© Нестеренко В.Г., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

В январе 1934 года начальник Генерального штаба РККА Александр Егоров издал директиву о формировании специальных диверсионных подразделений в Красной Армии на случай войны. В целях обеспечения секретности директива предписывала именовать эти подразделения «саперно-маскировочными взводами» и формировать их при саперных батальонах дивизий. В ближайших воинских частях для них хранилось вооружение и снаряжение (стрелковое оружие, боеприпасы, взрывчатка, карты местности, сухие пайки, медикаменты), также у доверенных лиц в селах и хуторах закладывались схроны. Для связи существовали пороли и отзывы. В 1935 году начали действовать специальные курсы для командиров этих взводов, расположенные на одной из учебных баз Разведывательного управления РККА в окрестностях Москвы. В тылу врага действовало 2200 оперативных отрядов и групп, численность их достигла почти 78 тысяч человек. Асы минно-подрывного дела Е.А. Темгуев пустил под откос 20, П.С. Синицин – 19, И.В. Майский – 18, Э.Б. Соломин – 17 поездов врага с боевой техникой, продовольствием, горючим…

Война застала лейтенанта Белухина в утренний час после того, как он получил в штабе дивизии назначение возглавить в стрелковом полку взвод разведчиков-диверсантов. Оно исходило от командующего армией, который в своё время занимался подготовкой курсантов на случай войны для диверсионных действий и разведки в тылу противника. Парней готовили по программе специального назначения с изучением иностранных языков, затем отправляли жить и работать в приграничную полосу. Для них закладывали в тайниках оружие, боеприпасы, продовольствие. Первые скупые сведения о том, что агенты выходят из подполья и эффективно проявляют себя в глубоком тылу у немцев, подсказали идею создания подвижных подразделений для выполнения разведки и специальных задач на переднем крае фронта. Их базой должны были стать дивизионный штаб и полк, успешно отбивающий атаки врага, куда лейтенант и был направлен. Подразделения, как такового, там ещё не было. Его только предстояло создать, чтобы дерзкими налётами на ближайшие тылы противника уничтожать его живую силу, склады с боеприпасами, продовольствием, горючим.

Константин Белухин выглядел немного старше своих лет. Его высокая фигура была ладно скроена, бросались в глаза широкие плечи и мощный, атлетический торс. Походка легкая, скользящая и бесшумная – выработанная тренировками. Взгляд серых глаз острый, изучающий, он словно фотографировал предмет и откладывал в память, чтобы потом в определённой ситуации использовать этот багаж. Русые волосы стриг коротко, это шло из детства, когда в школу мальчишек стригли наголо, под машинку. Оттуда же его любознательность и любопытство, а также тяга к военным играм, имитирующим стрельбу из самодельных луков или вырезанных из небольших досок пистолетов.

Инструкции на будущую борьбу с врагом, выданные Белухину в штабе дивизии, были общего характера. Шлифовать тактику и выучку предстояло на месте схваток на основе подготовки в учебной базе. По распоряжению майора Никудышнова из особого отдела дивизии перед дорогой в полк лейтенанту следовало получить сухой паёк в дивизионном продовольственном складе, а затем отправляться в автороту, расположенную на северной окраине посёлка, где стояла на ремонте гружённая боеприпасами полуторка. Там было кое-что и для его будущей группы. Кроме того, ему в подчинение должны были поступить уже обстрелянные разведчики: сержант и ефрейтор после легких ранений и лечения. Людей и машину лейтенанту предстояло разыскать и на ней прибыть в полк.

Раннее солнечное утро придавало хорошее настроение и уверенность в успехе. Все карты спутал внезапный налёт фашистских стервятников и разорвавшаяся бомба перед зарешеченным, с давно выбитыми стеклами окном склада, у которого стоял Белухин. Лейтенанта обдало горячей сжатой волной взрыва и осколком пробороздило левую ключицу. В голове шумело, нарушился слух.

Так, вместо розыска разведчиков и полуторки, по совету старшины-кладовщика, ему пришлось направиться в противоположную сторону, в санбат на перевязку. Сразу всё пошло как-то наперекосяк – он думал совсем не так начать войну. Его личную войну, потому что остался один – семья вот так же нелепо погибла под бомбежкой, как сегодня оказался под ударом и он. Ненависть к врагу не давала свободно дышать.

В палатке с красным крестом на крыше плотно стояли койки, занятые ранеными. Остро пахло йодом, нашатырным спиртом, запекшейся кровью, стойким мужским потом, вокруг то резко, то протяжно раздавались стоны. В лучах солнца, прорывающегося в узкие оконца палатки, госпитальная картина действовала удручающе. Его перевязывала санинструктор Таня, оказавшаяся свободной от дел, поскольку только что сдала хирургу тяжело раненного командира полка и двух офицеров и должна была возвращаться на передовую. Но машина, на которой она приехала, ушла грузиться боеприпасами и пока не возвратилась.

Он старался не смотреть на санинструктора, большеглазую, с аккуратным носиком и стройной фигуркой. Её руки умело орудовали пинцетом, протирая рану перекисью и смывая запекшуюся кровь. Костя словно впервые увидел женщину в армейской форме, в берете, чуть прикрывавшим густые пшеничные волосы. Как-то сразу отошла на задний план удручающая лазаретная тягость, стало все не так мрачно, как на первый взгляд. В учебной базе, где проходил подготовку Белухин и которую попросту называли «лагерем», обучали и радисток. Группы парней и девушек чаще всего пересекались в столовой, но ни одна из них не смогла привлечь Костиного внимания. А тут, в боевой обстановке, совершенно незнакомая дивчина прикасалась руками к его обнажённой мускулистой груди, туго накладывая бинты, и это прикосновение было приятным. Он даже улыбнулся, давно ему не было так весело и тепло на душе. И он тут же поймал ответную белозубую улыбку – улыбку смущения и потаённой радости от негаданной встречи. Что и говорить, военная обстановка обострила чувства и подарила ему эту необыкновенную встречу. Между тем девушка быстро и умело заштопала вспоротую осколком гимнастёрку, подала и сказала:

– Всё, орёл будет летать! Рана заживёт как на собаке, у меня рука лёгкая.

– Спасибо, иначе быть не может. Орлу надо бить гадов.

Она в ответ благодарно улыбнулась.

Лейтенант старался больше не смотреть на девушку, потому что считал, что может запросто влюбиться, а потом страдать, вспоминая её милое, свежее, как утренний рассвет, лицо. По его неверному убеждению, это могло помешать бить врага с холодной беспощадностью и мстить за погибших маму и деда.

Но обстоятельства оказались сильнее. Едва он надел гимнастёрку, в палатку вошёл молодой симпатичный военврач, улыбнулся санинструктору и сказал:

– Вижу, практика у тебя на высоком уровне. Вот твоя сумка с медикаментами. Жди оказию в полк. До встречи, мне – в операционную.

И тут же ушёл.

Многообещающая улыбка военврача взволновала Костю, и он глухо спросил:

– Случаем, не в 117-й стрелковый?

– Именно туда. Но ждать здесь не буду. Машины с боеприпасами идут одна за одной. Проголосую.

– Тогда давайте знакомиться. Я такого же мнения. Лейтенант Константин Белухин.

– Таня Котомкина…

Костя не успел пожать руку девушке, как в перевязочную ввалились два бойца, один из которых был ранен. За ними вошла пожилая военфельдшер.

– Лейтенант, помогите уложить на кушетку этого бедолагу, – попросила она.

– Но он сам ранен… – отпарировала Таня.

Костя, не обращая внимания на слова Тани, подхватил на руки долговязого парня, из правого плеча которого хлестала кровь, видно, перебита вена, и опустил его на высокую кушетку.

– Да, ты богатырь, лейтенант! Спасибо. Свободен.

Толком не познакомившись, Костя и Татьяна тут же покинули санбат, располагавшийся на южной окраине посёлка Клинового, не подозревая, что скоро один из них снова окажется на этом месте с почерневшими от времени деревянными бараками, приспособленными под полевой госпиталь, и складом из кирпича.

– Держитесь за мной, я тут все тропинки знаю, много раз побывала за неделю боёв, – сказала Таня.

Лейтенант старался отмалчиваться всё по той же причине, не зная о том, что эта дорога потянет на целую жизнь.

– Пойдём на проселочную, лесистую дорогу, пробитую нашими снабженцами. Она против гравийной короче почти на десять километров. Та – окружная – идёт через железнодорожный узел, давно развороченный бомбёжками с воздуха.

– Держусь за вами след в след, – сухо ответил лейтенант.

Таня искоса глянула на попутчика и чему-то усмехнулась.

– А вот и попутки! – Таня подняла руку, но тяжелогружёная полуторка не остановилась, зато тормознула следующая, тоже набитая грузом.

– Никак наша Татьяна! – заорал молодой шофёр. – В полк, что ли?

– А куда ж ещё!

– Быстро в кузов, кабина завалена мешками с сухарями.

Секундное дело и молодые люди оказались в кузове. Машина натуженно двинулась.

– Устраивайтесь на ящики, – кричал водитель, высовываясь из кабины, – в них боеприпасы. Народ кусачий, но вас не тронет!

Уселись на ящики. Скорость машины была невелика, потому трясло не шибко. Пыли хватало, не продохнёшь. Лейтенант бегло осмотрел поклажу. В продолговатом ящике лежали два новеньких пулемёта ДП, попросту именуемые солдатами «дегтярями», и боекомплект к ним. Несколько винтовок с коробками патронов. Одна с оптикой, укутана. Снайперская самозарядная. К своему удовлетворению, Белухин также обнаружил катушки провода и все приспособления для проведения управляемого взрыва. Тут же лежал в коробках тол. «Для моего будущего взвода», – подумал он. Да ведь майор-особист как раз говорил о машине и грузе с оснащением для него.

«Разыщи, на ней и поедешь», – приказал майор.

Полуторка та самая. Но где же обещанные обстрелянные сержант-разведчик и ефрейтор? Не стали ждать окончания ремонта грузовика, его, лейтенанта, и отправились с оказией на передовую, пока он перевязывался?

– Всю ночь бились с движком, – прокричал словоохотливый Танин знакомец. – Отработал, завестись-завёлся, а тянуть не хочет. Коптит как смолокурня и глохнет. Пришлось новый двигатель ставить. Майор-особист трибуналом грозился.

– Сержант и ефрейтор тебя разыскали? – спросил Белухин.

– Да, крутились, но до бомбежки уехали на передовую.

«Ах, досада! И тут наперекосяк!» – подумал Костя.

Дорога кривила меж перелесками. То ныряла в узкие тенистые проходы меж сосен и берёз, то вырывалась на обширные поляны, то тянулась по косогорам, поросшим шиповником, бузиной, жимолостью. Редко стояли кряжистые дубы. На их фоне зелёная полуторка была почти не приметна. Однако именно на таком косогоре их обстрелял «фоккер». До слуха лейтенанта долетел глушимый перелесками гул канонады. Впереди шёл тяжелый бой.

– Ничо! Прорвёмся, – прокричал из распахнутой кабины шофёр. – Осталось километра три. Правда, через открытое ухабистое поле.

Высоко в небе лейтенант заметил уже ставшую знаменитой «раму» – самолёт-разведчик и наводчик. «Фокке-Вульф», по словам полковника-инструктора учебки, появлялся на решающих участках фронта для корректировки огня артиллерии, удара бомбардировщиков. Не оставлял «тройной глаз» (три члена экипажа) и мелкие объекты: движущиеся на передовую автомашины то ли с живой силой, то ли с боеприпасами, и по ним била дальнобойная артиллерия или утюжили штурмовики-истребители. Один из них и напал на полуторку. Лейтенант видел, как «фоккер» спикировал и сбросил бомбу, но промахнулся, полуторка осталась целой. Но вражеский самолёт далеко не ушёл, развернулся и снова ринулся на них в атаку. Длинная пулемётная очередь на этот раз резанула по кабине. Шофёр вскрикнул и, окровавленный, выбросился из кабины, а грузовик стал заваливаться на правый бок под крутой откос.

– Прыгаем! Смелее!

Лейтенант схватил девушку за пояс и, можно сказать, выбросил её из невысокого кузова, и сам выпрыгнул следом. Грузовик, раскидывая ящики, дважды перевалился через правый борт и уткнулся в густые заросли бузины всё тем же правым бортом.

– Таня, вы живы? Ушиблись? – спросил Белухин.

– Ушиблась, но до свадьбы заживёт, – ответила она и бросилась к шофёру.

Он дышал, но из двух ран на груди хлестала кровь. Таня вспорола ножом гимнастёрку, собираясь перевязать раны. Но от крупнокалиберного пулемёта они оказались смертельными, и через несколько секунд пульс на шее у шофёра не прощупывался.

– Отнесём тело к машине. Берём, сколько сможем, банок с патронами, вы – автоматы, я – «дегтярь» с дисками и – в полк. Там идёт бой. Вечером вернёмся, соберём все ящики, – распорядился лейтенант.

Санинструктор не возражала. Слегка прихрамывая, она помогла Косте перенести труп шофёра к машине.

На передовой стоял ад. Полк отбивал очередную танковую атаку озверевшего врага. Его бесило упорство русских, стойко оборонявших неделю стратегическое направление, где вдоль железной дороги проходило широкое гравийное шоссе. У красноармейцев катастрофически не хватало солдат и командиров, выбитых беспрерывными атаками немцев; боеприпасов, которые, казалось, постоянно подвозили на машинах и подводах ночами; орудий, разбитых бомбёжками и артиллерией противника; каши, сухарей и махорки. Но с избытком хватало ненависти и отваги, на которых держались последние силы полка.

В эту горячую минуту санинструктор и лейтенант с «дегтярём» и коробками с патронами нырнули в штабную землянку полка, скрытую в лесу. В неё упиралась извилистая, отрытая в полный профиль траншея.

Заместитель командира полка, а теперь вынужденно командир, что-то кричал в телефонную трубку и смотрел на распахнувшуюся дверь, в которую со всей силой ворвался грохот боя. Майор свирепо глянул на вошедших и властным взмахом руки показал, чтобы они немедленно захлопнули дверь. Затем прокричал в трубку, что без подкрепления не продержится, и уставился на вошедших, скорее на их груз.

– Товарищ майор, лейтенант Белухин прибыл для дальнейшего прохождение службы, вот предписание.

– Мне о тебе ночью докладывали из дивизии, но не время сейчас с тобой заниматься. Отобьём атаку, тогда. Что у вас в мешках?

– Патроны к «дегтярю», ППШа с разбитого грузовика, на котором мы сюда ехали.

– Ах, вот почему не дошла вторая машина. Патронов позарез не хватает. Где машина?

– Километрах в трёх у зарослей бузины, – отчеканила санинструктор.

– Вот что, лейтенант, бери Татьяну, две подводы в санроте и дуйте за боеприпасами. Одна нога здесь, другая там!

– Есть! – Лейтенант козырнул и тут же вместе с Татьяной вылетел в дверь, в траншею, в оглушительный грохот боя.

– Нам туда, в глубине леса санитарные палатки. Там же и тягло.

Разорвавшийся близко вражеский снаряд, обдав упругим, горячим воздухом и песчаной пылью, прибавил прыти.

Они лежали под телегой тихо, как мыши. Лейтенант пристроил оптический прицел к винтовке и в просвет между ветками наблюдал за движением врага. Этой массе войск было наплевать, что творилось рядом. Но Костя был уверен, пройдёт какое-то время, появятся солдаты из похоронной команды, что зачищала передовую от раненых, и наткнутся на заметную со стороны кучу веток. Тогда придётся принять бой и подороже продать свою жизнь. Но такой план для лейтенанта не годился. Он не собирался так быстро умирать, не для того прошёл спецподготовку на базе разведывательного управления. Обязан драться, выживать в любых условиях, оправляться и снова наносить удары по врагу. Жаль, не было карты местности. Придётся изучать нюхом. Молодость, прошедшая в таёжном поселке, советы и подсказки деда помогут ему и здесь быстро разобраться в лесной глухомани. И эта глухомань станет теперь его безотказным надежнейшим другом и помощником.

– Таня, как твоя нога? Распухла. Нам надо засветло перебраться в лес. Здесь опасно. Ты сможешь ползти?

– Попробую. Чему-то же я научилась на передовой в боях! – И она сноровисто двинулась за лейтенантом.

Через полчаса они укрылись за разлапистыми клёнами, что росли в лощине, уходящей к густому смешенному лесу.

– Будь пока здесь. Немцы сюда не сунутся. Я мотнусь за кашей, сухарями и, главное, за боеприпасами. Попробую надежно перепрятать, часть принесу сюда. Рано утром уйдём в глубь леса, найдём хорошее убежище.

– Но вы, товарищ лейтенант, собирались прорваться к своим.

– И сейчас не отказываюсь. Но не ползком же с вашей ногой по тылам врага. Подживёт – двинем. И вот ещё что. Сейчас птицы не поют, скоро осень, но кедровка криклива днём, а выпь ночью.

Лейтенант показал крик кедровки.

– Чтобы ты знала, что иду я, а не немец. Это на всякий случай. Потом научу и тебя. Сейчас перекусим кашей, сухарями, и я пойду.

– Я только сейчас поняла, что жутко проголодалась. За весь день – ни крошки во рту. – Таня натянуто улыбнулась.

– Я тоже, – улавливая настроение девушки, бодро ответил Костя, – когда почувствовал, что мы в относительной безопасности до утра.

До телеги было рукой подать. Метров пятьсот. Лейтенант стал прятать в кустах ящики с гранатами, толом, цинки с патронами, прикрывая их прелой и свежей травой. Но большую часть оружия вместе с мешками сухарей и банками с кашей перенес под клены и там тщательно укрыл от посторонних глаз, насколько позволял тусклый свет луны. Чертовски устал. Спина мокрая от пота парила, как после веника в горячей бане. Ноги тряслись и подкашивались. Он никогда не считал себя слабым физически, был натренированным, с упругими бицепсами. Постоянно качал мышцы, марш-броски с полной выкладкой в лагере давали перцу, но ноги никогда не тряслись. А тут от лихорадочно быстрой работы, в полусогнутом состоянии перетаскал и укрыл тонну груза, то большей частью неся перед собой, когда надо было продираться сквозь заросли клена, то на горбу – в открытом месте бегом. Разбередил рану, чувствовал – закровавила. И все без передыху, боялся не управиться к свету. Подумалось: «Это тебе, лейтенант, не учебка, где не было опасения неожиданной стычки с врагом, а боевая обстановка. Вот она какая, изматывающая психологической нагрузкой». Он даже ни разу не вспомнил о своих погибших родных, все мысли занимала суета с переноской военного имущества, доставшегося теперь ему с Таней. И только, когда спрятал последний ящик с патронами, шевельнулась мысль, что с таким арсеналом он жестоко отомстит за гибель родных и за поруганную землю Отечества.

Таня, нахохлившись, как раненая орлица, сидела на единственной шинели погибшего шофёра и не сомкнула глаз, баюкая ушибленную ногу, боясь за Костю и сочувствуя ему из-за своей беспомощности. Она, как и он, знала: чем меньше будет двигаться, тем быстрее спадёт опухоль и нога восстановится, тогда можно прорываться к своим.

– Ну, кажется, перенёс всё. Можешь спать. Я даже приказываю спать. Мы должны быть сильными и всегда в форме.

– Я вас не понимаю, товарищ лейтенант, зачем столько боеприпасов, вы что, собрались партизанить?

– Посмотрим. Заживёт нога, решим. По возможности, будем совершать диверсии в тылу врага, – несколько отвлеченно ответил Костя.

– Но нас только двое…

– Все погибнуть не могли. Кто-то ушёл в леса. Найдём и сколотим группу. Ничто не сближает людей так, не роднит их, как совместное дело или поставленная цель. Всё, спать, через два часа – рассвет. Завтра поговорим на эту тему. А по свету посмотришь мою рану – разбередил ящиками. Всё!

Лейтенант вплотную придвинулся к спине санинструктора и тут же уснул, подложив под ухо правую руку с часами-будильником, который Таня давно заметила. Он спал тихо. Дыхания почти не слышно. А она долго не спала. Чувствовала тепло от его крепкого мускулистого тела и думала о нечаянной, но счастливой встрече, о любви к нему.

«Нашла время, – ругнула она себя, смотря в темень и прислушиваясь к ночным шорохам. – И вообще надо выбросить из головы эти мысли. Но я так молода и не знала ни одного мужчины…»

– Товарищ Таня, нам пора. Восток синеет.

Она вздрогнула и чуть не закричала от неожиданности и страха. Он прикрыл ей ладонью рот. Она была широкая, на всё лицо, и горячая.

– Выползай из-под клена, дальше понесу на спине.

– Этого не хватало!

– Вынужденная мера. Дорога каждая минута. Ты же на себе выносила раненых с поля боя – почему я не могу?

В молочном рассвете Таня увидела на лице товарища печать заботы и беспокойства. Она едва сдержалась от похвальбы в свой адрес. За неделю упорных боёв она вынесла с поля боя, часто под огнем врага, больше двадцати бойцов, среди них одного офицера, которого ночью вместе командиром полка отвезла в дивизионный госпиталь, двух сержантов. Шестнадцать были тяжелораненые. Известно, что такой раненый тяжел как куль с песком. Он почти не управляет своим телом. Тащила их вместе с оружием. Вес же у самой вместе с амуницией всего сорок килограммов. По только что рожденному и быстро дошедшему до передовой Приказу № 281 о награждении санитаров и медсестер, ей полагалась медаль «За боевые заслуги». И по горячим следам она была представлена к награде. Об этом ей сказал политрук полка вечером перед отъездом в санбат. Таня смешалась, горячо поблагодарила капитана и совсем не по уставу проговорила: «Я старалась спасти жизни своим боевым товарищам».

«Вот за такое старание и награда! Ты у нас такая первая. Наградную утром отправил в дивизию. Жди».

Где теперь эта наградная? Разве о ней речь, хорошо, что смолчала. Сейчас о другом думать придется, как скорее встать в строй.

– Ах, какая я вам обуза!

– Ничего не поделаешь, хорошо, что у тебя ещё не ранение от пулеметов этого «фоккера». Нас двое, а двое – не один. Дух выше. В марше молчок, надо экономить силы.

– А как же рана? Надо же посмотреть и перевязать.

– Придём на новое место – тогда.

Лейтенант нагрузился под завязку. Таня на спине коленками ему в подмышки – почти бараний вес. Но на девушке висела винтовка с оптикой и рюкзак, набитый цинками, банками с кашей, сухарями в мешке. У него на груди висел «дегтярь» с полным диском, автомат ППШ, а на поясе запасные диски. Всё это тянуло на добрый центнер. Марш-броски с полной выкладкой в училище, в лагере, а теперь настоящий, боевой – младенцы против богатыря. Но он шёл твердо, размеренно экономя силы. Хотя знал, что в этот ранний час их никто не потревожит, но подстраховаться никогда не грешно. Он хорошо помнил наставление полковника. Потом эту мысль внушал Тане и не раз. А заключалась она в том, что полковник – боевой офицер царской армии, умудренный опытом и великолепно теоретически подкованный, говорил: «Никогда не ставьте врага ниже своих способностей, но будьте всегда уверены в своём моральном превосходстве, от чего ваши силы увеличатся. Врага надо понимать, знать его повадки, сильные и слабые стороны. Если не будешь знать – быстро на смерть напорешься. Ищи его слабую струну, бей по ней во всю свою силу. Он занервничает, станет ошибаться и сам подставится под удар».

Это наставление Костя запомнил основательно. Он же сейчас ничего не знал о враге, а также о местности, где находился. Могла помочь карта. Насколько мал или огромен по площади лес, в который он торопился войти; где сейчас наши части; как глубоко они с Таней оказались в тылу врага? Все эти, пока не разрешимые вопросы давали право на перестраховку. Разумную, конечно. Иначе ты – пленник страха, он вцепится в тебя клещами, и ты не активный боец, а смертник. Жизнь его сейчас ценилась куда дороже, чем, скажем, сутки назад. Его смерть повлечёт смерть его боевого, пока единственного товарища, а то и плен. Надругательство. Потому лейтенант действовал так, а не иначе.

Он вошёл в лес и стал отыскивать глубокую балку, заросшую деревьями и кустарником, куда можно было бы перенести военное имущество и оставить там санинструктора. Вместе с тем мысли его были заняты обстановкой в районе незнакомой ему железнодорожной станции, которую немцы благополучно восстановят и будут гнать через неё вагоны с техникой, продовольствием, цистерны с горючим. Думал он также о том, как создать крепость в облюбованном им местечке на случай карательной атаки фашистов. А она последует. Отсиживаться в лесу лейтенант не собирался.

Скорее бы зажила нога у Тани. Но она что-то невероятно распухла за ночь, посинела.

«Порваны сухожилия, как бы девушка не осталась хромоногой», – подумал лейтенант. Про свою рану тоже не забыл. Там слегка пощипывало. Устроятся, Таня посмотрит и перевяжет.

– Неужели я разорвала ахиллово сухожилие? – со страхом сказала Таня, сжимая перед невысокой грудью кулачки.

– Похоже, – согласился лейтенант, – к счастью, мы тут же приняли меры, туго наложили шины на стопу. Потому, товарищ Таня, два дня лежать!

– Я понимаю, это самый короткий путь не быть обузой, и подчиняюсь, – с некоторой дрожью в голосе ответила девушка.

– Вот и славно, не придётся применять командирский голос.

Таня снисходительно улыбнулась.

– Товарищ Таня, – ровным голосом сказал лейтенант, – мы – боевое подразделение, а в нём всегда должен быть командир, и приказы его должны выполняться без оговорок. Пока сумеречно от плотных облаков, я двину за боекомплектом.

– Ну а рана! Нельзя запускать, если кровоточит!

– Правильно! – и стал расстегивать гимнастерку.

Таня сноровисто сняла повязку.

– Есть покраснение, обработаем соляным раствором. Щиплет? Ничего страшного. Постарайся, Костя, на этом плече день-два ничего не носить. Быстрее заживёт.

– Есть, товарищ санинструктор. Так, я в полной боевой, – шутил он, надевая гимнастерку с помощью Тани, – осталось затянуть портупею. И я пошёл.

Костя мотался к клёнам всё утро. Перенёс только часть, но весь драгоценный тол, взрыватели, катушку провода с адской машинкой, гранаты и всю провизию спрятал в укромном месте, куда разумный человек добровольно нос совать не станет. Сухари и консервы – рядом с ними.

– Теперь пора подкрепиться всухомятку – и на поиски воды.

– Да, наши фляжки почти пустые. Кстати, в машине я видела канистру со спиртом. Он бы нам очень пригодился.

– Спирта нет, вытек. Канистру для воды принёс.

– Мы обеспечены почти, как Робинзон.

– Только условия довольно разные. Мы в тылу у лютого врага и надвигается осень с холодными ночами, а мы в летней форме.

Они дружно хрустели сухарями, жевали перловую жирную кашу. Скупо запили остатками воды.

– Ну вот. С голодным можно равняться, – сказал Костя, – теперь, товарищ Таня, дневалить, а я часок отдохну, восстановлю силы.

Он дремал, а она, прислушиваясь к шуму леса, к его сочному и приятному, даже несколько пряному запаху, неотрывно смотрела на него. Нога почти не беспокоила, но опухоль не спадала. Рано, и суток нет, как она резко подвернула ногу, сиганув с подводы под пулемётным огнем. Она думала о Косте. О том обычном во фронтовой жизни знакомстве, и вместе с тем невероятном, возможно, судьбоносном. Вторые сутки вместе, а кроме звания, имени и фамилии о нём, больше ничего не знала. Правда, Костя сказал «по секрету», что его готовили совершать диверсии в тылу врага. Потому он такой выносливый и отличный стрелок. Сбил «фоккера»! Это ж неслыханная удача! Случайностью такой выстрел быть не может. Он бил прицельно. А ДП – оружие грозное. Бил зажигательными пулями. Словно заранее готовился. Да-да, он готовился, он готов ответить ударом на удар и очень мощно! Скорее бы заживала нога, и она – его второй номер. Возьмётся изучать снайперскую винтовку, Костя научит бить в цель.

Она вздрогнула, услышав тихий мелодичный звон часов. Час пролетел, как одно мгновение. Лейтенант открыл глаза, сел.

– Как там за нашим логовом, товарищ Таня?

– Спокойно, товарищ Костя, слышны только легкий шум леса да безголосые запахи.

– Ну что ж, огляжусь и – ноги в руки. Мне кажется, мы находимся на какой-то возвышенности, уклон идёт в сторону предполагаемой станции.

– Да, по моим соображениям, железная дорога севернее нас. И не очень далеко. Я только однажды проезжала по шоссе и заметила рядом со станцией мост для машин и железнодорожный. Он тогда был цел. Там течёт небольшая речка.

– Это уже кое-что, товарищ Таня. Вот пара «лимонок» на всякий случай. Знаешь, как пользоваться?

– Знаю, – с дрожью в голосе сказала Таня. – Возвращайтесь скорее, товарищ лейтенант.

– Как только разыщу воду и налью целую канистру. Заодно подыщу запасную позицию. Глубокую разведку проведу завтра на рассвете. Ночью без компаса лучше не ходить, да по незнакомой местности. Глаза ветками выколешь.

– Я заметила, ваши часы с компасом?

– Не очень надежен, барахлит.

Он встал, подхватил «дегтярь», сунул в рюкзак два запасных диска и, низко пригибаясь от веток, шагнул в опасность.

– Удачи, Костя!

– К чёрту! – откликнулся и бесшумно исчез, стараясь не оставлять на траве следов. И в нескольких метрах от ночлега напоролся на группу своих, вместе со знакомым офицером-особистом. Никудышнов был ранен в ногу, опираясь на палку, шёл сзади двух бойцов.

– Товарищ майор, я вас знаю. Стойте! – спрятавшись за дерево, крикнул Белухин.

– Ложись, к бою! – последовала команда, и все трое упали на землю, подставляя неизвестному человеку бока.

– Не стрелять! Я лейтенант Белухин. Два дня назад я с вами разговаривал в штабе дивизии.

– Как я могу тебе поверить? Покажись!

– Уберите пистолет, тогда покажусь. Поостеречься в тылу не грех.

– Как ты разговариваешь со старшим по званию, да я тебя…

– Не вы меня, а я вас мог бы срезать одной очередью из «дегтяря». Как вы здесь оказались? Штаб находился гораздо восточнее.

– Не тебе меня допрашивать.

– Как хотите, но вы у меня под прицелом.

– Ладно, я помню твой голос. Но ты должен был драться в составе полка, а празднуешь, как видно, здесь труса.

– Он не трус, он сбил из ДП «фоккера», – неожиданно раздался голос Тани. Она стояла в нескольких метрах от лейтенанта, опираясь на винтовку. – Я вас тоже знаю, товарищ майор. Вы Никудышнов из особого отдела дивизии, допрашивали меня по поводу пулевого ранения одного бойца в спину.

Эта неприятная история с разжалованным за пьянку старшиной во время службы в роте по охране продовольственных складов врезалась в память Котомкиной надолго. Разжалованный в рядовые старшина попал в полк стрелком за месяц до появления в нём санинструктора. Таня слышала о нём нехорошие разговоры, якобы его сразу же взял на карандаш майор Никудышнов в качестве сексота, как выражались бойцы. По его доносу арестовали двух молодых бойцов за трусость. Они не нашли в себе силы и не пошли в атаку в составе роты в свой первый день на передовой. После беседы с замполитом, понюхав пороха, оба парня на завтра ходили в атаку едва ли не первые. И вот разжалованный получил пулю меж лопаток в одной из контратак. Таня его перевязывала. Он был обречён на смерть и попросил девушку сообщить в особый отдел, что его подстрелили свои же. Таня быстро не смогла выполнить просьбу умирающего – шли изнурительные оборонительные бои. Майор Никудышнов сам прибыл в полк и допрашивал Котомкину о характере ранения. Она подтвердила, что ранение пулевое. На вопрос: «Кто это мог сделать?» – санинструктор, разумеется, ответа не знала. Майор стал допрашивать бойцов взвода, в котором числился разжалованный. То, что взвод таял на глазах от натиска фашистов и контратак защитников, майора-особиста интересовало мало. Он так и уехал в дивизию ни с чем, провожаемый недобрыми взглядами бойцов.

– Это уже теплее, – сказал майор, поморщившись, поднимаясь с земли и опуская пистолет. Рядовые последовали за ним. – Как старший по званию и по должности, я обязан вас допросить: что вы тут делаете и как тут оказались?

– Мы ехали в полк на полуторке с боеприпасами. В трех километрах от траншеи нас обстрелял «фоккер». Водитель погиб. Мы все же добрались до передовой с мешками патронов, – сдержанно отвечал Белухин.

– А что за сказку рассказывает санинструктор про сбитый «фоккер»?

– Это не сказка, я его сбил, когда он второй раз атаковал нас. Мы везли на телеге боеприпасы в полк. Но полк погиб.

– Да, полк героически дрался и погиб. Вы же, я так полагаю, струсили и в полк не явились. И сейчас сочиняете небылицу про боеприпасы и телегу. Я вынужден вас арестовать за трусость.

– Но-но, товарищ майор, я бью без промаха. Как вы горазды на аресты! И снова повторяю: по приказу командира полка везли боеприпасы с разбитой машины на телеге в полк!

– Так, что же вы намерены теперь делать? – смирившись, спросил майор.

– Сначала вас накормить, а потом вместе с вами драться в тылу врага.

– Вы пойдете с нами пробиваться к своим, а там разберёмся.

– Мы не можем сейчас идти. Санинструктор сильно повредила ногу и ей ходить категорически запрещено несколько дней.

– Ерунда, приказываю сдать оружие и идти впереди нас.

– Вы ранены, и мы не сможем вынести человека по тылам врага к нашим. Мы будем драться здесь. А там будет видно. Санинструктор, перевяжите майора. Потом мы их накормим кашей с сухарями.

– Откуда они у вас?

– Всё с той же разбитой полуторки.

Майор, тяжело опираясь на суковатую палку, а за ним бойцы пошли за Таней к биваку. Раненый майор, опасливо оглядывая заросли, с трудом опустился на землю. Таня подсела к нему, распахнув санитарную сумку, сняла порванный осколком правый сапог, завернула разрезанную гачу, оголив рану на мышце. Она была не глубокая, но рваная, с запекшейся кровью. Осколка не видно.

– Рана неопасная, товарищ майор, стала подсыхать. Но где же осколок?

– Рядовой Кущин помог снять мне сапог. Осколок торчал там. Боец его ножом зацепил и выдернул. Я взял его на память. Вот он, у меня в кармане.

Майор, кривясь, достал синеватую, с тыквенное семя, пластинку.

– Вам повезло, – сказала Таня, – осколок был на излете, иначе пробил бы мышцу до кости и сидел бы там, как горячее семечко, разжигая рану. Кто перевязывал?

– Кущин.

– Парень немного перестарался, сильно перетянул сосуды… – Таня всматривалась в рану. – С одного края пошла едва заметная синева.

– Что, гангрена? – испугался майор.

– Пока нет ничего страшного, вовремя вы на нас вышли. Сейчас я обработаю рану раствором из соли, как это делала утром лейтенанту. Он снимет зачаток воспаления. Через пару дней заживёт как на собаке.

– Как выражаешься со старшим по званию?! – вспылил майор.

– Простите, товарищ майор, за такое сравнение. Но рана требует обработки, перевязки и ухода.

Таня говорила, а руки её, словно две чайки, летали над ногой офицера, обрабатывая неглубокое повреждение мышцы. Она достала из сумки склянку с раствором, смочила им кусочек хлопчатобумажной ткани, наложила на рану, забинтовала. Затем снова натянула на ногу сапог.

– Вам бы денек-два не двигаться, товарищ майор.

– Нет, мы не можем отсиживаться, как вы, пойдём на прорыв.

– Вам виднее, – сказал лейтенант, извлек из тайника по банке тушёнки, сухари и подал рядовому. – Ешьте плотно и двигайте, коль такое решение. Я иду на разведку, пока день. У меня ни карты, ни бинокля, ни компаса нормального.

– Вы держите меня под прицелом, потому вынужден отпустить, а то бы я с вами детально разобрался.

– Ну вот, вы мне снова угрожаете, а я никому – только фашистам. Завтра ударю по станции. Не попадите в облаву. Удачи, – пасмурно сказал Костя.

Конопатый, ниже среднего роста, как и майор, плотный боец Кущин неожиданно вскочил, держа банку и ложку в руках, порываясь к Белухину.

– Товарищ лейтенант, а я бы остался. Вижу, вы боевой офицер.

– Отставить, рядовой Кущин! Кто меня будет охранять, я ранен.

– Я в вашем ранении не виноват. Все беды от командиров.

– Отставить паникёрство! – резко сказал майор. – Оно трибуналом пахнет.

– А что, неправда? Мне дали команду – я в бой пошёл впереди вас и одного обера завалил. Он в вас из пистолета целился. Ещё секунда – и хана! Я вас спас, а вы мне трибуналом грозитесь. За что? За танки, которые смяли нашу роту на подходе к передовой?

– Ладно, рядовой, забудем плохое. Надо думать о будущем.

– Я бы взял тебя, но ты в команде майора, тем более раненого, – ответил Белухин, сожалея. – Не обижайся, мне пора.

Возня с майором и его бойцами отняла у Белухина драгоценный час. После сытной трапезы, дав группе несколько банок каши и сухари, лейтенант проводил майора и, зная коварство особистов, держа его под прицелом, указал примерное направление, где может быть передовая, некоторое время выжидал: не вернутся ли те назад? Затем торопливо отправился выполнять свою задачу.

Майор Семён Никудышнов после перевязки шёл ходко, опираясь на суковатую палку. Нелепая фамилия, по семейному преданию, досталась от злоязычного помещика его прадеду, и Сене она не нравилась. Напротив, он считал себя смышлёным парнем и очень любил свою персону, безгранично веря в удачу, как в неизбежный летний дождь, орошающий ниву, на которой в результате созреет хороший урожай.

В тот роковой день прорыва обороны он получил предписание явиться в штаб армии для работы в особом отделе. Но командир дивизии бросил его на передовую с ротой новобранцев для подкрепления 117-го полка.

– Поможешь отбить атаку, вернешься и отправляйся по предписанию, – приказал комдив.

Вяло ответив «есть», майор возглавил подкрепление, оставшись жутко недовольным тем, как комдив затыкает дыры высокой персоной, какой считал себя Семён. Новое назначение – это очередная удача – повышение в должности и в скором будущем в звании, а ему всего лишь неполные три десятка лет. Он всегда гордился тем, что вышел из самых батрацких низов. В отрочестве голодовал и унижал себя попрошайничеством. В стране свирепствовала Гражданская война. Парнишка подался в красноармейцы, не взяли – мал ростом, годами не вышел, сопляк, словом. Тогда ему исполнилось всего четырнадцать. Отец, вернувшийся с германской войны инвалидом, беспробудно пил и промотал своё хозяйство, оставшееся от деда. Дед был и вправду никудышный хозяин. Сеня слышал, как на хуторе его называли несусветным лодырем. Земельный клин после реформы крепостничества дед имел солидный, трудись только, зарабатывай на жизнь, собирай понемногу казну, покупай тягло – паши, сей, выходи в люди. Не вышел. Любил больно «репу» почесать на завалинке, власть материть да запивать хулу бражкой.

Семён гораздо позднее понял вину деда и отца за потерю хозяйства, а тогда не задумывался: почему одни живут справно, другие – впроголодь. Злоба на сытных да удачливых мужиков вызрела в нем с малолетства, а вместе со злобой унаследовал он от деда и отца ловко языком молоть, неуёмную зависть да праздность.

В хождениях по хуторам, голодая и попрошайничая, он наткнулся на мельницу, чудом не разграбленную ни белыми ни красными. Мельник Иван Ухватов умел ладить и со старой, и с новой властью. Средних лет ладный мужчина и крепкий хозяин нуждался в рабочих руках: он и два его сына не успевали управляться с хозяйством. Нанять некого. Одни мужики были забриты белыми, другие – красными. Старшему сыну Мите тогда стукнуло шестнадцать, Грише на год меньше. Гибкие пока что сыновья, особливо Гришаня. От тяжелой рабочей нагрузки стараются не гнуться ребята, но отец видел – прогибаются спины, но терпят, не стонут. Иван по возможности щадил их, не загонял, как лошадь иной всадник, убегая от погони. Потому мельник на просьбу оголодавшего Сеньки – подхарчиться работой, откликнулся с охотой. Стал обучать его ремеслу мельника, но скоро понял, что мальчишка делом не больно-то интересуется, все поручения выполняет спустя рукава. Огорчился, но прогонять не стал, пожалел, мол, виновата его молодость, со временем войдёт во вкус работы, и леность незаметно истает, как первый снег. Оказалось, напрасно надеялся. Целый год с понуканиями протолокся Сенька у мельника. Кое-чему научился, больно полюбились поездки на конях по разным крестьянским делам. Особенно в районное село, где жизнь кипела и куда стекались хлебные потоки сначала продразверстки, потом продналога под жестким контролем красноармейского отряда с комиссаром Дронским. Ходил тот в щеголеватой кожанке, блестящих сапогах и с маузером в деревянной коробке, внушительно висящей на хромовой портупее. Сеня ухватисто брал вожжи, кнут и сноровисто правил коренником и пристяжной лошадью, если поклажа бывала солидной. Ему нравилась власть над животными, скорая езда, то, как сыпал перцем на холки коренника звучные удары плетью. Мельник иной раз покрутит головой, мол, не в меру горячит парнишка коней, крякнет, а то и скажет:

– Щади, Сеня, конев, больше щёлкай плёткой, а не бей. Они и так несут скороходно.

Сеня унимал свою прыть неохотно, а ему хотелось озоровать, гнать сытых лошадей во всю их мощь. Однажды по осени, приехав в село Благодатское, мельник ушёл в контору, а Сеня остался сторожить бричку с мешками муки, часть предназначенной для гашения продналога, который заменил продразверстку, часть для продажи в частную пекарню. Вдруг возле его брички закрутились конные красноармейцы. Парнишка с пугливым интересом в глазах уставился на комиссара. Тот весело окликнул его:

– Никак, батрак Ухватова к нам пожаловал?

– Он самый.

– А что ж спужался?

– Я не спужался, я кожанкой да маузером залюбовался, – смело ответил Сеня.

– Нравится?

– Ещё бы!

– Я вижу, ты парнишка смышленый. Будешь нам активно помогать – и ты такой кожан оденешь.

– Я таким людям завсегда рад услужить. Только как помогать?

– Наблюдай за Ухватовым. Куда этот эксплуататор хлеб от счетной комиссии прячет? Не сбирается ли власть обмануть с продналогом? Заметишь, услышишь что-то, сообщи. Глядишь, в почете у меня будешь.

На крыльце конторы показался Иван Ухватов и красноармейцы, гикнув, отвалили.

Подошёл Иван, хмуро спросил:

– Что за интерес у комиссара к тебе?

– Спросил, кому муку мельник привёз? Продналог гасить, – ответил я.

– Молодец! Правь лошадей к амбару, – сказал мельник, усаживаясь на бричку.

С тех пор у Сени ушки на макушке. Любой разговор между сыновьями старался подслушать. Только кроме дела мельник ничего постороннего не говорил. Но однажды до ушей Сени долетело. Под вечер, уставшие от молотьбы снопов, Ухватовы собрались в амбаре, сбрасывая с плеч на штабель мешки с зерном. Сеня был послан в конюшню, задать лошадям в торбы овса.

– Утречком кум со старой заимки проездом был. Грит, недобор зерна у комиссара. Побора жди, как годом раньше. Сказал и уехал, – молвил Ухватов старший.

– А у нас амбар едва ли не под потолок зерном забит – ноне колос тяжёл, – отозвался Митя.

– Придётся в лесу излишки прятать. Оставим только норму на едока, а налог мы покрыли полностью, – решил мельник.

– Увезти и спрятать могём зараз, только глаза посторонние есть.

– Я уж не раз каялся, что взял, окаянного, на свою голову. Отправлю его в район, а сами ночью – в лес.

– Всё равно опасно, тятя. Батрак наш всюду шнырит. Увидит – ополовинился амбар, донесёт.

– Вроде не должен. Считай, от голодухи его спасли. Сыт, обут, одет, да ещё хлебом отовариваем. Где бы он столько заработал?

– Всё так, тятя, лодырь несусветный он. А у лодыря – душа продажная. Душонка Иуды, – донесся до Сени приглушенный расстоянием ехидный голос Мити, который чаще всего толкал в шею зазевавшегося, медлительного батрака.

– Ну погоди, ты у меня попляшешь, – сквозь зубы прошипел Сеня, – укушу – взвоешь!

Чтобы ускорить дело, Сеня назавтра давай отпрашиваться у мельника погостить дня три у родной тётки, которая учительствовала в Благодатском.

– Не время сейчас по гостям разъезжать, Семён, – сурово отказал хозяин.

– Пусть идет, – вступился неожиданно Митя, – с него как с козла молока.

– Батраку трудовой отпуск положен, – поддержал брата Гриша.

– Ну коль артель согласна – отпускаю. Только лошадь не дам. Гнедая вот-вот ожеребится, а лишней кобылы нет.

– Какая печаль, пятнадцать верст я к обеду покрою. А то какой мужик на телеге подберёт. Скоро ить к вам хлеб молоть потянутся, тогда вовсе не время гулять.

На том и решили. Сеня собрал в котомку перекусить да и отвалил.

На обеде жена Ивана, миловидная, скорая на руку и дела по дому, не увидев за столом парня, спросила:

– Сеня-то где, забастовку объявил?

– Как в воду глядишь – выпросился у меня к тётке на три дня погостить.

– В страдное-то время! – удивилась Матрёна. – Никак что-то вы затеяли?

– Угадала, седня ночью излишки зерна умыкнём в лес.

Матрена ахнула, хлопнула в ладоши, да умолкла, понимая, что муж решился на опасную меру неспроста.

Как стемнело, Ухватовы погрузили мешки с мукой, зерном на две брички, ушли в лес. Вернулись ушомканные трудным и опасным делом только к обеду. Сыновья взялись распрягать коней, а Иван – в дом. Глядь, а чертушка Никудышнов тут как тут. Вышел из лесу, видно, шибко торопился: пот на лице, дышит неровно, и вопросик жареный подбросил молодым Ухватовым:

– Откель славные мукомолы вернулись?

Гриша от неожиданности язык проглотил, а Митя, характером покрепче, озлился.

– Кабы тебя черт по ухабам не носил, не совал бы нос не в свои дела.

– Ты вроде на три дня у тяти отпрашивался, а прибёг раньше. Почему? – спросил Гриша.

– Тётка сама голодует, прогнала. Правда, букварь вот дала. Грит, учись, в люди выйдешь при новой власти. Я смышленый, выйду, читать уже могу. Интерес у меня к вам: куда на двух подводах бегали? След свежий от старой заимки виден.

Заледенило в груди у Мити, руки так и тянутся к Сениной харе. Кулаком бы проехаться. Сдержался.

– Через неё и ходили в заготконтору. Последние пуды в счет продналога отвезли, – торопливо сказал Иван, появляясь на крыльце дома.

– Не пойму я вас, чего бы вам перед батраком шапку ломать? Видишь, хозяин, книгу в моих руках – либо лампу давай вечером, либо днём два часа уделяй для учебы.

– Будет с тебя. Ты и без того на работе едва шевелишься, жаль выгнать тебя с хозяйства не могу, – осерчал Иван.

– Смотри, хозяин, как бы жалковать не пришлось, – скривив губы, отбил удар Никудышнов и направился в дом, где хозяйка налаживала обед, оставив Ухватовых гадать: что же будет теперь, по какой причине батрак незвано явился?

Опасение беды оправдалось через два дня. С утра сырое облако дыхнуло мелкими каплями – мукосеем. Ухватовы на двух бричках вывозили последние ячменные снопы с поля для обмолота. Только минули ворота, направляясь к клуне, за ними трое лихих кавалеристов в кубанках с красной звездой влетели во двор и – прямиком к амбару. На нём два крепких замка ворота сторожат. В лихом человеке в кожане Иван признал комиссара, с поклоном к нему отвалил от бричек. Тот, как чучело, на приветствие не ответил, приказал:

– Отпирай, хозяин, амбар! Желаю взглянуть на твои хлебные запасы.

– Пошто так, у семьи к продналогу уваженье, под самую маковку ссыпали. Вот квитанции.

– Ты квитанции мне в харю не суй, отпирай амбар. Не то я сам твои замки отстрелю из маузера.

– Счас, сердешный, ключ заел. – Комиссар с кривой улыбкой смотрел, как трясутся руки у мельника. – Ноне замки пошто-то с браком пошли.

– А раньше добрые были? Что ж ты ранешними не запасся?

– Не нашто запас содержать, а старые поистерлись.

Мельник с трудом справился с замками, искоса поглядывая то на комиссара, то на сынов, что разгружали в клуне подводы, распахнул одну створку ворот.

– Гляди-ка, правду сорока на хвосте принесла. Опустел амбар тёмной ноченькой. Только вот сорока недоглядела – куды мука с зерном перекочевали? Может, ты сам мне скажешь? Или на крайние севера пойдёшь отдыхать?

– Севера мне ни к чему. Я продналог выполнил сполна. Квитанции тебе, сердешный, показывал. Намедни несколько пудов отвез на старую заимку, рассчитался мукой с шорником за новую упряжь.

– Ага, знать сорока правду про старую заимку мне толдычила.

– Правду, коль у неё на хвосте язык Никудышнова.

– Ты мне Никудышнова не трошь, я его к себе в отряд беру. Смышленый парень. А коль на севера не хошь, то завтра же две подводы зерна отправь на заготпункт.

– Твоя воля, за тобой власть стоит. Отправлю, коль тако дело выходит, – сказал мельник дрожащим голосом, полыхая на комиссара огнём ненависти.

– Ну вот и славно! Рассчитай Никудышнова подчистую, коня ему дай в дорогу.

– Коня дам в счет заработка, – едва не с радостью ответил Иван. – Я ему, горемышному, помочь собирался, коли дело свое заведёт. Да вижу – не крестьянин он. Не любит хлеборобить, пот проливать на ниве не станет.

– Парнишка – пролетарий, служба у нас ему будет милей. Выполняй мою команду, мельник, насчет зерна и Семёна! – сказал комиссар, направляя лошадь на выход. – Нам недосуг. Парень нас догонит.

Таня смотрела на жизнь несколько упрощенно, но восторженно до наивности. Шло это с гражданки, когда она, энергичная и удачливая комсомолка, ходила в звании лучшего ворошиловского стрелка. Окончив школу с отличием, девушка собиралась поступить в мединститут, продолжить семейную профессию: мама у нее фельдшер, а папа – ветеринарный врач. Вместо вуза в первый же день войны пошла на курсы медсестер. Также на отлично освоила обязанности санинструктора и считала, что с ней ничего не случится, ибо жизнь в ней пела и бурлила и давала во всех делах фору. Были у неё поклонники и в школе – мальчишки-одногодки и постарше в обществе содействия обороне, авиации и химическому строительству, где училась стрелять, но юная комсомольская строгость не подпускала к сердцу никого, и она так и не успела ни в кого влюбиться, ни в школе, ни на курсах медсестер, а тем более на фронте.

Дома перед выпуском медсестер Таня заявила, что уходит на фронт, хотя мама выбила ей место в госпитале, который разрастался с каждой неделей войны. Городская больница и приспособленная под госпиталь поликлиника не вмещали прибывающих и прибывающих тяжело раненных бойцов и офицеров, искалеченных бомбами и снарядами, одноруких и безногих. Таня проходила там короткую практику и за ней увязался длинный, как стропила, военврач – недавний выпускник института, но, по отзывам персонала, одарённый хирург. Он рассыпал Тане комплименты, брал постоянно в свою группу для проведения операций раненым. Девушка в целом была благодарна тому опыту, который получила от долговязого хирурга, но терпеть не могла его ухаживания среди страданий, боли и крови несчастных. Она просто не допускала мысли, что может наслаждаться вниманием молодого мужчины, да и не представляла себя в роли невесты, поскольку хирург намекал на совместную жизнь. Намеки Таня восприняла как оскорбление, насмешку среди всеобщего горя. Но причиной была – нелюбовь. Он ей был безразличен, этот нескладный парень. Куда ему против тех военных красавцев, обучающих девушку стрельбе из винтовки, стремящихся ухаживать. Это веселило комсомолку строгого поведения, иногда злило, и она едко отшивала очередного ухажёра. В госпитале происходило то же самое, только обостреннее от воплей, криков, рыданий несчастных. И она, не отвечая взаимностью хирургу, по существу сбежала от него, чем немало огорчила маму. Отца в доме уже не было. Он ушёл на фронт по своей специальности в армейский ветбат, поскольку в войсках находилось много лошадей и за ними должен быть ветеринарный догляд.

– Твоё решение не обдуманное, легкомысленное, – утирая слезы, упрекала мама, – будь дома отец, он бы смог остановить тебя.

– Мама, на меня косо смотрят девчонки из наших курсов. Они знают, что ты выхлопотала мне место в госпитале, хотя всех нас готовят для фронта. Там полевые госпитали остро нуждаются в медсестрах. Я – комсомолка и не буду прятаться за твою спину. Со мной ничего плохого не случится, я – удачливая!

Мама с тоской смотрела на дочь – этот неугасимый огонь, который можно потушить только пулей или осколком. Вместе с тем только-только вставшая твердо на ноги, дочь не обладает той крепостью тела, такой, скажем, как у неё самой или у девчонок постарше. Пугала наивная вера дочери в безусловную удачу. Удачу в чём? Не быть убитой или искалеченной? Молодость об этом не заботится, оставляя старшим эти тяжёлые думы.

И Таня уехала на фронт со своей группой, вопреки протестам мамы. Она понимала, что поступила с ней жестоко. Но что сейчас не жестоко? Мама валилась с ног от усталости, выполняя свои обязанности. Часто не ночевала дома, а спала в госпитале тот час, который уходил на дорогу к своей квартире и обратно. Жестокость принесла на их землю война. Мама помнит не менее жестокие годы Гражданской войны, голод, разруху, пришедшиеся на её девичество и учебу, и думала, что никогда уж не будет сытой, тем более счастливой. Но появился папа, и никакая война и голодная юность не смогли потушить вспыхнувшие чувства у молодой парочки. Таня всё это знала и додумывала продолжение скупых рассказов мамы о своей молодости, наивно полагая, что все невзгоды остались в прошлом, ими перенасыщены родители. Детям уж ничего плохого не осталось, будущее высвечивается радужное, многокрасочное и конечно же гораздо счастливее, чем прошлое. Понятно, падений бесконечных не бывает. Надежда на светлое будущее имела огромную созидательную силу. Молодость и учёба у Тани – та веха подъёма, которая приносит только счастье. Она верила в него. Даже война, участие санинструктора в боях на передовой не смогли поколебать эту веру.

Впервые от Тани отвернулась удача, когда она ринулась вслед за атакующими бойцами и пыталась спасти тяжело раненного сержанта. Наскоро перевязав рану, девушка попыталась вытащить его с поля боя в санроту, на операционный стол. Сержант оказался грузен и неподвижен, сил у девушки хватило лишь на то, чтобы взвалить его на себя, но ползти она уже не смогла. Вдвое тяжелее, он прижал санинструктора к земле намертво. Сержант так и умер на ней. Таня лежала и безутешно плакала, пока ей не помогли выбраться из-под погибшего бойцы, ходившие в контратаку. Таня долго не могла забыть своё бессилие. Правда, это был единственный случай. Больше всего ей приходилось оказывать помощь раненым в траншее, и часто вставала на место погибшего, подставляла ящик под ноги, брала винтовку и с большой поражающей точностью била в атакующих фашистов. Это замечали солдаты, хвалили, и Таня стала подумывать: не взять ли в руки снайперскую винтовку, обучиться снайперскому делу тут же, на передовой, и бить тех, кто пришёл сюда непрошеный, заливает кровью родную землю, застилает её, как на валке леса, трупами наших бойцов. Меткую стрельбу она показывала не раз, и командир роты обещал помочь ей влиться в истребительный взвод снайперов полка. Обещание осталось невыполненным. Полк был разгромлен, отошёл неизвестно куда и как, а она оказалась здесь вдвоём с Костей.

Таня считала себя смелой, но оказалась трусихой, не находила себе места в одиночестве, дрожала как осиновый листок от необычных шорохов и звуков леса. Мысль: не случилось бы что с Костей, занозой сидела в мозгах. Она, как учила мама, пыталась думать о хорошем. Это только школьные годы, та беспечная юность, в которой ты плаваешь, как аквариумная рыбка, привлекая взгляды своим красивым разноцветным телом. У Тани было одно приталенное платье в голубую полоску, оно так шло ей, что, придя со школы домой, сбросив форму, она надевала его и бежала с подружками в кинотеатр. Однажды пришла в нём на стрельбы и получила кучу комплементов от парней, но строгий руководитель упрекнул за столь броское платье и посоветовал приходить сюда лучше в школьной форме. Таня на такое замечание обиделась, отстреляла плохо и снова получила выговор. Но воспоминания мирной жизни быстро улетучились, и она снова пыталась угадать, где сейчас Костя, что делает?

Лейтенант в эти два дня постельного режима напарницы отыскал родник, провёл глубокую разведку станции. В первый день он пришёл в сумерках уставший, но довольный. Плотно поужинал и, откинувшись навзничь, сказал:

– Нам повезло, товарищ Таня, точнее, должно повезти. Станция оказалась узловая, с севера к ней подходит ветка, по которой идут и идут эшелоны.

– Так что тут хорошего, когда немцы там накапливают боевую мощь?

– Повезло в том, что с нашей стороны, то есть с юга, имеется крутой взлобок. Этак метров на полста выше станции, примерно в пятистах метрах от платформы для разгрузки вагонов. Я просидел несколько часов, изучая, что творится на станции, и, можно сказать, насухую пристрелял несколько объектов. Завтра первая боевая операция.

– Я пойду вторым номером?

– Нет, товарищ Таня, твоя нога не окрепла, я не майор-особист и не хочу получить инвалида.

– Вот ещё, я как медик говорю, что нога вполне здорова.

– Не сомневаюсь, но она не выдержит перехода в пятнадцать километров по лесу. И возможно, быстрого отхода от станции. Будь умницей. Мы ещё не раз вместе ударим по врагу! А теперь спать.

У них не было даже плащ-палатки, чтобы укрыться и как-то защитить себя от ночных холодов. Костя снова придвинулся вплотную к спине девушки. Она была теплая, даже горячая, и мешала быстро заснуть. Тане его грудь вовсе казалась огненной и прожигала сквозь гимнастерку и сорочку. Но виной всему, конечно, была влюбленность.

– Таня, почему не спишь, о чём думаешь?

– О себе, – ответила она неправду.

– Я тоже о себе и о тебе, – правдиво ответил он.

– Почему?

– Нас могут убить. Ты же поняла, что я не собираюсь отсиживаться в этой берлоге с таким оружием, как «дегтярь», бьющим прицельно на полтора километра.

– Да, нас могут убить, но не завтра, коль ты не берешь меня с собой. Убить могут только тебя.

– Я не такой растяпа, чтобы подставиться в первой же схватке. Но всё может быть, а мы так молоды, и я уверен, ни ты, ни я не познали, что такое любовь?! Это грустно, погибнуть, не познав этой священной тайны.

Таня резко повернулась к нему лицом, и губы их соединились в горячем неумелом поцелуе.

– Прости меня, Костя, ты единственный! – шептала она, дрожа всем телом не то от жара, поднимающегося внутри, не то от холода, охватывающего девушку от пят и до самого сердца.

– Таня, и ты единственная и неповторимая… Мы будем любить и драться, драться и любить… Никакая война не может остановить нашу любовь! – говорил он тихим прерывающимся голосом от нахлынувших неведомых доселе чувств, нежных и томительных.

– Да-да!

Сила вечного закона любви толкала их к близости, как весна возвращала к жизни заснувшую в снегах природу, наполняя теплом и энергией всё живое. Так и Таня в порыве могучего чувства лихорадочно расстегнула пуговицы на его гимнастерке, а он – на её, утопая руками в упругой девственной груди…

Чуть свет лейтенант разбудил Таню:

– Переберёмся на запасную позицию. Там глуше и дальше от дорог, спокойнее.

В голосе и словах Кости было столько силы, уверенности и деловитости, что Таня едва не обиделась на его сухость, словно и не было ночной близости. Костя тут же заметил её невеселый исподлобья взгляд, нагнулся и поцеловал девушку в губы, весело добавил:

– С добрым утром! Любовь к тебе клокочет в моем сердце, как горная река. Но вставай, моя орлица! Пора в полёт.

Таня вскочила, обхватила шею Кости, повисла на нем, целуя, её сердце наполнялось счастьем. Это было счастье любви – неизъяснимое, новое и вместе с тем пугающее силой своего проявления в столь неподходящей военной обстановке.

– Так срочно, без крошки во рту?

– Разомнёмся, перекусим на новом месте. Отпразднуем нашу свадьбу!

– Но у нас нет даже по сто граммов спирта.

– Во фляжках есть вода, вот ею и обмоем нашу близость. – Костя стоял обвешенный оружием, счастливо улыбался и казался Тане несокрушимым богатырем из той сказки, в которой тот крушил врагов: налево взмахнет палицей – переулочек, а направо – целая улица.

Но минута восторга и восхищения быстро прошла, вернулось осознание суровой действительности и неизвестного будущего. Она едва не всплакнула, но взяла себя в руки и стала собираться в дорогу.

Они взяли половину продуктов, личное оружие, часть боеприпасов и, стараясь не оставлять следов, двинулись в глубь леса.

Новая позиция показалась Тане настолько глухой и однообразной по сравнению с прежней в лощине, что девушка подумала: немудрено впопыхах проскочить мимо. Правда, перед балкой лес распахнулся, поредел, образовав не широкую продолговатую полянку, но сама ложбина в этом месте сужалась, гуще заросла калиной, черемухой, бузиной. В одном месте балки, рядом с разлапистой могучей сосной, обозначились выходы сланца, поросшие густым вереском и образовавшие конфигурацию в виде грота, где вполне могли разместиться два человека.

– Вот здесь ты будешь ожидать меня после операции.

– Ты так и не скажешь, что задумал? – с волнением спросила она.

– Не переживай! Если буду бить из «дегтяря», то с большого расстояния и всегда смогу уйти в случае опасности. Враг не получит удовольствия от облавы. Уйду заранее. Клянусь тебе нашей любовью!

Они плотно позавтракали, и он ушёл с пулемётом, взяв несколько дисков, оптический прицел, жалея, что нет бинокля.

Она ждала долго. Сначала терпеливо, как человек, ждущий час отъезда. Потом ожидание превратилось в волнение и страх. За его жизнь и за свою. Больше за его. Не случится ли с ним беды, с ней – тоже! Может быть, тут припахивает эгоизмом? Но это нормально: жизнь людей всегда зависит друг от друга. У неё боязнь за любимого человека. Не по обстоятельствам первой близости, а по закону первого взгляда. Таня с восхищением смотрела на его мощную грудь атлета, когда перевязывала рану, как бы невзначай задела волевой подбородок, не знавший бритвы, всмотрелась в напряженные, суровые светлые глаза, скорее всего в них можно прочитать раздражение за нелепое ранение. Да разве ранения бывают иными, со смыслом. Его гладкий мальчишеский лоб слегка морщился, когда санинструктор накладывала бинт на правую ключицу, рана уже не гноится, затягивается. Вчера Таня вновь перевязала рану, с удовольствием налегая на его широкую грудь. Он усмехался, а ей было радостно: ухаживает за любимым человеком! Нежданно и негаданно оказалась в силках любви, о которой, что уж скрывать, мечтала, как и каждая девушка.

Таня прислушивалась к каждому шороху, стрекоту на сосне белки и ждала оповестительный крик кедровки. Эти птицы жили здесь, и она слышала, как одна из них шелушила сосновую шишку. С птицами ей веселее. Знак того, что никого нет рядом. Потом мелькнул бурундук, задержался на несколько мгновений, увидев девушку, фыркнул и по стволу сосны взлетел на несколько метров.

Беспечные звери! Они не знали, что идёт страшная война. В лесу могут начаться пожары от взрывов снарядов и бомб, и тогда огонь погонит их из дому, из обжитого места. Эта война сродни девятибалльному землетрясению, так внезапно начавшаяся и унесшая жизни сотни тысяч молодых и старых людей, военных и гражданских. Враг не разбирает, кто перед ним: бомбит и уничтожает всё живое. Свиреп, как дикарь, жесток, как людоед.

Солнце, прячась временами за огромные кучевые облака, перевалило за полдень. До девушки долетел стройный гул большой массы немецких самолётов. Они шли на восток бомбить наши позиции, города и деревни. Но уханье взрывов сюда не доносилось. Знать, фронт откатился за эти дни далеко. Это пугало Таню, и долгое ожидание любимого человека переросло в тихий ужас. Таня решила сказать Косте, чтобы он больше никогда не оставлял её одну с неизвестностью. Она не допускала мысли, что он не вернётся, но чертушка всё же нудил: куда же ты подашься, в какую сторону, если что?

Неожиданно прилетела сорока и затрещала. Таня подобралась, взяла в руки «лимонки». Она знала: сорока просто так трещать не станет. Кто-то идёт. И вот за сорочьим криком раздался почти похожий, но более резкий крик кедровки.

Костя!

Но ей приказано не бросаться ни на какой крик. Просто должна знать, что это он почти рядом, а не враг. Следом чирикнул воробей и его голос:

– Таня, это я!

От сердца сразу же отлегло. Захлестнула волна радости. Костя прислонил к стволу сосны пулемёт и долго целовал девушку в губы. Они жили в счастье любви. Таня вдруг расплакалась:

– Не оставляй меня одну.

– Ай-ай, слезы на ресницах у любимой – бриллиант потерянный мужчиной, – широко улыбаясь, сказал Костя. – Мне казалось, – ты смелая.

– Может быть и смелая, но я боюсь быть одна.

– Я за тебя жизнь отдам. Но я не могу отсиживаться. У Пушкина есть «Песнь о Георгии Черном», что убил своего отца за то, что молил сына не бунтовать против турков и пошёл по белградской дороге, «…выдать туркам ослушного сына,\ Объявить убежище сербов». Георгий дрался за свободу сербов, я дерусь за свободу нашего народа и за тебя!

– Я согласна с тобой, я ничего не боюсь, когда ты рядом, когда рядом дрались бойцы нашего полка.

– Терпи, товарищ Таня. День-два – и ты активный боец.

– Я терплю, хотя сердце заходится от жути ожидания. Рассказывай, как ты там?

Он устало улыбнулся и сурово добавил:

– Удалось сжечь бензовоз и платформу с бочками горючего. Жаль, первую успели разгрузить, а бочки увезти.

– Как это произошло? Ешь, ты голоден, и рассказывай!

– Надоело есть холодную кашу. Я набрал сухих осиновых веток. Они горят почти без дыма, сейчас разведём маленький костерок и согреем кашу. – Костя уже ломал ветки. – Ты слышала самолёты?

– Да, они прошли высоко, севернее от нас.

– Я слышал их бомбовый удар. По звуку взрывов бомб и артканонады фронт от станции в добром суточном переходе. Наши дерутся!

– Ты тоже сегодня дрался.

– Дрался, прикончил несколько фашистов из железнодорожной команды. На станции есть какая-то крупная армейская часть. Полно солдат и офицеров. Немцы не суетились, вытолкали маневровым паровозом горящие платформы со станции. Я видел, как крупнокалиберный пулемёт пристраивали на платформу, не мог удержаться и рубанул по фрицам очередью. Кажется, кого-то прошил. Заметил, как разворачивают второй пулемёт, и отошёл в глубь леса. Пулемёт ударил зло. Пули безвредно щелкали по деревьям. Завтра туда соваться не стоит, хотя отличная позиция для снайпера. А вот на лесной дороге, по которой мы ехали, устроим засаду. Надо добыть немецкую форму и теплые вещи. Вот-вот пойдут дожди. Может брызнуть даже завтра, видишь, как слабый дымок прижимает к земле. К дождю.

Таня сидела у подножия сосны на шинели, поджав ноги, и смотрела на то, как ловко орудует Костя. Он тоже поглядывал на неё и тепло улыбался, словно в домашней уютной обстановке. И она улыбалась, просто нельзя было не улыбаться от такой лесной идиллии.

Костерок быстро занялся. И действительно, горел почти без дыма, выбрасывая длинные бледные языки пламени. Приятно пахло нагретым воздухом, как из духовки с маминой стряпней. Костя вскрыл две банки с рисовой кашей, надежно пристроил к огню. Взял и подпалил зачем-то сосновую палочку, и она долго курилась в его руках, словно зажженная и тлеющая сигарета. Оба диверсанта смотрели на дымок, он успокаивал. Был мирный и такой домашний! Вскоре в банках зашкворчал жир, и повар убрал их от огня, прижигая пальцы.

– Не мешало бы добыть чайник, – сказала Таня.

– Очень правильная мысль. А пока вскипятим чай в моей фляжке, заварим травами. Видишь, сколько набрал, пока шёл.

Костя вынул из рюкзака солидный пучок переросшего и давно отцветшего майника с широким листом сердечком, остроносой малины, ажурной смородины и мяты с бледными белыми цветками в макушках. На Таню пахнул аромат сбора.

– Ты настоящий домохозяин! – невольно воскликнула она, протягивая руку к листве. – Я хочу знать подробности операции. Ты близко подошёл к станции?

– Я же говорил, там есть косогор с дубами недалеко от узла платформ. Правее и подальше клуб. Возле него крутилось много легковых машин, офицеров. Очевидно, штаб дивизии, а может, корпуса. Так вот, на прочную ветку пристроил пулемёт, долго выжидал цель. Наконец подошёл бензовоз, в который стали закачивать из бочек горючее для танков. Тут я ударил зажигательными пулями по бензовозу. Промахнуться не мог, и он превратился в факел. Прошил бочки, достал нескольких фрицев. Горючее вспыхнуло, потом ухнул взрыв. Про пулемёты уже сказал. Погони я не заметил. Они тоже не дураки. В лесу без собак искать человека – пустое занятие. Но и овчарка берёт только свежий след. Спустя три-четыре часа след теряется, а если дождичек накрапывает, вообще не возьмёт. В армейских частях собаки не водятся, знай об этом и спи спокойно.

– Молодчина!

– Я бил по гадом с твоим именем, за твою любовь и за смерть своих родных. Нас не остановить!

Вечер тихо, даже с какой-то нежностью, опустился на лес, поглотил маленькую крепость и двух влюбленных защитников Отечества. В эти минуты лес шептал им тихо сказки из детства, и мир казался вовсе не жестоким, а теплым и мягким, как материнская ладонь.

Командир пехотной дивизии генерал фон Фрайс только что сытно отобедал и теперь прошёл в свой просторный кабинет на втором этаже уцелевшего от бомбёжек железнодорожного клуба. Здесь остались почти новый диван, покрытый узорным дерматином, массивный стол с приставными легкими столиками т-образной формы и мягкие стулья. Генерал распорядился изменить конфигурацию: сдвинуть столы влево и добавить справа такие же, чтобы удобно было проводить оперативные совещания и раскладывать карты. За спиной у командира – неизменный портрет фюрера в простенке между двумя окнами, а справа почти полстены занимала карта с нанесенными стрелами боевых действий его дивизии, группы армий «Центр» и в целом Восточного фронта.

Фон Фрайс прошёл к карте, уставился на красную стрелу его дивизии, кончик которой подрос, но уперся в неодолимую оборону русских недалеко от реки Десна. Дивизия его заметно поредела после кровопролитных недельных боев, прорыва обороны противника под станцией Локоть. А успех ли это, когда в ротах осталось по полсотни и даже менее солдат, и надо ли развивать наступление. Без вливания новой крови в дивизию – не обойтись.

Генерал вздрогнул от неожиданного взрыва на станции, отчетливо донесшегося в открытую форточку, и от звучной пулемётной стрельбы. Что бы это могло быть? Он нажал на кнопку звонка, и в дверях, как оловянный солдатик, появился всегда подтянутый адъютант.

– Пауль, выясни, что за взрыв и стрельба на станции?

– Слушаюсь, господин генерал, – вытянувшись, отчеканил гауптман. И тут же вышёл.

Фрайс в задумчивости вернул свой взор к карте. В голове назойливо стучала мысль: «Иван мне знаком из моей окопной юности в Первой мировой. Мы связались с ним себе на беду».

Затрещал армейский телефон, и генерал нервно снял трубку, не ожидая ничего хорошего от предстоящего разговора с начальством. За острыми репликами в разговоре с начальником штаба армии Фрайс почти забыл о происшествии на станции, ибо оно потонуло в контратаке с правого фланга русских, которую с трудом отбивали его роты. Появившийся гауптман, напомнил:

– Господин генерал, станцию обстреляли из пулемёта. Уничтожено несколько сот литров горючего для танков, сгорел один бензовоз, пострадало до десяти солдат. Стреляли попавшие в окружение военные разгромленной дивизии.

– Их уничтожили?

– Скорее всего – да. Пулемёт врага тут же замолчал, после того как по диверсантам ударили из крупного калибра.

– Трупы нашли? – довольно равнодушно спросил генерал под впечатлением недавнего разговора с начальством.

– Нет, господин генерал.

– Надеюсь, такое безобразие больше не повторится?

– Наши разведчики отправлены в глубь леса, пока никого не обнаружили.

– Будем считать это досадной мелочью. Нам некогда заниматься окруженцами. Пусть о них болит голова у оккупационной власти и полиции.

Генерал прошёл в задумчивости по кабинету вдоль стола, устремил взгляд в окно.

– Впрочем, Пауль, я поторопился с выводами. Нам придётся выделять силы на борьбу с партизанами. Генерал Меллентин недавно высказал своё резюме: «Иван не отступает ни на шаг. Они дерутся за каждую развалину, за каждый камень». Его слова подтверждены сегодняшней диверсией. Вы свободны, Пауль.

Утром пошёл дождь.

– Что я говорил. Накидывай на себя шинельку, перекусим, и я пойду на охоту.

– Опять без меня?

– Опять и очень жаль! Возможно, придётся быстро уходить, а ты не сможешь. Потерпи ещё денек для надежности.

Мелкий дождь вскоре превратился в ливень с раскатистой, скорее всего с последней грозой и не переставал до полудня. Поиск пришлось отложить. Дорога наверняка раскисла и вряд ли по ней потащатся мотоциклисты. Плечо к гравийке вдвое больше и на поиск не хватало светового дня. С гротом из сланца, который приспособлен для укрытия и ночлега, соседствовала могучая разлапистая сосна и прикрывала бойцов от проливного дождя. Они сидели, плотно прижавшись друг к другу, укрывшись шинелью, и дремали. Через час по дну ложбины, буквально у их ног, стал набухать дождевой поток. Он тянулся на север, приминая травы, катился по неглубокому каньону, образовавшемуся от обильных весенних вод, постоянно подновляя его, и, конечно, уничтожил все следы одинокого диверсанта-мстителя, устроившего небольшой фейерверк на станции.

К полудню дождь утих, деревья обдуло сочным порывистым ветром, озаряя макушки прорывающимися сквозь рваные тучи лучами солнца. Лейтенант взбодрился, тридцать раз отжался на руках от земли, столько же раз присел, принялся метать финку в ствол дерева. Она, просвистев, всякий раз вонзалась остриём. Таня внимательно и одобрительно следила за Костей.

– Нельзя терять форму, – сказал он, приветливо улыбаясь, – ты тоже качай мышцы, любая тренировка диверсанту только на пользу. А теперь займемся обороной.

Лейтенант подхватил ящик с гранатами и принялся минировать подступы к их убежищу, буквально перед полянкой на глубину в пятьдесят метров от центра по окружности. В дело пошли «лимонки» и противотанковые гранаты, провод зелёной окраски. Одновременно лейтенант учил этой опасной науке товарища Таню.

– Ну вот, теперь можно спокойно спать ночами. Сторожа надёжные, не уснут на посту и нас предупредят. Только ты хорошо запомни каждый секрет, чтобы не напороться на взрыв.

– Здесь есть белки, они не смогут взорваться?

– Белки вряд ли. Зверьки редко спускаются на землю. А вот русак своей массой на скаку может сдернуть сторожку. Будем надеяться на лучшее. А теперь, пока светло, схожу за оставленными боеприпасами.

– Костя, милый, мне тебя жалко! Ты один за всех.

– Таня, выбрось из головы жалость. Не то сейчас время. Мне же легче, когда ты не переживаешь. Верь в мою отвагу и сама будь мужественной, это наполнит покоем твою и мою души.

– Я постараюсь, возвращайся быстрее.

Ночью лейтенант спал спокойно, надеясь на своих «сторожей». Сон был глубокий, сберегающий силы. А их надо было пополнить: почти бессонные ночи, тревога за малоподвижность группы, многоразовый перенос боеприпасов, нелепое столкновение с майором, вылазки порядком измотали. Таня несколько раз просыпалась, прислушиваясь к шуму леса, вновь засыпала с желанием на рассвете проснуться первой. Но все же Костя опередил. Поцеловал спящую подругу, она проснулась, ответила благодарной улыбкой. Влюбленные пожелали доброго утра.

– Как нога у тебя, Танюша?

– Опухоль спала. Ночью я вставала и свободно наступала. А что, возьмёшь с собой?

– Есть у меня одна задумка, немцам мозги задурить. Одновременно одеждой разжиться, чайником или котелком.

– Посвяти меня в свою задумку?

– Выйдем к просёлку, тогда.

Росистое раннее утро расплескало алые брызги зари по колонии облаков на восточном небосводе, охватывало прохладой, идти было легко, дышалось свободно и первые два километра Таня даже не ощущала тяжесть карабина, своей санитарной сумки, правда, с минимумом бинтов, ваты, йода, а также с двумя банками каши и сухарями. Сосны вперемежку с берёзой и дубами молчаливо провожали бойцов – был полный штиль. Вспорхнули горлицы с куста калины и ушли на близкую опушку, которая просматривалась сквозь негустой соснячок.

Тихо, спокойно. Воздух после вчерашнего ливня сырой, плотный, насыщенный кислородом. Звуки в лесу глохнут почти тут же, а на просёлке полетят далеко, как в трубу. Лесная дорога – она и есть труба, проторённая среди сосен, берёз, осины, ольхи, а кое-где меж кряжистых дубов. Так и кажется – богатыри русские в дозор выехали. Костю удивил небольшой табунок мандаринки, кормящийся желудями, которыми усыпана земля под разлапистыми кронами. В глаза бросился самец с ярким блестящим сине-зеленым хохолком и разноцветными, широкими изогнутыми кверху маховыми перьями. Он даже приостановился, указал Тане рукой на птиц, обошёл их, чтобы не вспугивать, не обнаруживать себя. Даже в душе похвалил: идут они бесшумно, осторожно, словно плывут по воздуху. Вот и дорога. Настоящий лесной коридор, в котором ожерельем лучей увита изумрудная даль. Лейтенант остановился, прислушался. Никого.

– Минируем дорогу в широкой прогалине, чтоб меньше подозрений у фрицев было. Переходим на ту сторону дороги, заметаем следы, устраиваемся против мины. Будем вести огонь оттуда. И уходить вглубь, в противоположную сторону от нашего бивака, если немцы вздумают устроить облаву.

Выбрали удобную позицию для обстрела довольно с близкого расстояния, в полусотне метров по ширине прогалины, которая выглядела нечесаной куделей с осокой, кочками и была сырой после ливня, куда здравый человек соваться не станет.

Ждали долго. Наконец послышался треск мотоциклов и гул грузовика.

– Мотоциклы пропускаем. Я подрываю машину, ты немедленно бей из винтовки по мотоциклистам. Веди их под прицелом сразу же. Сокрушительно ударю из «дегтяря». Если откроют сильный ответный огонь, снимаемся и уходим. Огрызнёмся выстрелами, когда лес нас прикроет. Покажем фрицам, в какую сторону драпанули. Задача понятна?

– Так точно, товарищ командир!

Внезапность всегда ошеломляет. Таня вздрогнула от прогремевшего взрыва и промедлила с выстрелом. Лейтенант прицельно ударил из пулемёта по крытому брезентом грузовику, окутанному дымом шашки и фонтаном земли и песка, затем быстро перенёс огонь по второму мотоциклу, который накренило от взрывной волны. Солдат он срезал. Таня ударила по первому мотоциклу. Попала в пулемётчика, который упал грудью на оружие.

Лейтенант видел, как мотоциклист рванул вперёд, но Танина пуля его догнала, и машина ушла в кювет. Костя вновь резанул по грузовику, откуда выскакивали уцелевшие солдаты, прячась за завалившийся грузовик и походную кухню на прицепе. Огонь пулемёта прижал их к земле. Раздалась команда открыть огонь. Но «дегтярь» бил и бил короткими очередями.

Немцы так и не смогли ответить дружным огнём, видно, немногочисленная нестроевая поварская команда не отличалась боевой подготовкой и полегла вся.

– Молодец, товарищ ворошиловский стрелок, рука не дрогнула!

– И не дрогнет впредь. Я до жути насмотрелась бедных калек мальчишек. У кого руку оторвало, у кого ногу, кому живот осколком вспороло. Один совсем мальчишка в атаке упал, я – к нему. Он сидит, сгреб в руки своё хозяйство, на лице ни кровинки, а из-под рук фонтан крови. Осколком мины обрезало хозяйство.

«Как я теперь жить буду без невесты? – кричит в истерике. – Она ждёт меня целого!»

– Как может рука дрогнуть после таких ужасов? Этот ужас они принесли на нашу землю и разлеглись на ней навечно. Мы что, всех прикончили? – всё же с нервной дрожью в голосе спросила Таня.

– Успокойся, родная. Всех, нечего им тут делать. Сама говоришь.

– Мужики-то какие здоровые, откормленные.

– Это нестроевики, повара. Видишь, кухня сзади. Подождём, не зашевелится ли кто? Можно схлопотать пулю. Держи под прицелом, я обойду каждого. – Лейтенант вытащил из кобуры пистолет, снял с предохранителя и, настороженно, окидывая взглядом лежавшие вразброс трупы, не спеша подошёл к машине. В кабине было два трупа, сильно окровавленные. Один из них унтер-офицер. «Вот его бы форму», – подумал лейтенант. Но тут же отказался, грудь была вся в крови. В кузове лежали два трупа на ящиках и мешках с провизией. В углу котелки. Раздался стон раненого, лейтенант выстрелил в поднимающуюся фигуру.

Подошла прихрамывая Таня.

– Забираем ящики с провизией, посуду – и в лес не на нашу сторону.

Лейтенант подал Тане котелки, кружки, две небольшие канистры со шнапсом и приказал уходить, сам выбросил из кузова несколько ящиков с тушёнкой, увесистый тюк с палаткой в чехле, несколько мешков с крупой, один на полцентнера взвалил на спину и быстро пошёл в лес. Мешали кочки, недавно бывшие союзниками. Но он быстро преодолел расстояние и снова вернулся за провизией. Перенёс в лес все трофеи. Отыскал в кузове брезент в рулоне, унёс его и палатку. И только тогда стал снимать форму с мотоциклистов, прорезиненные накидки. Снял пулемёты с боекомплектом. Едва углубился в лес, как услышал гул машин.

– Таня, уходим тихо. Задумка пропала. Жаль обнаруживать добытое.

– Что же ты хотел?

– Пострелять, увести облаву за собой подальше на южную сторону дороги и, сделав крюк, вернуться на базу.

– Пусть ищут там, где нас нет?

– Хотелось бы, но не вышло. Думаю, охота за нами всё равно обеспечена. Унесём подальше всё что сможем. Остальное спрячем, постепенно, если не обнаружат, заложим в тайник. Ты неси, что я тебе дал, а я постараюсь унести тушёнку и куль с крупой.

Таня, тихонько бренча котелками и канистрами, затолкала их в рюкзак. Костя помог ей надеть лямки, сам же, прикрыв травой и ветками кучу добра и немецкие пулемёты в густом сосновом подросте, упаковал груз в брезентовую накидку, взвалил на плечи и двинулся за Таней, которая шла прихрамывая.

– Таня, как нога? Рано я взял тебя в бой.

– Ничего не рано. Неделя прошла. Слышишь, гудит. Что-то тяжёлое.

– Скорее всего – две самоходки и мотоциклисты. Их расчёты в лес не попрут.

– А если машина с солдатами?

– Эти могут. Наткнутся на наш склад. Жалко. Надо было уничтожить провизию.

– Тоже жалко, вдруг не пойдут в лес. Откуда им знать, в какую сторону мы ушли. Следов явных не оставили. Ты же об этом позаботился. Провод смотал, дорогу, где мы топтались, замёл веткой.

– Для опытного глаза следы остались. Направление огня, гильзы. Потому нам надо идти проворно на юго-восток, а затем на север и выйти к своей базе.

– Получается так, как задумано?

– Не совсем, мы идём молча, не огрызаемся, не делаем загадку немцам. С таким грузом до ночи не выйдем на дорогу. Придётся оставить у приметного места и идти налегке.

– А котелки, кружки, форма?

– На это сил у нас хватит. Привал. Видишь, впереди опушка открылась, а дальше болотистая низина. Мы ходко шли два часа на юго-восток. Здесь оставим груз. Отыщем. Накидки возьму с собой, а для мешка с крупой и ящика устрою примитивный лабаз из двух жердей и вот этой могучей ветке дуба.

– Тушёнки бы не мешало попробовать, сравним с нашей кашей.

– Верно, пару банок вскроем прямо здесь. О, да там вон родник! Потому болотинка с озерушками образовалась, калужница желтоголовая по отмелям расселась, багульник, а вон у берега высохшие дудки дягеля, бодяк распушил свой белобрысый чуб, дальше вижу кровохлебка. На чай сгодится.

Притомившаяся Таня с интересом осматривала новое место. Обширное болото, а скорее озеро, четко очерчено высокими деревьями по краям его. Южная оконечность, загнутая носком в западную сторону, не просматривалась: закрывали камыши, рогоз с бархатными семенниками, торча высокими свечками, а дальше – корабельными стройными соснами.

– Не сделать ли это местечко новой базой? Вода рядом.

– Посмотрим. Давай вот налегай на тушёнку. – Константин быстро вскрыл ящик, извлек две банки. – Она хоть и вражеская, трофейная, но сытная!

Они ели тушёнку, подхватывая куски кинжалами, заедая сухарями, запивая родниковой водой, поглядывая на озерушки, по которым скользили солнечные блики. От них слепило в глазах, навевая покой, ленивую расслабленность после долгой ходьбы, а от плотного перекуса на Таню наплывало томление тела. Она прижалась к левому боку Кости и, казалось, слышала биение его горячего сердца, отсчитывала удары и уносилась мыслями под клены в ту первую ночь их близости и могла сидеть так до бесконечности. Идиллию нарушил прагматичный голос Кости:

– Пока идут армейские части, надо громить отдельные команды. Армейские части нас ловить не станут. Придут оккупационные войска, те устроят карательные облавы. Будут гонять нас, как зайцев. Да мы кое-что им устроим.

– Костя, ты что, не думаешь к своим пробиваться?

– Таня, скажу в открытую, меня учили драться в тылу врага. Я – разведчик-диверсант. Надо сколачивать группу. Но что-то в этих лесах нет окруженцев. Надо искать людей на станции и в том поселке, где стоял наш штаб дивизии. Не мешало бы добыть немецкую рацию и связаться с разведцентром.

– Оё-ё, Костя! Вот откуда у тебя и меткая стрельба, и выносливость, и в лесу не плутаешь.

Костя довольно улыбнулся.

– Оттуда, Танюша, оттуда. Нам бы парней дюжину крепких, да где их взять. У меня, кажется, созрела стратегия: главная цель – пускать под откос эшелоны врага! А самим маневрировать, не подставляться под удар, вот как сегодня.

– Вот почему ты всем запасаешься! Вот какого парня я полюбила!

– Ты жалеешь?

– Костя, не обижай меня, рядом с героем и я овечкой не буду! – Таня принялась целовать лейтенанта, он с удовольствием принимал поцелуи и отвечал своими.

К базе подошли на закате солнца, осторожно, прислушиваясь, с оружием наизготовку. Лейтенант проверил первую насторожку-гранату. На месте. Можно смело шагать в своё расположение.

– Таня, за мной след в след. Ноги поднимай высоко, не волоки по земле.

Они не спеша прошли опасную зону. Расслабились. Дома!

– Поужинаем горячей кашей. Чай сварим в трофейном котелке. – Костя быстро развёл костер из припрятанных сухих веточек осины. Огонь быстро взялся под самым котелком, который повар пристроил на деревянном тагане. К огню придвинул вскрытые банки. Вскоре вода в котелке вскипела, Костя заварил мятой, иван-чаем, собранным у родника.

– Прошу к столу, моя орлица, – широко улыбаясь, сказал Костя.

– Удачу, может, шнапсом обмоем?

– Давай, за Победу! Только такие обмывки в крайнем случае. Особого нервного стресса у нас пока не было. Мы почти не рисковали, хотя риск в борьбе всегда есть.

– Но я впервые из снайперской винтовки прикончила фашистов. Это важное для меня событие.

– Наливай! С удачей!

– За Победу!

Они выпили граммов по сто шнапса. Он им показался слабым против ста граммов фронтовых. Принялись утолять голод.

– Костя, я заметила, ты так быстро ешь, не торопись. Кто тебя гонит?

– Время, Танюша, время. Мне, точнее нам, надо очень многое совершить. Привычка тоже торопит. Пацаном, помню, поесть некогда было. Всё куда-то спешил, в учебке за столом – считанные минуты…

Неожиданно лейтенант насторожился, жестом руки приказал Тане замереть. Шли двое. Слышно, как чавкает под ногами мокрая трава. Лейтенант подхватил пулемёт, скользнул за заминированную линию. Вскоре Таня услышала окрик:

– Стой! Кто идёт! Руки вверх!

– Окруженцы.

– Какого полка?

– Новобранцы из стрелкового, номер не знаем.

– Где полк?

– От него остались рожки да ножки, – зло ответил щуплый белобрысый боец, с виду похожий на подростка, переодетого в армейскую форму, с неумело намотанными обмотками.

– Выходит, рожки это ты, а ножки – твой напарник? Смотрю, у вас и оружия нет. А документы?

– Солдатские книжки пока при нас.

– Покажите, да опустите руки, я вижу, у вас в штанах уже что-то накопилось под моим прицелом. Как вы на меня вышли?

– Случайно. Лёха, рядовой Шелестов, почуял запах тушёнки и дымок. У него нюх как у собаки, – ответил щуплый, – а мы голодные как волки зимой.

– Он не ошибся. Идите за мной, но след в след, если жить хотите.

– Что, мины? Откуда они здесь?

– Отставить разговоры, но прежде я вас обыщу. Нет ли у вас кинжалов. Ты, рядовой Шелестов, подошёл ко мне, руки назад.

Долговязый и такой же белобрысый, как первый боец, с печальными провалившимися светлыми глазами, одетый в широченные галифе и такую же просторную гимнастерку, висевшую на нем как на колу, Шелестов сам вытащил из обмоток штык и ручкой вперёд подал лейтенанту. Костя быстро обшарил бойца. Больше ничего не было, кроме ложки, спрятанной в тех же обмотках.

– Второй рядовой, ко мне.

– У меня тоже штык, возьми, лейтенант. Накорми, падаем от слабости.

– За мной!

Лейтенант не повел гостей в своё убежище, а приказал сесть на краю балки под другой сосной, а сам пошёл и принёс одну банку с кашей и немного сухарей.

Ели быстро и жадно. Для двоих – только заморить червячка.

– Стоп-стоп, с голодухи надо есть медленнее, прожевывать пищу.

Лейтенант участливо смотрел на пацанов, прикидывал их возраст.

– Через два часа дам ещё. А теперь рассказывайте, кто вы, где воевали. Книжки я вижу новенькие.

– Нигде мы не воевали, – уныло рассказывал щуплый боец Фёдор Осинин. – До передовой не доехали, попали сначала под обстрел штурмовика, но дружно дали залп из винтовок, он отстал, и вскоре попали под танки. Смяли две машины нашей роты. Хорошо лес рядом оказался, мы с Лёхой успели в нём скрыться.

– Где это было?

– А бес его знает, везли какой-то Локоть оборонять.

– Локоть – это наша станция, – подала голос Таня, прячась до времени за деревьями.

– Где же ваши винтовки?

– На кой ляд такая тяжесть, если ни патронов, ни харчей нет. Себя-то едва тащим от голодухи.

– Да как же вы посмели бросить личное оружие?

– Мы не бросили, сначала отстреливались, пока патроны были и сержант с нами живой. Лёха одного с засученными руками автоматчика завалил. Сержанта в грудь ранило, он у нас на руках умер. Тащили по лесу метров сто. Слышим, стонать перестал. Опустили на землю, а он – мертвый. Мы документы вытащили и ушли дальше, потому что в нашу сторону стреляли, видно, за нами гнались. Патронов у нас всего два подсумка было, расстреляли, потому винтовки оставили в приметном месте. Если надо, принесём.

– Очень надо. Куда шли?

– На юго-восток к своим.

– Почему не на восток?

– Немцев там больно много. На Москву гады прут, а на юге тише. Шли и на сбитый тот самый штурмовик наткнулись.

– Вот как, его сильно повредило от взрыва?

– Сильно. Пилот на ветках дерева болтается. Тухлятиной несёт.

– Вы можете место найти? Мне компас нужен. У пилота на руке наверняка был, а может, в кабине цел остался.

– Мы шибко не рассматривали, побоялись, вдруг тут немцы окажутся. Утекли сразу.

– Да, смелости у вас хоть отбавляй! – с усмешкой сказал лейтенант. – Стреляете-то хоть метко?

Парни нерешительно пожали плечами.

– Что же мне с вами делать? Обучать стрельбе – патронов мало и времени нет. Балласт. Только часовыми пока будите, а дальше – посмотрим.

– Разрешите спросить, товарищ лейтенант?

– Разрешаю.

– Вы-то сами кто будете и что на уме?

– Я, как ты заметил, лейтенант, пехота. На уме – одно, бойцы. Драться!

– Сколько же вас в отряде, коль пулемёт имеете и кашу с сухарями?

– Пока это секрет. Поживёте, покажете себя надежными бойцами, узнаете. А сейчас отыщите в балке место посуше и отдыхайте, набирайтесь сил. Ночью, возможно, в караул встанете. До ветру ходите вот по этой прогалине, след в след, иначе взорвётесь.

Бойцы испуганно переглянулись.

– Разрешите отдыхать?

– Отдыхайте, вот вам банка каши и горсть сухарей. Костёр жечь запрещаю.

Лейтенант проследил, как бойцы спустились в балку, отыскали сухое место, принялись есть.

Таня вышла из укрытия, спросила:

– Что ты о них думаешь? И как с ними поступишь?

– Не подарочек. Я допускал встречу с окруженцами, но с обстрелянными бойцами, а эти зеленые, как огурцы. Словом, пока обуза.

– Жалко мальчишек. Им всего по восемнадцать. Самая пора влюбляться, за девчонками ухлёстывать, а они чуть не погибли. Как же наши командиры такую зелень в бой на танки бросают?

– Тут ты, конечно, права. Они младше нас с тобой в совокупности на три года.

– Как это? – не поняла Таня.

– Тебе девятнадцать скоро, мне – двадцать. Попробую бойцов чему-нибудь обучить.

– Ты обещал из меня сделать снайпера.

– Мы с тобой уже прошли толковые уроки. На твоём счету подбитый мотоцикл. И два фашиста, если не считать твою стрельбу из траншеи по наступающим немцам.

– Мне бы не мешало пулемёт освоить.

– Он тяжеловат для тебя, восемь кило, автомат легче.

– Ты как великий чемпион Поддубный, постоянно с пулемётом – качаешь мышцы.

– До Ивана Поддубного мне далеко. Он с тростью пудовой постоянно ходил. Но все-таки. Садись-ка мне на руки, – Костя присел, вытянул руки, сложил ладони вместе, – прошу!

– Что это будет? – смеясь сказала Таня.

– Ты садись.

Она села, и Константин поднял девушку на уровень груди на вытянутых руках. Таня замерла, с восторгом глядя на парня, и серебристо засмеялась.

– Впечатляет?

– Ещё бы! Уронишь! – Она соскочила с рук и бросилась целовать милого. Он принял поцелуи, одернул гимнастерку и сказал:

– Так на чем мы остановились? На автомате. Он легче, к нему и дисков больше. Пулемётные диски надо экономить, особенно зажигательные патроны.

– Ты же говорил, что калибр патронов одинаков.

– Одинаков, но зажигательные только к пулемёту. Надо сходить к машине, обшарить вокруг до сантиметра. Может, где какой ящик завалился. Мы тогда хватали, что на глаза попадало. Оттуда к самолёту двинем. Компас позарез нужен, а может, в планшете пилота карта сохранилась, коль его взрывом выбросило на сосну.

– Вот с парнями и сходим.

– Я не возражаю.

– Мне очень хочется сбегать к траншее, глянуть, что там осталось. Но боюсь трупов.

– Ты же медик.

– Видеть поле боя – всегда жутко. Медик тоже сердце имеет, не каждый выдержит зрелище с обилием трупов. Сразит кого угодно.

– Похоронная команда немцев уже поработала. Стаскали в траншею и засыпали землей. Они боятся инфекции.

– Верно, каску надо на братскую могилу поместить, чтоб не бесследно исчезла братская могила.

– Так и сделаем. А теперь пошли отдыхать. Укроемся накидкой, чтоб ветки на нас не глазели. У нас же должен быть медовый месяц!

– Костя, милый, любимый! Ты такой приятный, я даже не подозревала – что это и есть высшее наслаждение – быть любимой и любить! Но я боюсь забеременеть. И прошу тебя: давай реже.

Костя расцеловал свою царицу, соглашаясь с её словами, но просьба его одернула. Ведь Таня права, беременная женщина, хоть и любимая, – это такая обуза для борьбы!

Он серьезно задумался. Они оба столь молоды и столь не искушенные в любовных делах, что выхода не видели. Единственное, воздерживаться. Ведь он на войне, а не в доме отдыха с милой во время медового месяца, откуда поедут домой к маме. Он всё прекрасно понял и сердцем, и умом, но его терпеливая душа как-то неприятно сжалась, притемнилась светлая сторона, как эта тёмная часть суток.

– Костя, не хмурься. Я все же медик и кое-что знаю об этих делах, только слушай меня – и всё будет в порядке.

– Слушаюсь, товарищ санинструктор! – как можно бодрее сказал Костя, чтобы не напугать любимую своим мрачным настроением. – Пойду гляну, как там бойцы устроились?

Бойцы, прижавшись друг к другу, мертвецки спали. Лейтенант не стал их будить, вернулся в свой грот.

– Спят, – тихо сказал Костя, – набродились, наголодались. Пока это балласт. Но посмотрим, каков у них дух!

Утро хмурилось. Вот-вот брызнет мелкий дождь. Но брызгать не стал, а рассеялся мало приятной холодной пеленой, и прорезиненные накидки, снятые с мотоциклистов, пришлись кстати. Для бойцов из брезента были выкроены подобие плащей, и они надёжно прикрывали голову и плечи. Таня с лейтенантом шли впереди, метрах в ста – Лёха, выделяясь рослой, но худой фигурой, и рядом с ним Фёдор – щуплый и прыщавый малый. Винтовка на его плече торчала на полметра выше головы и едва не волочилась по земле. Лейтенант вернул им штыки, пообещав вооружить их автоматами и обучить стрельбе.

К машине вышли быстро, не плутали. Возле полуторки гудел тягач. Замерли в густом подросте клёна и бузины.

– Стоять здесь, ни шагу! Я – на разведку.

Лейтенант выдвинулся вперёд и пересчитал солдат. Пятеро вместе с водителем тягача. Помятая полуторка стояла ровно, осталось только вытащить на дорогу и транспортировать. Через снайперский прицел Костя увидел в кузове тягача наши ящики с боеприпасами. Торчали дулами вверх три карабина фрицев.

Он быстро вернулся к группе.

– Товарищи бойцы, атакуем фрицев. Их всего пятеро. – Он передал винтовку с прицелом девушке.

– Зачем им разбитая машина?

– Это металлолом. Переплавят на заводе. Итак, Таня берёт на прицел водителя тягача, чтобы не удрал. Он как раз сидит в кабине к нам лицом. Бойцы уничтожают тех, кто справа от машины. Я снимаю остальных. Исходная позиция – тот последний клён. Таня открывает огонь первая. За мной.

Таня промахнулась. Позднее выяснилось – шофёра спасла баранка. Пуля ушла в сторону. Водитель с криком вывалился из кабины. И тут его достал второй выстрел снайпера. Лейтенант короткими очередями снял стоящих слева солдат, мешавших водителю сдать назад. Два солдата стояли справа, наблюдая за действиями шофёра тягача. Осинин и Шелестов, передергивая затворы, замешкались и открыли огонь с опозданием. Причём по одному и тому же грузному солдату. Его ранили, он взвыл от боли, бросился бежать. Второй метнулся к карабинам, которые торчали в кузове. Он уже ухватился за ствол, и тут его настигла пуля лейтенанта. Последовали новые выстрелы бойцов по убегающему фрицу. Он упал и стал отползать дальше.

– Отставить стрельбу! Догнать врага! – приказал Белухин. – Если жив, я его допрошу.

Он вскинул пулемёт на плечо и пошёл вслед за рядовыми. Те торопливо, с опаской бежали к немцу, распластанному в траве.

Он был жив, но ранен в правый бок и, слыша топот, перевернулся на спину, закрыл руками лицо.

– Он живой, товарищ лейтенант, – доложил Осинин.

Белухин подошёл, присел рядом на корточки, отдернул руки с лица немца.

– Где находятся ваши передовые войска? – спросил лейтенант по-немецки.

– Я не знаю, я не солдат фюрера, я рабочий и против войны.

– Против, а топчешь нашу землю.

– Меня заставили идти в армию, в хозроту. Мне сорок пять лет. У меня дети.

– Воюют за фюрера?

– У меня две дочери, я ранен, помогите, возьмите меня в плен.

Подошла Таня.

– Перевязать? – спросила она.

– Мы не можем брать пленных, – жестко ответил лейтенант, – уходи к машинам! – И, обращаясь к немцу, снова спросил: – Где ваши передовые войска?

– Я слышал, что наступление захлебывается. У города Ельни и реки Десна ваши яростно атакуют.

– Что же дальше предпримет фельдмаршал фон Бок?

– Я не знаю, но слышал разговоры, что войскам нужна передышка, пополнение и снова удар на Москву.

Лицо лейтенанта помрачнело. Таня ахнула.

– Санинструктор, я вам приказываю отойти к машинам. У нас времени в обрез. – Он проследил, как Таня пошла назад, и сурово произнес: – Именем народа Советского Союза, приговариваю врага, ступившего на нашу землю, к расстрелу. Приговор привести в исполнение рядовым Осинину и Шелестову.

Лейтенант повернулся и пошёл вслед за Таней, он слышал, как бойцы передернули затворы винтовок, а Осинин скомандовал: «Огонь!»

Подойдя к машинам, Белухин присел на ступеньку полуторки, дожидаясь рядовых. Те с бледными лицами явились следом. Лейтенант встал.

– Я вижу, у вас руки трясутся, словно вы кур воровали. Огневая подготовка – ни к черту. Вдвоём стреляли по одному солдату и только ранили. Это нестроевик, боевой автоматчик из вас бы сделал решето. Меткая стрельба – ваша жизнь, – сурово говорил лейтенант, вытаскивая пистолет из кобуры. – Осмотреть, есть ли кто живой?

– Никого, все мертвецы, – первым пробежавшись вокруг машин, сказал Лёха.

– Ладно, но в следующий раз оружие держи на боевом взводе. Вдруг раненый вооружен автоматом, он прошьёт тебя, как портной штанину.

– Не прошьёт, – сказал Лёха и всадил в борт кинжал. – Натренировался, пока бродили по лесу, и пацаном любил в ножички играть.

– Это уже кое-что, молодец, – похвалил лейтенант бойца. – А ты, рядовой Осинин?

– Не, я не умею.

– Учись, очень пригодится. Вам многому надо научиться. Боевая подготовка слабая, думаю, физическая – тоже. Сколько дней вас готовили к бою?

– Около месяца. Стреляли всего два раза. Не было сначала винтовок, а потом патронов, – виновато оправдывался Шелестов.

– Больше в карауле стояли, да маршировали. Правда, марш-броски были, – сказал Осинин, – я на ногу лёгок, первым всегда шёл.

– Словом, на врага бросили пушечное мясо, – тихо и зло сказал лейтенант. – У нас нет времени на подготовку, но будем учиться каждую свободную минуту, особенно качать мышцы и стрелять.

– Мы всегда готовы тренироваться!

– Ладно, товарищ Таня, в кабину, а мы пока осмотрим вокруг, где что лежит. Да придадим земле труп нашего шофёра.

– Товарищ лейтенант, что сказал немец про Ельню и Десну? – взволнованно спросила Таня.

– Впредь на операциях называйте меня командиром для маскировки. Думаю, на рубеже Ельня – река Десна войска группы армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока остановлены. Идёт перегруппировка и накапливание сил врага для нового наступления на Москву. Нам надо немедленно нанести удар по железной дороге.

– С нашими-то силами?

– Отставить пререкания, сил для диверсии у нас достаточно. Не раскисать! Просмотри документы и письма солдат, которые я нашёл у мертвецов.

– Я недостаточно знаю немецкий, чтобы читать письма.

– Ладно, разберёмся после.

На тягаче и в полуторке оказались сапёрные лопаты и могилу вырыли быстро. Неглубокую, полметра. Опустили уже взявшийся тленом труп, засыпали землей. Лёха срубил тонкую берёзку и, соорудив крест, воткнул его в могильный холмик. Лейтенант трижды салютовал из винтовки.

– Цепляйте трос за наш грузовик и поедем на тягаче к самолёту. Он упал севернее от нас.

Тягач хорошо подчинялся лейтенанту. Вскоре они выскочили на взлобок, чтобы взять правильное направление полёта фашистского стервятника и где их повозку атаковал «фоккер». Впереди виднелась траншея, а за ней кресты, кресты, кресты из берёзы. На лбу у лейтенанта высыпал холодный пот, Таня прикусила руку, чтобы не вскрикнуть. Тягач остановился.

Пораженные панорамой мертвого поля, стояли и молчали.

– Сколько накрошили фрицев! – раздался голос Фёдора, – а наших тогда сколько полегло?

– Полк оборонялся ровно неделю, дважды пополнялся людьми, – сказала Таня. – Раненых в тыл отвозили и днём и ночью на подводах и машинах. Товарищ командир, тут близко, надо бы дойти до траншеи, найти каску, братскую могилу и каской увековечить. Как хотели. Я же многих в полку знала по именам!

– Отставить, товарищ санинструктор, там могут быть немцы или полицаи-мародёры. Рисковать не имею права. Мы побываем там ранним утром. Сейчас розыск самолёта – первостепенная задача. По местам.

Приказал, а сам подумал: не слишком ли он о безопасности печётся? Как реагируют на его тон бойцы, не угнетает ли боевой дух осторожность? Сам-то он понимает – не из-за трусости. И тут же себя на место поставил: не идти на поводу у соблазна и отступать от главной цели на сегодня. Иначе анархия в голове. Другое дело непредвиденное обстоятельство, как валун на пути, который не даёт идти прямо, а с обходом. И утвердился – правильно поступает, как учил полковник.

Ехали на тягаче на пониженной скорости по пересечённой местности. Затрудняли проезд заросшие густым кустарником балки. Остановились, когда тягач упёрся в густой березняк. Высадились. Лейтенант призадумался – куда идти?

– Мы шли по березняку долго, – сказал Федя Осинин. – Сильно густой лес. Самолёт лежал возле сосны. А их отсюда не видать.

– Я думаю, товарищ лейтенант, березняк скоро кончится, если идти на север. Видите, песок попадается, а сосна песок любит, – уверенно сказал Шелестов.

– Верное наблюдение. Разгружаем машину, ящики прячем в кустах. Винтовки немцев взять, подсумки тоже. Затем держим курс строго на север. Если отыщем самолёт, вернёмся и унесём ящики с патронами на свою базу. Вперёд, не отставать.

Рядовой Шелестов оказался прав. Стали попадаться сосны, а вскоре они вытеснили берёзу, и земля была покрыта сухими шишками и чахлой травой, которой на песчаной почве не хватало влаги, сосны же пили её из глубины своими мощными корнями.

– Тут он, товарищ лейтенант, тут. Видите, вершины сосен срезаны, гарь пошла от взрыва. Трава занялась, но быстро потухла. А вот и крыло.

Рядовой Осинин бежал первый и радостно сообщал о находках.

Самолёт раскидало взрывом прилично. О поиске компаса в кабине или рации думать не приходилось. Найти бы труп!

– Кто это его грохнул?

– Наш командир Белухин, – с гордостью сказала Таня.

Бойцы в изумлении уставились на командира.

– Вот из этого пулемёта, – пояснила Таня.

– Да, кому скажи, не поверят!

– Бойцы. Вы лучше вспоминайте, где висел труп лётчика.

– Счас, мы прикинем, откуда шли, и найдём труп, – сказал рядовой Осинин. – Мы его потом заметили, сначала заглянули в кабину. Она лежала отдельно от тулова самолёта. Да вот она. А лётчик по ходу висел. Только где же он?

– Он упал на землю, видите, вороны долбят труп.

Несколько птиц, завидев людей, с криком поднялись и уселись неподалеку на сосны.

Лейтенант бросился к останкам. Компас на руке разбит в дребезги, планшет оказался цел. Костя сдернул его с трупа, раскрыл, вынул карту, развернул. Зазеленели, запестрели Белорусская ССР, Брянская, Смоленские области…

– Бойцы, снимите парашют и уходим к машинам, – приказал лейтенант, – заберём имущество, а грузовики сожжем.

Таня не подходила близко, стояла у разбитой кабины.

– Карта крупномасштабная, но это лучше, чем ничего, – сказал он Тане, которая взглядом вопрошала о находке. – Есть на ней и Локоть. И он не разъезд, а узловая станция. Я это понял в первой операции. Здесь можно хорошо поработать с эшелонами врага.

Лейтенант как-то необычно для себя тяжело вздохнул. И вроде вина навалилась за малую боеспособность группы. Для дерзкой диверсии на обеих ветках есть всё – тол, оружие, боеприпасы, а руки одни! Ну, да ничего, будет вам от нас горькая пилюля, проглотите с кровью.

До машин не дошли. Лейтенант услышал работу нескольких двигателей. Он чертыхнулся и резко взял на восток. Видимо, немцы разыскивали пропавший тягач и по следу подошли к оставленной технике.

Шли быстро, опасаясь, чем чёрт не шутит, погони. Таня не успевала. Лейтенант передал пулемёт Шелестову, а санинструктора водрузил на спину, как в первый раз, и группа пошла быстрее. До базы добрались на закате дня. Бойцы валились от усталости, видно было, что они не окрепли от голодухи, да и физическая подготовка хромала на обе ноги. Костра не разводили, поужинали трофейной тушёнкой с сухарями, запили холодным чаем, что оставался с утра в котелке.

– Таня, пока светло, давай прочитаем письма.

Санинструктор достала из сумки два конверта, один адресованный в Рейн-Вестфалию, второй – в Пруссию. Первое письмо вызвало интерес. Франц Клатихапель писал жене: «Добрый день, дорогая Марта. С прискорбием сообщаю, что наш сын Артур лежит в госпитале. Наберись мужества – ему ампутировали правую руку. Он чудом выжил, и скоро ты его встретишь в своей вилле. Эти русские дерутся как черти и на передовой, и у нас в тылу. Всюду разрастается партизанское сопротивление, и я не чувствую себя в безопасности. Они обстреливают нас, когда мы едем на станцию за продуктами или почтой, закладывают мины, на которых подорвалось много наших машин. Они наводят на нас ужас. Откровенно, я боюсь отправлять тебе это письмо…»

– У фрицев затряслись поджилки! – радостно воскликнул Фёдор.

– Послание не окончено, – сказал лейтенант, – в нём господствует страх перед русским воином. Вот бы это паническое письмецо опубликовать в наших газетах! Оно раскрывает дух оккупантов.

– Даже наша крошечная группа бьёт врага, – с гордостью сказала Таня.

Опускалась ночь. На каждого падало отдежурить по два часа. Таня должна бодрствовать первая, затем Фёдор Осинин, лейтенант взял на себя самые глухие часы, когда сон валит с ног. Утренние часы достались Лёне Шелестову. Уверенность в покое разбилась об успешные и несложные операции, на авось лейтенант больше не полагался.

Начальник Генерального штаба сухопутных войск вермахта генерал-полковник Франц Гальдер по обыкновению засиделся в своём кабинете за полночь. В свои пятьдесят семь лет он выглядел моложаво, но порой усталость от напряженности на фронте подавляла его энергию. Сейчас он размышлял о потерях, которые занес в дневник. Они неутешительные: «…за период с 22.6 по 13.8.1941 года они составили 389 924 человека, что соответствует 11,4 процента численности всей армии, действующей на Восточном фронте».

Гальдер снимает пенсне, протирает стёкла носовым платком. Нечто подобие улыбки тронуло его губы. Да, потери неутешительные. Но завтра он преподнесёт их фюреру несколько в иной форме, чем обычно. Оперативники по его заданию сравнили потери живой силы за два года Первой мировой войны и теперешней компании, начиная с первого дня вторжения в Польшу и на конец июля сорок первого. Оно не в пользу солдат Вильгельма. Фюрер будет доволен. Однако тенденция потерь в связи с упорством русских у Смоленска тяготеет к росту.

Размышления начальника штаба прервал телефонный звонок с Восточного фронта. Зазвучал нервический голос командующего группой армий «Центр» генерал-фельдмаршала фон Бока. И это не в первый раз. Прежде фон Бок докладывал, что Гудериан злится за тормоз в наступлении. То есть он пожинает плоды самостоятельного решения в броске на восток бронированного кулака. Его сильно прижгли. Теперь Гальдер слышал, фельдмаршал захлебывался слюной от негодования.

– Франц, у меня нет сил сдерживать себя от самоуправства Гудериана. Он растащил свои танки по русским ухабам, оторвался от пехоты, и русские жгут его бронированные дивизии.

– Мне не нравятся выходки танкового генерала, как и вам, дорогой Фёдор, я пытался повлиять напрямую…

– Бесполезно, Гудериан взял неподобающий тон, который я ни в коем случае не могу терпеть. Более того, он через мою голову общается с фюрером и в отрыве от моих расчётов оба решают вопросы как авантюристы. За ними стоят провалы в наступлении, чем успевают воспользоваться русские и атакуют нас даже с запада.

– Да, это неслыханная наглость. Я буду по этому поводу говорить с главкомом и фюрером. Успокойтесь, Гудериана поставим на место.

Радужное настроение у начальника штаба унесло холодным ветром с Восточного фронта, рожденного крепнущим сопротивлением Сталина и неоднократным плачем фон Бока, что с прежними силами ему нельзя будет долго обороняться. От слова «обороняться» у фюрера аллергия и патологическая ярость. А завтра ему докладывать о развитии наступления в центре. Франц опрокинул стоящего на столе оловянного солдатика, задумался, затем взял ручку и записал в дневник:

«Сведения с фронта подтверждают, что русские всюду сражаются до последнего человека. Бросается в глаза, что при захвате артиллерийских батарей и т. п. в плен сдаются немногие. Часть русских сражается, пока их не убьют, другие бегут, сбрасывают с себя форменное обмундирование и пытаются выйти из окружения под видом крестьян».

В кабинет энергично вошёл шеф имперской пропаганды Геббельс, идеолог фашизма. Его сухощавая фигура, казалось Гальдеру, значительно усохла за последний напряженный месяц войны. Геббельс вскинул правую руку в приветствии.

– Хайль Гитлер!

– Хайль, – ответил Гальдер, вставая. – Что привело, Иозеф, вас ко мне в столь поздний час?

– Меня волнует стабилизация фронта на Смоленщине. Я слышал, что у вас есть сравнение потерь в годы двух мировых войн. И коль солдаты фюрера на высоте, я заверну факты в красочную обложку и подниму боевой дух наступающих.

– Не скрою, есть.

– Так дайте мне их, и они заиграют лучами победы!

– Если вам угодно. За первые два года Первой мировой войны потери ранеными составили в восемь раз больше, чем за период с первого дня нашей кампании, то есть с 1939 года по конец июля сорок первого. Убитыми – в четыре с половиной, без вести пропавшими – в двенадцать раз больше.

– У вас, дорогой Франц, есть подробная расшифровка?

– Вот в дневнике. Я прикажу распечатать их для вас.

– Каковы потери на сегодняшний день? Они уменьшаются? – наивно задал вопрос Геббельс.

– К сожалению, вынужден огорчить: возрастают и приближаются к полумиллиону.

– Русские осатанели! Это численность армии Наполеона!

– Упорство русских, я бы сказал, фанатическое. Но не только, дорогой Иозеф, они быстро перехватывают нашу науку воевать.

– И все же мы им устраиваем горячие котлы! – Геббельс крутнулся вокруг себя и, вскидывая руку, удалился.

Назавтра, изучив карту, лейтенант Белухин сказал Тане:

– Лес наш не очень-то обширный. До Локтя по прямой десять километров. А вот родничок подальше и место там глуше. Придётся основную базу делать там. Изучим болото и посмотрим, можно ли там укрыться от карателей с собаками. Рано или поздно немцы будут нас разыскивать. Надо быстрее нанести ощутимый удар по железке. Сегодня – разведка. Пойдём налегке.

Эшелоны шли через Локоть с полутора часовым промежутком с обеих сторон при скорости тридцать километров в час. Где-то не так далеко есть разъезд. В глаза бросилось, что вагоны преимущественно наши, советские, захваченные на станциях во время первых недель внезапного вторжения. Гнали отремонтированные пульмана, неизвестно чем гружённые. Отдельно цистерны с горючим и платформы с бочками под брезентом. Мелькали танки и самоходные орудия, тяжёлая и легкая артиллерия. Все это угадывалось по конфигурации брезента, прочно увязанного за борта вагонов.

Лейтенант и санинструктор, лежа у кромки леса, рядовые в метре от них, тщательно изучали подступы к железнодорожному мосту. Обшарили через прицел поочередно каждый метр насыпи. Метров на пятьсот по обе стороны лес был вырублен, но пока не убран, примяв кустарник. Пахло увядшей листвой. По обеим сторонам моста огневые точки из мешков с песком охранных войск. Часовые парами прохаживаются по обочине насыпи на длину всей вырубки.

– Сегодня же ночью, пока не убрали деревья, не расширили лесосеку, заминирую дорогу с таким расчетом, чтобы состав от взрыва врезался в мост и разрушил его. Он не очень крепок, всего на двух быках.

– А успеешь, тол надо принести.

– Да, перестраховался, – огорчился лейтенант, – можно было всё взять с собой. Груз невелик, впредь учту.

Помолчали, пропуская глазами встречный эшелон.

– Такая мощь прет! Страшно.

– Удар сам напрашивается. Товарищ Таня, отправляйся с рядовыми на базу. Тола дашь не больше килограмма: двести семьдесят граммов перебивает рельсу, провод с адской машинкой, и отправишь рядовых ко мне. Сама остаёшься на базе.

– Милый, ты меня пугаешь!

– Товарищ Таня, это боевое задание и никаких милых тут нет. Есть командир, приказ, расчёт и чёткое его выполнение. – И добавил мягче: – Твоя нога не выдержит быстрого хода по лесу ночью, если придётся уходить от погони.

– Есть, товарищ Костя, но парни не очень выносливые. Слабаки. Им бы тренировку.

– Нет у нас времени для тренировок. Осень, фрицы усиленно стягивают силы для нового удара на Москву. Смоленск им здорово начистил хрюшку. Выбрать бы литерный с живой силой! Но разве без агентуры угадаешь? Цель – цистерны с горючим.

– Ты будешь бить зажигательными?

– Посмотрим, если удастся свалить эшелон, в суматохе мой пулемёт не услышат.

– Значит, будешь бить, – обречённо сказала девушка.

– Товарищ Таня, отставить разговорчики и все сомнения, выполнять приказание. Бери бойцов и – марш! Бойцам я приказал выполнять все твои распоряжения. – Он поцеловал подругу и отвернулся к железке: – Я на тебя надеюсь, как на себя.

– Не подведу, – тихо ответила Таня и перебежала к бойцам. Через минуту они скрылись в лесу и ходко пошли на базу.

Генерал фон Фрайс собирался отойти ко сну. Надо экономить силы, скоро наступят бессонные ночи. Смоленское сражение сильно измотало его морально и физически. Русским удалось наладить оборону, более того, противник постоянно контратакует боевые порядки армии и его дивизии, которые несут ощутимые потери. Ощутимые, мягко сказано. Дивизия была дважды обескровлена, дважды значительно пополнялась живой силой. Солдат фюрера выбивали из траншей и даже гнали вспять. Командующий генерал-фельдмаршал фон Бок, как и фюрер, не хотел слышать о безумном упорстве русских и приказывал: только вперёд!

Старый приятель танковый генерал жаловался, что танки его дивизии горят как свечки от адского огня – бутылок с зажигательной смесью. Такого бешеного сопротивления он не встречал в Польше. И оно будет нарастать! Неутешительный вывод. Секретная директива Генштаба предписывала накапливать силы для решительного броска на Москву. В достатке должно быть горючего для панцер дивизий и для другой техники, вооружения, снарядов и патронов, продовольствия и прочее, прочее… Особое внимание следует обратить на безопасность железнодорожных перевозок, ибо есть случаи подрыва железнодорожных полотен, уничтожение горючего…

«К счастью, это происходит в глубоком тылу, не на моей территории. Та незначительная потеря горючего квалифицирована как внутренняя авария железнодорожников. Виновные наказаны…»

Его размышления прервал вспыхнувший багряный отблеск в зашторенном окне. Через несколько секунд отблеск превратился в зарево, прилетели ухающие взрывы. Генерал вскочил с постели. Что это могло означать?

Стук в двери – и на пороге его адъютант.

– Господин генерал, на железной дороге произошла крупная авария.

– Не дурите мне голову, гауптманн, немедленно ко мне коменданта станции и всех, кто отвечает за безопасность моих войск. Я буду ждать разъяснений в кабинете начальника штаба.

Адъютант вышёл, а командир дивизии самостоятельно надел мундир, сапоги и торопливо спустился на первый этаж, где его встретили взволнованные начальники штаба и оперативного отдела.

– Что происходит на железной дороге? Очередной взрыв?

– Выясняем, господин генерал, но думаю, не просто взрыв, а гораздо хуже, судя по грохоту и разрастающемуся пожару. – Начальник штаба показал на багровое зарево в окне.

– Если это так, немедленно бросьте вспомогательные силы на уничтожение диверсантов. А вот и комендант! – Генерал повернулся к вошедшему офицеру: – Вы слышали, что я сказал?

– Никак нет, господин генерал.

– В таком случае, я слушаю, что же случилось на вверенной вам железной дороге?

– По неточным сведениям, крушение эшелона с горючесмазочными материалами.

– Так уточните!

– Разрешите доложить, господин генерал? – раздался за спиной коменданта голос адъютанта. Генерал в знак согласия махнул рукой. – Русские диверсанты взорвали мину большой мощности на полотне и пустили эшелон с горючим под откос. Они били по бочкам зажигательными пулями, отчего взорвались не только бочки, но и несколько цистерн. Эшелон гибнет в огне.

– Я даю сутки коменданту, чтобы он нашёл и уничтожил диверсантов, если дорога жизнь!

– Но у меня нет автоматчиков. Мои подчинённые хорошие железнодорожники, но плохие солдаты…

– У фюрера нет плохих солдат. Вы пока не получите ни одного человека из дивизии. Поднимите на ноги всех полицейских, взвод охраны мостов и ведите их на уничтожение партизан.

– У нас нет собак, господин генерал, но они есть у спецподразделения, охраняющего пленных.

– Так возьмите, начальник штаба выдаст вам предписание, – раздраженно бросил генерал, удаляясь в свой кабинет.

– Есть! – вытянулся железнодорожник, пробормотав упавшим голосом: – На это уйдёт много времени, след диверсантов остынет…

На рассвете хмурые тучи закрыли небосвод. В лесу сумрачно, зябко. С севера тянул легкий ветерок, негромко шептался с вершинами деревьев, а здесь, в лощине, было тихо. Лейтенант позвал к себе рядовых и сказал:

– Смотрите, как надо разводить костёр, чтобы он не дымил. Берём осиновый или тополёвый сушняк, набираем пучок тонких прутиков, поджигаем. Сушняк кладём ни как попало, а вдоль друг друга. Такой костер горит жарко, долго и бездымно. Наблюдаем, куда несёт лёгкий дымок? Вот он стелется. Значит, будет дождь. Быстро разогреваем кашу с тушёнкой, кипятим чай, заправляемся – и в поход. Грузу у нас много.

– Ловко у вас получается, товарищ лейтенант.

– Такая ловкость на войне продляет жизнь, рядовой Фёдор, и даёт возможность начистить фрицам хрюшку.

– Я только научился метать штык, – мрачно сказал Шелестов.

– Это уже хорошо, меткий бросок штыка может уничтожить врага, товарищ Лёня. Цинки складываете в мешки, гранаты тоже, делаете лямки из брезента и уходите с санинструктором на новую базу.

– А вы, товарищ лейтенант? – робко спросила Таня.

– Я тут немного с оркестром поработаю и вас догоню.

Они дважды ходили к роднику, перенесли всё, что было спрятано у сланцевого грота. Почти беспрерывно шёл мелкий осенний дождь-мукосей, намочили ноги от отсыревшей травы. Вырезанные из брезента накидки хорошо защищали туловище. Лейтенант по ходу объяснял бойцам, как надо передвигаться по лесу, чтобы не быть схваченным притаившимся за деревом врагом. Вечерело. Немцы не появлялись. Лейтенант решил заночевать на прежнем месте, пояснив, что собрать большую облаву с проводниками не так-то просто. Требуется время. Возможно, она сейчас идёт западнее от места крушения, куда ринулась поначалу группа, оставляя сломанные ветки, взрыхленную лесную постель, но затем резко взяли на восток, идя след в след до знакомой лощины под тусклым светом луны.

Ночь прошла спокойно, но все четверо караулили тишину. Лейтенант поднял группу до рассвета. Утро по-прежнему хмурилось, собираясь брызнуть холодными слезами. Завтракали, не разводя костра.

– Делаем бросок к станции. Есть кое-какие соображения. Рядовые Осинин и Шелестов выдвигаются в дозор. Идти осторожно, прислушиваясь к лесу.

– Товарищ лейтенант, поделились бы? – сказала санинструктор, когда бойцы с автоматами скрылись за кустарниками лощины.

– Заметил я, что немцы используют захваченные наши пассажирские вагоны. Уж не маскировка ли для перевозки живой силы? Вот я и хочу понаблюдать. А горят они неплохо!

– Скорее всего, для перевозки раненых, а по международному праву санитарные поезда трогать нельзя.

– Я добирался до штаба дивизии на попутке. Своими глазами видел, как фашисты разбомбили идущие в тыл санитарные машины с огромными красными крестами на брезенте. Я фашистскую злобу никогда не забуду. Жаль, не было у меня тогда в руках «дегтяря»!

– Но мы же не фашисты!

– Ты думаешь, твоя санрота благополучно ушла от прорвавшихся озверелых нацистов? Раненых расстреляли вместе с медиками, если те вовремя не снялись и не ушли. По всей вероятности, прорыв был стремительный на одном фланге. На другом наши держались до последнего…

– Костя, умоляю, не рви моё сердце!

– Я умолкаю…

Лейтенант насторожился, да, бегут назад выдвинутые вперёд его бойцы.

– Товарищ лейтенант, немцы!

– Они вас видели?

– Нет, обошлось. Лёха учуял чужой запах, дым сигарет. Мы остановились, прислушались. Так и есть – идут развернутой цепью прямо на нас.

– Уходим назад! Обходите правее старую базу. За сосной затаитесь до моего прихода, – на ходу отдавал распоряжения лейтенант.

– А ты? – не спросила, а с трудом выдохнула Таня, проглатывая твердый ком, появившийся в горле.

– Мне надо знать, сколько их? Выполнять приказание! Открывать огонь только в крайнем случае.

Внезапный беспощадный страх за любимого человека сковал Таню. Под сердцем кололо, хотя она никогда не жаловалась на здоровье. А теперь вдруг не могла идти. Ноги сделались ватными, и она с трудом переставляла их.

– Таня, со мной ничего не случится. Я приведу их на наше минное поле. Ты знаешь, где лежит адская машинка, будь готова взорвать тол.

Ноги Тане не подчинялись.

– Таня, мы теряем драгоценное время и можем все погибнуть. Будь мужественной. Бойцы, подхватили санинструктора и – вперёд!

Он снял с плеча Тани снайперскую винтовку, хорошо пристрелянную и надежную в бою.

– Всё-всё, я оправилась, могу драпать сама.

– Не драпать, а маневрировать! Быстро вперёд!

Таня нашла в себе силы и вместе с бойцами скрылась в густолесье.

Лейтенант забросил винтовку за спину и с пулемётом наперевес отошёл правее, где редко стояли могучие сосны и почти не было подроста. Оставляя следы, отошёл в глубину, уверенный, что немцы обязательно пойдут по пятам, и он увидит большую часть вражеской цепи, примерно определит, сколько же карателей. Можно ли дать бой?

Белухин увидел немцев, они шли молча с автоматами и винтовками наперевес, в касках, на поясах гранаты с длинными ручками. Шли прямо на него. Взвод, не больше. А левее от него, опережая цепь, двигался офицер с двумя автоматчиками, как кавалерист на прогулке в парке, размахивая стеком. Дальше он никого не видел. Мешали деревья. Костя проворно отступал, оставляя сломанные ветки. Его план был прост, привести облаву на заминированную полосу, показаться на секунду на полянке перед лощиной, нырнуть в заросли и, выждав, когда немцы, увидев его, бросятся в погоню, рвануть тол адской машинкой. И пойдёт от взрывной волны «музыка» по всей цепи. Тут он ударит из пулемёта. Его поддержат огнем бойцы из автоматов.

Получалось вроде, как задумал. Вот уже близка его «музыкальная» цепь. Немцы упорно идут за ним, сообщая офицеру, что след не потерян. Офицер далеко выдвинулся вперёд, дал команду одного-двух партизан взять живыми.

Но задумка едва не сорвалась. Таня не могла сидеть сложа руки и ждать, в то время когда её любимый играет со смертью.

– Я проверю, цел ли провод адской машинки, – сказала она бойцам, – и тут же вернусь.

– Лейтенант не велел высовываться и приказал ждать его здесь.

– Я отвечаю за исправность адской машинки. Если есть порыв провода, она не сработает.

Таня достала из санитарной сумки «лимонку», зажала гранату в правую руку и скрылась в кустах. Рядовые недоуменно переглянулись. Таня знала, что провод цел. Она даже не осмотрела его. Сначала некоторое время высматривала в прогалках между деревьев своего любимого лейтенанта. Решилась идти дальше. Пересекла полянку, за которой находилась «музыкальная» цепь, как шутя, говорил Костя, прошла немного. И столкнулась нос к носу с офицером. Немец выбросил руку с пистолетом навстречу. Девушка инстинктивно вскинула руку с зажатой «лимонкой».

Таня за себя не испугалась. Она знала, что Костя цел и невредим и где-то неподалеку, коль фашисты здесь, а стрельбу не открывают.

– Как неожидан встреч, фрау! – произнес офицер натянуто.

Тане показалось, что он испуганно улыбался.

– Фрау партизанен? И я думать – да!

– Окруженка, заблудилась в лесу.

– Как плёхо врать, – сказал офицер, скосив взгляд на зажатую в руке гранату.

Таня видела, что два автоматчика, повинуясь жесту офицера, остановились слева и справа от него.

– Вы сносно говорите по-русски.

– Я полиглот. Покорил Франция, учил язык. Покорил Польша – тоже шпрехаю польский. Теперь покоряю русских.

– Русских вы не покорите, и язык изучить хорошо не успеете. Мы вам не дадим.

– Мы почти под Москва, как же вам не дать?

– Один великий полководец вошёл в Москву, но скоро бежал из неё и бесславно кончил.

– Наполеон стратег дрянь, фюрер – велик! Вы скоро умрете, если не рассказать нам о своей тайне. Сказать не хотеть жить?

– Жить хотят все, и я тоже – только не в неволе.

Таня боковым зрением увидела, как Костя промелькнул меж деревьями, выбирая место для точного выстрела. Она находилась в состоянии аффекта от неожиданной роковой встречи с фашистами и оттого ничего не боялась. Но понимала: ей надо было немного поморочить голову офицеру.

– Удивляюсь, почему русский спешить умирать?

– Мы не спешим, это вы нас торопите.

– Вам можно жить, если сказать, кто вы, кто с вами связан?

– Я – подрывник, разве вы не видите, в моей руке – граната. Стоит сделать вам выстрел, и я взорву вас вместе с собой. Но перед смертью открою военную тайну.

Фашист побледнел.

– Какую?

– Вы напали на нас летом, но вас разобьют зимой!

– Ха-ха! Хотеть держать пари. Я даю возможность вам уйти вон за те куст, и вы не взрывать гранату.

– Поздно. – Таня бросилась на землю, и тут раздался Костин выстрел. Пуля попала офицеру в лоб. Второй выстрел настиг автоматчика, что стоял справа от офицера и держал под прицелом Таню. Третий немец резко развернулся, успел дать очередь в сторону лежащей Тани. Пули вошли в землю рядом. Второю очередь он сделать не успел. Новый снайперский выстрел свалил его с ног.

Таня вскочила, бросилась бежать в заросли. По ней ударили подоспевшие автоматчики. Но Таня успела сбежать в ложбину, и пули прошли веером высоко над головой. Она присела под сосной, где находилась адская машинка, и ждала ответный огонь Костиного «дегтяря». Но он молчал. Таня догадалась, что Костя ждёт появления карателей в заминированной зоне и тогда ударит, а она обязана рвануть тол адской машинкой. Девушка не видела врага, ждала. Наконец раздалась Костина короткая пулемётная очередь – пора! Таня крутанула ручку. Раздался взрыв, за ним от взрывной волны сработали Костины насторожки. Заговорили друг за другом все пятнадцать гранат под ногами фашистов, создавая ошеломляющий эффект, сотрясая воздух и поднимая фонтаны земли и листвы, словно прицельно били пушки-сорокопятки. Как бы внутри этих взрывов раздались вопли пораженных солдат. Это был целый хор, перекрывающий грохот взрывов, леденя кровь у защитников своей земли. В гущу этого рева карателей вновь ударил с фланга пулемёт лейтенанта. Он бил короткими очередями, прицельно по мелькавшим меж деревьями убегающим фигурам. В поддержку, словно спохватившись, рядом с Таней затрещали два автомата бойцов, уплотняя огонь. Скорее всего, не принося немцам вреда. Санинструктор некоторое время лежала замерев, держа холодный рычаг машинки, затем, очнувшись от близкого говора автоматов, принялась торопливо сматывать на катушку провод.

– Таня, уходим! – подхлестнул её голос Константина. – Иди сюда. Быстро. Оставшиеся фрицы могут вернуться и атаковать.

Костя был где-то справа от неё. Там, где она последний раз видела его с винтовкой в руках и висящим на груди пулемётом. Таня, прихрамывая от ушиба ноги при падении, пустилась к лейтенанту. Туда же с автоматами бежали Фёдор и Лёня.

– Мы к вам на помощь, – закричал Осинин, – где немцы?

– Отошли, – ответил лейтенант, – уходим и мы. Что с ногой, Таня?

– Пустяк. Ушибла при падении.

– Товарищ Таня, вы снова нарушили мой приказ. Хорошо, что всё обошлось, – строго выговаривал Константин.

– Товарищ Костя, вы же знаете причину.

– Это не оправдание. Я буду вынужден больше не брать вас на операции.

– Это будет жестоко с вашей стороны.

– Зато справедливо. Законы военного времени диктуют суровую ответственность за невыполнение приказа – трибунал.

Ему бросилось в глаза, что Таня смотрит не униженно, как бы замаливая вину, а даже несколько дерзко. Не за себя боялась, за него. Не приди он на выручку, взорвала бы себя и фашиста, не далась бы надругаться. Костя же не знал, что офицер сам перетрусил и предлагал Тане уйти в кусты, не взрывать гранату. Это она потом ему рассказала, что была уверена – его точные выстрелы спасут. Не будь Кости с винтовкой, пришлось бы отступать задом в кусты. На удачу. Десять спасительных метров. На таком расстоянии стрелять фашист не решился бы, взрыв доставал и его. Если бы он решился на выстрел, окажись она у самой кромки кустов, то все равно бы метнула гранату врагам под ноги.

Такой расклад не устраивал Костю: невыполнение приказа и – смерть по глупости. И кого! Любимого человека. Таня видела, как горели праведным гневом его глаза. Осознав легкомысленность своего поступка, подставив под удар свою жизнь, провал операции, она ужаснулась от последствий и поклялась больше не нарушать приказы.

Не будь рядом рядовых бойцов, лейтенант Белухин вряд ли бы так разговаривал с любимой девушкой. Скорее всего, он бы бросился её целовать от счастья, что остались живы, целы и невредимы, что продолжат борьбу и будут дальше любить друг друга. Да, Костя страшно перепугался за жизнь подруги, боялся, что дрогнет рука. Но рука не дрогнула, и теперь, сколько есть сил, они уходили от опасного места, слыша редкую трескотню автоматов в стороне. Группа шла бесшумно, стараясь не оставлять следов, и мелкий дождь, как бы в их спасение, заметал поступь во мшистой постели родного леса.

Дождь прекратился, когда группа подошла к роднику. Более быстрый марш сдерживали рядовые бойцы. Груз явно не был им по силам, они задыхались от слабости, пот градом катил по их лицам, в лесу держалась назойливая мошка, она лезла в глаза, слепила, надо было постоянно отмахиваться, по лошадиному фыркать, сдувая её из-под носа, что слабо помогало. Лейтенант был неумолим, гнал и гнал группу вперёд, лишь дважды дал передохнуть по десять минут. Наконец, окончательно запалившись, все припали к студеной воде родника.

В кристально чистой воде был виден ключ. Он вырывался из гранитного плена и там, внизу, бурлил, а поднимаясь к поверхности, успокаивался, устремляясь на волю по узкому руслу, одетому в пышное, но уже тронутое осенью разнотравье. Свежие родниковые запахи быстро сняли усталость.

– У нас под Калугой много таких родников. Некоторые серебряные и до того вкусны, что с трудом оторвёшься, – сказал отдуваясь словоохотливый Фёдор, – этот тоже такой, серебряный.

– Всё может быть, – ответил лейтенант, вставая, – вот здесь и будем строить базу с землянками.

– Я по плотницким делам мастер, – сказал Шелестов, – с отцом себе дом срубили из кругляка и контору колхозную на берегу Угры. Только у нас инструмента никакого, кроме лопат.

– Придётся добывать, впереди холода, – сказал Костя. – Сейчас поужинаем и облюбуем место для землянок. Рядовым развести костёр, как учил, приготовить ужин: банка каши на двоих и одна банка тушёнки.

– Товарищ лейтенант, вы думаете, немцы сюда не сунутся?

– Сунутся со временем. Но сегодня исключаю. Разве мы напрасно оставили многочисленные следы на дороге в западном направлении. Вот туда и пойдут остатки карателей. Но их немного, а ночью они пугливы. Мы же шли на юго-восток.

Лейтенант достал из рюкзака планшетку летчика, развернул на коленях карту. Всмотрелся. Таня рядом.

– До станции все двадцать километров, до посёлка Клинового пятнадцать по прямой. На пути есть болото. Если оно не проходимое – кругаля придётся давать прилично. А нам в поселок наведаться ой как надо! Топоры, пилу, одежду, постель – придётся там добывать. А дальше нужно изучить расположение врага и совершить диверсию. Как, товарищ Таня, план мой годится?

– Мы за вами, товарищ Костя, как нитка за иголкой!

– Хотел бы я знать, топкое ли наше болото? Камыши закрывают обзор и открытой воды почти не видно.

– Это важно?

– Очень. Вдруг придётся отбиваться и уходить в глубь болота. А там топь. Вот на эту топь нам бы не мешало в будущем плоты бросить.

– Как же мы всё успеем сделать? – усомнилась Таня. – Поселок Клиновой пока трогать не советую.

– Ни дня покоя захватчикам, товарищ Таня! Завтра – разведка посёлка.

Родник находился на самой высшей точке опушки леса с западной стороны. Группа пришла с северной стороны, уклоняясь на юго-восток. Так же шли сюда впервые лейтенант и Таня. Если всё же каратели выйдут к их лагерю, то именно с севера, где болото тянулось на восток, искривляясь потом на юг. Потому лейтенант сразу прикинул, где можно протянуть «музыкальную» линию. Гранат было достаточно, тол же только для запалки. Его следует беречь для подрыва эшелонов на обеих ветках станции. Северная, не изученная ветка для группы более безопасна, поскольку выходить к ней придётся, огибая станцию либо с запада, либо с востока. Уходить же придется подальше на север, оставляя следы, чтобы пустить облаву в ином направлении. И лишь повернув в свою сторону, надо идти как по воздуху, без следов. Лейтенант прикидывал, взвешивал все за и против, но это было делом будущего, а сейчас он и рядовой Шелестов осторожно подходили к посёлку Клиновому.

Санинструктор и рядовой Фёдор Осинин остались на базе копать ложе для землянки. Перед уходом возник короткий спор. Почему идёт Лёха, а не он, Фёдор, более вёрткий и менее приметный. И конечно, возражение санинструктора, поскольку она хорошо освоила снайперскую винтовку.

– Разведка дело мужское, – остановил пререкания лейтенант, – Шелестов хорошо владеет холодным оружием. Поражает цель за пятнадцать метров. Учитесь!

Замолчали с недовольными гримасами. К тому же Таня расположение посёлка не знала. Бывала в нем только на южной окраине, в санбате.

– Костя, обещай мне по-прежнему следовать сберегающей тактике, – и, не таясь рядовых, поцеловала лейтенанта.

– Таня, будь спокойна. Эта тактика у меня в крови.

Как раз на расположение бывшего санбата и выходили разведчики. Дул северный ветер, гнал рваные белесые облака, меж ними выныривало полуденное солнце. Деревянные бараки, приспособленные для раненых, сгорели. Рядом возвышалось полуразрушенное кирпичное здание, очевидно, бывший склад. На месте палатки, где Таня перевязывала лейтенанта, – пусто. Видно, успели вовремя сняться и уйти от наседающего противника.

Короткими перебежками разведчики добрались до кирпичных стен, заняли места для обзора. Лейтенант поднялся чуть выше стены и стал в прицел изучать местность. Перед ним лежала неширокая улица – вблизи пустынная, а в дальнем её конце стояли крытые грузовики, возле которых сновали солдаты. Они грузили ящики, скорее всего с патронами, перенося их из соседнего кирпичного здания. Ходили часовые.

«Рвануть бы этот склад», – подумал лейтенант.

– Товарищ лейтенант, – негромко сказал рядовой, – я нашёл лестницу, сейчас поднимусь к вам.

Он пристроил обгорелую лестницу к стене, поднялся, оказавшись рядом с командиром.

– Что там на улице?

– Метрах в пятистах от нас склад кирпичный, солдаты грузят в машины ящики с патронами. А вот и бочки покатили с горючим. Какая-то тыловая часть. Так и чешутся руки прошить бочки зажигательными.

– Да-а, но у нас же другая задача – добыть плотницкий инструмент.

– Верно, это меня и сдерживает. Задача: найти людей в крайних домах.

Неожиданно из ворот третьего дома выскочила полунагая девушка и бросилась бежать в их сторону, к лесу. За ней вывалились немецкий солдат без оружия и полицай. Последний кричал:

– Стой, Люська, стой! Иначе порешу деда и бабку!

Девушка, что есть мочи, продолжала бежать. Они догнали Люсю у самого разрушенного здания, где скрывались лейтенант и боец. Схватили за руки, поволокли за кирпичный угол, под плакучую берёзу.

– Не хотела на постели, распнем тебя на соломе.

Лейтенант выхватил из кожаного чехла, что висел на ремне, финку.

– Я бью солдата, ты полицая, – тихо сказал лейтенант и первым двинулся на выход. Раздался истошный крик девушки. В проём двери Белухин видел, как из ворот выскочил мужик с топором и бросился на выручку Люси.

Занятые борьбой с девушкой, враги были глухи. Солдат навис над девушкой, снимая штаны, полицай держал жертву за руки. Финка, брошенная Костей, глубоко вошла под левую лопатку. Штык бойца вонзился в грудь второму насильнику. Враги рухнули на землю.

Появившийся с топором кряжистый с перекошенным от гнева лицом бородатый мужик так и замер с замахом, увидев пораженных врагов и бегущих к ним лейтенанта и бойца. Девушка, отпихивая ногой солдата, в изумлении смолкла.

– Мы партизаны, отец! – негромко сказал лейтенант.

– Внученька, цела ли? – страдальчески выкрикнул мужик, опуская топор и, казалось, теряя силы.

– Цела, деда, – поднимаясь с земли и оправляя нижнюю ситцевую рубаху, откликнулась девушка. Она бросилась на грудь родного человека, всхлипывая и вздрагивая всем телом.

Дед обнял внучку, целуя в макушку. Тем временем лейтенант и Лёня вытащили из трупов кинжалы, обтерли их об одежду врагов, сунули в ножны.

– Не успел я их бошки развалить колуном, как чурку. Военные, слава богу, вперёд подоспели. Откуда взялись? – спросил дед крепнувшим голосом.

– Наблюдали за немцами у стены склада, надо бы отойти, укрыться от постороннего глаза. – Лейтенант указал рукой, куда идти.

Дед снял с себя легкую куртку, накинул на внучку и, повинуясь жесту военного, пошёл с девушкой за стену.

– Смелый вы человек, отец, хорошо, что враги оружие в доме оставили, могли бы убить.

– Я с колуном враз бы развалил бошки! Разве мог оставить в беде внучку?!

– Нет, конечно. Пока нет шуму, надо поговорить и принять меры безопасности, – сказал лейтенант.

– Мера у нас теперь одна: уходить в лес. Иначе болтаться нам с петлей на шее, – твердо с суровыми нотками в голосе сказал дед.

– Верно, мы готовы вас защитить. Но нам нужен плотницкий инструмент. У вас в хозяйстве он есть?

– Есть, и лошадь, которую я должен был отвести в управу, да вот замешкался. Накликал беду на свою голову.

– Беда сейчас всюду, отец. Надо быстро собраться, груз на лошадь и – в лес, – сказал лейтенант, – задворками, чтоб на глаза немцам не попасть.

– Всё заберём, что сможем, сожгут дом, как узнают об убийстве.

– Решено. – Лейтенант снял со стены пулемёт и снайперскую винтовку. – Лёня, быстро в дом. И вы, отец, поспешайте. Времени у нас в обрез.

Белая, как сметана, на лавке в прихожей сидела бабушка. Увидев внучку и мужа, взвыла.

– Ой, тошно мне! Живы, Господь заступник, не дал надругаться!

– Мать, уходим в лес, быстро собирай теплую одежду, какую на себя одеть, какую в мешки.

Люся быстро надела на исподнюю рубаху шерстяное, ручной вязки платье-джемпер, который скрыл узкую талию и придал облику юной девушки некоторую солидность, повязала голову козьим платком, натянула полусапожки и была готова в неизведанный путь. Затем довольно расторопно, несмотря на недавний жуткий стресс, принялась помогать бабушке в сборах. Лейтенант отметил для себя, что у девушки волевой целостный характер.

В мешки толкали хлеб, свиное сало, посуду. Взяли два мешка картошки и куль муки. Навьючили на лошадь. Дед быстро приладил к мешкам постель с одеждой, притянув вожжами. В отдельный мешок сунул два топора, ножовку два молотка, стамеску и две пилы. Белухин снял со стены черной шляпой висевший радиоприемник, спросил:

– Если у вас есть табак, заберите весь.

– В клуне сушится на жердях. Люся, поскидай его в куль. Неси сюда.

Белухин пошёл с Люсей в клуню, сунул на дно мешка шляпу радиоприемника, затем снял один конец жерди, на которой висел срубленный листовой табак. Сгреб его в мешок, он оказался полным. Достаточно и этого. Всё добро, к сожалению, не унесешь. Заторопился в дом.

– Всё, времени больше нет, – сказал лейтенант, – боец подаёт сигнал, что по улице в нашу сторону идут полицаи. Уходим!

– Берём заплечные мешки, – сказал дед, застегивая теплую тужурку, – Клава, Люся, будет, пошли. Через огород, не мешкая!

Едва лошадь ступила на огородную тропку, как из соседнего дома раздался крик:

– Погодите, погодите, меня возьмите! Не хочу под немцем сидеть. – С соседнего огорода бежал рослый крепкий мужик с черной повязкой на левом глазу. Одет он был по-зимнему: в меховой дохе и лисьей шапке, в яловых сапогах; за плечами увесистый мешок на лямках, на плече двуствольное ружьё. Под распахнутой дохой на поясе виднелся набитый патронами патронташ.

– Сосед наш, охотник Степан Сёмкин, – пояснил дед, – давай шибче!

Охотник быстро подбежал, и Белухин увидел в его глазах неугасимое пламя ненависти к врагу.

«Этот наш до мозга костей», – подумал Костя.

– Уходите, мы – следом, – ответил лейтенант, – может, успеем скрыться без боя.

Он выглянул в калитку. Метрах в трехстах быстро шли четверо полицаев с винтовками и немецкий автоматчик. До леса было не меньше. Лейтенант закрыл ворота и калитку на засов и вместе с бойцом ринулся вслед за уходящими людьми. Они уже пересекли огород, перемахнули через невысокий плетень, что давало возможность уйти скрытно.

– Мы пришли с запада, – сказал лейтенант, догнав беглецов, – нам бы показать четкий след на юг. Там по карте лес с речкой и озеро.

– То плотина на речке Бобровке, мельница стоит. Ниже колхоз имени товарища Сталина, – сказал Степан, широко шагая за лошадью деда, – бывал я там. Зайцев бил. Берёзовый лес, но не шибко густ. Пахотные поля ниже по речке.

– На карте колхоза нет. Правда, карта у меня немецкая.

– Колхоз заново выстроился, раньше там хутор мельника стоял.

– Как думаете, могут подумать враги, что, убив солдата и полицая, вы подались в этот колхоз?

– Могут. Только и они не дураки, если мы след дальше не оставим, – сказал дед Евграф, утирая вспотевший лоб рукавом тужурки, – а нам, как я понял, пора сворачивать на запад. Да и грешно на невинных людей беду наводить.

– А какая беда, отец, если беглых людей из посёлка Клинового там никогда не было. Мы же не можем подвергать группу опасности разгрома. Не имеем права.

Помолчали, взвешивая сказанное. Нагруженные люди шагали торопливо, но тяжело.

– Я вас понимаю, товарищ лейтенант, – сказал Степан, поправляя на плече ружье, – коль мы вместе и вы берёте нас с собой, то надо бы знать, где ваша база. Я тут всё скрось прошёл, знаю леса. Вот и рассчитаю, где лучше нам свернуть на запад.

– Правильно, мы пока закрепились у родника серебряного. Знаете?

– Место глухое, болото там с озерушками. Охотился по перу не раз. На вашем пути лежало второе болото, почти не проходимое, если не знаешь тропу. Оно так и зовётся Топкое. Вот его то мы обогнём с южной стороны, а следы раньше чуть оставим. На поле хлебном. Небольшое оно, но землица там чернозёмная, хлеб родит хорошо. Нынче не знаю, успели ли убрать пшеницу колхозники?

– Успели, – сказал Евграф, – слышал я от зятя. Внучкина отца. В том колхозе робил. Ушёл на фронт в августе по призыву и Люсю к нам привёз. Мать-то её, дочь моя, фельдшерица. Тоже призвали, внучка в доме одна осталась, хотя там сродственников полно. Вот полицай этот знал зятя, намедни наведывался, спрашивал, где Георгий. И внучку узрел. Он, окаянный, был из тех голодраных активистов, что крестьян раскулачивали. Разжирел и самостоятельно в грабежи ударился. Сколотил банду, переоделись в красноармейскую форму, он – в комиссарский кожан, и обчищали дворы. Грабили всё под чистую. Банду прищучили, кого постреляли, когда окружили в одной деревне, кого схватили. Этому выродку дали десяток лет лагеря. Вернулся, окаянный, незадолго до войны. От призыва на фронт в лесу скрывался, а как немец пришёл, объявился. Зверь, а не человек.

Бабушка Люси подала голос:

– Будет вам лясы точить. Без роздыху уж часа два идём. Сил нет, отдохнуть пора.

Грузную бабушку под руку поддерживала Люся, хотя тоже устала.

– Прости, мать, меня, старого. Давай свой мешок, на лошадь его пристрою. А ты за постромки возьмись, легче будет идти.

– Стоп! Привал на десять минут, – распорядился лейтенант.

– Привал хорошо, – возразил Степан, – а как погоню быстро наладят? Надо Клаву на лошадь посадить. Не велик груз, а кобыла справная, молодая. Сдюжит.

– Хорошо, – согласился лейтенант, – усидите ли на мешках, товарищ Клавдия?

– Усижу, не впервой, не рысью же мы, шагом.

Вопрос был решён быстро, и группа ускорила движение по тропе берёзового леса.

Охотник Степан Сёмкин оказался прав. Погоню за беглецами наладили быстро. На подводу уселись пятеро полицейских с винтовками и погнали лошадь в направлении колхоза имени товарища Сталина, поскольку знали, что зять и дочь деда Евграфа там работали. Куда бежать могут преступники? Только к своим? За околицей посёлка на лесной дороге чётко обозначились следы лошади и людей. Выходило следов многовато. Знамо с дедом бежали соседи.

– Постреляем, как куропаток, – орали нетрезвые полицаи и гнали лошадь рысью.

Этот рёв и стук телеги по лесному бездорожью услышал рядовой Шелестов, идущий в ста метрах от группы в качестве арьергарда. Он бросился догонять лейтенанта. Белухин, слегка приотстав от группы, услышал топот бойца, оглянулся и всё понял:

– Погоня? – не останавливаясь, спросил Костя.

– Да, едут на телеге, орут по-русски, полицаи.

– Много?

– Я их не видел, только слышал.

– Отец, заворачивай кобылу в лес, уходите поглубже. Полицаи догоняют. Мы их встретим. Товарищ Степан, снайперской винтовкой овладеете, у бойца – автомат?

– Я картечью из ружья лучше достану.

– Вам с бойцом надо залечь справа, я засяду и ударю слева. Опасайтесь гранат.

Дед Евграф торопливо вёл лошадь в лес, приказав перепуганным жене и внучке молчать. Лейтенант Белухин отбежал влево, залёг за берёзу напротив Шелестова и Степана. Оба надежно укрылись за толстыми, пляшущими стволами.

Ждать пришлось недолго. Полицаи гудели, как ярмарка. Один из них стоял в телеге с вожжами в руках и хлыстом погонял мерина. Лавируя меж деревьев, мерин перешёл на крупный шаг. Телега была сеновозная, полицаи, свесив ноги меж поперечин, сидели парами слева и справа. Поравнялись с засадой.

– Огонь, – раздался приказ лейтенанта, и он первым ударил короткой прицельной очередью по близкой мишени. В ответ раздался треск автомата и ахающий выстрел ружья. Стоящий полицай рухнул назад, а сидящие мужики попадали на борта телеги. Промахнуться с такого расстояния мог только слепой. Лошадь понесла.

Стрелки одновременно выскочили из укрытия.

– Я думаю, на телеге мертвецы, – сказал лейтенант, забрасывая пулемёт на плечо. – Жаль, лошадь ушла.

– Далеко не уйдёт, встанет. Кровь учует и встанет, – уверенно сказал Степан. – Тот, что стоял, – староста. Зверь, уже замарал руки о кровь евреев. Их у нас было три семьи. Портной, сапожник и аптекарь. Я дружил с портным. Добуду какой мех, выделаю, отнесу ему, он мне или шапку сошьет, вот как эту, из белки, или меховые перчатки. А по первости, жена еще живая была, – ей доху из куницы сшил. Знатная вещица, завидовали. Трудяга, словом. Так вот малых и старых по его указке выдернули из хат, увели за посёлок, в карьер гравийный. Там и порешили. Руководил этот, что с вожжами, покойник. Я пойду за подводой, лошадь успокою кусочком хлеба, а вы деда Евграфа разыщите. Годится?

– Годится, товарищ Степан, выношу вам благодарность за первый бой. Рядовому Шелестову – тоже. Молодец, не спасовал.

Дед Евграф стоял за густой берёзовой и осиновой порослью, которая поднялась на вырубке, прислушивался. На зов лейтенанта бодро откликнулся, спросил:

– Сколько предателей было, всех порешили?

– Пятеро, отец. Мы стреляли с десяти метров с обеих сторон.

– Степан где?

– Пошёл лошадь ловить, возьмём с собой, пригодится.

– Женскую половину посадим на мою кобылу, а весь груз перебросим на ту лошадь. Справная?

– Шла ходко.

– Не было ни гроша, да вдруг алтын, – улыбчиво сказал дед Евграф. – Знать, всех полицаев посёлка сегодня умыли. Шестеро их было. Откель гадюшник этот взялся?

Пошли догонять ушедшего Степана. Лошадь упёрлась оглоблей в берёзу и стояла метрах в двухстах от схватки. Степан уже обласкал животное, и мерин мирно косил глазами на пришедших людей. Решили, пока лес не густ и можно ехать, телегу не бросать, а то, поди, удастся пригнать на базу. Пригодится. Весь груз тут же перекочевал на телегу и пошли ходко, насколько позволяло лесное бездорожье.

«Кормить только животины нечем. Пока до снегов проблем нет, подножный корм, и за это время можно сена припасти. Только ни серпов, ни кос нет. Придётся добывать в поселке. Или в колхозе, где немцев, поди, пока нет», – рассуждали мужики.

Рядовой Лёня всё так же шёл последним. Иногда его сменял лейтенант. Тогда парень старался идти рядом с Люсей, она смущалась, скорее больше от того насилия, какое пришлось испытать юной девчине на глазах у отважного парня. В то же время Люся с благодарностью поглядывала на своего высокого спасителя с пшеничной отрастающей челкой, с искристыми добрыми глазами.

– Я слышал, как тебя кличат – Люся, а меня Леонид Шелестов, – вдруг разохотился парень на разговор. – Я и мой дружок Федька пристали к товарищу лейтенанту в лесу. Несколько дней бродили голодные после боя с немцами. Случайно на его группу наткнулись. Накормил, а потом на железке диверсию устроили – поезд под откос пустили. И ещё дела были.

На этом красноречие бойца кончилось, и он шёл молча, ловя благодарные взгляды девушки. Видно было, она что-то хочет сказать своему спасителю, но не решается. Собравшись с духом, всё же заявила:

– Я тоже хочу научиться стрелять и остаться в отряде.

– Нам люди нужны, – ответил обнадеживающе Лёня.

Засветло вернуться на базу не успели, заночевали под берёзами. Клавдия и Люся расположились на телеге. Поглядывали на небо, оно временами светилось близкими равнодушными звёздами. Сплошных туч нет, а знамо не будет и дождя. К утру вовсе разведрило, стало знобко, на пожухлой траве выкристаллизовалась крупная роса.

С наступлением сумерек работа с копкой землянки закончилась, и Таня заволновалась. Боец Фёдор заметил:

– Не переживайте, с таким человеком, как товарищ лейтенант, ничего не случится. Они могут за день и не обернуться, местность незнакомая, посёлок тоже. Наблюдать придётся долго и из разных точек.

– Вот этих точек я как раз и боюсь, Федя, станут переходить – немцы же не без глаз, у них всюду посты, часовые. Могут заметить, навяжут бой.

– У товарища Белухина правильная тактика: действовать наверняка и постоянно маневрировать. Он нам с Лёхой говорил, что манёвр и ещё раз манёвр, а не отступление и бегство от противника.

Таня благодарно смотрела на парня за поддержку, слушала знакомое наставление, звучавшее из уст Кости и ставшее как бы программным. А Фёдор продолжал:

– Мертвый никому не страшен, живого боятся. Ударил, отошёл, высмотрел – опять ударил и снова в лес. Завтра к обеду явятся, да чует моё сердце – с пополнением. Мы как раз свою работу закончим. Седня пять кубов земли вынесли, давайте ужинать и отдыхать.

– Давай, Феденька, разводи костерок, сварим кашу из трофейной крупы с тушёнкой. Чай заварим. Была бы мука, я бы лепёшек пресных настряпала. Люблю такие, мамины. Соскучилась по домашней еде. А ты?

– Я бы от борща не отказался со шкварками и сметаной, как моя маманя варила. Чашку окучишь такого с горбушкой и богатырём себя чувствуешь.

– Ой, богатырь нашёлся! В тебе рост – мой, вес – чуть побольше.

– Вы, товарищ Таня, не смотрите, что я щуплый, а штангу толкаю на третий разряд. На марш-броске на сборах, когда призвали, первый шёл к станции. Лёхе за мной не угнаться.

– Я заметила в тебе силу, землю копал быстро и выбрасывал ловко.

– Спасибо, что заметили, – боец говорил, а сам уж запалил костёр, рядом с котлованом под землянку, как учил лейтенант. Он был из тех проворных парней, у которых всё быстро и складно получается, особенно если хочет отличиться перед девушкой, в данном случае – командиром. Приставил таган, налил воды в котелки для чая и для каши, подвесил над огнём.

– Теперь за вами дело, товарищ Таня, я из круп никогда кашу не варил.

– Хорошо. Неси мешок с крупой, посмотрим, что там?

Лабаз лейтенанта находился в нескольких метрах от них. Фёдор быстро достал куль, взвалил на плечо, согнувшись под тяжестью, принес.

– В куле все полста килограммов, не меньше. – Он развязал бечеву, сказал радостно: – Тут рис отборный, наверное, для начальства везли. Вот повезло!

– У нас тоже есть рисовая каша с мясом, вкусная. Но больше перловка. Сейчас полкружки промоем в водичке и – в котелок. Смотрю, вода закипает.

Так мирно, словно и не на войне, а где-то в турпоходе, два молодых человека готовили ужин. Словоохотливый Федя рассказывал о своей учебе в ремесленном училище, о мамане и отце колхозниках, о младших сестрёнках, как его не отпускали учиться на токаря, хотели на тракториста, но Феде нравились станки, и он настоял. Училище находилось в соседнем поселке городского типа. С кинотеатром, стадионом, где Федя ходил на секцию штангистов в легком весе. Времени, правда, не хватало. Но Фёдор урывал вечера и занятия в секции не пропускал. Таня внимательно слушала милую болтовню парня, помешивала ложкой кашу, вскоре рис сварился, напрел. Хватились подсолить, а соли в их хозяйстве не оказалось.

– Это же надо, впервые соль понадобилась, а то всё на кашах да на тушёнке сидели. Как же мы оплошали! Наверняка у поваров была соль. Давай вскрывай тушёнку.

– Такой человек, как товарищ лейтенант, не мог забыть о соли, где-то припрятана, – заверил Федя, – завтра спросим.

– В моей сумке есть немного соли, но трогать нельзя.

– НЗ?

– Можно сказать и НЗ, только не для еды, а для ран, против гангрены. В госпитале, когда практику проходила, там хирург молодой, да и мама моя только солью и спасали раненых от верной смерти или ампутации руки или ноги.

– Ну, дела! Впервые слышу!

– Ты, Феденька, многое что впервые слышишь и делаешь. Набирайся знаний и навыков. Война всему научит. Это такая жестокая мама – век бы её не было!

Ужин с кашей и тушёнкой, чай с мятой и сухарями оказался на славу. Федя наломал лапника сосны, устелил дно будущей землянки, пояснив, что так будет теплее. Фёдор взялся стоять на часах до полуночи, на всякий случай. Потом и он ляжет спать, уверенный, что в такой глуши ночью может шастать только волк или росомаха. Таня согласилась, но «лимонку» положила под голову и долго не могла уснуть, думая о своём любимом лейтенанте Белухине.

Фёдор не ошибся. Лейтенант и боец с группой гражданских лиц прибыли в полдень. Радости не было конца. Таня бросилась к Косте на шею, тот смущенно обнял девушку, поцеловал в щёчку, сказал отстраняясь:

– Как видите, товарищи Таня и боец Фёдор, задание выполнено успешно. Разведка проведена, а это люди из посёлка, знакомьтесь да кормите нас обедом.

– Трофейные рисовая каша с тушёнкой в двух котелках, – сказала Таня, – прошу к столу. Только каша не солёная.

– Как же я забыл сказать, где соль. Целый кулек в трофейном рюкзаке. Там, где шнапс.

– Вот видите, товарищ Таня, я же говорил, что заначка есть.

Мужики разгрузили лошадей, напоили из родника, достали свиное сало, хлеб и уселись за общий стол – раскинутый брезент – принялись утолять голод.

Тане не терпелось узнать подробности и результаты разведки.

– Мы там одного немца и полицая завалили, – коротко сказал Шелестов, – кинжалами. Людей освободили, с собой взяли. Люся хочет с нами партизанить.

– Я тоже не откажусь, – крякнув, запивая кашу чаем, сказал Степан.

– Вопрос этот решен не полностью, повременим. Сегодня мы устраиваем «музыкальную» линию, завтра на рассвете идём на железку, – сообщил командир план действий своим бойцам, развернув на коленях карту. – Ударим по второй ветке. Это дальше, но для нас безопаснее. Пусть враг не спит ночами, пусть знает, что всюду уязвим.

– Вопрос можно, товарищ лейтенант, – сказала санинструктор.

– Я слушаю.

– Кто идёт на задание?

– Мужской состав группы. Женщины и гражданские лица пока к боевым операциям не привлекаются. У них иная задача: готовить лес для землянок и возить его сюда на лошадях.

Таня нахмурилась, но пререкаться не решилась.

– Вас что-то не устраивает, товарищ санинструктор?

– Нет-нет, – ответила она торопливо, – ни дня без диверсий. Только нашего полку прибыло и об обороне стоит подумать прямо сейчас.

– Пока наша оборона – манёвр. Натиск даже двух взводов фашистов с полицаями нам не выдержать.

– Но ты говорил о плотах на озерушках, где можно пересидеть.

– Нам четверым возможно и удалось бы отсидеться, но, как ты выразилась, нашего полку прибыло. Быстро построить плоты у нас нет сил. Со временем семья деда Евграфа уйдет в колхоз к родственникам, тогда посмотрим.

– Нет, я остаюсь с вами, научите меня стрелять! – раздался голос Люси, и в нём звучала непреклонность.

– Товарищ Люся, ты несовершеннолетняя, и твою судьбу решат дедушка и бабушка.

– Я бы и сам просился зачислить в отряд стрелком, если бы не хворая Клава. Она не переживёт зиму в лесной неудобице.

– Деда, но я-то молодая и не хворая, сильная. Вон как от проклятых отбивалась. Не хочу в колхоз, там опять ко мне привяжутся. А я – не дамся!

– Торопиться не будем, решим эти вопросы после операции, – сказал лейтенант примирительно. – Сейчас же я и товарищ Таня займёмся «музыкалкой», бойцам заготавливать древесину вместе с дедом Евграфом и Степаном.

– Долг платежом красен, – сказал дед Евграф, – сюда бы наших мастеровых мужиков звено, да в поселке – пусто. Всех до пятидесяти лет мужиков в армию призвали. Одни бабы да старики остались да дрянь, вроде тех полицаев, каких товарищ лейтенант порешил.

– Вас преследовали? – взмахнула руками Таня, с укором поглядывая на Костю и Шелестова за недосказанный эпизод.

– Пятеро вот на этой подводе. Мы их огнём встретили, – скромно сказал Шелестов. – Дядя Степан из своей берданки картечью одного свалил.

– Жаль, там нас с Фёдором не было. Он бы сейчас всё в деталях выложил, не так как вы, молчуны.

Константин примирительно поднял руку, отставляя в сторону порожнюю кружку.

– Внимание! Пока все в сборе, предупреждаю: на северную сторону ни шагу, – лейтенант рукой указал направление, – подходы минируем. Выполнять свои задачи!

Вечером Степан подсел к командиру, глядя, как он складывает в рюкзак тол, адскую машинку, запасные диски к пулемёту, сказал:

– Товарищ лейтенант, вижу, не на простое дело идёте. Дороги не знаете, а я местный, охотник с детства. Проведу вас коротким путём, ни одна фашистская сволочь не заметит, если возьмёте.

– Я думал об этом, товарищ Степан, но ведь дел и здесь полно.

– Не возражаю, а как после диверсии сниматься отсель придётся? Вся работа насмарку. Фашист же не потерпит, если у вас удача получится.

– Вот это самое главное! Оборону держать не сможем, нас раз-два и обчёлся. Только манёвр. Да мы немцу ложный след устроим.

– И тут я вам очень сгожусь. С северной ветки, Баклавой зовётся, с одной стороны поля хлебные. Разве на вашей немецкой карте не обозначены?

– Обозначены. Но есть и леса, правда, далековато. Но у нас будет полночи в запасе.

– Правильно, за лесом, что по правую руку, сдаётся мне, немецкий аэродром. Наблюдал я с нашей водонапорной башни, как оттуда самолёты стали взлетать. С башни окрестности видны на десятки верст. Туда след налаживать неразумно. Не поверят фрицы, что после диверсии партизаны сами в капкан полезли.

Лейтенант Белухин задумался, стал изучать карту.

– Здесь по вашим наблюдениям аэродром? – Он указал на карте точку.

– Да, там земля ровная, как стол. Правда, жито там сеют. Но гляжу, немцам это не помеха.

– Куда же вы предлагаете след налаживать?

– А вот сюда, на старую лесосеку, на запад. Сосна там корабельная. Часть её взяли, молодняк посадили. Потом с просеки уходим на юг. Ручей там есть. По нему версты две пробежим. Вовсе след собьём. Круг большой получается, зато надежность высокая.

– Хорошо, идём вчетвером. Бойцов обучаю взрывному делу, им драться до победы, а навыка нет. Предупредить надо санинструктора о новых планах. Она в лагере остается за старшего. Заготовкой леса займутся в меру сил. Сейчас чистим оружие, военные в караул по два часа, и отдыхать перед походом.

Дед Евграф дождался, пока лейтенант остался один, подсел на лавку, наблюдая, как Константин чистит пистолет, и, собравшись с духом, сказал:

– Я все хочу спросить, товарищ лейтенант, идёте немцу в пасть, может, и не свидимся.

– Ну, это вы напрасно, – усмехнулся Константин, – я думаю, Победу встретить с оружием в руках.

– Я вам того искренне желаю, коль вам советская власть так мила и вы её защищаете.

– Не думаю, что и вам она поперёк горла.

– Нет-нет. Я как плотничал при старой власти, так и плотничаю. Меня в Клиновом за это уважают.

– Так в чём тогда вопрос?

– А в том, не будь она вам мила, разе б вы вот так рьяно за оружие брались?

– Я потерял в Гражданскую войну отца. Не хочу в эту войну потерять Родину. Потому защищаю землю нашу, людей наших – Люсю, бабу Клаву, детей и стариков. Как вы бросились с топором на врагов внучку защищать, так и я – Родину. Только с пулемётом и хорошей тренировкой.

– Потому-то я в ваших глазах не видел страха ни тогда, ни сейчас.

– Почему же, страх всегда с тобой. Только надо не поддаваться ему даже в самом критическом положении.

– Как старший по возрасту в лагере – благословляю вас, сыны, на подвиг!

– Спасибо, товарищ Евграф!

Утренние сумерки удлинялись густыми кронами деревьев, но всё же уступили надвигающемуся с востока свету. На западной оконечности болота он уже смелее праздновал победу над тьмой. Лейтенант стоял перед короткой шеренгой бойцов, приказал попрыгать, не брякает ли снаряжение? Попрыгали. Тихо.

Таня стояла рядом, она уже поцеловала своего Костю и молчаливо смотрела на отряд. Дед Евграф возился с костром, на котором затемно готовил завтрак. Возле него находилась Люся, поглядывая в сторону бойцов, отыскивая взглядом Лёню. Только Клавдия не вставала. После трудного перехода, ей сильно нездоровилось.

– Отряд, на выполнение боевого задания за мной – марш! – и пошёл, обходя стороной «музыкальную» линию. Группа тут же растворилась в сумеречном лесу.

Шли размеренным шагом. К просёлку, изрезанному колесами машин и гусеницами самоходок, вышли, когда свет властвовал над знакомыми просторами. Остановились, прислушались. Тихо и быстро пересекли дорогу. Идущий последним, Степан замёл веткой следы.

– Решил пройти мимо прежней базы, где у нас была первая схватка с карателями. Посмотрим, что там? Дальше поведете группу вы, товарищ Степан. Согласны?

– Есть, товарищ лейтенант.

Шли осторожно, прислушиваясь к звукам леса, к запахам.

– Товарищ лейтенант, – тревожным полушепотом сказал Шелестов, – впереди кто-то есть. Чую запах сигарет и дым…

– Группа, стой! – так же негромко скомандовал Белухин. – Рассредоточиться за деревья до выяснения обстановки. Я – в разведку.

Командир извлек из-за спины винтовку с прицелом, поправил висевший на ремне пулемёт и бесшумно скрылся за высокими соснами. Не прошло и получаса томительного ожидания, лейтенант вернулся с мрачной миной на лице. Бойцы к нему.

– Шелестов не ошибся, нюх как у собаки. Впереди полувзвод немцев, есть эсэсовцы, пятеро полицаев. В центре полянки свежая могила и огромный берёзовый крест…

– Схоронили в одной могиле побитых фрицев! – не удержался Фёдор.

– Я не сказал главного, рядовой Осинин, – зло произнес лейтенант, и желваки заходили на его щеках, – два старика, две женщины и трое подростков копают себе могилу на краю полянки.

Лица бойцов побледнели. Растерялись бойцы от таких жестоких слов.

– Собираются расстрелять, чтоб молва не разнеслась о побитых и похороненных, – сделал вывод Степан.

– Да!

– Что же будем делать? – спросил Степан, содрогаясь всем телом.

– Пока не знаю.

– Вы командир, товарищ лейтенант, вам принимать решение.

Командир раздумывал недолго.

– Нас четверо, врагов за два десятка, готовят на костре пищу. Пока сидят все в куче. Наверняка, где-то стоят часовые. Я заметил одного, полицай. Мы можем погибнуть, если ввяжемся в драку. Погибнуть не имею права, не подготовив себе замену. Замену – разведчика-истребителя.

– Надо внезапно напасть, забросать гранатами, ударить из автоматов и уходить. Гражданские разбегутся, – проявляя нетерпение, сказал Осинин. – Как потом жить, если уйти?

Лейтенант с минуту молчал, хмурился, глядя на ожидающих положительного решения бойцов.

– Вариант в целом годится. Внезапность наш козырь. Ветер шумит кронами деревьев. Есть возможность подойти к старой сосне на бросок гранаты. Оттуда хорошо просматривается полянка с немцами. И так, я снимаю обнаруженного часового. Он стоит с нашей стороны. На крик кедровки подходите ко мне, выдвигаемся к старой сосне. Быстро изучаем, где кто находится. Я и Шелестов забрасываем фрицев гранатами и следом открываем огонь. Степан и Осинин уничтожают полицаев. На месте уточню, кто первый открывает огонь. Выполнять!

– Есть!

Белухин бесшумно, как тень, скользнул меж сосен и тут же скрылся. Вновь потянулись напряженные минуты ожидания, холодя душу и мысли. Наконец, все тот же рядовой Шелестов уловил слабый крик кедровки.

– Пора, лейтенант кедровкой кричит! – взволнованно сказал он.

Бойцы подобрались и торопливо двинулись по направлению, указанному лейтенантом. Он стоял, прижавшись к сосне, ожидая группу. Под сосной лежал навзничь полицай с окровавленным горлом.

Парни остолбенели, вперив взгляды на труп предателя. Корежил вид перехваченного горла, удивляла необычная сила командира.

Лейтенант указал рукой направление.

– За мной! – сипло скомандовал и неслышно двинулся.

Степан перекрестился, уже не глядя на труп, и первый устремился за командиром. За ним ожившие Осинин и Шелестов шли как-то неуверенно, с опаской. Но она быстро прошла, ибо впереди видна было широкая спина лейтенанта с горбатым рюкзаком и снайперской винтовкой. Подошли к старой сосне, стоящей на бугре, как и её соседки, затаились, услышали чужой говор. Тянуло дымом. Немцы кто сидел на земле, кто стоял, окружив костёр. Он-то и привлекал внимание людей, потерявших бдительность. Это был явный прокол врага. Лейтенант опасался случайно брошенного взгляда к сосне, за которой сгрудились присевшие бойцы. У костра насчитал двенадцать человек. В первый раз их было больше. Значит два или три человека отошли по какой-то нужде. Возможно, отправились проверять посты часовых. Это тревожило. Могут наткнуться на труп. Трое полицаев прохаживались по ту сторону полянки сзади землекопов-смертников, которые неторопливо копали себе могилу. Двое смотрели на работу с внутренней стороны.

– Шевелись-шевелись! – орал один из них, что вызывало дружный смех немцев.

Лейтенант указал на дальних полицаев и приказал Степану, вооруженному автоматом, подойти к ним слева и уничтожить. Огонь открывает он первый. Фёдору было приказано ударить по ближним полицаям. Группу немцев берет на себя и Шелестова. Сигнал к общей огневой атаке – выстрелы Степана.

– Не зевать, бить врага твердой рукой! Уяснили?

Внезапный огонь из засады дает преимущество на все сто, а то и на все двести. Да если к тому же меткий огонь, разящий наповал, не позволяющий очухаться врагу, – козырь что надо! У него-то, у лейтенанта, точно в руках козырный туз, у Степана – тоже. Хваткий он человек, стрелок отменный. У Осинина и Шелестова козыришки так себе, но все же есть. Подстраховать придется парня, если что. Шелестов рядом, с такой же задачей, сначала гранатами забросать, а потом огнем жечь, спасовать не должен. Главное не промедлить после выстрела Степана. Враг спохватится, встрепенётся, бросится к оружию, но секунд для ответа гранаты не оставят. Он шибко надеялся на дружную внезапность, иначе бой усложнится.

Белухин знал, что охотнику не составит большого труда быстро подобраться к предателям и открыть огонь. Ждали на взводе. «Лимонки» на боевом, чтобы метнуть, руки аж вспотели. И как всегда в таких случаях огонь начался неожиданно. Степан срезал сразу двоих, третий упал, истошно вопя. Охотник достал его второй короткой очередью. А она потонула во взрывах гранат, что метнули лейтенант и Шелестов. Занемевшими пальцами сорвали чеку со вторых гранат и туда же во взрывы, добавляя их силу и тут же, не ожидая, когда осядет земля, ударили из ручного оружия. Не растерялся и Осинин, прикончив испуганных полицаев. Тренировки в стрельбе и наставления командира даром не пропали. Вырастут добрые диверсанты!

Осевшая земля и травяной мусор открыли кровавую картину. Большинство фашистов были уничтожены взрывами. Прицельный огонь двух стволов разил контуженых. Несколько солдат отползали за могильный холм. Но их тут же достали пулемётные пули. Казалось, всё кончено.

И всё же ответ последовал. Хлестко ударили по атакующим два автомата, находящиеся за бывшей «музыкальной линией». Видимо, те, которых командир не досчитался. Лейтенант перенес огонь в их сторону. Пули щелкали о деревья. Он бил наугад короткими очередями, экономя патроны. Вдруг Константин прекратил огонь и что есть силы закричал на немецком языке:

– Немецкие солдаты, вы окружены партизанами, сдавайтесь! Ваш командир обер-лейтенант и вся группа уничтожены!

Треск автоматов с той стороны смолк. Смолкли и наши автоматы.

– Товарищ лейтенант, я слышу топот, они утекают. Разрешите преследовать? – В глазах у парня горели огоньки успеха, но самого трясло как в лихорадке.

– Отставить, товарищ Лёня! – захлебываясь слюной от азарта боя, прохрипел командир. – Мы не можем рисковать и получить шальную пулю. Наша цель – немецкий эшелон! Молодцы, бойцы! Где же Степан?

– Товарищ лейтенант, я здесь, с нашими людьми, – раздался бодрый, но глуховатый голос охотника. – Они все живы, попадали в яму во время стрельбы. Тут мой кум Иван!

– Бойцам собрать оружие, подсумки. Снять с немцев кители, с полицаев верхнюю одежду, если целая. Осторожнее, как бы кто не ожил да не стал отстреливаться.

– Есть, товарищ лейтенант, здорово вы фрицев напугали своим немецким, – радовался успеху разгоряченный боем Осинин.

Лейтенант в ответ качнул головой, заулыбался, мол, видал, какие вояки.

– Поторопитесь, бойцы, нам надо засветло выйти к железке и пустить под откос первый же эшелон да вернуться завтра домой: шкода наша ждёт возмездия, – сказал командир как-то слишком сурово, а надо бы веселее, как-никак сыпанули немцу орехов по самое горлышко, и отправился на зов Степана.

Освобожденные смертники сгрудились вокруг Степана. Испачканные в земле, с лихорадочным блеском в глазах они рассыпали благодарности Степану, у женщин по щекам струились слезы. Они прижимали к себе мальчишек-подростков как родные матери.

– Нашему командиру говорите спасибо, я его волю исполнял.

– Батюшки, да мы на колени упадём перед командиром!

– Спасибо красному командиру, – сказал пожилой человек, – спас нас от лютой смерти. Этот полицай Мордовин грозился меня живьём закопать. Уголовник.

– Иван – мой кум, товарищ лейтенант, – сказал Степан, – заметная фигура на станции, общественник.

– Что же мы будем с вами делать? – принимая благодарности, растерялся Белухин.

– Нам домой никак нельзя, запытают, – сказал Иван, – мальчишек вот деповских похватали. Они на практике у нас были от училища, да уйти с беженцами не успели. В отряд нас берите, сгодимся. Руки есть, глаза видят, оружие держать можем.

– Задали вы мне задачу. Домой вам действительно нельзя. И дорогое время с вами тратить не могу. Нам боевое задание надо выполнить. Придётся отрядить с вами бойца Осинина.

– Почему меня, товарищ лейтенант? Мне край надо участвовать в боевой операции.

– Больше некого, рядовой Осинин. Шелестов, со своей одаренностью слышать, нам необходим. Степан – проводник.

– Товарищ лейтенант, кум Иван знает местность не хуже меня. Мы с ним по перу на Кривом болоте крякв били не раз. Он и отведёт народ.

– Хорошо, если все согласны?

– Согласны, – сказала молодая женщина Дарья. – Только у меня дома дочка трехлетняя осталась, правда, я успела её турнуть к золовке. Рано или поздно, а придётся домой наведаться. Сердце не сдюжит незнанку по дочери.

– У всех родные есть, так что же теперь, голову в пасть зверю совать? – сказал Иван. – Их, поди, не тронут. Вон сколько автоматов и подсумков. Вооружусь и буду бить супостата!

– Ладно, нам пора уходить. Берите оружие, сколько унести сможете, сухой паёк фрицев, котелки, фляжки, одежду. То, что не по силам, – спрячьте в приметном для вас месте. Пригодится. Голодные? Отойдёте за километр, поешьте. К роднику подходите с западной стороны, ни в коем случае нельзя с севера. Там секрет. Если умеете кричать как кедровка, на подходе покричите, вас встретят и проведут.

– Вот не довелось, – сказал Иван, – свистеть скворцом могу, крякать.

– Это не поможет. Хотя попробуйте. Собирайтесь – и в путь. Дорогу перейдете, следы заметите. Всё! Выступаем. Головной Степан, второй Шелестов, я замыкающий. Чего ты там замешкался Леонид?

– Товарищ лейтенант, тут один полицай живой, я его чуть штыком не приколол, да остановился. Может, допросить надо?

– Молодец, сейчас подойду. – Лейтенант шагнул за сосну, где лежал раненый, а увидев, воскликнул: – Так это мой старый знакомый! Майор Никудышнов. Та-ак! Где же ваши бойцы? Попали в плен или погибли?

– Фашисты от меня ничего не добились. Видите, весь в синяках. Помогите лучше. Вы были тогда правы: надо было драться вместе.

– Что же случилось? Быстрее выкладывайте, у меня нет времени.

– Напоролись на немцев, отстреливались. Бойцы погибли. – Майор застонал, ухватившись рукой за правый окровавленный бок.

Семейству Ухватовых казалось, что дела в стране идут в гору. Работящий люд богатеет. Особенно крестьянство на свободных землях, с твердым планом хлебосдачи. Иван Степанович женил сыновей, отвёл им участки под дома, которые построили скопом, стараясь как можно меньше привлекать со стороны рабочую силу. Сыновья ушли из отцовского дома в свои хоромы, продолжая вместе работать в поле, молоть на мельнице хлеб – свой и крестьян с окрестных хуторов. На усадьбе вырос второй амбар, расширилась конюшня и скотный двор, появились новая лобогрейка, веялка и другая техника. И всё же без найма в страдную пору сева и хлебоуборки не обходилось. Брали по договору на сезонные работы. Хорошо платили, чтобы потом эти люди не чесали языками о скупердяйстве зажиточного мельника.

Однако помимо воли Ухватовых, крестьянство стала сотрясать коллективизация. Мельник и хлебороб Иван Степанович одним из первых получил едва ли не смертельный удар этой барышни ранней весной двадцать восьмого года.

Сыновья, повзрослевшие и окрепшие за зиму, и он готовили сеялки, бороны, плуги к севу. Весна обещала быть ранней, щедрой на тепло и дожди, а знать и на добрый урожай, особенно на парах.

– Сон проклятый никак из головы не выходит, – сказал Иван Степанович на перекуре сыновьям. – Сон нехороший, тревожный. Будто по реке я плыву, а рядом какие-то девы.

– А ты сказал, когда очнулся от сна: ночь прочь, сон прочь! – спросил Митя.

– Трижды повторил, однако душа не на месте. Слыхали небось про коллективизацию и раскулачивание.

– Уж не впервой от тебя доносится.

– А вот и сон в руку! – вскочил Иван с чурки, на которой сидел, – цельный отряд по нашу душу.

Сыновья метнули свои взоры на ворота, возле которых остановилось пять конных красноармейцев и знакомый Семён Никудышнов в чине лейтенанта НКВД. Передний конный наклонился к петле, держащей две воротины, поднял. Ворота разъехались, и офицер первым прогарцевал через двор, к побледневшему Ивану Степановичу.

– Не чаял меня увидеть, мельник? – оскалил в ехидной улыбке зубы Семён. – Я ж говорил, что смышлёный, вот – в люди вышел. И на руках предписание имею: раскулачить тебя и сыновей твоих, коль отказался вступать в колхоз.

– Не имеешь такого права! – панически выкрикнул Ухватов.

– Имею. Вот мандат. Мне советская власть дала волю, власть и право давить кулачьё.

– Мне и моим сыновьям советская власть дала волю на мирный труд. Вот я и живу справно своим трудом. И сыны мои тем же. Дома себе поставили на одной усадьбе, женились. Всей семьей трудимся денно и нощно. Хлеб, мясо, молоко государству продаем, и в долгу перед ним не ходим. Считай, семейный колхоз, – более спокойно и твердо говорил Иван Степанович, и ему казалось убедительно. Тем более, зная свою правоту: оставаться коллективной трудовой ячейкой, то есть семейной артелью, он месяц назад получил согласие в районном исполкоме.

– Нет такого понятия. Есть одно – кулачьё, коль батраков нещадно эксплуатируешь. Земли, скота, птицы у вас не считано. Да за помол шкуру дерёшь с мужиков голодранцев.

– Неправда твоя, берём щедяще, меньше, чем на новой колхозной мельнице.

– Не тебе, Ухватов, оценку давать о делах первых колхозников. Собирай всю семью, я зачитаю решение комбеда о раскулачивании и конфискации движимого и недвижимого имущества, кулака Ухватова Ивана Степановича и его сыновей в пользу государства.

– Лишаешь жизни за труд наш, каким кормим шахтеров соседней шахты! Да я тебя своими руками удушу! – Иван Степанович сжал кулаки, кровь ударила в голову, она зашумела, словно по ней хватили дубиной. Треснула Земля, под ногами закачалась почва: бандиты средь бела дня отбирают его жизнь! А жизнь его вечный беспробудный труд, эта богатая усадьба, сыновья и внуки. И в одночасье всего этого не будет! Ненависть к человеку с погонами и бумажкой в руках бросила хлебороба на военного, но сыновья схватили отца, оттащили обезумевшего от ярости в сторону.

– Тятя, смирись! Плетью обуха не перешибёшь!

– Арестовать бунтаря! – приказал офицер.

Красноармейцы, спешившись, щелкая затворами винтовок, двинулись к мельнику. Под вой женщин, плачь детей, окружили Ивана и его сыновей. Случившийся попутной дорогой на усадьбе Ухватова его кум с заимок и видевший всю эту неприглядную картину, поспешно ретировался.

– Какое же надо иметь сердце, чтобы вот так раздавить человека! Наступить, как на червяка, и растереть в мокроту.

Кум упал в свою повозку и, слыша безудержный вой баб и ребятишек, вылетел из усадьбы и направил кобылу на свою заимку, страшась появления раскулачников и на его вотчине.

К железной дороге вышли гораздо левее того места, где пустили под откос эшелон. Солнце уж перевалило полдень, бросая в прогалины охапки света, хорошо прогревая осенний воздух. Остановились, присмотрелись. На дороге произошли изменения. С правой стороны путей на видимом расстоянии сделаны тупики. На одном из них стояла дрезина с пулемётчиками. Они сидели за мешками с песком и что-то ждали. В центре находилась огромная овчарка с иглистым ошейником. Вскоре послышался шум идущего состава из Локтя. Паровоз и пассажирские вагоны с красными крестами были наши, на них видны следы ремонта. В окнах – люди. Иные с забинтованными головами.

– Везут побитых и покалеченных восвояси, – не удержался от комментария Осинин. – Думали, вам тут сладкая халява припасена. Вышла – кровавая.

Длинный состав тянулся с громом и стуком несколько минут, оставляя сизый шлейф дыма. За ним пошла на запад дрезина. Поравнявшись с тайными наблюдателями, собака заволновалась, но креазотный запах шпал сбивал ей нюх.

– Патрулируют, – сказал лейтенант, – учтём. Думаю, и на северной ветке такая же петрушка.

– Крепко мы их напугали! – снова не удержался от своёй оценки Осинин.

– Все дороги такими тупиками не обделаешь, – резонно заметил Степан, – Россия-матушка на тыщи километров разлеглась.

– Охраняют узловую станцию со складами. Но эта мера захватчиков не спасёт. Заложить тол под рельс – минутное дело. Важно, чтобы кювет был глубокий с оврагом.

– Выйдем к такому, знаю место отменное, – заверил Степан.

– Дрезина скрылась, вперёд!

Группа в секунды перемахнула полотно, ушла в ближайшие кустарники и дальше в смешанный нетронутый пожарами и вырубками лес.

– Речка Грязнушка остаётся пока справа от нас, – сказал Степан через полчаса хода. – Но вскорости мы упремся в неё. Она небольшая, мелкая, а тянется с того ключа, о котором я вам раньше говорил. По нему отходить думаю.

Шли долго, перешли речку, перепрыгивая с отмели на отмель, почти не замочили ноги. Бойцы, видно было, устали, проголодались, но шли терпеливо, ожидая привал. Командир всё замечал, как вспотели его бойцы, как боролись с усталостью, тяжело дышали. Пора объявлять привал. Степан засмолил самокрутку табака, тяжело опустился за землю. Видно, и ему нелегко даётся быстрый марш. Парни вообще упали на спины, однако через минуту заулыбались.

– А вы, товарищ лейтенант, хоть бы хны! Неужели не устали? – не удержался словоохотливый Фёдор. – До боя шагалось как-то легче, а теперь – язык на плечо!

– Не буду давать себе оценки. Тяжелей дается дорога – перенервничали в схватке. Особенно с предателем. Свыкнитесь, впереди много боёв. И тренировок. Доставайте пищу.

Перекусили, посидели немного, пошли дальше. Слышали гул вражеских самолётов. Вечерело. Лейтенант начал проявлять беспокойство.

– Сколько идти, по вашему глазомеру, товарищ Степан? Нам надо засветло оглядеться, а завтра быть в лагере. Боюсь, каратели могут нагрянуть.

– Близко моё место, полчаса ходу, а то и меньше.

И точно, сквозь чащу леса донесся шум идущего поезда. Местность пошла бугристая, с глубокими балками.

– Можно сказать, пришли, товарищ лейтенант, – сказал Степан, – до железки рукой подать. Вот через эти неудобья полотно отсыпано. В любом месте можно выходить. Я бы этот глубокий овраг облюбовал. На дне бетонные кольца для пропуска паводка, сверху насыпь и полотно. Тут несколько поездов улягутся чехардой!

– Да-да, но и охрана может быть плотная. Привал, бойцы. Десять минут. Осмотримся, разведку проведём, вот поэтому косогору к железке выйдем.

Справа к полотну лес подступал близко, но был вырублен полосой шириною метров на тридцать. Не убран. Получилась труднопроходимая засека. Слева вдоль насыпи – кустарник, а дальше просматривалось пахотное поле. Через него шагали телеграфные столбы.

У Белухина загорелись глаза. Телеграфная линия, а у него в рюкзаке лежит простейший радиоприемник, взятый в доме у деда Евграфа, при помощи которого можно прослушать идущую радиотрансляцию, а также телефонные переговоры немецких штабов.

– Эта телеграфная линия наша или немцы протянули? – спросил Константин Степана.

– Наша. Вижу, немцы её подновили, столбы свежие.

– Можно послушать, о чём говорят генералы. Жаль времени в обрез. Но и упустить шанс нельзя. Когда теперь к ней выйдем?

– Вам решать.

– На это уйдёт час, а то и два. Сейчас осмотримся, решу.

Лейтенант не ошибся. В перекрестье снайперского прицела он поймал дрезину с пулемётчиками, которая шла с севера и плавно повернула на короткий тупик. Остановилась в ожидании эшелона, чтобы пропустить его и продолжить дальнейшее патрулирование влево и вправо.

Белухин передал Степану, а потом бойцам винтовку и те поочередно осмотрели местность. До тупика с дрезиной через овраг по прямой метров пятьдесят. Тупик тянулся от оврага в сторону станции. Если немецкий говор глох в деревьях, за которыми притаились диверсанты, то над полотном дороги он летел, как в трубу, и можно разобрать, о чём идёт речь.

«Воспользуюсь случаем», – подумал командир и спросил:

– Уяснили, где опасность?

– Да, товарищ лейтенант, – дрезина с прожектором и пулемётчиками – она так и шарится по нашему месту, – за всех ответил Фёдор.

– Лучшего места не найти, – ответил командир, – провода от кромки леса хватит. Пробьём тропу в засеке, и вот на крайней точке балки поставим заряд, чтобы эшелон ушёл в пропасть. Она добрая что слева, что справа.

Дрезина стояла недолго, вышла из тупика и покатила дальше. Лейтенант встрепенулся.

– Степан, оставайтесь с Осининым на месте, я с Шелестовым броском к линии связи.

В сгущающихся сумерках лейтенант и рядовой быстро преодолели вырубку, перемахнули через дорогу и скрылись. Степан и Фёдор замерли в напряженном ожидании. Упавшая тьма ярко высветила холодный огонь неба. Стал выползать на южном небосклоне тусклый рог луны. Степан и Фёдор видели, как дрезина несколько раз прокатывалась мимо них, волновались за лейтенанта. Наконец командир и Лёня вынырнули из темноты, упали рядом.

– Повезло! Удалось подслушать разговор штабников о последствиях жалобы фельдмаршала фон Бока начальнику штаба сухопутных войск Гальдеру на командующего 2-й танковой группы Гудериана. Суть в том, что подчинённый не слушается начальника. Это неспроста: фрицев бьют, вот они стали грызть друг друга, как крысы в бочке.

Недавний разговор с командующим Гальдер записал в свой ежедневный дневник. И с огорчением поделился с главкомом сухопутных войск генерал-фельдмаршалом Вальтером фон Браухичем о предубежденном мнении генерала Паулюса, инспектирующего 2-ю танковую группу.

– Я считаю, что Паулюс целиком попал под влияние слишком односторонних выводов Гудериана в тактике, – недовольным тоном докладывал Гальдер. – Танкиста убедить в ошибках трудно, его стремление рваться вперёд симпатично фюреру. Как бы ни переломать ноги на русских буераках.

– Гудериан просит помощи. И опять через голову фон Бока. О помощи я не возражаю, но пусть решает этот вопрос сам фельдмаршал, – отвечал главком. – У него есть резервы.

– Не мне вам говорить, господин фельдмаршал, фон Бок стонет под напором четырёх фронтов Сталина и боится не выдержать атаку русского медведя.

– Наращивание мускулов поправит настроение прославленного командующего, – с пафосом сказал Браухич. – Генштабу надо изучить вопрос о партизанах на восточных территориях. У меня лежит записка от Альфреда Йодля, в ней перечислены диверсии у нас в тылу, и особенно на железных дорогах.

– Генштаб занимается обозначенным вопросом. Партизан ловят и вздергивают. Зная упорство русских, боюсь – движение будет разрастаться.

Позднее генерал-оберст Альфред Йодль напишет: «Советское правительство в тылу врага организовало борьбу 6200 партизанских отрядов с составом до одного миллиона человек. Борьба с ними стала чудовищной реальностью. В июле 1943 года в России взорвано 1560 железных дорог, в сентябре – 2600. То есть 90 – в день!»

Залёгшие у железнодорожного полотна диверсанты обсуждали добытые лейтенантом сведения.

– Однако накрутили немцу хвост, – заметил Степан, а лейтенант в знак согласия качнул головой и продолжил рассказ:

– Штабник говорил об ответственности генерала Фрайса, мол, пока вы квартируете в Локте, отвечаете наравне с армейскими интендантами за сохранность грузов на перевалочной базе. Моя догадка, что Локоть расширяется не случайно – верная. Потому на подступах к станции усиленная охрана путей.

И последнее – сегодня ночью на станцию придёт эшелон с боеприпасами для танков и авиации. Угадать бы на него!

– В таком случае охрану дороги усилят, – сказал Степан.

– Скорее всего.

– Это будет для нас наводкой, – вставил словцо Фёдор.

– Ладно, минируем прямо сейчас и ждём. Хорошо мыслишь, товарищ Фёдор, спасибо.

– За что спасибо, товарищ лейтенант?

– За то, что головой работаешь. Прежде чем пойти на операцию, я ни один час размышляю и взвешиваю – за и против: как немцам хрюшку начистить и себя не подставить?

На большой скорости прошёл небольшой состав с автоматчиками на переходных площадках, скользя прожекторами по дороге. И сразу двинулась дрезина, разрывая сгустившуюся тьму осветительными ракетами и обшаривая лучами прожектора кромку леса, где укрылась боевая группа.

– Однопутка. На этой ветке поезда ходят через каждый час, – сказал командир, показывая на наручные светящиеся фосфором часы. – А вот и встречный. Для дрезины за поворотам – тупик. Смещаемся вправо, на самую кромку оврага.

Дрезина укатила недалеко и вернулась довольно быстро, слепя бойцов, освещая кромку леса, а также засеку, словно указывая место, где легче продраться сквозь завалы леса.

– Осинину снять рюкзак и следовать за мной. Потянешь провод. Будем прорубаться сквозь завалы. Степану и Лёне наблюдать за дрезиной. Если нас обнаружат, прикроете отход, бить короткими очередями, как учил на стрельбах.

Лейтенант снял с себя всю амуницию, передал пулемёт Степану, снайперскую винтовку Шелестову. Поправил кобуру с пистолетом, подсумки с толом и взрывателями, висящими на поясном ремне под немецким кителем, натянул поглубже пилотку, чтоб не слетела в завалах. То же сделал и Фёдор. Подождали, пока уйдёт на север дрезина, и нырнули под близколежащую на толстых ветках берёзу.

Пробились метров на десять. Дальше сплошь лежали стволы сосен с хрупкими ветками, которые при ударе о землю ломались, и стволы оказывались прижаты к земле, проползти под ними невозможно.

– Дальше придётся прыгать белками, потянем провод поверху, – сказал командир. – Дай мне провод, осторожно, не сломай ногу. Контролируй, как будет ложиться, чтоб не зацепился за сучки. Важно идти прямо.

Осинин подал концы, и командир осторожно двинулся вперёд, отгибая торчащие ветки и подныривая под них. Осинин, как мог, поправлял провод. Идти оказалось гораздо легче, чем ползти. Они почти достигли кромки завала, как стала возвращаться дрезина. Залегли. Дрезина прошла и остановилась в тупике на той стороне балки, бросая осветительные ракеты и шаря лес прожектором. Прошёл на северо-запад, тяжело громыхая, состав. На открытых платформах угадывалась искорёженная техника. Насчитали тридцать платформ и два пульмана.

Коротким броском одолели последние метры завала. Залегли перед чистым пространством метрах в десяти перед насыпью. Дрезина, подобно мотоциклу, треща двигателем, прокатилась. Как только она прошумела мимо, храбрецы рванули к полотну в молочном свете неполной луны.

– У нас десять минут, чтобы заложить заряд и убраться!

Быстро пустили в ход кинжалы, взрыхляя слежавшуюся кальку, выгребли, протащили под рельс провод. Лейтенант заложил заряд, присыпали его мелкой галькой, а также провод. Впрочем, с дрезины его не разглядеть. Кинулись назад, залегли у кромки завала, и тут прожектор дрезины полыхнул рядом. Взвилась осветительная ракета. Ещё и ещё!

Степан и Леонид, держа на мушке опасный транспорт, переживали. Оба до рези в глазах всматривались в темноту, но не могли угадать, где находятся лазутчики.

Леонид первый уловил близкий шорох идущих товарищей.

– Наши возвращаются, – полушепотом сообщил он Степану.

И точно, из мглы вынырнули две фигуры, упали под деревья. И вовремя, дрезина возвращалась, полыхая светом прожекторов.

– Немецкая аккуратность и точность – нам допомога! – прохрипел командир. – Тол под рельсами. Теперь дождаться тяжёлого состава.

– Встречный был тяжёлый и длинный. Мы насчитали тридцать пульманов.

– Тридцать два, – уточнил Фёдор, – мы лежали в десяти метрах от насыпи.

– Сомнений нет: наступление захлебнулось, иначе бы фон Бок не катил бочку на Гудериана. На каком рубеже – трудно сказать. Чтобы выяснить, надо долго слушать. Одно очевидно: враг готовит новое наступление на Москву, не иначе. Копит силы.

В голосе командира звучали неподдельное волнение и тревога, но он заставил себя успокоиться, ибо знал: его состояние в какой-то степени будет угнетать дух бойцов.

– А не взять ли нам языка с дрезины? – сказал Степан.

– Взять не проблема. Можно сорвать главную операцию, – сказал лейтенант, настораживаясь. – Смотрите, вторая дрезина катит. Двенадцатый час ночи. В тупик становится.

– Может, это усиление охраны? – сказал Фёдор.

– Похоже, до смены караула почти час.

Бойцы напряжённо всматривались в новую идущую дрезину на ручном приводе, так же бросающую осветительные ракеты, освещая путь прожектором от аккумуляторов и динамо.

– А вот и контрольный поезд. Всё как в прошлый раз. За ним последует этот важный эшелон. Вот его и рванём, – решил командир. – Напоминаю, Фёдор скручивает провод. Моя цель – вагоны. Прошью зажигательными. Степан и Шелестов бьют по дрезинам. До них метров пятьдесят-шестьдесят. Из-за леса не высовываться, на дрезинах крупнокалиберные пулемёты.

Замерли в напряженном ожидании. Костя думал о Тане, зная, что она сильно беспокоится за него. Он мысленно успокоил любимую: «Ты же хорошо знаешь, я глупо рисковать не буду, что даст Родине моя необдуманность и гибель. Мы будим бить врага, как учил меня полковник. Подготовленный боец побеждает».

Над полотном дороги и над балкой светло как днём. Падающие ракеты опрокидывали тени деревьев, они наплывали друг на друга, по рельсам бежали фосфорические отблески, вызывая у бойцов, притаившихся за деревьями какой-то суеверный страх. Вот-вот должно появиться страшное чудовище, начиненное смертью, которое они должны уничтожить.

С дрезин донеслась приглушённая немецкая речь. Если бы бойцы могли видёть лицо командира, то несказанно удивились. Он нервически улыбался, поскольку уловил суть разговора, он сводился к тому, что пропускаем стратегический груз и меняем караул. Но всё внимание группы было сосредоточено на выполнении той задачи, какую поставил командир.

Чудовище, грохоча, приближалось. Его прожекторы сначала светились тусклыми звёздами, через минуту их разросшийся свет высветил противоположную сторону балки, поскольку перед ней был незначительный поворот путей. Впереди сцепленных паровозов идёт платформа с пулемётчиками. Еще полминуты выжидания и…

– Приготовились! – раздался голос лейтенанта. Командир крутанул ручку адской машинки, крикнул – огонь!

Его голос потонул в раздавшемся взрыве. Сильный удар угодил под первый паровоз, перебивая обе рельсы. Он соскочил с рельсов и устремился в пропасть, увлекая за собой состав. Лейтенант отшвырнул машинку Осинину, подхватил пулемёт и в бегущие пульмана пошла длинная очередь. Вагоны продолжали падать в балку, но не загорались. Белухин продолжал неистово бить по образовавшейся чехарде вагонов. Он слышал треск своих автоматов и видел, как потухли прожектора на дрезинах. Враг же молчал, видимо, пораженный пулями или шоком от крушения эшелона. Пространство сжала темень. Полыхнул суеверный необъяснимый страх.

Положение лейтенанта не устраивало. Шевельнулась нехорошая мысль: «Неужели эшелон набит обмундированием, продовольствием и ещё чёрте чем?» И он, сменив диск, продолжал бить по громоздящимся вагонам. Наконец, в одном из них вспыхнул огонь, выхватывая из мрака ночи жуткую картину. Раздался ответный, но прерывающийся треск пулемёта с дрезины в их сторону. Командир перенёс огонь туда, и пулемётчик смолк. Факелом вспыхнул бензобак на автодрезине. Огонь в свалке вагонов разрастался. Там стали рваться патроны с характерным треском, вскоре он превратился в сплошной поток взрывов. У лейтенанта отлегло от сердца. Он и бойцы некоторое время смотрели на дело рук своих с содроганием души, словно очутились в нереальном мире, из которого нет обратной дороги. Лейтенант, скосив глаза на бойцов, видел, как Степан что-то шепчет и крестится. А Осинин и Шелестов в отблесках пламени лежали, как показалось командиру, с бледными перепуганными лицами, смотрели на чехарду расширенными оцепенелыми глазами. Даже в его душу закрадывалась необъяснимая опаска, что такого на самом деле быть не может, вот он очнётся от наваждения и никакого крушения нет и в помине, а если оно произошло на самом деле, то отвечать ему придётся жизнями своих товарищей, а то и своей. Он помнил свои ощущения при первом спущенном под откос эшелоне. Волновался, конечно, но далеко не так, скорее всего от неиспытанного чувства ответственности за жизнь товарищей от карающего меча немцев. Мог свободно уйти в любой момент в глубину леса. Да, собственно, не до конца осознавал опасность облавы. Их было тогда всего четверо. Да и немцы, думалось ему, отнесутся к потере эшелона на волне успеха наступления, как к досадной осечке, случайностью в прифронтовой полосе. Теперь иное мнение: систематические диверсии хорошо подготовленной группы партизан. И ответ на диверсию будет мощный, а у него за спиной гражданские люди. Однако бушующее пламя в чехарде вагонов разрасталось, мысли о будущем сгорели в их рукотворном огне, контроль над временем был потерян, оцепенение продолжалось, но вскоре радость захлестывала, а Фёдор закричал:

– А, гады, получайте наш гостинец!

Его возглас вырвал души диверсантов из опасного созерцания катастрофы и вернул командиру прежнюю неукротимую волю.

– Всё, уходим! Это эшелон с боеприпасами. На платформах, под брезентом, тяжёлые бомбы. Там настоящее пекло, и они вот-вот начнут дружно рваться. Степан, веди!

И они ушли, догоняемые некоторое время отсветами огня, прорывающимися в прогалины леса. Не покрыли трехсот метров, поминутно натыкаясь на ветки деревьев, как раздался раскатистый оглушительный взрыв. Взрывной волной закачало деревья. Группа в изумлении остановилась. Разинув рты, они как по команде повернулись в сторону железки. Последовал новый, не менее мощный взрыв, за ним второй, третий. Где-то неподалеку о землю что-то ухнуло, глухо защелкало о стволы.

– Свят-свят, – промолвил Степан и снова перекрестился.

– Рвутся снаряды и мины, возможно, авиабомбы в полтонны, – сказал лейтенант севшим от волнения голосом. Они постояли немного, прислушиваясь к музыке взрывов, удивляясь тому, как это им выпало счастье пустить под откос драгоценный эшелон под столь сильной охраной.

– Уходим, – вновь скомандовал лейтенант, – завтра будет облава по всем направлениям. Нам надо как можно быстрее прибыть на базу. Далеко ли до просеки?

– В потемках неблизко, километра два.

– Выйдем на просеку, идти след в след. Нам мать-луна помощница, слегка подсвечивает. Выполнять!

Гнев командира дивизии был испепеляющий. Он винил всех своих подчинённых, только не себя. Уничтожен эшелон с боеприпасами, предназначенный не только для его дивизии и который он ждал. Более того, уничтожены авиабомбы для «Юнкерсов». Лётчики тяжёлыми ударами с воздуха должны взломать оборону окопавшегося противника. Кто навёл русских на него, или это случайность? Неужели за три недели с небольшим у него в тылу развернулись крупные силы партизан и контролируют движение на железной дороге? Эти вопросы он задавал пока себе и ответа не находил. Так пусть ответят на него дармоеды из спецслужбы и раздавят партизан, как мокрицу.

Не успели в его кабинете собраться люди, отвечающие за безопасность войск, как генерала пригласил к телефону побледневший адъютант:

– Штаб армии, господин генерал…

– Генерал Фрайс у телефона, – упавшим голосом сказал командир дивизии, вытягиваясь в струнку.

– Что у вас происходит, господин Фрайс? – раздался голос начальника штаба армии.

– Выясняем детали, господин фон Линке…

– Вы боитесь сказать мне правду, потому что она вас раздавит? Вам удалось скрыть от нас уничтожение эшелона с горючим. Но теперь мы знаем всё! Нам позвонили лётчики, они ясно слышали мощные взрывы снарядов и авиабомб на железной дороге, предназначенных для нанесения сокрушительного предстоящего удара. Если это так и вы не уничтожите партизан, боюсь, мы с вами распрощаемся.

– Я брошу на партизан достаточные силы, найду и уничтожу.

– Немедленно бросьте! Немедленно! Я жду это сообщение из ваших уст. Боюсь, как бы эхо взрыва не докатилось до ушей Гудериана или фон Бока.

– Вы слышали, оберштурмбаннфюрер приказ начальника штаба армии? Хватит отсиживаться на охране пленных, поднимайте все свои силы, полицейских. Я даю взвод охраны штаба – прочешите с собаками леса, прилегающие к северной ветке. Пройдите всюду, но уничтожьте диверсантов. Я отправлю на место бойни личного адъютанта, чтобы он своими глазами увидел трупы партизан.

Отголосок крушения литерного эшелона докатился не только до ушей генерал-фельдмаршала фон Бока, но и до генштаба сухопутных войск. Генерал-полковник Гальдер в своём дневнике записал:

«Снабжение. В полосе группы армий “Центр” осуществляется по плану. Положение с горючим в группах армий в настоящее время несколько улучшилось. Партизаны снова и снова нарушают движение по железным дорогам».

Начальник штаба вспомнил судьбоносное совещание по уточнению плана операции «Тайфун». Фюрер как всегда эмоционально говорил о том, что каждый солдат должен дойти до своей конечной точки в группе армий «Центр» здоровым не только телом, но и духом; ни одна капля горючего не должна пролиться на землю; каждый патрон, сделанный на родине, должен пойти в дело, не говоря уж о снарядах.

«Пока мы оберегаем психику фюрера от взрыва в связи с крушением поездов. Но так долго продолжаться не может. Однажды на его стол ляжет докладная от Йодля, как это он сделал перед главкомом, о дерзких партизанах и, боюсь, у многих полетят головы», – подумал Гальдер, раскрывая свой дневник, чтобы кратко отразить итоги и выводы совещания.

Вторая половина ночи выдалась темнее. Слепой рог луны быстро опустился к кромке горизонта и был бесполезен. Сквозь ветви деревьев мерцали плешинами яркие звёзды. Но они не сыпали под ноги патриотам свет, и тем приходилось идти на ощупь, постоянно натыкаясь на разлапистые ветки деревьев. Правда, под ногами лежала мшистая постель почти без кустарников. Лишь в неглубоких балках стоял колючий шиповник да местами в сырых низинах болотный багульник, запах которого напомнил Косте его заросли в родной таёжке, где меж кустарником – россыпи брусники. Здесь ягоды не было. А так набрал бы на привале горсть – да в рот!

Командир шёл замыкающим, то и дело, натыкаясь на спину Шелестова, торопил бойцов, уставших от совершенного к железке броска и теперь торопливо идущих в кромешной тьме к просеке. Лёня приналегал, подтягивался к Осинину.

– Вот и куга попалась густая и ноги замочил. Она держится по отмелям небольшого озерца. Просека рядом, – наконец сообщил место нахождения Степан, – верно идём, не сбились в потёмках.

Через несколько минут вышли к просеке. Она угадывалась более светлым пространством, была широка, с полкилометра.

– Привал сорок минут, – скомандовал лейтенант.

Бойцы попадали на землю, где стояли. Белухин подошёл к Степану, засмолившему самокрутку из домашней махорки, присел рядом.

– Сейчас отдышимся, подкрепим силы, – лейтенант достал карту, развернул в потёмках, – подожгите бересту, посветите мне. Определим, где мы и сколько до станции.

Степан взял протянутую командиром скрутку бересты, запалил от спички. Она, скручиваясь от огня, зачадила с дегтярным запахом, ярким пламенем освещая карту.

– Железка вот где, рванули состав здесь. Где же теперь находимся?

– Я в картах не силён, фрицы, смотрю, просеку указали и озерцо, которое рядом. Вот здесь мы, – ткнул пальцем в карту Степан.

– Так, до станции добрых двадцать километров по прямой. Но немцы посадят карателей на дрезины или маневровый паровоз с вагоном и высадят у места крушения. Вторую группу могут перебросить, где просека упирается в железку. Дальше – пешком да с собаками.

– Ночью, поди, не сунутся?

– Сунутся, товарищ Степан, уверен, в дивизии объявлена тревога, спешно сколачивается подвижной отряд и его, думаю, уже сейчас размещают на транспорт. Так что пора взяться за плотный перекус, иначе потом будет не до него. Подремлем чуть-чуть, и – вперёд. Я смотрю, мои рядовые уже дрыхнут. Бойцы – принимать пищу, потом отдыхать.

В ход пошли ножи. Вскрыли по банке тушёнки, принялись торопливо цеплять кинжалами куски мяса и отправлять в рот, заедая сухарями и запивая из фляжек.

– Сколько отсюда до ручья? – спросил Белухин, загоняя в ножны кинжал, а пустую банку сунул в рюкзак.

– Километра два, не больше, – уверенно ответил Степан.

– Есть там какие-нибудь ориентиры?

– Всякие. Дальше тянется смешанный лес. Дубы, берёза, осина, местами сосна. Шпиль трухлявой осины почти у самого ручья, что уходит от неё прямо на запад, потом поворачивает на юг. Тут горельник стоит. Года три уж.

– Сколько до поворота ручья?

– По глазомеру поболе двух.

– Ладно. Вы уходите по ручью, я выберу удобное место для наблюдения, прикину силы карателей, уберу собак. Перед поворотом на юг, соорудите у ручья приметную пирамидку из камней. Я приду, увижу ваше направление, раскидаю и – за вами. Следов не оставлять, веток не ломать.

– Желательно бы догнать нас на ручье, – с сомнением сказал Степан, – в лесу человека не просто найти.

– Будем уповать на немецкую мобильность. Враг хорошо подготовлен, на рассвете будет здесь. Сейчас четыре утра. Так что я долго не задержусь.

– Вы тоже хорошо натренированы, товарищ лейтенант, – не удержался от реплики Фёдор.

– Думаю, не хуже фрицев, но вы то, рядовые, лямку свою тянете слабо, а товарищ Степан уже не молод для таких переходов.

– Неспешно я покрою за световой день полста верст, а тут бежать надо. Дыхалка не справляется.

– У вас дыхалка – годы, а у рядовых – мандраж в коленях. Ничего, для них – дело наживное.

– После лазарета с глазом в Гражданскую я дорогу в больницу не знаю. Все время в движении. Ноги меня спасают от всякой хвори.

Степан был из тех крепких мужиков, у которых ближайший друг и собеседник родной лес с его многообразием жизни, и век у них долгий, содержательный, яркий впечатлениями.

Через полчаса отряд двинулся. Шли гуськом междурядьем сосновой посадки. Шелестов, идущий третьим, по-прежнему отставал от Осинина. Подбадривающие негромкие возгласы командира подстегивали рядового, но через несколько минут картина повторялась. Вышли на широкую и длинную прогалину в посадке, где саженцы не прижились и вместо них стояли осот с распушившимися белыми головками, пожухлые дудки и соцветия короставника, отцветающий донник, белый клевер, по-осеннему жёсткий мятлик и пырей. Впереди с левой стороны просеки в синеющем рассвете возвышались дубы. Прекрасное место для наблюдения за врагом.

– Группа, стой, привал на десять минут. Товарищ Степан, отсюда идёте без меня, действуйте, как условились. Темп – ваш размеренный шаг. Не торопясь, но поспешать. – Командир улыбнулся, показывая тем самым уверенность в силах группы. – Шелестов, не подведи. Я устроюсь вон на том кустистом дубе. Обзор прекрасный.

– Буду ломить, товарищ лейтенант!

Группа ушла. Как бы человек не был смел и отважен, а чувство одиночества в первую минуту окутывает тебя, как влажная простынь после парной, и ты несколько мгновений прислушиваешься к своему новому состоянию и находишь, что сердце бьётся ровно, друзья твои ждут, стоит тебе только открыть двери, – и ты с ними. На этой благостной волне лейтенант, замаскировав себя зеленью, взобрался на ветку, поднялся на метр, где удобно уселся на толстый сук, пристроил пулемёт, снайперской винтовкой прикинул обзор. Прогалина, как на ладони, пошарил по междурядьям просеки. Спокойно. Посмотрел на часы. Половина пятого. На пять утра поставил бой, разрешил себе вздремнуть полчаса. И провалился в пропасть сна. Будильник сработал точно. Лейтенант очнулся. Прислушался, штиль, мёртвая тишина. Осмотрелся, вставало свежее утро, немецкий мундир, надетый поверх гимнастерки, грел слабо. Белухин поёжился, сидя размял плечи, руки, ноги и стал ждать врага по своим прикидкам. Он не заставил себя долго ждать. Донёсся приглушённый лай овчарок. Сколько их, успеет ли убрать всех?

Первая овчарка выскочила, как и ожидал, с правой стороны прогалины, точно там, где они несколько часов назад шли. Он быстро поймал собаку в прицел и спустил курок. Собака взвизгнула и упала замертво. Вторую собаку он ожидал увидеть слева, где специально наследил, идя к дубу. Немцы ударили по просеке из десятков автоматов. Пули срезали макушки невысоких сосёнок. Белухин, не обращая внимания на стрельбу, отыскал прицелом вторую овчарку. Выстрел его был точен. Третья пуля свалила унтер-офицера. Немцы залегли, стрельба усилилась. Теперь немедленно уходить!

Лейтенант быстро спустился на землю, едва не выронив пулемёт и пригибаясь от шальных пуль, которые веером шли довольно высоко, бегом устремился по лесу рядом с просекой. Вот он выскочил на крайний ряд посадок, делающий кривизну и скрывая офицера от вражеского бинокля. Глухо донеслась команда «Вперёд!», огонь автоматов усилился. Но за стеной молодой поросли он не мог достать отважного воина-мстителя. Не слышался и лай собак. Костя быстро отрывался от облавы.

Вечером, уставшая от работы, Люся подсела ближе к Тане и, пряча смущение в тихом голосе и взгляде в сторону леса, куда утром ушли бойцы, сказала:

– Нашим-то некогда присесть, поди, проголодались. Особенно Лёня, я видела вчера, как он жадно ел.

– Не беспокойся, наш командир не даст упасть от слабости. Сделает привал, поедят каши и – вперёд. Им задание выполнять надо, – ответила уверенно Таня, с мыслью о том, что девушке парень не безразличен. И хорошо! – А ты молодец, заботишься о Лёне.

– Как же не заботиться, он спас меня от насильников. Такой ловкий и боевой! Стрелял в мишень метко.

– Под рукой у товарища лейтенанта он всему научится, – сказала Таня, гася улыбку.

– Я тоже хочу научиться стрелять, как ты.

– У меня время было для учебы. Правда, не просто даётся меткая стрельба. Ходили на курсы многие, но не всем удавалось выбивать десятки.

– А ты выбивала?

– А как же, была чемпион группы.

– Лёня вчера выбил девятку.

– Федя тоже не в молоко бил, не говоря уж о Степане.

– Дядя Степан охотник. Всю жизнь стреляет, а Лёня недавно стал бойцом, а какой меткий. А штык-то как бросает в цель. У меня дух захватывает. Старательный!

– Из таких ребят настоящие герои рождаются – нам всем повезло, что под рукой товарища лейтенанта оказались.

– Он такой внимательный и добрый.

– Золотой человек, я его с первого взгляда полюбила, когда он раненый в палатку санбата вошёл.

– Я – Лёню не с первого. Тогда мне не до этого было. В походе присмотрелась к нему, и сердце моё цветком раскрылось. Только, Таня, не говори ему ничего. Мне стыдно. Война, а я парня буду смущать, в грех введу.

– Люся, тебе скоро семнадцать. Раньше в эти годы замуж выдавали. Первая жена Ивана Грозного Анастасия в твои годы уже родила. Никакой это не грех, если, как ты говоришь, перед ним сердце твоё цветком раскрылось. Это любовь, как говорит товарищ Костя, никакая война любовь не остановит.

– Правда!

Неожиданно раздался крик кряквы. Утки гнездились на обширных лывах болота, их порой прилетало много. Они чаще всего шли плотными стаями с северной стороны, как пояснил дед Евграф, с колхозных полей, где кормились, готовясь к перелету на юг. Птицы с шумом опускались на воду и почти не крякали. Только утром поднимали перекличку, тревожа табуны серых гусей. А тут кряк раздался с западной стороны, где росли высокие и густостоящие сосны. Таня испуганно вскочила, потянулась за автоматом, что стоял прислонённый к лавке стола. Вскочил и дед Евграф, сидящий на чурке. И тут раздался крик.

– Люди, не стреляйте, свои идут! Русские!

– Кто бы это мог быть?

– Небось окруженцы?

В просвете между соснами появился Иван, вооружённый немецким автоматом. Он увидел партизан.

– Товарищ лейтенант к вам направил. Мы со станции Локоть. Не стреляйте!

– Господи, Иван, Степанов кум! – вскричал изумлённый дед Евграф. – Батюшки, да ты не один, целая орава вас!

Иван закинул автомат на плечо, бросился к деду Евграфу. Они обнялись, прослезились. За Иваном вышли из лесу подростки, женщины и пожилой мужчина, тоже вооруженные автоматами, с котелками, фляжками и ранцами, одетые кто как: в пиджаки полицаев, в немецкие кители.

– Что случилось, как вы к нам попали? – строго спросила Таня. – Кто вы такие?

– Не обессудьте, товарищ санинструктор. От смерти нас спас товарищ лейтенант со своими бойцами и к вам направил.

– Да где же он вас встретил?

– А вот послушайте, дайте присесть, уморились. – Иван опустился на лавку, за ним попадали на землю остальные. И он подробно рассказал о коллективной беде, негаданном освобождении, прерываемый горестными возгласами Клавдии.

– Так что у вас пополнение, товарищи, с оружием пришли, с патронами. Будем драться.

– Дождёмся командира, он решит что да как, – сказала Таня, недоверчиво глядя на женщин и подростков. – Садитесь за стол, попьёте чай с сухарями.

– У нас в немецких ранцах сухой паёк вражеский. Лейтенант велел всё взять. Правда, часть груза мы оставили в мокрой балке, когда дорогу перешли. Спрятали, не донесли бы. Слава богу, было двенадцать автоматов с подсумками, шесть винтовок и тоже с подсумками, фляжки, котелки. Ранцы с продуктами все при нас. Кабы мешки были…

– Ладно, перекусывайте пока, рано утром пойдете за остальным грузом, – распорядилась Таня.

Второй день прошёл в тревожном ожидании лейтенанта Белухина и его группы. Партизаны пилили лес, обрубали со стволов ветки, возили хлысты к котловану землянки. Выкопали второй котлован между деревьями.

Больше всех тревожилась Таня. Она нашла в Люсе хорошую сочувствующую собеседницу. Девушка тоже переживала за Лёню и не скрывала своего беспокойства.

– Я уверена, товарищ Костя рисковать не будет, и все придут живы и здоровы, – говорила она Люсе, скорее всего успокаивая себя, – у него выработалось правило: наносить удары наверняка, без большого риска, глупо погибать не собирается. Смерть только на пользу фрицам. Он мне не раз говорил: мертвого не бояться, а только живого.

– Товарищ лейтенант бесстрашен, но умный.

– Вот-вот, у него умное бесстрашие. Всегда трезвый расчет на победу. Без этого нам нельзя, иначе немцы нас быстро накроют.

– Вас военных только четверо, а гражданских одиннадцать человек. Я не хочу быть обузой, потому прошу научить меня стрелять.

– Хороши же были бы мы, если бы своих людей не защищали. Наша земля, люди и армия – одно целое.

– Я согласна, Таня, но дайте мне первый урок стрельбы.

– Хорошо. Во время обеда, пока отдыхаем, изучим винтовку. Разберём и соберём. Покажу, как надо целиться.

– Спасибо, Таня, – девушка обняла подругу, – я буду стараться, как в школе была хорошисткой, так и тут постараюсь. Я спортсменка, быстро бегаю и высоко прыгаю. Чемпионка школы.

– Выносливость для партизана – это жизнь. Пройти за день тридцать километров по лесу с грузом очень не просто. Тут Лёня и Федя пока слабаки.

– Ничего, товарищ Костя их подтянет.

– Такая наука даётся не сразу. Вот я и переживаю, что группе надо быстро уходить, а бойцы не смогут выдержать темп.

Люся от таких слов подруги заволновалась, примолкла. Таня вновь успокоила.

– Не переживай, сама говорила, что товарищ лейтенант умный. Он дорожит каждым бойцом. Будет устраивать привалы, перекусывать. А ночью отдохнут, пока темно. Верь в успех.

– Я верю. Вот и на обед кличит моя баба Клава.

Девчата устали, но, быстро пообедав, Таня взяла винтовку и стала обучать Люсю разборке и сборке винтовки. К ним присоединились подростки, с любознательной настырностью сначала смотрели, а потом сами взялись изучать винтовки, которых в лагере было несколько. Затем Таня всем четверым показала сухой тренаж ведения огня. И снова работа до пота. А он уже въелся в поры, белье заскорузло и тело, не знающее мыла и воды, к ночи зудело. Солнце хорошо прогрело воздух да озерную стоячую воду, и Таня решила сполоснуться. В рюкзаке у нее лежало запасное белье для смены.

– Люся, у вас есть в запасе мыло?

– Вроде есть, а что?

– Я как попала на передовую, так ни разу не мылась. Возьми у бабы Клавы печатку и идем, пока солнце не село, искупаемся.

Люся бросилась к бабе, взяла кусок хозяйственного мыла и побежала догонять Таню, которая уходила за сосны, к тому месту, где озеро давало кривизну в сторону запада с открытой водой, утками, чирками, тяжеловесными гусями и турпанами, где можно свободно окунуться с головой и поплавать.

Вода потеряла летнее тепло, но студеной не казалась. Девчата, раздевшись до нога, скрытые от лагеря деревьями, сначала с опаской ступили на податливое илистое дно, потом разом с криком отчаяния бросились в воду, окунаясь с головой, поплыли. Глубина небольшая, ноги цепляли водоросли, вызывая неприятные ощущения. Побарахтались немного, вышли на берег, и Таня принялась драить намыленной мочалкой спину. Ей казалось, что вместе с мыльной пеной она смывает слой пропотевшей кожи – так было зудяще щекотно, что она от блаженства зажмурилась, продолжая неистово елозить мочалкой по спине, упругим ягодицам, ногам.

– Таня, у тебя тело – рюмочка!

– Да и у тебя – загляденье. Эх бы, сейчас водички погорячее тазик. Я в банях не парилась, а сейчас бы с удовольствием!

– Я без веничка и баню не признаю, – откликнулась Люся, – придётся привыкать.

– Придётся, никуда не денешься.

Намылив голову, продрав волосы короткой стрижки ногтями так, что мыльная пена стала хлопьями падать с головы, Таня, взвизгнув, бросилась в воду. За ней последовала Люся. Девчата несколько минут барахтались, хохоча, смывая мыло, а вместе с ним исчезал месячный Танин пот и зуд.

Одевшись, они простирнули белье и довольные, слегка продрогшие отправились в лагерь, где баба Клава вскипятила в котелке воду и запарила душицу. Девчата с благодарностью принялись чаёвничать, согреваясь от горячего напитка.

Вечер опускался на крошечный партизанский лагерь, нёс прохладу, требовал плотнее одеться. Теплые вещи были только у деда Евграфа да в мешке Степана. Пришлось поделиться с вновь прибывшими женщинами. Они никак не хотели надевать принесённые кителя убитых немцев. Сполоснуть бы хотя, высушить, тогда можно. Дед Евграф согласился с ними, а Таня разрешила пройти к воде и там прополоскать одежду.

Иван первый увидел, как стая уток спикировала из-за леса на озеро, открытая гладь которого угадывалась за стеной камыша и осоки. Крякнул, сожалея, что не время сейчас для охоты, хотя дичь пополнила бы запасы продуктов.

– Стрелять только по разрешению товарища лейтенанта, – сказала Таня, и Иван согласился.

Вдруг в тишине раздался крик кедровки. Таня сорвалась с места и бросилась в лес.

– Наши идут! – успела крикнуть она и скрылась за соснами.

За ней пустились Люся и дед Евграф с Иваном. Таня не ошиблась. Навстречу ей из чащи выскочили разведчики-истребители.

– Наконец-то дождались! – вскрикнула девушка и повисла на Косте. Не стесняясь посторонних, она со слезами счастья целовала и целовала Костю. Он не сопротивлялся этой выстраданной ласки и сам отвечал тем же.

– Танюша, милая, – бормотал он тихо, – мы же пришли, мы все целы. Будет, будет, а то неудобно, люди смотрят.

– Ну и пусть смотрят на героя! Сам же говорил: нашу любовь никакая война не остановит, а я добавлю – ни какие люди не сглазят. Сегодня я тебя в лес уведу. Я так истосковалась по твоим ласкам!

– Хорошо, Танюша, двигаем в лагерь, корми нас, мы измотанные и голодные как чёрти! Бойцы едва ноги тащат. Кругаля дали километров на полста.

– Идём к столу. Видишь, под сосной дед Евграф стол из жердей наладил, лавки. Мы для вас наварили мясного супу со шкварками, с лапшой домашней и картошкой.

– Где лапшу взяли? – удивился Костя, идя рядом с Таней, которая ухватила его за руку и не отпускала.

– Баба Клава из своей муки сделала, на костре в котелках подсушила и мелко изрезала. Говорит, накормлю героев едой домашней! Иван нам всё рассказал о вашем подвиге. Я так переживала и радовалась! Это действительно, геройский поступок. Ну а как с железкой?

– Таня, накорми сначала, а потом Федю расспроси. Он мастер рассказывать, а я – не очень. Как бы нам маневрировать не пришлось?

– Что, сильно разозлили фрицев?

– Думаю, да, эшелон знатный был. – Лейтенант окликнул бойцов: – Идите за стол. Шнапса выпьем за успешные операции, за Победу! Взбодримся.

Измотанные быстрым переходом бойцы выглядели осунувшимися, не лучше своего первого появления. И хотя глаза ввалились, но в них плескались отвага и неукротимая сила воли: ни тяжесть операций, ни быстрый марш по пересечённой лесной местности, ни короткий сон ночью не могли сломить их боевой дух. Говор и похвала бойцам, несказанная любовь струились в погожем вечернем часе. Люся порывисто поднялась на носочки, обвила руками шею Лёни и поцеловала в щёку. Он, опираясь на рогатину, засмущался и сказал:

– Люся, спасибо!

Но девушка не отпускала парня, прижалась к нему всем телом, гордясь его мужеством. Шагая рядом, они и вышли из лесу на простор опушки. Баба Клава, увидев такую картину, всплеснула руками, но смолчала и утёрла набежавшую слезу уголком головного платка.

– У тебя болит нога? – спохватилась Люся.

– Подвернул ступню. Командир вправил, туго перебинтовал. Побаливает, но не очень. За ночь отойдёт.

– Как же ты поспевал за всеми?

– Вот рогатина спасает. Командир вырезал, прямо под мышку приставил.

Фёдор был обласкан спасённой молодухой Дарьей. Она кланялась всем, Федю же обняла и горячо расцеловала, смахивая с глаз набежавшие слёзы. Тут же подошли Иван и Силантий. Оба крепко пожали руки Степану, Фёдору, Лёне. Подростки стояли за их спиной, потрясая руками в знак приветствия и отваги. К лейтенанту не подступиться из-за Тани, бурно изливающей любовь к командиру. Так, в обнимку, она и пришла к столу со своим Костей, усадила, метнулась к ящику за шнапсом.

Клавдия деловито подставляла разведчикам котелки с домашней лапшой, не успевшей остыть.

– Ешьте, товарищ лейтенант, ешь, Степа, и вы, ребята. Ешьте до отвала. Старались, наварили много, вас дожидаючись.

– Пусть садятся все, если не ужинали, – сказал командир, – каждому за Победу шнапсу по двести граммов.

Как ни измотан был Константин Белухин, а обоюдные ласки, а потом глубокий сон быстро сняли усталость в молодом и крепком теле, но подспудная опасность будущей и скорой облавы не позволила долго отдыхать. Взрыв большой силы сделан его руками и руками бойцов. Теперь надо ждать ответный мощный взрыв, готовиться, чтобы не лопнули ушные перепонки. С восходом солнца командир был на ногах. Прежде всего он убедился, что часовые Иван и дед Евграф чутко сторожили отдых бойцов, потом, быстро приведя себя в порядок, умылся у родника, задумался. Как поступить дальше? Когда ждать облаву, кого выставить в караул? Немцы, не найдя диверсантов в стороне северной ветки, поведут поиск сюда, тем более они обнаружили очаг сопротивления и рано или поздно выйдут с собаками к лагерю. Можно, конечно, успеть сделать слева и справа «музыкальной линии» что-то наподобие дотов из заготовленных брёвен и, заманив врага под удар гранат, дать хороший бой. Взвод уничтожить можно, но наученный горьким опытом, противник бросит более крупные силы, чем прежде. Осмотрится, обойдёт огневые точки и ударит с тыла, забросает гранатами.

«А мы ждать этого момента не будем, отобьём первую атаку и отойдём, если потребует обстановка. Словом, надо готовиться», – решил командир.

Лейтенант вернулся к Тане, разбудил подругу.

– Танюша, уже солнышко выкатилось над лесом. Вставать приказывает. Через полчаса жду тебя, Степана и деда Евграфа у стола. Баба Клава и Люся уж у костра хлопочут.

Таня вскочила, обняла милого, поцеловала.

– Иди к столу, я приберусь и приду.

Лейтенант вышёл из леса, где на лапнике ночевал с Таней, объявил побудку, приказал:

– Через полчаса быть в боевой готовности.

Он прошёл к столу, пригласил Степана и деда Евграфа, кратко изложил свои соображения по оперативной обстановке.

– С гражданским народом мы очень уязвимы. Поэтому заблаговременно надо подыскать глухое место и уйти, взять с собой продукты, одежду, оружие и боеприпасы. Мои бойцы и добровольцы остаются отражать атаку немцев. Затем манёвр. – Лейтенант развернул карту.

– Шибко глухих мест тут нет, – сказал Степан, – но отойти в урочище Бобровое можно и там затаиться.

– Вода в урочище пригодная?

– Пригодная, коль Бобровое. Ключ там хороший. Бобры плотинки понастроили. Бывал там, бобра брал.

– А вы, дед Евграф, знаете?

– Слыхал, но не доводилось бывать. Никак вы меня, товарищ лейтенант, отрядить хотите?

– Да, у вас на руках больная жена. Я вижу, как ей тяжело, ноги едва переставляет. Я бы вам предложил уйти в колхоз, о чем вы говорили раньше, но решать вам.

– В колхозе крыша и кусок хлеба найдутся для нас. А этих женщин и пацанов куда? Кто пригреет?

– Мальчишкам по шестнадцать лет. Через год призывной возраст. Их учить надо стрельбе, да некому. В урочище они вместе со взрослыми построят землянки. Впереди зима.

– Неужто война так затянется? – ужаснулся дед Евграф.

– Затянется. Поэтому сидеть сложа руки военные не имеют права. Будь у меня подвижной отряд, я бы завтра же нанес удар по ветке восточнее от Локтя. Тол пока есть. Это бы основательно заморочило немцам мозги.

– Да, мысль хорошая, дерзкая, – согласился Степан. – Однако леса там нет. Степь.

– У разведчика-истребителя ночь – первый союзник, – сказал командир, – тем более местность вы знаете как свои пять пальцев.

– Да-да, – загорелся Степан, – как бы это аукнулось! Глядишь, и сюда бы немец не пришёл.

– Придёт, завтра или послезавтра. К встрече надо готовиться. Привезти на лошадях сюда немецкие пулемёты и боекомплект, а заодно и всё остальное, что в схроне лежит. Поручаю это выполнить деду Евграфу, Степану и санинструктору. Она хорошо знает это место. Согласны?

– Почему же нет! – бодро ответил дед.

– Готовьтесь и отправляйтесь. Завтра уйдете в урочище. Мы займёмся огневыми точками. Пока всё.

Весь день группа строила два дота усеченной трапецией. Первый с юго-западной стороны, в тридцати метрах от леса, напротив стола, второй на восточной, слегка всхолмленной части опушки, так чтобы простреливалась кинжальным огнём «музыкальная линия», предусмотрительно расположенная с северной стороны у самой кромки леса, где сосны и другие деревья стояли не очень густо и просвет между ними просматривался на приличное расстояние.

Не хватало инструмента лопат, пил и топоров. В дело пошли заготовленные для землянок хлысты. Иван и Силантий переднюю невысокую стену с двумя амбразурами крепили поперечинами при помощи испытанных рубленых замков. К вечеру успели положить по три хлыста на потолок. И заготовленные брёвна кончились. Нижние венцы завалили землей. Слева от амбразур у первого дота прорубили дополнительную щёль для наблюдения и ведения огня из винтовки, у второго – такую же сделали справа.

– Ничего, славные огневые точки, – сказал командир, – отсюда можно отбивать многочисленные атаки фрицев. Главное, не подпускать на бросок гранаты.

– Миной могут достать, – усомнился Иван, – надо бы потолок нарастить.

– Не уж-то минометы притащат? – воскликнул боец Осинин.

– Мы фрицам насолили крепко, могут снять армейский взвод и оснастить его расчётом минометчиков, – сказал командир.

– Тогда надо напрячься и свалить несколько сосен, прямо возле дотов, – предложил Иван. – Вижу, дед Евграф возвращается. Лошадьми утречком подтянем и потолки закроем.

– Хорошо, – согласился лейтенант, – работу продолжим, пока светло.

И пошёл встречать транспортную команду с тяжелогружёными лошадьми, да и сами бойцы гнулись под тяжестью заплечных мешков с провизией и личным оружием.

– Товарищ командир, схрон уцелел, привезли всё, – доложила санинструктор.

– Что-то долго, мы стали волноваться, – снимая с плеч Тани мешок, сказал лейтенант.

– Сунулись напрямки к дороге, чтоб вдоль идти и место не потерять, а по нему фрицы пехоту перебрасывают. Колонна шла – глазом не окинуть. Пришлось в лес углубиться, да заплутали малость. Потеряли часа два на розыски схрона, – пояснил Степан.

– Пехота маршем! – воскликнул лейтенант. – Боятся фашисты по железке перебрасывать! Думаю, не только мы эшелоны грохнули, но и глубоко в тылу партизаны пускают поезда под откос. Враг готовит новое наступление на Москву. И нам сидеть никак нельзя.

– Такая сила прёт не семечки щёлкать, – согласился Степан.

– Разгружаем лошадей прямо здесь, в лесу. И всем ужинать.

За стол садились дружно. Баба Клава, Люся быстро подали котелки с кашей. Сначала ели молча. Первый заговорил дед Евграф.

– Товарищ командир, можа, нам не стоит уходить в урочище? Немцу не до нас. У него цель перво-наперво нашу армию растоптать, а потом уж за нас возьмётся.

– Уймись, дед, дай командиру спокойно поесть, – заворчала баба Клава.

– Ничего, времени у нас в обрез, можно и за столом решать вопросы. Я думаю, не оставят они нас в покое. Такой урон ни за понюшку табаку получать – по головке не погладит высшее начальство. Двое суток покоя для нас только потому, что мы отходили на север. Боюсь, выйдут на след ваш сегодняшний и ворвутся в лагерь с запада, а нам надо, чтоб с севера.

– Та вы ж сами говорили, товарищ лейтенант, что дым от костра стелется – к ненастью, – сказала Дарья.

– Я к тому же – ночью брызнет дождь. Но какой? Главное, чтоб роса от него обильная народилась, а то и туман. Вот след-то наш от копыт лошадей застареет. Собаки не возьмут, и следопыту загадка, – подтвердил Степан.

– Редкая овчарка берет его спустя пять часов. Они опасны, когда выйдут на лагерь, по свежечку псы идут исправно, от них не оторвёшься. Старый след может заметить человек, укажет направление, придёт сюда. Нам придётся самим наследить от просёлочной дороги до лагеря и встретить врага с севера. Будут идти широко, прочесывать лес. Ударим со всех стволов, когда сработает «музыкальная линия».

Лейтенант пристально посмотрел на бойцов, взвешивая, как они восприняли сказанное.

– Ударим, да ещё как! У нас пулемётов немецких четыре и лент к ним – гора. Они злее бьют, чем наши автоматы.

– Верно, – подтвердил командир, – но вам, товарищ Евграф, надо с женщинами и частью груза уходить. Мы не знаем, какими силами придут фашисты. Отобьём эту атаку. Завтра придут другие. С вами мы не сможем быстро маневрировать. Любой наш удар – помощь Красной Армии, фронту.

– У меня из головы не выходит ваша мысль, товарищ командир, вдарить по железке восточнее станции. Вовсе озадачим врага, – сказал Степан.

– Будь нас не семеро, рискнул бы. Отобьём ожидаемую облаву, подумаю.

– А что, если завтра утром заминировать просёлок, на самом узком месте, – подала голос Таня. – Немцы обязательно пойдут за нами.

– Мысль хорошая. Все преимущества на нашей стороне. Засада, внезапность, быстрый манёвр в лагерь. Мы знаем дорогу, они – нет. Овчарки укажут и выведут прямо на нас. Надо тщательно разработать операцию. А сейчас всем готовить хлысты и ставить палатку.

В темноте, подсвечивая факелами из бересты, навернутую на палки, ставили просторную палатку. В неё поместили мешки с крупой, мукой, сухарями. Здесь же разместились на ночлег женщины, подстелив верхнюю одежду. Угомонились лишь к полночи.

Таня увлекла Костю на своё облюбованное прошлой ночью местечко и зацеловала любимого. Он охотно отзывался на ласки, шептал вечные, никогда не надоедающие слова любви и все свои действия и действия Тани воспринимал как нечто божественное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Ему хотелось до бесконечности, ну хотя бы до утра находиться в таком состоянии, но он понимал, что силой воли оборвёт ласки, проверит единственный пост, сменит его другим бойцом, а вернувшись, обязан уснуть, чтобы завтра быть отдохнувшим в полной силе атлета перед схваткой с соперником.

Таня не соглашалась, пыталась тормошить его, едва ли не с обидой.

– Таня, милая, пойми, нет у нас времени на продолжительные ласки. Мы должны быть всегда в форме, чтобы выдержать нечеловеческую нагрузку атаки, манёвра. Потому приказываю тебе и себе спать!

Ночью, как и ожидалось, шёл холодный сентябрьский мукосей. Но он почти не проникал через густые ветви сосны, под которыми, завернувшись в брезент, спали Костя и Таня. В прогалинах деревьев было мокро. Это радовало. Следы партизан, ведущие от бывшего схрона в лагерь, пропали.

Утром командир уделил час на огневую подготовку бойцов. Учил бить из автоматов только короткими очередями. Патроны берегли, потому сначала выполняли сухой тренаж и только в конце занятий стреляли по мишеням – банкам из-под каши. Степан и Иван выбили десятки, как и командир. Таня тоже отличилась, а вот Лёня и Федя стреляли посредственно. Попадали через раз. Люся также больше мазала.

– Ничего, – успокоил командир, – дело это наживное. Для тренировок используйте любую свободную минуту, даже на ходу. Учитесь подводить мушку под цель и плавно спускать курок. Доведите эти упражнения до автоматизма, тогда цель будет поражена. По врагу цельтесь в грудь. А теперь потренируемся маневрировать по-пластунски и перебежками с ведением огня. Это тоже надо доводить до автоматизма.

Лейтенант распорядился продолжить работы по укреплению огневых точек. Дополнительно слева и справа дотов навалить по несколько бревен для укрытия и ведения огня на случай захода противника с тыла. Доты замаскировали ветками. После завтрака командир ушёл с Таней и Лёней к дороге, осуществить высказанную санинструктором мысль.

Мокрая просёлочная дорога была пуста и давала шанс без опаски поставить заряд. Лейтенант поручил заложить толовую шашку Лёне. Наблюдал, подсказывал. Шелестов с заданием справился хорошо и быстро. Замаскировал клад и провод. Командир внимательно осмотрел работу, недостатков не нашёл. Похвалил бойца. Группа укрылась в лесу. Он близко подступал к дороге, разбитой колесами грузовиков и тягачей, ботинками пехоты. Удобно устроились для ведения огня за деревьями, стали ждать транспорт.

К удивлению диверсантов, на западном крыле дороги появились всадники. Два эскадрона кавалеристов. Лошади шли крупным шагом в две колонны. Впереди восседали офицер и унтер. У первого на груди висел бинокль, слева – палаш, на боку в кобуре пистолет. Унтер был вооружен винтовкой, на поясе подсумки с патронами, а также на упряжи лошади палаш. Вторым за офицером следовал рядовой, вооруженный винтовкой, палашом, возле стремени пристегнут ручной пулемёт системы МГ. Вся описанная картина отпечаталась в памяти лейтенанта потом, когда немцы бодро прошли мимо. А сейчас Белухин встревожился: разобьют копытами заряд!

– Лежать, ни с места! – тихо сказал лейтенант и ужом скользнул в придорожную траву. Таня только ахнула, побледнела. Шелестов от неожиданности поперхнулся. Белухин по-пластунски быстро преодолел несколько метров зарослей травы до дороги. К счастью, она подступала почти к самому заряду, протянул руку и выхватил из рыхлого грунта тол. Попятился, скрылся в траве.

Кавалеристы быстро приблизились к лёжке партизан. Офицер время от времени вскидывал к глазам бинокль и просматривал открывшийся участок дороги. Безлюдно. Сотни быстро покрыли расстояние до бывшего заряда и спокойно прошумели мимо лазутчиков, которые перебежали в глубь леса.

– Едва операция не сорвалась! – тихо сказал лейтенант. – Благо успел выдернуть тол.

– Признаться, не ожидала увидеть немецкую кавалерию. У них танки, самоходки, мотоциклы…

– Она хороша в разведке. Любая погода ей нипочём. Быстро заполняет брешь после прорыва обороны танками. Могут бросить и на нас. Это подготовленные, опасные вояки.

– Вчера я видела колонну солдат на марше, сегодня кавалерию. В одну копилку – удар на Москву, – нервно сказала Таня.

Группа затаилась. Возник вопрос: стоит ли ждать здесь карателей? Пойдут ли облавой?

– Подождём. Только переберёмся левее метров на сто. Обзор с двух сторон достаточный. Услышим гул машин – заминируем.

Группа сместилась на новое бугристое место, откуда лучше просматривалась дорога вправо и влево. Укрылись в густом придорожном кустарнике. Лейтенант и Шелестов взрыхлили почву, вырыли ямку в разбитой копытами дороге. Вернулись в засаду, стали ждать неизвестное, попахивающее легкомысленностью, на чём поймал себя командир. Они всматривались в подернутую первой акварелью лесистые стены просёлка от легких ночных приморозков. Константин как-то не замечал в суматохе военных буден начинающийся осенний разлив красок. Они приходили в родную таёжку куда раньше этих европейских просторов, и Костя потерял счет дням и времени, только теперь, несколько расслабившись в ожидании, увидел порыжевшую листву клёна. Правда, с одного бока, с северной стороны. Берёза и ольха держали свой ласкающий глаз изумруд, да вон те молодые дубки под охраной сосны тоже стояли нетронутые осенью.

Вскоре со стороны посёлка Клинового до слуха диверсантов долетел треск мотоциклов. Вот они вынырнули из-за поворота. За ними грозно гудит легкий броневик с двумя пулемётами. Чуть поодаль угадываются три грузовика под тентом.

Шли медленно по раскисшей дороге. Лейтенант низко пригибаясь, а затем по-пластунски преодолел расстояние до дороги, быстро заложил тол. Уполз в засаду. Лёня досадовал, что не он поставил заряд.

– Приготовиться к огневой атаке, – скомандовал командир, – если это по нашу душу, то идут три взвода. В любом случае, атакуем, подрываем средний грузовик. Тане снять хотя бы одну овчарку. Я ударю из пулемёта. Лёне быстро смотать провод и тогда уходим.

Замерли в напряжённом ожидании. Если во время первой схватки у Тани тряслись от страха руки, то теперь ненависть к захватчикам устранила этот смешной недостаток для диверсанта-истребителя. Лёня тоже чувствовал себя уверенно, правда, сердце учащенно забилось: командир доверил ему крутануть ручку адской машинки – взорвать шашку точно под задним колесом.

Взрыв прогремел раскатисто и мощно, оглушил сидящий в машине взвод, на какое-то время нейтрализовал его. Боец быстро скручивал оторванный взрывом провод. Командир в ту же секунду ударил из пулемёта по тенту первой машины. Таня поймала в прицел сидящего слева от шофёра офицера в третьей машине и выстрелила. Она видела, что отправила захватчика в преисподнюю. Второй выстрел послала в тент грузовика, откуда вывалился проводник с овчаркой. Взъерошенная собака залилась злобным лаем и ринулась в сторону леса, таща за собой солдата. Тот с силой сдерживал пса. Таня тщательно прицелилась, слыша пулемёт Кости, выстрелила и не промахнулась. Овчарка завизжала. Новый выстрел настиг её хозяина.

Заговорили пулемёты броневика и мотоциклистов, которые, к счастью, скатились в низину и били наугад, для острастки. Но лейтенант понимал, что минута-полторы и грозная машина будет рядом. Посечет кустарник, за которым укрылись и, чего доброго, достанет их.

Раздались команды командиров. Из машин стали выскакивать солдаты. Падали от огня пулемёта. Лёня крикнул:

– Провод смотан, – и полоснул по солдатам из автомата.

– Уходим! – приказал лейтенант. – Быстро!

Не прекращая огня и прижимая немцев к земле, стал пятиться, хоронясь за деревьями. В ответ раздался треск вражеских автоматов. Пули цокали о деревья, веером уходили к кронам. Диверсанты-истребители, как теперь стал называть группу лейтенант Белухин, поскольку никаких разведданных он не мог передать командованию, быстро удалялись знакомой тропой. Таня бежала первой, командир замыкал, торопил, слыша грозную стрельбу пулемётов броневика.

– У нас выигрыш километр, может, чуть больше, пока немцы очухаются, построятся и пойдут по следу в густом смешенном лесе, куда машины не сунутся.

Где идёт погоня, группа не слышала. Лес глушил лай оставшейся собаки. Доносился слабый звук огня пулемётов и автоматов. Затем и они смолкли. Выигрыш во времени нарастал в результате того, что развернувшаяся цепь солдат и полицаев шла по не знакомому, довольно густому лесу широким фронтом гораздо медленнее, чем продвигались партизаны по знакомым, почти невидимым стёжкам. Большую массу людей всегда что-то тормозит, чем мобильную группу из трёх человек. Этот козырь лейтенант пытался использовать полностью.

К «музыкальной линии», покрыв в марш-броске десять километров, они пришли уставшие и голодные, особенно Лёня, а впереди неизвестно, сколько придётся держаться.

– Отряд, в ружьё, занять боевые места! – бодро крикнул командир, как только пересёк линию. – У нас десять минут, чтобы осмотреться и подкрепить силы. Немцы до роты развернутым строем идут за нами. Встретим их беспощадным и метким огнём!

Командир окинул взглядом лагерь, убеждаясь, ушли или нет женщины с подростками. Их не было. Затем вместе с Таней и Лёней направился в восточный дот. На нём лежали дополнительные потолочные брёвна. Хлыст с торчащими ветками обозначился в нескольких метрах от огневых точек. Успели достроить. Значит, дед Евграф ушёл из лагеря недавно: брёвна таскали лошадьми.

Лёня тем временем разматывал катушку, соединив концы провода, идущие от взрывателей. Кое-где присыпал провод землей, чтобы ненароком не порвала вражеская пулемётная очередь. Взрыв гранаты допустить нельзя. Да и «линия» должна сработать первой – что станет сигналом для открытия огня по врагу.

В дотах стояли котелки с остывшей кашей и чаем. Быстро утолили голод и жажду. Проверили боеприпасы, лежащие на жердях вдоль стены. Всё в порядке. Затаились в ожидании фрицев у «музыкальной линии».

Взрывать тол не пришлось. Овчарка, рыча и лая, рвалась вперёд. Пса сдерживал солдат длинным поводом, рискуя первым попасть под огонь партизан. Рядом шли автоматчики, готовые в любой момент открыть шквальный огонь. Почти одновременно были сбиты с гранат насторожки. Взрывы покатились по линии влево и вправо, уничтожая всё живое в радиусе пятидесяти метров, где шла основная цепь солдат и полицаев. Не успела осесть поднятая взрывами земля, с огневых точек ударили пулемёты, в ответ слева и справа раздались жидкие автоматные очереди. Командир перенес огонь правее, где меж деревьев замелькали фашисты. Также поступил и Степан в западном доте. Немцы не выдержали плотного огня и, оставшиеся в живых, откатились. Пулемёты партизан смолкли. Костя уловил резкую команду о перегруппировке и разведке. Он взял снайперскую винтовку и стал отслеживать просветы между деревьями. Вскоре увидел двух разведчиков, медленно продвигающихся к опушке, хоронящихся за деревьями. Лейтенант сосредоточил всё внимание на первом солдате и, поймав в перекрестье на долю секунды, выстрелил. Пуля опрокинула фашиста навзничь.

– Господин обер, у них снайпер! – раздался панический крик солдата, припавшего грудью к дереву. – Он не даёт подойти и что-нибудь увидёть.

«Так, командир облавы в нашей стороне, возможно, и большая часть отряда с ним же, – подумал Костя, – Степану можно не опасаться разведки, но на всякий случай надо глянуть».

Ответ обер-лейтенанта Константин не услышал. Зато увидел, как солдат высунул голову из-за дерева, чтобы хоть что-то разглядеть в стане партизан. Этого было достаточно для меткого выстрела. В ответ раздалась беспорядочная автоматно-пулемётная стрельба.

– Немцы психуют, – сказала Таня, – вряд ли они отважатся на новую атаку наобум. Вот что значат «музыкальная линия» и твои выстрелы, товарищ Костя!

– Это плохо. Мы не знаём, сколько фрицев осталось. Скоро ночь, могут по-пластунски провести разведку нашего лагеря и утром ударить с тыла. Стемнеет – уйдём.

– Надо посчитать убитых, – предложил Лёня.

– Это я и собирался сделать. Думаю, не меньше взвода. Лёне держать на прицеле кромку леса, постреливать короткими очередями. Тане наблюдать в прицел немцев слева и справа. Я пошёл, заодно уберу шашку. Она пригодится.

Лейтенант вынул из кобуры пистолет, перебросил его в левую руку, правой вынул из чехла финку. Трижды он натыкался на раненых и пускал в ход кинжал. Берёг патроны к пистолету, которых всего две обоймы. Насчитал тридцать трупов. Взмахом руки позвал Лёню и Федю, принялся собирать оружие, снимать подсумки. Обнаружился один ручной пулемёт и к нему несколько лент.

– Автоматы утопить в озере, подсумки взять. Пулемёт передать Силантию.

Лейтенант вернулся в дот, и вовремя: меж деревьев замелькали фрицы, открыли огонь, забросали пространство между лесом и дотом гранатами, рассчитывая прорваться под прикрытием взрывов. До дота гранаты не долетали. В ответ обе огневые точки открыли шквальный огонь из пулемётов. Били по заранее поставленным ориентирам. Когда земля от гранат улеглась, командир увидел ползущих по-пластунски солдат и полосонул по ним. Прижал плотно к земле. Насторожился, услышав в тылу у немцев родной звук «дегтяря» и автоматов ППШ, которые с немецкими не спутаешь.

– Кто-то обнаружился в тылу у немцев! – возбужденно прокричал лейтенант. – Слышу ППШ и пулемёт ДП. Ура!

Полувзвод разведчиков в армейской форме второй день двигался со стороны брянских лесов в поисках окруженцев, чтобы из них создать подвижной истребительный партизанский отряд, а также прощупать безопасный выход к железной дороге для совершения диверсий. Их очень интересовала станция Локоть. Ночь они провели на южной оконечности Топкого болота, обозначенного на карте как непроходимое. Утром, взвалив на плечи тяжёлые рюкзаки с боеприпасами, шли от него в сторону станции. В центре вереницы шагала с рацией белокурая девушка. Отряд замыкал капитан НКВД Дмитрий Николаевич Медведцев.

Осеннее солнце собиралось опалить вечерней зарей верхушки сосен, поблекших берёз, ольхи и осин, как впереди идущий боец вскинул руку – знак внимание, опасность! До него докатилась серия взрывов и следом интенсивная пулемётная и автоматная стрельба. Отряд остановился.

– Товарищ командир, впереди идёт бой. Сначала прогремели взрывы гранат, а теперь чую, бьёт наш «дегтярь», там же наши ППШ да немецкие пулемёты и автоматы.

– Слышу. Отряд продвигается прежним темпом, разведка – вперёд!

Разведчики вернулись быстро.

– Партизаны отбивают атаку карателей. Немцев не больше взвода.

– Что ж, поможем нашим братьям с тыла, кто бы там ни был. Развернуться в цепь и атаковать!

Отряд бесшумно подошёл с тыла атакующим немцам и ударил по врагу из пятнадцати стволов. Короткая и жаркая схватка с метким огнем профессионалов увенчалась успехом. Немцы, застигнутые врасплох, были все перебиты. Оставалась группа с западной стороны у левого дота. Но она активности не проявляла. Видимо, осталась без офицера.

– Партизаны, братья! – раздался зычный голос из лесу, когда стрельба смолкла. – Не стреляйте. Мы тоже партизаны.

– Выходите по одному, посмотрим на вас, – ответил лейтенант.

– Я командир отряда, – вышёл из лесу с пулемётом в руках выше среднего роста, средних лет военный без знаков различия. – Мы шли к Локтю и наткнулись на вас. О, да тут серьёзная оборона! И дот, и «дегтярь», и немецкие пулемёты в амбразурах!

– Проходите быстрее, товарищ командир, с западной стороны остался недобитый немецкий взвод. Может атаковать, пока мы тут знакомимся.

– Ты кто?

– Лейтенант Белухин из спецбазы, командир группы истребителей.

– Так в чём же дело, лейтенант. Веди нас в тыл фашистам, ударим с двух сторон.

– Хорошо, пусть выходят остальные. Вы – на прицеле пулемётчиков, если что. – Лейтенант Белухин вышёл из недостроенного дота навстречу незнакомцу с пулемётом в руках.

– Вот лейтенант, смотри, радистка-девчонка с нами. Верь – мы свои! – раздался зычный голос, и из лесу вышли сначала рослый военный с ППШ, стволом вниз, и девушка-радистка. Командир уж поравнялся с лейтенантом.

– Верю, за мной, пока эти гады не драпанули. Шелестов, Котомкина, идите к Степану, поддержите нас огнём с южной стороны, – сказал лейтенант и первый пошёл в сторону бывшей «музыкальной линии», чтобы зайти в тыл немцам.

– Ого! Да тут целое кладбище, лейтенант! – воскликнул командир-незнакомец.

– Готовился.

– Где же их оружие?

– Мои бойцы подобрали, вон у кромки озера лежит. Утопить хотел, да раздумал. Зайдём поглубже в лес, как бы на огонь не напороться.

Отряд быстро шёл меж деревьев. Вечерело. Полчаса – и в лесу стемнеет.

Немцы залегли и ударили первыми. Пули зацокали о деревья. Кто-то вскрикнул от боли, ранен. Отряд остановился, прижался к деревьям.

В эту минуту заработали автоматы Степана, Леонида, Фёдора и Ивана, зашедших с южной стороны.

– Немецкие солдаты, – крикнул Константин на немецком языке, – вы окружены, ваш обер и его взвод уничтожены! Сдавайтесь!

В ответ редкий вражеский огонь. Не хотят фрицы считать себя побежденными. Но судя по тому, что огонь редок, или немцев осталось немного, или стреляли оставшиеся низовые командиры.

– Что ж, придётся по-пластунски, пока бьют наши автоматчики, и – в рукопашную да из пистолетов, – предложил командир-незнакомец.

– Годится, – ответил лейтенант.

– Вперёд на сближение с врагом, – приказал командир отряда, – передать по цепи.

Немцы не ожидали такой дерзости, увидев перед собой в полумраке русских, которые захлопали прицельно из пистолетов, затем бросились в рукопашную с обнаженными кинжалами. Подготовленные к рукопашному бою, бойцы без потерь ломили растерявшихся фашистов, среди которых были полицаи. Скоротечный бой остывал, как разбросанные угли костра: то там, то здесь вспыхивали короткие автоматные очереди и глохли в вечернем сумраке.

– Товарищ лейтенант, – раздался голос Тани, – можно идти в лагерь?

– Да, тут боец ранен, требуется твоя срочная помощь.

– Иду, – ответила Таня.

Раненного в ногу сержанта Ботагова подхватили и вынесли из лесу к разбитой палатке. Тут же стали разводить костер. Капитан дождался Тани, она сняла с себя автомат, пристроила к дереву, присела к раненому, с которого уже сняли окровавленный сапог.

Таня при свете костра осмотрела рану.

– Что там у него? – нетерпеливо спросил капитан. – Угораздило же достаться нашему переводчику. Студент иняза.

– Сквозное ранение мышцы, но пуля зацепила кость. Это говорит о кривом выходе пули. Насколько повреждена кость – судить не берусь. Сейчас остановлю кровь и основательно обработаю, чтобы не случилось воспаление. Дело знакомое, товарищ капитан. Но боец выбыл из строя надолго. Вырубите ему крепкую рогатину под мышку, чтобы мог сам ходить до ветру.

Приказывать не пришлось. Старшина, слыша разговор, взялся за дело, и пока Таня работала с раной, он приготовил рогатину.

– Вот тебе, Ваня, третья нога.

– До утра ему надо лежать. Занесите его в палатку, – распорядилась Таня.

Капитан увлёк Белухина к столу, где расположилась радистка Катерина, ожидая сеанс связи с Центром.

– Чем же ты так насолил фашистам, лейтенант, что они на тебя облаву устроили? – с нескрываемым интересом спросил капитан.

– Вторую облаву! За два уничтоженных эшелона. Первый – с горючим, второй – с боеприпасами. Бомбы для самолётов так рванули, что нас за триста метров волной горячей обдало, и лес качало полчаса, пока рвались снаряды.

– Неужели аэродром рядом?

– Да, в тридцати километрах отсюда. Мимо уходили. Штаб дивизии в Локте в железнодорожном клубе. Вот бы наводку дать, да ранним утром, пока все на месте, бомбануть!

– Это мысль. Расскажешь подробно – как да что? Будем радировать в Центр о твоих подвигах.

– Я не один, начинали с санинструктором товарищем Таней. «Фоккера» на её глазах завалил из «дегтяря». Останки нашли, у пилота карту взял. Я ж без компаса, без карты, без бинокля в незнакомой местности оказался.

– А снайперская откуда?

– С грузовика, на котором с товарищем Таней добирались в полк, а его «фоккер» обстрелял. Шофёра убил. Мы выскочили из кузова, вот оттуда у нас и тол, и оружие, и патроны с харчами. Длинный это рассказ.

– Ничего, я послушаю. Люблю слушать и делать выводы: оставить ли тебя здесь в качестве командира диверсионного отряда или с собой взять. Я капитан НКВД Дмитрий Николаевич Медведцев – задание Центра выполняю, создаю и поддерживаю партизанские отряды. Словом, я внимательно слушаю.

– Ладно, начну с моего предписания в 117-й стрелковый полк. Вот оно. – Лейтенант Белухин вынул из кармана гимнастёрки документ и передал капитану Медведцеву. – И сразу выражаю своё желание остаться здесь – за мной же десяток гражданских! Затем рассчитываю через вас получить из Центра рацию, карты, бинокли, пополнение боеприпасами и буду дальше громить врага, вести разведку. Меня этому учили, и уже выработалась сберегающая эффективная тактика. Я её не хочу менять.

– Хорошо, так и сообщим в Центр о твоей группе. Ты уже хорошо оперился, орёл что надо. Бей нечисть своей группой. Только мала она.

– Найду добровольцев в поселке Клиновом, на станции. Оттуда у меня уже есть толковые люди. У мобильной группы меньше риска.

– Товарищ капитан, – раздался взволнованный голос радистки. – Получила секретную шифровку.

– Что в ней?

– Но это секретно!

– Мы – два командира. Докладывайте, – сказал Медведцев.

– Войска Гудериана крупными силами прорвали нашу оборону и выходят на оперативный простор на Орловском направлении. Центр приказывает активизировать диверсионную борьбу в тылу врага.

Новость шокировала командиров. Это случилось 30 сентября 1941 года.

Прохладная звёздная ночь опустилась на лес, на лагерь, но диверсантам не было холодно. Сердца их горели жаждой борьбы и ненависти к лютому врагу. Каждый на некоторое время унесся к себе на родину, в свой город, поселок, дом. У кого он стоял на пути фашистов, представил разбой, какой учинит зверьё в облике человека с засученными рукавами да в касках, с автоматами на груди. И желваки на щеках у бойцов окаменели, взгляд глаз потемнел от представленной картины, горького плача родных и знакомых, детей, жён, стариков. Как помочь? Только мощный удар их группы с немалой силой, хорошо тренированной и выносливой. Вот уж и выкурены цигарки, жгут пальцы последние затяжки. Тяжело на сердце. В голове мешанина мыслей, словно черти перепутали, переплели их, а то стоял просто звон и пустота.

Первым очнулся от задумчивости лейтенант Белухин.

– Центр требует усилить диверсии. Есть предложение, товарищ капитан.

– Выкладывай! – встрепенулся Медведцев.

– Локоть – узловая базовая станция. Там спешно построены дополнительные пути, склады для боеприпасов, продовольствия. Горючее держат под навесом в бочках и цистернах. Достаточно определить точный координат складов, передать его в Центр и ночью авиацией разбомбить к чертям собачьим!

– Вряд ли в такой критический момент сюда направят самолёты. Тем более что рядом немецкий аэродром. О нём обязаны сообщить в первую очередь. Центр нам приказывает веселее драться.

– В таком случае, давайте ударим одновременно по складам станции и поселка Клинового.

Медведцев развернул карту, командиры подсели к костру, при его неустойчивом свете стали всматриваться в интересующие их объекты.

– Есть ли в Клиновом солидные склады, ты же там глубокую разведку не проводил?

– Я оттуда, товарищ капитан. Там были склады районного подчинения, кирпичные. Немцы их восстановили, используют. Завозили горючее, боеприпасы в ящиках. Хорошая точка для наблюдения и огневой атаки – отвалы карьера. Всего в полукилометре от окраины. Улица там узкая, но длинная.

– Предлагаю лейтенанту Белухину тщательно разведать станцию. Мы же, с товарищем Степаном, пощупаем склады Клинового. О результатах разведки сообщат посыльные старшине. Он останется здесь для координации действий.

– Я видел эти склады. Кирпич, его бронебойной пулей не прошьёшь.

– Крыша под шифером, а потолков нет, – сказал Степан. – На работу нас туда гоняли – крышу зашивать. Пригляделся.

– Пожалуй, план годится. Зажигательных патронов к «дегтярю» у меня осталось шесть дисков. Разделим по-братски.

– У нас свои есть для двух «дегтярей».

– Такая ноша – как золотая находка.

Командиры отпустили на отдых бойцов, а сами долго обсуждали предстоящую операцию, подбрасывая в костёр сушняк. Ночь холодила им спины и велела тоже укладываться на покой.

Вдруг оттуда, где устроился на лапнике Степан, раздался тихий собачий визг. Офицеры вскочили, хватаясь за оружие.

– Милая моя, Ласка, нашла хозяина, – раздался радостный возглас Степана. И он появился у костра. – Моя лайка объявилась. Обычно на лето охотники своих собак во дворе не держат, отпускают на волю, чтоб нюх не теряли. И вот нашлась. Сколько же ты обежала лесов да пажитей?

– Собака в отряде – хорошая примета, – сказал капитан.

– Она чужого человека за версту облает, – с гордостью сказал Степан, – сторож надежный. Пошли, милая, спать вместе. Бок больной мне греть будешь, как бывало на охоте в ночлег.

Степан ушёл, засобирались ложиться спать и командиры.

Назавтра лагерь без всякой побудки – на ногах. Дед Силантий и Иван костёр запалили готовить пищу – в поход военные собрались, их надо накормить плотно. Идти лесом не один час, да и придут не до еды, а за врагом следить в оба глаза, рассуждали старики.

У командиров на уме своё: отобрали в группы самых ловких и опытных бойцов, амуницию проверили, не бренчит ли что, оружие осмотрели, фляжки водой наполнили.

– Пока мы в разведке, оставшимся стаскать трупы в ложбины, подальше от лагеря, закидать землей, ветками, не то через пару дней дышать тут нечем будет, – сказал капитан, обращаясь к старшине.

– Есть, товарищ капитан.

– Бойцы, строиться!

Две группы встали у левого дота в полной экипировке. Одеты разношерстно. Люди медведцева в брезентовых маскхалатах с капюшонами. Белухин в немецком кителе, Степан в своей телогрейке. В строю Осинин, как более выносливый боец, против Шелестова.

– Итак, задание каждая группа получила. Вопросы есть? Нет. Выступаем!

Над Кривым озером устойчиво держится туман, он медленно ползёт на юг, поскольку как лес не плотен, а с севера тянет неслышный хиус, свежит. Группа во главе с лейтенантом Белухиным уходит на север, на груди у Кости бинокль от капитана. Группа Медведцева скрылась в лесу с той стороны, откуда впервые пришла с атакой – на северо-восток. Головной здесь – Степан. Он идёт размеренно, твердой поступью опытного пешехода.

Группа Белухина покрыла расстояние за пять часов с одним коротким привалом. Приближаясь к станции, к взлобку, откуда Костя вёл огонь, шли осторожно, прислушиваясь к звукам леса. Впереди лейтенанту показались какие-то изменения, он поднял руку. Группа остановилась, рассредоточилась за деревьями. Лейтенант поднёс к глазам бинокль, напряженно всматриваясь в просвет между деревьев.

– Впереди знакомый взлобок, дальше станция, но вижу, на нём нет леса. Вырублен. По кромке леса – колючая проволока в несколько рядов, – тихо сообщил он стоящему рядом Осинину.

– Обезопасили подход к станции?

– Похоже, не исключаю вышку с часовыми. Так и есть! Вот она, трехметровая, и солдат с пулемётом.

– Выходит, Локоть точно базовая станция, – сказал боец Анатолий Вербин.

– Я в этом не сомневался. Обожглись на молоке – дуют на воду.

– Накрутило начальство хвоста за наши удары! Не зря спохватились, – с усмешкой сказал Осинин.

– Не зря, не зря. Задача усложняется. Думаю, в Клиновом – такая же петрушка, – сказал Константин, не отнимая от глаз бинокля.

– Товарищ лейтенант, разрешите провести разведку вашего взлобка – я ж разведчик и в маскхалате, – сказал Вербин. Был он выше среднего роста, фигура плотная, атлетическая, в ней чувствовалась упругая нерастраченная сила и жажда действий, в серых глазах плескалось нетерпение.

– Давай, – сказал Белухин, передавая бинокль бойцу. – Обернись в течение получаса. Обрати внимание на саму станцию, на склады, засеки огневые точки, чтобы потом нанести на карту капитану. Группе залечь.

Потянулись минуты ожидания. Лейтенант ничего утешительного от разведчика не ожидал. Враг укрепился основательно. Низко пригибаясь, вернулся Толик.

– Станция кишит солдатами-снабженцами. Они грузят машины, которых насчитал два десятка. Много часовых, два пулемётных гнезда. Одно на платформе рядом со складами, второе возле вокзала. Там же караульная рота. Видел развод. Вышек понатыркано через каждые двести-триста метров по периметру. За складами тоже вышки. Видел три штуки. Словом, оборона серьёзная.

– Пятерым тут делать нечего. Надо всем отрядом ударить, тогда толк будет. Ошеломить. Зажечь склады! – подтвердил лейтенант свои размышления. – Иначе фрицы нам начистят хрюшку, да так, что ноги не унесём.

– Я такого же мнения, – поддержал разведчик лейтенанта. – Только бить надо с двух сторон. Отсюда и с севера, со стороны складов.

– Правильно! Бить так, чтобы немцу продыху не было, постараться сразу зажечь бочки с бензином. Большой огонь всегда действует на солдата панически. Давайте с Осининым в расположение, доложите старшине наши соображения. Мы тут ещё понаблюдаем, посчитаем, что к чему, сходим на север, а к ночи будем в лагере. Выполняйте.

– Есть! – козырнул Толик. Пожав руки остающимся парням, он и Осинин немедленно двинулись в путь.

Лейтенант почти час, забравшись на дуб с помощью веревки, наблюдал в бинокль жизнь на станции, выискивая огневые точки, запоминал их расположение, прикидывал, откуда лучше начать атаку, передавал парням бинокль, чтобы и они изучили расположение гитлеровского гнезда, да тоже подумали, как его лучше разорить. Обменивались мнениями. Выходило, прежде всего надо убирать часовых с вышек и стремительным броском, здесь, на взлобке, занимать их места и бить, бить оттуда фашистов прицельно, чтобы каждая пуля нашла цель. А ребята, кроме Осинина, по заверению капитана, стрелки отменные, владеют любым оружием, как писарь ручкой. Меткая стрельба давала надежду на успех, как и внезапность огня из засады. Поражения терпеть и получить ранения категорически нельзя. Здесь нет подкрепления, нет санбатов. Спасёт, если что, всё тот же манёвр.

Основательно изучив знакомое расположение станции, группа лейтенанта снялась со взлобка и ушла к складам. Пришлось давать кругаля, обходя мост через речку, на что ушло не меньше часа. С северной стороны такого удобного для наблюдения взлобка нет. Правда, лес вековой близко подступил к вышкам, стоящим на приличном расстоянии от складов, и деревья послужили прекрасной опорой. Меж вышками и складами тянулась старая брошенная грунтовая дорога. Насыпь высокая, а глубокие кюветы заросли дурниной. Это лейтенант сразу взял на прицел. С вышки бронебойной пулей бочки не достанешь. Она хорошо зажигает на расстоянии трехсот метров. Ну, чуть подальше, особенно толстые шланги, через которые качают горючее из цистерн. Именно так действовал Константин в своей первой операции. Снайпера снимут часовых, и – на вышки, а с «дегтерями», с автоматами и немецкими пулемётами совершать короткий бросок к дороге и оттуда жарить по бочкам и бензовозам. Они ходят небольшими колоннами с внутренней стороны складов, а за вокзалом по переезду поворачивают на восток. Машины сопровождают мотоциклисты. Хорошо бы сразу поджечь бензовоз, а то и два. Создать пробку. Как получится – выжидать не придётся.

Эти мысли лейтенант прокручивал в голове, делился соображениями с ребятами. Те согласно кивали головами.

– Главное, силы распределить умно, чтоб каждый ствол работал без остановки и не в холостую.

– Только так. Мой рядовой Осинин зубоскалил, когда мы эшелон с ранеными увидели: они думали им тут халяву сладкую припасли – вышло кровавую.

– Мы добавим!

– Мама заплачет не по одному сынку.

Солнце стало клониться к кромке леса, лишь тогда лейтенант отдал команду возвращаться в лагерь. На душе тревожно: немцы исправно питают передовые войска, рвущиеся к Орлу и далее к Москве. Удастся ли завтра операция?

Группа капитана Медведцева через редколесье выходила к карьеру Клинового настороженно. Из поселка доносился гул тяжелой техники, знать, там базируется какая-то армейская часть. Скорее всего – резерв. Вскоре лес кончился, потянулись невысокие кустарники, характерные для каменистой почвы с близко залегающим гравием. Короткими перебежками бойцы оказались на краю карьера, залегли меж невысокими кучами отвала, поросшего бурьяном. Карьер кишкой протянулся с юга на север, и на западной его стороне земля бугрилась – следы вскрыши гравийного месторождения.

Капитан принялся внимательно изучать в бинокль местность. Присвистнул. Степан понял причину: там, откуда он рассчитывал устроить наблюдение за поселком, – торчала вышка с двумя часовыми, вооруженными крупнокалиберным пулемётом и автоматом.

– Вот с тех отвалов, товарищ капитан, Клиновой как на ладони. Но вижу, нас опередили: немцы поставили вышку с часовыми.

– Ты не ошибся. Вышка стандартная с пулемётчиками. Кроме того, сзади вышки колючая проволока. Не сунешься. Откуда можно понаблюдать за поселком?

– С южной стороны была мастерская. Здание кирпичное, где товарищ лейтенант двух врагов прищучил. Недалеко от моего дома. От мастерской тянется улица через весь посёлок. И в середке посёлка – склады. Полкилометра будет от нашего места.

– Посмотрим, но, думаю, и там вышка, коль там дрался лейтенант. Охрана складов, а они, видно, богатые. Что со стороны Локтя?

– Там лысо, шоссейка гравийная идёт к станции.

– Не зря Белухин торопился с ударами, пока фашисты не закрепились основательно. Не зря! Веди, Степан, к мастерской. Уходим прежним порядком.

Уходили, как и пришли, скрытно. Часовые на вышке, капитан заметил их опасливые взгляды через карьер, ничего подозрительного не обнаружили. Стоят, бодрятся, а в глазах страх. Бинокль у капитана флотский, фрицы у него как на ладони. В средних годах солдаты, тыловики, семейные мужики, боятся смерти, хотя вышка оберегает и колючая проволока, и геббелевской пропагандой напичканы о том, что для солдата вермахта по России будет почти прогулка. Кому умирать охота, если даже ты предан фюреру. Наслышаны небось о дерзких партизанах? Как не наслышаны, когда лейтенант два эшелона завалил, да каких! И облавы партизаны отбили. Сколько их? Не ударит ли гроза и по этой вышке?

Все это прочел капитан по лицам солдат, по вертящимся едва ли не все триста шестьдесят градусов их головам. Бить пуганых легче. Капитан который раз уж в душе хвалил Белухина, не отсиживался парень, а с первых дней дерётся, насколько позволяют силы. И как дерётся, себе на славу, врагам на страх!

На южной стороне посёлка такая же осечка. Несколько вышек у мастерской и на огородах жителей. Меж ними колючая проволока. Без тщательной подготовки и проникновения в поселок под видом переодетых солдат, минирования, успеха не будет. Надо возвращаться, посмотреть, какая форма немецкая есть в лагере, решить – где проводить операцию?

Об этом и объявил бойцам. Снялись с точек наблюдения, ушли в лес.

На лагерь упали сумерки, небо затянуло низкими серыми облаками, предвещая теплую, влажную ночь. Легкий ветерок почти неслышно гулял в кронах деревьев. Стал накрапывать мелкий дождь. Таня, укрывшись брезентовой накидкой, сидела на лавке, прислушиваясь к каждому лесному шороху. Рядом с ней Люся в такой же накидке. Подруги молчат, боясь пропустить крик кедровки.

Возле палатки в глубине леса мерцает костёр, кипятят в котелках воду для чая. С северной стороны выставлены часовые.

Таня первая услышала долгожданный крик кедровки. Она сорвалась с места, бросилась в темноту навстречу Косте.

– Ну вот, ты опять нарушаешь мой приказ, – голос у Кости сухой, но не сердитый. Он обнимает подругу, принимает горячие поцелуи и легонько отстраняет от себя. – Где капитан?

– За палаткой у костра. Мы тебя заждались. У вас всё в порядке?

– Не очень. Фрицы укрепились крепко.

Лейтенант и бойцы прошли к роднику, жадно припали воде, хотя фляжки не пустые. Но свеженькая, прямо с родника вкусней! Утолив жажду, Костя в сопровождении Тани заторопился к костру. Его встретил вставший от огня капитан.

– Пройдём к столу, подобьём бабки с глазу на глаз и примем решение, – сказал Медведцев, – выкладывай свои соображения, я – свои.

Тане и остальным – жестом приказал удалиться. Поставил на стол гильзу крупного калибра, запалил жировик.

– Дождишко утих, – сказал лейтенант, – доставайте вашу карту. Обозначу вышки вокруг станции и склады. Понастроили гады! Прут оттуда на передовую припасы. И тут же пополняют. Вот я и думаю – то ли снова рвануть составы на обеих ветках, то ли сжечь склады?

– Жадный ты, Костя! Ух, жадный! – засмеялся капитан. – Давай свои расчеты?

– По нашим силам возможен какой-то один вариант.

При тусклом свете коптилки Белухин неторопливо раскладывает на карту мелкие камешки, поясняет:

– Это вышки, а вот здесь, – он кладёт крупный камешек, – склады. Здесь вокзал с ротой охраны. Это – два пулемётных гнезда. В стороне – дом культуры железнодорожников, где стоял штаб дивизии, сейчас там разместилась команда пожарников. И всюду часовые. Укрепились основательно.

Медведцев внимательно изучил разведданные, согласно кивнул головой и спросил:

– Твое окончательное решение?

– Огневая мощь у нас приличная. Свои и немецкие пулемёты. Бронебойно-зажигательные патроны для «дегтяря» и для снайперской. Обычных патронов достаточно. Но расстояние со взлобка до складов – около пятисот метров. С северной стороны есть старая дорога, насыпь высокая. Удобная для огневой атаки. Главное – метрах в трехстах от складов. Сжечь их сил хватит, если ударим с двух сторон. Десять минут огневого боя – и отход. Только так можно уцелеть и победить. Что есть у вас?

– Как ты заметил, кроме моего и старшины ДП, у нас две снайперки. Зажигательных патронов у каждого бойца третья часть. Есть «лимонки». Ты правильно решил: бить надо с двух сторон десять-пятнадцать минут, и отход. Иначе – труба.

– Но куда? Здесь без захоронения трупов оставаться невозможно. Мои гражданские люди с повозкой и скарбом ушли в Бобровое урочище. Там собираюсь зимовать. Вот здесь оно. От станции добрых сорок километров. Отыскать нашу базу немцам не просто.

– Отойдем глубже на запад. Будем радировать, примем самолёт для тебя с радисткой и припасами. Мы своей дорогой дальше, ты – к своим людям.

Командиры в полголоса стали обсуждать детали операции. Задачи каждого бойца. Неслышно подошла Таня, поставила на стол котелки с кашей и чаем. Пытливо смотрит на Костю, тот ловит её взгляд. Устало улыбнувшись, кивнул головой, мол, спасибо за кашу. Таня с улыбкой треплет парня за руку, молча уходит.

Над горизонтом выползла почти полная луна, подсвечивая командирам карту и дымящуюся кашу, за которую принялись собеседники, не прекращая тяжелый, как двухпудовая гиря, разговор.

Взлобок, который так понравился лейтенанту Белухину, бугристо уходил на километр на юг и сглаживался в дубовом редколесье. Костя хорошо изучил этот участок, и как только вышел к нему, подал сигнал усилить осторожность.

– До вышек осталось меньше километра, – сообщил он капитану и его группе.

– Разведке выдвинуться вперед, – приказал капитан, – отряду убавить шаг. Давай и мы с тобой вперёд, лейтенант, познакомишь меня предметно. Старшина, веди группу.

Офицеры оторвались от отряда, ускорив бесшумный охотничий шаг, переходя на всякий случай от дуба к дубу, которые широко разбросали свои ветви, усыпая желудями то чистые, поросшие невысокой травой полянки, то низкорослый шиповник, которому не хватает света под густым пологом вечнозеленой листвы пробкового древостоя. На полпути к вышке пробковый дуб стал уступать место породе изменчивого дуба, с которого местные жители снимали двухметровой длины кору. Совсем недавно она хорошо шла на крыши домов. Лес загустел.

– Пришли, товарищ капитан. Ребята мои тоже остановились. Можно нарваться на фрица с биноклем. Они так и стригут по кромке леса.

– В Клиновом такая же петрушка. Часовые всё больше на лес смотрят. Трусят. Тут, вижу, вышка просматривается меж деревьями. Немец тоже не без глаз, заметить может. Но нас такое положение не устраивает, отсюда атаку не поведешь. Берём расстояние короткими перебежками.

Офицеры в несколько минут подошли к краю вырубки, залегли перед колючей проволокой. С земли бинокли брали только часть северной стороны станции с краем складов, у которого разместилось на платформе пулемётное гнездо.

– Вижу зверей в гнезде и бензовозы. Но это твоя епархия.

– Вчера я наблюдал за станцией вот с того черешчатого дуба. Подняться помогла веревка. Отличная точка для снайпера. Её мне указал твой боец Вербин Толик. Он добровольно ходил в разведку, облюбовал этот дуб и мне подсказал. Толковый, думающий парень.

– А у меня все такие. В основном сержанты со средним образованием, спортсмены, только маскхалаты всех на одно лицо подравняли. Давай, лейтенант, на свою сторону. Вербина поставь на самое важное место. У него не только снайперский глаз, но и скорострельность высочайшая. Я тут сам осмотрюсь и рассредоточу бойцов для атаки на вышки и для огневой атаки всего живого на станции. Сколько тебе потребуется времени для подготовки?

– Я там уже все изучил. Но два часа ухлопаю.

– Через два часа жду зеленую ракету и одновременно начинаем. Сверим часы, кстати, заметил – у каждого на руке швейцарские, точные. Я на тебя надеюсь, как на себя.

– Правильно мыслишь, капитан, – с довольной улыбкой ответил Белухин. – Я пошёл.

Лейтенант быстро вернулся к своей группе и повёл бойцов хоженными вчера стёжками. У железной дороги, по которой сновали дрезины, случилась непредвиденная задержка. На двойной тяге, густо дымя трубами, показался со стороны Локтя пассажирский состав вперемежку с пульманами. На вагонах санитарные кресты. Эвакуация раненых. Они видны в медленно проплывающих окнах, на которых не везде спущены шторы.

– Результат прорыва Гудериана, – сказал Костя, лежащей рядом с ним на осенней постели Тане.

– Хрюшку фрицу начистили наши ребята порядком, – с улыбкой шесть на девять сказал Осинин, – а мы сегодня добавим.

– Не говори «гоп!» пока не перескочишь, – урезонил его командир, – теряем драгоценное время.

Эшелон протащился, но вновь заскользили дрезины, и, как только они скрылись за поворотом, группа махом перелетела пути и продолжала движение в придорожных порыжевших и покрасневших зарослях черемухи, тальника, рябины и бузины с россыпью кровавых ягод. Запасы на зиму синице, свиристелям, стаям горлиц, рябчику. Походить бы неспешно по долам с лукошком по грибы, которые пока не отошли в этих лесах, полюбоваться красками королевы осени, нарядами и убранством, но вместо того приказ:

– Прибавить ходу, – лейтенант стремительно шёл впереди, – подтянуться, не отставать!

Обмелевшую речушку перемахнули также стремительно и вскоре вышли к складам со стороны глухой стены. Группа остановилась в лесу, невидимая с вышек. Подобралась, сжалась пружиной, готовая к стремительной атаке.

– Время поджимает. Парам действовать по заданию, полученному в лагере. Повторяю, встать против часовых у трёх вышек. Вербин берёт среднюю вышку и контролирует правую. Сняв часовых – стремительный бросок к вышкам и к старой дороге. Действовать по обстановке, подавлять огневые точки врага в своём секторе, не забывать о соседе. Следите за ракетой. Выполнять!

Внезапность атаки! Лейтенант уж не раз пользовался её плодами. Она ошеломляет противника и выбивает его из колеи на несколько драгоценных секунд, а то и на целую минуту. За этими секундами – жизнь и удача атакующих, смерть и поражение подвергнутым нападению. Пока он выходил из скоротечных схваток победителем. Скоротечность – вот его козырь! Как-то сложится теперь. Удастся ли одновременно ударить с двух сторон, сразу же снять часовых на вышках? В отряде лишь три снайпера – вышек и часовых вдвое больше. Каждый снайпер нацелен после своего часового на соседнего, если у кого-то случится заминка. За себя он не боялся. Снимет из ДП короткой очередью. Беспокоит крайняя, что стоит недалеко от речушки. Хотя там тоже надежные стрелки. Подстрахует, если что, Вербин.

Таню он оставил в лесу. Строго наказал не высовываться и, конечно, заметил на лице печать обиды. Не её дело штурмовать вышки и бить по станции и складам, когда есть надежные мужики-диверсанты. Пусть занимается своим, не дай бог, делом.

– Стой здесь и не высовывайся из-за дерева. Убьют. Ты понимаешь слово – убьют?

– Понимаю. Тебе же спокойнее, когда я в безопасности, хотя стреляю в десятку.

– Таня – ты на сегодня медсестра. И разговор окончен. Я теряю с тобой драгоценные секунды.

Глянул на часы. Стрелка приближалась к назначенному часу. На станции оживление, как и вчера. Снуют бензовозы, шофера и солдаты-грузчики, кран на платформе грузит бочки в бортовые машины, ходит маневровый паровоз, толкая платформы, формируя составы. Пулемётные гнезда с мешками песка. Полно часовых. Будет жарко. Всё, время!

Выхватил из-за пояса ракетницу, что получил от капитана. Выстрел. Ракета взвилась, и он услышал хлопки снайперов. Точным выстрелом свалил своего часового. И стал бить короткими очередями по сгрудившимся у складов машинам. Осинин, надрываясь, а Таня ему помогала, тащил мостик, увязанный из трех жердей, с маху бросил на колючую проволоку. Она под тяжестью смялась. Лейтенант бросился в образовавшийся проём по шаткому мостику, не прекращая огня. Знал, что против каждой вышки произошло то же самое. Добежал до насыпи, упал на грудь, слыша рядом сопение Осинина, и стал прицельно бить по поднятой краном бочке. Чего там – тонкомер, прошил дно. Бочка мгновенно взорвалась, разбрасывая языки пламени на людей, на машины. Костя не стал наблюдать за фейерверком, но слышал вопли солдат, охваченных огнем, а ударил по шлангам, через которые наливали из цистерны горючее в бензовозы. На это ушли секунды, гораздо меньше, чем они бежали к насыпи. В ответ зататакали пулемёты врага, вспарывая пулями противоположный скат грунтовой дороги, служившей им в качестве бруствера. Диверсантов засекли и били прицельно. И тут же смолкли от выстрелов снайперов, разящих с обеих сторон станции. Заполошно взвыла сирена.

«Медведцев и его ребята не оплошали», – пронеслась мысль у Кости. А сам продолжал делать своё. Жечь шланги. Через пробитые пулями дырки бензин фонтанировал тонкими струйками, и они тут же загорелись. Огонь полыхнул к цистерне. Он всадил в нее бронебойную очередь, секунда и раздался оглушительный взрыв, разметывая всё вокруг себя. Костя слышал, как Осинин безумно орал от радости, видя неимоверный взрыв и панику оставшихся в живых часовых, шоферов машин, грузчиков, и бил из трофейного пулемёта довольно точно. Башенный кран, устоявший от взрыва бочки, теперь рухнул на соседний путь со стоящими на нем пульманами, по которым поползли языки пламени. Огонь растекался по путям, автомобильной дороге с вереницей бортовых автомашин и бензовозов, накаляя воздух, сжигая всё живое и неживое вокруг взрывающихся емкостей с горючим. Столбы белесого дыма взвились к небу, закрывая собой видимость, но крики людей в этом огненном аду разрастались, как паника на станции. Лейтенант перенес огонь на склад бочек, огражденный сеткой, откуда солдаты и кран брали емкости. Тонкостенные бочки, пробитые бронебойно-зажигательными пулями, стали взрываться и подскакивать с такой силой, что перелетали сетку и падали во все стороны, застилая огнём станцию.

Иван вышел с ребятами к Бобровому, когда вечерний свет сливается с ночной темнотой и идти становится невозможно. Луна, помощница в таких случаях, закрыта низкими облаками, торопящимися на восток. Передали бы весточку нашим войскам, где они сейчас дерутся, держатся ли, пора бы по зубам бронированным кулаком двинуть. Иван до войны следил за армейскими новостями, знал, что новый танк Т-34 пошёл в серийное производство, сколько успели сделать и на передовую отправить? Вопрос вопросов.

– От нелегкая, – ругнулся Иван, – не хватило полчаса светлого.

Он ничего не увидел на берегу речушки, хотя не сомневался, что точно вышел напротив бобровой плотины. Прислушался, шумит вода, сливаясь с плотины. Но где же группа деда Евграфа? Не кричать же.

Сержант Ботагов с помощью Люси тяжело опустился на старый погрыз бобра, выпрямил ноющую ногу.

– Осмотрите берег, – сказал он, – если не найдете своих, устроим ночлег прямо здесь.

– По речке снизу тянет запах кострища, – сказал Леонид, – вниз надо двигать.

– Я тоже так думаю, – согласился Иван. – Ниже речка в половодье растекается по нашей стороне, а правый берег крутой. Вот на нём-то, чует мое сердце, и сел дед, где посуше. Вы, товарищ сержант, пока побудьте с Люсей, а мы сходим. Тут тополя и ольхи полно, дерево мягкое, потому бобёр это место выбрал.

– Ладно, Иван, потом мне бобровую историю расскажешь, идите, ищите людей. Ногу жжет, аж зубы трещат.

Иван смешался и затопал вслед за Лёней и Силантием. Прошли метров сто в темноте, натыкаясь на ветки ольхи.

– Точно они на той стороне, чуете, слабый ветерок тянет, снова пахнуло кострищем, – уверенно сказал Шелестов и, что есть силы, закричал: – Эге-ге! Дед Евграф, Дарья отзовитесь! Это я, Лёня Шелестов, с Люсей к вам пришли.

Молчание. Прошли дальше. Лёня снова закричал:

– Дед Евграф, где вы, отзовитесь! Люся и Лёня к вам пришли!

– Тута мы, на правом берегу.

Послышался металлический звон. Били о лопату обухом топора. Звук резкий, летит далеко. Дед запалил бересту. Замахал кругами. Береста разгорелась, тусклый огонь указал направление.

– Тут кругом мелко, сигайте в воду, не бойтесь.

Лёня первый шагнул, зачерпнул ботинками холодную воду, захлюпал проворнее и первым выбрался на крутой берег, ощетинившийся густым тальником. Лёня упал на колени, стал продираться сквозь густые заросли.

– Здесь тальник густой.

– Я знаю, – откликнулся Иван, – его не обойдешь, далеко по берегу тянется. Только выше плотины есть погрыз тальника, там проще перебраться.

С трудом выбрались на берег, встали на ноги, направились к стану деда. Он ждал гостей в потёмках, настороженно всматриваясь в силуэты.

– Что случилось, что вас лейтенант сюда направил? Где же Люся?

– Люся пока осталась с раненым сержантом. Лейтенант ушёл с отрядом диверсантов громить станцию, а нас – сюда отрядил. Принимай, дед, на ночлег, – ответил за всех Иван.

– Устраивайтесь, я – за Люсей и сержантом, – сбрасывая с плеч тяжёлый заплечный мешок, сказал Шелестов.

– Я подумал, вас немец шуганул.

– Пока нет его. Лейтенант с отрядом устроят разгром станции – вот тогда жди.

– Откель взялся отряд?

– Наши диверсанты. Они пособили облаву искрошить. А теперь на станцию подались, жечь склады. Как ты тут устроился?

– Землянку за эти дни одну поставили, да секрет для отсидки на всякий случай. Вход в хатку, как у бобров с воды. Десяток человек разместятся.

Из землянки вынырнули пацаны, за ними Дарья.

– Бабу Клаву и вторую женщину в колхоз отвёз, определил к родным, а сам вернулся обыденкой. Не мог я лейтенанта подвести.

Кое-как устроились на ночлег, без костра и чая, осторожничая с огнём в ночи. Под ложечкой у прибывших сосало. Дед Евграф раздал каждому по небольшой лепешке, испечённых на углях, тем и довольствовались.

Утром поднялись чуть свет. За ночь нога у сержанта успокоилась, в рану не тыкало калёным гвоздем, а только иногда приливами ощущалось легкое жжение. Спасибо Тане, хорошо обработала рану и наставление дала, хотя у сержанта, как у диверсанта, были элементарные знания, чтобы оказать себе первую медпомощь. Главное чем? Таня, перед уходом отряда на операцию, перевязала рану, нашла, что дела идут хорошо, но через два дня велела снова перевязать.

Со светом сержант решил осмотреть детально местность, выбрать удобные огневые точки на случай вторжения фашистов. Очень удобными оказались два бугра с базальтовыми выходами. Один находился как раз против того брода, через который они вчера шли. Сержант отыскал камень не тяжелее гранаты, запустил его вниз. Он упал в густой тальник, что нависал над водой. Сваливаясь с ветки на ветку, скатился и чуть слышно плюхнулся в воду.

Вот здесь он и Лёня устроят для себя первую огневую точку. Гранатами от речки не достать, только пулями, а они, выждав скопление фрицев у воды, атакуют осколочными гранатами. Сзади базальтовых узловатых камней, подработают окопчик.

– А ну, Лёня, метни камушек весом с гранату – добросишь до воды?

Лёня поднял камень, размахнулся, бросил. Тот булькнул в воду.

– Молодец! А теперь с колен, из-за камней. Во время боя в рост не встанешь, мишень прекрасная.

– Правой рукой я штык на пятнадцать метров в цель бросаю, – сказал Шелестов и метнул увесистую гальку. Недолёт.

– Надо набрать камней и тренироваться. Усёк? Мне сильно размахнуться нога не даёт. Но в критический момент о боли забываешь. Дуй за лопатой, отроем окопчик. Это будет наша базальтовая крепость длиной два метра. Иван и Силантий пусть соорудят себе такую же на втором бугре. Фланговую.

– А если они не сюда сунутся, а вверху речку перейдут?

– Все может быть. Только местность и логика подсказывают, они могут выйти именно сюда. На всякий случай посадим мальчишек выше плотины. Там небось тоже отыщутся базальтовые выходы.

– Есть там такие же каменные лбы, и сосны вековые рядом, – раздался голос деда Евграфа, – всё кругом обошёл, прежде чем выбрал место для землянки и схрона.

– Что в схроне?

– Немецкие автоматы, рожки, гранаты, один пулемет с лентами и консервы, как НЗ.

– Мальчишек стрелять научили?

– А как же! Их хлебом не корми – дай пострелять. Лупят в цель изрядно.

– Хорошо, вас на случай боя определим с подростками на верхнюю огневую точку. Там левая сторона тоже низинка?

– Да, такая же картина, как и тут. И ниже далеко по речке.

– Одного парня с Иваном и Силантием с фланга поставим. Вон туда. Окопы отроем. И как можно быстрее.

– Я пришёл вас звать к чаю.

– Спасибо, пусть Лёня вместе с лопатой мне еды принесёт. Лишний раз двигаться нежелательно. И вот что. Пока лейтенант не вернётся, беру командование отрядом на себя. Отроем окопчики – дежурить на часах постоянно! Здесь и на верхней точке.

– Ладно, Люсю с едой счас к вам направлю.

Дед и Лёня ушли к землянке, где догорал небольшой костёр, а сержант поднял сухую валежину, пристроил на камень, словно на спину двугорбого верблюда, присел. Ветерок тянул с севера. Ботагов чуял легкий дымок костра, достал кисет, скрутил цигарку, закурил, прислушиваясь к шагам своих товарищей. Удивился, ничего не услышав. Видно, ходить тихо – наука от лейтенанта. Очень правильная наука. Подумал: надо с мальчишками позаниматься, уяснить, на что способны?

Через полчаса мужики рыли окопы в указанном месте. Скала на центральной точке уходила вертикально всего на полметра. Откуда взялась эта булыга – трудно сказать. Окоп получился глубокий и удобный, можно было стоять и видеть поверх камня всю противоположную сторону. Землю аккуратно складывали сзади и тут же маскировали. В щели свободно могли разместиться три бойца и вести прицельный огонь по левому берегу на видимость, что позволяли деревья и кустарник. Есть куда пристроить гранаты и запасные диски. Перед камнем и в его расщелинах буйно разросся вереск. Но он обзору не мешал, напротив, раскидав свои вечнозеленые ветви в разные стороны, маскировал трофейный пулемет Лёни, винтовку и автомат сержанта.

Устроились вроде надежно, отпор можно дать хороший и урон нанести не малый. На первых минутах боя. А дальше? Неизвестно же какими силами принесёт врага нелегкая – немцы могут обойти огневые точки и ударить с тыла. Пригодится тактика лейтенанта – манёвр. Только куда? В глубь леса. Ему-то с ногой? Посмотрим.

Дед Евграф вернулся с верхней точки, доложил:

– Товарищ лей… – Дед смешался и тут же поправился: – Товарищ сержант, окопчик вырыли вроде вашего, закидали скалу ветками вереска. Он тут кругом на камнях.

– Хорошо, я бы проверил, если бы не нога. Сколько до верхней точки будет?

– Полверсты, но я вам могу мерина подвести, он с моей кобылой чуть подальше в лесу стоят.

– У вас есть лошади? Вот не знал. Они нам могут пригодиться на случай манёвра, как говорит ваш лейтенант. Приготовьте их на всякий случай. Оружие, патроны, провизию в мешки и на коней погрузите.

Дед Евграф и Иван маячили возле окопа. Недоверчиво глядели на сержанта. Закралась мысль: не трусит ли раненый?

– Вы не маячьте сильно, пригибайтесь, когда по открытому месту идёте, перебежками передвигайтесь. Лес-лесом, а меж деревьев все видно.

– Не уж-то немца скоро ждете, товарищ сержант, я ж след наш табаком присыпал, – сказал Иван.

– На войне, тем более в наших ограниченных для обороны силах, все мелочи и сомнения надо учитывать. Наш Лёня вон где запах потухшего костра учуял. Почему вы думаете, что у немцев не сыщется толковый следопыт? Они же знают, что лейтенант в первую очередь собак выбивал.

– Что верно, то верно.

– После такого шороху, какой собирались наделать наши ребята, и если удалось, а я в этом не сомневаюсь, немцы бросят на нас армейские силы, что в резерве в Клиновом стоят. Так что надо быть начеку и отбить атаку. А там посмотрим.

– Тогда, может, не мешкая прямо счас и отходить?

Сержант усмехнулся и горько сказал:

– А они за нами, у нас тут позиция лучше некуда. Если не удастся отбиться, тогда и – отход. Но куда? Вы хорошо знаете эти леса, где дебри непролазные?

– Шибко непролазных лесов тут нет, – сказал Иван. – Бортняк[1] почти скрось, правда, болото Широкое южнее лежит с островками. Вот туда можно. Только не лето ведь, осень: попростываем, а обогреться на островках тех шибко-то нечем. Талина одна вымахала да несколько сосёнок посередке. На втором, правда, избушка есть, скрытая от глаза лесинами.

– Вывод: оборону держим, а там видно будет. Но лошадей приготовьте прямо сейчас. Да, если пулемёт с лентами есть в схроне – несите его мне. Иван, сослужи службу, пока дед Евграф с лошадьми будет управляться.

– Есть! – по-военному ответил Иван, а колыхнувшаяся было нехорошая мысль о сержанте улетучилась, как туман от ветра его убедительных слов.

Они с дедом отправились к схрону, чтобы выполнить распоряжение сержанта.

– Кого попало наши в тыл не пошлют, – сказал дед Евграф, пряча смущение в доброй улыбке.

– Умно рассуждает сержант, – согласился Иван. – Давай не будем мешкать. Пусть Люся с Дарьей на всякий случай угли от костра водой зальют, чтоб не чадили угаром.

– Люся, Дарья, залейте костер водой, – тут же распорядился дед Евграф.

– А что? – встрепенулась Люся, протягивая руку за автоматом, что стоял прислоненный к стволу толстой берёзы. – Немцы? Так я отсиживаться здесь не буду, на огневую точку к Лёне пойду.

– Пока нет врагов, сполняйте, что я вам сказал.

Люся, закинув автомат на левое плечо и подхватив два котелка, вместе с Дарьей спустились к воде, чуть выше бобровой плотинки, зачерпнули и вернулись, опасливо вглядываясь в лесное междурядье левобережной низины.

Если бы не шум воды, неторопливо сливающейся с невысокой плотины, девчата могли бы первыми услышать лай и хрип овчарки. Но они спешили и грозное движение врага засечь не удалось. К счастью, немцы тоже не могли увидеть девушек из-за прибрежного частолесья.

Зато лай собаки услышал Леонид.

– Немцы! Откуда они? – воскликнул Шелестов. – Овчарка лает.

– По местам, пока немцы нас не увидели. Я собаку или собаковода из винтовки сниму. – Сержант быстро пристроил принесенный Иваном пулемёт с горой лент, махнул рукой Силантию, сидевшему в окопчике, куда свалился Иван от возгласа Шелестова. – Огонь открывать по моей команде!

Немцы шли молча, только лаяла и хрипела собака, чуя людей на правом берегу.

Прибежала Люся с автоматом и с сумкой дисков, упала рядом с Лёней, который растерянно ахнул.

– Не гони меня, всё равно не уйду.

Речку шириной в три метра перемахнуть – ничего не стоит. Мешает едва ли не до середины нависший густой тальник с порыжевшей листвой. Партизаны наверняка там, иначе собака не вела бы себя так агрессивно. Немцы остановились, прячась за деревьями. Куда идти дальше? Возвышенное правобережье таило опасность: с высоток отбивать атаку проще.

А собака не унималась, рвалась вперёд. Немцы некоторое время изучали в бинокль противоположный возвышенный берег, скользили по скальным выходам с зарослями вереска, наконец, решились перейти речку и вести поиск дальше. Наверняка за валунами, скрытые вереском, затаились партизаны, коль свирепеет овчарка.

До слуха сержанта в полнейшей тишине донеслась глухая команда гауптмана.

– Высылают разведку вниз по реке и вверх, – тихо сказал Ботагов.

– Вы знаете немецкий?

– Изучал в институте. Я сниму сначала гауптмана, он довольно смело стоит у старой берёзы, потом овчарку. Постараюсь ударить в тот момент, когда разведчики войдут в речку или скроются в тальнике. Жди моего выстрела и забрасывай гранатами. Пусть знают, что тут люди серьёзные.

Лёня подобрался, сердито поглядывая на Люсю. Это заметил сержант и скупо улыбнулся.

– Приготовились, разведка пошла! – На мушке у сержанта так и висел гауптман, рядом с ним собаковод. Виден в руке крепкий повод, но овчарка лежала за деревом. Надежда только на то, что отреагирует на выстрел и выскочит.

Три солдата с опаской двинулись к воде, вошли в неё, скрылись за ветками тальника. Раздался хлесткий выстрел сержанта, и тут же второй – в собаковода. Слышно было, как заскулил пес, и лес, и речку оглушили взрывы двух брошенных Шелестовым гранат, да огонь с обоих сторон пулемётов и автоматов. Кинжально били с фланга пулемёт Силантия и автомат Ивана. Немцы откатились от речки, унося трупы офицера и солдата. И снова на берегах смолкло. На мелководье видны три трупа.

– Отходим! – приказал сержант. – Рядовой Шелестов и Люся быстро к деду, вьючьте лошадей и уходим. Я прикрою.

– Так отбили же атаку, товарищ сержант!

– Рядовой Шелестов, пока враг не пришёл в себя – выполнять приказание.

Шелестов неохотно выскочил из окопа, подал руку Люсе. Как только они скрылись за деревьями, сержант жестами приказал явиться к нему Ивану и Силантию. Они быстро, хоронясь за деревьями, перебежали к Ботагову.

– Будем отходить, мы не знаем численность немцев, но думаю, не менее армейского взвода. Это серьезные вояки. Зайдут с тыла, просочатся сюда и закидают гранатами.

С той стороны раздался одиночный хлёсткий выстрел и вскрик Люси!

– Снайпер. – Сержант сжал зубы до боли. – Иван, я прошу поторопиться с отходом.

– А вы как, нам без командира нельзя.

– Через полчаса Силантий мне поможет добраться до телеги, если не возражает.

– Да как же, помогу.

– Вот и договорились. Иван, будьте предельно осторожны.

Если бы Люся шла впереди Шелестова, пуля снайпера свалила бы его. Но возмущенная решением сержанта, Люся не спешила, хотя Лёня то и дело оглядывался на неё и торопил: он человек военный и обязан беспрекословно и быстро выполнять приказание. Она же, строптивая, не перебегала от дерева к дереву, а просто шла, подставляя спину невидимому стрелку.

Выстрел не слышала, только боль, и упала рядом с высоченной сосной, за которую успел зайти Лёня.

– Люся, не подводи меня, иди быстрее, – в который уж раз говорил парень. Вновь обернулся и увидел падающую девушку. Он бросился к ней. Подхватил и потащил за дерево. Пуля снайпера впилась в ствол, срезая кору.

В сторону снайпера ударили пулемёты сержанта и Силантия. Но немцы не отвечали. Все правильно, обдумывают дальнейшие шаги.

Лёня поднял девушку на руки и, шатаясь, пошёл дальше, уже ни о чём не думая, только о своём несчастье. Слёзы ручьём катились из глаз, мешали идти. К счастью, спину его закрывали прибрежные деревья. Вот и землянка, в ней перепуганная Дарья.

Люся была живая, но без сознания. Кровью окрасилось левое подреберье. Кто ей окажет помощь, только сержант, который, Лёне казалось, всё на свете знает. Но он же приказал уходить! А если бы сидели в окопе, снайпер бы не ударил. Он не понимал сейчас, что не прав.

Люсю от неминуемой смерти спас автомат. Оказывается, она была левша, носила винтовку и автомат на левом плече. Так же и стреляла, упирая приклад в левую ключицу. Пуля угодила в ствол, рикошет, и, вспарывая тело, ушла влево, меж ребрами грудной клетки. Ах, как не хватает Тани, с её опытом хирургической сестры.

Прибежал Шелестов, упал сзади окопа.

– Товарищ сержант, Люся! Тяжело ранена Люся!

– Куда?

– В левый бок. Пуля ударила в ствол автомата. Она истекает кровью. Зря мы ушли отсюда.

– Не зря, можем погибнуть все. Ходить надо нагнувшись, перебежками от дерева к дереву. Силантий, прошу остаться здесь. Немцы прямо сейчас не полезут. Им надо обмозговать положение и принять решение. Уйдёт самое малое полчаса, а то и час. Без командира остались. Через полчаса покидайте окоп и быстро к отряду.

– Слушаюсь!

– Давай, Лёня, ползком вон за те два дерева. За ними видимость с той стороны ограничена.

Шелестов подал руку сержанту, тот перевалился, поддерживаемый рядовым и Силантием, и оба поползли.

– Силантий, уходите таким же способом. Ни в коем случае до деревьев не вставайте.

– Исполню в точности!

– Где дед Евграф, – спросил сержант, – он собирает поклажу?

– Я не знаю, Ивана видел у схрона.

– Лёня, давай быстро к деду, скажи: уходим, я теперь сам к землянке дойду.

– Я мигом, Люсю, Люсю спасите! – и припустил, пригибаясь от дерева к дереву, забросив пулемёт на спину.

Дед Евграф прослезился, услышав о ранении любимой и единственной внучки. Как хотел отвезти девушку к родственникам! Ни в какую не согласилась!

Оно и правильно, девушка – загляденье, любой может её красоту истоптать, испоганить. Лучше уж с ним, в лесу. И вот не уберёг. Да разве усторожишь такой вулкан? Он быстро запряг свою кобылу в телегу, подкатил к землянке. С Люсей занимался сержант. Благо, Таня оставила им половину бинтов, две склянки с лекарством, мазь. Сержант действовал уверенно: вспорол блузку на спине, осмотрел рану. Пули, к счастью, там не обнаружил – смерть ушла наружу от рикошета пули о дуло. Кровь заливала весь бок. Сержант смыл кровь, туго перебинтовал. Люся тихо стонала, закусив губу. Раненую укутали в Степанову доху и отнесли на подводу. Туда же покидали ящики с консервами, кашей, мешок муки, взяли патроны. Сержант торопил. Вот и Силантий появился. Полчаса пролетели, как одна минута. Надо трогать. Ботагов уселся сзади, выпрямив больную ногу. Рядом трофейный пулемёт с лентами и самозарядная винтовка.

– Учуял я собачий брех. Зашевелилась немчура – и я сюда. Кажись, взялись обтекать нас снизу и сверху.

– Другого не дано, Силантий. Собака без проводника почти беспомощна, след не возьмёт. Уходить пора, дед Евграф.

– Иван, схрон прикрой как следует и за нами. Куды править?

– Пока прямо на запад держи, вон на тот сосновый бортняк. Я догоню – поглядим, где сворачивать к Широкому.

Шли долго и быстро, на пределе возможного. Телега местами оставляла след в пожухлой траве, и тогда Лёня и Силантий, идущие сзади, пытались березовыми метёлками стушевать его. Опытный глаз не пропустит, потому Иван стремился вести группу, где огромными полянами разрослась на мшистой постели брусника. Примятая колесами, она быстро расправляла свои вечнозеленые крепкие веточки. Кобыла и мерин в таких местах следов почти не оставляли. На нём два вьюка с продуктами, то, что успели взять. С другой стороны – возвращаться всё равно придётся. Зимовать – лучшего места не сыщешь.

– Можно сказать – пришли, – наконец сказал Иван, беря кобылу под уздцы, – пойдём по воде. И слава богу, немец нас уже не достанет. Думаю, враг плутает, лес-то низинный, урёмный, ориентиров никаких. Не даром лейтенант говорил, искать человека в тайге без собаки – дохлое дело.

Самолёт опускался в коридор костров на торной лесной поляне, на которой, по словам Степана Сёмкина, стояла бригада лесорубов с машинами и лесовозными бричками. Он, как прекрасный знаток местности, привел сюда отряд сутки назад. Партизаны радировали о своём месте нахождения, просили отправить радистку, боеприпасы, продукты, теплую одежду и эвакуировать тяжелораненого бойца. Они получили добро, убрали с поляны брошенные колеса, передки бричек, в лесу наготовили сушняка и сложили его в десять куч. В назначенный час подожгли.

Самолёт грузно сел, слегка подпрыгивая на выбоинах земли, и тут же развернулся для взлёта. В сторону отъехала дверь, второй пилот взмахами руки приветствовал партизан. Затем он показал две пятерни, тряхнув ими дважды, что означало: «У вас двадцать минут на разгрузку и на всё остальное».

К двери бросилась вся команда, кроме Тани и Осинина. Они остались стоять у кромки леса. Сейчас Таня, поддерживая Федю, вела его к самолету, чтобы отправить в госпиталь. До прибытия транспорта Осинин высказал свою просьбу:

– Товарищ лей-лей-тенант, я жи-и-вучий, вон Таня подтвердит. Не от-от-правляйте меня. Я хо-хо-чу драться с вами. – Голова у Феди мелко тряслась, когда он говорил, тем более высказывая свою просьбу.

– Федя, не волнуйся, лети, лечись. Если признают тебя годным к службе, вернешься к нам таким же образом, – ответил Белухин, – в таком состоянии ты не сможешь дойти до лагеря.

– А мо-мо-жно вернуться?

– Такие парни всюду сгодятся, – сказал капитан, – ты уже освоился с ролью диверсанта. Напишешь рапорт, лейтенант Белухин тебя запросит, и ты вернёшься в эти края. Лети и быстрее выздоравливай в нашем госпитале!

– То-то-гда до свидания, товарищ лей-лей-тенант, Таня и ос-ос-тальные ребята.

В двери показалась радистка. Она настороженно глядела на встречающих.

– Смелее, товарищ Валентина, – сказал Белухин, протягивая ей свою крепкую руку. – Поздравляю с благополучным прибытием на место службы.

Девушка, одетая в свитер и теплую куртку, суконное галифе и добротные яловые сапоги, оперлась на протянутую руку, ступила на сброшенную из дверного проёма лестницу. Покачнулась от тяжелой висевшей на ремнях за спиной рации. В правой руке она держала солидный рюкзак, в кобуре – пистолет. Константин поддержал, и девушка ловко спустилась на землю.

– Спасибо, – скромно ответила она.

С выгрузкой полвзвода орлов управилась в считанные минуты. Груз – теплая одежда, консервы, боеприпасы, бинокли и карты, медикаменты были увязаны в тючки, подписаны кому что, и его сноровисто передавая из рук в руки, складывали чуть в стороне от самолета.

Осинина подсадили в дверной проём, усадили в кресло, и пилот сжал над головой ладони, потряс ими, дал газу и стал выруливать для разбега и взлёта. От винта полетела травяная позёмка, самолёт быстро оторвался от земли, и тёмная точка его быстро пропала над макушками леса, как приведение. Диверсанты с минуту стояли молча, глядя вслед машине, и каждый мысленно послал свой привет на Большую Землю родным и близким. А состояние и впрямь было невесомое, не верилось в только что произошедшее событие, и лишь прибывшая Валентина, лежащий груз да догорающие костры напоминали о нём.

– Где дерутся наши войска? – спросил лейтенант прибывшую радистку.

– Держат оборону на дальних подступах к Москве. На севере немцы под Ленинградом, на юге продвигаются к Киеву, Одесса сражается, – скупо сообщила Валентина.

Помолчали, осмысливая услышанное.

– Ну что, товарищи, будем прощаться и выполнять свои задачи? – вывел команду из лёгкого ступора спокойным голосом капитан.

Дмитрий обнял Костю, поцеловал в губы Таню, пожал руку Степану и Валентине. Те, в свою очередь, прошлись вдоль шеренги товарищей по оружию, пожимая руки с волнением и благодарностью за успешно проведённую совместную операцию, желая каждому удачи и победы над врагом.

– Быстро разобрали тючки, и уходим! – с хорошим настроением сказал капитан, вновь пожимая руку Белухину. – До встречи, Костя! Дерись с прежней отвагой и удачей!

– И вам удачи, Дмитрий Николаевич!

И они разошлись в мерцающем свете луны, но всё же дающем возможность идти по лесу, не натыкаясь на деревья и ветки.

Каждый знал, что их ожидает трудное будущее, но каждый верил в свою звезду, а она пока не мерцала даже тусклым светом мирной жизни.

Нести тючки вскоре оказалось невмоготу. Это почувствовал даже Белухин. Он остановил группу и предложил устроить схрон, от которого поначалу отказался на посадочной площадке.

– Недалеко отсюда есть кордон лесника. Сейчас он пустует: старик умер в прошлом году. Возле него, чтобы не плутать, можно оставить часть вещей, – сказал Степан.

Командир согласился. Передохнули с получасовой дремотой. Сказывались волнение в ожидании самолёта и бессонная ночь. Бодрствовала радистка, заявившая, что перед полетом хорошо выспалась. Час спустя, уже на рассвете, Степан вывел их на окраину пустыря, на котором стоял приземистый дом из почерневшего от времени кругляка, чуть в стороне высился журавль с ведром над колодцем. Лейтенант приказал группе залечь, а он проведёт разведку.

Дом оказался обитаем. Брезжил синевой рассвет. При тусклом свете Костя увидел под навесом желтые листья кукурузы. Висело несколько связок сушёных грибов и кукурузных початков. Тут же поленница давно колотых берёзовых дров. Стоял сарай с полыми дверями, куча старого навоза от скота, который держал лесник. Заглянул в него – пусто. Вернулся к дому. На небольшое окно с треснутыми стёклами падал утренний солнечный блик. Костя приник к окну, всмотрелся. В полумраке угадывалась русская печь, стол с лавкой. На полке кое-какая посуда.

В комнате на полу вповалку и на широком топчане спали дети, две женщины и мужчина, прикрытые байковыми одеялами. Беженцы!

Костя непроизвольно присвистнул, вернулся к своим.

– В доме беженцы с детьми, – мрачно сказал он. – Думаю, голодают.

– Надо накормить! – торопливо сказала Таня.

Быстро вставало туманное утро. Группа прошла к дому. Лейтенант, успевший надеть поверх немецкого кителя свитер, маскхалат с самолёта, как Степан и Таня, вскочил на невысокое крыльцо, постучал в двери сеней.

– Кто там? – раздался испуганный женский голос.

– Не бойтесь, русские партизаны. Откройте, поговорить надо, – ответил Белухин.

Через минуту дверь в сенях бесшумно отворилась, и партизаны увидели изможденную голодом и страхом средних лет женщину в платке и длинном платье. Босая. Она вся съёжилась, подперев подбородок сжатыми кулачками, не ожидая от встречи ничего хорошего. И выглядела в эту минуту на все полста лет. Разглядев на пилотке командира красную звездочку, у Тани санитарную сумку, на её страдальческом лице заиграла жалкая улыбка.

– Проходите в дом, только дети спят, – негромко сказала женщина. – Беженцы мы.

– Я вижу, и хочу вам хоть чем-то помочь. – Константин не спешил проходить в дом.

– Чем же? – как стон раздался вопрос.

– Хочу узнать, кто вы, откуда? И накормить!

Бедная женщина всплеснула руками, обернулась на шаги. За ней стоял мужчина в добротном, но помятом чёрном костюме, бородатый и пожилой.

– Если у вас к нам интерес, то не стоит тревожить детей, давайте поговорим на дворе. – Он неторопливо обошёл женщину, спустился с низенького крыльца в две ступеньки, за ним – Костя. – Что вас интересует?

– Вижу беженцы? Откуда?

– Из Славгорода. Я – заведующий детским домом. Ждали машины для эвакуации детей. Задерживали. Старшая группа ребят – будущие семиклассники – не стали ждать, собрались и ушли загодя. Наконец дали машины. В пути налетели стервятники, стали бомбить, хотя на кабинах – красные кресты. Во вторую машину с ребятами средней группы – угодила бомба. Разнесла всё вдребезги. Нашу обстреляли, убили шофера, мою жену. Остались живы тринадцать человек. Я, две воспитательницы и десять малышей. Шли пешком несколько дней. У всех рюкзаки с небольшим припасом продуктов и одеждой. Немцы загнали нас в лес. Шли наобум и оказались здесь с середины августа.

У мужчины выступили скупые слёзы, говорил он с трудом, вспоминая недавнюю жуткую трагедию и своё потрясение от гибели детей и жены, и видно было, что он до сих пор находится под воздействием жестокого события, и теперь всеми силами борется за то, чтобы не разразилось не менее страшное – смерть детей от голода. Начинал он говорить плавно, почти без напряжения, а закончил едва шевеля языком в пересохшем рте. Костя торопливо отстегнул с пояса фляжку, отвинтил крышку и подал заведующему. Тот молча, но с благодарностью кивая, взял фляжку дрожащей рукой, сделал насколько судорожных глотков, остановился, отпил снова, немного успокоился.

– Что же вы намерены делать дальше? – спросил Костя, возвращая фляжку в обычное место. – Впереди зима, а у вас, судя по всему, нет продуктов питания.

– Продукты кончились давно. Третья машина с завхозом и багажом неизвестно где. Мы собираем грибы, сушим. Окрест, какая ягода была – обобрали. Когда бежали от фашистов, наткнулись на кукурузное неубранное поле. Оно в пяти километрах отсюда. Ходим, берём початки, заготавливаем на зиму. Парим початки в русской печи. Варим грибные супы. Тем и живём.

– На одной кукурузе да грибах разве можно прозимовать? – воскликнула Таня, поражённая бедственным положением беженцев.

– А что прикажете делать? Видел, тут лось обитает, да не охотник я, да и стрелять не с чего. А какое бы подспорье к кукурузе!

– Сколько ж вы наготовили кукурузы? – не удержался Степан.

– С полтонны уже есть. Далеко носить. А кукурузное поле большое. Ещё проблема – дрова. У нас же ни топора, ни пилы нет. Колун от старого хозяина нашёлся да кое-какая посуда – и всё!

– Немцы появлялись?

– Были на мотоциклах в ненастье. Но мы вовремя услышали гул моторов и успели уйти в лес. Они покрутились, заглянули в дом. Там пусто, и уехали.

– Дорога, проторённая старым лесником, поросла быстро, – сказал Степан, – а перед полем овраг глубокий. Шибко-то не сунешься. Место заброшенное. Но вам же можно уйти в колхоз имени товарища Кирова. Далековато, правда. Но ведь там люди, кров.

– Кто нас там ждёт голых да босых с детьми-малолетками?

– Коль вы знаете лёжку лося, я бы вам его добыл по морозцу, чтоб мясо не пропало, если командир меня командирует.

– Надо подумать. А пока мы вам из своих запасов оставим тушёнку, кашу перловую и сахара немного, соли. И Степана я к вам, пожалуй, отправлю. Пусть мяса заготовит. Наверняка у лесника был и остался добротный погреб, где можно его хранить.

– Господи! – воскликнула женщина. – Господи, дай доброму человеку всех благ!

Говор и возгласы услышали в доме, и молчаливая кучка исхудалых мальчиков и девочек, одетых в летнюю форму детдомовцев, сгрудилась в сенях, уставилась глазёнками на незнакомцев.

У Тани сдали нервы от жалости к невинно страдающей детворе. Она сбросила с себя рюкзак, развязала его и стала выкладывать банки с кашей.

– Вот, вот, берите, берите, кормите детей! – На её глаза навернулись крупные слёзы.

Лейтенант вынул из планшета карту, развернул, всмотрелся.

– Мы вот здесь, посадка была тут, – ткнул он в карту карандашом. – Мало прошли, всего шесть километров. Кукурузное поле от дома в пяти, если по дороге лесника. Напрямую – ближе.

– Лесник кугу объезжал. Вот там и сохатый пасётся.

– Да, – подтвердил заведующий, – попробовали спрямить дорогу, да заблудились, вышли на кугу. Там и сохатый стоял.

– Вам надо ходить за кукурузой обочиной дороги, не натаптывать тропу, по которой можно понять, что место тут обжитое, – сказал Степан.

– Спасибо за совет. Порой выбиваемся из сил с поклажей. Пожуём кукурузы и опять – к детям.

– Товарищ командир, наша подкормка – не решение вопроса, – волнуясь, сказала Таня.

– Я тоже так считаю, но что ты предлагаешь?

– Надо вернуться и забрать людей к себе.

– Я обещал отправить Степана, но этого мало. Прямо сегодня идти и заготовить початков тонны две, затем перевезти их к дому на лошадях до снега. Больше я не могу ничего обещать, не зная, что там с нашим лагерем? Сейчас давайте накормим детей и взрослых.

Группа Белухина вошла в Бобровое урочище после полудня. То там, то здесь попадались валуны. Иные огромные. Из-под одного такого вытекал бурный ручей.

– Напьёмся водички, товарищ лейтенант, как бывало, – сказал Степан, – отсюда начинается Бобровое урочище.

Они присели у ручья на мягкую осеннюю постель. Сбросили с плеч рюкзаки, оружие и всласть напились студеной воды. Минуты две наслаждались тишиной, ноги гудели: отмотали ведь с нагрузкой добрых полста вёрст.

– Надо бы оглядеться, провести разведку, – сказал Белухин, – сколько до бобровой плотины?

– Тут рукой подать – две версты. У вас какая-то опаска?

– Есть, не скрою. Немцы в поисках диверсантов так и не появились. Но после такого разгрома складов и станции сидеть спокойно они не могли. Где-то же искали?

– Боюсь даже высказаться. А то, как старыми путями пошли?

– И я о том же думаю. Отдохнём и я – в разведку.

– Надо вдвоём идти. Я тут все валуны сосчитал.

– Ладно, пойдём вдвоём. Слух у вас тоже тонкий.

– В таком деле глаз следопыта важнее.

Они пошли налегке, взяв только свое оружие и запасные диски и ленты. Шли медленно, Степан изучал каждый метр берега ручья. Он ширился, но тек спокойно. Прошли полпути.

– Вижу сбитую землю на берегу. А на том – легкая оплывинка, словно кто-то языком мокрым прилизал. Переходили вброд, и вода с обуви скатилась назад с бугристого берега. Талины сломаны, и листва сбита по следу. Слева и справа желто от листвы. Шла группа, и не малая, – неторопливо, но с волнением рассуждал Степан. – Кто бы это мог быть? Ивану со своими людьми тут шастать нечего. Он прямо к плотине вышел. Там берег правый вовсе крут, густо порос тальником. Только в одном месте, чуть выше плотины, есть прогал широкий. Бобры тальником кормятся. Вот через него, знамо дело, и выходил Иван на тот берег.

– Ваши рассуждения толковые. Побывали тут каратели, их следы! Но как нашли?

– След, видно, остался, когда уходили из лагеря на Кривом. Он направление дал. Немцы, думаю, тоже не без глаз.

– Выходит, нет в урочище наших?

– Похоже на то. Найдём кострище – убедимся. Надо бы перейти на тот берег. Он выше, сподручнее будет, если что.

– Переходим. Если это фрицы – то могли секреты оставить наподобие моих. Потому глядеть в оба.

– Но у меня только один глаз! – пошутил Степан.

– Один, а видит за десяток!

Настороженно вышли к первому окопу. Увидели стреляные гильзы.

– Здесь шёл бой, но короткий. Гильз немного.

– Окоп вырыли за валуном, – удивился Степан, – сами догадались или сержант надоумил?

– Он, больше некому.

Чутко прислушиваясь к звукам леса, подошли к землянке, у которой обнаружили кострище, залитое водой, чтоб не тянуло дымом. Мера обоим понятная. В землянке вместо двери висела брезентовая попона. Степан было сунулся открыть да посмотреть – что там?

– Стойте! Вход может быть заминирован!

Костя достал из рюкзака верёвку, подошёл сбоку к попоне, привязал за болтающиеся внизу крепкие прорезиненные нитки. Отошли, присели. Белухин с силой дернул верёвку – раздался взрыв. Косяки, сработанные дедом Евграфом, выбило наружу, с крыши посыпалась земля, обнажая накат брёвен.

– А?! – сказал лейтенант. Степан помрачнел.

Командир достал шомпол и протыкал им взрыхленную землю перед входом. Шомпол упёрся во что-то твердое.

– Мины фрицы с собой на карательные облавы не берут, а вот гранату с секретом поставили. Наступишь – сдвинешь взрыватель. – Костя осторожно стал счищать землю с гранаты кинжалом. Граната обнажилась с вилкой, приводящей в движение взрыватель. Вытащив вилку, лейтенант извлёк за длинную ручку противопехотную гранату, смахнул остатки земли, подвесил за ремень под маскхалатом.

– Пригодится. Идёмте дальше.

Они прошли к тому месту, где был вырыт первый окоп. Тут гильз насыпано больше. Тальник у воды разметало взрывом.

– Картина ясна, ребята отбивались, да вон там второй окоп. Отбили атаку и ушли. Но куда, вы можете предположить?

– Только в одно место: на острова Широкого болота. Так мы попросту ту воду называем. Оно не топкое, низина, осенью изрядно пересыхает, но укрыться от немцев там можно надежно. Надо глянуть, можа, след обнаружу. Правда, уж пятиднёвка минула, как ушли.

– Вражеский след на речке вы обнаружили, почему тут сомневаетесь?

– Немцы не таились, а Иван – человек с головой, осторожный. Тем более немец у него на хвосте.

Они пошли по предполагаемому направлению. Увидели коновязь, конский помёт. Телеги не было.

– Чтобы время не терять, товарищ лейтенант, я тут пошарю, а вы – за девчатами. Идти далеко. К ночи можем не успеть. Выходите вон к тому бортняку. Ивану через него путь.

– Ладно! – сказал Костя, и они на время расстались.

Только опытнейший глаз, какой имел Степан, мог обнаружить в мягкой лесной постели едва заметные следы колес телеги и едва угадываемые конских копыт. Прошёл по бортняку вправо, где кустился низкорослый шиповник с переспевшими плодами, как капли крови. Вот и вражеский след, шли цепью, вон сколько сбитых капель и подломышей нижних веточек. Направление движения почти одинаковое. Следопыт что-то снял со стебля шиповника. Вернулся удовлетворенный. Он не ошибся, присел на вележину, поджидая командира, скрутил козью ножку и закурил. Вообще он курил мало, особенно во время переходов, и его не очень тянуло к табаку. Собирался вообще бросить курить, но проклятая война и нервное напряжение иногда требовали порцию никотина. Козья ножка успокаивала. Или это было самовнушение? Он такие вопросы себе не задавал, к чему голову ломать! Она итак трещит порой от нагрузки в походе. Но пешие переходы была его стихия, и он никогда не клял себя за свое ремесло. Лес для него живое существо, и он весь в нём. Как профессор разбирается в своей теории, так и он понимал и знал эти долы, их законы – иная подмеченная мелочь раскрывала целое событие. Так, увидев в нескольких местах в стороне от следа наших людей примятый низкорослый шиповник, он понял, что тут шли немцы. Иван его обойдёт, а эти ломили напрямик. И коль Иван обошёл шиповник, сделав дугу, теряя несколько минут, выходит, у него не на самом хвосте висели каратели, а отстали далековато. Возможно, он их не видел и не слышал, но все равно спешил, об этом говорил отмеченный аллюр широкого шага лошадей. Это на первых минутах манёвра, а далее шаг сменился на средний – где-то семь верст в час.

Подошедшему командиру он высказал свои соображения, добавив:

– Пока обошлось без стрельбы.

– Собака вела? – насторожился Костя.

– Овчарка была, но шла не по следу. Вот клок шерсти на шиповнике оставила. Либо ранена, либо осталась без собаковода. С другим она след не возьмет, пока не привыкнет к новому человеку. Так что шли наобум, и сдаётся мне, облава тяготела вправо от наших.

Таня и Валентина настороженно слушали выводы следопыта. За дни совместного марша они успели подружиться и узнали друг о друге много кое-чего. Валентина была ровесницей Тани, москвичка, на курсы радисток пошла добровольно, знала немецкий язык в объеме школьной программы и рассчитывала после курсов осесть где-нибудь во фронтовом штабе. Но тут потребовался доброволец в тыл врага к партизанам, и она первая подняла руку. Неплохо стреляла из винтовки и пистолета. Дома остались мама и малолетний братишка Санька.

– Что бы мы делали без вас, товарищ Степан! – сказала с восхищением Таня, искристо поглядывая то на Костю, то на Валентину, как бы требуя их одобрения.

– Я не менее удивлен способностям Степана. Цена им – наши жизни! Столкновение неизбежно, как вы считаете?

– Я плохо знаю повадки немцев, но в настойчивости не сомневаюсь. Если они обложили на Широком болоте Ивана с дедом, без большой крови не возьмут. Островки там – галечные возвышенки с тальником, кругом вода, чахлое редколесье да багульник с камышами. Обстрел с островка – на версту.

– А там толковый сержант-снайпер, хоть и ранен.

– Иван и Силантий ему не уступят. Иван знает брод на второй остров, там избушка добрая охотничья стояла. Барин – местный любитель до охоты – срубил, печь русскую поставил. Не знаю, осталась ли изба? Островок поболее. Валуны там, сосны, березы под небо. Крепость. Отойдёт на него, если что.

– Ночи боюсь.

– Перед островками глыбоко, вязко. Не зная броду – потонут в холодной воде.

– Ладно, будем двигаться. Вы говорили идти далеко.

– Далеко, да с осторожностью! – воскликнул Степан. – Если увидим врага, обойдем его и на островки выйдем с тыла.

Они шли первые два часа обычным размеренным шагом.

– За такой разгром станции и складов фрицы не отступятся от наших людей, если будут уверены, что партизаны там, – прервал долгое молчание лейтенант. – Я подумал: врага надо отвлечь. Рвануть железку с эшелоном. Тол при мне, адская машинка – тоже. Как?

– Дух захватывает, товарищ Костя, – сразу же отреагировала Таня.

– Таня права – дух захватывает, – сказал Степан, – но у нас груз тяжелый.

– Мы его оставим на острове с заходом с тыла, а сами налегке – к железке. Годится?

– Верно! – восхитился Степан. – Вот отсюда прямо и направим лыжи на заход с тыла. Можно нажать без опаски.

Нажали. Шаг у Степана размеренный на пять верст в час. Оставалось светлого времени в обрез, а плечо удлинилось. В потемках и он не угадает на брод. Несколько лет назад бывал тут, брал гусей. Они тут хорошо паслись на отмелях, заросших разнотравьяем. Утки было меньше, чем на Кривом.

Как не спешили, солнце быстрее летело по небосводу, и тьма опустилась на землю раньше, чем группа вышла к Широкому болоту. Вдруг справа от них взвилась далекая ракета, выхватывая из мрака кусок низины с чахлыми деревьями. От такой неожиданности все остановились. Немцы все-таки нащупали отряд, заблокировали.

– Наши на малом острове, – определил Степан, – небось фрицы трусят ночной вылазки наших ребят. Знать бы, какие у фрицев силы, да шугануть по ним в спину.

– Мы не можем рисковать радисткой. Давайте не отступать от задуманного.

Степан не помнит случая, когда бы сбился с пути, а тут засомневался – выйдет ли к острову в потёмках. Давила ответственность, вызывая неуверенность. Ночь не день – ориентира никакого. А брод тянется загогулиной, уйти в сторону дважды два.

– Мы, можно сказать, пришли на место. Вот пляшущие берёзы. От них надо уходить в плавни, но боюсь промахнуться, товарищ лейтенант. Вымокнем, потеряем силы, а костра не запалишь. Надо ждать утра.

– Ладно, подчинюсь вашему опыту и совету. Но и на берегу опасно оставаться: враг недалеко.

– Мы пройдём по воде подальше. Тут есть небольшие каменистые отмели. Там можно заночевать. Несколько лет тут не был, схожу пока один.

Не мешкая, Степан направился в густую кугу, и его быстро поглотила ночь. Костя и девчата вслушивались в легкий шум камыша и рогоза. Вскоре до них донесся приглушенный расстоянием голос Степана.

– Товарищ лейтенант, можете идти на мой голос. Есть первая отмель.

– За мной, девчата!

Они шли гуськом. Сначала было сухо, только хрустел под ногами сухой камыш, потом захлюпали по воде. Не глубоко, по щиколотку, но прочувствовали, как вязко, как неохотно отпускает сапог болотная потревоженная жижа. Запахло прелью, сбитые с камыша спелые семена попадали в глаза, в рот. Таня закашлялась, остановилась, Валентина ткнулась ей в спину.

– Что там у вас? – повернулся к девушкам Белухин.

– Все нормально, камыш огрызается, – ответила Таня и пошла.

Дважды подавал голос Степан, и они точно вышли на него. Он стоял среди низкого кустарника как приведение, в белёсом отблеске далекой очередной вражеской ракеты.

– Отмель с мой двор, места всем хватит, – сказал Степан, – вторая отмель меньше, но вокруг неё полая вода по колено, а дно почти без ила. Камыша там нет – озеро. Я карпов там брал.

– Наш путь завтра в иную сторону?

– Нет, так и будем прыгать с отмели на отмель. Только дальше глубже и в темноте легко промахнуться.

– Коль ноги сухие, отдыхаем здесь. Я насчитал почти двести шагов. Безопасность хоть и не полная, но она есть.

– С мокрыми ногами спать не резон, – согласился Степан.

Они устроили постель из плащ-палаток, примяв кустарник, перекусили. Костя распределил часы дежурства на четверых, и улеглись спать, под мерный шелест близких камышей от легкого ветерка, укрывшись мерцающим звездным, но холодным небесным кратером.

Прохладное утро бодрило, но лезть в воду выше колен Тане не хотелось. Она, нагнувшись, зачерпнула в пригоршни воды, хлюпнула на лицо, ещё раз, скривила губы:

– Брр! Какая вода холодная, а нам брести по колено!

Степан молча развел руками и шагнул с отмели в воду.

– Смелее за мной, девчата, на острове обогреемся. Не в избушке, так меж валунами коптильню устроим. Таиться шибко от немца теперь нечего. Далеко.

Шли торопливо, насколько позволяла стоячая вода, богатая планктоном и водорослями. Карпу, линю и другой рыбе тут есть, где жировать. Костя шёл замыкающим и видел, как потревоженная водная живность клубится красноватыми рачками, которые с каждым днем убывали, отмирая от низкой температуры.

– Вижу деда Евграфа! – сообщил Степан. – Встречает нас с автоматом в руках. – Э-гей, сосед, принимай гостей!

Дед Евграф узнал своих, вышел не таясь. С берега ни в бинокль, ни в снайперский прицел людей и домик не увидишь – в иных местах тальник и красная верба вымахали едва ли не до неба и закрывали обзор. Сам остров благодарно принял на свои плечи могучие сосны, березы, можжевельник, калину, что среди них ничего не разглядишь. Немца мог привести сюда только местный человек, и шло бы их сейчас не четверо.

– Командир вертается! – крикнул он кому-то. – Степан ведёт.

К нему подошла Дарья, всмотрелась, узнала своих, стала махать рукой. Она не хотела сюда идти – все дальше и дальше от своей дочки, оставшейся в Локте со свекровью. Как они там бедуют без неё, выплакала уж все слёзы, иссушила душу горем, которое выпестовало дикую ненависть к захватчикам, готовая на самопожертвование ради малютки. Но на войне твои желания подавляют суровые обстоятельства и человек, гонимый ими, уже не может принадлежать самому себе, подчиняясь стадному образу жизни. У нее здесь не было никакого интереса, кроме симпатии к Феде, но и безучастной к окружающим она не могла быть и заменила ушедшую бабу Клаву, готовя пищу для партизан, собирала хворост и ухаживала за раненой Люсей. Она быстро освоила искусство врачевания, переняв кое-какие знания у Тани, и теперь была незаменимой сиделкой у постели девушки. Люся плохо поправлялась. У неё стала подниматься температура: требовалась помощь медика. Её могла оказать лишь Таня. И вот долгожданные люди рядом с островом. Но Дарья, обрадовавшись, тут же огорчилась, не увидев Фёдора.

Таня же, переходя брод, который был глубже, подняла свою набитую медикаментами сумку над головой, чтоб не замочить. И последние метры до островной тверди так и прошла. Увидев на глазах деда Евграфа слезы, она подумала о плохом – слезы по внучке?

– Вы все целы? – первое, что она спросила.

– Люся тяжело ранена! – выпалила Дарья. – Как мы вас заждались!

– Где она?

– В избушке на палатах.

– Я сейчас переобуюсь в сухое и посмотрю рану. На всякий случай вскипяти воды в котелке.

– Таня, иди в избушку, там тепло, ты вся мокрая. Девушка пусть тоже идет.

Таня и Валентина пошли за Дарьей меж сосен к избушке, труба которой курилась дымом, он рассеивался в кронах могучих деревьев, близко подступивших к дому и заполонив весь остров. Командир и Степан остались наружи.

– Где остальные? И где немцы? – спросил Константин.

– На малом острове держат оборону. Я собирался им везти горячую похлебку верхом на своей лошади.

– Что с Люсей?

– Пуля проклятого снайпера угодила ей чуть ли не под сердце. Спасло дуло автомата. А как у вас? Потери?

– Уничтожили сводными силами склады на станции. Осинин тяжело контужен и ранен, отправлен самолетом в тыл. Вы знаете, сколько немцев на берегу?

– Сержант сказывал – два взвода. Пошли в атаку. Мы их ополовинили. Сунулись ночью – отбили. Трупы и счас видны на мелководье.

– Как у сержанта нога?

– Заживает, он больше в лёжке, но стрелок отменный! Говорит, не хватает снайперской винтовки, чтоб дуэль провести с фашистским гадом.

– Прицел я ему дам, самолетом доставили.

– Кум Иван как? – вклинился в разговор Степан.

– Молодцом, немец его догнать не смог, после первой отбитой атаки на Бобровом. Сержант собаковода порешил. Шастали по лесу и наткнулись на воду, обнаружили следы телеги, ну и нас.

– Как с патронами?

– Бережём, пока есть. В схроне на Бобровом много осталось. Всё не взяли, торопились. К тому же двое раненых. У меня думка о внучке: сможет ли помочь Татьяна?

– Будем надеяться, у неё опыт и знания есть. Степан, вы отдыхайте, я с дедом Евграфом к нашим бойцам схожу, гляну на фрицев. А вы подумайте, как нам быстрее выйти к железке.

Белухин и дед Евграф вернулись с островка к обеду. Мокрый чуть ли не по пояс Костя продрог. Дед ехал туда и обратно верхом на кобыле и был сух. Старому человеку студеная вода совсем ни к чему. Болеть не велит боевая обстановка и переживания за жизнь внучки. Свалиться с ног ему не дадут боевые товарищи, но хворый человек – лишняя обуза, потому он старался ноги не мочить, пристроил на лошадь седушку вроде седла и воду сапогами не бороздил. Первый брод лошадь шла плохо, Иван вёл, второй раз дед только правил удилами и умное животное ни разу не сбилась с отмели.

Дед слез с лошади и заторопился в дом, откуда раздавались крики Люси. Костя направился к Степану, который отдыхал на лапнике между валунами. Печь, сделанная из металлической бочки для копчения рыбы, была горячая, и он сушил свои и девчат портянки, пристроив рядом жерди.

– Татьяна обрабатывает загноившуюся рану, – пояснил Степан на молчаливый вопрос командира. – Люся тяжёлая.

– Подождём, что скажет товарищ Таня.

– Как у наших ребят обстановка? – спросил Степан. Выглядел он отдохнувшим, свежим.

– Семь наших стволов против тридцати вражеских, – сказал Белухин. – Держать оборону можно, если немцы не привезут миномёт. У них есть рация, могут запросить минометный расчёт. Тогда срочно убираться оттуда. Ждать миномётного огня не будем, пойдём на железку, нанесём отвлекающий удар.

– Вы, товарищ лейтенант, просили подумать: как быстрее добраться до железки. Надо сесть на лошадей и скорость увеличится вдвое. Вы ездили верхом?

– Приходилось изрядно.

– Наладим из сбруи что-то на подобие сёдел, чтоб задницу не сбить, и пойдём.

– Ладно, надо высушиться, – сказал лейтенант, – придётся натягивать трофейные штаны. К кителю я привык. А вот штаны не носил. Противно как-то.

Костя снял мокрые сапоги, галифе. Отжал, раскинул их на валун. Стал, кривясь, натягивать штаны.

– У меня из головы не выходят ребятишки на кордоне. Начинаются холода, а они голодные и раздетые. Как же заведующий безголово поступил – не одел ребятишек. Конечно, август жаркий стоял, но ведь в путь далекий люди шли? Где вот им одежу добыть? А лося – не проблема. Соли надо хотя бы килограмм, чтобы мясо присолить, подвялить.

– У меня о них тоже душа болит. Таня несколько раз за дорогу напоминала. Заведующий говорил – завхоз с багажом потерялся. У каждого ребенка узелки были с едой, а теплая одежда в третьей машине. Оправдывает его? Ответа нет. Если вдуматься – много что в этой войне не укладывается в голове. Нам громить надо врага каждодневно. Не получается. Паузы большие. Рванём железку – займёмся ребятишками. Иначе совесть жить не позволит.

– Вот и я об этом же. Я в молодости, как и многие, настрадался. Гражданская война выбила мне глаз, болел, голодовал, пока не окреп и охотой не занялся. Женился, дочку родили, а мать-то и преставилась. Один растил. Правда, сестра старшая помогала. Вместе загодя ушли от немца из Клинового на моей подводе. Где сейчас – не знаю. Каурый жеребец у меня был. Последние два года на нём всё больше ходил на промысел. Что человек – все понимал. Скучаю по нём.

– Что же вы не ушли с ними?

– Не захотел бросать свой дом и сестры. Сердце не пустило, но подсказывало податься в партизаны, если обнаружатся. И вот видите – я с вами.

– Вы для меня просто золотая находка!

– Спасибо на добром слове.

Из избушки вышла Валентина, направилась к командиру.

– Товарищ лейтенант, пока вы отсутствовали, у меня состоялся сеанс связи с нашим Центром и капитаном. По агентурным данным, через Бобруйск в группу армий «Центр» идут несколько эшелонов с продовольствием, горючим и боеприпасами. В нашем районе будут через сутки. Охрана усиленная. Наш Центр приказывает активизировать диверсии на железной дороге.

– Вы слышали, товарищ Степан! Центр нас подталкивает. Ваша задумка с лошадьми толковая, немедленно приступаем к выполнению.

Решили идти на операцию вдвоём вооруженные пулемётами Дегтярёва (второй получен с грузом самолета). Во-первых, нет третьей лошади, во-вторых, малая группа более мобильна и менее уязвима. Наскоро простившись с Таней, воспринявшей расставание как должное, она горячо поцеловала Костю, пожелала удачи.

– Я надеюсь, ты по-прежнему будешь следовать сберегающей тактике.

– Не сомневайся, любовь моя. Постарайся вернуть Люсю к жизни, Лёня сам не свой. Поправится девушка – воспрянет духом парень!

– Вы надолго?

– Рассчитываем на двое суток. Возможно, заглянем к детям, если сможем добыть соли и одежду. До свидания. Не провожай нас.

Он мягко освободился от цепких рук Тани и направился к ожидающему его Степану, там же суетился дед Евграф, скармливая из торбы лошадям небольшую порцию овса, который он привез из колхоза.

Оказавшись на берегу, когда солнце уже наладилось сесть за макушки сосен, Степан направил свою лошадь на восток. Знание местности, особенно леса, исхоженного и изъезженного им, сослужило великую службу для группы Белухина. Константин прекрасно понимал значение охотника в отряде и ни один его совет не пропал даром. Вот и сейчас Степан уверенно вывел лошадей пока на ту же тропу, по которой шли сюда, обходя немцев, и вскоре вышёл на старую дорогу, проторенную всё тем же барином, что дом на острове ставил. Она пролегала по редколесью, крепко кривя меж прогалин леса, затем тянулась по увалу, едва угадывалась из-за зарослей чертополоха, татарника, пырея. Местами спорыш, вставший густо, не давал пробиться к земле иным семенам растений, главенствовал, местами поднялась поросль березы и осины. Охотник, идущий первым, опустил удила, и мерин сам выбирал дорогу, шёл то широким шагом, то рысью, если не мешали ветви деревьев и подроста. Скорость вполне устраивала наездников. Спину не гнул груз рюкзака, ноги не били в темноте незнакомую тропу, и Белухин подумал, что надо доставать лошадей, фуража и на далекие марш-броски ходить верхами. Лошадь и без дороги пройдёт по лесу, не натыкаясь на деревья, особенно в редколесье. Только сам наездник может головой сшибать ветки, но тут уж не зевай, припадай к шее животного. А сегодня им подфартило: дорога вывела почти к самой железке. Они услышали движение эшелона. Костя взглянул на часы, шел первый час ночи.

Степан остановился.

– Здесь железка даёт большую петлю, обходя этот увал, который тянется к просеке, по которой мы уходили от облавы.

– Что вы предлагаете?

– Нам надо перейти железку, спуститься с увала, там – высокая насыпь, а кюветы глубокие. Вот там – вдарить! – Он энергично взмахнул кулаком.

– Коль увал подходит к знакомой просеке, по ней и отход?

– Можно и так, но я бы свернул раньше, на дорогу к колхозу Кирова, о котором я говорил заведующему. Смотришь, разживёмся солью и одеждой.

– Ладно, посветите мне берестой, гляну на карту, определим точки и расстояние.

Они спешились, давая возможность лошадям пощипать спорыш, дикую гречиху, невесть откуда занесенную. Степан запалил бересту, Костя, вытащив карту из планшета, развернул.

– Петля эта? – ткнул командир в карту карандашом.

– Эта.

– До просеки все двадцать километров. Где же колхоз Кирова?

– Деревня называется Баранки. Там жил тот самый барин. У него была хлебопекарня, он пёк вкусные баранки.

– Далековато же он ездил на охоту!

– А что ему, куда время девать. Зато там и дичь пернатая, и рыбалка отменная, купайся летом сколько влезет. Баньку срубил, парься. Но кто-то спалил баньку!

– Ладно, где кордон? Посадка была вот здесь. До неё расстояние меньше, чем до просеки. Тут лес кончается – поля колхоза пошли. Вот и овраг обозначен на карте. От него пять километров – и кордон с детьми.

– Верно, вы, товарищ командир, по карте, как по букварю, читаете.

– Наука несложная, пару раз глянете на нее внимательно, и вы освоите. Ну что, все уяснили, тронули!

Вышли к железке, остановились за деревьями. Тишина, безлюдье. По рельсам скользят лунные блики. Живо перемахнули насыпь, углубились в лес. С востока послышался шум идущего состава.

– Небось раненых да покалеченных назад в логово прут! – съязвил Степан.

– Или разбитую свою и нашу технику на переплавку.

Шли пешком, ведя лошадей на поводу, слушая, как надсаживаются на подъеме паровозы.

– Как нам угадать ценный эшелон? А вдруг не пойдут по нашей ветке?

– Пойдут, им тоже не выгодно кругаля давать. Капитан говорил, активизировались и партизаны, и диверсионные группы, вроде нашей.

– Поджилки трясутся, коль кругом усиленная охрана. Но тут тихо.

– Глушь.

– По первости и мне казалось, а потом свыкся, как со своим двором.

Привязали лошадей к дереву возле могучей разлапистой сосны. Она приметна своей величиной и впопыхах, при отходе, не проскочишь. Пошли дальше. Впереди темнела густым кустарником балка. Пути лежали рядом. На дне балки – огромные бетонные кольца для пропуска талой воды. Балка глубокая, кювет дороги крутой в несколько метров.

– Прекрасное место для атаки, – сказал командир, – выбрать только точки обстрела и можно закладывать тол.

– Для обстрела больше подходяща та сторона, она выше.

– Согласен, но тогда уходить придется через пути. Мы не знаем, как всё сложится. Возможно, за составом идёт дрезина с пулемётчиками и с собакой. А отсюда мы к лошадям вернемся незамеченными. А там лови ветер в поле!

– Расчет правильный. Давайте устраиваться, – согласился Степан.

– Провода нам подбросили, размотаем до максимума.

Они отыскали в потёмках удобное место для обстрела эшелона и пошли минировать дорогу. Возле насыпи залегли, прислушиваясь. Тихо. Броском поднялись к полотну, стали рыть кинжалами ямку для тола.

Белухин присмотрелся: угадали хорошо. В нескольких метрах плавный поворот пути влево. Можно ставить тол под одну рельсу. Взрывом она будет перебита, и голова эшелона пойдёт под откос. Дело знакомое. Управились быстро, замаскировали тол с запалами и провод. Вернулись на исходную.

Чтобы скоротать время и не заснуть, Костя рассказывал Степану об увлечении пиротехникой, об устройстве мин и о работе минёра.

– Немцы аккуратисты и консерваторы. Однажды заведенный порядок для них закон. Как я уже говорил, коль будет усиленная охрана, то пройдёт сначала порожняк с открытыми платформами, на передней тридцать, а то и больше тонн бетонных плит. Они считают, что партизаны закладывают контактные мины, типа пехотных или противотанковых, наступишь на взрыватель – бахнет! Потому фрицы вперед пускают тяжело нагруженные платформы. Рельса прогибается, нажимает на взрыватель. Такой вариант безопаснее для диверсантов. Люди могут загодя уйти. Но и эшелон может остаться цел. У нас с вами управляемая мина. Мы её взрываем, когда нам надо.

– В этом я убедился лично. Лучшего не придумаешь!

– Пока – да. Но я, как любитель пиротехники, мечтаю о радиоуправляемой мине или с часовым механизмом. Поставил на определенное время и жди взрыва.

– Но-о! – не поверил Степан.

– Да-да, дорогой Степан Викторович, такие варианты разрабатываются и в скором времени пойдут к нам. Слышите, идет состав.

– Но какой! Валентина говорила, что у нас, те самые, появятся через сутки. Утром ей передали, а сейчас – ночь.

– Два ночи. Давайте пропустим этот состав и вздремнем по два часа.

– А не проспим?

– Вы охотник и думаю, у вас чутье на зверя есть?

– А как же, без него не моги ходить на крупного зверя.

– Вот и у меня чутье на эшелоны вырабатывается. Я вам уже говорил: перед ценнейшим составом пройдёт обязательно ложный с бетонными плитами, за ним, возможно, дрезина с прожекторами. Следующий – наш. Если я буду спать и вам посчастливится увидеть ложный состав, будите меня, а если мне, я – вас. Подождём! Утром будут наши. Утром! Убедил?

– Вроде все разумно…

– Тогда я вам приказываю спать!

Степан повозился немного, нагребая под бок листвы, и быстро уснул. Костя засёк время. Прошумел состав не более двадцати пульманов. Что в них? Только чёрту да интенданту известно. Возможно, с продуктами, фуражом, обмундированием, медикаментами… Все это, о чём подумал, ему самому позарез надо. Для отряда и для детей. Дума о ребятишках не выходит из головы.

Костя зевнул, вскочил, прогоняя дрёму, бесшумно запрыгал. Предыдущая ночь хоть и тревожная, но он неплохо выспался. Это крохи. Ему постоянно хочется спать. По-богатырски он бы мог проспать не меньше суток. Качаясь на лошади, следуя за Степаном, дремал сидя. Вспомнил слова полковника: «В горячие дни и ночи у вас появится ещё один враг – сон. Он будёт вас преследовать, истощать, мучить. Потому научитесь дремать на ходу». Верховая езда позволяла дремать, тем более лошадь не головная. Но сейчас – ни-ни! Хотя веки слипаются. Надо ходить и ходить! И память заискрила воспоминаниями недавней изнурительной учебы в лагере, напомнила о гибели мамы и деда, о самом светлом – встрече с Таней, о несчастных и голодных детях на кордоне. Боль о них заставляла думать, как им помочь. Иначе – погибнут.

Костя в юности не испытывал голода, отдаленные сибирские края обошла, точнее запоздала, продразвёрстка и не была столь жестокая, как в европейской части страны. Костя, конечно, не помнит тех событий, только слышал скупые рассказы деда, а мама рот боялась раскрыть о том злом времени. Но зато хорошо помнит, как дед вдруг отказался от своего хозяйства, в котором были корова, овцы, лошадь. На семью хватало продуктов питания, дед приторговывал, чтобы справить обновы. Мальцу Косте не понять поступок деда, гораздо позднее узнал, что к такому поступку его подтолкнула начавшаяся коллективизация сельского хозяйства. Дед решил вернуться к своей прежней профессии – лесника. Устроился в лесничество, получил участок, срубил дом в тайге. По сути, остались вдвоём с матерью. Дед жил в таёжном доме. Появлялся в районном поселке по долгу службы, но накоротке. Костя рос крепким спортивным парнем. После окончания семилетки учебу в школе продолжил, но теперь летом дед брал внука в поездки по тайге по делам лесничества. Оттуда у юноши появились знания таёжной жизни, навыки ходить по лесу не блуждая, что не так-то просто. В райцентре имелась хорошая библиотека, и Костя слыл самым заядлым читателем. Расширялся его кругозор, знания. Особенно полюбились фильмы. О их создателях Костя собирал информацию, где только мог. А вот почему пришла в голову идея стать пиротехником – ответить не может. Так и уехал в столицу учиться дальше, но профессию окончательно не выбрал. Поступал в химико-технологический институт, не прошёл по конкурсу, но в нём же устроился на работу учеником лаборанта с мечтой познать азы пиротехники. Помогла грамота областного чемпиона по стрельбе из пистолета и винтовки да родной комсомол. Первый секретарь комитета сам пошёл к ректору ходатайствовать за Костю, и он был принят на работу. Вскоре он защищал спортивную честь института на городских соревнованиях по стрельбе из винтовки, завоевав звание чемпиона. Пошла как бы цепная реакция. Тут же в военкомате обратили на парня внимание и настоятельно порекомендовали поступить в военное училище. Что он и сделал. Все навыки, приобретенные на гражданке, пригодились сейчас.

Два часа в воспоминаниях пролетели. Костю никогда особо не тянуло к подобным сантиментам, но в этот сонливый час они ему помогли. За это время пропыхтел на запад длинный состав с разбитой техникой на платформах и с пульманами, в которых ревел скот.

«Везут награбленное у крестьян на убой и консервы», – зло подумал Константин.

С небольшим промежутком за ним простукал второй товарняк. Закралась нехорошая мысль: здесь ли они ждут литерные составы? Разбудил Степана, сомнения высказывать не стал, а только сказал, что прокатились два товарняка на запад. И тут же уснул, поставив бой часов на пять утра.

Вставало ранее хладное утро. Небо супилось, с севера тянул зябкий ветерок. Свитер хорошо согревал. На Степане ватник. Свитер надевать не стал, упреешь. У охотника богатейший житейский опыт походной жизни. Минул час, как они оба не спали. Степан сходил к лошадям, перевязал их на новое место, чтобы они паслись на нетронутой траве. Местами здесь были кружки мятлика, по осени жесткого, тянулись густые стебли пырея, пожухлые колонии короставника, кусты пожелтевшего дудника, полянки донника и клевера – все сгодится для подножного корма лошадям.

Веки сжимала дремота, и они поочередно, по часу, спали. Проходили порожняки с автоматчиками на переходных площадках, будили своим стуком. Но они не могли быть объектом атаки.

Проголодались, перекусили плотно и продолжали ждать. Утро уходило, надвигался пасмурный день, а проход эшелонов поредел. Диверсанты заволновались: правильную ли выбрали ветку? К обеду ожидание достигло своего апогея и у охотника стали сдавать нервы.

– Товарищ лейтенант, – внешне спокойно прервал молчание Степан, – а вы не допускаете, что кроме нас есть ещё кому рвануть эшелон на нашей ветке?

– Допускаю. Подозрительно меньше идёт эшелонов с запада. Больше всё порожняки с востока.

– Не уходить же не солоно хлебавши! Если тол не жалко, надо подождать до вечера и рвануть хоть какой-то. Всё урон немцу.

– Просто так не уйдём. Время много потеряли. Как там наши бойцы держатся? У детей хотелось побывать с гостинцами. Поход к ним придётся отложить.

– Что так?

– Сержант говорил: у карателей есть рация. Могут потребовать и привезти на лошадях миномёт. От него на том островке не спасёшься.

– Вы же дали команду уходить в случае чего.

– Там сержант раненый, вынести его через отмель под огнём миномёта непросто. – Лейтенант вытащил из планшета карту, стали внимательно изучать при свете дня. – Широкое в пятнадцати километрах от края нашего леса. Западнее его разлеглись поля.

– Пашня, сенокосы колхозные. Вот тут родник обозначен, он к Широкому тянется. На нём бригада колхозная стояла. Два добротных дома. Разобрать, если немцы не спалили, да на Широкое перевезти, поставить один для детей.

– Точка опасная, знакомая немцам. Но нам надо серьезно взяться за подготовку к зиме, не прекращая рейды к железке, громить эшелоны на различных участках. У захватчиков – железка самое уязвимое место, а для нас самое эффективное!

– Верно, и уходить кружными путями, не приводить карателей к лагерю.

– Именно такова наша стратегия. Сейчас гитлеровцы наступают. Уверен, их перемалывают наши дивизии, потому поток перевозки техники, боеприпасов будет нарастать. Так что дождёмся тяжёлого состава. А пока по часу дремать!

– Не помешает, очередь ваша.

Лейтенант устроился поудобнее на ворохе листвы под ветками ели, поставил будильник на час и чутко задремал. К вечеру диверсанты чувствовали себя отдохнувшими. Коротать ночь будет легче, чем предыдущую. Мысль о миномётах не давала покоя. Взвешивать цену пущенного под откос эшелона и жизнь своих людей не годилось. Слишком дорогая плата. Потому с наступлением сумерек Белухин окончательно созрел, чтобы как можно быстрее вернуться к своим. Об этом сказал Степану. И тут же продолжил высказывать свои дневные думы.

– Широкое мне понравилось. А вот на немецкой карте его нет. Два штриха только, небольшое болото. Не устроить ли там лагерь и – зимовать? Но я хотел бы более подробно знать его расположение, подходы. Насколько оно безопасно для зимовки? Коль знаете броды вы с Иваном, могут и другие знать.

– Широкое в иные годы пересыхает крепко. Отмели разрастаются. Но и есть глубокие, до двух метров впадины, где рыба на зиму кучкуется. Весной почти на одном уровне держится: полая вода уходит в подземное озеро с южной стороны. Броды мы с Иваном сами нащупали, слышали о них от стариков. Но теперь их никого уж нет. Кого Гражданская война унесла, кого Бог прибрал.

– Кстати, заметил там гусей и уток, но мало.

– Гуся стрельба распугала. Они в закутки южнее ушли, там почти сплошная куга, а гусь, знамо дело, пастбищная птица. Да и утка ряской не прочь покормиться. Я слышал, барин брал гуся и лебедя бичом цыганским. Дичь не пуганная и та, что гнездится, и та, что пролётная. Косяки и табуны уток уже пошли на юга. Скоро их будет тьма. Можно заготовить на зиму изрядно. Бывало, и мы с Иваном растянем редкую сеть и пуганём табун. Гусь и утка в сетях головами запутываются. И заряды целы, и дичи – не унесёшь!

– Но у нас нет сетей ни для рыбы, ни для вашего способа охоты.

– У меня дома и у Ивана сети всякие остались. Правда, мы с ним часть оставляли у Широкого. Есть укромное место. Просушим и – на дерево, чтоб не мочило, а ветром продувало. Надо посмотреть, а то, на наше счастье, сохранились. Последний раз был там три года назад.

– Вы всегда на острова по отмелям добираетесь?

– Нет, нашли плоскодонку на мыске. Барин сработал из осины, легкая, хорошо смолёная. Вот на ней и ходили. Однажды какие-то туристы тоже наткнулись, пробили дно, она затонула, вымокла. Ладить – времени не нашли. Так и валяется на берегу полусгнившая.

– Ваше мнение насчет зимовки и безопасности?

– Трудно сказать. Домик хорош, но мал для отряда. Безопасность? Скрытность только. Вы же миномётов боитесь. Враг настойчив. Может спасти только манёвр, как вы говорите, если что.

– На манёвр только и уповаю. Определяться нам надо.

Надолго замолчали, прислушиваясь к шуму леса от порывистого ветра. Подкрепились. Тьма сгущалась, на душе становилось тревожнее от напрасно потерянного времени и неизвестности.

Дождались очередного состава с запада. Он накатывался шумно и быстро, светя прожекторами, толкая впереди себя платформу с двумя гнездами пулемётчиков.

Константин выждал, когда первый паровоз накатит на заряд, и крутанул ручку адской машинки. Взрыва не последовало! Энергично крутанул несколько раз. Молчок! Эшелон прокатился невредим.

– Что случилось? – растерянно спросил Степан.

– Провод, подвёл провод! Пойду проверю, – ответил Белухин, – прикройте, если что. Услышите мой свист, крутаните ручку машинки. Будет ли искра?

Константин нырнул в темноту, перебирая руками провод. Он был цел. Всё ясно, слабая искра не привела в действие взрыватели. Лейтенант вынул тол, отсоединил от взрывателей провода, зачистил концы, достал из рюкзака сопротивление, подключил. Свистнул. Да, искра очень слабая. Надо укорачивать провод. Насиженное место придётся бросить и подыскивать другое, прижиматься к полотну до максимума, иначе можно угодить под падающие вагоны. Вернулся к Степану.

– Ну что? – с нетерпением спросил Степан.

– Провод длинный, сопротивление большое, потому искра слабая. Укоротим. Я переберусь ближе к полотну, вы останетесь здесь и сразу же ударите по вагонам.

– Это же опасно! Давайте поменяемся ролями! – воскликнул Степан. – Командир не должен рисковать, если есть рядовой.

– Но вы не военнообязанный, приказывать не могу.

– Я – партизан вашего отряда и полностью подчиняюсь вашей воле!

– Ладно, сейчас устраним неполадки, решу.

Константин почти наполовину обрезал провод. Снова проверил искру на сопротивлении. Она была яркая, хороший детонатор. Выбрали новую позицию недалеко от полотна под старой березой. Снова проверил искру на втором конце и только тогда подключил провода к взрывателям. Провозился долго. Вернулся назад, осмотрелся.

– Ладно, оставайтесь здесь. Ручку крутите энергично. Как прозвучит взрыв, немедленно уходите, тащите за собой провод. Порвётся – не беда.

– Есть, товарищ командир, – браво отчеканил Степан.

В голосе лейтенанта звучало некоторое раздражение за совершенную оплошку, за то, как легко поверил в новую удачу с подрывом путей, как не хватило времени проверить работу нового провода, как близоруко смотрел на противника. Вспомнил предупреждение полковника-инструктора о том, чтобы не обольщались на первый и даже на второй успех в диверсиях. И мысль, что немцы привезут миномёт, усилилась. Впервые за всё время он занервничал, торопя новый эшелон. И он загудел, словно по расписанию: полтора часа спустя.

Шёл он словно близнец, с такой же платформой и пулемётчиками. На этот раз адская машинка сработала. Взрыв покрыл все звуки. Состав, в два десятка пульманов, потянуло в глубокий кювет. В минуту выросла вагонная чехарда, а последний пульман упал недалеко от Степана. Костя ударил зажигательными по нижним вагонам, надеясь, что подожжет, если там нет взрывоопасного вещества, чехарда разгорится негасимым костром. Был уверен, что Степан быстро уходит от опасного места, сматывая на катушку провод. Пулемётчики молчали, видимо, платформа вместе с паровозами ушла в кювет.

Огня пока не было видно, только чадно задымил колесный мазут. Белухин сменил диск в тот момент, когда появился возбужденный Степан. Он продолжал тянуть провод и сматывать его на катушку.

– Удалось, командир, удалось! – закричал он. – Провод оборвал, но часть смотана. Можно уходить?

– Надо как-то умудриться поджечь вагоны. Что там, скорее всего продовольствие и медикаменты! – ответил лейтенант и снова стал бить из пулемёта бронебойно-зажигательными. И все-таки огонь высек! Он вспыхнул в соседнем вагоне, вырвался наружу синем пламенем. Не иначе – медицинский спирт!

Пламя разрасталось, ахнул взрыв, разнося стены пульмана. Взвился вихрь огня, раздуваемый порывами северного ветра. Он принес к диверсантам специфический запах попавших в огонь медикаментов, муки и какой-то крупы. А следом пахнуло иной гарью.

– Масло, масло горит растительное! А то и сливочное!

– Пожалуй, так!

Степан наладился открыть огонь, но лейтенант, ударив последними в диске зажигательными по заднему вагону, высекая искры, сам прекратил стрельбу.

– Будем экономить драгоценные патроны! Этот гореть не хочет. Отойдём к лошадям, посмотрим на костёр!

Диверсанты бросили последние взгляды на гибнущий в огне эшелон, хвост которого останется, по всей вероятности, цел, углубились в лес, вышли к лошадям. Они, встревоженные выстрелами и взрывами, прядали ушами, готовые сорвать в бег, и ушли бы, не будь Степан предусмотрительным и не повязал передние ноги путами.

– Уходим той же дорогой? – спросил Степан, поднеся каждой лошади сухарики на ладони и сняв путы.

– Лучше бы окольной.

– Тогда пройдём петлю по путям, и там свернём на юг, на лысый косогор, он с железки не виден, сначала лес стоит, а потом открывается и тянется километра два, клубничником, мятликом, пыреем, местами кругами донника порос. След там не шибко приметен будет. Только для глаза опытного. Дальше потянется бортняк. К утру выйдем к своим. – Степан вскочил на мерина, легонько понукнул, тронулся. За ним – Константин.

– Подходить к карателям будем с тыла с большой осторожностью. Могут стоять часовые в секрете, – донеслись до Степана последние слова лейтенанта и потонули в грохоте нового взрыва, прилетевшего от места катастрофы эшелона.

Диверсантам больше не было дела на этом участке пути, они спешили выйти к безопасному косогору, чтобы ударом с тыла поддержать обороняющийся отряд. Но выйдя на рассвете с севера к Широкому, не обнаружили немцев. Бивак, с наспех отрытыми окопами, пустовал.

Что бы это значило? Немцы смяли обороняющихся и ушли? От этой мысли диверсанты похолодели.

Генерал-полковник Франц Гальдер в своем дневнике записал: «6 октября. Группа армий центр. 2-я танковая армия Гудериана, наступающая от Орла на Тулу, испытала мощный контрудар противника с северо-востока (в полосе наступления 4-й танковой дивизии. На её правом фланге, против ожидания, совершенно спокойно), поэтому оказалось возможным подтянуть отставшие подвижные дивизии правого фланга и заменить их пехотными дивизиями, переброшенными в направлении Рыльска.

Полковник Хойзинзер сообщил о докладе главкома фюреру. Приняты следующие решения: направить танковую армию Гудериана от Орла на Москву; продвинуть войска танковой группы Гёпнера и 2-й армии на Калугу; провести перегруппировку сил на фронте группы армий “Центр” с целью максимального усиления войск, совершающих фланговый обход. При этом вопрос о захвате Курска пока ещё не поднимался. Он станет актуальным только в дальнейшем».

О записях Гальдера лейтенант Белухин знать, разумеется, не мог и не ведал, что на Московском направлении началась новая перетряска вражеских войск. А это значило, ввод в сражение всех резервных сил, пополняющихся и отдыхающих перед рывком Гудериана на восток. Ибо из дневника Гальдера видно, что Красная Армия, отступая, бежать не собирается, всюду навязывает бои и на эту дату перемолола 532 тысячи офицеров, унтер-офицеров и рядовых.

Обеспокоенные молчанием, диверсанты решили с высоты близ стоящей сосны осмотреть местность в бинокль, как это делали каратели, по словам сержанта. Взобравшись на сосну с помощью верёвки, Костя увидел густые заросли тальника, среди них различил долговязую фигуру Шелестова и одного подростка.

– Товарищ Степан, вижу Шелестова и подростка! – радостно воскликнул Константин. – Выходит, наши целы! Где же тогда немцы?

– Но-о! Слава Тебе, Господи! Ушли фрицы не позднее как нынче раненько. Вот вижу их многочисленные следы.

– Не будем терять бдительности, товарищ Степан, может быть, это хитрость фрицев. И нас ждёт внезапная атака? Я спускаюсь, и проведём разведку.

Командир спрыгнул на землю, подхватил пулемёт, и они оба, ведя на поводу лошадей, направились по свежему следу. Он уходил на восток. Пройдя с километр, диверсанты остановились.

– Армейская часть отозвана на передовую. Значит, наши армии хорошо перемалывают живую силу. Надо теперь ждать оккупационные войска? Место, где укрылись партизаны, врагу известно. Возвращаемся, и обсудим оперативную обстановку.

Они вернулись к первому броду, и Степан уверенно направлял своего мерина то вправо, то влево, по ему известным ориентирам, одновременно указывая и говоря о них лейтенанту. Вскоре с островка раздался выстрел в воздух и радостные приглушенные расстоянием и водой крики. Но разобрать, о чем кричат, можно.

– Наши, наши! Командир едет!

В ответ Костя выстрелил из винтовки. Встреча была горячая. Посыпались вопросы с обеих сторон.

– Товарищ командир, вам удалось грохнуть эшелон? – спросил Шелестов.

– Удалось!

– Поэтому немцы ушли? – спросил Иван.

– Не знаю.

– Как? – Шелестов недоумевал.

– Мы сами хотели спросить у вас: почему немцы утекли? – сказал Степан.

– Скорее всего, остатки армейцев отозвали, чтобы не просиживали штаны в тылу, и в месте с дивизией бросили на передовую? – высказал свою точку зрения сержант.

– Похоже, я тоже так подумал. Как у вас нога?

– Заживает. Но рано или поздно враг снова нагрянет.

– Не сомневаюсь, поэтому надо во всём разобраться. Как Люся?

– Рана запущенная, но Таня смогла сбить температуру, – сказал Иван.

– Ладно, раненого – на лошадь, здесь остаётся в секрете рядовой Шелестов и доброволец из гражданских до полудня. Остальные идут на второй остров, подкрепим силы, обсудим наши проблемы. Их накопилось много.

Подросток Дима вызвался остаться с Шелестовым. Парни быстро сдружились и расставаться не хотелось, тем более сам командир ждёт решения.

Сержанту помогли усесться на мерина впереди Степана, Иван подсадил к командиру Силантия, сам взял под уздцы кобылу и повёл отряд с острова.

– Даже жаль оставлять свою лежанку. Хорошая позиция меж валунами и прикрытая тальником, – сказал сержант Ботагов, – снайпера выслеживал. Хитёр гад, сам сидит за стволом дерева, винтовка только видна. Но все же можно было подкараулить. Ушли.

– Дай, Господь, не пригодилась бы позиция снова, – откликнулся Иван, заходя в воду по колено. – А-а, студёное стало Широкое! Скоро забереги начнутся. По шуге не шибко-то походишь. Плот бы срубить!

– Подумаем, – отозвался командир.

На берегу острова «Барин», так окрестили его новые постояльцы, отряд с нетерпением ожидали Таня, Валентина и дед Евграф. Дарье оторваться от приготовления завтрака некогда.

– Командир возвращается и ведёт всю ватагу, – сказал дед Евграф, – правда, не вижу Лёни и Димы. Видно остались в секрете.

Таня смахнула с глаз слезу. Что-то она перестала узнавать себя. Лечила, перевязывала Люсю, наблюдала за ней, а мысли с Костей. Как он там, заглядывая смерти в глаза? Будет ли снова удача? Она была убеждена: звезда Костиного везения негасимая. Ему покровительствует богиня Ника, но не только – его оберегает наша любовь!

Валентина видела слёзы подруги и по-хорошему завидовала. В столице у неё был любимый парень. Ушёл на фронт по призыву. Она получила от него треугольник незадолго до отправки в тыл врага. Ответ написала в тот же день. Получил ли он эту весточку? И жив ли? Сегодня утром был очередной сеанс связи. Тревожные вести, не попал ли под этот молох её Славик. Завтра она сообщит о результатах операции командира. Таня уже целует своего лейтенанта и первый вопрос: как он себя чувствует, удался ли рейд? Да-да! Удался. Враг потерял эшелон с продовольствием и медикаментами.

– Разрешите доложить, товарищ лейтенант? – козырнув, решительно шагнула Валентина навстречу командиру.

– Докладывайте.

– Центр сообщил о падении Орла и выхода Гудериана к Мценску. И вновь потребовал от диверсантов активности. Завтра снова сеанс связи. Что докладывать?

– Мы поговорим на эту тему позднее, – дрогнувшим голосом от столь шокирующей новости на фронте сказал Белухин. Он сжал зубы и кулаки. Валентина видела, как у него расширились зрачки, словно от боли. Но командир быстро взял себя в руки и несколько сухо предложил: – Сначала поздравьте нас с удачей: эшелон с продовольствием и медикаментами спущен под откос и сожжён.

– Поздравляю, товарищ лейтенант, – несколько смутилась Валентина.

– Спасибо, это наш вклад в оборону Москвы. А сейчас давайте, товарищ Таня, пройдём к Люсе. Я хочу подбодрить девушку. Как она?

– Люся – сильная натура, выкарабкается. Я как могла, прооперировала рану и извлекла пулю, которую впопыхах не заметил, перевязывая, сержант. Поднялась температура, день-два и девушку могли потерять. Сейчас она входит в норму.

– Молодец, Танюша, твоя практика операционной медсестры пригодилась! Ты и Осинина спасла! – Константин быстро прошёл в дом. В нём было тепло, топилась русская печь, и Дарья хлопотала возле неё, готовя завтрак отряду в трёх котелках. Командир сел на полати рядом с девушкой. Она лежала на правом боку, дремала. Почувствовав приближение человека, открыла глаза, и, увидев лейтенанта, Таню и деда, улыбнулась.

– Ну как ты себя чувствуешь, Люся? – спросил заботливо Константин.

– Спасибо Тане, гораздо лучше.

– Молодец, не сдавайся, нам вместе надо бить фашистов!

– Я сама виновата: упрямилась, не хотела уходить из окопа. Вот снайпер меня и высмотрел.

– Ладно, поправляйся, впредь будь умницей.

– Я буду стараться! Таня говорит: не битый – серебряный, битый – золотой.

Лейтенант качнул головой в знак согласия:

– Правильно, вижу, дух у тебя крепкий!

Белухин вышёл из дома, направился к людям. Подростки и Иван сушили на легком ветерке мокрую обувь, носки, портянки, брюки, наскоро переодевшись в сухое – немецкое. Партизаны сидели на земле, меж валунами курили махорочные самокрутки, обсуждали полученные тревожные известия с фронта. Тень от деревьев в этот час была довольно плотная, косые солнечные лучи почти не пробивались к дому. От воды тянуло сыростью, пахло прелой листвой и озерными водорослями. Лейтенант окинул взглядом своих товарищей, смолкнувших при его появлении.

– Быт у нас ни к чёрту. Так можно потерять боевую активность, а нам надо безостановочно бить врага. Это не только зов сердца, но и приказ Центра. Будем устраиваться здесь на зимовку, хотя Бобровое удобнее. Иван заикнулся о плоте. На нём можно проходить воду, заготовить дрова. Что вы на это скажите?

– Плот срубим, дрова из сухостоя заготовим, – сказал Иван, – лошадей скоро кормить будет нечем.

– Я привез из колхоза две косы, успел с парнишками заготовить на Бобровом одну копну сена, – сказал дед Евграф. – Везти её оттуда не резон. Здесь надо подыскать опушки с травой, коль такое решение принял командир.

– Мне товарищ Степан говорил, что лёд вокруг островов не встаёт почти до Нового года. Это хорошо. Можно рыбу брать, и от немца – оборона крепче. Но забота у нас – дети на кордоне. Детьми заниматься некогда. Отправим их в тыл самолётом, если на это даст добро Центр. Нет – надо думать, как быть? Следующая диверсия на шоссе – бить живую силу врага. Чтобы быть мобильнее – надо добыть пару лошадей и фураж. Поэтому отряд разобьём на две группы – боевую и хозяйственную. Ивана назначаю командиром хозгруппы, к нему отходят дед Евграф, Силантий, Дарья и подростки. Остальные – боевая группа. Товарища Степана Сёмкина назначаю своим заместителем. Что скажут старшие товарищи?

– Враги покуда не обобрали колхозников. Там всё можно взять: лошадей, фураж и сети рыбацкие, – сказал дед Евграф. – Только надо не мешкать.

– Ладно, хозгруппа с дедом Евграфом делает рейд в колхоз после того, как срубите плот. Боевая группа после отдыха и подготовки идёт в рейд к шоссе. Валентине передать в Центр просьбу о детях. На руках у группы десять детей и трое воспитателей. Квадрат приёма самолета прежний.

– Есть!

– Сохатого надо добыть, товарищ лейтенант, коль знаем его лёжку. Это четверть тонны говядины. Можно и ближе найти, но на это нет времени, – сказал Степан, – попутно привезём заготовленную кукурузу, сгодится как фураж и самим кормиться. Это на будущее, а сейчас разрешите мне сходить в колхоз. Я многих мужиков там знаю из тех, кто остался в деревне. Конюх, он же завхоз, мой приятель, охотничали вместе. Тимофей – золотой человек. Он и седла нам справит, и лошадей и сети.

Лейтенант Белухин задумался. Сильно связывают руки дети. В лагере на этот счёт инструкций не давали. Он же не представлял партизанскую жизнь. Готовился командовать мобильной обстрелянной группой бойцов. На худой конец навык борьбы будет обретён в ходе операций. Тогда, в первые дни, он не думал обрастать гражданскими людьми, особенно женщинами и стариками. Реальность внесла свои страшные коррективы. Он намерен по-прежнему следовать сберегающей тактике, в основе которой внезапный удар и манёвр. События на фронте заставляют думать о затяжной упорной и кровопролитной войне, и надо строить базу, возможно, на колёсах. Широкое с его скрытым от глаз островом придётся оберегать от карателей – раненых не бросишь, а манёвр срочный с ними провести сложно. На помощь Центра в критическом положении на фронте сильно рассчитывать нельзя. Удалось бы вывезти детей! Он постоянно о них думает.

– Ваше предложение, товарищ Степан, правильное. Тогда придётся отложить рейд к шоссе до вашего возвращения.

– Мы пойдём на конях. Дорога мне известная. Обернёмся быстро. И к шоссе на конях. Пусть Иван, Силантий с вами готовят плот, дрова.

– Дорогу в колхоз отсюда не знаю, но стреляю не хуже Степана, – возразил Иван. – Хотел бы состоять в боевой группе. А хозяйственные заботы деду Евграфу передать. К шоссе не втроём, а вчетвером бы пошли.

– Ладно, ваше желание, товарищ Иван, принимаю. В боевые рейды вы будете ходить, но от хозяйственных забот не освобождаю. Сегодня идите вместе со Степаном, а вернётесь – посмотрим.

– Мальчишек надо готовить к борьбе, товарищ лейтенант, – сказал сержант Ботагов. – Уроки по стрельбе давал по возможности. На лету схватывают. Особенно Дима. Он на полгода старше своих дружков.

– Согласен, продолжайте с ними заниматься, пока не в строю. Встанете, я обещал вас вернуть капитану как переводчика.

– Жалко такого стрелка терять, – сказал Иван.

– Итак, приказываю после часа дня товарищам Степану, Ивану, Евграфу выступить в колхоз. Добыть двух лошадей, телегу, фураж, четыре седла, сети, муки. По возможности телогрейки, шапки, брюки, сапоги, ботинки. Перед деревней затаиться, провести разведку, выяснить, есть ли полицаи, немцы. Операцию провести скрытно, оружие применять в крайнем случае. Вопросы есть? Нет, выполнять!

Таня слушала Костю и любовалась им. Каков командир, без амбиций, прислушивается к мнению старших, тут же поправляет себя. Не каждый на это способен. Он умничка! Да, но, похоже, на операцию на дороге он собирается, по словам Ивана, идти вчетвером. Кто четвертый – она или Лёня? И это когда в отряде есть готовый снайпер! Да, на лошади ездить не приходилось. Но и Шелестов навряд ли садился в седло? Отговорка – на руках Люся. В отряде дед, Валентина. Есть кому за ней ухаживать. Поэтому вопрос!

– Товарищ лейтенант, кого вы берете драться у шоссе?

– Пока окончательно не решил. Скорее всего, мужская часть группы.

– Вам не нужен второй снайпер и санинструктор? – Таня пытается говорить спокойно, но волнение прёт из неё фонтаном.

– Очень нужен. Подойдёт время – посмотрим.

– Хорошо, я буду надеяться.

– Но ты не умеешь ездить на лошади.

– А Шелестов – умеет?

– Товарищ Таня, прекратить пререкания. Учись седеть в седле. Кстати, Валентине тоже надо учиться. И парням на будущее. А сейчас пора подкрепиться. Вон и Дарья предлагает. Всем принимать пищу.

Константин улыбнулся Тане, взял девушку под руку и повёл к дому, где у входа раскинуты брезентовые накидки вместо стола.

– Почему не разбита палатка? Не привезли с Кривого? – спросил командир Ивана.

– Палатка в схроне на Бобровом. Не успели всё взять. Когда теперь туда наведаемся?

– Видите сколько дел. Людям спать негде. Благо, что дождей нет. Надо как можно быстрее сходить и на Бобровое, и на Кривое да привезти припасы сюда. Скрытно будем тут жить, скрытно. Иначе загоняют нас фрицы, как зайцев по первому снегу.

– Сюда может привести только знающий человек, – сказал Степан, – а таких я что-то не припомню.

– Ну как же не припомнишь. Твой приятель завхоз знает про этот островок и про дом.

– Мы с ним бывали тут. Но он не полицай, – заверил Степан.

– Я о нём плохо не скажу, напомнил тебе о знающем, только и всего. Может, он кому рассказывал о богатой рыбалке и охоте. Расспросим.

– Нет, он молчун, как Силантий. Слово порой из него не вытянешь. Давай пожуём плотно, да в дорогу собираться. Засветло надо подойти и понаблюдать.

– Надо бы хоть Силантия на берег свезти, – подсказал Иван, да и нам мокнуть ни к чему.

– Разумно, принимаю подсказку, – улыбаясь, сказал командир. – Вот ещё что. Где мы находимся – никому не говорить.

– Мой приятель башковитый, догадается, коль сети будем просить, – сказал Степан.

– Надежных людей нам надо заводить всюду. Это опора. Если вы считаете его таковым, скажите, но прежде пусть даст клятву о не разглашении. Кстати, вернетесь, каждый даст клятву в боевом служении Родины перед строем.

– Он надежный, но сдается мне, будет проситься в отряд. Он постарше меня, немного хромоног с Гражданской, потому в армию не призван. Но сыны его в армии. Жена токмо может на месте сдержать, – подытожил Степан.

– Я против хорошего стрелка возражать не стану. Боевую группу надо укреплять, – ответил командир. – Ну, что за дела, коль подкрепили силы и вопросы исчерпаны. Шелестова с Димой надо накормить, пока лошади свободны.

– Товарищ лейтенант, пусть Таня посмотрит рану, перевяжет своими целебными руками, и свезите меня на остров с запасом консервов.

– А если миномёт? Как уходить будешь?

– Диму со мной оставьте. Он уж изучил брод, уйдём с ним. Фрицев и миномёт в прицел снайперский высмотрю, сниму, если подфартит. Шелестов пусть с вами работает. Засиделся боец. Люсю навестит.

– Ладно. Иван, выполните просьбу сержанта. Горячей каши и чаю в немецком термосе отвезите Диме, а Шелестова сюда. Пусть с Люсей пообщается.

– Есть! – по-военному козырнул Иван.

Степан, глядя на него, улыбнулся. Кум Иван был старше на три года, ждал призыв в армию, но не дождался и решил идти добровольцем. Сын у него кадровый военный, служит на Севере. Забраковали Ивана из-за майской операции аппендицита. Сейчас он говорит, что заросло, как на собаке. Была стойкая вера, что фашист до Локтя не дойдёт, потому в эвакуацию не ушёл. Под пятку немцев попал по наводке полицая, что грозился его закопать живьём, как отца сына-офицера и активиста на станции. Иван работал машинистом паровоза на маневровом. Начальник станции частенько использовал его в роли обходчика. Пришли оккупанты, взяли всех железнодорожников на учёт. Иван боялся попасть в команду машинистов. И попал же. Вот там-то его узрел полицай и доложил через переводчика о его неблагонадежности. Ивана выдернули из команды в тот день, когда собирали гражданских для захоронения погибших карателей. Как же он не будет козырять лейтенанту, если Константин спас ему жизнь и теперь видит в нём своего сына. Иван с рвением выполнил приказ командира.

Едва рядовой Шелестов ступил на остров, как был в мокрых штанах и ботинках, которые умудрился замочить, сидя с Иваном на лошади, преодолевая брод, так и вошёл торопливо в дом, присел на топчане. Здесь было тепло, оно исходило от русской печи, в которой Дарья готовила еду, грела воду для чая. Люся, увидев парня, искристо заулыбалась. Протянула правую руку, Лёня подхватил её, легонько сжал, боясь причинить девушке боль.

– Люся, как ты, выздоравливаешь?

– Скажи спасибо Тане, она меня спасает. Первый раз ты спас с командиром, второй раз – она! А ты весь мокрый.

– Успею, высушусь. – Он жадно смотрел на девушку, не выпуская руку из своих, огрубевших от воды и ветра, но горячих, как его чувства.

– Люся, Люся! – шептали его губы. Он готов был вот так сидеть с ней до бесконечности, отправляя девушке свой пеленг любви. Она принимала его, и улыбка не исчезала с губ влюбленных.

– А ты как, не простудился, воюешь?

– Отбили атаку немцев. Трупы до сих пор в воде.

– Небось проголодался, Дарья придёт, накормит. Она и меня кормит, славная, заботливая.

С извиняющейся миной на лице вошла Дарья.

– Командир велел накормить Лёню и идти ему на работу, – сказала Дарья и загремела заслонкой печи, доставая из нее котелок с кашей. – Сиди, сиди возле Люси, я подам.

Лёня смутился, принял котелок с добавленной порцией. Люся подбадривала его взглядом, и он принялся быстро утолять голод.

По полудню группа Степана Сёмкина ушла в колхоз имени Сталина, а командир с Силантием, Шелестовым и с двумя подростками, взяв пилу, два топора, отыскали на берегу две сухостойные под небо лесины, свалили их, обрубили ветки, распилили каждое на равные части, принесли к мыску, который указал Степан. Он был песчаный и вдавался в озеро метров на сто. На нём густо стояли стройные сосны. Работали, чутко прислушиваясь к звукам леса, держа оружие при себе. Лейтенант дважды отправлял Шелестова в дозор, приказывая ему углубиться в лес, полагаясь на отличный слух и чутьё бойца.

Из жердей Силантий вытесал призмаобразные прожилины. По их размеру в бревнах выпилили наискосок пазы в носу и в хвосте будущего плота. С помощью командира, мальчишек Коли и Вити плотник вогнал в пазы прожилины, расклинил их, заострил нос плота. Общими усилиями спихнули посудину на воду. Получился на удивление всех крепкий и устойчивый на воде плот.

– Готово, – сказал Силантий, – можно носить дрова. Я вырублю два шеста.

– Надо встать всем на плот, выдержит?

– Пробуйте, – ответил плотник, смеясь одними глазами.

Встали вчетвером. Плот слегка осел и только.

– Где науку такую обрели, товарищ Силантий?

– В молодости плоты по Днепру водил.

– Вот как! Вам и управлять посудиной! Я с шестом по воде не ходил.

– Покажу. Вдвоём груз сподручней гнать.

– Ладно, теперь по дрова.

– Пусть парни все ветки стаскают, а мы сухостой пошукаем.

К вечеру наготовили дров кубометра два. Лесины распилили по ширине и по длине плота.

– Становитесь, товарищ командир, слева, а я – справа. Шестом надо плавно толкать и вынимать его из воды придерживая, вместо руля.

– Товарищ лейтенант, разрешите мне поучиться, – высказал просьбу Лёня. – Вы и так все умеете.

– Не возражаю.

Встали на плот, Силантий показал, как надо отталкиваться и вести шест по воде. У Леонида получалось неплохо. Коля и Витя, одетые в форменки железнодорожного училища, из-под которых видны свитера, выданные командиром, с завистью смотрели на Шелестова.

– В следующий раз товарищ Силантий обучит и вас этому искусству, – сказал Константин, поглядывая на парней с веселой искоркой в глазах.

– Парень хваткий, – похвалил Силантий Лёню, причалив к берегу. – Можно грузить дрова поленницей. Время будет – прирублю поручни по бокам.

Поленница получилась солидная. Белухин достал из рюкзака свою незаменимую веревку, увязали верхний поперечный настил.

– Похоже, все не уместимся, – сказал Силантий, оглядывая осадку плота, – до сумерек успеем сходить дважды.

– Ладно, остаёмся втроём. Разгрузить помогут девчата.

Силантий быстро скрылся за стеной рогоза и камыша. Где-то впереди загагачили гуси. Константин окинул взглядом небо и увидел, как табун крякв садится на воду.

– Утки! – воскликнул Витя. – Гуси тут кругом табунятся. Только мы их распугали стрельбой.

– Пролёт пернатых! На юга, в теплые края подались, – удовлетворенно сказал Константин, – будем добывать, пополнять запасы на зиму.

Силантий с Леонидом вернулись скоро. Вот-вот наплывут сумерки, вода в озере потемнела, отдавая свинцовой тяжестью. С запада тянул свежий ветер, поднимая легкую волну, которая глохла в зарослях, наполняя воздух озерными запахами.

– Товарищ лейтенант, видели, как гуси на воду плюхнулись, а за ними утки недалеко от нас? – возбужденным голосом спросил Шелестов.

– Гусей не видели, но слышали, а табун уток не пропустили. Будем охотиться.

– Приварок нам нужен. Подъели запасы.

Не мешкая, командир и парни встали на плот, Силантий развернул его, и плотогоны в такт друг другу заработали шестами, роняя с них капли.

Степан с товарищами вернулся по полудню спустя следующий день и ночь. Вышли к мыску пешком, где охотник предполагал найти встречающих с плотом. Он не ошибся – его ждали с нетерпением сам командир с Шелестовым. Опираясь на палку, возле деда Евграфа стоял конюх-завхоз Тимофей Кривич – приятель Сёмкина. На его лице не было живого места: оно вздулось и посинело от побоев.

– Что случилось, товарищ Сёмкин, нарвались на немцев?

– Как вам сказать, и да и нет. Мы напали на караван врага. Тимофея вот освободили.

– Расскажите подробнее, где и как?

– Пусть кум сказывает, он мастер на слово.

– Я слушаю!

– Мы вышли к колхозу засветло. Затаились. Степан в бинокль видит, у конторы правления стоят пять подвод, гружённые мешками с зерном. Немецкий мотоциклет с пулемётом, но солдат нет. Два полицая у подвод ошиваются. Двое тащат Тимофея в контору. Он связан, упирается. Мы обмерли: что делать? Спускались сумерки. Полицаи стали распрягать лошадей. Значит, будут ночевать. Евграф сказал, что хата его зятя с краю, до неё рукой подать. Там Клава и сватья. Решили сходить и расспросить. И сходили в сумерках.

Из рассказа Ивана и сбивчивого дополнения деда Евграфа выяснилось, что скот и часть лошадей колхозники угнали в глубь страны до оккупации. А вот часть зерна не успели вывезти. Немцы на мотоциклах и броневике нагрянули в деревню на следующий день, после того как там побывал Евграф и оставил Клавдию на попечение сватьи. Враги согнали всех жителей к конторе колхоза, спрашивали, где прячутся партизаны? Никто ничего не мог сказать. Немцы стали угрожать расстрелом десяти человек, которых без разбору тут же схватили. И угрозу бы выполнили. Тут к ним вышел Тимофей Кривич и стал толмачить, что они мирные труженики и он как член правления колхоза и завхоз поручается за каждого и клянется, что никто связей с партизанами не имеет. Чтобы ему поверили, он предложил свои услуги старосты и готов заплатить за жизнь своих людей зерном с колхозного амбара. Такое заявление понравилось немцам, и они назначили его старостой. Кривич потом нам пояснил, что немцы всё равно бы всю деревню протрясли, что и случилось – сразу же пошли по дворам грабить живность. Тимофею приказали снарядить обоз, погрузить в него зерно, составить список людей, у кого есть мука, коровы и зерно. Кривич артачиться не стал, велел из оставшихся лошадей в колхозе снарядить пять подвод, погрузить в мешках зерно. Немцы наблюдали за исполнительностью старосты, хвалили его. И ждали список. Он обещал составить и отдать завтра, когда новая власть вернёт подводы, чтобы снова отгрузить оставшееся зерно. Немцы согласились, посадили на подводы прибывших с ними полицаев и отвалили. Хлеб возили несколько дней. Эти пять подвод – последние.

Ночью Тимофей пошёл по дворам, предлагая людям прятать муку и зерно. Многие послушались его совета. Сам же с помощником угнал в лес гурт оставшихся телят, что должен быть отдан колхозникам на трудодни, часть фуража на двух подводах. Помощник остался в лесу, сам вернулся в деревню.

– Все бы, пожалуй, устаканилось, но нашёлся иуда, завистник Тимофеев, – в сердцах сказал Иван, – срамно и фамилию уголовника и подлеца называть. Прознал о его тайных делах и упал к фашистам в ноги. Унтер приказал схватить Тимофея, привести на допрос. Полицаи, расшибая лбы, вместе с доносчиком выполнили приказ.

Кривича схватили, стали спрашивать, куда угнал телят и увёз фураж, где список людей, которым на трудодни успел выдать зерно. Тимофей отнекивался, мол, человек этот врёт. Его избили, и полицаи снова пошли по дворам грабить. Что находили в сараях, забирали под плач женщин. Мужиков не осталось, призвали в армию, одни старики, бабы да дети. Степана шибко интересовало, почему только один мотоцикл?

– Кривичу надо бы в лесу остаться навсегда, а он вернулся домой к больной жене, его скараулили и сцапали, – сказал дед Евграф, сердясь не известно на кого. – Беспечность наша виновата или доброта души в таком раскладе? Кусай теперь локти!

– Что же дальше? – с нетерпением торопил рассказчиков командир.

– Тимофея били нещадно. Он молчал. Тогда унтер приказал увезти бедолагу в Клиновое, заподозрив в связях с партизанами, и дальше допытываться. И тут мы объявились. Выведали что к чему, и Степан решил выручать Тимофея, заодно и задание выполнить – добыть, что приказано. У нас два пулемёта, автомат у Евграфа, гранаты.

Обоз утром пошёл по наезженной дороге без опаски. Трижды ходил. Степан выбрал косогор в берёзовом лесу, по которому тянулась дорога в Клиновой. Засели. Он распределил, кому кого бить. На себя взял мотоциклет и две первые повозки. На второй в одиночку сидел связанный Тимофей. Кобыла была привязана к подводе, четвертая тоже. Мне поручил две средних с полицаями и тем иудой. Евграфу досталась последняя. Расселись на полсотне метров.

– Вы знаете, товарищ командир, какие мы стрелки, в победе не сомневались. Словом, выждали и ударили без промаха. Степан сначала метнул две гранаты в мотоциклет, потом ударил из пулемёта по полицаям. Я срезал двоих на третьей подводе. Евграф на последней одного врага. Вот мы весь обоз и привели к Широкому. Оставили в версте. Правда, Степан и Тимофей сбегали на конях в деревню, взяли сети и сёдла. Что прикажете делать с обозом?

– Подожди, Иван, – остановил его красноречие Степан, – мы шли окольными путями, чтоб след от телег не оставлять, потому долго добирались.

– Прежде объявляю всем благодарность за отвагу и мужество в выполнении задания. Прикажу – хлеб перевезти на остров, телеги спрятать в лесу, там же для лошадей сделать загон. И будем снаряжать команду для удара по шоссе. Да, есть ли мука в обозе?

– Есть, целая подвода, – ответил Степан. – Тимофея надо полечить, к Тане его скорей!

– Шелестов, давай на плот, вези Тимофея к Тане, а обратно Силантия, пилы и топоры, да перекусить бойцам.

– Есть, товарищ командир, – козырнул Леонид, – проходите на плот, товарищ Тимофей. Садитесь на чурку.

– Перекус везти не надо, – сказал Иван, вас можем попотчевать салом свиным и хлебом подовым. Бабы расстарались напекли за ночь. Мука у людей пока осталась, живность тоже.

Плот уже имел поручни, которые прирубил Силантий. Кривич прихрамывая прошёл на плот, тяжело опустился на чурку. Леонид взял шест и как заправский плотогон ходко пошёл.

Белухин и мужики направились к обозу, устраивать загон, оставив Евграфа на берегу, поджидать Силантия и Шелестова.

Хлопоты с загоном, перевозкой муки и зерна закончились поздно вечером. Константин видел, как устали его старшие товарищи, да и Лёня последний сплав с Силантием проводили в полсилы, медленно. С берега мешки носили и складывали штабелем возле дома женщины и подростки, укрыли брезентовыми накидками. Десять мешков муки разместили под широким топчаном, на котором лежала Люся.

Закончив работы и подкрепив силы, стали устраиваться на отдых в доме и на свежем воздухе. Костя и Таня уединились, урывая вторую ночь у войны для любви. Таня шептала ему на ухо всякий сентиментальный сброд, говорила, что рядом с ней жарко даже в ночной прохладе. Костя молчаливо соглашался.

Наладились в рейд только после полудня следующего дня вчетвером. Шелестова обучал езде Степан, как бывший кавалерист Гражданской войны. Парень быстро схватил науку верховой езды, к концу тренировки неплохо сидел в седле. Просился Кривич, но Таня возразила против тряски на лошади со сломанными двумя ребрами и массой кровоподтеков по всему телу. Командир с ней согласился, ободрив нового товарища:

– Поправляйтесь, товарищ Тимофей, драка предстоит продолжительная, успеете. Ваше мужество пример для всех!

– Верно, Тимоша, успеешь! – поддержал командира Степан.

Повел отряд Степан хоженой дорогой. Не доходя до железной дороги, Сёмкин встревожился, услышав гудки «кукушки». Так железнодорожники называли маневровый паровоз на станции за его отличительный звук. Остановился, стал прислушиваться. Подъехал командир.

– Что случилось?

– Гудки маневровой «кукушки» услышал. Чего бы ей тут делать?

– Разбирают погибший эшелон, – высказал догадку Иван.

– Может быть, на войне все непредсказуемо, – откликнулся Степан.

– Проведём разведку. Товарищ Степан – за мной, – приказал командир, спешиваясь и передавая удила Ивану.

– Немцы почти рядом, – воскликнул Шелестов, напрягая слух, – слышу немецкую речь, похоже на команды!

– Сейчас выясним, какой тут компот? – бросил спокойно лейтенант и устремился вниз по увалу.

– Впереди откроется большая опушка, она примыкает к железке. Вот там и гоношатся фашисты, – высказал предположение Степан.

– Если бы так, думаю – это облава. Команду слышу: «Развернуться в цепь!» Не ровен час, столкнёмся.

Редколесье оборвалось у опушки. Диверсанты остановились. Ветер дул в их сторону и слова команды отчетливо долетали до командира. Притаились за деревьями. Невооруженным глазом увидели, как вдоль рельсов выстраивается длинная шеренга вооруженных солдат.

Белухин приник к биноклю. Увидел лица людей в годах. Тыловики. Далее толпились полицаи.

– Оккупационные войска. А там что, на платформе? – тихо говорил лейтенант, но чтобы слышал Степан. – Сгружает миномёт солдатский молодняк, холеные злые лица. Эти – армейские. А вот это не лучше. Несут в чехлах надувные резиновые лодки, весла торчат! По нашу душу. О чём я всегда думал. Надо срочно уходить с острова.

– А если быстро зайти и ударить с тыла, отвлечь, направить облаву в другую сторону?

– Вряд ли соблазнятся и бросятся всей облавой за нами. Я вами рисковать из-за десятка паршивых гитлеровцев не могу. Выкуривать нас собираются артиллерией. Не поверили немцы в нашу легенду, что рванули железку другие. Вон и эсэсовцы, и собака с ними. Офицеры командуют, вижу штурмбаннфюрера СС. Это чин майора, дальше обер-лейтенант сухопутных войск. Вояки серьезные, но заносчивые. Врага надо знать, изучать его психологию и идеологию, чтобы определить его намерения, а потом – шаги, – говорил нам инструктор-полковник. – Враг наш коварен, жесток, жаден, хорошо подготовлен. Особенно первые эшелоны войск, офицеры. Тыловики слабее, они старше, но имеют богатый жизненный опыт, осторожны и расчетливы. Это опасно. Уходим назад!

Они рванули на увал.

– Кто-то их погнал, как на убой, в ночь, – торопливо говорил Степан. – Если фрицы пойдут через опушку, а шеренга именно так выстраивается, опушка соблазняет, то заплутают в зарослях балок. Их перед ними с десяток, и все глубокие, густо заросшие. Это я знаю, где ходить, а они в ночь – заплутают и сядут до утра.

– Если так, то успеем убраться с острова и замести следы. Как вы думаете? – спросил лейтенант.

– Верно, мы на лошадях, они – пешком.

– Думайте, куда нам спрятать хлеб и дрова? Где затопить плот. Словно нас там и не было.

– Хлеб – назад на подводы и манёвр. Дрова – раскидать. Дом изувечить, крышу снять, если успеем. Сделать его нежилым. Печь тоже развалить. Если вернёмся – починим. Плот разобрать и тоже раскидать по мыску, – подсказал Степан.

– Видите, какой у вас жизненный опыт!

Прибежали к своим, вскочили на лошадей.

– Уходим назад! Каратели с миномётом и надувными лодками для разведки по воде, – ответил лейтенант на немой вопрос бойцов.

Степан деловито, без паники выдвинулся вперед, перевёл мерина с шага на рысь. Так шли по увалу, пока позволяло редколесье. Дальше – крупный шаг. Подошли к Широкому в сумерках, а к броду – в потёмках. Степан вошёл в воду и опустил удила, только легонько понукая мерина. Он, осторожно ступая на отмель, повёз всадника по знакомой отмели. За ним след в след следовали остальные.

На острове не спали. Щелкнул затвор винтовки часового. Лейтенант торопливо прокричал кедровкой.

– Наши возвращаются. Что-то случилось? – услышали беглецы взволнованный голос Тани. К ней торопливо подошли остальные. Сгрудились.

Ещё минута осторожного и напряженного шествия и вот берег.

– Карателей встретили, – сказал командир. – Боевая тревога, манёвр на берег и дальше. Товарищ Иван, привезите с островка сержанта и Диму. Затем с сержантом на двух лошадях идите на мыс. Силантий и все остальные, грузим на плот муку, зерно, снаряжение. Переплавляем на мыс, сгружаем. Последним рейсом пойдут раненые.

Степан и Шелестов первые ринулись к мешкам зерна, за ними Коля и Витя, девушки, Костя и дед Евграф. Силантий удобно причалил плот и стал грузить на него принесённые мешки. Вскоре поклажа выросла до предела. Силантий и Шелестов вскочили на плот с шестами.

– Товарищ Степан, за мной, приведём подводы. Продолжать носить на берег имущество.

Оба пристроились на плоту, и плотогоны заработали шестами.

– Как бы не сбиться с курса, – сказал Силантий, – мрак, хоть в глаз коли.

Тьма сгущалась. Она казалась плотнее от низких туч, через которые не пробивалось мерцание звезд. Стал накрапывать нудный мелкий дождь. Силантий грёб слева, вдоль стены рогоза, здесь он давно вытеснил камыш и шелестел пожухлыми листьями, качал длинными семенниками и почти сливался с водой в единую темную массу. Только острое чутьё опытного плотогона позволяло держать верный курс.

– Не торопко, не торопко, Лёня, а то заплутаем в рогознике, – иногда спокойно произносил Силантий.

Наплыли на табун гусей. Те спали, спрятав головы под крыло. Сторожил лишь один гусак. Он неожиданно для всех гортанно прокричал, и серо-белая волна, едва различимая в ночи, всполошено загоготав, отхлынула от плота.

– Верно идём, – сказал Степан.

В сплошной темноте подчалили к мысу с северной стороны, где сосны стояли не так густо. Выскочили, привязали плот к дереву и стали сгружать мешки.

– Идите за остальным грузом, мы – за подводами, – приказал командир, поправляя за спиной пулемёт.

Лейтенант вынул из планшетки компас. Тускло светилась фосфорическая стрелка, указывая стороны света.

– В такой мокроте можно промахнуться, – вдруг заосторожничал Степан.

– Я засёк направление. Надо строго идти на юго-восток, – ответил лейтенант. – Смотрите.

– Конский запах слышен далеко в сухую погоду, – глянув на компас, сказал Степан, – будем надеяться на компас.

Они двинулись, слыша, как замирая хлюпали шестами плотогоны. И не промахнулись: Степан, словно предвидя такую ситуацию, расположил телеги и загон с лошадями с небольшим промежутком с северо-востока на юго-запад, то есть как раз поперек пути.

Не просто было запрячь лошадей в таком мраке. Константину пригодилась наука деда-лесника, жизнь с ним на кордоне во время летних каникул. Лошади послушно подчинялись воли человека, служа ему в многочисленных перевозках грузов. Сложнее оказалось привезти подводы к мысу. Нередко повозочные натыкались на деревья и оглобли упирались в них, тем более что Степан прицепил к телегам две безлошадные. На мысу надо было разворачиваться и к самим мешкам подойти не удалось. Пришлось носить поклажу на расстояние в полсотни метров. Силантий предвидел это неудобство и попытался вторую ходку разгрузить подальше, но плот упёрся в мель.

Почти в самом начале погрузки появился Иван с сержантом, и принялся носить мешки.

– Вся поклажа, товарищ лейтенант, лежит на берегу острова. В доме осталась только Люся, – информировал Шелестов.

– Ладно, до свету, думаю, управимся. И время останется – дом разрушим, следы наши замаскируем листвой. Навалились.

К рассвету группа была на берегу, половина груза на телегах. Раненый сержант уселся на мешки первой подводы. Люсю уложили на вторую, укрыли брезентовой накидкой. Устали изрядно, особенно дед Евграф и Силантий, трудясь наравне с командиром. А он, двужильный, только покрякивал да хвалил свою гвардию. Татьяна и Валентина, не отставая от мужчин на погрузке, выглядели бодрыми: сказалась физическая подготовка и марши во время манёвров и переходов. Тимофея с поломанными ребрами от работы освободили, но он, подхватывая правой рукой запасное оружие, свой пулемёт с лентами перенес поочередно сначала на берег острова, а теперь к телегам.

Таня сыпала шутками и поговорками:

– Лёня у нас какой молодец – накачал мышцы, за ним не угонишься. А что, кто проворен, тот и доволен.

– Рукам работа – душе праздник, – задорно отвечал ей Иван.

– Глаза глядят, а руки делают, – не отстал от них дед Евграф.

Командир, слушая, улыбался, нет-нет да и воскликнет:

– Есть ещё порох в пороховницах? Не ослабела ли казацкая сила?..

– Есть ещё, батько, порох в пороховницах. Не ослабела ещё казацкая сила… – откликалась Таня.

Груз на берегу таял, и командир распорядился:

– Степан, идите с Силантием и Шелестовым на остров, устройте с домом, как задумано. Дрова раскидайте. Если можно снять двери – снимите. И следы, следы наши прикройте листвой, а мы тут догрузим мешки.

Медленно светало. Северный свежий ветер усилился, разогнал дождевые тучи, и мукосей прекратился, но успел вымочить спины каждому грузчику. По-светлому вернулись Степан и Силантий.

– Управились с домом, тесовую крышу разобрали, в одном месте проломили потолок, у печи разворотили стену. Пол залили водой, будто дождем через пролом намочило. Двери снять не удалось. Шарниры кованые, на гвоздях, – доложил Степан. – Мы её распахнули, на порог навалили земли, забросали листвой. Берег утоптали изрядно. Пришлось заметать метелкой.

– Вроде там давно не хожено, – подтвердил Силантий. Он прогнал плот на отмель и его вытащили на берег, прожилины выбили из пазов топором, а бревна отнесли подальше, разбросали пазами вниз, чтобы не бросалась в глаза свежая рубка.

Встал вопрос: в какую сторону податься?

– Я уж голову сломал в думах о направлении манёвра, – сказал Степан. – Ты как думаешь, Иван, куда податься?

– Я южную сторону знаю плохо. Можно обогнуть Широкое и выйти к домам бригады колхоза имени Кирова. Немец, думаю, не подумает, что партизаны шарахнулись из лесу к открытому полю.

– Я тоже так думаю, согласился Степан, глядя, как командир изучает карту. – Собака след не возьмет, сыро шибко, много времени пролетит, пока облава сюда притащится. Не раньше обеда.

– Правильно, они сначала миномётом ударят по малому острову, могут и в глубину озера мины побросать, до второго острова достанут, потом разведку проведут на лодках, – сказал лейтенант, – это даже хорошо. Воронки все следы наши уничтожат. По карте сложно выбрать маршрут, на ней Широкое обозначено лишь малым болотом. А тут обширные плавни. На немецкой карте вообще тут сухо. Бобровое урочище указано, Кривое тоже. Принимаю ваше предложение. Заметём следы, присыплем по возможности листвой и пора уходить.

И они ушли, ведомые Степаном. Усталость и бессонная ночь смыкали веки. Старикам и Шелестову командир приказал разместиться по телегам и спать. Будет привал – встанут на караул, остальные – лягут отдыхать.

К бригадным домам подошли после полудня. Остановились на подступах, Степан и Иван провели разведку. На месте строений – пепел и голые печи. Сожжены недавно. Кем?

– Да вот следы вездехода военного, – воскликнул Иван, – только фрицы!

Разведчики вернулись, доложили о результатах командиру.

– Убирают партизанский кров, – сделал вывод Степан, – а я мечтал один дом перевезти на остров.

Лейтенант развернул карту. На ней поле уходило далеко на запад и простиралось на север, обрываясь в пяти километрах от кордона с детьми.

– Такая же участь может постигнуть и кордон лесника, – тихо сказал Константин, но его услышала Таня. Она, взволнованная, подошла и, заглядывая в глаза лейтенанту, сказала:

– Товарищ командир, надо немедленно отправляться за детьми. Фашисты не пощадят никого.

– Товарищ санинструктор, не надо на меня давить. Отряду угрожает истребление. Проведём разведку на Широком, убедимся, что немцы ушли, тогда вплотную займёмся детьми. Пока из Центра, ты знаешь, мы получили временный отказ. Фашисты под Москвой. И нам надо драться и драться! Особенно боевой группе.

– Никто не возражает против рейдов, но грош цена нам будет, если не спасём детей, – возразила Татьяна, – я – снайпер. Прошу взять меня в ближайшую операцию, жизнь Люси теперь вне опасности. За ней вполне могут ухаживать Дарья и Валентина. Сержант Ботагов и Кривич скоро будут бегать.

– Ладно, учись верховой езде и ты – снайпер. Боевая группа в дальнейшем сядет на лошадей. А сейчас час на отдых, подкрепимся и – в разведку. Решил сесть немцам на хвост, нанести урон. Желательно отстрелять офицеров и артиллеристов. – Константин сменил тон и ласково смотрел на подругу: – Будь умницей, Танюша, жди нас целыми и невредимыми. Моя тактика прежняя.

– Только на это и надеюсь! – Таня прильнула к Косте, повисла у него на крепкой шее, поцеловала, а у самой навернулись слёзы. Но выпасть из глаз им она не позволила, взяла себя в руки, прошептала: – Удачи, мой любимый богатырь!

– К черту! – ответил Костя. – Проследи, чтобы от костра не несло сильно дымом.

Над лесом снова сгущались хмурые тучи. Северо-западный ветер гнал их почти с курьерской скоростью. Лес раскачивался и стонал, глуша все иные звуки. В таком гуле хлопок винтовки потонет. Это хорошо считал лейтенант. Плохо то, что они заходят в тыл к немцам по ветру и немецкая возня, кроме миномётной стрельбы, не будет слышна. Он рассчитывал застать врага у Широкого. Во-первых, подойти к нему, по словам Степана, из-за многочисленных балок каратели могут не раньше как после полудня. Во-вторых, надо осмотреться, расположиться и обстрелять известную им точку сопротивления. Затем провести разведку. На всё это потратят весь световой день. Убедившись, что они выкурили партизан, уходить в ночь не будут. Вот тут-то и начнётся за ними контроль. Покинут ли немцы Широкое, не прочесав водное пространство на лодках и берега? Кроме того, возможно, примутся вылавливать трупы и хоронить? По словам сержанта, их десятка полтора. В бинокль и лейтенант, побывав на островке, видел несколько утопленников. Вопросы открытые. Обстановка покажет.

Подошли к озеру с запада засветло с большой осторожностью. Лейтенант передал бинокль Степану, а сам стал наблюдать в прицел.

– Немцы устроили охоту на пернатых, – сказал Белухин. – убитую взрывами дичь вылавливают на лодках.

– И уже жарят на кострах гусей, – дополнил Степан.

– Не уж-то фрицы успокоились, а завтра отсюда смоются? – усомнился Иван.

– Похоже-похоже. Миномёт зачехлён, но не разобран. Видимо, закончили осмотр островов. У них есть рация, радист в наушниках. Встал, снял наушники, передал их офицеру СС и переговорную трубку. Жаль, нельзя услышать разговор.

Между тем офицер докладывал, что партизан нет. Обстреляны и прочесаны два небольших острова. Кругом пусто.

– Так найдите их и уничтожьте, у вас достаточно сил и средств.

– Искать в лесу партизан, что иголку в стогу сена.

– Не умничайте, господин штурмбаннфюрер, партизаны из этого леса попортили нам много крови. Не возвращайтесь с пустыми руками. Выполняйте приказ.

– Слушаюсь! – щёлкнул каблуками офицер и передал наушники и микрофон радисту.

Если бы лейтенант слышал этот короткий диалог, то увереннее принял решение идти по следам врага и, достигнув выгодного положения, снять офицеров, радиста, артиллеристов и собаку. Сейчас он стоял за деревом в раздумье: атаковать врага или только наблюдать, куда пойдёт. Получил же офицер какое-то указание? Ясно будет только завтра утром.

– Пока немцев трогать не будем, посмотрим, куда пойдут? За нами люди, дети, обоз. Задача диверсантов не драться с карателями, а пускать под откос поезда, взрывать склады с горючим, продовольствием, уничтожать технику и живую силу на дорогах и выживать! Маневрировать и вновь бить, – сказал лейтенант Степану.

– Верно, я это давно понял.

– Вот если бы удалось зайти немцам с фронта, выбить собаку, офицеров и кого успеем, да увести облаву от Широкого, это другой коленкор, – высказал свое мнение Иван.

– Утро вечера мудренее, посмотрим. Отойдём немного, неровен час – овчарка облает. Ветер может перемениться. Стоп! Смотрите, после разговора по рации офицеры изучают карту. Тычут пальцами – куда пойти?

– В сторону полей – исключаем. Или откатятся известным путем, или возьмутся прочесывать нехоженый лес, – сказал Иван. От нетерпения высказаться он топтался на месте рядом со Степаном, то и дело протягивая руку к биноклю. Кум отдал его. Иван жадно схватил, припал к окулярам.

Сумерки сгущались, и группа отошла, устроилась на отдых, выставив часового. С наступлением ночи ветер стал стихать, давая возможность часовому слушать лесные звуки.

Чуть свет немцы зашевелились, загалдели, кто-то на губной гармошке заиграл военный марш, и вскоре каратели двинулись на юго-восток. Диверсанты были начеку и, держа расстояние, двинулись за облавой.

– Этак они пройдут ниже плотины Бобрового урочища и выйдут на дорогу, где мы напали на обоз, – сказал удовлетворенно Степан.

– Не могут смириться с разгромом складов на станции? Настучали им по башке изрядно! Небось до Берлина дошло? – улыбаясь, выдал своё резюме Иван.

– Именно так, товарищ Иван, но не только. Эшелоны были ценные. Каждый из них потянет на всю эту облаву с придачей. Вывод напрашивается сам собой.

– Да уж, – блеснул красноречием Шелестов, – у меня дыхание спёрло от радости и страха.

– Почему от страха? – спросил Иван.

– Так не верилось даже, что немца можно бить.

– А теперь?

– Теперь я пообтёрся, уверился в нашей силе, мышцы накачал за этот месяц, марш-броска не боюсь.

– Сержант Ботагов тебя хвалил за стрельбу, – сказал Иван, – по немецкой атаке так ударил, что многие сделали буль-буль!

– Могли бы больше, да от снайпера прятались. Он Диму чуть не подстрелил. Сержанту термос с чаем нёс, а тот, вместо того чтобы взять, Диму здоровой ногой сшиб. И тут прогремел выстрел, – рассказал Шелестов, – потом мы на карачках да ползком передвигались.

– В этой облаве снайпера, думаю, нет, – сказал командир, – но остерегаться от меткого выстрела в любом случае стоит.

– Товарищ лейтенант, я вижу направление облавы! – через некоторое время сказал Степан. – Она выйдет к двум лысым косогорам за Бобровым урочищем. Если нажать да обойти карателей, поспеем зайти в лоб. И на втором косогоре можно немца встретить огнём.

– Почему не на первом?

– Тот длинный, круче, повыше, а на хребтине его смешенный густой лес, легко можно уйти.

– Да-да, знаю эти места. Там есть глухариное токовище. Брали со Степаном краснобровых великанов, – подхватил Иван предложение кума. – Враг не шибко-то торопится, успеем. Как раз к вечеру.

– Ладно, товарищ Степан, ведите. Вы хорошо знаете местность, а это важнейший козырь для диверсанта!

– Это наша земля, мои и Ивана леса и долы, многожды исхожены и изъезжены. Мы с них кормимся. И с вашей подготовкой, дерзостью, но добавлю – осторожностью, мы будем бить их всегда!

Диверсанты уклонились на юг, обошли облаву и держались на её правом крыле на расстоянии звука голосов. К полудню каратели вышли к Бобровому урочищу, сделали привал на правом высоком берегу речки, подкрепили силы. Диверсанты последовали их примеру, не опасаясь чуткой овчарки, которая шла в центре: ветер, не переставая, дул с севера, унося запахи прочь. Как только раздались команды офицеров, группа быстро снялась и скорым шагом вышла к первому безлесному косогору, густо поросшему разнотравьем.

– Облава точно на него выйдет! – воскликнул Иван. – Сердце, как у Лёни, от нетерпения трепещет, жаждет схватки.

– Да, косогор приличный, длинно разлёгся, – отметил командир. – Поднимемся на перевал, с него понаблюдаем за немцами. Определим походный строй, уточним, где идут офицеры и артиллеристы, чтобы рассредоточиться на втором перевале, и как можно больше нанести урон внезапным огнём.

– Верно, я так тоже мыслил, – охотно поддержал лейтенанта Степан.

– Четыре пулемёта да гранаты – не фунт изюма, – подчеркнул Иван.

– Ускорим шаги, враг близко.

Устроились на перевале. Нижняя кромка леса как на ладони. Из него в стороне справа от диверсантов вышли трое автоматчиков в зеленых маскхалатах. Озираясь, стали неторопливо подниматься по склону, в любую секунду готовые открыть огонь и залечь.

– А чёрт, разведка. Быстро уходим на второй косогор. Могут подняться и нас заметить.

– Не успеют, – спокойно сказал Степан, отваливая от сосны, за которой стоял. – Отсюда второй косогор не виден. Мы бегом, они с опаской медленным шагом.

Диверсанты быстро спустились в ложбину, выскочили на открытое пространство. До перевала добрые сто метров. На его хребте гребнем, словно по ранжиру, густо стояли деревья. Увидели, как над первым увалом взвилась зелёная ракета.

– Разведчики дали сигнал к движению облавы, – сказал лейтенант, преодолевая подъём. – И конечно, смотрят в сторону своих. Учтём, пригодится. А крутизна приличная – гранаты полетят на все полста метров.

Попадались коровьи лепешки, местами стравленная трава.

«Колхозные летние выпасы», – подумал Белухин.

Поднялись на перевал быстро, Степан и Иван запыхались. Скрылись за деревьями, отдышались.

– Вот тут будем стоять горой, – сказал командир, – только надо сдвинуться вправо, чтобы разведка на нас вышла. Думаю, разведчики находились в центре шеренги, возле командира, и он выслал дозор.

– Пожалуй, так, – согласился Степан.

– Они, наверно, постоянно идут впереди, – заметил Иван.

На гребне ветер качал деревья, шум леса нарастал. В лощине было тише.

– Товарищ Лёня, не разучился метать штык? – спросил командир, идя рядом с бойцом.

– Нет, постоянно тренируюсь, а что?

– Разведчики могут помешать нашей огневой атаки. Надо бы их прикончить без выстрелов, если войдут в лес?

– Смогу ли? Деревья мешают.

– Ладно, дело сложное. Боюсь вспугнуть всю облаву.

– Я топорик бросаю в цель на пятнадцать метров, но его нет со мной, – сказал Степан, – а нож как-то не приходилось.

– Они могут и не заходить в лес, небось поджилки трясутся, – рассудил Иван.

– Придётся отказаться от этой мысли, а хотелось взять языка. И самим бросить ракету. В таком случае надо рассредоточиться так, чтобы разведка ни на кого не вышла. Они топают след в след. Встанем парами друг от друга на тридцать метров. Я и Шелестов справа, а вы, товарищи кумовья, слева. – Лейтенант улыбнулся своей шутке. – Как только каратели поднимутся на бросок гранаты, открою огонь. Вы – немедленно за мной. Немцы сразу залягут, вот тут мы их попотчуем нашей артиллерией.

– Как же разведчики?

– Рядовой Шелестов, держите их на прицеле. Думаю, при первых выстрелах они бросятся к своим. Если в лес – дело хуже. Будем действовать по обстановке. Встанем за деревьями, я услышу их переговоры. Пора на исходную. Вот и разведка показалась! Идут на нас. Выполнять!

Диверсанты разошлись в стороны от предполагаемого маршрута разведчиков, затаились. Лейтенант попробовал лечь, поставил пулемёт на разножку. Высокая пожелтевшая трава мешала обзору. Он чуть отошёл назад, где земля бугрилась, и снова залёг. Косогор просматривался нормально. С земли чесанёт цепь прилично! Шелестов устроился рядом. Константин видел, как от напряжения вспотел лоб у парня, он вытирал его рукавом маскхалата, как заливало лицо краской от волнения перед предстоящим боем.

– Лёня, как обзор, хорош? Думай о мести за Люсю, за нашествие зверья на Родину. Ты её защитник – смелый и дерзкий! У нас всё получится!

– Я думаю, – кивнул головой боец.

Разведчики приближались, утопая по колено в пожелтевшем разнотравье. Лица напряженные, каски низко опущены на лоб. Пальцы на спусковом крючке: в любую секунду откроют огонь. У первого из кармана маскхалата торчит ракетница. До Белухина долетела первая фраза:

– Густая трава, внизу ходил скот, а тут не тронуто.

– Спокойно, можно давать ракету.

– Поднимемся выше, к самому лесу, ротный наблюдает в бинокль, скажет, струсили.

– В лес заходить не обязательно. Встанем на самой кромке, и бросай ракету.

Белухин перевёл последнюю фразу Шелестову:

– В лес заходить не будут, дождёмся выход цепи и тогда ударим, ты по разведчикам, я – по офицеру СС и по шеренге.

Разведчики остановились у самой кромки леса, первый солдат выстрелил из ракетницы. Ракета ещё догорала, а длинная цепь карателей вышла из леса и устремилась вверх по крутому склону. Чуть приотстав, шёл офицер СС. Слева от него и впереди солдат с овчаркой. Второй офицер высунулся вперед на правом фланге, почти напротив Ивана и Степана. Разведчики кучкой уселись на землю, положив автоматы на колени. Цепь поднималась проворно. Глазомер лейтенанта отметил: пора.

– Уничтожь гранатой, выскочи и бросай, я тут же ударю, – в полголоса сказал лейтенант, – приготовились, огонь!

Боец вскочил, подхватил пулемёт левой рукой, правой сорвал с пояса гранату и, сделав два шага вперед, метнул её.

Короткая прицельная очередь «дегтяря» разорвала тишину. Следом ухнул близкий взрыв гранаты, раздался вопль. Слева в ту же секунду заговорили пулемёты Ивана и Степана. Ударил из-за дерева пулемёт Шелестова.

Вражеская шеренга от неожиданности замерла, искривилась с возгласами боли, затем центр качнулся вперёд, падая в траву. Туда полетели гранаты. Белухин видел, как офицер сначала остановился, взмахнул руками, опрокинулся навзничь, покатился под откос, вместе с ним несколько солдат. Взвизгнула пораженная собака. Взрывы почти одновременно накрыли цепь, диверсанты бросили каждый по второй гранате, поражая лежащих солдат.

Фланги залегли тоже. Шок у немцев прошёл быстро, раздалась команда открыть огонь, и по лесу ударили многочисленные автоматы и винтовки. Пули веером уходили выше диверсантов. Цепь поднялась, но кинжальный огонь пулемётов с высоты снова прижал солдат к земле. Полетели последние гранаты. В балке, отстав от шеренги, расчёт артиллеристов принялся устанавливать миномёт. Белухин перенёс огонь туда. Бил всё также прицельно короткими очередями. Возня там прекратилась. «Достал!» – и ударил по флангу, где солдаты перебежками и ползком постепенно продвигались к гребню с целью зайти партизанам с тыла. То же самое делало и левое крыло облавы, куда стали бить пулемёты кумовьёв, прижимая противника к земле. Сил сдержать атакующих явно не хватало. Лейтенант выхватил ракетницу, и в небо взвилась красная ракета.

– Уходим!

Они сначала бежали, освободив себя от груза гранат, по три у каждого. Одна только осталась у лейтенанта, немецкая, с длинной ручкой, взятая им на Бобровом. Облегчились и рюкзаки. Расстреляли по диску и по ленте. Но не это главным образом облегчало ход, а дух солдатский, от того, что снова нанесли врагу урон и вовремя снялись. Какой урон? Капля в море против всех сил немецких на Восточном фронте. И все же, если каждый срезал, можно сказать, в упор двух-трех захватчиков, а стрелки, кроме Лёни, отменные, да и Шелестов стал бить прилично, гранаты, брошенные в разные точки, тоже разрядили цепь! В целом выходит – около взвода. И вот это сознание, что превосходят они не только отвагой и дерзостью, но и выучкой, поднимало дух на такую высоту, что фрицам не подняться и наполовину.

Сбежав с косогора, не слыша погони, пошли размеренным шагом. Командир смотрел на своих бойцов, особенно на Шелестова, на его возбужденное и довольное лицо с горящими радостью глазами и вспоминал Федю Осинина. Сейчас бы он выдал свою оценку бою. За него это сделал Иван, когда они перешли на ровный шаг и двигались кучкой.

– Умыли фрицев, товарищ командир. Десятка два отправили на тот свет, как думаете?

– Пожалуй, чесанули неплохо! Удобнее считать поезда. Они безопаснее, только потом огрызаются облавами, вот как сейчас, но и эти получили по зубам! – Лейтенант широко улыбался своим бойцам.

Диверсанты уверенно двигались в сторону посёлка Клинового. Облавы по-прежнему не слышали. Вечерело. Вскоре лес поредел, на каменистой почве стоял пляшущий березняк со щеткой густого шиповника, островки жимолости и чилиги.

– Привал, десять минут. Где мы находимся? – Командир стал извлекать из планшетки карту.

– Недалеко дорога, на которой мы взяли обоз.

– В таком случае надо подыскать удобное место для ночлега, желательно холмик или косогор, какие попадались на нашем пути.

– Да вот, левее будет возвышенка, на ней осина с березняком. Костер наладим, согреем кашу. А дальше куда, товарищ лейтенант?

– Надо бы на Кривое заглянуть. Посмотреть – уцелел ли схрон, пополнить боезапас. И – к своим. К детям.

В рейд к детям и, возможно, с последующей диверсией на шоссе вышли впятером на лошадях. Ивана заменил сержант, а пятой была Татьяна. В последние дни она брала уроки у деда Евграфа, научилась прилично сидеть в седле и гарцевать. Костя, поскольку обещал, не смог ей отказать: снайперский глаз в таких огневых атаках всегда – золото. Кроме того, возможно, детям потребуется медицинская помощь.

Очень настойчиво просился в рейд Кривич, но санинструктор возражала, заявив, что неделя покоя и – Тимофей вернется в строй здоровым. Иначе ребра могут быть снова повреждены и неправильно срастутся, угрожая травмой печени. Словом, вопрос был исчерпан.

Белухин очень беспокоился за безопасность остающихся людей и безлошадного обоза. Пока на остров возвращаться командир опасался, боясь повторной экспедиции фашистов. По совету Степана отряд мигрировал к Широкому озеру на юго-западную сторону, встал в глубокой и густо заросшей балке. В теснине меж кустарника разбили палатку, замаскировав хвойными ветками, хлеб накрыли брезентовыми накидками и тоже завалили лапником.

Успокаивало то, что с ними находились опытные охотники, Иван и Тимофей. Кривич знал местные леса не хуже Степана. В случае опасности он уведёт группу в другое место, хотя перемещаться с больной Люсей будет непросто. Кривич также высказал мысль, что по возвращении боевого отряда стоит наведаться в колхоз, разыскать его помощника с телятами, которых следует перегнать сюда. В гурте есть годовалые бычки, их можно использовать как тягловую силу для телег, если не удастся добыть ещё лошадей. В колхозе же он возьмёт и так необходимую соль. Выходило – с продуктами в отряде намечается изобилие. Смущало главное – не было безопасности! Словно над шеей всегда висела гильотина. Сорвётся – успевай выдернуть голову.

Бездействовать хозгруппа не будет. Находясь вблизи Широкого, возьмутся заготавливать дрова, срубят второй плот. Не мешает заготовить гусей и уток, поставить в ямах озера сеть, взять и подвялить рыбу. Правда, на это уйдёт весь запас соли, но ведь Кривич обещает привезти пару кулей из колхоза.

– Ваш энтузиазм мне понятен, – сказал командир, по-доброму улыбаясь. – Я не возражаю, трудитесь, но с большой осторожностью, чтоб ушки на макушке были. Мы рассчитываем вернуться через два, максимум через три дня.

– Товарищ лейтенант, разрешите доложить об очередном сеансе связи с Центром, – раздался взволнованный голос радистки.

– Докладывайте!

– Центр выражает личную благодарность за успешные диверсии в тылу врага лейтенанту Белухину и его боевым товарищам! Ура!

– Ура! – дружно воскликнули диверсанты.

– Но это не все! Санинструктор Татьяна Сергеевна Котомкина награждена медалью «За боевые заслуги» по представлению командования 117-го стрелкового полка! Центр поздравляет санинструктора с наградой! Ура!

– Ура! – вновь раздался дружный возглас.

– Какое счастье! – воскликнула Таня. – Я не о себе. Моя наградная была отправлена в штаб дивизии за день до прорыва обороны полка. Она дошла до штаба армии, значит, дивизия наша дерётся!

– Танюша, я поздравляю тебя с наградой, – взволнованно сказал Константин, – жму твою мужественную и такую нежную руку! Ты знала о наградной и молчала! Она, товарищи, за неделю упорных боёв вынесла с поля боя, часто под огнем врага, двадцать одного раненого, среди них одного офицера, которого ночью вместе с командиром полка отвезла в дивизионный госпиталь. Шестнадцать были тяжелораненые парни! Она спасла их – вот за этот подвиг наша санинструктор получила боевую награду!

Первым за командиром бросился поздравлять Таню дед Евграф, за ним Степан и все остальные. Каждый жал руку и целовал в щёку.

– Настоящая героиня! – твердил одну и ту же фразу дед Евграф. – Настоящая героиня!

– Не забывай, дед, что она спасла от смерти твою внучку, меня вылечила и Федю Осинина, думаю, тоже спасла, – сказал сержант Ботагов, пожимая и целуя Тане руку.

– Да как тут забыть! Слава Татьяне!

– Таня, Таня! – раздался звонкий голос Люси. – Подойди ко мне, я тебя поцелую, моя дорогая подруга!

Таня, приняв от всех партизан поздравления, расчувствовалась так, что на глазах выступили слезы счастья, и она, не скрывая их, подошла к Люсе. Та притянула девушку здоровой рукой к себе и поцеловала в губы.

– Огромное тебе спасибо, Танюша, за себя и за тех, кого ты спасла! Я горжусь тобой, и хочу быть такой же отважной, как ты!

– Спасибо, Люся, встанешь, окрепнешь, и мы будем с тобой бить врага!

Эту радость небольшой боевой и мобильной группы, казалось, подхватил легкий утренний ветерок и понёс в кроны могучих деревьев, и давай с ними шептаться. Да, эти исполины были союзниками партизан, надежно укрывая и защищая отважных хозяев своей земли. Во всяком случае, так увидела маленький праздник и ликование боевых товарищей поэтическая натура радистки Валентины.

Октябрь значительно укоротил день, и вечер не заставил себя ждать. Обоз продвигался медленно, с остановками, и вошёл в село в сгустившихся сумерках с тем расчетом, что в потёмках немцы пугливы и оставят разборку до утра. Острота первого известия о нападении партизан, гибели солдат и полицаев сгладится. Так рассуждали женщины и старики-возчики. Более того, как только первая подвода втянулась в улицу, колхозницы, похватав свои узелки с остатками хлеба, разбежались по домам. Заодно с ними слезли с подвод сонные мальчики, разбуженные воспитательницами, и временно укрылись в ближайшей усадьбе. С обозом остались старики и Варвара. В потёмках остановились у конторы, в двух окнах которой тускло мерцали огоньки керосиновых ламп. На крыльце стоял часовой, второй маячил под окнами барака.

Часовой на крыльце, не слыша треска мотоциклов, встревожился и закричал:

– Господин обер-лейтенант, прибыл обоз с кукурузой, но без наших солдат и унтер-офицера!

На крик из конторы выскочил офицер, выхватывая пистолет из кобуры, за ним два солдата с карабинами.

Вечернего света хватало, чтобы увидеть остановившийся обоз без охраны.

– Варвара, где зольдат фюрер? – резко выкрикнул офицер, сбегая с крыльца и размахивая пистолетом.

– На нас напали партизаны! Солдаты и полицаи убиты.

– Где партизанен?

– Ушли в лес.

– Хитрость! – Офицер подскочил к первому возчику, схватил его за грудки, пистолет направил в лоб. – Где партизанен?

– Ушли в лес, – ответил старик.

– Ты врать! – Офицер выстрелил в лицо возчику и отшвырнул от себя убитого.

Услышав выстрел, в бараке забухали сапоги солдат, и весь личный состав отряда высыпал на улицу. Офицер бросился ко второму возчику, тот нырнул под подводу и стал убегать под клены стоящего напротив дома. Обер выстрелил. Убегающий вскрикнул и упал в траву у калитки глухой тесовой ограды. Остальные повозочные тоже бросились убегать, их силуэты быстро поглотила тьма, опустившаяся, казалось, на вымершее село: окна домов не светились огоньками: ни свечек, ни керосиновых ламп, не говоря уже об электричестве. Его в деревне просто не было. Дизель-генератор, подававший энергию в часы доек колхозных коров, был сожжен. Стадо заранее эвакуировано.

Офицер вернулся к Варваре, заледеневшая от кровавой расправы, она не могла двинуть ни рукой ни ногой.

– Теперь сказать мне правду, где партизанен?

Кто-то из солдат включил ручной фонарик, и бледный луч света заплясал на перепуганной Варваре. Она не могла вымолвить слово и стояла, парализованная страхом. Обер, с холодной улыбкой палача, повторил вопрос:

– Варвара, сказать мне правду, где партизанен?

– Не знаю, ушли в лес, – с трудом вымолвила жертва.

– Где напал партизанен?

– На кукурузном поле.

– Сколько их?

– Мало. – Варвара подняла руки, растопырив пальцы.

– Арестовать! Утром спросим весь народ деревни, – приказал обер-лейтенант солдатам на немецком языке. И Варвару увели в барак.

– Что будем делать с обозом? – раздался вопрос солдата.

– Пусть стоит здесь, мы не знаем, где партизаны. Занять оборону у телег! Первую лошадь распрячь, чтобы не ушла с подводой.

Хоронили рядового Шелестова на кладбище Баранок, расположенном на невысоком лесистом взгорье позади бывшего церковного прихода, от которого теперь остался один фундамент. По просьбе лейтенанта могилу вырыли вчерашние мужики-возчики вместе со Степаном, они же наспех сработали гроб и крест. На этом участие колхозников закончилось. На отдельной доске Степан вырезал имя и фамилию бойца, годы жизни. Табличку приколотил к кресту. Гроб с телом Шелестова привезли на телеге и молчаливо предали земле. Обнажив головы, на свежую могилу возложили хвойный венок, дали троекратный салют, тут же выпили за упокой по сто граммов добытого Никитой Ивановичем самогона, поклялись отомстить за смерть боевого товарища. Первого убитого сельчанина Апанасова решили хоронить на третий день после смерти по православному обычаю.

Таня заметила, как изменилось лицо Кости, когда он отдавал последние почести бойцу, погибшего смертью храбрых. Раньше она видела на нём печать мужества и непреклонной воли в выполнении им же поставленной задачи, нередко благородной строгости, но и нежности чаще в их отношениях, тревожности за жизнь детей-сирот, теперь увидела страдания и злость. Об этом сказала Косте.

– Мы потеряли дорогого нам человека. Хорошего смелого парня, с которым мы почти с первых дней нашей войны. Он родился не для того, чтобы умереть в юности, а для любви и счастливой жизни. Как у нас с тобой. Они пришли и обрывают огнём даже жизни детей. За что? Мама Лёни будет ждать от него писем, будет ждать его самого и не дождётся, – сказал с горечью Константин. – Таких мам уже многие тысячи, и число их растёт.

– Ты, конечно, помнишь письмо того раненого солдата. Его расстреляли Федя и Лёня по твоему приказу. Но я не об этом. Мы читали это паническое письмо, видели его фото в кругу своей семьи с дочерьми. Он – отец, не робот, родил и воспитал двух дочерей, которых любил. Роботом он стал с тех пор, как его погнали на эту бойню. Ему вбили в голову лозунг: «Германия превыше всего». Теперь его оплакивают. Лёня – защитник своей земли – получил пулю от такого же робота. Как это страшно!

Таня своим профессиональным милосердием, женской натурой видела и чувствовала иначе суть страшной коричневой гидры, наползающей на её страну, чем он, лейтенант, специально подготовленный к уничтожению лютого врага, со своей грубой силой и выносливостью, своей задачей бить и бить эту гидру в любое время и в любом месте, где это возможно. Без жалости к себе и к своим бойцам, но с холодной расчетливостью, быстрым маневром, дающим шанс уцелеть и снова идти в атаку.

– Я тебя дополню. Не укладывается в голове, не поддаётся никакой логике: зачем понадобилось оберу избивать Варвару, стрелять стариков? Она действительно не знала, где мы находимся. Чем больше мы будем уничтожать это зверское отродье, тем меньше прольётся слёз русских мам.

– Только так, командир, – подчеркнул сержант Ботагов, идущий с кладбища чуть впереди, слегка прихрамывая. – Только так. У меня к тебе просьба, личная: оставь меня в отряде. Он мне стал родным.

– Я же обещал отправить тебя к капитану.

– Попроси его, он поймёт. У него Катерина неплохо шпрехает.

– Ладно, сделаю запрос.

– Спасибо тебе!

До жителей села долетали звуки утренней стрельбы из лесу, потом залпы с кладбища, усиливая тревожное ожидание событий. Они старались без надобности не появляться на улице, отсиживались в домах. Жизнь же брала своё. На южной стороне деревни, где временно пристроились беженцы, наблюдалось оживление: люди несли детям пищу, одежду. Белухин отправил к ним Таню и полевода с трофейной пищей, заодно предлагая прийти в школу и там разместиться. Анна Андреевна решила пока воздержаться. На окраине они заняли пустую избу, принадлежащую многодетной женщине, которая ушла в тыл с потоком беженцев. Жилье пригодное для зимовки, а в случае опасности, можно быстро с детьми скрыться в лесу. Аргументы воспитательницы звучали убедительно, и посыльные не стали возражать.

После полудня на объявленный лейтенантом сход колхозников пришли только старые люди. Через них Белухин передал свою просьбу – по возможности уходить из Баранок к родственникам в другие поселения, в леса к партизанам. Они же будут драться с карателями на подступах к селу.

Тут же его поймали на слове желающие влиться в отряд. Это были мужчины за пятьдесят, те, кто вчера был на кукурузном поле и рыл могилу. Выяснилось, что несколько семей ушли в лес в надежде пересидеть ожидаемую фашистскую расправу. Через час к мужикам присоединились несколько девушек и молодых женщин с детьми, мужья которых по призыву дрались на фронте почти с первых дней войны. Группу возглавила мужественная Варвара. Она была слаба, с жуткими кровоподтеками на лице, хромала, но нашла в себе силы прийти к командиру в дом полевода. С ней же была старшая воспитательница Анна Андреевна и просила взять под своё крыло несчастных детей, коль развернулись такие ужасные события. Фашисты, как показала практика, в холодной злобе не пощадят никого.

Это были не только просьбы, но и требования людей, нуждающихся в защите, а также движимых ненавистью к захватчикам и горячим желанием драться, не желая находиться в плену у обстоятельств.

– У нас нет пока постоянной базы, маневрируем по лесам. Будет очень тяжело, особенно детям, – поведал нелегкую правду Белухин.

– Товарищ командир, здесь нас уничтожат, в лесах есть шанс выжить, – сказала Варвара. – О тяжести жизни говорить не стоит. Мы всё понимаем. И ждём ваше решение.

– Моё решение – защитить вас и дать возможность драться тому, кто может носить оружие. Пока отряд будет отбивать атаку карателей, остальным надо быстро собраться и уйти в какое-то безопасное место.

– Несколько суток можно в безопасности находиться на Заячьем хуторе. Место глухое. Там будем ждать вас.

– Где он, есть ли туда дорога, чтобы увести обоз?

– День пешего перехода на юг, – пояснил полевод, – дорога лесная, трудная. Местами тянется вдоль болота.

– Хорошо, что трудная. Вечер и ночь на сборы. Подумайте, куда разгрузить початки про запас, чтобы ваш скарб и детей разместить на подводы. Утром выступаем. Вы – на хутор, отряд – на боевую операцию.

– Нас изрядно ограбили фашисты. Кукурузу разберут жители, спрячут в подполье. Постепенно истолкут на муку.

– Выполняйте, – по-военному отдал команду лейтенант.

После схода, отряд на лошадях ознакомился с будущей боевой позицией. Она очень понравилась Белухину. Взлобок был довольно крутой и тянулся от ручья почти на километр. Справа, как и говорил Степан, стоял довольно густой смешенный лес. Слева вставал разнообразный кустарник. Ближе к роднику дорога тянулась почти без кюветов. Зажатая между косогорами грунтовая лента была как на ладони. Лучшего места для огневой атаки не найти. Кроме огня пулемётов почти в упор, можно забросать противника гранатами. Благо, их запас пополнился в результате сбора оружия разгромленного взвода грабителей.

Диверсанты, спешившись, стояли в лесу, обозревая место будущей схватки.

– Нас шестеро. Определим каждой паре место для засады, и посвятим этот бой нашему товарищу по оружию рядовому Леониду Шелестову, – сказал лейтенант. – Немцы пойдут излюбленной колонной: впереди мотоциклы, за ними бронемашина, если таковая будет, затем грузовики с пехотой. Дистанция известна, на спуске они её выдержат…

Вернувшись в дом полевода и выставив караул, командир принялся колдовать над гранатами и толом. Бойцы чистили оружие и присматривались к командиру.

– Надо экономить тол, – сказал он, поймав любопытные взгляды бойцов. – Усилим мощь тола гранатами. Прямо сейчас изучим этот урок и закрепим на практике. Очень пригодится в будущем.

Командир показал всю процедуру сборки усиленного заряда. Каждый боец проделал операцию самостоятельно. Лейтенант остался доволен и приказал отдыхать до банного часа, с парком, березовыми и дубовыми вениками. Баню подготовил Никита Иванович, и все ему были благодарны.

Назавтра, ранним хмурым утром, Белухин вышел к собирающимся в поход колхозникам. В глаза бросились мрачные вековые ели в полисадах, казалось, с потемневшим за ночь изумрудом едва не до черноты. Поправляя неизменно висящий на ремне пулемёт, Константин ужаснулся: уходить решилось большинство жителей Баранок, за исключением старых и немощных старушек, вроде Матрены и её сестры, прикованной к постели, да одиноких пожилых женщин.

Баранки в августе захлестнул поток беженцев и также внезапно схлынул через день-два, ополовинив коренных жителей села, подавшихся с этой стихийной волной, поднятой бомбёжками, артиллерийской канонадой и слухами о жестокости супостата. Тем не менее повозок, телег с ворохом скарба было довольно много. В них были запряжены коровы. Видны козы, привязанные за телеги. На каждой подводе на мешках с утварью и продуктами сидели по несколько укутанных малолетних детей. Послушно жались возле матерей одетые в теплое школьники. На женщинах и мужчинах – стеганые телогрейки, козьи кожухи, на головах – шапки. Колонна вытянулась едва ли не на всю улицу. Стоял негромкий гомон. Только иногда раздавался сердитый материнский окрик или зов. Общая беда мобилизовала силы людей, не было суетливости, каждая семья стремилась быстрее собраться и влиться в общий поток.

«Что ж, – сказал себе Константин, – коль это воля людей, перечить не приходится. Чему быть, того не миновать. Злее будем драться, хитрее, маневреннее! Боевую группу из колхозников пополнят только самые выносливые меткие стрелки, которых придётся обучать».

Но это в будущем, а сейчас ему надо напутствовать людей и самому пора выступать на исходную, облюбованную позицию и ждать врага. В восемь утра обоз двинулся, прошёл мимо лейтенанта, стоящего на крыльце конторы, отдающего честь каждой семье. На лицах печать напряжения, но не страха перед неизвестностью. Не увидел Константин и вчерашних немых укоров в свой адрес. Колхозники пережили остроту случившегося и осознали неизбежность вооруженной борьбы с врагом здесь, на оккупированной родной земле. Проводив последнюю повозку, Белухин заторопился к своей лошади, вскочил в седло, пустил её рысью вслед ушедшим бойцам, которые в это время размещались в своих секретах, предварительно поставив на дорогу и замаскировав тол с гранатами.

Константин, чутко прислушиваяс, быстро покрыл плечо до засады, свернул в густой березняк, где стояли на привязи лошади, присоединил свою к остальным, обошёл секреты, которые к этому времени уже находились на своих местах. Он придирчиво пытался при помощи бинокля определить местонахождение своих бойцов и, если бы не знал заранее ориентиры, не обнаружил бы. Маскировка в кустарнике была отличная. Пошёл устраиваться в своей засаде, где с нетерпением его поджидала Таня.

– Как ты тут? – улыбаясь, спросил, укладывая под берёзу гранаты и маскируя ветками пулемёт.

– Нормально. Обзор прекрасный. Проводил колхозников?

– Проводил. Дружный наш народ, сердечный. Друг другу помогают.

Замолчали, вслушиваясь в лесные звуки. Они в эту пору скупые, в основном от ветра. Серебро паутин играло в лучах солнца, заглядывающего меж деревьев, да прибывала цветная постель с берёз, ольхи, осин, тополя и листопадных кустарников, особенно на той стороне балки. Тане не верилось, что в этой красоте и покое вот-вот ураганом пронесётся смерть. Она до боли в глазах всматривалась в ленту дороги, ожидая появления ненавистных карателей.

Прилетевший ожидаемый гул моторов не снял напряжения диверсантов, а усилил его: силы идут намного превосходящие. Константин взглянул на часы. Около десяти утра. И приник к окулярам бинокля. Первыми на макушке невысокого взлобка показались три мотоцикла. За ними с небольшим интервалом гудел легкий, с открытым кузовом, броневик, ощетинившись крупнокалиберным пулемётом. За бронированным кожухом стоял офицер, прощупывая открывшийся косогор и ленту дороги с помощью бинокля. Дорога там поворачивала на северо-запад, и его окуляры блеснули на солнце. Ничего опасного офицер не высмотрел, и колонна, не сбавляя обороты, устремилась в низину. За броневиком пылили два крытых трехтонных грузовика с солдатами. Враг быстро приближался. Бой должен произойти на отрезке не более чем в пятьдесят метров. Секреты ждали сигнал к атаке – подрыв броневика.

Командир находился в центре засады между старой берёзой и молодой ольхой. Рядом у высокого соснового пня, затянутого лишайником и мхом, устроилась Татьяна. У неё в руках рычаг адской машинки, рядом автомат, она, замерев, вела взглядом бронемашину, пропуская мотоциклы. Вот задние колеса наехали на обозначенную точку. Последовал резкий, надтреснутый взрыв. Командир не поскупился, заложили тол с гранатами с таким расчетом, чтобы взрыв перевернул броневик. Что и последовало. В уши ударила взрывная волна, сорвала с головы маскировочные ветки, изукрашенные осенью. И тут же заговорили пулемёты засад, полетели гранаты.

Внезапная и мощная огневая атака ошеломила врага. Командир для верности метнул в броневик гранату и, не дожидаясь взрыва, схватил свой верный «дегтярь» и ударил бронебойно-зажигательными по бензобаку первой машины, оказавшейся от него немного выше наискосок в нескольких метрах. Он отчетливо видел этот бензобак, прошитый пулями, и в ту же секунду перенёс огонь на бензобак второй машины и слышал, как ухнул бензин, обдавая жаром и его, а тенты грузовиков вспороли пулемёты Степана и Крушины. Ниже сначала ахнули две гранаты, затем загавкали немецкие пулемёты в руках Ботагова и Никиты – добивают уцелевших от гранат мотоциклистов. На секунду взглянул туда, увидел опрокинутые коляски. От таких стрелков не уйдешь, не спасёшься, причём огонь почти в упор. Через паузу услышал, как пули нижнего секрета впились в грузовики. Пулемёты рвали с обеих сторон тенты машин, охваченных пламенем от взрывов бензобаков. Чадный дым захлестнул грузовики, заклубился над дорогой грязными султанами. И все же командир почувствовал неладное. Таня била из своего автомата по броневику, лежащему на правом боку и днищем в их сторону.

– Костя, там остались живые! – крикнула она.

Белухин молниеносно отреагировал: схватив трофейную с длинной ручкой гранату, он бросил её через машину. Она, ударившись о землю, несколько секунд лежала куклой, затем взорвалась, окутав броневик пылью и землей.

Пулемёты продолжали работать с обоих сторон около минуты.

– А-а, не нравится! Это вам не безоружную женщину истязать, не безоружных стариков стрелять! – раздался над боем мощный неистовый бас Никиты Ивановича, вставшего во весь рост, всаживая пулю за пулей в грузовик. Он кричал что есть мочи, и голос его долетел до лейтенанта, и того удивило, что он и его бойцы дрались молча, с великим настырством и остервенением, а этот, можно сказать, в истерике изливал свою накопившуюся ненависть к врагам не только меткими пулями, но и голосом, всем своим существом. Такого не покорить! И хотя пулемёты соседей смолкли, он продолжал бить уже в мертвецов, не в силах остудить свой праведный гнев. И осекся, когда кончились патроны. Он повернулся к сержанту и виновато, извиняющимся тоном сказал:

– Прости, сержант, не сдержался.

Ботагов подошёл, похлопал по плечу Никиту Ивановича:

– Всё правильно, отец, патроны только надо беречь и себя. Пошли, осмотрим врагов: нет ли живых, соберём трофеи. Сухой паёк реквизируем. Что-то я чертовски проголодался. – На его разукрашенном йодом лице озорно горели молодые серые глаза.

– Отбой атаки, осмотреть место боя! – раздался зычный голос командира.

Бойцы вышли на дорогу с оружием навскидку. На месте осталась только Таня. Закрыв ладонями лицо, она некоторое время сидела зажмурившись, ещё раз переживая перипетии боя, вздрагивая от одиночных пистолетных выстрелов.

– Командир, – услышала она голос сержанта Ботагова, – водитель броневика жив, видимо, только контужен.

– Как офицер?

– Убит наповал.

– Вытаскивай водилу из броневика, допросим. Товарищ Таня, иди сюда, окажи помощь.

Татьяна энергично поднялась, подхватила свою сумку, автомат и заторопилась на зов. Водитель, извлеченный из броневика, лежал на обочине дороги и судорожно хватал ртом воздух, из правого уха тянулась струйка крови, в светлых глазах с рыжими ресницами Таня не увидела страха. Напротив, между вздохами она уловила ледяной холод с затаенной злобой. Может потому, что он молод, получил хорошую муштру оголтелых нацистов и не знал глубину жизни.

– Что скажешь, товарищ Таня?

– Контузия средней тяжести, но он в сознании и смотрит на нас с ненавистью.

– Так, – присел на корточки лейтенант, и на немецком: – Как мы вас чесанули?

– Локальный мизерный успех, – с трудом выговаривая слова, по-змеиному зашипел его голос. – Не вы нас, а мы вас! Гудериан стоит под Москвой, вас ждёт полный разгром!

– У нас есть пословица: каждый кулик хвалит своё болото. Ты хвалишь свою армию, я – свою. Это нормально. Мы вас били всегда. Разобьём и теперь.

– Руки коротки.

– Я сохраню тебе жизнь, чтобы ты увидел, как наши руки разнесут ваш батальон грабителей в поселке Рулиха. Правда, батальона там уже нет. Часть его вместе с гауптманом – уже мертвецы.

– Случайность. Наш батальон будет продолжать пополнять пищевые запасы фюрера русским хлебом и мясом. У меня в сухом пайке шпик, он не из Германии, а сделан здесь рабами Рулихи. Салом забит огромный склад и ждёт отправки доблестным войскам. Сунешься уничтожать – тебя отправят к праотцам.

Подошли Степан и старший сержант Крушина, под завязку нагруженные трофейным оружием. Остановились, прислушиваясь к разговору. Командир взглянул на них, и на нервном лице Крушины увидел встревоженные и вместе с тем настороженные беспокойные глаза. «Неужели понимает наш разговор?» – мелькнула мысль. У Степана же весь его вид говорил о неподдельном интересе к пленнику и его допросе. У Никиты на открытом и озлобленном лице написаны ненависть и любопытство, у Ботагова – спокойное, но колючее удовлетворение. Командир приказал:

– Пока я тут допрашиваю солдата, всем собирать трофеи и нести к – лошадям. Особенно важны патроны и гранаты.

– Есть, – козырнул Степан с довольной улыбкой, – больно много всего набирается!

Крушина, поймав на себе пристальный взгляд командира, встрепенулся и тоже заулыбался, смахивая с лица прежнюю тревогу и напряжение.

– Заложим в схрон. Таня, посмотри медикаменты, пополни свою аптечку.

Более часа ушло на сборы трофейного оружия, боеприпасов, сухих пайков. Схрон решили заложить у кладбища втайне от оставшихся жителей. С броневика слили уцелевший бензин в обнаруженную в нём же канистру. Про запас. У Тани сразу же возник вопрос:

– Костя, ты задумал новую операцию?

– Да, товарищ Таня. Прямо отсюда Степан и старший сержант Крушина отправляются на базу за пополнением боевой группы. Точнее, за Кривичем, Иваном и Валентиной. Старшим в хозгруппе пока останется дед Евграф. Возьмите, товарищ Степан, третью лошадь и выступайте. Завтра к обеду ждём вас в Баранках. Привезите новости с фронта вместе с радисткой.

– Есть! – козырнули бойцы.

Командир ответил тем же. Придержал лошадь Степана, тихо вслед отъезжающему Крушине сказал:

– Товарищ Степан, будь внимателен, наблюдай за сержантом. Оставь его у сгоревшего бригадного дома. Пусть Валентина срочно запросит сведения о старшем сержанте Крушине Денисе Васильевиче, командире отделения 325-го стрелкового полка, уроженца Тамбова.

Тот молча кивнул головой и тронул свою лошадь за Крушиной.

Едва всадники скрылись в частолесье, лейтенант критически осмотрел гору оружия, щелкнул языком:

– Товарищ Ботагов, отправляйся в Баранки, пригони сюда машину, погрузим трофеи.

– Есть! – весело отчеканил Ботагов.

– Пока суд да дело, Никита Иванович, расскажите подробно о поселке Рулиха. Где какие улицы, здания, склады? Когда последний раз были в поселке? – Командир удобно устроился на пеньке, извлек из планшетки карту, развернул. Таня устроилась рядом, полевод напротив.

– В августе проходил медкомиссию, собирался воевать добровольцем. Я уж говорил – забраковали. Центральная улица тянется через весь поселок с запада на восток. Западная окраина рядом с лесом, а восточная обрывается буквально в километре от шоссе. Параллельно ей кривит вторая улица, но чуть короче. К ним с севера и юга беспорядочно впритык подходят десятка полтора небольших улиц, с огородами и садами. Так вот на центральной улице с юго-западной стороны размешалась районная МТС. Большой парк тракторов, сеялок и другой техники, кирпичные мастерские, ангары и склады. Двор широкий. Напротив мастерских контора на высоком фундаменте. С нее прекрасный обзор всего околотка. Вплотную к станции примыкал электромоторный завод. Выпускал несколько марок электродвигателей. Трактора и оборудование успели эвакуировать, цеха взорвали. Я слышал, что немцы руками военнопленных восстановили помещения. Теперь там продовольственные склады и ремонтные мастерские. Сдаётся мне, там же идёт забой и переработка скота. В центре посёлка, где был исполком, – немецкая комендатура, рядом в деревянном бараке – солдатня.

– Вы можете начертить улицы, склады, комендатуру? Подходы к ним?

– С большой точностью вряд ли, но бывшую станцию в деталях. Много раз бывал там. На дрожках въезжал короткой лесной дорогой прямо к конторе, через примыкающий к ней сад. Порой приходилось на полуторке самому вывозить запчасти, горючее, масла.

– За рулем или в качестве кладовщика?

– За рулем. Шоферов не хватало.

– Вот и хорошо! Вернёмся в Баранки, займёмся изучением Рулихи. Да, старший сержант Крушина знает немецкий язык?

– Он мне ничего не говорил, а что?

– Мне показалось, он понимал мой разговор с солдатом.

– Наверно, понимает. У него среднее образование, потому – сержант.

– Скорее всего так. Знание языка применим в будущей операции, как и ваш шоферский стаж.

Таня уже хорошо изучила своего Костю, его разумную осторожность, поэтому ей не показалось ничего подозрительного в последних репликах собеседников. Командир обязан знать о своем бойце всю подноготную, все его способности, тем более в тылу врага. И все же она спросила для своего успокоения:

– Костя, ты что-то заметил за Крушиной?

– Бил из пулемёта он исправно, а вот психологическое состояние его мне не понравилось. Какой-то издерганный.

– Настрадался, и тут такой дерзкий бой.

– Да, дерзкий и успешный, радость должна в глазах плескаться, а у него – страх. Ты возилась с контуженым, не видела глаза парня, а я видел у всех.

– Может, ты преувеличиваешь?

– Я не хочу получить пулю под левую лопатку. Обязан проверить.

– Зачем же ты его отправил со Степаном?

– Я кое-что шепнул ему. Не беспокойся.

Таня осталась неудовлетворенная разговором, и смутная тревога поселилась в её душе. Она даже хотела сказать, что не надо больше никого брать в отряд, но передумала.

Поселок Рулиха компактно лежал между перелесками, кривя длинными улицами, с елями и пихтой в палисадах, а также множеством порыжевших листопадных деревьев и кустарников. На огородах, в садовых рядах, как и в Баранках, стояли шары яблонь и груш. Листва на них ещё держалась, висели поздние гирлянды яблок, расточая тонкий аромат, который Белухин и Ботагов улавливали и вдыхали. Одетые в форму гауптмана и унтер-офицера они стояли меж деревьями и грызли яблоки. Слева от них возвышались развалины бывшей конторы. Чуть в стороне с автоматами и тоже, жуя яблоки, топтались два солдата в полной экипировке. Это были полевод Никита и Татьяна. Дуновением ветра донесло рёв, по всей вероятности, голодного стада крупного рогатого скота, визг свиней, а также запахи большой массы животных. Они находились недалеко, в загоне из березовых крепких хлыстов. Сюда разведчиков вывел Никита Иванович, хорошо зная расположение бывшей МТС и моторного завода.

– Всё те же вышки с пулемётчиками вокруг важного объекта, – сказал пасмурно Белухин, – вдобавок пешие часовые.

– Без шума не обойтись, – подчеркнул Ботагов.

– Шум – ладно, успеть бы снять часовых и пустить красного петуха, выгнать из загона скот. Ишь, устроили мясокомбинат из награбленного. Подчеркиваю, мы обязаны все без исключения выжить и драться дальше.

– Возражений нет, командир, – с долей юмора сказал Ботагов, – всё же у нас пять отличных стрелков.

– На брата по два фрица. Крушина с Никитой пустят петуха и откроют ворота, Кривич подстрахует.

– Удобная для атаки эта исходная. Маловато.

– Чем богаты, тем и рады. Нам допомога внезапность и натиск. Надо продумать варианты отхода, чтобы не потерять людей. – Лейтенант внимательно осмотрел в бинокль каждую вышку, передал его сержанту. Через пару минут они уходили знакомым путем, растворяясь в сумерках почти неосвещенного поселка. Только возле комендатуры были видны бледные пятна фонарей.

Степан вернулся с группой, как и было приказано, к обеду. Мужики сдержанно пожали друг другу руки, правда, с улыбками на губах, а Таня бросилась к Валентине в обнимку, словно встретились закадычные подруги. Это и понятно – общая беда, опасность быстро сближают. Когда стихли эмоции, радистка поспешила доложить командиру о положении войск под Москвой, что танковая армия Гудериана наступает от Орла на Москву, а танковые войска Гёпнера на Калугу, подтвердила всё тот же приказ Центра: проявлять решительную активность, громить склады с боеприпасами, горючим, продовольствием. В час вечернего сеанса связи отправила радиограмму по его просьбе о Крушине. Очередная связь в назначенный час вечером.

Командиру было доложено, что Люся быстро идёт на поправку и ждёт не дождётся возвращения группы с Лёней. Степан же не решился говорить ей о гибели, поскольку она всё же пока слаба здоровьем. Также отрапортовали о хозяйственных делах – срублены и спущены на воду два добротных плота. Добыто и подвялено около центнера рыбы и птицы. Могли бы больше, но нет соли. Ждут возвращения командира, чтобы Кривич мог сходить за обещанной солью. Однако время до ледостава есть и можно пополнить запасы рыбы и мяса птиц, которой на озере – тучи.

Выслушав доклады, командир уединился со Степаном в глубине двора полевода.

– Как вёл себя Крушина?

– В целом спокойно. Расспрашивал о базе: где да какая? В лесу, говорю. Я оставил его у сгоревшего дома, в овраге. Сказал, жди. Он ослушался, стал за мной следить. Не лесной он человек, не таёжник, быстро потерял след, заплутал. Говорит, а у самого глаза бегают и руки дрожат, словно кур воровал. Я не стал его укорять. Подумал, до поры до времени. Потом, когда пришёл с Иваном и Кривичем, спросил. Ответил, мол, забоялся один. Назад всю дорогу угрюмо молчал. – Степан с тревогой в глазах уставился на командира, ожидая его реакции.

– Вечером у Валентины связь с Центром, возможно, ей подтвердят, в каком полку числился и воевал Крушина. Тогда сделаем выводы. А сейчас в полном составе отряда разберём в деталях план операции, разведку посёлка с помощью товарища Никиты удалось провести. Вечером устроим имитацию атаки на улицах Баранок. Идёмте в дом.

Крушина старался не маячить на глазах у командира, норовил не оказываться в поле его зрения. Но где там. Народу в отряде раз-два и обчёлся. Бойцы находились в куче, кроме поочерёдно дежурившего бойца на окраине села. За ним наблюдали теперь двое – лейтенант и Степан. Он это видел и нервничал, впадал в задумчивость, и, конечно, из-за рассеянности дважды получил замечание во время подготовки к операции. Его нервное напряжение достигло апогея к вечеру, когда Валентина стала проводить сеанс связи. «Бежать? Но куда, за линию фронта в действующую армию и там раствориться в гуще войск и неразберихе отступления? – панически спрашивал он себя. – Да разве дойду? Сотни километров! Ничего не совершил против народа. Чего бояться, сразу же раскроюсь, если что». И услышал, что его просят пройти в огород за баню. Он подчинился.

– Мы тебя раскрыли, как там твоё настоящее имя, старший сержант? – сказал Белухин, внимательно глядя в глаза Крушины.

Вечерело. Они стояли в огороде полевода вчетвером вместе со Степаном и Никитой Ивановичем. В руках у лейтенанта только что полученная и расшифрованная радиограмма. На задах усадьбы Валентина с наушниками сидела на кожухе рации.

– В чём? – бледнея, срывающимся голосом, спросил Крушина.

– Ты не тот, за кого себя выдаёшь. Старший сержант Крушина числился в 325-м полку, но дрался на правом фланге обороны Рогачева. У тебя же легенда, якобы ты дрался с полком под Славгородом, там был ранен и вышёл едва живой в Баранки. Зачем тебе понадобилось следить за Степаном и выяснять расположение нашей базы? Ты завербован?

Крушина некоторое время молчал, впившись взглядом в клочок бумаги с радиограммой в руках у лейтенанта. Затем, проведя рукой по горлу, как бы удаляя спазм, слипшимися губами сухо сказал:

– Я действительно старший сержант Темных. Попал в плен раненый. Меня били, неделю не давали спать, прижигали калёным железом мою рану.

– А ты показал её и сказал Никите Ивановичу, что, боясь гангрены, сам прижёг рану штыком?

– Да.

– Это походило на правду, потому и выжил, – сказал взволнованный разоблачением своего подопечного полевод.

– Когда это случилось?

– После прорыва Гудерианом Брянского фронта.

– И ты сломался, поверил фашистам?

– От безысходности. Мне дали послушать сводку ТАСС. Я узнал голос Левитана.

– Но ты мог, попав к нам, честно служить Родине, точно выполнять приказы, бить врага вместе с нами, и никто бы не узнал о твоём сговоре с фашистами.

– Вы ошибаетесь. У них длинные руки. Мне сказали, что, если я, попав к партизанам, не буду шпионить, они через свою агентуру меня рассекретят перед органами. Я оказался между двух огней.

– Ты знаешь немецкий язык?

– В пределах средней школы. Я хорошо учился.

– Какое получил задание?

– Пока внедриться в отряд, войти в доверие.

– Какая предусмотрена связь?

– Пока через старост полицаев во время разведок при помощи тайников и записок.

– Кто был связник в Баранках?

– Будущий староста. Но надежного человека немцы в Баранках не нашли.

– Как ты объяснишь, почему тебя завербовали не под настоящим именем?

– У них закралось сомнение, что вряд ли партизаны поверят, что я шёл из-под Рогачева с двумя ранами. Славгород ближе. Как вы поступите со мной?

– Твою участь решат наверху.

– Не бойтесь меня. Возьмите на операцию. По легенде, я должен войти в доверие.

– Любопытный закручивается вариант! Я предложу версию: пусть раскрытый фашистский агент работает под нашим оком. Валентина ждёт результат твоего допроса. Завтра утром новая связь, решение, думаю, получим быстро.

Крушина мучительно, без облегчения, вздохнул. Его посадили в баню и заперли.

Утренняя радиограмма коротко приказывала: используйте агента у себя, подготовим почву, заберём. Благодарность за бдительность. Уничтожить склады в Рулихе.

– Всё предельно ясно, буду выполнять! – Командир некоторое время вертел радиограмму в руках, передал Валентине для уничтожения, прошёл к бане, пригласил сюда же бойцов, толпящихся во дворе, отпёр двери.

– Старший сержант Крушина, выходи! – Лейтенант подождал, пока появится встревоженный арестант, и сказал: – Моё предложение Центр принял. Если ты хочешь жить и служить Родине, перед лицом боевых товарищей, ещё раз дай клятву – не щадя живота своего, бить фашистов. Лучше смерть, чем измена!

Константин внимательно смотрел на старшего сержанта, он оживился, и радость заиграла в его глазах. Но радость эта была особая и в том, что он будет жить, но главным образом, что ему доверят оружие и он искупит свою вину.

– Товарищ командир, бойцы, клянусь, не щадя живота своего, бить фашистов. Лучше смерть, чем измена! Поставьте меня на самый опасный участок в операции.

– Тебе поручаю открыть ворота загона и направить туда скот. Никите Ивановичу проникнуть в склад с канистрами бензина и запалить. Все остальные задачи расписаны. Красная ракета – немедленный отход. После приема пищи, огневая подготовка и выдвижение к объекту.

Переодетые в немецкую форму, в том числе и женщины, вооруженные пулеметами, автоматами и снайперскими винтовками, с запасом гранат диверсанты разместились в кузове грузовика. За рулем сидел полевод, рядом с ним в форме гауптмана – командир. В кузове Иван, Кривич, Крушина, Татьяна и Валентина без рации. У ног бойцов две небольшие канистры с бензином. Впереди на мотоцикле сержант Ботагов в форме унтер-офицера, в коляске за пулеметом – Степан. Со стороны глянуть – бравые солдаты фюрера. Вышли к Рулихе прежней лесной ухабистой дорогой: на главной – КПП со шлагбаумом, автоматчиками. У диверсантов нет документов, не пройти.

Затаились в лесу, осмотрелись. Татьяна и Валентина в сопровождении сержанта Ботагова ушли выполнять своё задание – минировать проселочную дорогу в полутора километре от места остановки группы. Через сорок минут Ботагов вернулся, стали выжидать приближение вечера. Пора! Группа двинулась на исходную. Спокойным шагом в строю пересекли лежащую на пути улицу, вышли в знакомый командиру яблоневый сад и перебежками, прячась за деревья, разместились по огневым точкам, каждый взял на прицел часовых. В эту минуту от распахнутых ворот цеха неспешно тянулась гружённая ящиками подвода, по всей вероятности, к складу с широкими массивными воротами, которые желтели свежими досками.

Труднее всего предстояло Никите Ивановичу и Крушине. Вооруженные немецкими пистолетами и гранатами, с канистрами бензина они ползком пробрались к углу загона, белеющего корой березовых жердей. Затаились в ожидании зеленой ракеты, наблюдая за стоящими и лежащими животными. Далее виднелась вышка с часовым, угадывалось ограждение из колючей проволоки, затем луг и лес.

Едва ракета, шипя, вылетела над двором, тут же раздалась прицельная стрельба по пешим часовым, что прохаживались вдоль тускло освещенных окон цехов мясокомбината, и по вышкам. Крушина перемахнул полутораметровый забор и бросился к воротам вдоль жердей, поднимая устроившихся на ночлег животных, а полевод с канистрами побежал к двери длинного пакгауза с открытыми дверями, возле которых теперь стояла подвода с ящиками и четыре мужика в гражданской одежде носили груз в склад. Услышав стрельбу, они прекратили работу, озираясь по сторонам. Увидели, как упал часовой у цеха. Замерли.

Полеводу предстояло пробежать добрых двести метров, неся две небольшие канистры с бензином. Он не преодолел и половину пути, как из склада выбежал автоматчик, послал короткую очередь в воздух и тут же свалился от меткой пули сержанта Ботагова. Никита Иванович продолжал бежать. Для его возраста с грузом дистанция длинная. На лбу выступил пот не столько от тяжести, сколько от нервного напряжения. Справа от него раздались короткие пулемётные очереди. Он знал, это били Степан и Иван, блокируя караульное помещение, откуда стали выбегать солдаты и тут же находили смерть. Он услышал резкую команду немецкого офицера, приказывающего открыть ответный огонь из караульного помещения.

Отрывисто затрещал «дегтярь» командира слева. Никита Иванович не знал, по кому бьёт лейтенант. Что-то непредвиденное! А он снимал солдат, выскочивших из ворот мастерских. Услышал, как ухнул взрыв стоящей на эстакаде бочки с горючим. На секунду оглянулся на угол забора, откуда начал свой путь, и увидел, что с пулемётом наперевес туда бежит Кривич, чтобы гнать забеспокоившийся от стрельбы скот в распахнутые к этой минуте ворота.

– Уходите! – закричал Никита Иванович сдавленным голосом двум грузчикам, что стояли у подводы. – Мы – партизаны!

– В складе два немца, – крикнул один из них и тронул лошадь с подводой, освобождая дорогу.

Предупрежденный полевод первым увидел в воротах двух интендантов, вынимающих из кобуры пистолеты. Он бросил канистры, сорвал с пояса «лимонку» и метнул в близкую цель, упал. Он видел, как тоже распластался на земле второй, задний грузчик. Граната взорвалась. Послышались вопли. Никита вскочил, подхватил канистры и ринулся в склад. При тусклом свете фонарей там работало насколько человек. Не обращая внимание на корчившихся от боли немцев, закричал:

– Немедленно уходите! Буду взрывать склад! – Он уже не слышал треск пулемётов, подавляющих солдат караула, и ответный огонь, ни себя, а торопливо отвинтил крышку и стал разливать бензин по деревянному полу, ящикам, видел, как мимо него кто-то ошалело пробежал. Полевод бросился ко второй канистре, немного углубился в склад, опрокинул её, она забулькала. Бензин растекался, насыщая резким специфическим запахом помещение. Диверсант бросился к воротам, сорвал с пояса вторую гранату и метнул её к лежащей канистре, выскочил на улицу. Впереди него бежало несколько женщин и мужчин. Ахнула граната, взметнулось длинное пламя, оно перескочило во вторую сторону склада. Впереди него маячили убегающие люди. И тут увидел взвившуюся красную ракету.

– Все выскочили из склада? – закричал он, обращаясь к бегущим людям.

– Откуда вы на нашу голову свалились?

– Ганьки не видно!

– Простите нас, люди, мы – партизаны.

Только сейчас Никита Иванович уловил рев обезумевшего от стрельбы и взрывов стадо быков, визг и хрюк табуна свиней, увидел, как Кривич поливает из пулемета короткими очередями над животными, и они дико устремились к распахнутым воротам, смяли колючую проволоку и неслись в опускающихся сумерках через луг к лесу. Через забор перевалился Крушина и бегом – к Никите, видя его не в своей тарелке, подхватил под руку, помогая бежать.

– Ракету видел, Никита Иванович, уходим, дело сделано!

– Оставь меня, я цел, сам уберусь! – в голосе его слышались нотки холодной неприязни.

Диверсантам предстояло выполнить вторую часть операции.

Под треск автоматов и хлопанье винтовок из караульного помещения диверсанты собрались у разрушенной конторы. Белухин повёл шеренгу «солдат» проходными дворами к машине и мотоциклу. Быстро заняли свои места. Двинулись. Впереди грузовик, сзади, приотстав, – мотоцикл. Выскочили на центральную улицу, впереди угадывалось энергичное движение солдат. Вспыхивали ручные фонари, горели фары грузовиков во дворе комендатуры и барака, превращенного в казарму. Солдаты по тревоге выбегали из помещения и садились в грузовики под тентом. Раздавалась хлесткая офицерская речь. У крыльца комендатуры стоял «оппель» с открытыми дверками. За рулем находился встревоженный солдат, в салон торопливо садились офицеры.

Машина с диверсантами подлетела к комендатуре и казарме в разгар посадки. Остановилась напротив двора казармы. Узкая улица позволяла забросать машины гранатами. И они полетели во двор с кузова, ударил «дегтярь» командира излюбленными бронебойно-зажигательными, заговорили пулеметы остальных. Ухнули гранаты, а за ними вспыхнул бензобак впереди стоящего грузовика.

Степан очередью накрыл легковую машину, перенес огонь на двери и окна комендатуры. Ботагов метнул трофейную гранату под ноги бегущим солдатам со двора комендатуры. Послышались вопли, удушливо пахнуло гарью.

Шквальный огонь диверсантов продолжался минуту. Кривич выскочил из кузова и бросился во двор казармы.

– Отставить, Кривич! – взревел командир, сменив диск и перенося огонь по окнам казармы, откуда ожидал ответ. – На место! Уходим!

Машина дернулась, пробуксовав колесом от резкого газа полевода, и, дребезжа кузовом, пошла. Кривич вцепился в задний борт руками. Иван подхватил его за шиворот, помог взобраться. Никита Иванович, выжимая из двигателя всю мощность, светя фарами, быстро уходил от места боя, за ним катил мотоцикл. Через минуту полевод свернул в прилегающую улицу и, не слыша погони, по приказу командира притормозил.

– Вот чёрт! Неужели у них больше нет транспорта? – с недоумением сказал Никита Иванович.

– Возможно, мы этот батальон грабителей изрядно чесанули! – возбужденно ответил лейтенант. – Не исключено, что взвода мародеров орудуют в ближайших населенных пунктах.

– Зря торопились, можно было достать вторую машину во дворе казармы.

– Рисковать не имею права. Мы не знаем, какие у них силы. Вы же видели во дворе мастерских два броневика. Их расчет, возможно, квартирует где-то поблизости и сейчас бежит по тревоге в мастерские. Могут дать хлесткую отмашку. Свою тактику менять не буду. Это сложившийся почерк.

– Но вы же били по броневикам бронебойными, повредили изрядно.

– Да, баки без горючего. Но мы не знаем, что у них внутри ангаров. Язык наш – был рядовой шофер, мало что знал, мало дал информации. У них много техники, это мы видим. Пока они очень богаты, подмяли под себя всю экономику Европы.

– Времени на изучение сил противника у нас действительно нет. Могут подбросить подкрепление, – согласился полевод.

Подкатил мотоцикл. Встал напротив дверки машины.

– Что, заглох? – раздался вопрос Ботагова.

– Нет, подождём погоню. Надо завершить операцию музыкальным аккордом! – весело ответил командир.

– Чесанули мы их, товарищ командир, как вы говорите, – сказал Иван. – Поди, без офицеров остались, Степан их в легковушке всех прошил? Кто наладит погоню?

– Первый раз бил из мотоцикла. Ловко придумано, – сказал Степан.

– А я первый раз метнул гранату с мотоцикла! Тоже ловко получилось! – под общий несколько нервный смех бойцов сказал сержант.

– Как там наши девчоночки, извелись, поди, – заботливо молвил Иван.

Татьяна и Валентина сидели в секрете в тревожном ожидании событий. Под руками автоматы. Рядом адская машинка, которую Таня готова привести в действие в любую секунду. Смущала опускающаяся темень. Угадает ли точно, когда вражеская машина наедет на заряд.

– Угадаешь, не волнуйся, – успокаивала Валентина подругу. – Командир первым прибежит сюда, как бросит машину за поворотом.

– Я не сомневаюсь. Стоп! Слышишь, взрывы и пулемёты!

– Да, где-то недалеко. Бой идет сюда. Я пока не дралась. Страшно!

– Привыкнешь. Я теперь спокойна. Наши бьют, живы! Приготовились!

И вот близко полыхнул свет фар, сзади машины тарахтел мотоцикл. Таня вцепилась в ручку адской машинки, подобралась.

– Таня, это мы! – раздался голос командира, и он выскочил из кабины. Машина остановилась, из кузова посыпались остальные бойцы.

– Мы здесь! – откликнулись дружно девушки.

Через низкий кустарник, лавируя меж деревьев, диверсанты быстро подошли к секрету. Подкатил мотоцикл, остановился.

– Как вы там?

– Снова хорошо чесанули. Скот на воле, бродит по лесу. Склад с ящиками присоленного и подвяленного мяса сожгли.

– Жалко, отсель не видно зарева, – возбужденно подтвердил Иван, – полыхнуло знатно! Даже жареным мясом напахнуло.

– Вы не видели знатного пожарища на станции! – сказала Таня. – Жуть! Где же немцы?

– Молчат, не решаются соваться ночью в лес. Снимаем заряд и уходим в Баранки.

– Вот как! – не то обрадованно, не то разочарованно сказала Валентина. – Мое первое боевое крещение не состоялось.

– Десант в тыл врага – это и есть боевое крещение, – урезонил радистку командир. – У вас иные задачи. Не хотел одну оставлять в незнакомом селе, вот и взял вас на операцию. Всем грузиться в машину.

Командир взял адскую машинку и стал сматывать провод. Подойдя к дороге, быстро отыскал заряд, снял взрыватели, извлек из земли мину.

– Готово. – Убедившись, что группа вся в сборе, сказал: – Никита Иванович, двигаем в Баранки.

Полевод включил скорость, и машина двинулась по дороге. Следом катил мотоцикл.

В кабинете Главнокомандующего товарища Сталина собрались генералы, отвечающие за партизанскую войну, разведку и диверсионную деятельность спецподразделений в тылу врага. Моложавые, иные седовласые – они сидели за столом с дерматиновыми папками, готовые ответить на вопросы вождя. Сталин стоял у оголовка с курительной трубкой в руке.

– У нас есть примеры героических действий разведчиков-диверсантов? – спросил Сталин, пристально всматриваясь в лицо генерала, попыхивая трубкой.

– Есть, товарищ Сталин, и много, – ответил генерал из разведывательного управления, вставая.

– Назовите для примера характерную группу.

– Небольшая, но очень мобильная группа лейтенанта Белухина за год пустила под откос девять вражеских эшелонов с горючим, боеприпасами, техникой, уничтожено в общей сложности до трёх рот солдат и офицеров. И что характерно, отряд почти не имеет потерь личного состава.

Сталин прошёлся вдоль стола, обдумывая полученную информацию.

– Вот как надо воевать, товарищи генералы! – взмахнул главнокомандующий рукой с трубкой. – Вы можете кратко рассказать, как лейтенанту Белухину это удаётся?

– Он очень хорошо подготовленный офицер: разведчик, минёр и снайпер. Прекрасно владеет любым оружием, чему учит своих бойцов. Белухин тщательно разрабатывает операции, наносит удар и отходит, снова удар и манёвр! Сам он называет такую тактику сберегающей. В её основе внезапность, натиск и отвага.

– Сколько же лет нашему герою?

– Двадцать один год, товарищ Сталин.

– Вот как! У нас живой Александр Невский. Передайте мою личную благодарность капитану Белухину, ну а от вас – представление к наградам по его заслугам. И – распространение опыта!

– Есть, товарищ Сталин! – ответил генерал.

– Садитесь, продолжим работу.

Ночами всё чаще падали легкие заморозки, но лист держался на багряных берёзах и клёнах, на черешчатых дубах и бузине с кровавыми кистями ягод, на липе и осине. Среди них янтарными взрывами стояли сосны и ели. Богатейшая осенняя палитра радовала глаз, восхищала душу и сердце. Но с каждым днём лесная постель всё больше пухла, словно заботливая хозяйка перед сном взбивала перину. Прелого листа пока не было: стояла относительно сухая, почти безветренная погода, и грязноватые осенние облака медленно кочевали на восток, откуда лесные люди с нетерпением ждали гостинец. Самолёт сел точно между горящих костров на опушке недалеко от Широкого. К нему побежали Степан с перевязанной рукой, старшина Ботагов, ефрейтор Осинин, Люся, Иван, Тимофей, Никита, радистка Валентина и трое юношей. Капитан Белухин, можно сказать, силой вёл к самолёту санинструктора сержанта Таню. Она была тяжела.

– Таня, любовь моя, не рви моё сердце, не упирайся. Как ты не поймёшь, что я не смогу с прежней силой бить врага, зная, что ты и наш младенец в опасности.

– А я не смогу нормально жить вдали от тебя, зная, что ты гораздо больше подвергаешься опасности, чем я на острове.

– Таня, ты моя жена, я не приказываю, я умоляю: лети и рожай сына или дочь в нормальных условиях.

– Хорошо, я выкормлю младенца грудью, поручу его маме и через полгода вернусь к тебе.

– Согласен, если ты сможешь отдать дитя в другие, пусть и в родные, руки.

– Это будет видно. Обещай мне, что не будешь возражать о моём возвращении.

– Обещаю. Будь умницей. Летчики торопят, надо быстрее разгрузить самолёт. Ночь нехмурая, рассвет придёт рано. Я должен быть уверен, что ты благополучно пересечешь линию фронта.

– Вам будут радировать о прибытии?

– Обязательно. Постарайся передать в Центр информацию о рождении ребёнка и своём самочувствии.

– Но как?

– Я же тебе говорил – коротким письмом. Адрес ты знаешь. Ну, всё, до свидания, любовь моя! Береги себя и нашего первенца.

Капитан сдержанно принялся целовать Таню, но она нервически всхлипывала, и поцелуи её вылились в бурю чувств. Наконец, груз из самолёта был вынут, и, не глуша мотора, пилоты махали руками, призывая к посадке Таню. Белухин подхватил жену на руки и, усадив в чреве самолёта на разостланный матрас, сам выскочил наружу. Тут же закрылась дверка, и самолёт медленно двинулся, набрал скорость, круто взлетел. Ночь быстро поглотила убегающую тёмную точку.

Бортняк – спелый лес с толстым стволом и широкой кроной.