпин С. О. Монастырская ссылка в России XV–XVIII вв. (по материалам монастырей Архангельского Севера). Дис. канд. юр. наук. Архангельск, 1998; Он же. Церковно-пенитенциарная система в России XV–XVIII веков. Архангельск: САФУ, 2013; Павлушков А. Р. Пенитенциарная практика северных монастырей XVIII–XIX вв. Дис. канд. ист. наук. Вологда, 2000; Рожина А. В. Пенитенциарная практика монастырей Вологодской губернии в конце XVIII — начале XX в. // Научные ведомости Белгородского государственного университета. 2011. № 7. С. 116–122.

Монастырь и тюрьма. Места заключения в западной Европе и в России от Средневековья до модерна. М.: Новое литературное обозрение, 2023.

Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. // Вестник института. Научно-практический журнал Вологодского института права и экономики ФСИН: преступление, наказание, исправление. 2018. № 2. С. 27–39.

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как доллгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Vol. 7. Р. 21–46. Основные положение этой статьи вошли и в статью 2023 года: Махотина К. Монастыри как мультифункциональные учреждения России первой половины XVIII в. // Монастырь и тюрьма. С. 58–81.

См., например: Погорелов М. А. Психиатрия, наследственность и душевная болезнь: политика маргинализации «опасных» индивидов в Москве на рубеже XIX–XX веков // Вестник Пермского университета. Серия «История». 2017. № 2. С. 34–44.

Необходимо оговориться, что далеко не все безумцы, заподозренные в политических преступлениях, непременно попадали в центральные органы политического сыска в Петербурге или Москве. Подчас, в особенности в царствование Екатерины II, после запрета на произнесение «слова и дела» их судьбы решались на местах, в том числе в духовных консисториях и военных судах, хотя приговоры все равно посылались на утверждение императрице.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 384, 385, 387.

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). Т. VI. № 3949.

ПСЗРИ. Т. VII. № 4385.

Янгулова Л. В. Юродивые и умалишенные: генеалогия инкарцерации в России // Мишель Фуко и Россия. Сб. статей. СПб., 2001. С. 192–213.

Федосова Е. В. Развитие правового регулирования статуса лиц, страдающих психическими расстройствами (к вопросу о правопреемственности) // Юридическая техника. 2011. № 5. С. 497.

Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России // Новое литературное обозрение. 2019. № 1. [Электронный ресурс] https://www.nlobooks.ru/magazines/novoe_literaturnoe_obozrenie/155_nlo_1_2019/article/20644/ (дата обращения: 11.08.2023).

РГАДА. Ф. 349 (Московская контора тайных розыскных дел). Оп. 1. Д. 1418. Л. 47.

РГАДА. Ф. 10 (Кабинет Екатерины II). Оп. 3. Д. 374. Л. 8 об.

Там же. Л. 1.

С. О. Шаляпин и А. А. Плотников пришли к выводу, что «практика заключения умалишенных преступников в России до XVIII века была слабо урегулирована правовыми средствами и формировалась опытным путем на основе совмещения института монастырской ссылки и покаяния с элементами ограниченной репрессивности государства» (Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. С. 28).

Там же. С. 36.

ПСЗРИ. Т. VII. № 4296.

Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи. СПб., 1875. Т. 3. С. 149.

05.09.1723, чт., День св. Елизаветы Палестинской. Тезоименитство царевны Елизаветы Петровны. П. в СПб. // Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic/246184191 (дата обращения: 15.10.2023).

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. Монастыри как доллгаузы в России в XVIII веке // Вивлioѳика: E-Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. 2019. Vol. 7. Р. 36.

ПСЗРИ. Т. VII. № 4718.

ПСЗРИ. Т. VII. № 4145.

ПСЗРИ. Т. VII. № 5034.

Между тем в готовившемся в эти же годы, но оставшемся не реализованным проекте нового уложения была предусмотрена короткая статья, прямо озаглавленная «Беснующихся отсылать для исправления в монастыри». В ней говорилось: «Беснующихся, которыя чрез много время в прежнее свое состояние притить не могут, отсылать в монастыри, а в монастырях содержать оных в особом месте, имея над ними надзирание, чтоб они не учинили себе какова и другим повреждения, а содержать их и довольствовать пищею по то время, покамест исправятся» (РГАДА. Ф. 342 (Комиссия о сочинении нового уложения). Д. 33. Ч. 3. Л. 95 об. — 96). В монастыри, согласно проекту, предполагалось отсылать и всех безумных нарушителей церковного благочестия.

Верховской П. В. Населенные недвижимые имения Св. Синода, архиерейских домов и монастырей при ближайших преемниках Петра Великого. СПб.: Тип. училища глухонемых, 1909. С. 333.

РГАДА. Ф. 7 (Преображенский приказ, Тайная канцелярия и Тайная экспедиция). Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 148–193 об.

ПСЗРИ. Т. IX. № 6803.

ПСЗРИ. Т. Х. № 7793.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 4. Л. 388, 396. Монастырская ссылка была не единственным конфликтным вопросом в отношениях церкви и государства. См.: Kamenskii A. Church and State and the Conflict over the Erosion of Morals in 18th Century Russia // Russian History. 2021. Vol. 48. P. 169–186.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1927.

РГАДА. Ф. 248 (Сенат и его учреждения). Оп. 14. Кн. 800. Л. 73 об. — 74. Благодарю Е. В. Акельева за указание на это дело.

РГАДА. Ф. 248 (Сенат и его учреждения). Оп. 14. Кн. 800. Л. 81–81 об.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1951. Л. 7.

Там же. Д. 2102. Л. 109–112.

Махотина К. Меланхолия приходит в Россию… С. 35. Краткое описание проекта Миллера см. в: Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Гос. мед. изд-во, 1928.

РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 47а — 84. Скорее всего, список был неполным. В составленной тогда же в московской конторе Синода ведомости о посланных в монастыри с 1754 по 1762 год значилось 29 человек, из которых 22 были посланы для «исправления в уме» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 6936. Л. 10–14).

РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 374. Л. 9.

Верховской П. В. Населенные недвижимые имения Св. Синода… С. 335.

Распоряжение Петра III было ответом на предложение Сената отправить в монастырь безумных князей Козловских: «Безумных не в монастыри определять, но построить на то нарочитый дом, как то обыкновенно и в иностранных государствах учреждены доллгаузы» (Каннабих Ю. В. История психиатрии).

Там же.

Лишение пищи, голодание было не наказанием, а считалось одним из способов излечения от сумасшествия.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 3.

ПСЗРИ. Т. ХХ. № 14392.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2778. Л. 5.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2645. Л. 1.

Там же. Д. 2780.

Максаковский Спасо-Преображенский (Троицкий) монастырь; в 1786 году был закрыт, и его помещения использовались как доллгауз.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2703. Л. 7.

Судя по документам, единственным отказавшимся принимать присягу был посадский города Романова Гаврила Дьячков, который не только был признан безумным, но и оказался раскольником (РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 53–53 об.).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1–14.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 468. Часть листов дела 367 сильно повреждена, некоторые сохранились лишь фрагментарно. В советское время дело было отреставрировано, но при этом часть листов перепутаны, в результате чего отдельные документы, относящиеся к одному и тому же следственному делу, находятся в разных частях.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 7. Л. 249.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3256. Л. 20 об.

Там же. Д. 4253. Л. 29.

Там же. Д. 6936.

Там же. Д. 3832. Л. 63 об.

Не сохранившийся Покровский монастырь на Нерли был основан, предположительно, в XII веке. См.: Заграевский С. В. Вопросы ранней истории Покровского монастыря на Нерли // Материалы XXII межрегиональной краеведческой конференции (21 апреля 2017 г.). Владимир, 2018. С. 307–322.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 4407. Л. 1 — 46 об.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7101. Л. 1–36.

Там же. Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 382–405.

Там же. Ч. 12. Д. 245–275 об.

Там же. Ч. 2. Л. 254, 338.

Там же. Ч. 7. Л. 4–19. Примечательно, что Жданов сознавал свою болезнь и в Тайной канцелярии говорил, что все это делал, «будучи тогда в сумнении и безумии, ибо, де, уже троекратно он, Жданов, был в ыступлении ума своего и бывает, де, ему видение и соблазн» (Л. 5–5 об.).

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 314. Л. 1–7; Там же. Д. 520. Л. 1–5; Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 73 — 114 об.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 3788. Л. 12.

Там же. Д. 367. Ч. 6. Л. 239, 245.

Там же. Ч. 7. Л. 131–133.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2902. Л. 1.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2773. Л. 5–5 об.

Приморский впоследствии служил смотрителем в больнице в Петербурге.

Там же.

Ингерфлом К. Аз есмь царь. История самозванства в России. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 237, 241.

Краткий рассказ о ревизии 1776 года и его результатах содержится в книге: Гернет М. Н. История царской тюрьмы: В 5 т. М.: Гос. изд-во юрид. лит-ры, 1960. Т. 1. С. 281–282.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2415. Л. 28 об. — 29.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 1–2 об.

Там же. Л. 5–5 об.

Там же. Д. 2041. Л. 18.

Суздальским воеводой в это время был полковник Матвей Артамонович Муравьев — младший.

Даже в специальном заведении для душевнобольных, открытом в Вильямсбурге (Виргиния) в 1773 году, больные были «в наручниках, прикованных цепями к стенам, окна, как фрамуги, были утоплены в стены и зарешечены <…> не были закуплены печи и в камерах совсем не было тепла» (Norris C. A History of Madness. Four Venerable Virginia Lunatic Asylums // The Virginia Magazine of History and Biography. 2017. Vol. 125. No. 2. Р. 142).

М. Н. Гернет со ссылкой на отчет Федорова писал, что «солдаты жестоко били „сумасбродных“ палками» (Гернет М. Н. История царской тюрьмы. С. 282), однако слова «жестоко» в отчете Федорова нет. В свою очередь И. Н. Федотова, неверно указывая дату ревизии, и вовсе пишет, что «арестантов сажали на стенную цепь, надевали кандалы и наручники» (Федотова И. Н. К истории монастырских тюрем в России. Суздальская Спасо-Евфимиева обитель как место лишения свободы (конец XVIII — начало ХX века) // Интеллигенция и мир. 2012. № 2. С. 81).

В других документах он значится кирасиром.

Большинство арестантов получало такую же пищу.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 18–27.

Там же. Л. 7 — 16 об.

По-видимому, имелся в виду основанный еще в 1705 году монастырь Святого Франсиска Ассизского. Показательно, что, в отличие от православных, приказывать католическим монахам власть, видимо, не могла.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7166. Л. 1–15.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2494. Л. 172 об.

Там же. Л. 183.

Каннабих Ю. В. История психиатрии. Л.: Гос. мед. изд-во, 1928. [Электронный ресурс] www.psylib.org.ua/books/kanny01 (дата обращения: 15.09.2023). См. также: Фуко М. История безумия в классическую эпоху. М.: АСТ, 2010. С. 178–181.

См.: Пругавин А. С. В казематах. Очерки и материалы по истории русских тюрем. СПб., 1909. С. 141–242.

Махотина Е. Меланхолия приходит в Россию. С. 21–22.

Рункевич С. Александро-Невская лавра, 1713–1913. СПб.: Синодальная тип., 1913. С. 207–208.

См.: Биохроника Петра I. [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic/245885204 (дата обращения: 23.10.2023).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 153. Л. 1–2.

О разделение дел на «важные» и «маловажные» см.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 102–103.

Голутвина (Голутвинская) слобода — местность в Замоскворечье между улицами Большая Полянка и Большая Якиманка.

РГАДА. Ф. 371 (Преображенский приказ). Оп. 1. Д. 285. Л. 2 об.

Там же. Д. 428. Л. 1–3.

В Преображенском приказе Маркел сообщил, что был подьячим в Сибирском приказе и звали его Михаилом Ивановичем Советовым. Затем он был взят в «камедиянты», а после постригся в монахи и был в монастыре казначеем.

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Д. 750. Л. 2.

Там же. Д. 988. Л. 2.

Там же. Д. 1257. Л. 10.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 142. Л. 5.

Там же. Д. 367. Ч. 1. Л. 47.

Там же. Л. 284.

Там же. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1398. Л. 13–14.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 2102. Л. 3.

Там же. Д. 3108. Л. 2.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 275а об. — 287.

Там же. Д. 367. Ч. 6. Л. 296.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 11. Л. 373 об., 378. Примечательно, что свидетели этого эпизода традиционно показали, что не донесли «простотою своею», и в канцелярии сочли, что это «за подлинно статца может», и отпустили их без наказания.

РГАДА. Ф. 349. Д. 1148. Л. 5.

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 486 об.

Там же. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2050. Л. 4.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 368.

Там же. Ч. 5. Л. 71 об.

Там же. Ч. 14. Л. 25.

Там же. Л. 111.

Там же. Л. 429.

Там же. Л. 491.

Там же. Л. 326. Однако, несмотря на поставленный диагноз, Абатурова было решено (видимо, чтобы не тратить на него казенные деньги) освободить и отправить на службу в другой гарнизон (до этого он служил в Динабурге, нынешнем Даугавпилсе в Латвии).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2681. Л. 2.

Там же. Д. 2695. Л. 7.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 6. Л. 249–262.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 306.

Там же. Ч. 6. Л. 287 об.

Там же. Ч. 7. Л. 336–353.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2400. Л. 13 об.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7434.

Там же. Д. 7435. Л. 1 — 14 об.

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 311.

Френозин (церебрин) — белковое вещество, входящее в состав головного мозга. От него происходит слово «френопатия» — болезнь головного мозга.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Л. 218 об., 242, 248.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2353. Л. 31.

Там же. Д. 2626. Л. 3.

Там же. Д. 2625. Л. 16–17.

Там же. Д. 2741. Л. 9–16.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2198. Л. 1–5.

Примечательно, что Мейбому, согласно документам, было 52 года, то есть он был моложе Глебова, которому в 1767 году исполнилось 60.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2221. Л. 1–13.

Там же. Д. 2408. Л. 1–9.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2682. Л. 1–52.

Там же. Д. 2461. Л. 1–12.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 8, 12.

В 1780 году на всю Россию было 46 докторов и 488 лекарей, и, по подсчетам Медицинской коллегии, для обеспечения наместничеств требовалось еще 308 докторов и 308 лекарей. Дефицит медиков в стране был ликвидирован лишь к 1840 году (История медицины и медицинской географии в Российской империи. М.: Шико, 2021. С. 68–69).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2041. Л. 64.

Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России.

Такова, как можно предположить, и природа многих случаев, разбираемых М. Б. Велижевым применительно к первой половине XIX века. Впрочем, и в основе применения «карательной психиатрии» по отношению к советским диссидентам лежало убеждение, что только сумасшедший может сомневаться в идеях марксизма-ленинизма и правоте советской власти.

Pfau A. Medieval Communities and the Mad. Narratives of Crime and Mental Illness in Late Medieval France. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2021. P. 25.

ПСЗРИ. Т. 1. № 431.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 2673. Л. 10, 17 об.

Связь между восходящей к римскому праву декриминализацией в связи с сумасшествием самоубийства и распространением этого принципа на совершаемые безумными уголовные преступления между тем очевидна. См., например: Deschrijver S. From Sin to Insanity? Suicide Trials in Spanish Netherlands, Sixteenth and Seventeenth Centuries // The Sixteenth Century Journal. 2011. Vol. 42. No. 4. P. 981–1002.

ПСЗРИ. Т. ХХ. № 14392. Ст. 399. М. Б. Велижев безосновательно утверждает, что до 1801 года «совершившие убийство сумасшедшие подлежали юрисдикции уголовного суда» (Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России). Введение этой нормы, как и самого института совестного суда, было очевидным следствием знакомства Екатерины II с сочинениями У. Блэкстона. В Великобритании XVIII века факт безумия устанавливался в гражданском (civil) суде.

ПСЗРИ. Т. XXVI. № 19846.

ПСЗРИ. Т. XXVI. № 19847.

Имеется в виду взятие турецкой крепости Казы-Кермен (ныне город Берислав Херсонской области) в 1695 году.

Оборин служил в созданном в 1677 году артиллерийском (пушкарском) полку Ивана Яковлевича (Иоганна) Гаста.

РГАДА. Ф. 371. Д. 285. Л. 1–2 об.

Мещерский был недоволен тем, что приказчик собирал с крестьян государственные подати прежде, чем положенное помещику.

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 92. Л. 1–17.

Там же. Д. 97. Л. 2–2 об.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 142. Л. 1–52.

Там же. Д. 367. Ч. 1. Л. 30, 38, 47.

Там же. Л. 353, 365.

Там же. Л. 494 об., 506.

Там же. Ч. 3. Л. 137.

Там же. Ч. 2. Л. 12, 14.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1111. Л. 25–28.

Там же. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 253.

Там же. Л. 272. Вскоре Корнилов вылечился и подал в челобитную о том, что ему не выдают жалованье без подтверждения из Тайной канцелярии.

Там же. Л. 394.

Там же. Л. 426.

Там же. Л. 436.

Там же. Л. 591–592.

Там же. Л. 635.

Там же. Л. 640.

Там же. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1111. Л. 25.

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Оп. 1. Ч. 2. Л. 4–89.

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Оп. 1. Ч. 1. Л. 635.

Там же. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1237. Л. 5.

Там же. Д. 1398.

Там же. Д. 1314. Л. 32–33.

Применявшиеся в органах политического сыска, как и в других судебно-следственных учреждениях, телесные наказания носили дифференцированный характер. Самым легким считалось наказание плетьми, которое использовали чаще всего. За ними следовало наказание батогами, а самым суровым было наказание кнутом. Военнослужащих приговаривали к наказанию шпицрутенами, которое исполнялось военными, причем Тайная канцелярия и московская контора предписывали количество ударов и размер строя, через который прогонялся обвиняемый. Малолетних, как правило, наказывали розгами (см., например: РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 4039), а церковников иногда шелепами, то есть короткими кнутами, которые использовали для наказания духовенства еще с XVII века. В 1762 году малолетняя Татьяна Яковлева, имевшая неосторожность сказать «помяни Господи Павла Петровича», была наказана «лозами» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 6891).

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 12. Л. 79–95; Ч. 11. Л. 300–305.

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 9. Л. 24–31 об.; Ч. 10. Л. 24–27.

Там же. Ч. 9. Л. 70–70 об.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3832. Л. 1–82.

Там же. Д. 1380. Интересно при этом, что сами же односельчане и привели Широкова в воеводскую канцелярию.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1927. Л. 34.

Там же. Д. 1951. Л. 1–30.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7106. Л. 1–17.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 2887. Л. 1 — 31 об.

Екатерина Великая. Мемуары. М.: Ладомир; Наука, 2021. Т. I. С. 330.

По мнению И. В. Курукина и Е. А. Никулиной, «Александр Иванович следователем оказался старательным, но не более. Не было в нем истовости и въедливости, да и готовности взять на себя любое дело, что отличало прошедшего суровую петровскую школу Ушакова» (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 90). К этому стоит добавить, что у Шувалова, помимо Тайной канцелярии, были довольно обширные придворные обязанности, связанные с наблюдением за великокняжеской четой.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2303. Авдотья говорила, что она — «государыня», с ее изображением чеканят «рублевики» и с нее же написана икона Великомученицы Параскевы. Под плетьми она, однако, призналась, что все это говорила «по злобе» на бившую ее свекровь. А. А. Вяземский пришел к выводу, что «те говоренные ею слова таковой важности, из коей бы по самому разуму возможно было зделать какое-либо противное заключение, нимало не оказалось» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 7113. Л. 6).

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 6466. Л. 2–33.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 201 об. — 202.

Там же. Л. 229–253.

Примечательно, что в данном случае Орлов, видимо, пользуясь своим особым положением фаворита, нарушил установленный порядок и сам доложил о случившемся императрице, а Тайная экспедиция получила уже готовое решение, которое только оставалось исполнить.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2262. Л. 1–2.

Баташевский признавался, что влюбился в дочь Ридгера, но сперва решил, что отец ее «за него не отдаст, поскольку он не знает переплетного дела». Он ему выучился, но друзья отговаривали его от женитьбы, потому что «она любила другова», но «хотя он и старался было истребить из мыслей сию любовницу свою, однакож, столь велика его была к ней страсть, что он не в силах был одолевать оной, и любовница его почти ежечасно мечталась в его глазах».

Вероятно, имелся в виду Христиан Ридигер, переплетчик и владелец в 1769–1785 годах книжной и музыкальной лавки в Москве. В 1789–1800 годах он вместе с другим печатником арендовал типографию Московского университета и в 1794–1798 годах был одним из издателей журнала «Приятное и полезное препровождение времени». Христиан Ридигер числится и среди членов масонской ложи Клио, где в 1779 году был избран обрядоначальником (Серков А. И. Российские масоны. 1721–2019. Биографический словарь. Век XVIII. М.: Гангл, 2019. С. 51).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2405. Л. 1–7.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2446. Л. 1 — 16 об.

Лист дела поврежден, и часть текста не читается.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 4471. Л. 1–1 об.

Там же. Ч. 13. Л. 234–242.

Там же. Л. 312–314.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2592. Л. 1–13.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3275. Л. 1–16.

Шведское и русское название города Хамина в Финляндии; отошел к России по Абосскому миру 1743 года.

Ныне Савонлинна в Финляндии; вошел в состав Российской империи по Абосскому миру в 1743 году.

Судя по этому замечанию Энгельгардта, губернатор не знал, что Бурмейстер уже был признан сумасшедшим.

Ныне город Приозерск Ленинградской области.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2264. Л. 1–168.

Там же. Ч. 13. Л. 268–271 об.

Там же. Ч. 14. Л. 61–61 об.

Там же. Д. 2041. Л. 63.

Там же. Оп. 2. Д. 2763. Л. 2–2 об., 12. Судя по документам, Замыцкий, утверждавший, что его отец тоже был католиком, не видел различия между католичеством и лютеранством.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2345. Л. 1–120.

Там же. Д. 2575. Л. 1–17.

Там же. Д. 2398. Л. 8.

Там же. Д. 2392.

Там же. Д. 2577. Л. 21 об.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2458. Л. 1–18.

Там же. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 32–57.

Там же. Ч. 12. Л. 29–52.

Там же. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 356.

Краткое изложение дела Корсаковой см.: Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 461–462.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2537. Л. 1–31.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2326. Л. 1–51. Документы дела уточняют дату смерти Храповицкой, которая в разных источниках указана по-разному, например в статье о ее отце в Википедии указан 1786 год, на сайте портала Rodovid — 1780 год. В посвященной ей заметке на сайте «Древний Волок», опубликованной в 1999 году, говорится: «Год смерти нашей героини неизвестен, и мы не знаем, пережила ли она своего мужа» ([Электронный ресурс] http://vischny-volochok.ru/gazeta_DV/1999/stat_1999_009.shtml (дата обращения: 20.09.2023)).

Матюнин Р. И. Дочь самоучки — жена генерала. [Электронный ресурс] http://vischny-volochok.ru/gazeta_DV/1999/stat_1999_009.shtml (дата обращения: 11.08.2023).

В качестве примера см.: Каменский А. Б. Дело капитанши Воейковой // ЭНОЖ «История». 2023. № 3 (125) ([Электронный ресурс] http://history.jes.su/issue.2023.1.3.3-125 (дата обращения: 03.11.2023).

Houston R. A. Madness and Gender in the Long Eighteenth Century // Social History. 2002. Vol. 27. No. 3. P. 320.

Ibid. P. 314.

См.: Велижев М. Б. Мишель Фуко, Петр Чаадаев и история безумия в России.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 2411. Л. 1–19.

Там же. Д. 2780.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 6. Л. 42–53.

Относящиеся к Никитину документы оказались распределены по нескольким архивным делам: РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 5. Л. 459–545; Ч. 6. Л. 61–72; Ч. 14. Л. 599–615.

Там же. Ч. 14. Л. 594–594 об.

Там же. Ч. 8. Л. 80–152; Ч. 9. Л. 120–146. Сечихин упоминается в книге И. В. Курукина и Е. А. Никулиной, но без указания на его сумасшествие (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. С. 441–442).

Каменский А. Б. «Под сению Екатерины…»: Вторая половина XVIII века. СПб.: Лениздат, 1992. С. 119–121; Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 389.

В документах дела упоминается, что одна из дочерей Рогова имела внебрачного ребенка, но о его дальнейшей судьбе ничего неизвестно.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2440. Л. 1–149. Дело Рогова во многом сходно с делом отставного корнета И. А. Батюшкова 1770 года. Как и Рогов, Батюшков был повинен в реальных действиях — распространении порочащих императрицу слухах, разговорах о перспективах и возможности ее свержения и т. д. И, хотя, как и Рогов, по мнению следователей он был не в своем уме, приговор был максимально суров: лишение чинов и дворянства и ссылка в Мангазею.

Там же. Д. 2500. Л. 1–29.

В 1761 году Тотлебен был арестован по обвинению в измене из‑за переписки с принцем Генрихом Прусским и приговорен к смерти, замененной изгнанием из России, однако затем вновь вернулся и в чине сперва генерал-майора, а затем генерал-поручика участвовал в Русско-турецкой войне 1768–1774 годов и борьбе с польскими конфедератами. Существует версия, согласно которой измена Тотлебена была мнимой, а в действительности это была секретная операция, задуманная для дезинформации противника.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2481. Л. 1–43.

Там же. Оп. 1. Д. 499. Л. 1–13.

Там же. Оп. 2. Д. 2922. Л. 1 — 16 об.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2952. Д. 1–2.

Там же. Д. 3004. Л. 1–7 об.

Там же. Д. 3096. Л. 1–9.

Там же. Д. 3485. Л. 1–14.

РГАДА. Ф. 394. Оп. 2. Д. 7094. Л. 1–77.

См.: Kamenskii A. B. Do We Know the Composition of the 18th Century Russian Society // Cahiers du monde russe. 2014. Vol. 55. No. 1–2. P. 135–148; Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII–XX вв.: Векторы исследования. СПб.: Алетейя, 2018.

О. Г. Усенко без основания пишет, что неизвестного «сопровождал десяток смеющихся зевак», но в деле о реакции этих людей на происходящее ничего не говорится (Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. (Опыт системно-статистического анализа) // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 338).

В 1778 году Зыбин был обер-полицмейстером Петербурга, и, вероятно, это обстоятельство способствовало скорейшей поимке беглецов.

Установить родство Замыцкого с Каменским не удается, но, согласно родословным легендам, роды Каменских и Замыцких имели общего предка.

Хитрово был женат на Елизавете Ивановне Матвеевой, дочери подполковника и рязанского директора экономии И. И. Матвеева и Пелагеи Григорьевны Матвеевой, урожденной Замыцкой.

Екатерининская больница была основана в 1776 году и находилась на Мещанской улице (ныне территория Московского областного научно-исследовательского клинического института им. М. Ф. Владимирского на ул. Щепкина, 62/1).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2763. Л. 1–22; Ф. 349. Оп. 2. Д. 7472. Л. 1–36. О. Г. Усенко, как представляется безосновательно, относит П. Г. Замыцкого к категории самозванцев-авантюристов, пытавшегося таким образом добыть монашество (Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг… С. 307).

В большинстве справочников дата рождения Д. П. Замыцкого обозначена знаком вопроса; на портале Geni значится 1795 год, но, согласно Русскому биографическому словарю (Т. 10. С. 220), он поступил в Морской кадетский корпус в 1799 году, и вряд ли туда мог быть принят четырехлетний ребенок. Таким образом, если в документах Тайной экспедиции речь идет действительно о нем, то он родился примерно в 1783 году и скончался в 96 лет в 1879 году.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2778. Л. 1–18.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 208–227; Ф. 349. Оп. 1. Д. 1016. Л. 1–56.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 338.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 3874. Л. 5.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 4. Л. 56–76.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 12. Л. 150–170.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 369. Л. 1–29; Д. 380. Л. 1. Дядя Камынина был наказан за то, что не донес о случившемся, а сам он впоследствии выздоровел и продолжил службу: в 1740 году был назначен вице-президентом Вотчинной коллегии и вышел в отставку в 1760 году в чине действительного статского советника.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3039. Л. 2–5.

Актер Московского театра Григорий Базилевич упоминается в книге Л. М. Стариковой «Театр в России XVIII века» (М., 1997. С. 139).

Перечисление лиц, у которых малоросс Леонтович снимал жилье в Москве, указывает на его круг общения, на ту социальную среду, к которой он принадлежал. Совсем иначе выглядит среда обитания выходца из Лифляндии кузнеца Самуэля Кригера, который в Петербурге «жил у кузнеца Шпица в доме Воронцова», «в Академии художеств у слесарей Цузана и Келле <…> а от них перешол к кузнечному мастеру Шрадеру, живущему на Литейной в доме слесаря Баха, после него работал в той же улице у кузнеца Эккерта, а потом на Сенной в доме Роговикова у кузнеца ж Пиккела» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2592. Л. 10–11).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2415. Л. 1–20. В деле Леонтовича упоминается также его знакомство с полковником князем Петром Васильевичем Репниным, братом генерал-фельдмаршала Н. В. Репнина, а также, что он пытался взыскать некий долг своего отца «на принцесе Голштенбековой», то есть жене генерал-фельдмаршала герцога П. А. Ф. Гольштейн-Бекского Наталье Николаевне, дочери адмирала Н. Ф. Головина. При этом о своем отце Леонтович говорил, что тот был «знатный мещанин».

Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М.: РОССПЭН, 2000. С. 48.

Храм Владимирской иконы Божией Матери у Владимирских (Никольских) ворот Китай-города; был построен в 1690‑х годах и разрушен в 1934 году.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 230–231 об.

Словарь русского языка XVIII века. Вып. 9. СПб.: Наука, 1997. С. 66.

Murat L. The Man Who Thought He Was Napoleon. Toward a Political History of Madness. P. 1–3.

Брикнер А. Г. История Екатерины Второй. СПб., 1885. С. 202.

Екатерина Великая. Мемуары. С. 320.

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 498. Л. 1–6.

Показательно, что претензии Трофимова к царской власти ничем не отличались от претензий десятков других людей, попадавших в эти годы в Преображенский приказ, и потому следствие было начато обычным порядком. Но как только родственники засвидетельствовали его безумие, оно было остановлено, и Трофимов был отдан им под расписку. И это при том, что никакого медицинского освидетельствования не проводилось, и нельзя исключать того, что родные Трофимова специально сослались на его безумие, чтобы добиться его освобождения.

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 657. Л. 1–6 об.

Архангелородский ландрихтер Оленин упоминается в сенатском указе 1714 года (Доклады и приговоры Правительствующего Сената в царствование Петра Великого. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1. С. 131–133). Позднее именно он, Иван Борисович Оленин, в середине 1730-х годов был, по-видимому, вице-прези дентом Коммерц-коллегии. Идентифицировать И. Я. Головина, обозначенного в деле как «дворянин», не удается.

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Д. 881. Л. 1–10.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 451–568.

Другая сестра Головина Ольга была прабабушкой Л. Н. Толстого.

Показательно, что, как и многие персонажи этой книги, А. П. Пушкин подозревал жену в измене и заговоре на свою жизнь, а после следствия в Преображенском приказе и установления факта сумасшествия был отдан на поруки братьям.

Н. Ф. Головин принадлежал к другой, графской ветви рода Головиных, но очевидно, что обе семьи были хорошо знакомы хотя бы потому, что представители нескольких их поколений служили по морскому ведомству.

Характерно, что А. С. Пушкин в «Моей родословной» называет его своим пращуром, хоть прямым потомком Ф. М. Пушкина он не был.

См.: Веселовский С. Б. Род и предки Пушкина в истории. М.: Наука, 1990. С. 189.

Серов Д. О. Строители империи. Новосибирск: Издательство Новосибирского университета, 1996. С. 17.

Серов Д. О. Люди и учреждения петровской эпохи. М.: Новое литературное обозрение, 2022. С. 265.

Шубин упоминается и в деле 1748 года подпоручика Ивана Сечихина, который говорил: «Елисавет Петровна стояла перед Шубиным в одной юбочки» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 146 об.).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2221. Л. 5–5 об.

Тобольский посадский Алексей Волков был скромнее Смагина: он считал себя лишь племянником царицы Евдокии Федоровны, отцом которой, по его мнению, был его родной дядя — суздальский иконописец Федор Филиппов. Впрочем, одновременно с этим он полагал, что его дедом был митрополит Филипп, а мать и вовсе дочь Иоанна Крестителя. Однако, просидев пару месяцев под караулом в московской конторе Тайной канцелярии, он умерил свои амбиции и объявил себя всего лишь племянником царевны Софьи (РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1314. Л. 1–33). Показательно, что и в этом случае имя Евдокии ассоциировалось с Суздалем.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1762. Л. 1–25.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 5. Л. 70–70 об. Рассказ Ушакова см. в приложении.

Спустя годы, когда Петр уже стал императором, признанная безумной и, по словам мужа, страдавшая алкоголизмом жена титулярного советника Марфа Кузьминична Куличкина заявила супругу: «Был, де, император, а ныне, де, что за царь, я, де, чортом, ставлю, я, де, лутче салтану турецкому поклонюсь, нежели немцу» (РГАДА. Ф. 7. Д. 2041. Л. 21 об.). Примечательна реакция мужа: «…и он, де, Куличкин, услыша те слова, заплакал» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 2. Д. 6958. Л. 5 об.). Заплакал ли Куличкин, обидевшись за императора или испугавшись за жену, из дела неясно, но, к несчастью, слова эти были произнесены в присутствии дворового, и мужу ничего не оставалось, как донести на жену.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 66–69 об.

Впрочем, уже в следующем, 1741‑м, году Икскуль погиб в сражении при Вильманстранде. Ганс Юрген Икскуль упоминается в частных письмах жены В. Беринга (см.: Охотина-Линд Н. «Я и мой Беринг…» (Частные письма Витуса Беринга и его семьи из Охотска в феврале 1740 г.) // Россия в XVIII столетии. М.: Древлехранилище, 2004. С. 177–220).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 3. Л. 1–5.

О Титове известно, что он был помещиком Тульской губернии и депутатом Уложенной комиссии от дворянства Воронежского уезда ([Электронный ресурс] https://adelwiki.dhi-moskau.de/index.php/Титов_Степан_Илларионович (дата обращения: 11.09.2023)). Родство Титова с Касаткиным-Ростовским установить не удалось.

Свист и прыжки часто упоминаются как признаки сумасшествия.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2353. Л. 1–33.

Он, в частности, был соседом по имению братьев Никиты и Петра Паниных, которые бывали у него в гостях.

См.: Тимофеев Л. В. Факты и домыслы о происхождении Алексея Николаевича Оленина // Петербургский исторический журнал. 2015. № 4. С. 268–285.

Набоков якобы говорил: «Государыня, де, блядует с Алексеем Григорьевичем Орловым, она, де, его сделала графом и вотчину свою ему подарила».

До Тайной канцелярии И. Ф. Набоков, видимо, служил в Сыскном приказе (см.: Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира во времена Ваньки Каина. М.: Молодая гвардия, 2012. С. 53–54) и в Тайную канцелярию был переведен по личному указанию императрицы Елизаветы Петровны в 1743 году (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 63). Он также упоминается в мемуарах Екатерины II (Екатерина Великая. Мемуары. С. 123).

Отсутствие в семейной генеалогии Набоковых душевнобольного Ивана Набокова столь же показательно, как и в случае с князем Дмитрием Мещерским.

Не исключено, что в показаниях Андрея Набокова ошибка: его тезка Андрей Иванович сперва продолжил карьеру отца и служил подканцеляристом в Тайной канцелярии, но в 1757 году просил о переводе его по болезни в Ямскую канцелярию (Курукин И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. С. 114–115).

См.: Государственный музей А. С. Пушкина. [Электронный ресурс] http://www.pushkinmuseum.ru/?q=content/istoriya-doma-i-muzeya (дата обращения: 08.08.2023).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2611. Л. 1–38.

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic?page=330&mode=persons (дата обращения: 09.06.2023).

Кожаные грамоты и белокаменные надгробия: что обнаружили археологи за семь лет // Московские сезоны. [Электронный ресурс] https://moscowseasons.com/news/kozhanye-gramoty-i-belokamennye-nadgrobiia-chto-obnaruzhili-arkheologi-za-sem-let/ (дата обращения: 09.06.2023).

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic?page=330&mode=persons (дата обращения: 09.06.2023).

Храм святой великомученицы Екатерины // Лукианова пустынь. [Электронный ресурс] http://slpustin.ru/xramy-obiteli/xram-svyatoj-velikomuchenicy-ekateriny/ (дата обращения: 09.06.2023).

Санников А. П. Иркутское духовенство и вице-губернатор А. П. Жолобов: протест или вольнодумство? // Известия Иркутского гос. ун-та. Серия «История». 2014. Т. 9. С. 53–59.

В статье А. П. Санникова (см. предыдущую сноску) мать Александра Сытина фигурирует под именем Екатерина, однако из надписи на обнаруженной в 2018 году надгробной плите в основании церкви Николая Чудотворца в Столпах следует, что она была похоронена рядом со свекром и что ее звали Анна Михайловна. Также в этой статье Жолобов именуется Алексеем Петровичем, но на портале «Иркутский фронтир» ([Электронный ресурс] https://baikstrategy.ru/managers (дата обращения: 08.08.2023)) и в Википедии он значится как Алексей Иванович.

См. о нем: Берков П. Н. Материалы для биографии А. Н. Радищева // Радищев. Сб. статей. Л., 1951. С. 232–235.

Списки убитых, раненых и пропавших без вести офицеров печатались в Прибавлениях к «Санкт-Петербургским ведомостям».

Судя по всему, наиболее близкие отношения у Сытина были с Иваном Григорьевичем Орловым.

Вяземский, очевидно, находился в Москве в связи с началом работы Уложенной комиссии.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2463. Л. 1 — 62 об.

Пругавин А. С. В казематах. Очерки и материалы по истории русских тюрем. С. 189.

Различия в делах Сытина и Жукова наглядно демонстрируют, что, имея дело с безумцами, следователи политического сыска фиксировали то, что говорили подследственные.

Интересно, что родившийся от этого брака сын Федор был женат на княжне Волконской, чья сестра была матерью уже упоминавшегося на страницах этой книги А. Н. Оленина (см.: Пчелов Е. В. Дмитриевы-Мамоновы — потомки Смоленских князей // Смоленское дворянство: Родословные очерки. Вып. 1. М., 1997. С. 66–77).

Согласно Санкт-Петербургским ведомостям, Николай Нефедьев получил чин поручика в 1780 году ([Электронный ресурс] https://www.vedomosti1728.ru/card.cgi?r=82&id=35387 (дата обращения: 11.06.2023)).

Шведское название Сестрорецка, где в 1714 году по указу Петра I был построен оружейный завод.

То есть в Ораниенбаум. В 1743–1762 годах там находилась резиденция великого князя Петра Федоровича, и там же он находился во время переворота 28 июня 1762 года.

Елисавета — мать Иоанна Крестителя фигурирует в Евангелии от Луки.

Жуков упоминал, что говорилось это о князе Гагарине, который незадолго до начала следствия был назначен сенатором. По-видимому, имелся в виду ставший сенатором в 1781 году Гавриил Петрович Гагарин.

Потемкин был президентом Военной коллегии, и, соответственно, от него зависели назначения в армии.

Каменный остров — несколько островов на севере Санкт-Петербурга, между Большой и Малой Невкой и речкой Крестовкой. В 1765 году подарен великому князю Павлу Петровичу.

Одним из его братьев был Иван Афанасьевич Жуков, который упоминается в воспоминаниях Е. П. Яньковой (см.: Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово. Л.: Наука, 1989. С. 94–95).

См.: Строев А. Ф. Те, кто поправляет Фортуну. Авантюристы просвещения. М.: Новое литературное обозрение, 1998; Федюкин И. И. Прожектеры: Политика школьных реформ в России в первой половине XVIII века / Пер. с англ. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 1. Л. 1–47.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 4. Л. 4.

Там же. Ч. 14. Л. 438 об. — 439, 440.

Переверзенцев С. В. «Прелестный век», Святая Русь и светская Россия. [Электронный ресурс] https://portal-slovo.ru/history/35198.php (дата обращения: 29.08.2023).

До середины XVIII века тираж «Санкт-Петербургских ведомостей» не превышал 500 экземпляров и во время Семилетней войны вырос до 1000.

О посылке на места указов см.: Кошелева О. Е. Власть атакует канцелярии: трансляция указов в администрацию в России второй половины XVIII века // Анатомия власти: государи и подданные в Европе в Средние века и Новое время. М.: Издательский дом ВШЭ, 2021. С. 236–255.

См.: Ибнеева Г. В. Имперская политика Екатерины II в зеркале венценосных путешествий. М.: Памятники исторической мысли, 2009.

Козляков В. Н. Царица Евдокия, или Плач по Московскому царству. М.: Молодая гвардия, 2014. С. 185.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 12. Л. 64.

То есть в понятиях XVIII века человек, демонстрирующий лживые благочестие и набожность.

Показательно, что, несмотря на свое безумие, Костюнин довольно точно помнил хронологию происходивших с ним событий. Измайловский полк был основан в сентябре 1730 года, когда двор еще находился в Москве.

Николо-Угрешский монастырь — мужской монастырь недалеко от Москвы (ныне в Дзержинске Московской области), основанный в XIV веке Дмитрием Донским.

Имеется в виду святой Николай — святой покровитель Николо-Одринского монастыря (с. Одрина Караческого уезда), построенного в XIII–XIV веках на месте явления чудотворного образа святого Николая.

По-видимому, имеется в виду константинопольский патриарх IX века Иоанн Грамматик, который назван свойственником в хронике Симеона Логофета.

То есть невестой.

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 215–220.

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 1. Л. 234 об. Дальрот некоторое время жил в Петербурге и действительно мог попасться на глаза цесаревне.

Там же. Л. 591–591 об. Трудно сказать, кого имел в виду Морозов под «португальским принцем», но показательно, что новгородец вообще знал о существовании страны Португалии.

Там же. Д. 2458. Л. 8 об.

Суровские товары — изделия из шерсти, шелка и хлопка.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2712. Л. 1–7.

Там же. Оп. 1. Д. 367. Ч. 6. Л. 6–6 об.

То есть Г. А. Потемкин.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2741. Л. 1–16.

Там же. Д. 2773. Л. 1–10.

Числясь купцом Вереи, Матюшин давно жил в Москве, имел лавку в ветошном ряду, был женат на дочери московского купца и имел двух сыновей. По его словам, за некоторое время до того, как он попал в поле зрения властей, он стал очень богомольным, «ходил по монастырям», «что видя, домашние его, а особливо теща, стали им гнушаться и всему тому смеяться, а наконец его и бивали неоднократно» (Там же. Л. 5).

Там же. Д. 2863. Л. 1а.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 3618. Л. 1–33.

Там же. Д. 2902. Л. 18.

В книге И. В. Курукина и Е. А. Никулиной, впрочем, упоминается, что в 1797 году он был передан на поруки родственникам (Курукина И. В., Никулина Е. А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии. С. 450).

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2263. Л. 1.

Биохроника Петра Великого (1672–1725 гг.). [Электронный ресурс] https://spb.hse.ru/humart/history/peter/biochronic?page=2&mode=cards&end_date=1705-3-28&start_date=1705-3-15 (дата обращения: 10.09.2023).

РГАДА. Ф. 371. Оп. 1. Ч. 1. Д. 342. Л. 1–3.

Подобные слухи, видимо, были широко распространены: в 1749 году московский поп-расстрига Захария рассказывал, что Разумовский украл и отослал в Малороссию своей матери все ценные вещи, принадлежавшие прежним русским государям, и Петра Федоровича «шесть раз к смерти приводил», а также «дважды, де, чуть было Его Высочество на постельке не задавили» (РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3240). Часто повторявшийся слух об упавшем на великого князя потолке возник, видимо, в связи с реально имевшим место эпизодом 1748 года, когда обрушился дворец в Гостилицах, где ночевала великокняжеская чета, в результате чего в народе распространилось подозрение, что это было подстроено владельцем имения Алексеем Разумовским.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 7. Л. 40 — 198 об.

Об отношении к малороссам в связи с Разумовским, а также о слухах о якобы рожденных от него императрицей детях см.: Анисимов Е. В. Елизавета Петровна. М.: Молодая гвардия, 1999. С. 93, 199–201.

Там же. Ч. 12. Л. 3–22.

РГАДА. Ф. 7. Д. 367. Ч. 11. Л. 501. Расследование дела Бугайского началось в московской конторе Тайной экспедиции. Задержанный сперва по уголовному делу он вел себя настолько неадекватно, что, казалось бы, сомнений в его безумии быть не должно. Однако подследственный был внуком Василия Семеновича Ершова, бывшего в 1712–1719 годах московским вице-губернатором и известного своими попытками борьбы с коррупцией (см.: Соловьев С. М. Сочинения. Кн. 8. М.: Мысль, 1993. С. 432, 470; Серов Д. О. Строители империи. С. 18, 27), и по его делу было задержано несколько свидетелей, некоторые из которых также оказались подозрительными, в связи с чем все они были отправлены в Петербург, где и было вынесено окончательное решение.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 13. Л. 42 об.

Пустосвят — человек, придерживающийся не существа, а лишь внешней формы веры.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 84 об.

Там же. Л. 60 об. Эти слова Полозова цитируются в упоминавшейся выше книге И. В. Курукина и Е. А. Никулиной «Повседневная жизнь Тайной канцелярии» (С. 441).

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние: русские преступления XVIII века. СПб.: Алетейя, 2022.

Единственное исключение составляет солдат и бывший капельмейстер Богдан Кригер, в 1761 году говоривший, что «он божий сын, а богородица, де, дочь Лаврова, которой, де, служит в Тенгинском полку, а государыня, де, Шувалова блядь», не уточняя, впрочем, кого из Шуваловых он имеет в виду (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 494 об.).

Д. А. Сдвижков говорит об «устойчивой популярности Петра Федоровича среди солдат» в годы Семилетней войны, полагавших, что великий князь о них заботится (Сдвижков Д. А. Россия в эпоху Семилетней войны по личным свидетельствам // Россия в глобальном конфликте XVIII века. Семилетняя война (1756–1763) и Российское общество. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 242). Но симпатии к нему, конечно же, не были всеобщими. Солдат Петр Образцов рассказывал в Тайной канцелярии, будто дьявол ему нашептывал, что наследник престола «змей и антихрист» (Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 383).

Там же. Д. 2267. Л. 1–1 об.

Там же. Д. 2310. Л. 1 об., 9 об.

См.: Wirtschafter E. K. Religion and Enlightenment in Catherinian Russia: The Teachings of Metropolitan Platon. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2013.

Бычков А. Ф. Барон Исай Петрович Шафиров (1699–1756) // Исторический вестник. 1886. Т. 25. № 7. С. 126–131.

Цит. по: Бычков А. Ф. Барон Исай Петрович Шафиров (1699–1756). С. 130.

Там же. С. 131.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 3880. Л. 1–130.

Как видно по примерам, приведенным в предыдущих главах, страх помещика быть убитым собственными крепостными был достаточно распространенным явлением. Отставной прапорщик Михаил Вешняков в 1762 году отправил некое послание в Тайную канцелярию, написав на конверте, что распечатать его можно только А. И. Шувалову, «а когда того будет не зделано, то мне от холопей быть зарезану или удавлену» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 14. Л. 533 об.).

Дети сестры И. П. Шафирова Екатерины.

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 329–333.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 133.

Д. О. Серов ошибочно пишет, что Волков начал службу в Посольском приказе за шесть лет до рождения в 1669 году П. П. Шафирова (Серов Д. О. Строители империи: Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. М.: Изд. дом ВШЭ, 2023. С. 62).

Пекарский упоминает, что один из братьев Волкова умер в Москве в 1716 году.

Новейшие данные об образовании и служебных карьерах братьев Волковых см.: Рогожин А. А. Переводчики Волковы в петровской России, «вестернизация», воспитательные стратегии и служба приказной бюрократии в конце XVII — начале XVIII в. // Петр Великий: исследования и открытия. К 350-летию со дня рождения. Материалы Международной научной конференции «Значение преобразований Петра в новой и новейшей истории России». Москва, 17–19 мая 2022 г. М.: Центр гуманитарных инициатив, 2022. С. 556–564.

Видимо, «Краткое описание о войнах. Из книг цезариевых, с некоторыми знатными приметами о тех воинах со особливым о воине разговором (или описанием)» (М., 1711).

Видимо, «Книга о способах, творящих водохождение рек свободное» (М., 1708).

Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб.: Изд. «Общественная польза», 1862. Т. I. С. 224–226.

Здесь и далее подчеркнуты пояснения чиновника Тайной канцелярии.

Написано на полях.

Написано на полях.

Благодарю Н. Хриссидиса и М. Б. Лавринович за помощь в интерпретации текста.

Никифоров Л. А. Русско-английские отношения при Петре I. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1950. С. 152–153.

За эти сведения благодарю М. И. Шикуло (Подготовительные материалы и черновики мемориала: РГАДА. Ф. 35 (Сношения России с Англией). Оп. 1. Д. 445).

В справочнике Н. Ф. Демидовой значится Михаил Внуков, подьячий Житного двора за Мясницкими воротами (Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): Биографический справочник. М.: Памятники исторической мысли, 2011. С. 117).

Орден Святого Духа — высший орден Французского королевства, учрежденный в 1578 году.

Стихи 5–11 главы 16 Евангелия от Иоанна повествуют о Пришествии Духа Святого.

Волков имеет в виду книгу П. Сен-Реми «Мемории, или Записки артиллерийския», первый том которой был опубликован в 1732‑м, а второй в 1733 году. Считается, что эта книга была переведена на русский язык по указанию Петра I, но уже после его смерти, а перевод осуществлялся в Академии наук В. К. Тредиаковским (Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века. М.: Книга, 1966. Т. III. С. 109). Волков упоминает Миниха (которого звали не Фридрих, а Бурхард Кристоф, или по-русски Христофор Антонович), видимо, потому что в 1730–1732 годах он был генерал-фельдцейхмейстером, то есть командующим артиллерией. Вместе с тем, судя по этой записи, можно предположить, что первоначально книгу переводили в Посольском приказе и Волков принимал в этом участие.

Кёнёнен М. «Записки сумасшедшего» Н. В. Гоголя и европейский литературный дневник // Европа в России: Сб. статей. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 148.

РГАДА. Ф. 349. Оп. 1. Д. 1418. Л. 1–76.

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 383.

Обзор историографии см.: Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. // Россия в XVIII столетии. Вып. 2. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. 290–353; Мауль В. Я. «Иже ся Богу ровняли»: размышления по поводу книги Клаудио Ингерфлома «Аз есмь царь. История самозванства в России» // Новый исторический вестник. 2021. № 4 (70). С. 152–155.

Усенко О. Г. Монархическое самозванчество в России в 1762–1800 гг. С. 298, 300, 307.

Хотя в одном из документов дела Подошина Витте назван полковником, а в другом генерал-майором, скорее всего, имеется в виду Ян де Витте (Витт) (1709–1785), тогдашний комендант Каменца-Подольского, генерал-майор (позднее генерал-лейтенант), известный польский архитектор и военный инженер, дед героя Отечественной войны 1812 года генерала Ивана Осиповича де Витт. В феврале 1790 года именным указом Екатерины II он был принят в русскую службу в чине генерал-майора (РГАДА. Ф. 10. Оп. 3. Д. 281. Л. 1). По-видимому, имеется в виду Турийск — ныне поселок городского типа в Волынской области Украины.

Де Витт, видимо, участвовал в разграничении между Новороссийской губернией и Речью Посполитой, которое было завершено в начале января 1781 года.

Смирнов А. В. 315 лет истории Таганрогской таможни // Ученые записки Санкт-Петербургского им. В. В. Бобкова филиала Российской таможенной академии. 2014. № 2 (50). С. 191–192.

В «Санкт-Петербургских ведомостях» за 1781 год упоминается девица Прасковья Яковлева, дочь покойного стольника Леонтия Романовича Яковлева, владелица недвижимого имения в Калужском наместничестве ([Электронный ресурс] https://www.vedomosti1728.ru/mobile/card.cgi?r=82&id=58460 (дата обращения: 03.10.2023)). Однако идентифицировать ее как возлюбленную Подошина не представляется возможным.

Примечательно, что часы несколько раз фигурируют в показаниях Подошина. Так, он упоминает, что ездил в Киев чинить свои золотые часы.

Названная Подошиным сумма представляется нереально высокой.

По-видимому, имелся в виду Манифест от 5 мая 1779 года, которым всем бежавшим за границу по возвращении в Россию гарантировалась амнистия и разнообразные льготы вплоть до освобождения от крепостной зависимости (ПСЗРИ. Т. ХХ. № 14870).

Месяцеслов с росписью чиновных особ в государстве на лето 1777 от Рождества Христова. СПб.: Тип. Академии наук, 1777. С. 174.

То есть польского подданного.

По всей вероятности, имеется в виду Иван Комбурлей — грек, откупщик, владевший землями в Новороссии, отец сенатора, тайного советника, курского и волынского губернатора Михаил Ивановича Комбурлея.

Скорее всего, это был генерал-поручик Александр Васильевич Опочинин.

Правильно: Богополь — местечко в Подольской губернии.

О Венгерском гусарском полку, сформированном в 1741 году, см.: [Электронный ресурс] http://www.edinainedelima.ru/rossijskaya-imperiya/polki/vengerskij-gusarskij-polk-f-1741-g-rossijskaya-imperiya/ (дата обращения: 02.09.2023). Подошин не случайно называл то Венгерский, то Сербский полки, поскольку оба эти полка неоднократно переформировывались и их эскадроны перемешивались.

Почему он думал, что его отправят именно в Тулу, остается неясным.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2563. Л. 1 — 126 об.

Впрочем, подобное в России XVIII века было не столь уж невероятным: П. А. Румянцев в двадцать один год стал полковником, а Валериан Зубов, брат последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова, в этом же возрасте стал генерал-майором.

Это выражение Екатерина II использовала, характеризуя татарского муллу Мурата, провозгласившего себя пророком и основателем новой религии: «Он инако не виновен, как потому что он родился с горячим воображением, за что наказания никто не достоин, ибо сам себя никто не сотворит» (РГАДА. Ф. 248. Оп. 113. Д. 281. Л. 40).

См.: Akelev E., Gornostaev A. Millions of Living Dead. Fugitives, the Polish Border, and 18th-Century Russian Society // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2023. Vol. 24. No. 2. P. 261–297.

Благодарю С. Я. Карпа за эту информацию.

«Однако Хлестаков, — пишет К. Ингерфлом, — самозванец поневоле: не его вина, что все население провинциального городка, где он оказался, увидело в нем инспектора, приехавшего инкогнито из Петербурга» (Ингерфлом К. «Аз есмь царь». История самозванства в России. С. 290).

Об И. И. Тревоге см.: Курмачева М. Д. Крепостная интеллигенция России (вторая половина XVIII — начало XIX в.). М.: Наука, 1983.

См.: Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade… P. 53–55.

См., например: Захаров Н. Б., Злоказова М. В., Семакина Н. В. Гендерный фактор и психические расстройства // Вятский медицинский вестник. 2022. № 3. С. 77–81.

Там же. С. 79.

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 293–294.

РГАДА. Ф. 349. Д. 7100. Л. 1–15. Показательно, что в Тайной экспедиции сочли претензии отставного вахмистра обоснованными и, видимо, способствовали их удовлетворению.

РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 2. Л. 155–157. Омбышский монастырь находился в Черниговской губернии в с. Омбыш.

Еще несколько человек умерли до вынесения решения, а в некоторых делах решение отсутствует.

В десятилетии 1761–1770 годов 12 случаев приходится на 1761 год, то есть время еще елизаветинского царствования.

Черникова Т. В. «Государево слово и дело» во времена Анны Иоанновны // История СССР. 1989. № 5. С. 155–163.

Ярославский посадский Федор Ерев в 1746 году жаловался, что «его, Федора, дразнят и называют дураком и мечют в него снегом, а он, де, Федор, не дурак, токмо времянно бывает в безумстве» (РГАДА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 367. Ч. 8. Л. 252 об.). «Во всем дурачили и подымали на смех» датчанина Юнаса Бинга (РГАДА. Ф. 7. Оп. 2. Д. 2446. Л. 6 об.).

См.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. Глава 7.

Екатерина Великая. Мемуары. С. 319.

Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях // Русская старина. 1890. Т. 68. № 10. С. 249.

Акельев Е. В., Бабкова Г. О. «Дабы розыски и пытки могли чинитца порядочно, как указы повелевают»: Эволюция теории и практики «розыскного» процесса в России первой половины XVIII в. // Cahiers du monde russe. 2012. Vol. 53. No. 1. P. 37.

См., к примеру, описание пытки в ходе предварительного допроса во Франции в кн.: Хант Л. Изобретение прав человека: история. М.: Новое литературное обозрение, 2023. С. 78–80.

При этом на протяжении XVIII века в английском законодательстве росло число видов преступлений, наказывавшихся смертной казнью, и к концу столетия их было более двухсот, а телесные наказания в школах Англии были официально запрещены лишь в 1986 году.

Фуко М. История безумия. С. 176–177.

Andrews J., Scull A. Customers and Patrons of the Mad Trade. P. 7.

Ibid. P. 9.

Шаляпин С. О., Плотников А. А. Особенности заключения умалишенных преступников в России XVII–XVIII вв. С. 35.

В екатерининское время вместо телесного наказания все шире начинает применяться церковное покаяние, для чего провинившегося также могли на определенный срок отправить в монастырь (см.: Marasinova E. Punishment by Penance in 18^th-Century Russia. Church Practices in the Service of the Secular State // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2016. Vol. 17. No. 2. Р. 305–332). Характерна история отправленного Екатериной II в 1775 году в монастырь П. Ф. Апраксина, женившегося вопреки воле императрицы (см.: Каменский А. Б. Любовь, страсть и отчаяние. С. 353–369).

См., например: Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016. Дж. Дейли в своем исследовании уголовного законодательства России XIX века также пришел к выводу, что по уровню гуманности оно не уступало своим аналогам в странах Западной Европы (Daly J. Criminal Punishment and Europeanization in Late Imperial Russia // Jahrbűcher fűr Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 48. S. 341–362). Подобного рода сравнительных исследований на материале XVIII века, к сожалению, не существует.

Правильно: Рогозинский. Капитан Архангелогородского полка Василий Карпович Рогозинский упоминается в «Санкт-Петербургских ведомостях» за 31 марта 1755 года.

По-видимому, Семен Юрьевич Караулов.

Согласно «Камер-фурьерскому журналу» за 1776 год, представление в придворном театре состоялось 12 января (Камер-фурьерский церемониальный журнал 1776 года. СПб., 1880. С. 29).

По-видимому, Петр Гаврилович Лазарев (1743–1800) — впоследствии сенатор, правитель Владимирского наместничества, отец адмирала М. П. Лазарева (Родимцев И. А. Адмирал Лазарев. М.: Молодая гвардия, 2019. С. 11).

Примечательно, что именно в августе 1740 года родился провозглашенный наследником престола Иоанн Антонович.

Возможно, встречающееся в Третьей книге Царств Ветхого Завета словосочетание «дом Давида», под которым понимается род царя Израиля и Иудеи (XI–X века до н. э.), Волков понимал буквально — как строение.

По-видимому, описка канцеляриста.

Коренная Рождества Пресвятой Богородицы пустынь — основанный в 1597 году мужской монастырь на месте явления Курской Коренной иконы в местечке Свобода.

О битве Архангела Михаила с сатаной и победе над ним рассказывается в 12‑й главе Откровения Иоанна Богослова.