13 апреля 1093 года в своём киевском дворце тихо преставился[1] великий князь Всеволод Ярославич. При жизни расчётливый и властолюбивый, хладнокровный и твёрдый, где надо, решительный и смелый, он крепко держал в узде непокорных родичей. Его боялись, опасались, перед ним склоняли гордые головы, а те, что продолжали упорствовать и измышлять свои козни, получали в ответ предательский удар меча исподтишка, как Ярополк Волынский, или на долгие годы, подобно смутьяну Олегу, оказывались оторванными от родовых вотчин. Не было за четырнадцать с половиной лет княжения Всеволода на Русской земле покоя, но не было и опустошительных кровавых войн и нашествий; пресекались великие и малые крамолы удельных князей и бояр, в ход шли посулы, угрозы, звенело золото, реже – булатный меч; так или иначе, а младшие были послушны старшим.

Но время – безжалостный творец и разрушитель – сделало своё дело: одряхлел Всеволод телом и душой, превратился с годами в злобного мрачного старика, тяжкое бремя кровавых деяний прошлого нависало над ним, давило, сковывало волю и разум. И с горечью осознавал князь: нет, не достиг он того, о чём мечтал с отрочества и до седин, не стал великим, таким, какими были покойные отец и дед; мелкие заботы поглотили его, закружили в неистовый водоворот круто меняющихся событий, и вышел он из этого водоворота неприятным, шаркающим ногами старикашкой с тяжёлым ворохом преступлений на плечах. Умер Всеволод, как и жил, с виду тихо и спокойно, только внутри его всё до последнего часа бурлило, становилось страшно, жутко, и тщетно старался он успокоить свою совесть, доказывая словно бы и себе, и Богу на небеси, что творил-де лихие дела не корысти ради, но только для блага Русской земли.

Как расценил Всевышний предсмертное раскаяние великого князя, не дано ведать нам, грешным и хýдым, а потому рассказ свой поведём мы о вещах попроще – о привычной каждому юдоли[2] земной.

Всеволод мыслил передать киевский стол своему старшему сыну, прославленному далеко за пределами Руси полководцу Владимиру Мономаху. Но не любили Всеволодова сына в Киеве, многие бояре боялись его твёрдой сильной руки, больше по душе был им княживший в окружённом болотами Турове[3] слабовольный, корыстолюбивый и лицемерный Святополк, сын старшего Всеволодова брата – Изяслава. На стороне Святополка был и Ярославов ряд[4] – лествица, был он старше Владимира и годами, и отец его раньше Владимирова отца занимал великий стол.

Мономах – умный, рассудительный – всё понял и, не желая котор[5] и кровопролития, уступил.

В день 24 апреля Святополк торжественно въехал в Киев через Золотые ворота.

Вскоре прибыли в стольный град послы от левобережных половцев[6]. Стояли в горнице перед Святополком – гордые, непреклонные, требовали мира и требовали дани за этот хрупкий, часто нарушаемый ими же самими мир. Вспоминали покойного князя Всеволода, как уговаривался он с также умершим уже ханом Осулуком, как дарил хану и его ближникам ткани, золото, меха, драгоценное оружие.

Святополк молчал. Кусал уста, косился на надменных, осознающих свою силу послов в мохнатых шапках и кожухах, сжимал в бессильном бешенстве кулаки, вспоминал свои сокровища, скопленные за годы новгородского княжения и обретённые уже здесь, на киевском столе, с досадой и ненавистью представлял себе, как текут ручьи прохладного серебра и слепящего взор злата в грубые мозолистые длани кочевников.

После прорвался к князю Иванко Козарин, подходили другие бояре, говорили негромко, вкрадчиво:

– Не плати. Собери дружину, пойди на поганых[7] ратью. Побьёшь их, добудешь славу, золото, возьмёшь большой полон[8]. Великие прибытки получишь.

Напрасно старый воевода Ян Вышатич советовал Святополку отступиться, принять предложение степняков, напрасно убеждал, что не восемь сотен туровцев, какие были у великого князя под рукой, но тысячи воинов нужны, чтоб одолеть силу половцев. Не хотел Святополк отдавать своё, не хотел уступать даже в малом, повелел он бросить послов в темницу и готовить рати. Наступали на Руси новые, тяжкие и жестокие времена.

Быстрым намётом неслись по приднепровским кручам резвые скакуны. Развевались на ветру гривы, свистел в ушах холодный ветер. Небо было ясным, чистым, зеленели травы на прибрежных лугах. Внизу клокотал вспученный, напоённый талыми водами мутный Днепр.

Весна в тот год случилась поздняя, ещё совсем недавно снежинки кружились в воздухе над могучей рекой, и хотя к маю на юге Руси уже, как правило, заканчивалось половодье, нынче всё Божьим промыслом задержалось, словно показывая людям, предупреждая их, что наступают лихие времена.

Это чувствовал, наверное, острее других князь Владимир Мономах. Вонзая бодни[9] в бока широкогрудого вороного, нёсся он из Чернигова в стольный Киев во главе небольшого отряда верной дружины.

Колыхалось на ветру небесно-голубое корзно[10], позвякивали кольца бармицы[11], прикреплённой к остроконечному шелому. Брони Мономах приказал воздеть ещё перед отъездом из Чернигова – опасался он внезапного нападения какого-нибудь половецкого ертаула[12]. Да и воистину, кроме поганых, хватало у князя на Руси недругов.

Владимир старался отвлечься, не думать о последних событиях, но нет-нет да и овладевал им тяжкий гнев. Возмущали, прямо-таки в ярость ввергали безрассудство и жадность новоиспечённого киевского владетеля. Неужели не понимал Святополк, сколь сильны сейчас половцы, сколь много воинов нужно, чтобы справиться с ними в бою?! На Руси же в последние годы царили неурожаи, бескормица, и сил ратных в Киеве и других южных городах для большой войны явно не хватало.

Сколько раз он, Владимир Мономах, одолевал этот ставший знакомым до мелочей путь между Черниговом и Киевом? Не перечесть. Вон за тем поворотом выступает из-за холма небольшая рыбачья деревушка, вон огромная разлапистая сосна на пригорке широко разбросала в стороны могучие стволы, вон тихая заводь на Днепре, испещрённая челнами. Скоро уже покажутся впереди на круче дубовые стены и стрельницы[13] Вышгорода[14], а там уже и до стольного недалече.

Щебетали птицы в дубравах, на полях синели васильки, желтели цветки одуванчиков, зеленели травы. Вроде всё как обычно, но менялась, чуял сорокалетний князь, жизнь, наступало время войн, потрясений, усобиц. Словно со смертью отца, Всеволода, последнего из сынов Великого Ярослава[15], что-то на Руси надломилось, словно порвалась некая тугая нить, доселе держащая города, сёла, земли в единстве. На душе царили печаль и тревога.

…Со Святополком Мономах встретился в загородном Выдубецком монастыре. Монастырь этот был сооружён на средства покойного Всеволода и считался его родовой обителью.

Они сидели друг против друга – широкоплечий, среднего роста, с короткой, аккуратно подстриженной рыжеватой бородкой князь Владимир и долговязый, огромного роста, смуглолицый, с длинной и узкой чёрной бородой Святополк, оба такие разные, в прошлом – то враги, то друзья, но сейчас связанные единой заботой – как остановить половецкое нашествие.

Святополк то и дело вскакивал со скамьи, ходил, размахивая руками, убеждал:

– Да какой с ними мир?! Сколько отдать придётся?! Вот соберёмся вместе, отгоним их, тогда и будем мир творить!

– У нас мало сил, – возражал ему твёрдым спокойным голосом Мономах. – Что твои восемьсот туровцев? Капля в море! Их, поганых, в десятки раз больше! Даже если вместе мы силы совокупим, и то немного нас будет! Пешцев[16] же ныне не собрать, не оторвать от рольи[17] так быстро! Разве что простых горожан в ополчение призвать, да много ль там люду! И всех же оборужить надобно добре!

– И что же?! По-твоему, нам откупаться от половцев сих?! Своё отдавать?! – не соглашался владетель Киева.

– Сперва послов из темницы выпусти! И предложи мир!

– Ну ладно, послов выпущу! А дальше?!

Следом за князьями спорили промеж собой киевские и черниговские бояре. Одни, такие как Иванко Захариич Козарин и Путята, советовали биться, другие, опытные, не раз встречавшиеся с половецкими ордами на полях сражений, поддерживали Владимира и советовали проявлять осторожность.

…Послов из поруба[18] выпустили, Святополк согласился принять их условия, но теперь сами половцы, оскорблённые и униженные владетелем Киева, не хотели мира. Уже бросилась лихая степная конница на правый берег Днепра, уже горело Поросье[19], уже в осаду был взят населённый служилыми торками и берендеями[20] Торческ.

В Киеве собрались пришедшие с левобережья Днепра дружины черниговская и переяславская. Последнюю привёл младший единокровный[21] брат Мономаха – двадцатитрёхлетний Ростислав.

Перед выступлением князья проследовали в Печерский монастырь, чтобы попросить благословения у игумена и поклониться мощам преподобного Феодосия Печерского, одного из основателей монастыря.

Ростислав, в отличие от старших братьев, к монахам не пошёл, а остановился со своей дружиной на берегу Днепра, под горой.

– Нечего мне тамо деять, у сих бездельников! – резко отмолвил он в ответ на предложение Владимира.

После Мономах не раз клял себя, что не убедил брата, не настоял на своём. О том, что произошло на днепровском берегу, узнал он позже.

К реке в час, когда разбила там стан переяславская дружина, пришёл с кувшином для воды монах Григорий. Он славился в Печерах своими пророчествами. Глядя на согбенную неуклюжую фигурку тщедушного монашка, который, подобрав долгие полы чёрной рясы и борясь с сильным течением, стал осторожно набирать в кувшин воду, ратники стали смеяться над ним.

Григорий долго молчал, но всё же не выдержал и ответил:

– Напрасно потешаетесь вы. Лучше б о Боге помыслили, помолились бы. Вам ить многим суждено будет от воды сей погибнуть вборзе[22], а вы сквернословите, языками злыми оскорбляете меня!

– Что каркаешь тут, ворон чёрный! – услышав слова монаха, пришёл в ярость молодой Ростислав. – А ну-ка, робяты, хватайте его! Связать и в воду бросить! Будет он тут ещё рот разевать!

Несчастного Григория связали пеньковыми верёвками и швырнули в Днепр. Тотчас тело его пошло ко дну, а многие из Ростиславовой дружины от души смеялись над незадачливым пророком.

Владимир, когда вскоре проведал о случившемся от одного из монастырских служек, ужаснулся содеянному. Он долго отчитывал Ростислава, в отчаянии хватаясь за голову.

– Что же ты сотворил?! Али хочешь, чтобы братия монастырская, иереи все, служители Божьи анафеме тебя подвергли?! Ступал бы, покаялся во грехе!

Упрямец Ростислав отрицательно качал головой.

– Не пойду! Нечего мне сих бездельников слухать! И ещё униженье от их терпеть!

Ничего не мог князь Владимир поделать с братом. Чуял он одно: ждут их всех несчастья и беды.

…Совокупив ратные силы, трое князей выступили из Киева и подошли к берегу правого притока Днепра – реки Стугны. Малая мелководная эта речка в ту весну внезапно забурлила, набухла, напоённая талыми водами, замутилась, затопила низкий левый берег около устья, и князья с воеводами, собрав совет, стали решать, переходить им реку или разбить лагерь и ждать врага здесь.

Мономах снова предлагал послать гонцов к половецким ханам, просить мира, снова доказывал, что мало у них сил для отражения степняков, и снова его не слушали, дерзко перебивали, упрекали в трусости. Щуря гневные серые глаза, смотрел Мономах на лица Святополковых бояр, видел безудержное удальство молодых туровцев и киевлян, презрительную усмешку Козарина, уже подсчитывающего, наверное, в уме барыши от продажи пленников для своей иудейской общины, замечал растерянность Святополка и глупую запальчивость тысяцкого[23] Путяты. Смотрел на выборных в совет от веча ополченцев, людей простых, мало смыслящих в ратных делах, слушал, стараясь держаться спокойно, их неуместные крики.

В конце концов некий Милонег, черниговский ратник-ополченец, сердито махнул рукой и выпалил:

– Довольно! Наслушались вас, князей да бояр! Неча тут стояти! Ступаем на ту сторону реки!

Слов этих будто только и ждали. Тотчас, презрев Владимировы советы, наперебой заговорили, теряя терпение, бояре, воеводы, тысяцкие:

– Верно! Ступаем! Не ждут нас тамо поганые!

…Дальше произошло всё пугающе быстро и трагично, как почти всегда случается после наспех принятых, неверных, необдуманных решений. Утром 26 мая, когда перешли русы Стугну и встали между валами возле Триполья[24], налетела на них яростная лавина половецких всадников. Сначала они обрушили на русов тучи стрел, а затем всей массой навалились и смяли немногочисленную дружину Святополка, стоявшую на правом крыле. После, истребив почти всех русских стрельцов, метнулись лихие половецкие всадники на черниговцев и переяславцев. Мономах и его люди долго упрямо отбивались от наседавших врагов, орудуя мечами и саблями, но в конце концов, когда ударили половцы справа, не выдержали натиска, обратились вспять и бросились назад, в мутные, бешено клокочущие воды Стугны.

За ночь река ещё сильней набухла, да вдобавок пошёл сильный дождь, бешено свистел в ушах злой ветер.

Владимир видел впереди себя алое корзно Ростислава, ехал за ним следом, как вдруг яростный бурный поток сбил брата с коня. Корзно исчезло в волнах.

– Ростя, брат! – Владимир с отчаянием, выпрыгнув из седла, бросился ему на выручку. Тяжёлые франкские доспехи, в которых Ростислав щеголял накануне, тянули юношу ко дну.

«Наказанье, кара Божья!» – стучало в голове Мономаха.

Его самого едва не унесло бешеным течением, вокруг крутились воронки, засасывая людей и коней в водовороты. На выручку подоспели верные Бусыга с Годином. Дружинники подхватили своего князя и вытащили его, уже теряющего силы, на спасительный левый берег. Половцы не рискнули переходить вброд разлившуюся Стугну и только пускали им вслед свои длинные смертоносные стрелы.

– Что с Ростиславом?! Где он?! – вопрошал Мономах.

Годин, перекрестившись, сухо обронил в ответ:

– Утоп брат твой! Поглотила его пучина!

Не выдержав, князь Владимир горько разрыдался. Жаль, безмерно жаль было ему глупого несмышленого мальчишку. А перед глазами стоял берег Днепра и расколотый кувшин Григория, и в голове по-прежнему сидела страшная мысль: «Кара Божья!»

С остатками своей дружины Мономах укрылся в Чернигове.

…Тело Ростислава только три дня спустя выловили из воды и торжественно положили во гроб в соборе Софии, рядом с отцом и дедом.

Дольше всех держались на берегу Стугны ополченцы. Ощетинившись, как ёж иглами, длинными копьями, изнемогая, отбивали они половецкие атаки как могли и как умели, и все до единого человека либо пали, либо угодили в неволю. Много людей недосчитались и княжеские дружины. Так, Святополк, в злобной ярости кусая дрожащие от страха и стыда губы, добрался до Киева всего с двумя людьми. Да, с горя и печали начиналось его великое княжение. И ещё не знал, не представлял себе князь, какие трудности и беды ожидают его в следующие годы.

Половцы же тем временем жгли киевские волости, грабили, убивали, и не было русским людям – купцам, ремественникам, крестьянам – в бешеном смертоносном вихре никакого спасения и никакой пощады.

Но, видно, сильно разгневался на русичей христианский Бог. Едва отхлынули поганые орды назад в степь, как новая беда пришла на порог: на берегах Донца, в станах ханов появился старый враг Всеволодова рода, двухродный[25] брат Мономаха – князь Олег. Снова звучали слова посулов, сыпались монеты, давались клятвы. Тревога и волнение царили на беспокойном лихом пограничье.

В разгар ясного воскресного дня, когда на площадях и улицах Чернигова кипела бойкая торговля и народ со всех концов города и окрестных сёл сбегался посмотреть, какие диковинные товары привезли на сей раз с собой русские и иноземные купцы, посреди шумной галдящей толпы объявился некий рослый плечистый человек, худой и одетый в грязные лохмотья. Борода его, густая и нечёсаная, доходила едва не до пояса, а левый глаз заплыл от вздувшегося кровавого рубца – видно, следа от нагайки. Мало кто признал в страдальце считавшегося убитым кузнеца-ополченца Милонега. Тот же, кто узнавал, шарахался в сторону и испуганно крестился, шепча жаркие слова молитвы.

Милонег ловко вскарабкался на деревянный помост посреди торговой площади и, набрав в рот побольше воздуха, что есть мочи заорал:

– Слухайте меня, люди добрые! Слухайте, христиане, что скажу вам я, Милонег, сын Вояты из Лукомля![26] Довелось мне хлебнуть лиха, пережить мытарства у поганых в полоне! Вот они, раны мои, глядите! – Он разорвал на груди рубаху, и люди увидели на его теле кровавые рубцы и ссадины.

– Ради чего страдал я?! Князья-вороги вывели нас в чисто поле на Стугне, бросили на погибель под сабли половецкие! Сами ж, яко зайцы, разбежались по своим теремам! Всех нас изрубили половцы-сыроядцы, я ж в полон угодил, чудом выжил, а после убёг! Долго скитался по земле родимой, везде видел, сколь нашему брату худо живётся! Чего тамо поганые, коли сами князья смуту меж собою чинят! А нам костьми ложиться за них?! Нет, браты! Давай, бей княжьих холуёв! Айда к терему княжому!

По площади пронёсся глухой робкий ропот. Кто-то из толпы визгливо выкрикнул: «Долой Мономаха!» И тотчас же народ всколыхнулся и дружными яростными криками стал поддерживать Милонега:

– Долой Мономаха! Ольга хощем[27] князем! Бей бояр-кровопивцев!

Разъярённая толпа хлынула к княжескому терему. Дружинники впопыхах выскакивали из гридниц и, вооружаясь длинными копьями, в несколько рядов выстраивали заслон.

В долгом травчатом опашне[28] зелёного цвета с широкими рукавами, опоясанный мечом, невысокий, но плотно сбитый и широкий в плечах, на крыльце хором появился князь Владимир Мономах. Сощурив по привычке серые внимательные глаза, он пристально всмотрелся в беснующуюся толпу, словно пытаясь выискать в ней главных смутьянов, зачинщиков столь внезапно вспыхнувшей встани[29].

– С чем пришли, други? Чем недовольны? – негромко, но твёрдо и уверенно, без малейшей тени сомнения в своей правоте, спросил он.

– Пришли путь те с Чернигова указать! – послышался в ответ такой же твёрдый, заглушивший злобные крики толпы голос.

Владимир тотчас узнал Милонега.

«А ведь сказывали люди, будто пал Милонег на Стугне в сече», – с немалым удивлением подумал князь.

– Чем я вам плох? – спросил он, умело скрывая волнение. – Али заместо того, чтоб супротив поганых биться, умыслил ты, Милонег, смуту в городе зачать?

– Хватит, навоевались под твоим началом. Помним, как бросил ты людей посадских[30] на погибель под сабли половецкие! – вскричал Милонег.

– Так что ж, Ольга захотели во князи?! Что ворогу Русь продал?! – разгневался Владимир. – Не ты ли, Милонег, первым ослушался совета моего реку не переходить, не из-за тебя ли биты были полки и дружины наши на Стугне?!

– Супостат! Душегубец! Супротив ряда Ярославлева на столе в Чернигове сидишь! – не слушая его слов, неистовствовала толпа.

– Со Стугны я не бежал! Не хотел я сей битвы, отговаривал князя Святополка! Вот вам истинный крест! – Владимир горячо перекрестился и поцеловал нательный серебряный крестик.

– Сказывай сказки! – заорал Милонег. – Ну-ка, бей их, робяты!

Толпа грозно надвинулась на стоявших вокруг тына дружинников. Владимир, понимая, что шумом и спорами дело не кончится, подозвал мечника Бусыгу и гневно отрезал:

– Гнать их! Крикунов же, зачинщиков смуты сей, хватать и вешать без жалости!

– Не круто ли? – осторожно спросил помрачневший Бусыга.

– Не время нынче для уговоров! – сдвинув брови, перебил его князь. – Неровен час, Ольг нагрянет, поганых под город приведёт, а у нас тут… – Он не договорил и досадливо махнул рукой.

Дружинники, выставив впереди себя острые копья, сдерживали натиск смердов и посадских людей, по большей части безоружных, хотя кое-кто и захватил с собой топор или дреколье. Когда же пыл толпы при виде булатных кольчуг и смертоносных копий заметно поугас, воины оттеснили её за ворота детинца[31]. Через четверть часа вся площадь перед княжеским дворцом была пуста. Устрашённые люди разбежались и попрятались по домам, и только Милонег, окружив себя горсткой ярых приверженцев, готовых лезть хоть в огонь, отчаянно бился у ворот с наступающими дружинниками. Размахивая огромной дубиной, он с ожесточением ударял ею по булатным шеломам и кольчужным оплечьям. Недюжинная сила помогла ему, растолкав гридней, рвануться к крыльцу, где стоял Владимир.

– Получи, ворог! – Задыхаясь от злости, Милонег замахнулся на князя. Ударить бывший ополченец не успел, кто-то из гридней[32] изловчился и выбил-таки дубину из его могучих дланей[33]. От резкого толчка Милонег не удержался на ногах, упал и скатился вниз по деревянным ступеням.

Подоспевшие воины связали его крепкими ремнями. Милонег злобно хрипел, тщетно стараясь порвать ремни.

– Повесить сего лиходея! – коротко повелел князь Владимир.

Круто повернувшись, он быстрым шагом сошёл с крыльца во двор.

– Кровопивец! Думашь, победил нас?! Нет! Народ тебе ещё отмстит за меня! И за иных такожде![34] – тяжело дыша, с яростью выпалил прямо в лицо князю Милонег.

Владимир внезапно вскипел. Ухватив смутьяна за грудки, он притянул его к себе и в гневе процедил:

– А ты, мразь, с народом себя не равняй! Ты кровь людскую зазря пролить измыслил! И тогда, на Стугне, и сейчас! Ишь, возомнил, будто о людях радеешь, а сам… Тьфу! Глядеть на тебя тошно! Дурак ты, Милонег, дураком был, таковым и умрёшь! Не понять тебе, видать, что супротив земли родной идёшь, хоть и речёшь иное. Смутьян ты, коромольник, и всякий, кто тебе подобен – Руси ворог пуще поганого любого! Тако и ведай! Хотя б пред смертью своею един раз подумал, что створил! Тож! Защитник народный! Крикун пустоголовый! Падаль!

Милонег затравленно, как пойманный волк, вращал налитыми кровью глазами и ничего не отвечал. Двое дружинников, подхватив его под руки, повели вешать. Владимир отрешённо глянул ему вслед и побрёл прочь.

«И за что меня в Чернигове столь не любят? – размышлял он. – Что худого сделал я людям? Только того, что князь еси? Но вот ведь в Переяславле, в Ростове, в Смоленске совсем иначе было. Там люд чтит меня и поныне и иного князя иметь не хощет. А черниговцы? Сколько я им добра створил: и стены новые возвёл, и рубежи крепил, и поганых не раз отгонял, и не драл по семь шкур, как Святополк с туровцев. Что поделать: помнят черниговцы князя Святослава покойного, Ольгова родителя. Весь город прямь молился на него, особо после победы над половцами под Сновском[35]. Потому и Ольга забыть не могут, и меня пришлым считают, чужим. И ещё ведают люди, что Ольг с погаными в соузе, потому и мыслят иные: коли станет он князем в Чернигове, так и набегов не будет боле. До чего глупы бывают люди?! Ужель не разумеют, что набегами да разбоем половцы и живут, и кто бы на столе ни сидел, всё едино они придут, сожгут, уведут в полон, убьют? Может, и ведают се иные, но как утопающий за соломинку хватается, тако и они в Ольга веруют».

За городом горела багрянцем вечерняя заря. Князю вдруг подумалось: заря эта – предвестница грядущих событий, радостных и печальных. Много дел ожидает его впереди. Но не будь он Владимиром Мономахом, если не сможет соединить все силы Русской земли, собрать всю её энергию и волю, чтобы на поле брани уничтожить разбойничью вражью орду.

Раньше Владимир как-то не думал, что значит для него и для всей Руси борьба с половцами – этим беспощадным коварным врагом. Учёные монахи, удалившиеся от мира в мрачные кельи, пишут: половцы – батоги Божьи, посланные на людей для их исправления и укрепления в вере. Исправления и укрепления! Монахи и сами, наверное, не уразумели, сколь верно они написали. Да и он, Владимир, доселе не задумывался над сими словами, просто ходил в походы, бился, побеждал, добывал и для себя, и для земли своей ратную славу. Лишь теперь открылось ему – победы над погаными способны сплотить Русь, возродить её былое единство. Ведь в битве все вместе, все плечом к плечу: купец и ремественник, боярин и холоп. Где же есть единение ратное, там и единение державное. Вот покойный отец, князь Всеволод, не осознавал важность больших походов на половцев – всегда казались ему стычки с погаными чем-то не столь уж и важным, просто отмахивался он от них, как от назойливой противной мухи.

«Эх, отче, отче! – с горечью подумал Владимир. – А ведь хотел ты земле блага. Не уразумел токмо[36], что, руша клятвы, расходуя силы на пустое, на которы с родичами, на козни и заговоры, нельзя стать великим, нельзя худым путём вершить добро».

Владимир словно почувствовал сейчас, понял со всей отчётливостью, какое тяжкое бремя валится ему на плечи. Он должен, обязан возглавить борьбу с половцами, никому другому ныне это не под силу. Святополк – думает о себе, но не о Руси, Олег – и вовсе с погаными дружбу водит, Давид Святославич – слишком слаб и осторожен, неведомо на чьей стороне будет, Всеслав – тот и от степи далече, и за свой токмо Полоцк[37] держится.

…Ох и трудна задача! Невесть сколько сил и сколько лет отнимет она! Но, что бы там ни было, должен он, князь Владимир Мономах, свершить задуманное, должен объединить Русь для борьбы с половцами, пресечь крамолы[38], убедить князей в важности соузов, пусть сперва токмо ратных. Тогда добудет он славу – и себе, и земле своей, и своему времени.

В эти мгновения окончательно понял Владимир: вот он, способ искоренения крамол, который столь тщетно отыскивал без малого пятнадцать лет его покойный отец.

В горнице киевского дворца в изразцовой печи полыхал огонь. Неровные переливчатые отблески выхватывали из темноты часть стены с майоликовыми[39] щитами и скрещёнными мечом и секирой. На столе горела толстая пудовая свеча. Мрачный Святополк, понурив голову, в тяжком раздумье опустил взор долу. Напротив него – две маленькие девочки-дочки, Сбыслава и Предслава, отроковицы одиннадцати и шести лет, обе с заплаканными глазами, тихие. Здесь же на скамьях в чёрных траурных одеждах сидели ближние бояре.

К свалившимся на голову новоиспечённого киевского князя бедам на прошлой седмице добавилась ещё одна: умерла жена, Лута, дочь чешского князя Спитигнева[40]. Немолода была, превосходила своего супруга летами, в последнее время сильно хворала, но всё же смерть подкралась к ней как-то вдруг, внезапно. Вот вроде ещё недавно сидела Лута рядом с ними за столом, радовалась мужним успехам, а ныне…

Одно-единственное утешение находил Святополк, когда по долгим теремным переходам пробирался на самое верхнее жило[41] дворца. Там обитала его наложница – чудинка[42], мать двоих княжеских сынов – Мстиславца и Ярославца. Детьми она не занималась, переложив все хлопоты о них на плечи кормилиц. Даже сказала единожды Святополку о только-только родившемся Ярославце:

«Робёнок сей – токмо твой. Мне он не нужен. Хочешь – оставь себе, хочешь – скорми собакам».

Красивая баба чудинка, и прикипел к ней Святополк. Не то чтобы влюбился по уши, но вот словно приворожила его к себе белокурая бестия, умела и приголубить когда, и отдаться со всей своей страстью, а в постели вытворяла такое, о чём ранее Святополк и слыхом не слыхивал.

Правда, что касалось Мстиславца, то закрадывались у Святополка сомнения, его ли то сын. Ведь до встречи с ним, верно, не с одним отроком или сынком боярским предавалась в Новгороде сия чудинка блуду. Да и после, как знать.

Мстиславца отправил Святополк наместником в Берестье[43], тогда как Ярославец сидел сейчас рядом с отцом, посверкивая живыми внимательными глазами на сестёр.

Норов у обоих чудинкиных сынов какой-то дикий, необузданный. То промеж собой подерутся, то учинят драку с боярскими отпрысками. Ярославец давеча сбил во дворе камнем голубя, а после с остервенением топтал его ногами, сапожки тимовые[44] все перемазав птичьей кровью и перьями. Не понимал Святополк, откуда у сына такая жестокость.

Дядька-угорец[45] называл Ярославца – Бесен. Мол, бешеный нрав у княжича. Девять годов сыну. Пора бы и о невесте думать. Вёл Святополк переговоры с угорским королём Ласло, благо была у короля маленькая дочь Аранка.

Нынче чудинка оделась скромно, в платье чёрной тафты, и сама хлопотала на поварне у печи, не доверяя служанкам готовить поминальный пирог. К столу, однако, не подошла, видно, понимала, что лишняя здесь.

Ярославец неспешно, с аппетитом уплетал рыбную кулебяку, хлебал наваристые щи. Святополк ел нехотя, девочки же почти не притрагивались к пище.

Уже когда сели за стол, явилась вся в чёрном мать Святополка, княгиня Гертруда. Редкой гостьей была она в доме у сына, с покойной Лутой они друг дружку едва переносили, но такое событие семидесятилетняя вдова пропустить, конечно, не смогла.

Святополк угрюмо оглянул сидевших на скамьях ближних бояр в тёмных одеждах, дочерей, сына, мать и тяжко вздохнул.

«Ну и семейка у меня! Чёрт-те что! Один ентот Бесен чего стоит! В мать мою – вот в кого, верно, выдался! Эх, относить бы траур да заполучить в жёны какую-нибудь высокородную королевну или царевну. Рожала бы детей».

Кашлянув в кулак, медленно поднялся со скамьи высокий, полный, с широкой окладистой бородой тысяцкий Путята Вышатич.

– Княже великий! Все мы скорбим о кончине благоверной княгини Луты, – начал он осторожно. – Разумеем, тяжко оно. Одно сказать мыслю: какие бы горести ни одолевали нас, но жить тебе, княже великий, дальше и володеть нами. Веруем: пройдёт, схлынет година тяжкая. Нынче, однако, обложили нас со всех сторон половцы поганые. Уж и не ведаем, как от них отбиться. Дак вот: посидели мы, бояре стольнокиевские, да подумали, как землю Русскую от разора оберечь. И порешили… – Он на мгновение умолк, словно собираясь с силами, и продолжил: – У хана главного приднепровских половцев, Тугоркана, аль Тогорты, тако его греки кличут, дочь есть младая. Вот бы…

– Да ты чего, боярин?! – Святополк вскочил со стольца. – Чтоб я, князь владетельный, Премудрого Ярослава внук, на поганинке…

– Охолонь, княже! – довольно резко перебил Святополка старший брат Путяты, старый, седой как лунь, Ян. – Не послухал ты нас, погубил ратников на Стугне, дак топерича[46] неча тут кочевряжиться! Мир с погаными творить надобно!

Опытный воевода, Ян Вышатич пользовался среди киевских «набольших людей» непререкаемым авторитетом и даже князю мог в глаза сказать всё, что думает. И Святополк, лицо которого аж перекосилось от злобы, сдержался, стиснув кулаки.

Поднялся смуглолицый Иванко Захариич Козарин, служивый иудей, ныне один из главных киевских воевод. Старый приятель Святополка, он сказал мягко, лукаво подмигнув князю чёрным глазом:

– Женитьба твоя, великий княже, мера вынужденная, чтоб Тогорту утишить. А потом, после, минует лето-другое, оно и видно будет, как нам поступить.

Намёк лукавого иудея Святополк отлично понял. Ещё даже ни разу не видав дочь хана, он уже возненавидел её.

– Дочь ханская и крещение святое примет. Получит имя христианское. Как иначе? – веско добавил высокий и худой Переяславский епископ Ефрем, после смерти митрополита Иоанна бывший Местоблюстителем престола.

Один за другим вставали бояре, говорили о важности перемирия с половцами, и Святополк, уже согласный с ними, лишь обречённо вздыхал.

– Будь по-вашему, – наконец вымолвил он тихо и добавил уже громче: – Послами и сватами к половцам поедут Иванко и Коницар. Я же… слёзы мои ещё по почившей княгине не высохли. Оставьте меня.

Князь решительно встал со скамьи. Один за другим бояре отвешивали ему поклоны и скрывались в переходе. Проводив взором последнего, Святополк устало плюхнулся обратно на скамью.

– Тамо видно будет, – пробормотал он, через силу улыбнувшись сыну.

Мать, Гертруда, неожиданно взвилась:

– А что, сыне, лучше с сей чудинкой чумазой, с девкой блудной жить тебе и байстрюков[47] плодить?! – крикнула она.

Дочь польского князя Мешко Второго[48], отличалась Гертруда буйным нравом. Бесена и брата его знать не хотела, зато в обеих внучках души не чаяла.

– Довольно, мать! – огрызнулся Святополк. – Сказал уже: тамо видно будет.

– Гони прочь блудницу! Стыд-позор! Владетельный князь, и живёшь бог весть с кем! – продолжала гневаться, раздувая ноздри своего острого носа, Гертруда.

– Не твоего ума дело, с кем я тамо живу! – Святополк зло скрипнул зубами. – Сама не ангел! Не в том забота наша нынешняя. С погаными умириться надобно.

Он обвёл взором притихших дочерей, сына и снова тяжело вздохнул.

Шуршали под копытами скакунов высокие сухие травы. Скрипели возы, лязгало железо. Святополк во главе отряда дружины медленно ехал вдоль берега Днепра. Позади осталось устье злосчастной Стугны и валы Триполья над нею, по пути чередой шли пустые, спалённые половецкими ордами сёла, пахло гарью. Над пепелищами зловеще кружили хищные птицы. Святополк стискивал в злобе зубы, терпел. Ехали молча, держались насторожённо, опасаясь нежданного нападения. Но вокруг было тихо. На сей раз, видимо, Тогорта и его приближённые действительно решили уладить дело с киевским владетелем миром.

Наконец вдали запестрели шатры и юрты. Святополк велел своим воинам остановиться и разбить стан на круче над Днепром. Поскакали в обе стороны гонцы.

И вот он уже сидит в огромном шатре напротив хана и бросает на него короткие взгляды исподлобья. Тогорта, светловолосый и голубоглазый «белый куман», худощавый, свирепого вида, с выдвинутой вперёд нижней челюстью и рассечённой надвое губой, медленно, небольшими глотками пил из оправленной в золото чаши кумыс. Хану было шестьдесят пять лет, уже многие годы возглавлял он приднепровские кочевья половцев. По правую руку от него сидел его старший сын, такой же худой, с резко выступающим кадыком на тонкой шее. По другую сторону от Тогорты удобно устроился на кошмах, скрестив под себя ноги, молодой половец с правильными чертами лица, смуглолицый и большеглазый. Единственное, что портило его лицо – это несколько гнойных язв и струпьев на щеках.

«Боняк! Шелудивый Боняк! Первый соратник Тогорты! Глава племени Бурчевичей – Волков!» – понял Святополк, через силу любезно улыбаясь.

Вместе с ним улыбались Иванко Хазарин, Коницар, Путята и другие ближние люди князя. В свою очередь, расплывались в улыбках солтаны, беки, беи[49], окружавшие Тогорту и Боняка.

Раньше половецкие орды часто враждовали друг с другом, у них не было постоянных мест кочевания, они без конца перемещались по огромным пространствам причерноморских степей, лишь на время разбивая в удобных местах свои становища. Но в последние времена всё изменилось, земли были поделены между отдельными ордами и племенами, появились постоянные зимовища, возникали в степи города. Мелкие орды объединялись между собой, сплачивались вокруг наиболее сильных ханов, на смену стычкам с русскими дружинами на пограничье пришли крупные разбойничьи набеги. Половцы становились всё более опасным врагом для Южной Руси. Это начинал понимать и Святополк, доселе полагавший, что имеет дело с толпой слабо организованных дикарей. Но всё же нынешние переговоры представлялись делом крайне унизительным для него, русского князя.

Ханам преподносились дорогие подарки, оружие, узорочье, изделия из серебра и золота. Тогорта и его соратники удовлетворённо кивали головами, один Боняк своим видом показывал равнодушие ко всему, что происходило вокруг. Святополку казалось, что этот молодой хан не сводит с него своих недобрых чёрных глаз, в которых словно вспыхивают временами молнии жгучей ненависти.

– Ты хорошо сделал, каназ, что заключил с нами мир, – говорил Тогорта, отхлёбывая кумыс и лукаво посмеиваясь.

Был роскошный пир, лилось вино, подавались обильные яства. Молодые половчанки, тонкостанные, красивые, с неизменными заискивающими улыбками на лицах, подавали кушанья. Иванко Захариич, хорошо знавший половецкую речь, взялся толмачить и бойко переводил слова хана плохо понимающему молвь степняков Святополку.

– Сейчас ты увидишь свою невесту, каназ! – объявил наконец Тогорта. – И знай: моя дочь – не просто красавица! Она побывала в бою, владеет саблей и стреляет из лука лучше любого батыра!

«Верно, и наших ратников там, на Стугне, разила, тварь, – со злобой подумал Святополк, проникаясь к этой совсем незнакомой ему девушке ещё большей ненавистью. – Ничего, ничего, князь! – попытался в мыслях он ободрить сам себя. – Всё это пройдёт! Даст Бог, будет у тебя и княгиня достойная, и чада. В сорок три года ничего ещё не потеряно».

Приложив руку к сердцу, он по-прежнему улыбался через силу и говорил, что обязуется дружить с ханом и его ближними людьми.

– Хочу иметь дружбу со столь доблестным воином, как ты, о хан! Вместе мы сокрушим всех наших врагов. И с тобой, отважный Боняк, я тоже буду пребывать в мире и союзе.

Тогорта и его сын в ответ сыпали слова с заверениями мира, Боняк же молчал, поджимая губы.

«А этот ворог более страшный и опасный, чем все остальные», – успел подумать Святополк, прежде чем Тогорта громко хлопнул в ладоши.

В шатёр вступила, закрывая лицо широким рукавом цветастого платья, молодая девушка. Вначале она немного оробела, но затем опустила руку.

– Айгюн! Любимая дочь! – принялся хвастаться Тогорта. – Её имя означает «Лунный день». Посмотри, каназ, как она красива!

Дочь Тогорты была довольно хороша собой, но назвать её красавицей можно было едва ли. У Айгюн были круглые щёки и широкий вздёрнутый нос. Глаза и волосы у девушки были светлые, вообще она сильно походила на отца.

«Подсунул худой товар, гад!» – Святополк снова через силу улыбался, прикладывал руку к сердцу, говорил о дружбе и союзе.

После долгих пиров русы отправились в обратный путь. Айгюн отказалась ехать в возке и взобралась на коня. Вместо дорогих платьев стан её облегла дощатая бронь, вместо убруса на голове красовался воинский шелом.

– На рать, что ли, собралась? – спросил через Захариича Святополк, подозрительно оглядев боевой наряд невесты.

– Я не доверяю тебе, каназ Свиатоплуг! Ты – враг моего отца! Сердце говорит мне, что твои слова о дружбе полны лжи и обмана! – нехотя перевёл слова девушки Иванко Козарин.

За весь дальнейший путь до Киева князь не обмолвился с невестой ни единым словом. В стольном же ханскую дочь сразу обступили попы и монахини и стали готовить её к скорому таинству крещения.

Святополк после короткого молебствия в соборе Софии поспешил на верхнее жило своего терема. Утопая в жарких объятиях любимой наложницы, он жаловался:

– Бог на меня прогневался, милая! Послал мне испытание тяжкое! Ненавижу, ненавижу сию поганинку! Изведу её, дрянь!

Чудинка ласково проводила ладонью по начинающим седеть волосам князя, огладила его долгую узкую бороду, грудным нежным голоском проворковала:

– То ничего, княже! Я ить у тя есь!

В объятиях красивой наложницы отходил Святополк от ненависти и злобы. Хотелось ему запереть дочь Тогорты где-нибудь в покое (а ещё лучше в келье монастырской) и жить вот с этой женщиной, такой податливой, близкой, готовой простить ему всякое прегрешение. Но, увы, так пока не выходило.

Дочь Тогорты получила при крещении имя Елена. В первую же брачную ночь супруги, вместо того чтоб совокупиться, подрались. Святополк долго старался скрывать у себя на щеке царапины, оставленные острыми женскими ноготками. Верный слуга по утрам смазывал ему лицо густым слоем целебной мази.

…Возвращались после удачных переговоров в свои кочевья и половцы. Ехали, облачённые в калантыри[50] и юшманы[51], чутко прислушиваясь к каждому шороху в степи. Боняк, долго молчавший, подъехал наконец к Тогорте и недовольно проговорил:

– Зачем, хан, отдал ты свою дочь этому урусу? Разве ты не видишь, что он – наш враг, что он просто хочет выиграть время, зализать раны, а потом… Он погубит нашу красавицу Айгюн!

– Ты молод, Боняк, и многого не понимаешь, – кривя изуродованные уста, возразил ему Тогорта. – Да, каназ Свиатоплуг – наш враг, и перемирие с ним – дело нескольких месяцев. Ну, может, двух или трёх лет. Но главный враг кипчаков[52] – не он. Каназ Мономах – вот кто самый опасный из урусов! Выдав Айгюн за Свиатоплуга, я лишил нашего главного врага важного союзника. Теперь я пошлю людей в донские кочевья и подниму в поход на Чернигов солтана Арсланапу и других кипчаков. И мы выбьем Мономаха из этого города и уничтожим его! И посадим на черниговский стол каназа Олега! Он давний наш друг!

– Чтобы разделаться с Мономахом, ты пожертвовал своей дочерью, хан! – зло выпалил Боняк. – Почему не отдал ты её мне?! Ведь мы любили друг друга!

Теперь уже вспыхнул Тогорта.

– Забудь все эти детские игры, Боняк! Что там была у вас за любовь?! Брось! Или тебе мало своих жён! Вон какая у тебя красавица Сарыкиз, моя двоюродная племянница! У неё волосы цвета солнца и глаза цвета неба! Не один кипчак засматривается на неё! И не один урус завидует тебе, хан!

Боняк нехотя прикусил уста.

– Скоро мы пойдём в новый поход на урусов. Пойдёшь со мной? – спросил Тогорта, положив руку в кольчужной рукавице на плечо Боняка.

Молодой хан решительно сбросил её со своего плеча.

– Не пойду! – коротко прохрипел он, круто поворачивая своего мохноногого коня в сторону.

Вечером, когда половцы остановились на отдых, орды Боняка покинули стан Тогорты и ушли за Днепр, в сторону реки Самары.

Над степью плыли иссиня-чёрные грозовые тучи, гремел гром, сверкали яркие вспышки молний. Тяжёлые капли дождя падали на сухую, истоптанную лошадьми траву и звонко барабанили по шлемам Олеговых воинов. Ратники хмуро взирали вдаль; где-то там, за холмами и могучими полноводными реками, простирается родная Русская земля, которую многие из них не видели долгие годы. И всё это время окружали их ожесточённые узкоглазые кочевники, жаждущие одного – грабежей, полона, золота.

Князь Олег поднял голову, подставил под дождь бронзовое от загара лицо, снял шелом с кожаным подшлемником и огладил рукой волнистые пепельного цвета волосы.

– Дождь. Первый за всё лето, – хрипло вымолвил он. – Хоть землю освежит.

Молодой хан Сугра, оскалив зубы, указал грязным перстом на небо.

– Ты видишь, каназ, как ветер гонит тучи на землю урусов. Так и мы, кипчаки, пойдём на них, и ты вернёшь себе то, что отняли у тебя твои братья.

Олег равнодушно взглянул на хана. Сколько можно обещать?! Степнякам не надо ничего, кроме военной добычи, кроме невольников, которых затем гонят на продажу на рынки Каффы[53], Сурожа[54], Херсонеса[55], – этим они живут. На него, бедного изгнанника, им наплевать. Пусть себе княжит в Тмутаракани[56], чеканит свои златники и сребреники с надписью: «Господи, помоги Михаилу![57]», строит в Шарукане, главной ставке восточных половцев, деревянный русский терем – какое степнякам до него дело? Нужны деньги, дорогие ткани, изузоренное чеканкой оружие? Нет, этого мало, ханы лишь качают головами и не хотят идти на Чернигов, боятся стремительных ударов конных дружин Мономаха. Луч надежды для Олега забрезжил, лишь когда пришла весть из Киева, что стрый[58] Всеволод тяжело болен и, по всему видно, скоро умрёт. Ханы Шарукан и Тогорта поклялись помочь. А сейчас ещё и этот Сугра, близкий родич Шарукана и, как говорят многие, наследник власти этого старого хана, кочующий со своими ордами на донских берегах, тоже клянётся. Только разве можно верить половецким клятвам!

Олег пребывал в тяжком раздумье.

Вроде всё было у него – и воля, и смелость, и умение ратное, и любила его с молодости дружина, но отчаянно не везло ему в жизни, всюду терпел он неудачи. Не мог, пожалуй, Олег постичь одного для свершения великих дел должна быть у человека великая цель, и вот её-то, этой цели, никогда у него не было – лишь гордость, уязвлённое самолюбие, жажда мести вели его по жизни, и ради мести способен он был поступиться чем угодно. Поэтому, наверное, многие воины, некогда любившие своего князя и готовые в любой миг постоять за него, теперь, как песнетворец Боян, покидали Олега и уходили на Русь, на прощание бросая злые и обидные, как пощёчина, слова:

– Да рази ж ты князь русский?! Половчин ты поганый, ибо супротив земли родной котору измышляешь.

Олега пугали такие прямые, дерзкие, но во многом справедливые речи, он пытался объяснить и воинам, и самому себе (а себе-то прежде всего), что иного пути нет, но на него смотрели с презрением и укором и, вставая, говорили:

– Этак не годится, княже. Прощай.

Что же остаётся ему? Бросить всё и бежать на Русь, ведь он так сильно скучает по ней, по родным местам, по Чернигову, с детства близким его улочкам, площадям, соборам? Ведь он знает и помнит там каждый дом, каждый камень, каждое дерево!

Но вот всплывает в его памяти сначала ссылка на Родос[59], а затем словно выныривают из призрачного тумана лица Всеволода, Святополка, Мономаха – злейших врагов, отнявших у него отцовские земли, и жажда мести и власти подавляет иные чувства и мысли, поглощает всё существо и влечёт, влечёт неостановимо из облитой солнцем Тмутаракани в бескрайние просторы половецких степей.

Да и что Тмутаракань?! Злата, сребра, чтоб чеканить монеты, покуда хватает, а вот земли мало, больших урожаев не соберёшь. Мог бы Олег процветать, мог бы иметь огромные доходы от торговых пошлин, мог бы платить дружинникам звонкие арабские дирхемы[60] и ромейские[61] номисмы-скифагусы[62] с ликами базилевсов[63], да где взять их – поток торговцев с товарами иссяк, как пересохшая речка. Не до торговли стало людям на Чёрном море: под Константинополем[64] рыщут турки и печенеги[65], на Дону половцы, «любезные соузнички», так и ждут, как поедет из Тмутаракани какой купец с товаром – тотчас, стойно волки алчные, кинутся и отберут всё его добро. Поневоле станешь глядеть на Черниговский край – земля жирная, чернозём, пашни сколько угодно, реки полноводны, богаты рыбой, леса с бортями[66] и пушным зверем. Доходы там – не сравнить с тмутараканскими.

Князь с трудом оторвался от невесёлых размышлений.

Засеребрился впереди Донец, на берегу его открылись взору хорошо знакомые земляные укрепления Шаруканя. Олег поторопил своих людей. После долгого утомительного пути ему хотелось, наконец, вернуться в свой свежесрубленный терем… Хотя разве можно считать своей собью[67] то, что столь далеко от Руси, её сёл и городов, от милого сердцу Чернигова?! Что он, князь Олег, имеет здесь, что ему дорого? Да, у него жена-красавица, ромейская аристократка Феофания Музалон, дети, холопы, кони, но более ничего и нет: ни власти, ни уважения, ни славы, ни родины!

Челядинцы кланялись князю в пояс и смотрели исподлобья испуганно и заискивающе.

Навстречу Олегу, громкими возгласами приветствуя отца, выбежали трое маленьких сыновей в долгих белых рубашонках: Всеволод, Игорь и Глеб, очень похожие на свою мать, светлолицые, черноволосые, с большими чёрными глазами. Олег брал их на руки, сажал на плечи и клялся сам себе в том, что дети его получат принадлежащее им по праву – родину их отца, Чернигов. Ради этого стоит претерпевать лишения и, унижая своё достоинство, просить ханов о помощи. Пусть так, чужими руками, руками врагов Руси, но он, Олег, вернёт себе княжеский стол и отомстит. Иначе и жить ему более не к чему.

Как только хан Тогорта и солтан Арсланапа спрыгнули с коней, отрок[68] побежал доложить князю Олегу о приезде знатных половцев. Широко улыбаясь и прикладывая в знак уважения руку к сердцу, Олег поспешил навстречу разодетым в богатые ромейские платья гостям. Серые глаза его лихорадочно блестели. Что скажут на сей раз сыроядцы? Дадут ли, наконец, обещанную ему помощь?

Олег пригласил половцев в походную вежу[69]. Челядинец разлил по чашам синеватый кумыс. Тогорта коснулся устами пьянящего напитка, брезгливо поморщился и отставил чашу в сторону.

– Урус не умеет делать кумыс! – Он презрительно скривился.

– Да извинит меня хан. Покуда не научились. Но коль поживём тут ещё лет пять, мыслю, содеем как надоть, – промолвил Олег с заметной издёвкой в голосе. – Токмо сколь же скоро ты, о великий хан, снизойдёшь до моей мольбы?

Тогорта засмеялся, неприятно обнажив редкие зубы.

– Мы с солтаном Арсланапой идём в землю урусов. Дашь золото – посадим тебя в Чернигове. И знай: я всегда держу свои клятвы! Пусть хоть один белый или чёрный кипчак скажет, когда хан Тогорта нарушал своё слово, – я вырву ему его лживый язык! – воскликнул он запальчиво.

Олег закивал головой в знак одобрения, но затем, беспокойно взглянув на внезапно умолкших половцев, спросил:

– И сколько ж ратников у вас?

– Много, каназ, – прохрипел, прокашлявшись, Арсланапа, высокий кипчак примерно равных с Олегом лет, темноволосый и смуглолицый, с лицом, изрезанным рядом глубоких шрамов. – Я их не считал.

– И когда ж мыслите вы выступать?

– Потерпи, каназ. Недолго осталось. Когда наши кони насытятся травой и станут быстры, как ветер в поле, мы сокрушим силу урусов! – хищно осклабившись, ответил Тогорта.

– Знай, каназ, – Арсланапа придвинулся к уху Олега и негромко, почти шёпотом сообщил: – Нет в Чернигове покоя. Мои люди говорят: народ бунтует, тебя хотят на стол. Мономах много людей убил, казнил.

– Вот лиходей! – злобно вскричал Олег, вскочив с кошм. – Ну, я вот ему покажу! Что умыслил! Мирных горожан живота[70] лишать!

Он в гневе потряс кулаком.

– Имей терпение, каназ, – промолвил Тогорта. – Придёт расплата за пролитую кровь.

– Платить как будешь, каназ? – лукаво сощурив узкие рысьи глаза, спросил Арсланапа.

– Злата отсыплю, солтан, – ответил не раздумывая Олег. – Сёла же и деревни окрест Чернигова отдаю вам за помочь[71]. Берите тамо столько добра, сколько захощете.

Арсланапа, не скрывая удовлетворения, заулыбался и закивал.

…На ночном небе уже давно светила луна и тускло мерцали звёзды, а Олег всё пребывал в раздумье, обхватив руками голову. Ну, придёт он на Русь – и что там обретёт, что увидит? Вся жизнь – сорок лет – пролетела столь быстро и столь глупо! Кто он такой? А кем был?

Раньше у него был свой дом, своя земля. Был отец, князь Святослав, всегда и во всём ставший ему примером. И его, Олега, Святослав любил паче остальных сыновей, хотя Глеб, Роман и Давид были старше. Это ему был завещан черниговский стол. Давид – всегда спокойный, рассудительный, незлобивый – он бы уступил. Но в единый день всё переменилось. Отец умер, и хитрый кознодей Всеволод, захватив киевский великий стол, прибрал к рукам Чернигов, а он, родившийся и выросший в Чернигове, любимец дружины и горожан, попал в лапы коварных ромеев. Брат Глеб погиб при не совсем понятных обстоятельствах в земле финнов, говорят, расправились с ним новгородские прихвостни Всеволода и Святополка; другого брата, Романа, убили по приказу половецкого хана Осулука, ныне уже также почившего в Бозе. Потом были годы ссылки на Родосе. Всё же он вырвался из полона, но оказался вдруг совсем один, с горсткой верных сподвижников посреди поросшей диким ковылём степи, рядом с немытыми грязными половцами – единственными союзниками в борьбе за отчий стол. Что же дальше? Сердце князя учащённо забилось. Неужели он сможет вернуть утерянное?! Хоть бы поскорей вышли половцы в Русь! А там… Уж лучше погибнуть, пасть в сече, чем до конца дней влачить столь жалкую участь – просить, вымаливать у Тогорты воинов, самому жить в степи, кочевать, подобно дикому половчину! Ни кола ни двора! Хуже, чем у любого смерда[72] на Руси!

Олег велел челядину зажечь свечи, достал лист харатьи[73] и, склонившись над низким походным столиком, стал писать грамоту младшему брату Ярославу в Тмутаракань. Ровными прямыми буквами он старательно вывел:

«Вопрошаю тебя, брат мой Ярослав, как здоровье твоё и как тебе там Бог помогает? Нынче приехали ко мне князья Тогорта и Арсланапа, сказывали, будто скоро пойдут на Чернигов. Потому прошу тебя выслать мне злата, сребра, и ратников добрых пришли такожде. Брат твой Ольг».

Сзади подошёл Арсланапа. Скребя за пазухой ногтями (грызут вши), он наклонился к Олегову плечу и спросил:

– В Таматарху[74] пишешь? Брату?

Олег кивнул и сложил лист вдвое.

– Скажи, солтан, – князь вдруг вздрогнул и резко вскинул голову. – Кто и за что убил брата моего Романа?

– Я не убивал его, каназ. Это Осулук, он убил. Ты хочешь отомстить ему? – Арсланапа натянуто рассмеялся. – Мёртвым не мстят, каназ. Он умер. Ехал, упал с коня в траву. Душа его теперь далеко от нас.

– Что Роман содеял Осулуку худого?

– Не знаю, каназ. – Солтан пожал плечами. – А если бы знал, не сказал тебе. Зачем ворошить прошлогоднюю траву, каназ?

– И вправду. – Олег тяжко вздохнул. – А грамотку сию надоть заутре[75] ж и отослать, – молвил он, подымаясь с раскладного стульца. – Мешкать не стану.

…Утром особо доверенный Олегов дружинник, вздымая пыль на степной дороге, помчал с письмом на юг, в Тмутаракань, где с нетерпением ждал вестей от брата молодой Ярослав.

Как всегда, половцы напали внезапно. Оттеснив сторожевые Мономаховы отряды, они прорвались к берегам Выстри[76] и, спалив дотла окрестные сёла и деревеньки, змеёй метнулись к Чернигову.

Город уже давно жил в тревожном ожидании, по приказу князя Владимира все ворота в окольном граде и Третьяке[77] были закрыты, мосты подняты, на заборолах и стрельницах заняли места неусыпные стражи.

Всё новые и новые половецкие орды стекались к берегу Десны, к Стрижени[78], занимали места у Болдиных гор, на курганах и возле Предградья. Дозорные русские воины на башнях, с сокрушением качая головами, подсчитывали число обступавших Чернигов вражьих отрядов. Ветер гнал на город клубы чёрного дыма – немые страшные свидетельства бесчинств степняков в сёлах, которые Олег, как и обещал, отдал на разграбление в награду за «помочь».

Ночью половцы разожгли вокруг городского вала десятки больших костров.

«Утра ждут», – размышлял, стоя на забороле[79], Владимир. Он с тревогой следил за взвивающимися ввысь столбами огня на равнине перед стенами. Помощи ждать ему было неоткуда. Много ратников полегло в несчастной сече на Стугне, а вдобавок Святополк за его спиной сотворил с половцами мир и теперь спокойно выжидает, сидя за киевскими стенами, как будут дальше развиваться события.

«Словно в кольце огненном сидим тут. Может, прорваться испробовать? Сей же час, покуда темень? И что же: отдать Чернигов Ольгу и половцам, отдать на разграбление, отдать задаром?! Идти в Киев уговаривать Святополка помочь? Пустое, он отговорится под любым предлогом. Тем паче что заключил давеча[80] мир с ханом Тогортой и даже взял в жёны его дочь. И разве мне хочется повторять путь покойного отца, когда тот, изгнанный тем же Ольгом, молил о помощи отца Святополка, Изяслава? Нет, биться буду, покуда сил хватит. А после?…Нечего загадывать, на всё воля Божья!»

Князь ещё раз обошёл кругом крепостные стены, подбадривая дозорных, и с беспокойством посмотрел на восток: скоро ли займётся заря.

– Ты б поостерёгся, княже, не ходил бы по стене. Стрела какая шальная прилетит. Пущают они стрелы-то. – Сотник Годин старался прикрыть Владимира щитом.

– Понапрасну за меня не тревожься. Мне на роду написано до ста лет жить, – отшучивался князь. – Да и нощью кто ж стрелять-то будет? Рази полоумный какой. Не видать ведь ничтоже[81].

– Гляди, заря занимается, – указал на небо один из воинов. – Вборзе пойдут, сыроядцы.

Владимир выглянул из оконца бойницы.

Вражий лагерь, до того казавшийся безмолвным, пришёл в движение. Половцы устанавливали на телеги кибитки, тушили костры, садились на коней. Вскоре они, уже готовые к штурму, плотными толпами выстроились на поле, выставив вперёд копья. Куда ни направляли русы свои взоры – всюду, до самого окоёма[82], пред ними представали эти грозно ощетинившиеся копья, которым, как написал бы летописец, «несть числа».

Приняв боевое положение, степняки застыли на месте, придерживая за поводья ретивых скакунов. Вперёд выехал всадник в панцирном калантыре и бобровой шапке. Он остановился возле наполненного водой глубокого рва, задрал вверх голову и, приложив ладони ко рту, закричал:

– Князь Владимир Всеволодович! Князь тмутараканский Олег, сын Святослава, владетель Зихии[83], Матрахии[84] и всей Хазарии[85], предлагает тебе оставить вотчину его, град Чернигов, и уйти со стола отца его с честью. Ни к чему нам здесь проливать кровь!

Владимир подозвал обладавшего сильным голосом Година.

– Ответь: князь Ольг – что разбойник, что тать лихой, пришёл он на землю Русскую с мечом, а потому не княженья он достоин, но презренья и смерти токмо, яко переветник и прислужник половецкий! Пущай ступает он к себе в Тмутаракань, коли кровь лить не жаждет, но не зарится на чужое добро, своё имея!

Получив ответ, гонец повернул коня. Чуть отъехав, он порывисто обернулся, взмахнул копьём и в бешенстве вонзил его в крепостные ворота. Это был знак к штурму.

Половцы, потрясая саблями, копьями, сулицами[86], издали воинственный клич – сурен. Конница резко рванула в галоп. Топот тысяч копыт, усиливающийся с каждым мгновением, заглушил свист и дикий вой, извергающийся из пропитых кумысом глоток.

Владимир громким голосом чётко отдавал распоряжения: подготовить котлы с варом – кипятком, который выливали на головы противников при натиске; дозорным – прикрыться щитами; стрельцам – без перерыва осыпать половцев стрелами.

Вместе с погаными нёсся в атаку и Олег со своей дружиной. В стороне на правом крыле Владимир краем глаза узрел хорошо знакомые по прежним сечам тмутараканские стяги и сверкающие на солнце нагрудные панцири воинов.

Одна часть половцев остановилась у рва и залпами, по взмаху руки своего предводителя – бека Кчия – пускала в защитников крепости стрелы, другая же, во главе с Арсланапой, с ходу ринулась на штурм. Первая попытка не удалась – дальше подножия стен половцы не дошли. Потеряв не один десяток воинов, они откатились назад и изготовились к новой атаке. Несколько степняков смешно барахтались в грязной мутной воде рва и тщетно пытались выплыть.

Дав своим ратникам перевести дух, Арсланапа в ярости хлестнул коня и, подняв вверх саблю, снова повёл их на крепость. Поддерживаемые стрелами товарищей, степняки в нескольких местах подвели к стенам окольного града высокие трёхъярусные осадные башни-туры[87] и прыгали с них на площадки заборолов, где тотчас закипал отчаянный бой.

Вырвавшийся из котлов кипяток несколько охладил пыл свирепых кочевников, но штурм продолжился с новой силой, когда люди Кчия принялись пускать вместо обычных стрел горящие, с пропитанной смолой паклей.

– Княже! На заходней стене пожар! – взволнованным голосом доложил Владимиру подбежавший Бусыга.

– Скорей туда! Показывай, где! – Князь стремительно перебегал по узким и коротким лестницам из башни в башню.

– Оберегись! – кричал, спеша за ним, верный Годин.

Вся западная стена была в дыму. Как могли, дружинники тушили огонь, но половцы, увидев пламя, ещё более ужесточили натиск. Снизу доносились мерные удары пороков[88], совсем рядом с Владимиром свистели стрелы. Князь не обращал на них внимания, словно не понимая, что любое мгновение может сейчас стать для него последним.

Годин решительно загородил Владимира щитом.

– Покличь ратников со Стрижени, от Восходних ворот! – приказал князь Бусыге. – Шли гонца, не стряпая![89]

Стрелы одна за другой вонзались в щит, которым Годин прикрывал князя.

– Ступал бы, княже, в стрельницу! – кричал дружинник. – Не ровён час, убьют, супостаты, а ты нам нужен, вельми ну…

Договорить Годин не успел. Половецкая стрела пропела в воздухе, пробила кольчугу и вонзилась ему в грудь. Взмахнув руками, Годин медленно осел, словно удивлённый случившимся, и припал к стене заборола.

– Что с тобой?! – испуганно воскликнул Владимир.

– Ничего, княже… Оцарапался малость. Ты не гляди на мя – гляди на сечу. А я… Посижу тут… Немного… И отойду.

Издав глухой стон, Годин повалился набок и бессильно поник головой.

– Боже! Годин, очнись! Не верю очам своим! С тобою прошли мы от младости до седин, всюду вместе были, а ныне вот… – Князь в отчаянии закрыл лицо руками, но тотчас же внезапно вскочил, выпрямился в полный рост и что было силы крикнул, глядя на усеянное трупами врагов поле под стеной. – Князь Ольг! Слышишь ли меня?! Будь ты проклят! Отринет тебя, Гореславича, родная земля! За погибель сотен, тысяч безвинных будешь ты держать ответ! И не будет к тебе снисхождения, не будет жизни! Обрушатся на рамена[90] твои беды тяжкие! Будешь опозорен ты на века за крамолы свои бесчисленные и нескончаемые!..

Подоспевшие на выручку дружинники с восточной стены погасили огонь и отбросили половцев вниз.

Ближе к вечеру степняки отступили, рассыпались по полю и опять разожгли вокруг окольного города костры.

Князь, проверив сторожевые посты на стене, спустился по дощатой лестнице с заборола внутрь крепости. Возле котлов с варом хлопотали воины и горожане, рядом другие, завернувшись в плащи, предавались короткому отдыху. Владимир остановился возле одного из костров, устало присел на кошмы, огляделся вокруг. Внимание его привлекли раздававшиеся из темноты какие-то тихие нечленораздельные звуки – то ли рыдания, то ли всхлипы. Взяв в десницу факел, князь поспешил на звук.

Возле тела Година в серебрящейся кольчуге сидела немая полоцкая поленица[91]. Рыжие волосы её были распущены, рукой в железной перчатке она закрыла лицо и тихо, почти беззвучно рыдала. Рядом лежал меч, свет факела выхватывал из темноты её ноги в кольчужных бутурлыках[92].

Владимир долго молча смотрел на скорбь женщины, а в памяти его возникали картины прошлого. Вот они со Святополком и Арсланапой берут штурмом Полоцк, вот одинокий воин в булатной личине[93] на крыльце княжеских хором отчаянно бьётся сразу с несколькими туровцами из Святополковой дружины, вот одолевают его, отбирают меч, срывают личину, и видит Мономах перед собой молодую женщину с огненно-рыжими волосами. Вот он решительно отвергает предложение Святополка казнить её, вот она в его шатре пытается броситься на него с засапожником[94], он перехватывает её занесённую для удара длань, успокаивает, говорит, что не причинит ей лиха. Вот битва под Прилуками, его поединок с предателем Елдегой, и поленица убивает врага сулицей, спасая его, Мономаха, от верной гибели. И вот она возвращается из Новгорода, передавая в его руки подмётную Святополкову грамоту. И как она всякий раз с презрением морщит свой прямой тонкий носик, едва речь заходит об Олеге или о Святополке. Сейчас ей где-то лет тридцать шесть, ещё не стара, и сто́ит двух-трёх воинов, а то и более. Годин был её боевым соратником, вместе они и с погаными рубились, и в Новгород ездили с тайным поручением. Может, что и было промеж ними. О том не ему, Владимиру, судить.

Узнав князя, поленица сдержала рыдания, смахнула слёзы, вытерла дланью в перчатке нос, через силу слабо улыбнулась.

– Разумею, тяжко. Поутру похороним Година, как подобает. С отрочества моего он в дружине, много путей с ним вместях[95] прошли, – глухо промолвил Владимир. – Ты покуда ступай передохни. Заутре новый бой нас ждёт.

Поленица послушно кивнула головой и поспешила в гридницу[96].

Восьмой день осады подходил к концу. Поле, заборолы, ров – всё было заполнено телами убитых, над которыми кружили, зловеще каркая, чёрные вороны. По ночам, когда шум боя стихал, они садились на землю и с ожесточением клевали человеческое мясо.

Половецкие сторожи не отгоняли их: по поверьям, душа съеденного птицами или зверями, которых никто не кормит, попадает в рай.

«Завтрашний день осады будет последним, – с горечью рассуждал Владимир. – Слишком мало осталось у меня дружины, не удержать поганых. Сколь великое число добрых ратников пало здесь! Верно, придётся искать мира у Ольга. Иначе все ляжем в сыру землю, а заодно и простых людей погубим».

На звоннице собора Спаса забили в колокол, созывая жителей Чернигова на вече.

С криками: «Не хощем орду поганую! Довольно ратиться! Пущай князь Ольг миром к нам идёт! Не хощем воевати боле!» – люди стекались на площадь. Стоя на степени[97], Владимир старался сохранять хладнокровие и с виду равнодушно внимал неистовым, истошным крикам исстрадавшихся за время осады горожан.

Только бледность лица и нервные неспокойные движения рук выдавали волнение князя. В ушах его стоял пронзительный неприятный гул.

– Уходи от нас, князь! – раздался рядом голос боярина Славомира. – Одни токмо беды да несчастья принёс ты на наши головы! Уступи место Ольгу! Пущай он у нас княжит! Он мудрей тебя! Не станет с погаными воевать!

– Да, не станет! – вдруг резко выпалил в ответ Владимир. – Он, наоборот, поганых к вам в дома приведёт!

– А как мыслишь ты от них оборониться? Слаба дружина твоя. Не отогнать тебе орды их от стен наших, – молвил боярин Мирон. – Не управишься без чужой помощи. А помощи сожидать тебе неоткуда.

– Прав ты, боярин. И вы правы такожде, люди добрые. Что ж, Славомир, послушаю я совета твоего, уйду с дружиною из города. Для меня иного нет. И всё ж, боярин, совет мой: ступал бы ты со мною. Чую, не защитит Ольг Чернигова от половцев. Пропадать вашим головушкам!

– Глупость, безлепицу речёшь! – возмущённо воскликнул, всплеснув руками, Славомир. – Да князь Ольг не даст поганым лиходейничать! В дружбе великой он с ханами, не створят нам зла!

Владимир уже не слушал последних слов боярина. Быстро сойдя со степени, он прошёл через расступившуюся толпу и скрылся за оградой своего терема…

Глубокой ночью князь вызвал к себе Бусыгу. Невысокого роста, но крепко сбитый, отчаянно храбрый, но, где надо, осторожный, набравшийся за годы службы опыта, извечный весельчак и балагур, большой любитель кабаков и женщин, почему-то вселял Бусыга в князя уверенность, что всё пройдёт, что схлынет тяжкая беда и что заживут они на Руси лучше, чем жили прежде.

Усадив удалого дружинника на обитую шёлком лавку в горнице, Мономах долго наставлял его:

– Останешься тут. Неприметно примкнёшь к Ольгу, скажешь, будто хощешь к нему в дружину вступить. В число мужей его доверенных войти тебе надобно будет. И обо всём, что сей ворог затевать измыслит, передавай мне чрез купца Ждана. Ведаешь, где дом его?

Бусыга кивнул, встал и поклонился Владимиру в пояс. Князь обнял его за плечи, поцеловал в лоб и, троекратно перекрестив, промолвил:

– Коли роту[98] от тебя требовать почнут – клянись, не задумывайся. Сказано ибо: не спасёт душу свою тот, кто не погубит её ради земли своей! Ну, ступай. И да хранит тебя Бог!

Он грустно смотрел на закрывшуюся за удалым дружинником дверь…

Наутро Владимир послал Олегу грамоту, в которой предлагал прекратить войну и соглашался уступить Чернигов, взамен беря обещание беспрепятственно пропустить его с сотней дружинников к Переяславлю, а также не чинить зла простому черниговскому люду.

Олег согласился, и в День святого Бориса малочисленная Владимирова дружина, отперев крепостные ворота у берега Стрижени, вышла из города.

Вдоль дороги, по которой двигались воины, сновали половецкие всадники, осыпающие русов едкими насмешками. Кровь закипала в жилах дружинников, но Владимир строго-настрого приказал им терпеть и запретил отвечать на оскорбления.

– Ещё поквитаемся, – спокойно говорил он.

Посреди отряда, в крытых возках, охраняемых со всех сторон, ехали жёны и дети воинов. Владимир увидел полные испуга тёмные глаза высунувшейся в оконце возка княгини Гиды[99]. Рядом с матерью подростки Святослав, Ярополк, Вячеслав, Марица и совсем маленькая София. Стараясь успокоить жену и детей, Мономах ободряюще подмигнул им и заставил себя через силу улыбнуться. Гида горестно покачала головой и скрылась за занавеской…

Перейдя Десну, Владимир с дружиной поспешил укрыться в Переяславле, за его каменными, неприступными для половцев стенами.

«И пошёл я из Чернигова на день святого Бориса и ехал сквозь полки половецкие лишь с сотней дружины, с детьми и жёнами. Половцы, стоявшие у перевоза и на горах, облизывались на нас, как волки», – вспоминал он много лет спустя в своём «Поучении чадам…».

Сразу после ухода Владимира из Чернигова половцы сняли осаду, покинули поле перед городом и занялись грабежом сёл и деревень по обоим берегам Десны. Тем временем черниговские бояре, с каждым часом ожидая прибытия в город Олега, выставили на крепостной стене окольного города стражу во главе с тысяцким, которая при виде княжеской дружины должна была настежь распахнуть ворота.

В доме боярина Славомира, раскинувшемся на Третьяке, невдалеке от строений Елецкого монастыря, шли приготовления к пиршеству. На поварне жарились туши свиней, говядина, птица, рыба. Давний приятель Святославичей, боярин решил расщедриться, пригласив к себе на пир князя и всю его дружину.

– Пошевеливайтесь, негодники! Князя Ольга с часу на час сожидаем! Почто, стойно мухи сонные, копошитесь?! – подгонял он челядь.

Разодетые, в шёлковых цветастых летниках[100], с золотыми серёжками в нежных ушках, в сапожках из сафьяна с замысловатыми узорами на голенищах, в двери светёлок выглядывали с лукавыми улыбками на устах юные боярские дочери. Все три, как на подбор, красавицы, и каждая тайком подумывала, стоя у притворённой двери: «Поглядел бы на меня какой удатный молодец из княжой дружины». Как знать, может, счастье своё обретёт Марья, Елена или Ольга…

Грязный, в рваной суконной тёмно-серого цвета свите[101] человек подошёл к воротам окольного города.

– Кто таков еси? – удивлённо вопросили его стражи.

– Аль не признали? Бусыга аз[102], мечник. Прогнал мя Мономах, побить велел, яко собаку, ибо за мир аз со князем Ольгом стоял.

– А не врёшь ли ты? – подозрительно прищурившись, спросил его тысяцкий. – Ну-ка, побожись.

– Вот те крест! – Бусыга истово перекрестился.

– Куда ж путь держишь, Бусыга?

– Князя Ольга ищу аз. Может, возьмёт к себе на службу. Рад вельми[103] буду.

– Ну коли так, дайте ему копьё, – приказал тысяцкий стражам. – Как раз и сожидаем князя твово, – добавил он, обращаясь к Бусыге.

Длинное, с булатным острым наконечником копьё тотчас оказалось в руках мечника, поданное одним из стражей.

– Стой здесь, – властно указал ему тысяцкий. – Как князя Ольга узришь, отопрёшь врата.

С равнодушным видом Бусыга встал возле ворот, но как только тысяцкий отошёл, по крутой узенькой лестнице взбежал на заборол. Прикрывая глаза ладонью от солнца, он со вниманием всмотрелся в холмистые дали.

Вот из-за поворота дороги показались в туче пыли половецкие всадники в кольчужных калантырях и меховых бобровых и лисьих шапках. При виде города они громко загалдели, указывая друг другу пальцами на крепостные башни. Рассыпавшись по полю веером, степняки стремительно приближались. Бусыга уже вскоре смог разглядеть лица передних, смуглые, скуластые, потные, исполненные алчности и ожесточения.

В стороне справа заблестели булатные шишаки[104] и дощатые брони[105] Олеговой дружины. Показался и сам князь, на ветру колыхалось его пурпурное корзно с золотистой оторочкой, у плеча посверкивала серебряная фибула[106], на белоснежном фаре[107] красовалась дорогая обрудь[108].

Жестом руки остановив своих воинов, он что-то резко выкрикнул по-половецки. Бусыга увидел, как с явной досадой и неохотой степняки осадили перед крепостным валом своих мохноногих коней. Олег выехал вперёд и снял с головы золочёный шелом с чеканным архистратигом Михаилом на челе.

– Други! – зашумел он громовым голосом, так, что стало слышно со стены. – Я, князь ваш, ведаю, что стои́те вы за меня, что прогнали ненавистного Мономаха! Не пугайтесь ратников половецких, то мои и ваши соузники верные! Не створит вам никто лиха! Отпирайте врата!

– Да открывай же вборзе! – крикнул тысяцкий Бусыге.

Бусыга бегом ринулся с заборола вниз, подбежал к воротам и отодвинул тяжёлый засов. Дубовый мост, заскрипев, опустился на ту сторону рва. А дальше… Такого, наверное, в тот день не ждал в Чернигове никто. Дикие вопли сотен половцев слились в один протяжный звериный вой. Размахивая саблями, орда Арсланапы с ходу ворвалась в окольный город. Вмиг запылали подожжённые кочевниками дома, хриплая ругань заполонила широкие и узкие черниговские улицы.

– Что вы творите?! – в ужасе воскликнул Олег, не зная, как остановить свирепствующих «соузников и друзей».

Сминая всё на своём пути, половцы врывались в церкви, сдирали оклады с икон, вытаскивали на паперти кованые сундуки и извлекали из них серебряные и золотые кресты, подсвечники, кадила, ризы и прочее храмовое имущество. Пресвитера[109] Филофея, который попытался было помешать грабительскому расхищению добра, несколько половцев во главе с беком Кчием выволокли на площадь.

– Нечестивцы! Воздаст вам Господь за грехи ваши! В геенне огненной сгорите вы! – Пресвитер судорожно схватил руками большой золотой крест. Старца швырнули на землю, стали топтать ногами.

– Убивайте скорей, поганые! Почто мучаете?! – корчась от боли, умолял Филофей. Но крест не отдал. Только когда он испустил дух, когда один из степняков не выдержал и полоснул саблей по голове пресвитера, вырвали усыпанный алмазными каменьями крест из его рук, разжав окоченевшие пальцы. Грязно ругаясь, Кчий спрятал крест за пазуху.

Пламя пожаров быстро подбиралось к Третьяку, где посреди зелени садов располагались хоромы многих именитых бояр.

Боярин Славомир в страхе выскочил во двор, спеша укрыться в погребе, но навстречу ему уже вихрем летел отряд обезумевших от крови половцев во главе с самим Арсланапой. Солтан соскочил с коня, взбежал на крутое крыльцо и настежь распахнул дверь терема. Скрежеща зубами в предвкушении богатой добычи, половцы бросились в боярские хоромы. Двое втащили в горницу пойманного посреди двора трясущегося от ужаса Славомира и швырнули его к ногам Арсланапы.

– Куда ты хотел убежать, боярин?! – грозно сдвинув тонкие брови, спросил солтан.

Славомир, задыхаясь от волнения, не мог выговорить ни слова.

– Отвечай, скотина! – Арсланапа ударил его нагайкой по лицу.

– Спужался… Аз… А князь Ольг где? – пробормотал Славомир.

– Зачем хотел убежать, если ты нам друг? Врёшь, всё врёшь! Убейте эту собаку! – прохрипел в ярости Арсланапа.

– Нет, нет! Прости, хан! Не убивай! – истошно завопил боярин.

Рослый половец схватил его за высокий ворот кафтана и потащил в сени. Через несколько мгновений до ушей Арсланапы донёсся слабый вскрик.

Голодные половцы набросились на выставленные в горнице на столах кушанья и с ожесточением вгрызались зубами в мясные туши. Рядом на полу плавали в собственной крови посеченные Славомировы челядинцы. Боярские дочери, визжа от страха, устремились наверх, в свои светёлки. Младшая, Ольга, споткнулась о ступеньку. Арсланапа коршуном налетел на неё сзади, ухватил за русую косу, повалил на пол.

– Рабой моей станешь, уруска! – прохрипел он, вожделенно вращая воспалёнными красными глазами.

Ольга закричала от ужаса, не в силах смотреть на страшную рожу и сносить отвратительный смрад, исходящий от немытого тела.

Дыша кумысным перегаром, Арсланапа выволок её во двор.

…Несколько часов бесчинствовали половцы в черниговском околоградье. С трудом Олегу удалось уговорить степняков прекратить грабежи и резню. Городской посад, ещё недавно цветущий и утопающий в зелени, превращён был в руины. На горе, в детинце сиротливо возвышались собор Спаса с почерневшей от огня колокольней да соединённый с ним галереей княжеский терем.

Олег, закрыв лицо руками, одиноко восседал на лавке в гриднице, тщетно пытаясь уразуметь, почему же такое случилось и почему столь горьким и постыдным оказалось его возвращение на родную землю.

Ольга ещё помнила, как Арсланапа, досадливо морщась, обернулся, высунул голову в дверь сарая, куда приволок её, обессиленную и дрожащую от ужаса, и что-то крикнул своим подручным. Краешком глаза она увидела растерзанные тела матери и двух старших сестёр, после чего сильный удар по голове лишил её сознания.

Девушка очнулась в набитой соломой тесной скрипучей повозке, которая, подпрыгивая на ухабах, стремительно неслась по пыльному степному шляху. Два узкоглазых всадника в кольчужных калантырях с копьями в руках ехали по бокам, бросая на пленницу беспокойные взгляды.

– Где я? – с испугом в голосе спросила недоумевающая Ольга.

Ответом ей был лишь скрип колёс. В этот миг она вспомнила виденные ужасы, Арсланапу с оскаленным, как у волка, ртом и, горько разрыдавшись, в отчаянии воскликнула:

– Господи, за что?! За какие грехи наказуешь?!

В лицо ей пахнуло полынью, чужой и дикой, отчего на душе стало ещё горше.

Половцы, заметив, что девушка пришла в себя, принялись оживлённо переговариваться на своём, непонятном ей языке. Ольга подняла голову. Кроме двоих по бокам, спереди и сзади повозки ехали ещё четыре оружных ратника, а пятый правил запряжёнными лошадьми. Старший половец, желтолицый, со шрамом на лбу, коверкая русские слова, обратился к пленнице:

– Солтан Арсланапа – великий воин… Он сказал… Ты, девка… Жена его будешь… Солтан – добрый, умный… Старшей жена сделает… Красна девка… Светла… Как луна на небе.

Сравнение с луной обидело Ольгу, она надула губку, брезгливо поморщилась и отвернулась. Сверкнули отливающие золотом серьги в её ушах – Арсланапа запретил своим людям прикасаться к русской красавице и грабить её.

Внезапно девушка резко выпрямилась.

– Как молвил ты, половчин поганый?! Женой Арсланапы быть мне?! Сыроядца сего, грязного и немытого?! – Плечи её передёрнулись от омерзения. – Николи не дамся ему! Нечестивцы! Да лучше сама на ся руки наложу! Отца моего, мать, сестёр сгубили, треклятые! Вот вам, вот! Получайте!

Она швыряла пучки соломы в противные усатые рожи.

Старший половец взмахнул нагайкой. Убить бы её, удавить, стерву ядовитую! Сказано ведь: злой дух создал баб! Но, помня грозное повеление Арсланапы: «Башкой за девку отвечаешь, Ехир!» – половец в бессильной злобе опустил плеть. Сильные грязные руки схватили Ольгу. Девушка отчаянно отбивалась, но её связали и бросили на колючую опротивевшую солому.

Казалось, никогда не кончится мучительная дорога, вечными будут скрип колёс, тряска и смрад от немытых годами тел. Но вот повозка остановилась. Один из половцев ножом разрезал верёвки, связывающие руки и ноги пленницы. Ольга осторожно сошла на землю. Голова её раскалывалась от боли и кружилась.

Воины ввели её в большую, украшенную звериными шкурами юрту.

– Здесь жить будешь, – сухо отрезал старший, сделав своим подручным знак удалиться.

Едва половцы вышли, как к боярышне подбежала молодая чернокосая половчанка, принесла ей цветастое яркое платье, шальвары и высокие кожаные сапоги. Заискивающе улыбаясь, она стала растирать занемевшие Ольгины ноги.

«Верно, служанка», – подумала Ольга и, отстранив её, выглянула из юрты. Тотчас у входа возникло узкоглазое усатое лицо.

«Сторожат, лиходеи! Да и куда ж бежать?!» – Окончательно уяснив всю безысходность своего положения, Ольга упала ничком на пушистый персидский ковёр и горько разрыдалась…

Вскоре в юрту к ней явились две женщины в шёлковых одеждах, все увешанные золотом – в перстнях, браслетах, гривнах[110], серьгах.

Служанка тихонько шепнула Ольге по-русски:

– Это жёны солтана, достопочтимая. Вон та, передняя, Кончака, старшая жена. Вторая – волошанка[111], дочь воеводы, любимая жена.

Кончака, полная немолодая половчанка, светловолосая и голубоглазая, видно, родом из «белых», левобережных куманов, с дебелым лицом, покрытым багровыми пятнами, уперев руки в бока, что-то отрывисто прохрипела на своём языке.

– Она спрашивает твоё имя, достопочтимая, – пояснила служанка.

Ольга ответила.

– Уруска, молодая уруска. – Солтанша закивала головой. – Ай, как нехорошо! Солтан не хочет нас больше. Мы надоели ему.

Она вдруг с негодованием, гневно размахивая кулаками, закричала на вторую жену.

Солтанши вышли, звеня золотом.

– Откуда ты знаешь нашу молвь? – удивлённо спросила Ольга черноглазую служанку.

– От русских невольниц. Их много было у солтана. Но ты – не невольница. Ты будешь жена. Главная жена. Старшая жена. Любимая жена. Солтану не нужна Кончака. Она старая, толстая, ленивая. Как жаба. Он хотел продать её беку. Никто не берёт. Никому не нужна Кончака. Она злая, сварливая. Но она дочь большого человека.

– А вторая жена? Волошанка?

– Она тоже была взята в полон. Как и ты. Тихая, робкая. Красивая. Ты подружишься с ней. Раньше солтан её очень любил.

Ольга молчала, кивая головой и вздыхая.

– Господи, спаси и помилуй! – Она перекрестилась и, склонив чело[112], зашептала жаркую молитву…

С наступлением холодов половецкий стан перекочевал на берег Донца, на зимовье. Однажды утром Ольгу разбудил громкий топот копыт. В юрту ворвался, весь в снегу, запыхавшийся Арсланапа. Вид его говорил о перенесённых невзгодах: под глазами висели тёмные мешки, подбородок разрезал сизый шрам, одежда была покрыта засохшей грязью.

– Как живёшь здесь, жена? – спросил он, устало усмехаясь.

– Я те не жена, выродок, убивец поганый! – ответила Ольга, взирая на него с нескрываемым презрением.

Заметив на одежде солтана вшей, она брезгливо наморщила носик.

– Фу! Тож мне, солтан выискался! Весь в грязи, вши по тебе ползают! Ступал хотя б помылся.

Не в силах более смотреть на Арсланапу, девушка отвернулась.

– Вот как меня встречаешь, негодная! Подожди, всыплю тебе! Бить буду! – заорал солтан, побагровев от гнева.

Выхватив из-за пояса плеть, он полоснул ею по лицу боярышни. На щеке Ольги выступила кровь.

– Ложись! Живо! – Арсланапа злобно выругался.

– Не лягу! Добром не дамся! – крикнула Ольга и, набравшись духу, указала ему на дверь. – Вон!

Она не узнала собственного голоса. Откуда только взялась смелость?!

Арсланапа опешил, дико вращая глазами, зашипел от ярости и снова замахнулся на неё. Ольга ощутила боль в плече. Но солтан на удивление быстро отошёл, успокоился и устало присел на ковёр, поджав под себя ноги.

– Ты говоришь, чтобы я вымылся. Но река покрылась льдом. Холодно. Мыться негде. Не люблю ваших банья. Смыть грязь – счастье с себя смыть! Так кипчаки говорят.

– Нешто[113] так и будешь всю зиму немытый ходить?! – Уста Ольги тронула невольная усмешка. – Чесотку наживёшь!

– Ты мне не советуй, баба! – Арсланапа гневно стиснул кулак. – Не хочешь быть женой – рабой станешь! Чёрную, грязную работу делать будешь! Не выдержишь долго, отдашься. Все уруски сначала так.

– Николи[114] те не дамся, страхолютище! – в отчаянии вскричала Ольга.

Он снова бил её плетью…

Так начиналась жизнь несчастной полонянки в половецком стане. Наверное, не она одна яростно сопротивлялась грубости и насилию своих мучителей – у соседних юрт Ольга не раз замечала русских женщин, старых и молодых, на лицах которых читались смирение и покорное ожидание смерти, ведь только смерть могла избавить несчастных от тяжкого бремени непосильного труда. Они словно были заживо похоронены, эти страдалицы с равнодушными ко всему пустыми глазами, ибо потеряли последнюю надежду когда-либо вырваться из проклятой степи, обильно политой слезами и кровью русских людей. Надолго ли хватит её, Ольги, сколько времени отпущено ей, чтобы питать в душе последнюю призрачную надежду? При виде полонянок девушке становилось столь тягостно, что всё валилось из рук.

С некоторых пор, вскоре после приезда Арсланапы, в юрту Ольги стала часто наведываться половчанка лет тридцати пяти с чёрными густыми волосами, во многих местах тронутыми сединой, и лицом, хотя довольно красивым, но тусклым и непроницаемо-холодным. Иногда Ольге даже казалось, что лицо это мёртвое – на нём будто застыло навек одно и то же тоскливое задумчивое выражение. Половчанка молча садилась перед девушкой и, глядя словно сквозь неё пронзительно-чёрными глазами, шептала, обращаясь скорее к самой себе, чем к Ольге, непонятные длинные заклинания. При этом длани женщины нервно подрагивали. Иногда в её очах вспыхивал огонь – в этот миг Ольгу охватывал непонятный страх, – но половчанка тотчас успокаивалась и снова погружалась в свою обычную задумчивость.

От волошанки – жены Арсланапы – Ольга узнала, что странную посетительницу зовут Сельгой, что она близкая родственница одного из ханов и в молодости была несказанно красива. Волошанка рассказала, что некогда любила Сельга юного русского князя Романа, за свою красу наречённого в народе Красным. Любовь сия и лишила Сельгу радости и помутила её мысли, ибо жестоко расправился с её возлюбленным покойный ныне хан Осулук. С той поры и ходит Сельга из юрты в юрту, садится и шепчет свои заклинания, а по ночам к ветхому её жилищу на окраине стана является блуждающий дух убитого князя. Встаёт князь перед юртой любимой, снимает с плеч, словно шапку, буйную голову, открывает войлочную занавесь и исчезает во мраке…

Ольга со страхом внимала словам волошанки и набожно крестилась, шепча:

– Господи, спаси! Изыди, нечистая сила!

Половецкий стан олицетворял для молодой полонянки ад, вместилище всего самого злого и мерзкого, что только могло существовать на свете. От тяжёлой работы Ольга похудела, осунулась, и если бы не вовлекла её судьба в непредвиденный водоворот страстей и событий, то, наверное, так до конца дней своих и мыкалась бы она в неволе.

…Отряд степных всадников осадил коней неподалёку от их зимовища. Заметно обеспокоенный Арсланапа приказал Ольге постелить в юрте лучшие ковры, награбленные у ромейских купцов. Нёсший стражу половец с волнением доложил солтану:

– Ханы Тогорта и Китан хотят видеть тебя, достопочтимый!

– Пусть войдут. Зови. – Лицо Арсланапы расплылось в деланой улыбке. – И передай: ханы всегда желанные гости в моей юрте.

Ольга, прижавшись спиной к войлочной стенке, увидела двоих половцев в богато расшитых кафтанах и мохнатых лисьих шапках. Войдя в юрту, они уселись на кошмы напротив Арсланапы. За спинами пришельцев застыла стража.

– Солтан, слухи бродят по степи. Говорят, ты привёз большую добычу в последнее лето, – начал речь Тогорта. – Увёл много коней, скота, взял много золота. Но зачем ты забываешь нас, старых своих друзей?

– Нет, хан, – заискивающе заулыбался Арсланапа, – я помню то добро, какое вы мне сделали. Но вы – на Днепре, я – на Донце. Не ждал.

Он недоумённо развёл руками.

– Не дури, Арсланапа! – хрипя и брызгая слюной, перебил его Тогорта.

Гневом сверкнули его страшные мутные глаза светло-голубого цвета с вывороченными трахомой воспалёнными веками.

От ханов, как и от Арсланапы, исходил нестерпимый смрад. Ольга, не выдержав, зажала пальцами носик.

– Помни, Арсланапа, – продолжал Тогорта. – Это мы указали вам брод на Суле в прошлую осень. А то ни тебе, ни старой лисе Сакзе, ни Кчию не миновать в спину урусской стрелы. Заплати, за услугу надо платить, мы ведь старые друзья, солтан.

Он злобно рассмеялся, противно обнажив редкие чёрные зубы, и как бы невзначай положил ладонь на изукрашенную драгоценными каменьями рукоять сабли.

Арсланапа, побледнев, опасливо огляделся по сторонам и покачал головой:

– Мне нечем расплатиться. Отложим мой долг до осени, ханы. Тогда я заплачу, дам вам хороших коней, золото, невольников-урусов.

– Нет, солтан, – вступил в разговор молчавший до сей поры Китан, толстый низкорослый кипчак с узкими как щелки чёрными глазами и приплюснутым, словно придавленным к лицу носом. – Люди в степи говорят, ты взял в жёны уруску, полонянку, дочь боярина. Но дева не даётся тебе, и ты не в силах взнуздать непокорную. Отдай её мне. Я разгрызу это сочное яблоко.

– Нет, хан. Уруска моя! Кровью добыл, в бою! – яростно выкрикнул Арсланапа.

– Ой, нехорошо, солтан! – лукаво улыбнулся Китан. – Мы, кипчаки, единый народ. Зачем нам ссориться? Я на тебя пойду, ты на меня пойдёшь, я – твой табун уведу, твоих людей убивать буду, ты – моих людей в плен брать будешь. Перережем друг друга, как урусы.

– Хорошо, ханы. Я не хочу воевать с вами. Дам вам золото за брод на Суле. Но уруску оставь мне, Китан, – не сдавался Арсланапа.

– Твоё золото мне не нужно! – зло прокричал Китан. – Сам добуду в бою! Я молод, мне нужна жена! Настоящая жена! Смелая, непокорная, красивая! Показывай уруску!

Арсланапа мрачно уставился на воинов с угрожающе-острыми копьями в руках, которые плотным полукольцом стояли у стены и готовы были по любому знаку «гостей» наброситься на него.

Быстро уяснив, что иного нет, он окликнул Ольгу и властно приказал:

– Поклонись великим ханам!

Ольга не сдвинулась с места.

– Дрянь! Собака! – Солтан в бешенстве замахнулся на неё нагайкой, но Китан, улыбаясь, удержал его.

– Не бей, не порти, – сказал он, жадно пожирая девушку глазами. – Ай, как хороша! Хочешь быть моей женой? Я тебя не обижу, не буду бить, не заставлю делать чёрную работу. Ай, хороша уруска! – Китан зачарованно закачал головой и грязной ладонью похлопал Ольгу по щеке. Девушка вспыхнула и отскочила, сжав кулачки.

– У, дикая! Ну, не бойся, иди ко мне! – Китан залился противным каркающим смехом. – Совсем дурак, Арсланапа! Такую девку бить! Ай, хороша красавица!

От него, как и от Арсланапы, резко и отвратительно тянуло изо рта кумысом.

Ольга отодвинулась к стене и угрожающе промолвила:

– Не подходи! Не смей!

Китан снова расхохотался, чуть пошатываясь, подошёл к ней вплотную, грубо схватил за плечи, потянулся толстыми жадными губами к белой девичьей щеке. Получив звонкую оплеуху, он по-собачьи взвизгнул от боли и отскочил, словно ужаленный. Арсланапа с нагайкой бросился на Ольгу, но Тогорта молча ухватил его за рукав цветастого халата. Спасаясь от стыда и ужаса, Ольга стремглав выбежала из юрты, упала ниц на снег и забилась в рыданиях.

Вот она, горестная судьба полонянки! Как овцу, как шейную гривну, продаёт её один половец другому. Экий позор! Она, боярская дочь, должна сносить побои грязных степняков, ублажать противного уродливого хана, который потом бросит её, как загнанную лошадь, а взамен возьмёт себе иную, такую же жалкую и несчастную!

– Нет, Арсланапа! Сам управляйся с этой ведьмой! – визжал за войлочной стенкой юрты разъярённый Китан. – Как посмела она поднять руку на хана! Ты, ты виноват!

– Хватит, хан! – прервал излияния Китана властный хриплый голос Тогорты. – Не ради бабы, солтан Арсланапа, мы потревожили твой стан. В степи джут[115], бескормица, голод, много коней пало. Урусы сидят в своих городах, готовят для своих коней овёс и сено, кони у них и зимой сытые и тучные. Но нам, солтан, не стать урусами, мы, кипчаки, – кочевники, воины, не овёс – стрелы и луки готовим. Так деды, прадеды наши жили. Надо искать новые пастбища и хорошую добычу. За долгие годы наши кони вытоптали у лукоморья всю траву. Да и у тебя здесь не лучше.

– О чём ты? Что задумал? – недоумённо спросил Арсланапа.

Ольга, за месяцы полона научившаяся половецкой молви, затаила дыхание и вслушивалась в негромкий, переходящий порой в свистящий шёпот разговор ханов.

– Осенью в Херсонесе мы продали купцам большой полон. Урусы, печенеги, торки, угры, – говорил Тогорта. – В тюрьме там сидел один человек, он назвал себя Константином, сыном царя греков Романа Диогена.

– Бывшего царя, – уточнил, отхлебнув из чаши кумыс, Арсланапа.

– Да, солтан, бывшего. Но Константин давно погиб. Этот – самозванец. – Тогорта хрипло рассмеялся. – Мы помогли ему бежать, посадили на коня, увели с собой в степь.

– Зачем он вам? Что вы с ним будете делать?

– Мы идём в поход. На Ромею, на Константинополь. Царь Алексей Комнин – грязная неблагодарная свинья! Чем отплатил он нам за помощь против печенегов? Помнишь, Арсланапа, как убегали мы от его коварства?

– Помню. И ты думаешь, хан, идти на ромеев?

– Да, я поведу кипчаков туда, где заходит солнце, за Дунай. Я возложу на царевича Константина… или кто бы он там ни был… золотую диадему. Там богатые города, большая добыча ждёт нас. Идём с нами, Арсланапа. А Китана с его ордой оставим на Днепре, пусть выбивает из урусов дань за мир.

Все трое дружно расхохотались.

Ольга, бледная, дрожащая от страха, сидела на снегу, прижавшись к тонкой стенке. Она многое узнала, но с кем могла поделиться, кому поведать о вражьих лихих помыслах? Отчаяние и боль грызли её юную душу.

Ханы вскоре уехали – лишь пурга выла в степи вослед недобрым всадникам. Ольга воротилась в юрту и по знаку Арсланапы молча поставила перед ним золотую чашу с кумысом.

– Всё слышала, уруска? – Солтан злобно скривился. – Видишь, ты никому не нужна, кроме меня. Сейчас ты станешь собирать моё добро, сложишь на телеги чаши, блюда, ткани. Я иду с Тогортой на Ромею. Мои жёны тоже пойдут со мной. Кипчанки смелы и отважны. Ты тоже поедешь. О своей Руси ты должна забыть. Тоже будешь кипчанкой… Податливой, нежной. Я согну тебя, покорю!

Солтан был пьян, он брызгал слюной, ругался и хрипло смеялся. Ольга с отвращением смотрела на его изуродованное шрамами грязное лицо. Сердце девушки сжималось от тоски. Думалось: никогда не суждено ей увидеть родной Русской земли, её холмов и равнин, лесов и стремительных речек. Выпала на её долю горестная тяжкая судьба полонянки. В этот миг ей не захотелось больше жить, и, если бы достало сил, она, наверное, бросилась бы вниз с земляного вала или утопилась бы в проруби. Но самоубийство считалось страшным грехом, и Ольга с ужасом перекрестилась, вопрошая себя: «И откель[116] мысли такие на ум идут?!»

Как опротивели ей ханский стан, степь с её метелями, мрачная чужая река, смердящий запах немытых годами тел, злобные, равнодушные к её судьбе лица!!!

И подумалось: пусть на Ромею, пусть хоть на край света, лишь бы подальше от этой степи, от бед и несчастий.

И когда спустя несколько дней рано поутру длинная вереница телег, окружённая комонными[117] отрядами, двинулась на заход, Ольга даже слабо улыбнулась. Нет, жизнь продолжается, и она вдруг начинала верить, что обязательно вырвется на свободу, вернётся домой, сбросит со своих плеч непосильное ярмо половецкой неволи.

Волчья река покрылась льдом, лишь в некоторых местах у берега проглядывали чёрные пятна воды. Воздух был влажен, сыпал снег. Дым кизячных костров тянулся к небу. Голодные кони выискивали под снегом остатки жухлой травы.

Хан Боняк зло швырнул кожух слуге, распахнул войлочную занавесь и шагнул в тепло юрты. Заботливый челядин полил ему на руки воды из узкогорлого кувшина, обтёр полотенцем, после чего к хану подскочил лекарь и осторожно смазал щёки какой-то неприятно пахнущей мазью.

Как ни старался Боняк держать своё тело в чистоте, но на лице его становилось всё больше гнойных язв. Только заживали одни, покрываясь струпьями, как тотчас появлялись другие, то совсем было вылечивал Боняк свои болячки, то снова они возникали, и не было хану от них покуда никакого спасения.

Некогда красивое лицо с правильными чертами становилось уродливым. «Буняка Шелудивый» – так прозвали Боняка на Руси. Когда в прошлое лето привели его люди из Руси очередную партию пленников, один из них, простой крестьянин из-под Лубена, бесстрашно бросил хану в лицо: «Шелудивый пёс!»

Жалкий смерд, в рваной рубахе, тощий, все рёбра пересчитать можно – Боняк даже внимания особого не обратил бы на его мерзкие слова. Ну, приказал бы пару раз угостить нагайкой. В конце концов, пленника можно хорошо продать на невольничьем рынке в Крыму. Перед тем стоило даже и покормить его как следует, чтоб не выглядел он таким тощим и жалким. Но старшая жена, Сарыкиз, всегда сопровождавшая супруга в походах, не стерпела оскорбления. Взвизгнув от ярости, выхватила она из рук нукера копьё и пронзила смерда насквозь. После стояла, красивая, гордая, выговаривала Боняку:

– Ты хан и не должен терпеть таких оскорблений! Если не убить одного, то и другие начнут говорить о тебе такое! И не одни урусы, но и твои воины. Тогда что ты будешь за хан!

Конечно, Сарыкиз была права. Она мудра, как сова, и красива, как лань.

Хану захотелось немедля увидеть свою супругу. Он решительно переступил порог женской половины юрты.

Голубоглазая «белая куманка», тряхнув густыми волосами цвета соломы, поднялась ему навстречу.

– Что ты решил? – сразу же спросила она. – Хан Тогорта, мой дядя, зовёт тебя в поход на коварных греков. Или ты снова откажешься, останешься без добычи, как летом, когда Тогорта с Арсланапой выбили из Чернигова каназа Мономаха. Может, пора забыть обиды прошлого?

Боняк гневно сдвинул брови, но смолчал. Да, его Сарыкиз права. Не следует ему отказываться от этого сулящего большую выгоду похода. Проклятому Свиатоплугу за исковерканную жизнь несчастной Айгюн он отомстит позже. Тогорта не виноват ни в чём, разве мог он знать, что этот мерзкий шакал предпочтёт делить ложе с наложницей самого низкого происхождения, а ханскую дочь запрёт в одном из покоев своего дворца! Но он, Боняк, доберётся до Киева и освободит несчастную Айгюн! А гадкому Свиатоплугу снесёт с плеч голову! Нет, он поступит иначе! Приведёт пленного каназа в своё становище, даст в руки освобождённой Айгюн копьё и предложит ей проткнуть этого нечестивца, как Сарыкиз поступила с пленным урусом. Как же жалок будет тогда каназ Свиатоплуг!

Меж тем жена отвлекла Боняка от мыслей о мести.

– Скажи мне своё решение! Я должна знать! – настойчиво добивалась ханша ответа.

– Я пойду с Тогортой и Арсланапой! – после долгого молчания выдавил из себя Боняк.

Сарыкиз ответила ему довольной улыбкой.

Вдовую королеву угров Софию схоронили в королевской усыпальнице в Альба-Регии[118].

Было безветренно, обступавший город лес стоял нарядный и молчаливый в своём зимнем убранстве, сыпал мягкий снежок, негромко похрустывал под копытами коней наст.

Воевода Талец и королевский писец гречин[119] Авраамка держались в свите королевича Коломана. Гречин был хмур, немногословен, весь он ушёл в себя. Много добра сделала для него покойная королева София, это она призвала его в Угрию, сделала списателем, ввела во дворец, только благодаря ей стал он таким нужным и полезным королю Ласло человеком. Скорбел Авраамка, лицо его осунулось и посерело. Талец, видя горе друга, всю дорогу молчал.

В усыпальнице горели тонкие свечи, курился фимиам, попы и монахи взывали к Богу и молили о спасении души усопшей. Королевичи Коломан и Альма, оба в чёрных строгих кафтанах без украшений, встали по обе стороны от мраморной раки[120].

Талец хорошо видел их обоих и замечал, какие насторожённые волчьи взгляды бросают они друг на друга. Готовы были, казалось, разорвать один другого в клочья два наследных принца священной короны Венгрии, каждый мечтал воздеть её на чело, и смерть матери не сблизила, а, наоборот, словно бы столкнула их обоих лицом к лицу, выплеснула наружу доселе сдерживаемую за холодными улыбками и терпением их взаимную враждебность.

«Волки, волки лютые! Ни слезинки по матери не прольют!» – с ужасом взирал то на одного, то на другого Талец.

Коломан медленно опустился на колени перед гробом. Альма, не желая ни в чём отстать, тотчас рухнул ниц рядом. Они долго шептали по-латыни, перебивая один другого, заупокойную молитву. Наконец, Коломан встал и, опираясь на посох, медленно поковылял к выходу.

– Дмитр, поедем наперёд! – бросил он через плечо Тальцу…

Они мчались рысью по лесу, мимо дубов с уродливыми растопыренными ветками-руками. Коломан поправлял жёлтой сухой ладонью выбивающиеся из-под меховой лохматой шапки чёрные пряди волос.

– Когда ты лишился матери, Дмитр? Сколько тебе было лет? – спросил он вдруг.

– Осемь аль девять. Половчины набег учинили, всё село наше огню предали.

– Огню предали, – раздумчиво повторил Коломан. – Ты вырос без материнской ласки, плохо знаешь, что это такое – потерять мать. Девять лет. А мне уже за тридцать. О, Кирие элейсон![121] Грехи тяжкие!

Они пришпорили коней, лихим намётом взмыли на заснеженный крутой холм, с которого открывался вид на просторные дали. На восходе за буково-грабовым редколесьем поблёскивал искристый озёрный лёд.

– Веленце, – указал, круто осаживая скакуна, Коломан. – Тут рядом монастырь братьев-бенедиктинцев[122]. Надо заехать, увидеться с аббатом.

Он оглянулся, единственным видевшим глазом ожёг Тальца с ног до головы и недобро усмехнулся:

– Думаешь, королевскому сыну легче, чем простолюдину? Нет, это не так. Да ещё мне, горбатому, кривому, хромому? Я пережил то, что не переживал ни один из вас. Вы никогда не поймёте, что такое насмешки, издевательства, обиды, на которые не можешь ответить. О, Кирие элейсон! Ты думаешь, почему я ненавижу Альму? Из-за власти? Но тогда я ненавидел бы любого, обладающего тем, что не имею сам. Например, строил бы козни и заговоры против своего дяди, короля Ласло. Но к королю Ласло я не питаю вражды, не завидую ему. Нет, Дмитр, наша с Альмой неприязнь – это иное. Я – урод, я обделён Богом, я – словно бы часть чего-то дьявольски тёмного, порожденье сатаны. Ты знаешь, как горько, когда мною пугают детей! Когда мать-мадьярка[123] говорит непослушному чаду: «Если ты не перестанешь вести себя столь нечестиво, придёт горбатый кривой Коломан, уродец и злодей, и заберёт тебя». Как будто Коломан – какая-нибудь там Баба-яга из русской сказки. Или Вашорру-баба[124] мадьяр. Или вупар[125] поволжских булгар. И смолкает проказник, тихо льёт слёзы да дрожит от страха.

Бывает больно, а иногда смешно, когда от тебя шарахаются, когда лица людей напоминают рожи безумных, когда женщины заходятся в диком крике от ужаса. А Альма – он красавец, его любят жёнки. В одном Эстергоме[126] у него четыре любовницы, все жёны баронов. И мужья знают, но терпят. До поры до времени. Как же: герцог, может, будет королём. Как не потерпеть. Тьфу! А впрочем, что их осуждать? Я вот тоже терплю Фелицию[127]. Тебе повезло, Дмитр, ты не познал тягостность уз Гименея. А я наследник короны, и мне жена тоже положена из королевского рода, пусть хоть смеётся над моим уродством и рожает детей от блудливых попов… Мать хоть и любила меня, говорила, что я умный, но Альма был её надеждой, её любимчиком, её гордостью. Меня ещё покойный отец, король Геза[128], прочил в епископы, хотел отдать в руки жирных и противных боровов-монахов. Но не успел, умер.

Ох, мать, мать! Ты не понимала одного: прекрасный твой Альма был равнодушен к твоей ласке. Видел, Дмитр, ведь он не скорбел там, у гроба, всё смотрел на меня и повторял мои движения, мои слова, мою молитву. У него один ветер в голове, он и латиницу-то едва осилил. Скачки, жёнки, утехи ратные – ничего больше.

…Я тебе скажу как другу… Хотя, зачем я всё это говорю? Но ладно. Если стану королём, постараюсь избавиться от Альмы. Но, чтобы взойти на трон, нужна поддержка влиятельных людей. Поэтому мы и едем в гости к зловредным монахам. Ты их тоже недолюбливаешь, Дмитр. Да, ты ведь греческой веры, православный. Могу с тобой спорить часами, до хрипоты, что наша латинская вера лучше, что Христа мы любим сильнее, но какой в этом толк?

Коломан на мгновение замолчал. Они остановили коней посреди леса, изо рта шёл пар, лёгкий туман стлался в низине над мёрзлой землёй.

– Спешиваемся. – Королевич спрыгнул с коня наземь. – Ты видишь. Я научился обходиться без слуги. И хромаю меньше в последнее время. Достань из сумы жбан с ракией[129]. Белая болгарская ракия. Жжёт, как огнём. Что бы сказала мать? «Ты стал пить, Коломан. Ты как твой дед, Изяслав, излиха слаб к вину». Хотя это далеко не так. Да, Дмитр, ты знал моего деда?

– Нет, крулевич. Не видал ни единого разу. Да ить и умер он задолго до моего рождения.

– Ну, тогда дядьку Всеволода. Уж его-то точно. Помянем заодно и его, усопшего! – Коломан взял из рук Тальца жбан и сделал два больших глотка.

– Горло дерёт! – Он поморщился, передёрнул плечами и вытер усы. – Крепкая ракия. На, испробуй. Ну, как тебе?

– Добро. Насквозь всего пробирает.

– Кого ещё помянем? Красавицу Кунигунду-Ирину[130], графиню мейсенскую, вдову Ярополка Волынского! Ну нет, она жива-здорова, во второй раз вышла замуж, за графа Куно Нортхеймского! Недолго горевала! Юдиту[131], жену Германа Польского, вот кого помянем. Умерла почти сразу после родов! А так была красива!

Коломан выпил ещё и ещё и стал, шатаясь, ходить вокруг лошадей, тряся жбаном, как кадилом.

– Крулевич, что с тобою? – Талец не на шутку перепугался.

– Со мной? – Коломан говорил заплетающимся языком, глаз его затуманился, он едва держался на ногах. – Ничего. Хмель в голову. Анастасия сказала… Королева Анастасия[132]… Не завидуй чужой красоте… Она умная… Она мне как мать… Тоже русская княжна… Ярославна… Смотри… Королева Юдита умерла… А Фелиция жива… Красота увядает… Безобразие цепляется за жизнь… Как колючка… О, Кирие элейсон! Что я тут наплёл?! Дмитр, поедем… Вези меня к бенедиктинцам… Там заночуем… А утром в путь… Нас будут искать… Пошли монаха сказать… В Альба-Регию…

Талец погрузил подвыпившего королевича на коня. Сухой и маленький Коломан оказался лёгок, Талец поднял его на руки без труда, но, боясь ненароком причинить боль этому уродливому отпрыску угорских и русских княжеских кровей, долго и осторожно всаживал его в седло.

«Да, хороши будем мы пред братьями-бенедиктинцами, Нет, не мочно[133] туда езжать. Поворотим обратно, в Альба-Регию». – Талец сел на коня позади Коломана, а второго скакуна привязал за повод к первому.

– Вот тако и поскачем, с поводным конём. Ну, наперёд! Пошли, коняки!

Медленно и важно, гулко барабаня копытами по твёрдой холодной земле, скакуны вышагивали по вечернему зимнему лесу.

Безлюдно и тихо было в лесу, ни человечьего голоса не раздавалось, ни крика птицы, ни волчьего воя, ни рёва шатуна-медведя.

Морозный воздух, свежий, прозрачный, чистый, казался подобным хрупкому ломкому стеклу: дунешь, и растрескается, зазвенит, разлетится на тысячи мелких осколков.

В темнеющем высоком небе зажглась первая звезда. Талец, вскинув вверх голову, задумался. По гладкому челу его пробежали бороздки морщин.

Вот уже более десятка лет он тут, в земле угров. Он стал воеводой, стяжал ратную славу не в одной битве, ходил с королём Ласло покорять Славонию, воевал с половцами, видел Нитру[134], Аграм[135], Белград. В Эстергоме выстроил он большой каменный дом со слюдяными окнами и теремными стрельчатыми башенками, его ценят и уважают, тайно ненавидят и боятся, ему завидуют.

Но всё же Угрия – чужая для Тальца земля, сердце его навсегда осталось там, на Руси, по ночам ему снится Чернигов, снится родная деревня, снятся дубравы, леса и перелески. И не с кем ему поделиться сокровенным. Друг Авраамка весь ушёл в работу над переводами греческих и славянских хроник, много раз он выполнял посольские поручения короля Ласло, тоже стал заметным человеком при дворе, но постепенно как-то отдалился от него, Тальца. Да иного, наверное, и не могло быть – у каждого из них своя стезя. Одному – вести рать на бой, рубиться с врагами, другому – долгие часы просиживать над книгами и скрипеть гусиным пером.

С годами всё острей чувствовал Талец гнетущий холод одиночества – дом его, полный челяди, казался пустым и невзрачным. Никто не встречал его из походов, никому, кроме Авраамки, не был он по-настоящему близок и дорог.

Тоска сжимала Тальцу сердце, становился он угрюмым, задумчивым, надолго погружался в себя. Что-то надо было менять ему в жизни, но что и как, он не знал. Завести жену? Привести в дом чужую женщину, далёкую от его мыслей и переживаний? Вон сколько угорских красавиц, дочерей баронов и дворян, не сводят с него сластолюбивых очей! Нет, всё это не то.

Воротиться в Русь? А кто его ждёт там? Все, кого он знал, давно ушли из его жизни. Дядька Яровит помер в Новгороде, оставив вотчины и богатство пасынкам, уже и князя Всеволода, в дружине которого Талец когда-то служил, нет на свете. И бог весть где носит буйный ветер удатного молодца Бусыгу. Никто не помнит Тальца на родной земле, никому он там не нужен.

Тяжко вздохнув, воевода отвлёкся от невесёлых размышлений. Впереди показались строения Альба-Регии, он подстегнул коня и озабоченно покачал головой, глядя на пьяного, качающегося в седле из стороны в сторону Коломана.

Ханы Китан и Итларь, обряжкнные в цветастые халаты из восточной фофудии[136], сидели перед мрачно хмурящим чело Мономахом, оба наглые, уверенные в себе; говорили, щеря в хищном оскале зубы:

– Каназ, мы приехали творить с тобой мир. Зачем война, зачем кровь? Будем добрыми друзьями, каназ. Дай нам золото, подарки – мы уйдём в степь.

Владимир кусал губы, молчал, думал. Только-только обустроился он в Переяславле[137], стал наполнять новыми людьми изрядно поредевшую в последнее лихолетье дружину, велел ковать копья, доспехи, мечи для ополченцев, начал готовиться к новым большим будущим походам, а тут опять явились эти половцы с долгими речами, за которыми легко угадывалась плохо скрываемая угроза. Мол, не заплатишь, князь, разорим всю твою волость. Силы у тебя осталось мало, помощи тебе ждать неоткуда. В Чернигове сидит враг твой Олег, а князь Святополк – разбит, зализывает раны у себя в Киеве, боится нас, ратует за мир. За нами же – вся степь от Дуная до Волги.

Владимир мог бы сейчас заплатить, откупиться от ханов, заключить с ними мир, но тогда совсем оскудеет его и без того прохудившаяся полупустая скотница[138], и не сможет он подняться, укрепить свою волость, не на что будет содержать войско, и в следующее же лето выбьют его из Переяславля или князья-вороги, или эти же ненасытные степняки. А откажешь, отошлёшь ханов ни с чем – сразу начнётся война, и опять же может он потерять всё, что имеет, всё, что у него осталось.

Раздумчиво покивал князь начинающей седеть головой, окинул ханов грустным взглядом умных внимательных глаз, ответил так:

– Творить мир с вами один не буду. Надобно послать в Киев, сговориться с великим князем Святополком.

– Тогда, каназ, – ответил ему, лукаво улыбаясь, Китан, – дай нам сына своего в залог мира. А сам возьми к себе в аманаты[139] хана Итларя. Мы разобьём стан между валами Переяславля. Будем ждать гонца из Киева.

Мономах согласился. Он уже знал, что Тогорта, Боняк и Арсланапа увели большие силы за Дунай, в Ромею, и в степях сейчас осталось не так много добрых воинов, но он усиленно делал вид, что не ведает этого и страшится половцев. Боязливо отводя очи, вздыхал, казался печальным, растерянным, уставшим, унылым, чем вызывал усмешки ханов и укреплял их уверенность. В конце концов Мономах дал клятву, что не нарушит соглашения, не причинит никакого лиха Итларю и его людям. Китан тоже поклялся не чинить зла княжескому сыну. На том и расстались, каждый думая о своём.

…Утром вместе с Гидой князь Владимир проводил в недалёкий, но страшный путь тринадцатилетнего сына-отрока Святослава. Княгиня держалась спокойно, не плакала, не причитала, она лишь всполошно, быстрыми короткими взмахами руки троекратно перекрестила своё чадо и тихо промолвила:

– Господь да пребудет с тобой, сынок.

А Владимир, грубовато хлопая Святослава по плечу, сказал с натянутой тяжёлой улыбкой:

– Вот видишь. Меняем тя на самого хана со всею чадью[140] его.

Святослав стоял бледный, растерянный, отец ободрял его, говорил:

– Заложники княжьи – дело привычное. День-два минует, приедут люди от Святополка, воротишься к нам сюда, а хан Итларь уедет в свою степь.

Явился взбудораженный двенадцатилетний Ярополк, ухватил мать за длинный рукав суконного платья; скривив недовольно уста, пожаловался:

– Почто не меня, но Святослава отсылаете? Я б ентим поганым показал!

Гида зло прикрикнула на него:

– Не твоего ума это дело! Ты ещё тут будешь советы давать!

Ярополк, обиженно вздыхая, отошёл в тёмный угол. Владимир привлёк его к себе, приобнял, ласково потрепал по густым волосам.

Во дворе ждал Святослава белоснежный фарь с дорогой сбруей и золотым стременем. На голову отрока надели золочёный шишак, на плечи набросили подбитое изнутри мехом алое корзно. Сопровождаемый несколькими дружинниками и дядькой-пестуном, Святослав выехал через Епископские ворота к городским валам. А навстречу ему во главе отряда половцев ехал в широкой мохнатой шапке, в богато отделанном серебром кожухе важный и торжественный Итларь.

…Только после отъезда сына Гида дала волю слезам. Бессильно упала на кровать в ложнице[141], уткнулась лицом в подушку, беззвучно горько разрыдалась. Владимир стоял рядом с нею, смотрел на её вздрагивающую голову в затканном серебристыми крестами тёмном повойнике[142], сжимал уста, молчал. Понимал: слова утешения бессмысленны и бесполезны.

Поздно вечером, в сумерках примчал, весь в снегу, посланник Святополка – боярин Славята. С мокрой от снега светлой бородой, погрузневший на обильных киевских харчах, ражий толстомордый новгородец, как узнал, что половцы во главе с Итларем остановились на подворье у боярина Ратибора, тотчас предложил:

– Дак цего ж мы ждём?! В меци их!

– Безлепицу глаголешь! – мрачно перебил его сидящий тут же, в княжеской гриднице, Ратибор. – Ежели мы – хана, так они княжича Святослава сгубят.

Славята с хитроватым прищуром повертел головой, подумал, посмотрел на полное тревоги лицо князя Владимира, посоветовал иное:

– Тогда с Итларем погодим. Надоть средь ноци к им в стан пробраться, с торцинами вместях. Княжица вызволим, Китана и его людишек перережем. Тихо, ни един не уйдёт. А после поутру и Итларя концим!

Разбойничьи белесые глаза новгородца горели огнём, он в нетерпении потирал руки, облизывался, как волк, подкрадывающийся к овчарне.

– Да ты что, боярин?! Как же можно нам уговор с погаными рушить?! Что ж мы, клятвопреступники?! – ужаснулся Владимир.

– Э, княже! – Славята небрежно махнул десницей. – Да какие тамо с ими уговоры, какие клятвы! Они ж их первые и порушат. Им от тя одно надобно – злато, узороцье. Цтоб было цем коней своих вонюцих кормить да баб во цто наряжать.

– Славята прав, – неожиданно поддержал его Ратибор.

За ним следом согласно закивали головами, заговорили Ардагаст, Станислав Тукиевич, Мирослав Нажир, другие бояре. Владимир, бледнея, медленно поднялся со стольца[143]. Сказал, хмурясь:

– Заутре пошлём в стан половецкий гридня с шубой для княжича Святослава. Мол, отец передаёт, хладно, ветер, застудиться можно. Со стены подсмотрим, в каком шатре Святослава держат. А нощью, с торчинами вместях, и налетишь, боярин Славята. Одно помни: за сына моего головой отвечаешь.

– Да полно те круциниться, княже! Ницего с сыном твоим не содеица. Не ждут поганые, не думают, будто ведомо нам о Тогортовом походе, – засмеялся, обнажив ровные крепкие зубы, Святополков посланец.

…Выбирались из ворот неслышно, затаив дыхание, сжимали в руках сабли, мечи, кинжалы, луки. Едва заметными тенями подползли к стану, все переодетые в половецкие кожухи и шкуры. Открыто, не таясь подошли к кострам, негромко заговорили по-кипчакски с ничего не подозревавшими стражами. Вскоре тихие вскрики нарушили безмолвие зимней морозной ночи. У шатра, где обретался Святослав, после короткого шевеления и приглушённого звона железа распахнулась войлочная занавесь. Дрожащего от страха княжича водрузили на коня, помчали назад к воротам. И как только скрылся он во тьме за стеной Детинца, гулко прозвенел в ледяном воздухе протяжный волчий вой – знак атаки. Служивые переяславские торки, кольцом охватив вежи, бросились на спящих половцев.

Славята с обнажённой, измазанной в крови саблей выволок из шатра упирающегося Китана, повалил его навзничь возле костра, с яростной силой вонзил саблю в грудь. Хан, захрипев, дёрнулся в предсмертной агонии и, весь в крови, замер на снегу. Славята, ругнувшись, вытер саблю и сунул её в ножны. Оглядевшись по сторонам, он удовлетворённо усмехнулся. Всюду были трупы половцев, торки уводили коней, хватали женщин, где-то раздавался детский плач. Но в спящем затаившемся среди снежных валов Переяславле за каменными стенами царила тишина, только ветер свистел зверем в слюдяные окна боярских хором. Этот же ветер запорошил снегом остекленевшие мёртвые глаза убитого Китана.

…Обнимая живого и невредимого сына, Гида уже не сдерживалась, плакала, не таясь, выла навзрыд, тёплые материнские слёзы орошали бледное лицо напуганного княжича. Святослав молча кусал дрожащую губу, затем всё-таки не выдержал, опустился на колени и тоже заплакал, утопив лицо в складках материнского платья.

Владимир, стоя у плотно затворённого окна, думал о другом. Ему было страшно порушить, преступить клятву, пусть даже данную врагу, клятву вынужденную. Но в то же время он понимал, знал – иного нет, поздно горевать и жалеть о свершённом. Мысль же была у него такая: не дать степнякам передышки, немедля снестись со Святополком, соединить силы и ударить по станам левобережных половцев. Пока Тогорта и Арсланапа воюют где-то далеко и сил у поганых немного, надо нанести им ответный неожиданный удар, отомстить за разгром на Стугне, за сожжённые дотла, уничтоженные русские городки. Пусть знают, какова цена их клятвам, и пусть также ведают, что не останутся безнаказанными их нескончаемые лихие набеги.

Утром явился Ратибор, доложил:

– Итларя и его чадь перестреляли стрелами. Ни един не ушёл.

Слушая боярина, Мономах ещё сильнее убеждался в правильности своих намерений.

О том, что с женой близится разрыв, Владимир понял, когда стоял над трупом Китана на пороге вежи под валами Переяславля. Гида была тут же, но зачем пришла, откуда взялась, он так и не понял. Мёртвый Китан с вытаращенными от страха глазами и искривлённым в немом крике ртом вызывал в душе у Владимира одно тупое ожесточение, одно злорадство. Вспоминал князь, как подсмеивался над ним половец несколькими днями назад, как требовал серебра за мир.

«Вот тебе серебро, вражина!» – готов был воскликнуть Мономах.

Сам не знал князь, что побудило его поднять голову. Словно о стену, натолкнулся он вдруг на полные ужаса тёмные Гидины глаза. Наверное, всё у Владимира на лице было написано, все мысли его и чувства вырвались наружу и отразились в злобном волчьем оскале. Княгиня не выдержала, вскрикнула, шарахнулась от него, бегом бросилась прочь. Скрипел под ногами снег, ветром разметало в стороны долгие рукава её собольей шубы.

После, в хоромах, за ужином, она молчала задумчиво, не смотрела в его сторону, бледность растекалась по красивому, гладкому, как в дни незабвенной молодости, челу.

Разговор, решительный, резкий, неприятный, состоялся позже, когда остались они с глазу на глаз в княгининой опочивальне.

– Всё видела… Как ты… – начала она сбивчиво, сперва тихо, но затем, волнуясь, перешла на крик… – Ты нашего сына едва не погубил! Как ты мог! Знаю: отомстить захотел за неудачи свои, за брата, за Стугну, за Чернигов! Стоял там, над трупом хана когда, одна злоба тяжкая, одна ненависть звериная во взоре твоём читалась! А сын наш! Он тут при чём?! До сей поры дрожит, яко в лихорадке, спать не может! Устала я, князь! Одно лихо вы с братией своей на земле сеете! И чад моих ввязываешь ты в сию круговерть! Они, мальцы, дети невинные, страдают! Почему о них не думаешь?!

Владимир попытался возразить, начал было оправдываться, говорить:

– Не я зла творец. Лишь ответил я. А сына выручил, не дал погинуть.

Понял тотчас, что напрасны слова, что виноват, что зря, наверное, послушал он Славяту и Святополка. Было ощущение бессилия, безнадёжности и бесконечной усталости.

А Гида, перебив его, продолжала кричать:

– Надоело мне всё! Походы твои, рати, Переяславль этот! Половцы, коих набеги новые сами же вы со своим Святополком топерича вызовете! До чего ты дошёл! Погляди на себя! Клятву порушил! Для тебя, выходит, клятва всякая – яко словеса пустые! Думаешь, поверила я, когда ты отца своего оправдывал?! Думаешь, дура, да?! Не поняла, как князь Изяслав[144] погиб?! Не уразумела, кто сына его Ярополка погубил?! Кто ко Глебу Святославичу убийц подослал?! Кто за голову Романа Красного вонючему Осулуку заплатил?! Всё то вы со своим отцом сотворили! И не молви, будто не ведал ничего! Еже и не ведал, так догадывался! Господи, да что ты за человек?! У тебя хоть страх Божий в душе есть?!

– Что несёшь?! – отпрянул от неё Владимир.

Слов больше не было, было одно отчаяние. И была боль, слёзы выступили на глазах. А Гида не унималась, гневно сдвинув брови, продолжала она бушевать:

– Не могу более так! В Новый город, ко Мстиславу[145]… К Гарольду, первенцу своему, отъеду тотчас! Поутру велю возы закладывать. И дочерей обеих заберу. И Марицу, и Софью. Не хочу… не хочу делить с тобой преступленья, князь!

– Зачем тебе ехать сейчас? Ветер, стужа. – Мономах понимал прекрасно тщетность своих слов.

Гида в ответ лишь презрительно фыркнула. Вдруг сказала неожиданно спокойно, одолев приступ гнева:

– Отныне не по пути нам с тобой, князь Владимир. Добьюсь с тобой развода. Приму постриг в Кёльнской обители. Я хотела так поступить, когда была молодой. Но приехали послы от тебя с предложением замужества. Сомневалась, испрашивала совета у матушки игуменьи, у сестёр. Не знаю до сей поры, правильно ли поступила тогда… Но зла на тебя… Нет, не держу. Ты меня любил и берёг, разумею… И потом, у нас сыновья, дочери. Просто мы разные люди… И должны расстаться. Твоя дорога – это битвы, победы, власть. Мой путь – молитвы, забота о детях. И ещё… Хотелось бы мне побывать в Иерусалиме… Но женой тебе я больше не буду.

Владимир старался держаться хладнокровно, лишь стискивал кулаки, с болью и горечью понимая: она права!

До утра просидел он, не смыкая очей, в книжарне.

Уходила Гида, с нею вместе уходила часть его прежней жизни. Никогда не воротятся весёлые охоты в черниговских пущах, никогда не увидит он больше едва сдерживаемого восторга в ставших такими родными её глазах, не услышит короткое и тихое «люблю», от которого радостно затрепещет сердце.

Надо было держаться, одолевать свои слабости и невзгоды. Напрягая волю в кулак, отодвигал он в сторону тяжёлые мысли и сожаления о былом.

Одно знал он твёрдо: несмотря на потери, на ссоры, на неудачи, ждёт его впереди трудный путь, который должен он пройти достойно.

…На исходе той зимы киевская и переяславская дружины впервые за много лет вышли в ближнюю степь и повоевали половецкие вежи. Разбив в коротких яростных схватках несколько вражьих отрядов, взяв большой полон, русы с победой воротились домой. Но поход этот стал только началом долгой и кровавой войны.

…Поздней осенью княгиня Гида стала постриженкой женской обители Святого Пантелеимона в Кёльне. Жить же она стала в Новгороде, вместе со старшим сыном. Владимиру писала бывшая жена долгие пространные грамоты, рассказывала о своей новой жизни. Странно, даже после развода она продолжала поддерживать его. Князь понимал: делает она это ради детей, но всё равно – пусть хоть малость самую, но становилось приятно. Думалось: как бы там ни было, но не чужие они с Гидой друг другу люди.

В один из тусклых осенних вечеров гостил Мономах у боярина Ардагаста. Пили ол[146] и медовый квас, говорили о половцах, о предстоящих ратях, о Киеве и много ещё о чём. Прислуживала князю за столом молодая девушка с русой косой до пояса, статная, румяная, стойно яблочко наливное.

– Дочь. Евфимия, – не преминул похвалиться боярин.

Боярышня без особого стеснения стреляла в сторону Мономаха своими глазками ярко-синего цвета. Запала князю в душу юная дева. А тем часом Ардагаст продолжал подливать масло в огонь.

– Вот, верно, княже, тоскливо тебе одному пребывать. Сыны по градам разъехались, супруга твоя постриг приняла. Дак, может, того… Поглядел бы на девок наших переяславских. Хороши! Мыслю, сыщешь себе средь них и княгиню достойную.

Владимир усмехнулся в ответ.

– Кажется, нашёл ты уже мне невесту. Али как, боярин?

Ардагаст скромно потупил очи и промолчал.

– Ну что ж. – Владимир решительно поднялся из-за стола. – Коли так, сожидай сватов.

Он заметил, как расцвело в улыбке полное лицо боярина и как вспыхнули огнём ярко-синие глаза юной Евфимии.

…Девка эта была как огонь яростный, быстро утомляла она сорокадвухлетнего князя, хоть и не слаб он был телом. После пальчиком она легонько проводила по шрамам на его теле, вопрошая:

– А сие где ты получил?…А енто что?…От сабли след?…А то волк тя укусил?…А енто – след от рога лосиного?… Чудно́, княже.

Она восторженно смеялась, радуясь тому, что вышла замуж, и за кого! В ней не было сдержанности и чопорности Гиды, вся она была как распустившийся бутон цветка, как солнышко светлое, напитанное сочными живыми красками лета.

Чуть позже Владимир понял, что новая жена его – особа решительная и властная. В хоромах навела она строгий порядок, могла не только отругать нерадивую холопку, но и влепить ей хлёсткую затрещину. Князь за слуг заступался, так и на него порой могла накричать властная жёнка.

Следующим летом у княжеской четы родился первенец. При крещении получил он имя Георгий, по-простому же, по-домашнему стали мальца называть Гюргием.

«Какое же тебя будущее ждёт, сынок?» – думал с грустной улыбкой Владимир, держа на руках завёрнутое в пуховое одеяло крохотное тельце и глядя на маленькое розоватое личико.

Младенец мирно спал, чувствуя, видно, что находится в сильных и надёжных отцовых руках.

Молодая Евфимия цвела от радости, смеялась весело и всё так же, как и при первом знакомстве, стреляла Мономаха ярко-синим блеском своих очей.

Но когда Владимир завёл речь о том, что княжичу надобно, кроме крестильного, дать второе, родовое славянское имя, жена решительно воспротивилась такому:

– Что прежние, поганские времена вспоминать?! Православные христиане, чай, мы с тобою суть! – заявила она, презрительно наморщив свой тонкий, слегка вздёрнутый носик. – Георгием пускай сын мой будет. В честь святого Георгия Победоносца.

Говорила Евфимия веско, тоном, не терпящим никаких возражений. Пришлось Владимиру смириться с её желанием.

Оправившись от родов, продолжала молодая боярская дочь верховодить в его тереме. Много позже, в своём «Поучении чадам…» Мономах напишет: «Жену свою любите, но не давайте ей власти над собой».

То были слова, почерпнутые из собственного богатого жизненного опыта.

Возвращалась в стольный киевская дружина в славе; после недавних тяжёлых поражений было особенно приятно торжественно и надменно подниматься с Подола на гору, проезжать через ворота, бросать пенязи[147] в облепившую обочины Боричева увоза толпу нищих.

Впереди на тонконогом арабском скакуне ехал Святополк, за ним следом держались Иванко Козарин, Славята, тысяцкий Путята Вышатич, служивый английский королевич Магнус, родной брат княгини Гиды. На телегах везли пленных – их предстояло с выгодой продать в далёкие восточные страны. И не вспоминал сейчас, наверное, никто, что нынешний поход и победа начались с подлости, с попрания клятв, с убийства в ночи между валами Переяславля. Было иное – осознание своей силы, душевная бодрость, вера в грядущие победы над степными ордами.

После были пиры на сенях и в княжеской гриднице, шли они, тянулись долгой чередой, так что казалось, будто и рать сама была учинена не для чего иного, а только чтоб, окончив дело, вдоволь наесться и напиться.

Устроил пир и Славята у себя в хоромах, прихлебатели говорили ему здравицы; развалясь на обитой бархатом лавке, лениво, как сытый кот, слушал боярин звон гуслей, смотрел на кривлянья разноцветно наряженных скоморохов, внимал длинным льстивым речам. Скучно, тоскливо было Славяте, надоели ему эти угодливые масленые рожи. Грохнул боярин кулаком по столу, прекратил безлепое[148] веселье, велел седлать коня.

Вдвоём со старинным другом Магнусом выехали за ворота, скакали по заснеженной улице, степенно, пустив лихих скакунов шагом. Застоявшиеся кони весело фыркали, тёрлись друг о друга, пританцовывали от нетерпения. Вечерело, в окнах домов зажигались свечи, лампады, в церквах шла служба.

– Жёнку б какую, – вздохнул Славята, с унылым видом оглядывая редких прохожих.

И словно услыхав слова его, возникло у врат каменного боярского дома с чугунной решёткой-оградой видение – женщина в долгой лисьей шубе, в маленькой меховой шапочке. Тихо скрипнул снег под сафьяновыми сапожками, сверкнули камни в золотых серёжках; приглушённый серебристый смешок горячей волной ожёг боярина, он нагнулся с седла, с любопытством нагло вперил в женщину свои разбойничьи белесые глаза.

Показались знакомыми иконописный прямой нос, глаза с долгими ресницами, чуть припухлые пунцовые губы. Где-то встречал он её, в далёком прошлом, какие-то неясные пока воспоминания пробуждает в нём эта красавица. Верно, тож новогородка.

– Эй, красавича! Кто будешь? – вопросил он грубо, супясь, злясь на себя, что не может припомнить, где же и когда он её видел.

– Коротка память у тебя, боярин, – глухо рассмеялась жёнка. – Чего встал тут? Али в гости ко мне собрался? Что ж, милости просим. Честно скажу, не ждала гостя такого.

Она крикнула кому-то за оградой, со скрипом распахнулись перед Славятой ворота, он въехал на просторный двор, спешился, прошагал по мраморным плитам к высокому крыльцу. Магнус шёл следом, не отставал. Уже в сенях, где стояли крытые дорогими тканями столы, вдруг стукнуло Славяте в голову: «Се – Глебова вдова! Та, в которую дурак Авраамка без памяти втемяшился! Что, ежель за мужа мстить мыслит?!»

Хотел выскочить, броситься обратно во двор, но вдова уже стояла в дверях, улыбалась, говорила:

– Что пугаешься? Вижу, признал, наконец, Славята.

– Ты… княгиня Роксана? Извини, не ждал. Пойдём мы, верно. – Боярин внезапно осёкся, стал воровато озираться по сторонам.

«И терем какой-то странный, на отшибе стоит, и челяди не видать. Не, уходить нать![149]» – Он потянулся к выходу, увлекая за собой молчаливого Магнуса.

– Постой, боярин. Не обижай вдову. Сядь, сядь, – остановила его Роксана. – Думашь, буду я прошлое ворошить, мужа свово покойного поминать? Нет, Славята. Минуло, истаяло. Вдовой тяжко жить. Ты поглянь, поглянь. Что, некрасива я, уродлива?

Она крутнулась перед ним, светясь очаровательной улыбкой, засмеялась своим ни на что не похожим серебристым смехом. Ошарашенного Славяту обдал аромат восточных благовоний.

Всё же он отбросил прочь наваждение.

«Сатанинская баба!» – подумал, набожно крестясь.

– Да не бойся ты, боярин! – захохотала Роксана. – Ишь, спужался! Ты садись, садись!

Она сбросила с плеч лисью шубу, осталась в долгом саяне[150], расшитом огненными петухами, хлопнула в ладоши.

Тотчас явились предупредительные челядинцы, Славяту и Магнуса, как дорогих желанных гостей, усадили во главе стола. Едва успели они, насторожённые, взъерошенные, расположиться на просторных скамьях, как появились вино, пиво, мёд, разноличная еда, соленья, овощи.

Славята порывался-таки уйти, Магнус удерживал его, говорил:

– Хозяйку обидишь… Смотри, какая красавица… А что там в прошлом было, давно быльём поросло.

Попировали тем вечером на славу, хотя ел и пил Славята мало. Не покидала боярина подозрительность, чуял он исподволь опасность, хмуро, по-волчьи смотрел перед собой, наблюдал с лукавым прищуром, чтоб не подсыпали ему в еду или в питьё никакого зелья. Но ничего худого не приключилось.

Прошёл, кончился пир, воротился Славята в свои хоромы жив-здоров, и потекли дни его прежней чередой. Ездил в волости, ходил с дружиной в Поросье, отбивал у половцев полон, с грамотой великокняжеской побывал на Волыни, у князя Давида Игоревича.

Тем временем наступила весна, солнце обливало землю, снег чернел, таял; буйный Днепр, прорвав ледяной панцирь, вышел из берегов и затопил низины. В один из погожих вешних дней вдруг прискакал к Славяте незнакомый вершник.

– Княгиня Роксана кличет тя, боярин. Сказала: «Пир учиняю, зову бояр многих».

Хоть и с сомнениями в душе, но потащился Славята в каменные Роксанины хоромы. Подивился: великое число коней и возков боярских стояло у крыльца.

На пиру пили и ели вдоволь. Ласково улыбалась Славяте нарумяненная красавица-вдова. После учинила Роксана ещё один пир, на сей раз присутствовали в горнице по большей части близкие ей люди. Снова говорили здравицы, пели песни, слушали рассказы гусляров. И тут уже отбросил Славята колебания свои; смотрел на лукавую усмешку вдовы, ловил её хитроватые взгляды, видел, как подмигивает она ему, как выступает павой. Не выдержал, поймал её в тёмном переходе, притянул, впился жадными губами в пухлые мягкие уста.

– Погоди, боярин, – засмеялась Роксана, поправляя сбившийся повойник. – Больно ты скор. Сором[151] тут нам с тобою, на людях-то. Ты вот что, ты ввечеру, как стемнеет, приходи. У калитки, позади дома, ждать тебя буду. А тако – негоже.

Отступил с тяжёлым вздохом Славята. Вернулся к себе, в нетерпеливом предвкушении грядущих сладких утех ходил из угла в угол широкой палаты, сжимал кулаки, живо представлял себе, как трепещет в его объятиях податливое упругое женское тело. Подумалось внезапно, что не таким уж и дураком был Авраамка. Стоящая баба – вдовая княгиня! Сладкая, и завести, заставить заныть сердце умеет. А хороша – ох, хороша!

Едва погасла у окоёма за киевскими горами заря, помчался Славята к Роксаниному дому. И когда уже подъехал он к калитке на заднем дворе и остановил коня, невесть откуда со свистом вылетела ему навстречу длинная острая стрела. Вошла точно в глаз, пробила голову. С воплем боли и ужаса вывалился Славята из седла, тяжело рухнул, как мешок, наземь. Напуганный конь без всадника понёсся вниз с кручи с диким ржанием, а Славята, бездыханный, мёртвый, застыл в дорожной грязи. Двое дюжих челядинцев водрузили его тело на телегу, покрыли сверху соломой, спрятали, повезли прочь. А из-за ворот смотрела ненавидящими серыми очами на смерть боярина жёнка в чёрном повойнике на голове. Тугой лук сжимала дрожащая десница, стояла Роксана, сдерживалась из последних сил, шептала, с раздражением смахивая со щеки непрошеную слезу:

– Не смогла по-иному я, Глебушка! Как сию вражину увидала, так и порешила: нет, не жить тебе на белом свете, ворог лютый, убивец! Уж помилуй меня, Боже, грешницу! Не смогла я простить, не смогла позабыть!

Искусав до крови уста, порывисто бросилась Роксана назад, в хоромы.

…Труп Славяты обнаружила на берегу Днепра ночная стража. Обеспокоенный Магнус терялся в догадках. Ему и в голову не пришло, что виновата в смерти его дружка та самая весёлая гостеприимная красавица-жёнка.

Вскоре бывший английский принц оставил службу у Святополка. Раненный в одном из боёв с половцами, поехал он залечивать болячки в дальнюю волость, а после, как говорили, возвратился в родную свою Англию, где долгое время прозябал в нищете. На Руси же не оставил Магнус о себе у людей доброй памяти, ибо не отмечен был никакими благими делами.

А в каменных хоромах киевских продолжала тихо жить одинокая вдова, тоже всеми до поры до времени забытая. Не до неё было – шла по русским полям и лесам косящая люд кровавая усобица.

Арсланапа щурил слезливые гноящиеся глаза. На каменной зубчатой башне Адрианополя[152] горделиво реял ромейский императорский стяг с золотым орлом. Высоко, не сбить его стрелой, не взлезть на крутую стену, только и остаётся в ярости грозить кулаками и сыпать проклятия на головы нечестивых греков.

За зубцами сверкали под зимним солнцем полукруглые шлемы защитников крепости. Ромеи – хорошие воины, они умеют оборонять свои города, им не занимать храбрости и упорства.

Сколько уже дней топчутся орды Тогорты и Арсланапы под Адрианополем, раз за разом разбивая себе лоб о серые камни стен?! Сколько кипчакских воинов пало под этими стенами, сколько утонуло в мутной болотной жиже рва?! Несть им числа, как говорят урусы.

Кони вытоптали и съели всю траву вокруг крепости, началась бескормица, голод, в войске Тогорты вспыхнула эпидемия, косившая сотни людей. В окрестных деревнях и сёлах нечего было больше взять – всё разорено, уничтожено, сожжено дотла.

Стегнув плетью норовистого аргамака[153], Арсланапа круто повернул назад. Он проезжал мимо костров, возле которых грелись воины в звериных шкурах и лохматых бараньих шапках. На вертелах жарилась конина – кипчаки с голодухи ели своих скакунов.

Какой из кипчака воин без верного коня?! Арсланапа грустно усмехнулся. У солтанских обозов и веж суетились женщины, варилась жидкая похлёбка, в возах лежали приготовленные для боя колчаны с оперёнными стрелами. Кипчакские женщины воинственны, дики и часто заменяют в битвах мужей, отцов и сыновей. Мать Арсланапы тоже была воительницей, лихой наездницей. Его – младенца она кормила грудью, сидя на лошади. Матери Арсланапа не помнил – она пала в бою с ненавистными торками, когда он был совсем мал…

Тряхнув смоляными волосами, к солтану подошла Сельга. Короткий кожаный доспех покрывал её грудь и плечи, ноги облегали бутурлыки с бляшками-застёжками, волосы перетягивала шёлковая цветастая повязка.

– Когда хан Тогорта поведёт нас на штурм? – спросила она недовольно. – Кипчаки голодны и ждут добычи. Если вы, мужи, стали трусливы, пусти вперёд нас, женщин. Мы разорвём в клочья этот ромейский город!

Свирепа и беспощадна к врагам Сельга, не знает она ни к кому жалости, словно мстит всему миру за смерть своего возлюбленного Романа. Когда они идут в поход, она преображается, исчезают обычные её задумчивость и отрешённость, она становится бешеной, неистовой и рубится на саблях не хуже любого мужчины.

Арсланапа ничего не ответил полубезумной женщине и со злобным оскалом отвернулся.

– Ты жалкий трус, солтан! – бросила ему вслед разгорячённая Сельга.

Она гневалась, возмущалась, и ярость её искала выхода. Стиснув в руке нагайку, половчанка змеёй метнулась в высокую войлочную юрту. Здесь находились облачённые в дорогие аксамитовые[154] ткани две жены Арсланапы – Кончака и волошанка. В ушах их поблёскивали золотые серьги, на шеях горели самоцветами ожерелья. Ленивые и сытые, женщины возлежали на мягких подушках.

Сельга презрительно скривилась: Арсланапа распустил своих жён. В них ничего не осталось от настоящих смелых кипчанок, они как ромейки или уруски, думают только о красивых нарядах.

Возле очага суетилась Ольга. Исхудавшая, с запавшими щеками и красными от слёз веками, мыла она дорогую посуду. Предательски выскользнула из рук полонянки фарфоровая чаша, упала и разбилась вдребезги. Сельга злобно взвизгнула и ударила невольницу плетью.

– Дрянь! Дрянь! – захлёбываясь от ярости, кричала дикая половчанка, стегая несчастную по спине и по ногам. – Будешь знать, как истреблять солтанское добро!

Грубо схватив Ольгу за плечо, она повернула её к себе лицом и, размахнувшись, стала бить по щеке.

– Прекрати, хватит, – лениво зевая, промолвила волошанка. – Рабыня ещё пригодится. Кто будет мыть посуду, кормить коней, стричь овец, набивать подушки?

Сельга гневно сверкнула на неё глазами. Волошанка испуганно примолкла. Солтанские жёны, как и другие женщины, побаивались суровой и мрачной, ополоумевшей от горя Сельги.

Отшвырнув плеть, Сельга стремительно выбежала из юрты.

– Несите кизяк![155] Будем жечь костры! – раздался снаружи её резкий пронзительный голос.

…Арсланапа устало растянулся на кошмах у очага в своей юрте. Невесёлые думы обуревали его, он прихлёбывал из чаши подогретый синеватый кумыс и смотрел на лижущие угли языки огня.

– Позови бека Сакзю! – крикнул он нукеру[156].

Старый бек, облачённый в жёлто-красный кафтан поверх лёгкого кольчатого доспеха, осторожно опустился на войлок напротив солтана.

– Арсланапа… Твоя звал, моя пришёл, – прохрипел он на ломаном куманском языке, подбирая под себя ноги.

– Говори тише, Сакзя. Это не для чужих ушей. Слушай, что скажу. Вторую луну топчемся мы здесь. Толку никакого.

– Что ты задумал, солтан?

– Уходить надо. Пусть Тогорта сам воюет. Положил тысячи воинов под стеной! И своих, и моих. Я ему не слуга, не подручный. Ночью снимемся и уйдём. Останемся – головы сложим здесь или умрём от болезни, – зловещим шёпотом говорил Арсланапа. – Слышал, Сакзя. Сегодня примчал гонец. Урусы убили Китана, разорили станы Тогорты на Днепре.

– Куда пойдём, солтан? На урусов?

– Чтобы и нас с тобой под нож, как Китана? Нет, Сакзя. – Арсланапа озабоченно повертел головой по сторонам, не услышит ли кто. – Мы пойдём на Дунай, в землю угров. Там нас не ждут. Там хорошие пастбища, накормим коней, возьмём полон, уведём скот. Зачем нам стоять под греческим городом и воевать за Тогорту? Ни полона, ни золота, ни шёлка. Одни камни и смерть.

– Ты правильно говоришь, солтан.

– Иди, скажи беям. Как наступит ночь, уйдём. Оставим гореть костры. Тогорта коварен. Догадается – может пойти по нашему следу. Мы должны уйти быстро. Ты понял, Сакзя?

– Да, солтан.

– Теперь уходи. И готовь людей. И коней.

Выложив перед Сакзей свой замысел, Арсланапа почувствовал в душе некоторое облегчение. Кажется, он хорошо придумал – напасть на угров. Один раз много лет назад он славно прошёлся по их сёлам, не оставив за собой ни пяди неразорённой земли. В предвкушении богатой добычи солтан прикрыл веки и сладостно потянулся.

С наступлением сумерек половцы Арсланапы и Сакзи наскоро погрузили на телеги юрты, взобрались на коней и стремглав рванули прочь от Адрианополя. Надрывно скрипели несмазанные колёса, ржали отощавшие кони. Утром перед ними уже лежала опустошённая обезлюдевшая Болгария. Арсланапа торопился выйти на Дунай, к весенним пастбищам. Кипчаки неслись бешеным галопом, не жалея скакунов, без конца оглядываясь – не мчит ли следом посланная Тогортой погоня. Но было спокойно, лишь редкие птицы кружили над пепелищами. Не останавливаясь, скакали денно и нощно, преодолевая бурные реки и горные перевалы.

Когда, наконец, вдали под сизым небом мелькнул серебристый Дунай, Арсланапа перевёл дух. Глаза его вожделенно заблестели, он вытянул руку и указал нагайкой в сторону земли угров.

– Вперёд, верные мои воины! – рявкнул солтан. – Возьмём в уграх полон! Золото! Добычу! В аксамит и парчу оденем наших жён! Накормим наших коней свежей травой! Предадим огню сёла и города!

Кипчаки ответили ему одобрительными звериными воплями.

Ранней весной орда Арсланапы хлынула в долину Тисы. Удар половецкой конницы получился мощным и неожиданным. Словно ураганом были сметены приграничные сторожевые отряды, взяты копьём городки, разграблены и сожжены сёла. Всюду сеяли свирепые степняки смерть, несли они с собой в каждую угорскую, славянскую, валашскую семью тяжкие горести.

Над пуштой[157] взвивался в небо чёрный дым, горела земля, ветер разносил далеко по степи всепожирающий страшный огонь.

Велением короля Ласло по сёлам, деревням и хуторам Мадьярии биричи[158] провезли окровавленную харалужную[159] саблю – знак войны.

В Эстергоме в большой палате дворца собран был королевский совет. Спесивые бароны, сверкающие красочным разноцветьем кафтанов, заняли строго по чину места на скамьях, полукругом расставленных перед троном.

Вошедший в палату скорым военным шагом король Ласло быстрым взором обвёл собрание сановников. Высокое чело его было бледно, пальцы, сжимающие чётки, сжимались в кулаки, он сел в монаршье кресло и резким отрывистым голосом заговорил:

– Куманы ворвались в наши земли! Топчут пашни, угоняют в неволю колонов![160] Жду ваших советов, лучшие и достойные мужи. Как нам поступить?

Поднялся – медленно, опираясь на посох – Коломан.

– Нечего тут совещаться, дядя. Шли конницу за Тису. Куманы рыщут под Дебреценом. Пока не ушли далеко, догоним их и отберём пленных.

– Светлый герцог молод и смел, – возразил, улыбаясь, старый палатин – глава совета, сухонький тонкостанный вельможа в аксамитовом платье русского покроя, несмотря на годы, подвижный и живой. – Государь! Куманы не пойдут далеко, повернут назад. Не стоит обнажать против них оружие. Пошли послов с предложением мира и выкупи пленных. Заплати золотом. У куманов большая, великая сила.

Многие пожилые бароны согласно загудели. Они были наслышаны о ратной силе половцев и боялись столкнуться с ними на поле брани.

– Ваше величество! Уважаемый палатин прав. Как мы догоним куманов? – сказал епископ Купан. – Их кони быстры, нам не найти и не достать этих разбойников.

Коломан гневно стиснул зубы и косо глянул на сидящего во втором ряду Тальца.

Талец без слов понял его желание и решительно встал со скамьи.

– Дозволь мне, государь, молвить здесь слово, – обратился он к королю Ласло. – Много раз, ещё на Руси доводилось мне биться с погаными, ведаю я их повадки. Ныне на дворе весна, и кони половецкие скачут плохо, медленно. Они ведь на подножном корму зимуют. Потому, мыслю, можно их догнать, посечь, воротить полон. Крулевич Коломан верно сказывает. Токмо надоть не стряпая выступить. Не уйдут тогда далеко степняки, не успеют с тощими конями да с великим полоном. Коли пойдём по их следу, нагоним вборзе.

В зале враз шумно наперебой заговорили, разгорелись споры, где-то уже лязгнула приздынутая из ножен сабля.

Знатные вельможи на первых рядах с сомнением качали головами. Недоверчиво смотрели они на чужака воеводу. Каждый держал в уме трусливую мысль: а может, как-нибудь обойдётся? Совсем не хочется гоняться за куманами по полям, среди пожаров и степных бурь.

Тальца поддержал барон Карл.

– Ваше величество, я согласен с воеводой Дмитром. Если мы сейчас дадим этим негодяям острастку, не придут они в другой раз, не осмелятся. А если позволим уйти, каждый год будут наведываться. Такова варварская их порода. Дикари-куманы ценят только силу меча.

Последние слова барона заглушили крики дворянчиков на задних скамьях. Спор пошёл ожесточённый, яростный. Что-то кричал красный, распалённый гневом епископ Купан, ему возражал рыжеусый верзила барон Бан, рядом гремел недовольный чем-то Альма.

Король Ласло поднял руку, выждал, но, видя, что никто не собирается его слушать, с раздражением громко постучал по подлокотнику кресла. Когда мало-помалу шум в палате поутих, он обратился к Тальцу:

– Воевода Димитрий! Тебе поручаю взять начало над моей конницей. Ты прав. Куманов нужно крепко проучить. А ты, мой племянник, – указал он на Коломана, – выведешь в поле свою нитранскую дружину. Храбрые воины давно скучают без дела. Я же отправлюсь к границам Моравии, буду собирать войска с другой целью. Хочу проучить чешского короля Бржетислава. Этот германский прихвостень ведёт себя в последнее время весьма нагло.

… Уходили из Эстергома в ночь, неслись по молодой зелёной траве лихой быстрой лавой, оставляя за спиной перепаханную копытами чёрную землю, взлетали на холмы, миновали редкие хутора и усадьбы кочевников-скотоводов.

Пригревало ласковое вешнее солнышко, днём становилось жарко, из-под шеломов, мисюрок[161], шапок градом катился пот.

Талец и Коломан разрешали людям только короткие непродолжительные привалы – надо было спешить по следу уходящих на восток, в сторону Трансильвании, Арсланапы и Сакзи.

Талец сгорал от нетерпения. Перед глазами его как наяву вставали картины пережитого: битва на Оржице, гибель побратима Хомуни, полон, щелчки нагаек, злобная рожа Арсланапы. Одна мысль: отомстить, изрубить проклятых разбойников-хищников – двигала всем его существом, заставляя снова и снова вонзать бодни в запавшие бока коня.

Однажды в погожее утро за Тисой раздался так хорошо знакомый Тальцу скрип половецких телег. Вскоре показались и сами половцы, колыхались их юрты, высоко в небе реяли бунчуки[162]. Неторопливо брели по пустынной пуште отощавшие за зиму усталые кони, между рядами телег шли связанные арканами в длинные цепи полоняники, здесь же гнали захваченный в деревнях скот.

– Налетим сразу! – предложил Талец Коломану. – Не дадим им передышки, помешаем укрыться за обозами!

– Элере![163] – Коломан вырвал из ножен сверкающую саблю.

Мадьярская конница с боевым кличем ринула через реку.

Сшиблись, вмиг всё перемешалось. Высекая искры, скрещивались сабли; холодный звон булата заглушали яростные вопли и ржание обезумевших скакунов. Плотной стеной сомкнулись половцы. Арсланапа сумел-таки помешать натиску угров и выставил вперёд крытые бычьими шкурами обозы. Во все стороны посыпались потоки стрел. Внизу, под сражающимися всадниками, на смятой траве вповалку, кучами лежали раненые и убитые. Кони и люди превращались в один отвратительный кроваво-красный грязный клубок. Кровь была всюду, от неё рябило в глазах. Никто не хотел уступать, угры защищали свои очаги, своё, кровью и потом добытое; половцы отстаивали право на безнаказанный разбой и грабёж, право хищника, наглого татя, право на насилие и поругание в этой чужой для них земле.

Талец выискивал глазами Арсланапу. Куда же он подевался? Или хоронится за спинами нукеров? Нет, солтан никогда не был трусом, не прятался от врагов, он где-то здесь, близко, в гуще сражения.

Вот мелькнуло впереди знакомое лицо старого бека Сакзи. Талец молнией метнулся к нему, сильным ударом выбил из руки саблю, сбил с коня, нагнулся, шуйцей ухватил за ворот парчового, забрызганного кровью кафтана.

– Узнал мя, кровопивец?! Помнишь Оржицу?! Как Русь ходил грабить – помнишь?!

– Ай, ай, пусти! – визжал перепуганный Сакзя. – Всё, всё отдам! Не убивай! Пусти, урус! Моя твоя спас тогда! От Арсланапа спас!

– Спас? Да, спас! А сколько ты людей русских сгубил, супостат?! Что ж, убирайся прочь! Изыди с очей моих!

Талец с отвращением швырнул бека наземь и, пришпорив коня, помчался дальше. Он ещё видел краем глаза, как чья-то длинная сабля, прочертив в воздухе дугу, отсекла Сакзе голову.

Наконец впереди показался Арсланапа. Рот его перекошен в диком крике, узкие глаза извергают ненависть, сверкает колонтарь, покорёженный аварский шелом[164] сбился набок, в руке поблёскивает обагрённый кровью широкий валашский меч.

Взгляды их встретились, солтан застыл на мгновение в ужасе и с воплем: «Убырлы карчык!»[165] – поворотил коня. Талец ринулся за ним следом, но путь ему преградила толпа сражающихся. Снова всё перед глазами смешалось, тщетно выискивал воевода в гуще битвы кровного своего врага.

Внезапный страх придал Арсланапе прыти. Пересев на свежего, стригущего ушами аргамака, умчался он с поля брани, бросив своих воинов на произвол судьбы.

С бегством солтана сопротивление половцев заметно ослабло, громче слышалось мадьярское «Элере!»

Степняки десятками сдавались в полон, угры окружили телеги с юртами, стали развязывать счастливых, обезумевших от радости невольников – простых крестьян-колонов; хватали скотину, лошадей, волокли женщин.

Талец круто осадил коня у солтанской юрты. Здесь спорили и ругались Коломан и печенежский хан, союзник и вассал короны.

– Отдай мне всех куманов! Я велю изрубить этих собак на куски! Они всегда так поступают с нами! Они – мои враги! – орал огромный чубатый печенег.

– Перестань, хан! – успокаивал его Коломан. – Будь мудрее. Мы обратим куманов в нашу христианскую веру. Ты ведь принял святое крещение. Так будь милосерден, умей прощать зло. Помни о заповедях Христовых.

– Здесь две жены Арсланапы, – высунулась из-за войлочной занавеси голова толмача-печенега. – Ещё уруска-рабыня. И какая-то полубезумная, родственница солтана.

– Выволоки сюда обеих жён! – приказал Коломан. – За косы их и на колени. Эй, мадьяры! Кто из вас соскучился по женским ласкам?!

Тотчас подскочил старый знакомец Тальца – сотник с сабельным шрамом на щеке. В предвкушении грубых плотских наслаждений он облизывался, как голодный волк.

Истошно визжала толстая старшая жена Арсланапы. Кто-то из угров уже успел сорвать с её шеи ожерелье, она валялась на земле и с отчаянием молила о пощаде. Молодая волошанка держалась с достоинством, спокойно и горделиво вскидывая вверх голову. Только слёзы блестели в её чёрных, как перезрелые сливы, глазах.

Сотник ухватил волошанку за косу и потащил в овраг. Угры, окружившие юрту, дружно захохотали.

– Бабник! Ненасытный! – слышались то ли одобрительные, то ли слегка осуждающие сотника возгласы.

– А эту старую жабу, – указал Коломан на Кончаку, – вернём Арсланапе. Пусть хранит в другой раз как зеницу ока своё добро.

Слова его оборвал новый взрыв смеха.

– Королевич! – не выдержал Талец. – Почто потакаешь грабежу и разврату?! Рази ж то по-христиански?

– Дмитр, иначе нельзя, не пойдут за мной, – вполголоса ответил ему королевич. – Приходится быть снисходительным к людским слабостям. Пойдём-ка лучше заглянем в юрту. Что там за русинка и что за безумная ведьма?

…Внутри юрты, испуганно прижавшись спиной к стенке, стояла облачённая в убогие серые лохмотья молодая светловолосая девушка. Под глазами её лежали тёмные тени, веки были красны от слёз, она дрожала всем своим хрупким телом.

Жалость, безмерная жалость к несчастной вспыхнула с какой-то необычайной неведомой ему доселе силой в душе Тальца. Он смотрел на бледное лицо девушки, её курносенький носик, родинку на впалой щеке.

– Исстрадалась, бедняжка! – сорвалось с уст Тальца.

На воеводу уставились лучистые серые глаза, в них промелькнуло любопытство, смешанное со страхом.

– Ты кто? – раздался тоненький нежный голосок, заставивший затрепетать сердце сурового воина.

Странно, взирая на эту девушку и слушая её, он перестал думать об Арсланапе, о мести, исчезла, испарилась только что владевшая им досада и горечь от того, что упустил, дал уйти свирепому хищнику.

– Дмитр я, – сказал он после недолгого молчания. – Русич, служу крулю угров.

– Вы будете унижать нас, брать силою?

– Что мы, половцы?! Отныне ты свободна. Яко птица в поле.

– Некуда лететь мне, Дмитр. Подрезали крылышки. Всех родных извели поганые сыроядцы!

– Ты не отчаивайся. – Талец изо всех сил старался успокоить девушку и говорил мягко и ласково. – Я вот такожде в полоне побывал. Лиха хлебнул полным ртом. Оставайся, девица, здесь на Дунае. Много селится тут наших, русичей. Да, как звать тя, дева красная?

– Ольга. – Девушка слабо улыбнулась и, вдруг разрыдавшись, бросилась ему на грудь, шепча: – Христом Богом молю, охрани, обереги, человече добрый!

Смущённый растерянный Талец с отчаянно бьющимся в груди сердцем неловко стиснул Ольгу в объятиях.

Так стояли они недвижимо посреди юрты до тех пор, пока не окликнули воеводу голоса охмелевших от радости победы угров.

…Сельга, сжимая в руке короткий кинжал, спрыгнула с телеги наземь.

– Не смей! Не подходи! Убью! Заколю! – кричала она хрипло.

Коломан, хромая и опираясь на посох, с кривой усмешкой на губах неторопливо шагнул к ней. Сельга увидела его словно стеклянный неживой левый глаз, спутавшиеся, торчащие космами волосы, горб на спине. Вне себя от ужаса, с диким пронзительным воплем выронила красавица-половчанка нож, закрыла лицо руками и ничком рухнула в зелёную траву.

– Убыр![166] Убыр! – завизжала она. – Дьявол!

Обезумев от страха, она каталась по земле, хрипела и бросала в Коломана пучки травы.

– Встань, красавица. Что, я страшен и внушаю ужас, да? – спросил королевич, дав знак телохранителям поднять Сельгу с земли.

– Толмач, – подозвал он печенега. – Спроси, как её зовут. И разъясни, кто я такой и почему ей не следует громко кричать и визжать, как свинья.

– А хороша дева, – скрипнул он зубами, обращаясь сам к себе.

На миг лицо его озарилось мечтательной улыбкой, но тотчас её сменил тягостный глубокий вздох.

– Не моя это стезя, – шепнул королевич, взмахом руки приказывая подвести коня.

С жалкими остатками орды пробирался охваченный внезапной судорогой страха Арсланапа в родные причерноморские степи. Предатель-волох провёл его узкими горными тропами через перевалы и кручи.

Пугающе нависали над солтаном и его спутниками снежные вершины Горбов[167], ночами срывались со скал стремительные лавины; они, затаив дыхание, шли над тёмными пастями расщелин и каньонов.

Наконец после долгих дней пути горы расступились, за зелёными холмами открылись бескрайние просторы степей, в нос ударил родной, близкий душе, горьковатый запах полыни.

Только теперь Арсланапа перевёл дух и успокоился. Былой страх, сковывавший волю, исчез, он снова чувствовал себя лихим храбрецом, неустрашимым воином-наездником.

Полной грудью вдыхал солтан привольный степной воздух.

Редкие кучевые облака плыли над знойной долиной, лёгкий ветерок дул с севера, оттуда, где у самого окоёма тёмно-зелёной громадой высились отроги Татр. Внизу, под крепостью, журчала на камнях стремительная речка, серебрилась лукавой змейкой, весело посверкивая под полуденными лучами. Тишина царила в словацкой Нитре, жизнь словно бы застыла, замерло всё; как тени, бесшумно скользили вдоль палисадов и заборолов оружные стражи.

В княжеском дворце, окружённом деревянным тыном, в тёмном мрачном покое умирал венгерский король Ласло. Тонкие свечи мерцали у его изголовья, исхудавшее от болезни лицо короля заострилось, на тонкой длинной шее выдавался кадык, испарина проступала на высоком лбу. Уходила жизнь из тела пятидесятипятилетнего государя, монахи в чёрных капюшонах читали над ним по-латыни гнусавыми противными голосами молитвы, ставни стрельчатых окон были плотно закрыты.

Ласло то приходил в сознание, то впадал в беспамятство и бредил. В Эстергом посланы были скорые гонцы; монахи, шепча молитвы, чутко прислушивались и ловили каждый звук за окнами. Ждали Коломана, ему надлежало по смерти Ласло воздеть на чело священную корону Венгрии. Недолюбливали монахи королевича, не жаловал он их, не был щедр на подношения церквам и монастырям, ни одного костёла не построил, ни одной захудалой базилики не возвёл, но он всегда поддерживал римского папу против германского императора Генриха и потому считался истинным сыном римской церкви. Не то что его братец Альма – тот готов и самому дьяволу душу заложить, сносится тайком с отлучённым и проклятым германцем, надеется с его помощью овладеть престолом. Нет, такому человеку никак нельзя отдавать корону.

Монахи горестно вздыхали, на глазах их проступали слёзы, заканчивалась для них спокойная сытая жизнь. Коломан жесток, прижимист, не станет давать им новые угодья и пашни, Альма – вовсе лютый враг, может и самой жизни лишить.

– А помните, братья, как Коломан приказал повесить аббата Франциска из Тюрингии? – спросил, опасливо озираясь, жирный как боров бенедиктинец.

– Тише. Тсс! – зацыкали на него, отчаянно замахали руками другие. – Скачут, идут сюда.

На высокой лестнице раздался знакомый многим стук посоха и шарканье. В дверях появился Коломан в долгом чёрном кафтане и низких чёрных же башмачках на шнурках. Голову его покрывала войлочная шапочка, руки судорожно сжимали посох.

– Оштавьте меня одного ш королём! – неодобрительно окинул он чёрным глазом толпу монахов.

Те, покорно кланяясь, бесшумно выскользнули из покоя. Коломан снял шапку и скромно присел на лавку у ног умирающего. Ласло слабо улыбнулся, чуть заметно кивнул ему и срывающимся голосом зашептал:

– Это ты?… Мой племянник… На тебя… Оставляю своё дитя… Мадьярскую державу… Я пресёк распри… Раздвинул её границы… Ты… Продолжай начатое… Помни… С горних высот будут смотреть на тебя… Наш предок – князь Арпад[168]… И твой отец Геза… Войди в землю хорват… Проложи мадьярам путь к Ядранскому морю[169]… Я не успел… Это главное дело… Второе: обереги… Нашу державу… От посягательств германца… Если захочешь воевать с Русью… Делай это тихо… Чужими руками… Понял?

– Не совсем, дядя. Поясни. – При последних словах Ласло Коломан заметно оживился и подался всем телом вперёд.

– Золото… Евреи… Деньги… Кредиты… – шептал Ласло. Взор его помутился, он начал бредить.

Коломан торопливо поднялся и распахнул дверь.

– Лекаря сюда! Живей! – приказал он слуге.

– Королевич, тут не лекарь нужен уже – священник, – с горестным вздохом вымолвил просунувший голову в дверь покоя жирный монах-бенедиктинец.

Коломан озабоченно хмурил чело.

«Не успел, не успел поведать мне о Руси», – думал он с досадой, глядя на неподвижное тело дяди и хлопочущих вокруг него лекарей и монахов.

– Король скончался, – хрипло сказал долговязый монах в тёмной сутане с большим серебряным крестом на груди.

– Вели седлать коней! В Эстергом скачем! – коротко велел Коломан дворецкому. – Надо спешить! Как бы Альма не перебежал мне дорогу.

…Король Ласло умер в жаркий день 29 июля 1095 года. На престол Венгрии вступил Коломан – он стал девятым по счёту королём из династии Арпадов.

Изумлённо смотрел Авраамка на красавицу-половчанку. Ему не верилось: неужели это та самая Сельга, возлюбленная несчастного и глупого князя Романа? Шестнадцать лет без малого минуло, а она вот стоит перед ним, всё такая же красивая, гибкая как лань, бархатистые ресницы прикрывают томные кошачьи глаза, иссиня-чёрные с лёгкой проседью волосы перетянуты шёлковой ленточкой, на ней короткая куртка, атласные голубые шальвары, высокие сапожки облегают тонкие сильные ноги.

Словно воротилось далёкое прошлое, вспыхнуло в памяти былое: степь, вежи, багряное вечернее солнце, раздражённый голос Романа, пронзительный Сельгин смех.

Половчанка тоже узнала Авраамку и тоже удивилась. Они долго стояли друг перед другом, не в силах отвести очей, и молчали, не зная, как теперь быть и что говорить.

Авраамку вызвал к себе Коломан, и они столкнулись в широкой приёмной зале, вдоль которой расставлены были ряды длинных скамей и лавок.

Коломан сидел на троне, немного смешной, сейчас казавшийся особенно маленьким в огромном кресле. И сидел-то как-то неловко, боком, так, будто случайно очутился здесь, вскарабкался еле-еле, неизвестно для чего, наверное, чтобы повеселить или попугать собравшихся баронов.

Проницательный молодой король сразу заметил смущение списателя.

– Эй, Авраамка, подойди ко мне! Ты, верно, знал раньше эту куманку. Расскажи-ка о ней.

– Эта женщина, государь, была когда-то невестой русского князя Романа.

– Князя Романа? – Коломан недоверчиво качнул головой. – Ты не ошибся, друг мой?

– Нет, государь. Она ведь тоже признала меня.

– Как давно это было?

– Почти шестнадцать лет прошло, государь. – Авраамка с трудом подавил тяжёлый вздох. – Её зовут Сельга, она очень несчастна. Половцы говорят – до сих пор хранит память о князе Романе. Её родичи вероломно убили молодого князя и бросили его тело на растерзание хищным зверям.

– Кипчаки всегда были вероломны, – проворчал сидевший сбоку на лавке, неуклюже расставив ноги, чубатый печенежский хан. – Они рушат любые клятвы. Твой писец говорит правду, король.

Коломан хмуро кивнул. Странно, он никогда не ведал жалости к людям; сам будучи обделённым Богом и природой, злобно завидовал всему здоровому, сильному и красивому, а сейчас в душе его вдруг пробудилась жалость к этой прекрасной куманке, молчаливой и отрешённой. Он велел поселить её во дворце, поить, кормить, приставил стражей и служанок и сам не знал и даже доселе не думал, как быть дальше с этой женщиной, куда её девать.

Может, отдать Авраамке? Нет, Авраамка не возьмёт её, он предан, как говорят, по гроб жизни одной русской вдове-княгине. А если воевода Дмитр пригреет её? Но нет, воевода Дмитр взял себе другую, русскую невольницу, ввёл её в свои хоромы, наверное, думает жениться.

Вот бы ему, Коломану, прогнать стареющую Фелицию и взять в жёны Сельгу! Но увы – короли не вольны выбирать, они должны быть выше всей этой мелкой суеты и плотских помыслов. Они – почти как монахи.

Коломан привычно криво усмехнулся.

Сельгу увели из залы служанки, ей здесь было явно не место, невесть как забрела она сюда из отведённых ей покоев. Видно, беспечная охрана не уследила. Угры хороши бывают в битвах, но в делах, требующих терпения и скрупулезности, ведут себя, как малые дети.

Коломан снова невольно усмехнулся. Жестом руки он велел баронам рассесться по скамьям и лавкам. Возле трона уже расположился старик палатин в нарядном аксамитовом кафтане. Новый король начал первый свой совет.

Он говорил, как всегда, спокойно и твёрдо, расспросил воевод о положении на границах с Германией, толстого епископа вежливо попросил посвятить его в дела римской церкви, выслушал польского посла, который долго говорил о дружбе и преподнёс грамоты князя Владислава Германа, увенчанные вислыми серебряными печатями.

К концу совета Коломан стал рассеян, он почти не слушал жаркие споры баронов о земельных угодьях, не внимал витиеватым речам иноземных посланников – ум его занимала Русь, из головы не выходили предсмертные слова дяди: воевать с Русью тихо. Евреи. Кредит. Золото…

В воспалённом мозгу всё мешалось, мыслям не хватало ясности. Коломан поспешил закончить совещание. Ему захотелось остаться одному и всё тщательно взвесить и обдумать. Решение было где-то совсем рядом, но упорно не шло в голову.

Он молчал, сидя один в кресле в огромной зале, давившей на него своей величиной, смотрел на цветастые ковры со сказочными птицами, просил помощи у Бога и у духа предков – загадочной легендарной птицы Турул. Русь и евреи. В чём тут связь?

Наверное, он переутомился, устал, надо отдохнуть, прийти в себя. В конце концов, слишком тяжёлая ноша – в одночасье стать королём, ощутить, что один держишь ответ за великую державу, могучую и молодую, полную живых сил.

Да, держава мадьяр молода и велика, с ним, Коломаном, все вынуждены считаться. Вот надменный император Алексей Комнин прочит в жёны своему старшему сыну Калоиоанну дочь почившего Ласло, красавицу Пириску, сулит золото, даже готов уступить какую-то там пограничную область. Над этим предложением не мешало бы подумать. Другую дочь покойного Ласло, Аранку, тоже сватают – люди киевского князя Святополка обхаживают её покои, преподносят дорогие дары. У князя подрастают сыновья.

Есть ещё другие женихи, во дворце топчутся франки и сицилийские норманны, ромеи и волохи, чехи и датчане. Целый ворох забот обрушился на его голову, и не от кого было ждать поддержки и помощи. Своей головой если не думать, то на чужую полагаться – пустое.

Но он привык: всегда, всю жизнь – только сам, только Бог – союзник, только собственный ум и собственное упорство – верные помощники. Коломану было тридцать с небольшим лет, он жаждал величия и славы, но при этом обладал изворотливым и тонким умом. Такие люди, как он, с самого своего рождения ущербные и лишённые полнокровных радостей, с годами становятся хитрыми, учатся уворачиваться от безжалостных ударов судьбы, приспосабливаются лучше других к жизни, цепляются за неё, норовят ухватить за вожжи лукавую колесницу фортуны, а если ещё к хитрости добавляются воля и твёрдость, взлетают порой до высот величия и мудрости. Коломан обладал всеми этими качествами, беда была в другом: оказавшись на троне, почувствовал он наряду с тяжестью вкус власти, и от этого у немощного больного урода-горбуна немного кружилась голова. И была ещё родовая, невесть откуда взявшаяся спесь, которую он сдерживал и подавлял, но она время от времени прорывалась наружу, делала его надменным, величественным, но вместе с тем словно бы упрощала, принижала. Странно устроена жизнь, сложен и запутан характер человека, соткан он из противоречий и несуразностей.

Коломан сильно отличался от других людей, но, в сущности, был таким же, и страсти владели им те же, и мысли и сомнения в душе были такими же. Сидя в одиночестве в зале, он вдруг остро ощутил это и сам себе удивился.

Авраамка и Талец неторопливо ехали верхом по узкой кривой улочке Эстергома.

– Как Ольга? Что будешь с ней делать? Вернёшь на Русь? – допытывался гречин.

– Дам девке сперва успокоиться. Торопить её не стану. Гляжу: исстрадалась вся, бедная. А там, как знать? Чую, друже, душа у ей чистая, а голосок!.. Что журчанье ручейка! Сердце захолонуло, как услыхал.

– Вижу, крепко задела она тебя, Талец! – рассмеялся Авраамка. – Жениться бы тебе. Своя ведь она, славянка, да и судьба с твоей схожа.

– Ты перестань-ка глупости болтать. Куды мне?! – Сердито перебил друга Талец. – Я ж для её старик! Сорок лет стукнуло уж, а она – яко цветок, молодица красная. Скажи лучше о половчанке. Ну, о коей круль тя вопрошал.

– Чего о ней говорить? Знал её раньше, вот и всё. Половчанка и половчанка.

Они выехали на просторную площадь, откуда круто спускался к Дунайской пристани широкий пыльный шлях.

– Легка на помине. – Авраамка указал на Сельгу, которая, ведя в поводу мохноногую степную кобылку, неторопливо прогуливалась возле лавок арабских и персидских купцов. За ней следили два высоких угра в булатных шишаках. Они держались сзади невольницы на почтительном расстоянии и выказывали ей всяческое уважение.

Друзья сразу и не поняли, как всё произошло. Из-за поворота дороги вынеслась на площадь на полном галопе запряжённая вороными долгогривыми фарями, богато раскрашенная узорами квадрига[170]. Серебром отливала дорогая обрудь, возничий был тоже в серебряной дощатой брони, лицо его покрывала булатная личина.

Квадрига налетела на Сельгу, сбила её с ног, кони яростно заржали, взвились на дыбы, забили копытами, половчанка отчаянно завизжала. С грохотом и треском, ломая кости, проехались по ней колёса квадриги. Колесница с возничим, не останавливаясь, вылетела к крутому спуску и скрылась в туче пыли.

Талец и Авраамка обомлели, лежащую Сельгу окружила громко галдящая разноязыкая толпа. Талец спрыгнул с коня, подбежал к половчанке и перевернул её на спину. Половчанка была мертва, по смуглому безжизненному лицу её бежали тонкие струйки крови.

– Вборзе поскачем, догоним убивца! – крикнул Талец двум уграм-стражам.

Авраамка порывисто ухватил его за десницу.

– Не скачи. Не надо.

– Что ты мелешь?! – вскричал возмущённый Талец.

– Послушай моего совета. Добром погоня не кончится.

– Ты ведаешь, кто?! Догадываешь?! Сказывай!

– Не теперь. После. Поверь мне, Талец. Друг я тебе, худого не присоветую. Остерегись, не мешайся в эти тёмные дела. Половчанку отнесём во дворец. И кобылку отведём к королю. Его это кобылка, подарил Сельге.

– Кто убивец?! Что, узнал его?! – не унимался воевода.

– Не надо о том. Пойдём скорей. – Авраамка упрямо тянул его за рукав кафтана. – Успокойся, прошу тебя! Заклинаю! Ради Христа, пойдём!

Вняв в конце концов страстным мольбам гречина, Талец приказал погрузить мёртвую половчанку на подводу и уведомить о её гибели Коломана. На душе у него было муторно, не по нраву были простодушному воеводе все эти козни и интриги, вечно плетущиеся, как паучья сеть, при королевском дворе. Другое дело Авраамка – тот в подобных делах всегда умел разобраться.

Понуро брели друзья по пустынной улочке, держа под уздцы коней.

Коломан, узнав об убийстве Сельги, впал в ярость, но быстро остыл. Выслушав короткий рассказ Авраамки, он заподозрил в словах гречина какой-то смутный намёк. Расспрашивать не хотелось, да и устал король от бесконечной череды приёмов, ныл горб, болела нога, одно желание владело им – отдохнуть, пусть хоть немного поваляться на мягких пуховиках, утонуть в тепле и неге. Но начинал догадываться Коломан, чьих рук дело – смерть половчанки. Вечером, с наступлением сумерек он поспешил, шаркая и стуча посохом, на половину королевы.

Постарела за последние годы дочь сицилийского герцога, поседели её волосы, истончился горбатый хищный нос, округлилось чрево, кожа на лице и на шее стала жёлтой и дряблой. Намного превосходила Фелиция годами своего коронованного супруга. Детей, кроме зачатого в грехе Ладислава-Николая да ещё дочери Софии-Мартины, которую сицилийка всё хотела высватать за кого-нибудь из соседних владетелей, у неё не было, сын был её счастьем, её радостью, на него она готова была молиться, материнство оставалось единственной её сильной страстью. Покинули королеву былые пылкие поклонники, умерли или погибли в битвах верные нурманы[171], теперь редко скакала она в седле и выезжала на ловы и игрища, научилась вышивать тонкие покрывала и кружева, писать по-гречески и по-русски, да и Коломан, который не терпел Ладислава-Николая и весьма редко обращал внимание на дочь, оказывал ей как королеве всяческие почести. Она для него была кем-то вроде породистой кобылы с хорошей родословной, которую показывают знатным гостям, тем более что Фелиция оказалась способной к языкам и легко выучила и мадьярскую речь, и славянскую мову, хорошо говорила и по-французски, а потому всегда могла поддержать беседу. Отношение супруга мучило и оскорбляло достоинство гордой нурманки, Коломана она порой прямо-таки ненавидела, но с ним ей было спокойно, горбатая спина на удивление надёжно укрывала её и детей от бед и напастей.

Холодно взирая единственным глазом на сидящую на широкой постели в ночной белой рубахе с глубоким вырезом на груди Фелицию, Коломан спросил:

– Где была сегодня, моя супруга? Что делала? Не причиняли ли тебе неприятности докучливые баронские жёны?

– Нет, – сухо отозвалась королева.

Коломан прошёл по покою. На ларе он заметил железную личину с завязками-ремешками, взял её в руки, поднёс к лицу жены.

– Так вот чем ты занималась, душка? Зачем это ты сделала? Какое зло сотворила тебе куманка? Не оправдывайся, я давно догадался. А это что?

Он нагнулся и поднял с ларя пахнущие свежевыделанной кожей дорожные рукавицы Фелиции, осмотрел их, указал на врезавшиеся в кожу следы от поводьев.

– Рукавицы были совсем новые, ты недавно купила их у купца из Готланда. Когда успела изодрать их почти до дыр?

– Я не собираюсь ничего скрывать, Коломан, – усмехнулась Фелиция, складки морщин пробежали по её лицу. – Да, я убила куманку. Я видела, с каким вожделением ты смотрел на неё. Я не ревновала, нет. Знаю, у тебя хватило бы ума не выгнать меня, не требовать развода. Но эта куманка была молода, красива, могла родить тебе сына. Он стал бы соперником Ладислава-Николая, мог бы претендовать на золотую корону, многие бароны встали бы на его сторону. Это и побудило меня покончить со стервой. И запомни, Коломан: никому не позволю я встать на моём пути! С любым расправлюсь!

– Кирие элейсон! Ты несёшь несусветную чепуху. Но ты не врёшь, ничего от меня не скрываешь. Это мне нравится, моя королева. Ничего не может быть привлекательнее искренности и правдивости.

Он посмотрел на её горделиво приподнятый подбородок, холодные серые глаза, в которых не угадывалось испуга или унизительного подобострастия, на её породистый горбатый нос.

– Да, ты королева, настоящая королева, – продолжал он. – Мне не стыдно за тебя, ты горда, умеешь держать себя, как подобает государыне.

Фелиция улыбнулась. Ей нравилась похвала, нравилась внезапная мягкость Коломана, она томным хрипловатым голоском предложила:

– Останься сегодня на ночь, побудь со мной.

– Не могу. Я не упредил камерария[172]. Он будет ждать.

– Я пошлю рабыню сказать ему. Это просто, – засмеялась королева, взбивая подушку с вышитой золотистой короной на наволочке.

Коломан после недолгих раздумий остался.

…Среди ночи он проснулся в холодном поту.

«Убила половчанку, может и меня. Какую-нибудь гадость подсыпет в вино. Или отравленным кинжалом в бок. – Коломан беспокойно заворочался под одеялом. – Надо заставить её отказаться от этой нелепой и опасной затеи».

– Эй, моя королева! – тихонько потряс он громко храпящую Фелицию за плечо.

– Чего?

– Есть у меня одна задумка.

– Спи, болонд, – недовольно прохрипела заспанная королева. – Русы говорят: утро вечера мудренее.

– Наследнику пришла пора жениться.

– Он ещё мал.

– Ищи потом невесту, когда вырастет! – недовольно огрызнулся Коломан. – У киевского князя Святополка две дочери. Одну из них и надо сосватать за Ладислава-Николая. Обручим по нашему католическому обряду. Князь Святополк, думаю, согласится. Дадим за княжну хороший выкуп. Киевский князь безмерно сребролюбив… Сребролюбив, жаден, скуп. Кирие элейсон! Грехи тяжкие! – Коломана вдруг осенило. – Как я не догадался сразу?! Вот о чём говорил король Ласло на смертном одре! Как просто! Евреи, казна, кредиты! Я всё понял, дядюшко!

Как маленький ребёнок, Коломан вскочил, отбросил одеяло и, забыв про хромоту, чуть не запрыгал по покою.

– Попадёшься ты в капкан, князюшко, дядюшко! Смешно, Фелиция, моя королева! Один мой дядя перед кончиной поведал, как облапошить и прибрать к рукам другого!

– Что ты расшумелся? В постели ты не так пылок.

Фелиция сильными руками сгребла его в охапку и с громким смехом положила обратно на кровать.

– Кирие элейсон! Просто как в сказке! – Коломан усмехался, удивлялся своей несообразительности и зачарованно качал косматой головой.

В этот миг Коломану показалось, что Киев у него в кулаке. И будоражила его ум, захватывала, несла в заоблачные выси дерзкая мечта о пятом мировом царстве, о Великой Мадьярии.

Дело было тайное, скользкое и хитрое. Вечером, когда над Эстергомом сгустились сумерки и королевский дворец опустел, двое стражей ввели через чёрный ход и грубо швырнули к ногам Коломана трясущегося от страха седобородого еврея.

– Выйдите, оставьте нас, – поспешил Коломан отпустить стражей.

– Сядь! – кивнул он на лавку.

Еврей несмело поднялся с колен, отряхнулся и, подобрав полы длинного серого плаща, присел на край обитой парчой лавки.

– Ты богат, Иеремия, – начал Коломан. – Не спорь, я знаю.

– Дозволь возразить, светлый государь. – Еврей приложил руку к сердцу. – Великое несчастье постигло мой народ. Король чехов Вратислав прогнал бедных евреев из своей земли. Он отобрал всё накопленное ими богатство.

– Не совсем так было, Иеремия. – Коломан снисходительно улыбнулся. – Покойный король Вратислав сначала приказал вам креститься, а когда многие из вас захотели вскоре вернуться в свою веру и просили дозволить им уехать из Чехии, он и захватил всё их добро. Как сказал придворный камерарий короля: «Не принесли вы сюда иерусалимских сокровищ, нищими вы пришли, нищими вон ступайте». Возрази: разве не был этот камерарий прав?

– Прав, прав, светлый государь, – согласно закивал Иеремия. – Откуда у нас богатство? Мы, бедные несчастные иудеи…

– Довольно тебе врать, Иеремия, – усталым голосом прервал его излияния король. – Золота и серебра у вас хватает. Не пора ли и мне поступить, как Вратиславу, взять ваше добро себе в казну?

– Государь, смилуйся! – Иеремия рухнул ниц.

– Да встань ты! – недовольно поморщился Коломан. – Позвал я тебя совсем для другого дела. Видишь на столе мешочки? В них – золотые солиды[173], серебро, арабские дирхемы, немецкие талеры, монеты короля Ласло. С ними поедешь в Киев. Ты ведь ведёшь там торг, Иеремия. Твой сын держит в Киеве лавку, занимается ростовщичеством. Известно тебе, что князь Святополк жаден до золота и серебра, но земли его нещадно разоряют куманы? Нечего взять с нищих крестьян, неоткуда пополнить сокровищницу. Вот и дай князю кредит. Будто бы от себя, пусть он пока не знает, что эти монеты – мои. А когда настанет время платить, откроешь ему истину. Пусть вот тогда дядюшко-князь поскачет в моей узде.

– Светлый государь, я боюсь! – с жаром затряс бородой Иеремия. – Князь не заплатит, прикажет убить меня. Опасное дело.

– Если не сделаешь, как велю, Иеремия, последую примеру Вратислава, выгоню вас. Выбирай. И не бойся, никто тебя не тронет. Дело верное, а главное, выгодное. Для тебя выгодное. Ты себя-то не забудешь, знаю я вашу породу. Часть моих денег наверняка отдашь в долг людинам. А с резов[174] немалую выручку иметь будешь. Но мне не деньги здесь важны, их не жалко потратить. Мне хомут на Русь надеть надо. В Киев поедешь с посольством, под охраной, чтобы ничего в пути не приключилось. Всё ли понял? Теперь бери деньги и уходи.

– Мудр государь, мудр, – кланялся Иеремия, пятясь к двери и отвешивая поклоны. – Всё створю, всё сделаю.

Он крепко прижимал к груди тугие мешочки и прикрывал их полой плаща.

Ольга стояла перед Тальцем прямая, высокая, в угорском праздничном наряде. Белая сорочка с красной узорчатой вышивкой покрывала её плечи и грудь, широкую длинную юбку перехватывал в талии узкий кожаный поясок с золотистой бляшкой, на ногах посверкивали начищенные до блеска чёрные кожаные сапожки. На голове девушки поверх светло-серого платка, плавной волной ниспадающего на спину, красовалась пёстрая красно-синяя шёлковая ленточка.

– В хоромах твоих запустенье. Челядь разленилась, на поварне тараканы ползают чёрные, стены серые от копоти, – жаловалась она, лукаво подбоченясь. – Нет в доме хозяйского глазу. Еды никоей, окромя угорского гуляша[175], несть. Гляжу, одичал вовсе ты, воевода Дмитр.

– Тальцем зови, – хмуря брови и недовольно крутя длинный висячий ус, ответил ей воевода. – То для круля я – Дмитр, а для своих – Талец.

– Талец? – Девушка звонко рассмеялась. – Почто тя тако кличут?

– Сам не ведаю. Говорят, весною народился, когда снега тают. Вот и прозвали.

– Давно, верно, Талец, не едал нашего русского борща. – Ольга поставила перед воеводой широкую глиняную миску с ароматно пахнущим красным борщом. – Хлебай. А вот те каша с пшена сорочинского[176], из печи токмо вынута, горячущая. Да хлеба возьми.

Талец ел быстро, с жадностью. Ольга, подперев кулачком румяную щёку, сидела на лавке напротив и смотрела на него с грустной улыбкой.

– Чего глядишь? – усмехнулся Талец, закончив трапезу и разгладив ладонью усы. – Вот что, дева. Гляжу, тоскуешь ты тут, у мадьяр. Может, воротить тя в Русь? Послы в Киев поедут, круль снаряжает. Вот с ими б…

– Не у мадьяр я в гостях, а у тя, воевода, – качая головой, мягко возразила ему девушка. – Ты меня спас, из полона свободил, приютил, некуда мне ехать. Видно, судьба такая. Что в Руси? Никого несть, как и у тя. Нет, Талец, с тобою остаться… Хощу. Не гляди, что млада. Помыкалась в полоне, много чего перевидала, перестрадала.

– И что ж с тобою деять, дева? – вздохнул Талец.

Ольга внезапно вспыхнула, вскочила со скамьи, выпрямилась в струнку. Багряный румянец заливал её впалые ланиты[177], тонкие уста подрагивали, в глазах блестели слёзы.

– Замуж за тя хощу! Нешто не уразумел?! – словно вырвалось у неё из самых глубин страждущей души.

Талец, взволнованный, с отчаянно бьющимся сердцем, медленно встал и подошёл к ней. По телу его растекалась сладкой истомой непознанная, неведомая ему доселе радость, он улыбнулся дрожащими губами и тихо проговорил:

– Да, Ольгушка. Люба ты мне, красна девица, чего скрывать. Мыслил токмо: стар я для тя.

– Ну вот ещё, чего выдумал! – Ольга тихонько стукнула его кулачком в грудь. – Муж доблестен, в самой силе. Да краше тя никого отродясь не видывала. Буду те хозяйкою, а даст Господь, деток рожу. Будем жить с тобою здесь, вместе-то, вдвоём, завсегда лучше. Аль не вижу: страдаешь, тоскуешь.

– Дак ты… Ты пожалела меня просто. Может, зря ты, понапрасну.

– Перестань, Талец. В сече-то ты посмелее, чем тут со мной. – Она засмеялась и лукаво подмигнула ему. – Ишь, оробел. Как на духу молвлю: о таком, как ты, с малых лет мечтала. Думала: увижу храбра[178] могутного, удальца, полюблю. А потом поганые, полон, солтан ентот противный, степь, потом сеча, и ты – стойно ангел с мечом в руце. Никого, окромя тя, не нать мне. Токмо ты душу греешь.

Ласковые женские руки обвили шею Тальца. Уста их сомкнулись в жарком страстном поцелуе. Вмиг забыты были прежние горести и беды, они наслаждались своим внезапным счастьем, в целом огромном мире были они сейчас одни и радовались, что обрели друг друга, что пришёл конец одиночеству и тоске, что жизнь их наполняется смыслом и загорается яркими красками, что будут они отныне вместе и один у другого будут черпать так необходимые им на чужбине духовные силы.

Талец впервые чувствовал себя вполне счастливым. Он с готовностью променял бы все почести и славу, всё накопленное богатство своё на один-единственный Ольгин поцелуй, на её милую улыбку; всё что угодно отдал бы он, только бы быть с ней рядом.

…Свадьбу сыграли тихо, без лишнего шума и посторонних лиц. Обвенчал молодых в старой православной церквушке седой худенький попик-русин, такой же старенький и ветхий, как и сам храм. Но пышность и торжественность не были нужны двум влюблённым, сердца их наполнялись счастьем, и они готовы были идти по жизни до конца дней своих рука об руку, деля радости и невзгоды, в этом обретали они высший смысл своего бытия.

Бурным на события выдался в Европе 1095 год от Рождества Христова. Люди с ужасом наблюдали на небе затмения солнца, стали говорить о скором конце света, монахи-проповедники убеждали, что вот-вот разверзнется земля, объявится и будет стучаться в двери антихрист, наступит светопреставление. Тёмными ночами по небу летали хвостатые кометы и падали светящиеся метеоры.

Летом в Германии, Франции, Нидерландах свирепствовала эпидемия чумы, люди гибли сотнями – казалось, сбываются мрачные пророчества суровых служителей Христа. Города и сёла опустели, на дорогах рыскали расплодившиеся голодные волки, ранней осенью над полями пронёсся страшный смерч, за которым последовало землетрясение.

Люди трепетали, видя мрачные знамения и нескончаемые несчастья.

Землю мадьяр эти беды коснулись лишь краем, до поры до времени было здесь тихо и спокойно. Славяне трудились на нивах и на горных рудниках, угры пасли скот и коней, бароны устраивали пиры и охоты, король и его советники заседали во дворце, сторожевые отряды бдительно охраняли все границы. Но чем-то тревожным веяло в воздухе. До Эстергома докатывались, словно волны, вести о бурных событиях.

В Клермоне[179] на церковном соборе римский папа Урбан Второй[180] объявил Крестовый поход против турок-сельджуков[181], призвал отвоевать у неверных Гроб Господень, обещал прощение и помилование на небесах всем, кто отправится в этот поход. Охваченные исступлением фанатики рвали на полосы куски красной материи и нашивали на правом плече кресты – папа приказал, чтобы каждый Христов воин носил на видном месте крест.

– Так хочет Бог! – восклицали кардиналы и епископы, аббаты и рыцари, простые воины и крестьяне, купцы и ремесленники, женщины и дети.

– В Иерусалим! – вопили возбуждённые толпы. Вчерашние разбойники и бродяги, убийцы и бездомные, распутницы и нищие нашивали алые кресты на одежды, надевали кольчуги и шлемы.

Взбудораженное простонародье вдохновлял и увлекал за собой некий монах-отшельник Пётр из французского города Амьена, прозванный Пустынником. Этот длиннобородый человек с горящими огнём волчьими глазами приводил своими речами в исступление мужчин и женщин, за ним шли, охваченные неутолимым душевным пылом. Множество крестьян бросало работу на полях, грузило на телеги свой скудный скарб и отправлялось в путь. Из Франции пятнадцать тысяч возбуждённых христиан двинулись в Германию, на Рейн, где с криками «Так хочет Бог!» принялись разорять, грабить и убивать евреев.

Вскоре передовые отряды крестьянских полчищ, ведомые неким Вальтером Готье, по прозвищу Голяк, появились в венгерских пределах. Как и в Рейнской области, начались грабежи, погромы, лилась кровь. Всерьёз обеспокоенный Коломан немедля созвал «лучших и достойных лиц королевства» на совет.

…Талец сидел на широкой лавке по правую руку от трона. Ему хорошо был виден дородный рослый епископ Адальберт в тёмной, перетянутой шёлковым поясом сутане и с большим серебряным крестом-крыжем на груди. Воздевая длани к небесам, епископ сотрясал громовым голосом стены королевской палаты. Накануне в Эстергоме узнали, что в одном местечке славяне и угры, вооружившись, дали отпор крестоносцам и даже разрушили костёл, где те пытались укрыться.

– Спрашиваю тебя, король Коломан, христиане ваши угры или нет?! Что сделали они с Христовыми воинами?! – кричал епископ. – Может, ты связался с неверными, с нечестивым султаном Бархиароком[182], посылал людей в Багдад и Исфаган?! Отвечай! Твои подданные – гадкие разбойники и убийцы! Когда благочестивые христиане искали спасения в Божьем храме, разъярённые угры и славяне-схизматики[183], как дикие звери, разрушили храм и убили укрывавшихся там! Это неслыханное злодейство! Я буду ходатайствовать перед Святым престолом об отлучении тебя от лона церкви!

Адальберт в ожесточении грозил пудовым кулаком.

Талец перевёл тревожный взгляд на Коломана. Лицо короля под золотой короной посерело от гнева, глаз зажёгся яростью, никогда ещё не видел Талец обычно сдержанного и снисходительно-ироничного Коломана столь возбуждённым.

Король грубо перебил епископа; злобно осклабившись, стал говорить, сильно шепелявя и в презрении кривя тонкие сухие губы:

– Не жнал я, что Хриштово воинштво – штадо воров! Я откажал этим паршивым ордам в провианте! Не думаю, что папа Урбан такой дурак и таких болондов пошылает в Палештину! Это не Хриштовы воины, а грабители! Они ражоряли дома моих верных подданных, убивали, брали штурмом города! Что ожидал в ответ ваш Вальтер Голяк?! Что я его прилашкаю, шкажу: так и надо?! И не угрожай мне тут отлучением, епишкоп Адальберт! А то вшпомню, велю шкажать папе Урбану, как в Ольмюце[184] штроил ты кожни, как в Киев к Вшеволоду еждил, как уговаривал его воевать ш нами, жа императора Генриха[185], врага папы Урбана! Школько тебе жаплатил германшкий король?! Вы, прелаты и епишкопы, привыкли дейштвовать нагло, вежде хотите быть хожяевами! Но шо мной, в моём королевштве, так не выйдет!

Последние слова он выпалил прямо в лицо епископу.

Адальберт, багровый от ненависти, завизжал, брызгая слюной:

– Нечестивец! Я буду жаловаться! Вы разрушили храм! Данной мне властью…

– Ни слова больше, епископ! – Коломан, почувствовав уверенность и видя молчаливую поддержку палатина и банов, быстро успокоился и заговорил своим обычным ровным голосом, без раздражения, шепелявя лишь слегка. – Храм ваши крестоносцы осквернили. Я не буду его восстанавливать. Наоборот, велю сровнять с землёй место, где он находился. И тебе, епископ, советую здесь не шуметь. Тут не базар и не монастырь, и мы тебе – не бессловесный скот и не монахи, на которых наложена епитимья[186]. Папа Урбан на меня её никогда не наложит. Испугается, что я откачну к грекам.

– Ты – враг святой католической церкви! – Неистовствовал Адальберт.

– Это ты – враг папы. Если хочешь уберечь голову на плечах, замолчи. Хватит лаять, ты не собака. Папа задумал благое дело – освободить Гроб Господень от засилья неверных. А вы так сильно раздули огонь в печи, что сжигаете весь дом. Вместо войска вы ведёте на турок толпы жалкой необузданной черни. А для таких разбойников один ответ у меня – смерть.

Холодно блестели рубины и смарагды на золотой короне, качались на драгоценных нитях переливающиеся подвески.

Адальберт молчал, тяжело дыша. Маленькие заплывшие жиром глазки его источали ненависть и злобно посверкивали.

– Воевода Дмитр! – обратился Коломан к Тальцу. – Повелеваю тебе вести конницу на Блатенское озеро[187]. Перейми орды безумцев, отгони их за наши пределы, за Дунай.

Талец встал и поклонился. Опять предстояло ему воевать, опять вести рати, опять спорить с непослушными, как ретивые норовистые кони, венгерскими сотниками, вежливо выслушивать порой глупые бредовые советы надменных банов и ишпанов[188]. Когда Коломан не был королём, он казался как-то проще, ближе, всегда поддерживал его начинания, теперь же захлестнул молодого государя нескончаемый и неудержимый поток державных забот, этим объяснял Талец замкнутость и отчуждённость властителя страны мадьяр. По-прежнему ровный и спокойный с подданными, Коломан как бы с высоты взирал на былых сподвижников, резко отделяя себя от них.

Едва ли не впервые Талец чувствовал нежелание идти в поход, равнодушен был он к этим крестоносцам, занимало ум его совсем иное. Ольга ждала ребёнка; с обычным женским смущением поведала она ему, прижавшись светло-русой головкой к плечу, что тяжела, и так хотелось Тальцу быть рядом с ней, разделить её грядущую радость. Но вместо этого придётся видеть на любимых глазах горькие слёзы разлуки и тревоги. Державный муж, воевода, к сожалению, не волен, не предоставлен сам себе и не может предаваться слабости.

Оставив ошарашенную Ольгу на попечение Авраамки и старого слуги Офима, Талец рано утром с наскоро собранной конницей помчался к Блатенскому озеру.

…Ярко светило летнее солнце, искрилась озёрная гладь, вспыхивали звёздочками отражения лучей на голубой воде. Тихо было, ни дуновенья ветерка не чувствовалось в жарком влажном воздухе. Люди изнемогали от зноя, пыли, духоты, но Талец приказал всем надеть кольчуги и калантыри и изготовиться к сражению – сторóжи[189], донесли, что толпы крестьянского войска стоят под близлежащим городком.

Покинув лагерь, воевода выехал вперёд осматривать окрестности. Вскоре у окоёма, за холмами и густыми перелесками замаячил одетый каменной стеной городок, под стеной виднелись осадные орудия, многочисленные повозки, телеги, ревел скот, слышались громкие крики взбудораженной толпы. Среди осаждавших, по большей части вооружённых чем попало – камнями, вилами, топорами, дубьём – Талец заметил нескольких рыцарей в тяжёлых кольчатых бронях, видел много простоволосых женщин, по виду и одежде из разноцветных лоскутьев – распутниц, меж ними мелькали тёмные сутаны монахов.

– Сброд! – сорвалось с уст Тальца. – Прав Коломан был.

Он огляделся по сторонам. Слева, за хорошо видными с вершины холма рощицами, поблескивало поросшее по берегам камышом и осокой обширное болото.

«Туда б их и загнать, перетопить. Как под Сновском половцев мы тогда». – Талец с грустью вспомнил первую свою сечу. Тогда рядом был побратим Хомуня, старший товарищ, удатный воин-сакмагон[190], во всём ставший ему примером. Но и враг был страшный, сильный, храбрый до безумия, не чета этой рвани, с которой и воевать-то противно. Тоже, придумали папа и епископы! С таким воинством не то что неверных не одолеть – ни одного захудалого городишки не взять.

Вскочив в седло, Талец повернул обратно, в лагерь.

Подъехав к выстроенной заступами[191] угорской коннице, он собрал начальников отрядов и коротко приказал:

– Скачем к крепости. Налетим, развернёмся, загоним их в болото, в дрягву непролазную. Не многие спасутся. Пошли!

Обнажив саблю, воевода подал знак к выступлению.

С воплями «Элере! Батран![192]» угры ринулись с холмов на равнину перед городком. Взвилось к небесам знамя со священной короной на голубом шёлке, поддерживаемой двумя золотистыми ангелами. Запылали подожжённые осадные башни, свист и рёв огласили окрестности. По толпе крестоносцев прошёл ропот, напрасно озлобленные монахи и рыцари призывали к сопротивлению – крестьяне-земледельцы не привыкли и не умели сражаться. Сотнями ложились они под саблями и стрелами; оборачивая к беспощадным косматым конникам спины, бежали; бросали копья, вилы, колья.

Талец старался исполнить намеченный план. Под резкими стремительными ударами угорских заступов крестоносцы стали отходить к болоту. Вот захрустели под множеством ног тонкие стебли камыша, раздались крики ужаса, пронзил воздух истошный женский визг.

Талец отвернулся. Нет, не по душе было ему избиение этой жалкой немощной толпы. Когда всё стало ясным и начало твориться неизбежное, он громовым голосом велел поворотить коней, но увлечённые сражением угры не слушали его слов, исступлённая безжалостная бойня продолжалась до позднего вечера, падали в мутную воду порубленные и сражённые стрелами монахи, женщины, простые крестьяне, перед смертью шепча как заклинание:

– Так хочет Бог!

С немногими уцелевшими соратниками Вальтер Голяк бежал на юг по дороге к границе княжества Зета[193].

…Хмурый и сосредоточенный воротился Талец в Эстергом. На ставшем родным дворе, окружённом высоким тыном, встречали его Ольга, Офим и Авраамка.

– Почто невесел? Не так чегой-то? – обеспокоенно спросила жена.

Талец смягчился, с улыбкой взглянул на её заметно округлившееся чрево, нежно поцеловал в лоб, ласково провёл ладонью по гладкой щеке.

– Не по нраву мне се: толпу – не ратников, но крестьян – в мечи. Яко скот, порубали, – вздохнул он. – А тамо и жёнки, и робята младые, и мнихи безоружные.

– Да не мысли ты тако! Для меня вот – жив ты, рада я, иное всё – побоку, – шепнула Ольга.

Глаза её сияли счастьем.

– Эх, Талец, Талец! – добавил с усмешкой Авраамка. – Нашёл тоже о чём кручиниться! На войне ведь всегда так, не разбираешь, кто против тебя – ратник ли оружный, простолюдин ли, жёнка ли. Рать всегда жестока и зла. Вижу, нет тебе великой охоты воевать за Коломана – так уйди, купи землю, заведи именье. Живи да поставляй королю ратников от сохи, на случай войны. Да от соседей алчных оборониться умей.

– А и вправду, Талец! – мечтательно вздохнула Ольга. – Тихо, покойно б жилось.

– Нет, Ольгушка! – решительно замотал седеющей головой воевода. – Помни, любая моя, и ты помни, Авраамка, – гости мы тут, в Угрии, служивые люди. Покуда служим крулю – живём сытно. А знать угорская, бароны – они ж латиняне, на нас, православных, косо глядят. Наше счастье, покуда круль милостив, нужду имеет в моём мече и в твоём, Авраамка, пере. И помяни слово моё: коль что не так, коль нужда в нас пропадёт, коль иные люди круля окружат – лихо нам придётся.

– Что ж деять?! Как нам бысть?! – взволнованно спросила Ольга.

– Да вот мыслю, в Русь воротиться б. Токмо пора покуда не приспела. Может, Бог даст, позже. – Талец задумчиво гладил коротко остриженную бороду. Печать глубокого сомнения лежала на его высоком челе.

В последнее время старая Анастасия Ярославна редко спускалась из своего горного замка и приезжала в столицу – одолевали бывшую венгерскую королеву хвори, в тишине и покое доживала она свой насыщенный бурными событиями и неуёмными страстями век. Из стрельчатого окна долгие часы смотрела она на извивающийся широкой лентой под скалами то серый, то голубой Дунай, на плывущие над водной гладью паруса торговых судов, на степные заречные дали. Прохладный ветер врывался в покой, трепал седые серебристые волосы, обдувал густо усеянное морщинами старческое лицо Анастасии. Где-то там, внизу, под кручей, кипела жизнь, здесь же, в замке, она давно застыла, замерла, остановилась, как песочные часы, из которых высыпалось всё до последней песчинки.

Но вот в разгар вешнего половодья, весь облепленный грязью, пробрался в замок Адмонд всадник в дорожном стёганом вотоле. Немного сухощавое лицо с правильными чертами, смуглая кожа, вкрадчивый голос – Анастасия сразу узнала писца Авраамку. Постарел гречин, волосы серебрятся на затылке, на лбу глубокие залысины, вокруг глаз – сеточка морщин.

Говорил Авраамка взволнованно: чувствовалось, что весть имеет важную и спешную.

– Государыня, король тебя зовёт. Дело имеет. Вот, послал меня передать: едет в землю угров бывшая германская императрица Евпраксия, дочь князя Всеволода, твоего брата. Наверное, ты слышала о церковном соборе в Пьяченце. Знаешь, что створилось с несчастной княжной русской. Император Генрих издевался над ней, подвергал всяческим унижениям, заставлял принимать участие в сатанинских оргиях.

– Генрих – поклонник дьявола, николаит[194]. Чего ждать от него? Бедная моя племянница! – сокрушённо выдохнула Анастасия. – Но сказывай же, сказывай, как вырвалась она из лап сатаны, из неволи тяжкой!

– Много бед довелось претерпеть княжне. Император заподозрил её в измене, заточил в замке в Вероне – разбойном своём гнезде. Друзья помогли Евпраксии бежать. На соборе в Пьяченце она рассказала… всё о пережитом. Папа Урбан развёл Евпраксию с Генрихом, не наложил на неё епитимью, счёл, что она – невинная жертва злобного германца. Теперь Евпраксия хочет вернуться на Русь. Но не так просто вернуться – усобья, которы, рати идут по Руси. Придётся ей покуда жить здесь, у угров. Вот король и просит тебя приютить бедняжку. Думает, с тобой будет ей спокойней, всё ж таки родная, близкая душа.

– Коломан верно мыслит. Но до чего, до чего не повезло в жизни Евпраксии! Ты ведаешь, Авраамка, она ведь совсем молода, моложе тебя, моложе Коломана, всего-то ей двадцать пять лет. А жизнь вся исковеркана! О, Господи! За что?! За что?! – запричитала старая королева.

Она велела заложить возок и наскоро собралась в Эстергом, Авраамка же во главе небольшого отряда венгров выехал встречь разведённой императрице.

Дорога оказалась трудной, пути всадникам преграждали разлившиеся реки, через которые приходилось переправляться по узеньким, надрывно скрипящим мосткам или же отыскивать редкие спасительные броды.

Наконец промокшие и грязные Авраамка и его спутники достигли австрийской границы. По обе стороны дороги шумел лес, на деревьях наливалась свежестью и соком молодая листва, дожди прекратились, земля быстро высыхала под лучами вешнего солнца.

Возок Евпраксии вынырнул из-за поворота. Он был просторен, покрыт серым грубым сукном без всяких изысков, без росписей по бокам, тащившая его четвёрка лошадей неторопливо брела по каменистой дороге. Авраамка, принарядившийся, в красном кафтане с золотой прошвой, высокой шапке и тимовых сапогах с боднями, спешился и с торжественным видом вышел к остановившемуся возку. Высокая статная женщина в тёмном плаще и капюшоне на голове спустилась наземь с деревянных ступенек. Авраамку поразила мертвенная бледность красивого лица, ледяное сияние очей, казавшихся безжизненными и пустыми. Даже не видящий левый глаз Коломана источал больше жизни, чем эти красивые и одновременно отчуждённо страшные глаза Евпраксии.

Из-под её капюшона выбивались непослушные густые пряди слегка тронутых сединой светло-русых волос. Вообще, всё в чертах этой несчастной коронованной красавицы было удивительно соразмерным, но отталкивало своим холодом, и выглядела Евпраксия намного старше своих лет, словно каждый год, проведённый на чужбине, шёл у неё за полтора, а то и за два. В лице бывшей императрицы не угадывалось страдания, оно уже схлынуло и уступило место равнодушию к жизни и к своей несчастливой судьбе.

Авраамка преклонил колено, Евпраксия милостивым жестом велела ему подняться.

Стараясь не смотреть ей в лицо, гречин говорил обычные приветственные слова, понимая всю их суетность и бессмысленность.

– Король Коломан будет рад видеть тебя, светлая императрица. Спрашивает о здоровье твоём. Не утомилась ли наша гостья в пути? Ждут её в стране мадьяр мир и покой.

– Благодарение Господу!

Авраамка услышал её голос и едва не содрогнулся. Старуха, старуха жалкая говорила с ним – хрипло, глухо, безжизненно.

Евпраксии подвели коня, она ловко вскочила в седло, и только сейчас Авраамка подумал: ведь она молода, совсем молода. Бывает молодость цветущая, яркая, а бывает до времени увядшая, обратившаяся в прах и пепел воспоминаний. Вот такова и была молодость Евпраксии, до дна испившей горестную чашу позора, клеветы, обманов и лицемерия.

Чем-то стала напоминать Авраамке Евпраксия незабвенную княгиню Роксану. Та тоже была глубоко несчастна, измучена, но она всё-таки познала в жизни и высокую пламенную любовь, и вкусила радостей земных, а эта! Игрушка чуждых страстей в бушующем мире, одинокая и жалкая, с мёртвой опустошённой душой!

Примолк Авраамка, молчала Евпраксия, так и ехали они, едва перемолвившись единым словом, до самого Эстергома.

С какими только людьми не сталкивался Авраамка на извилистых перекрёстках судьбы, но чтоб увидеть живого мертвеца – такое случилось с ним впервые, он поёживался от внезапного холода, охватывающего тело.

Снова пошёл дождь, тяжёлые капли неприятно ударили в лицо, императрица пересела обратно в возок, и Авраамка вдруг почувствовал глубокое облегчение, даже дышать словно бы стало свободнее.

При виде зубчатых стен и башен Эстергома он набожно перекрестился и прошептал:

– Слава Христу! Довезли.

В нарядном ромейском одеянии – расшитом золотом пурпурном скарамангии[195], с диадемой в густых волосах стояла красавица Евпраксия перед Коломаном. Одежда сверкала, переливалась в свете хоросов[196] и лампад, а восково-бледное лицо с пустыми глазами было всё таким же, каким увидел его Авраамка на дороге. Как ни ряди мертвеца в паволоки, ни украшай парчой, ни осыпай золотом, он останется недвижим, не оживёт, не отверзет сомкнутые навеки уста, не улыбнётся. Так и Евпраксия, вроде живая и красивая, но с навсегда застывшим, словно замороженным лицом, стояла возле короля – высокая, статная, вытянувшаяся в струнку.

Она даже не удивилась, не содрогнулась, как другие, увидев перед собой на троне жалкого кривого горбуна с посохом в руке, холодные пустые глаза её бесстрастно скользили по безобразной фигуре коронованного уродца.

Коломан был любезен с бывшей императрицей, называл её сестрой, но держался скованно и насторожённо. Накануне в Эстергом примчался скорый гонец от Генриха и потребовал выдачи беженки. Король не сказал ни «да», ни «нет», он не знал, как правильно поступить. Палатин и старая Анастасия советовали ему дать Евпраксии приют, отказать германцу – он ведь всегда был врагом угров. Но некоторые баны, а особенно королева Фелиция, настраивали Коломана против дочери Всеволода.

– Прогони её! Выдай Генриху! – злобно шипела каждый день над ухом гневающаяся жена. Коломан, глядя на её вытягивающуюся в ожесточении шею, чувствуя около себя её жаркое дыхание, вспоминал горькую судьбу куманки Сельги. Воистину, эта коварная сицилийка что угодно может створить, с неё станется.

Коломан сумрачно молчал, говорила с Евпраксией в основном старая Анастасия.

– Мы дадим тебе приют, дочка. Король милостив, здесь ты сможешь успокоиться и забыть прошлое. Ушли и не воротятся более обрушившиеся на рамена твои несчастья, бедная моя девочка.

– Разве такое забывается? – Чуть приподнялись на восковом лице Евпраксии тонкие брови.

Анастасия не нашлась что ответить и вопросительно воззрилась на Коломана. Но король не торопился утешить несчастную. Сославшись на усталость, он закончил приём, встал с трона и поковылял к двери. Фелиция змеёй метнулась за ним следом.

Анастасия, недовольно хмурясь, приказала конюхам запрягать лошадей. Ей не терпелось как можно скорее увезти племянницу к себе в Вишеградский замок.

…Талец почти не заметил приезда в Эстергом Евпраксии, мысли его занимало совсем иное: в начале весны Ольга разрешилась от бремени сыном. Маленький Ивор, названный так в честь отца Тальца, простого людина – крестьянина, родился здоровым и крепким ребёнком, с жадностью сосал он материнскую грудь и весело сучил крохотными ножками.

– Воин будет, – подымая сына на руки, говорил с улыбкой Талец.

– Нет, друг! – возражал ему Авраамка. – Взгляни на его длани. Персты экие длинные. А вот на среднем персте на деснице впадинка, словно для пера назначена. Списатель будет.

Ольга с притворным гневом ударяла Авраамку кулачком в бок и заливалась счастливым радостным смехом, приговаривая:

– Иди ты! Тож скажешь! И где узрел тамо свою впадинку?! Чтоб мой сын да пером гусиным скрипел?! Нет, не будет тако! Николи не будет!

…Мир и покой счастливого семейства был нарушен внезапно, в одночасье. Поздним вечером в ворота воеводского дома постучался плотно закутанный в серый плащ человек.

Талец с беспокойством вышел на крыльцо и приказал привратнику ввести странного посетителя в сени.

Человек откинул надвинутый на глаза капюшон.

– Барон Карл! – воскликнул поражённый Талец, узнав столь хорошо знакомого седовласого немца.

– Да, это я, воевода Дмитр. Случилась беда. Вернее, готовится преступление. Большое несчастье может совершиться. Вы слышали о посланце императора Генриха? Он требовал выдачи императрицы. Так вот: этот посланец имел тайную беседу с королевой. На ней присутствовало также несколько баронов, пригласили и меня. Решили так: этой ночью в Вишеградский замок поедут люди королевы и немцы из свиты посла. Им поручено именем короля вывезти Евпраксию из замка. А если что-нибудь не выйдет – убить её.

– Ты слыхал? – Талец обернулся к стоявшему за его спиной Авраамке. Гречин задержался у друга допоздна и мыслил заночевать у него в доме.

– Как же, всё до единого слова.

– Что деять будем? Упредим круля?

– Нет, Талец. Короля нельзя.

– Почто тако?! – изумлённо спросил Талец.

Опять плелась какая-то паучья сеть, начинались какие-то хитрости, которых он терпеть не мог.

– Видишь ли, король сам не знает, укрыть ли Евпраксию или выдать её Генриху, колеблется. Надо по-иному. Оседлаем коней, поскачем в Вишеград, упредим старую королеву. У неё под рукой куча гридней, да у барона люди, да твоя, Талец, челядь. Сладим с ворогами.

На удивление спокойно и уверенно, словно какой воевода, излагал Авраамка свои мысли. Талец и Карл одобрительно кивали.

Вскоре они уже мчались по ночному лесу при тусклом свете луны, падающем на извилистую горную дорогу.

К воротам замка подлетели около полуночи, долго препирались со стражей; наконец, на заборол вышла сама старая королева и велела осветить лица приезжих факелами. Узнав Тальца, Карла и Авраамку, она приказала отпереть ворота и впустить непрошеных гостей.

Срывающимся голосом, тяжело, с надрывом дыша, Авраамка изложил всё слышанное от Карла.

– Что ж, изготовимся, встретим немцев, – холодно усмехнулась Анастасия. – Догадывалась я, что недоброе замышляет Фелиция. Боится, что Коломан увлечётся Евпраксией, а та родит ему сына. Тогда её Ладислава могут отстранить от власти.

Они ходили с факелами по заборолу, старая королева сама расставляла людей, проверяла посты, наставляла и наказывала:

– Как ворота откроют, тут же на них кидайтесь. Ни един чтоб не ушёл.

…Талец и Авраамка напряжённо всматривались в ночную тьму. Не было видно ни зги, лёгкий вешний ветерок ласкал возбуждённые лица, где-то в лесу, за крепостью, раздавалась соловьиная трель.

– Светает скоро, – заметил гречин. – Не наврал ли чего барон?

– Нет, друже, не думаю. Верный он человек. И честный.

На каменистой дороге послышался вдруг конский топот, внизу засверкали огоньки факелов. Заржал резко остановленный перед крепостным рвом скакун.

– Эй вы! Именем короля! Открывайте! Мы приехали за императрицей Праксед! – крикнул громовым басом бирич. – Велено отвезти её в королевский дворец!

– Отворяйте, да в мечи их! – приказал Талец.

Заскрипели и открылись широкие ворота, на ту сторону рва лёг подъёмный мост, по нему тяжело загрохотали копыта. И тотчас, как передний всадник влетел на крепостной двор, гридни Анастасии дружно ударили в мечи. И пошло-поехало.

Свет горящих факелов выхватывал из темноты искажённые ненавистью лица, летели искры от ударяющихся друг о друга сабель и мечей. Бились насмерть, захваченные врасплох немцы и люди Фелиции были беспощадно изрублены до последнего человека.

Талец безотчётно сыпал удары на немецкие головы в булатных шеломах, уворачивался, отскакивал, снова нападал. Уже в конце схватки острая боль обожгла ему плечо. Но не время было думать о ране – перехватив меч в левую руку, он ударил промеж глаз ражего толстомордого немца.

После, зажимая рану рукой, он поспешил в покои Анастасии. Следом за ним мчался Авраамка, потный и разгорячённый, на ходу засовывая в ножны лёгкую саблю. Старый барон Карл, разглаживая густые усы, обрадованно повторял по-славянски:

– Лихо… Лихо мы их! Ох, лихо!

Анастасия стояла посреди палаты, строгая, в синем длинном платье, к её плечу испуганно прижималась бледная дрожащая Евпраксия.

– Ужель всюду, где я, кровь литься будет?! Обман, преступленье вершиться?! Нешто нигде покоя мне не обрести?! Тётя, ответь! – жалобно вопрошала дочь Всеволода.

Странно, исчезла восковая мертвенная неподвижность с её прекрасного лица, в серых глазах пропал былой холод, она ожила, словно бы очнулась от сна равнодушия. Стояла сейчас перед Тальцем и Авраамкой живая женщина, молодая, полная жизни и страсти, отчаявшаяся, но не умершая. Иногда, бывает, несчастье и беда пробуждают человека к жизни.

– Ничего не бойся, доченька, – ласково успокаивала Евпраксию старая королева. – Поглянь на людей сих. То – верные слуги короны, твои и мои друзья. За их спинами ты всегда будешь жить в покое. А аще[197] что, помни: в Вишеградском замке крепкие стены. Ну, не плачь, девочка моя!

– Ты ранен? – спросила она у Тальца. – У меня есть учёный монах-лекарь. Тотчас призову его, пусть осмотрит твою рану, приложит травы. Утром я пошлю гонца в Эстергом, к Коломану. Теперь Фелиция не посмеет вредить. Хотя бы покуда Пракся здесь.

Талец, Авраамка и барон Карл кланялись мудрой старушке в пояс и благодарили её за добрые слова и заботу.

После Анастасия подозвала Авраамку, они отошли в сторону и долго тихо переговаривались в нише стрельчатого окна. Издали казались они парочкой влюблённых – тонкостанный гречин в лёгком плаще с серебристой оторочкой поверх кольчатой брони и мило улыбающаяся чему-то старая королева в жемчужном оплечье, в платье из синего серского[198] шёлка и цветастом убрусе под парчовой шапочкой розового цвета. Она положила руку на плечо Авраамки и говорила мягким ласковым голосом.

У другого окна разглаживал усы и восторженно покачивал головой барон Карл. Он всё ещё не отошёл от схватки и повторял, стискивая в кулак десницу:

– Здорово мы их отдули, псов! Лихо, ох, лихо!

Пришёл лекарь, слуги королевы осторожно сняли с Тальца кольчугу, разорвали на плече белую окровавленную рубаху.

– Дозволь, я омою рану. – Откуда-то из-за спины Тальца появилась Евпраксия.

Смоченной в тёплой воде тряпицей она осторожно вытерла кровь и нежными белыми пальцами наложила на рану целебную мазь. После плечо Тальца обмотали тугой повязкой.

– Рана не опасна, – сказала Евпраксия. – Но седмицы две-три руку не подымай. Подожди, покуда затянется рана, зарубцуется.

Она говорила бесстрастным, будто ледяным голосом, только казалось Тальцу, что в глазах её светились ласковые, чуть лукавые огоньки, а по алым губам, почудилось, проскользнула мимолётная слабая улыбка.

…За окнами занимался рассвет, из-за придунайских холмов выкатывалось красноватое светило, разбрызгивая по скалам и перелескам свои копья-лучи. Вступал в свои права новый день.

Коломан слушал Авраамку спокойно, ни один мускул не дрогнул на уродливом гладком лице, ни одним движением не выдал он своего волнения. На лавках тревожно шушукались баны, Фелиция в ярости кусала густо намазанные коринфским пурпуром уста, холодная бледность растекалась по лицу Тальца.

Авраамка говорил с жаром; как уговорились заранее с Анастасией, искусно мешая правду с вымыслом:

– Позвала нас с воеводой Дмитром вдовая королева Анастасия, пир был, императрицу Евпраксию певцы-сказители тешили. Вдруг среди ночи – копыт топот, голоса злые. Оружная толпа в ворота ввалилась. Ну, мы за сабли, дали им отпор. В темноте не разглядели, а наутро, как рассвело, стали смотреть: это же немцы, из посольства кесаря Генриха! Хотели княжну похитить, в Германию увезти.

– Одни немцы только были? – лукаво прищурив глаз, спросил Коломан.

Лицо Фелиции исказил страх, она замерла, щёки её окрасил багрянец.

– Немцы, – уверенно ответил Авраамка.

«Выгораживает, меня выгораживает! – пронеслось в возбуждённом мозгу королевы. – Но зачем? В чём хитрость?»

Фелиция беспомощно озиралась, ища поддержки и нигде не находя её.

«Ведь мои люди там были. Всех, наверное, перебили. Хорошо, если так. Мёртвые не говорят».

Она заметила, как грек слегка подмигнул ей и улыбнулся. Ещё больший страх и сомнения овладели королевой. Коломан умён, он обо всём узнает, обо всём догадается. Вот как тогда сразу проведал о куманке! И откуда у этого горбуна столько прозорливости?!

Фелиция с нетерпением ожидала окончания совета.

– Вот, лучшие и достойные мужи, – дождавшись, когда Авраамка закончит свой рассказ, сказал Коломан. – Знаете теперь, что вздумал император Генрих, это бесовское отродье. Он считает уместным для себя вмешиваться в дела других государств, плетёт козни, смеет угрожать мне. Посла его я повелеваю вышвырнуть из дворца и выгнать из нашей земли с позором. Пусть он передаст своему кесарю: императрица – наша гостья и вольна ехать туда, куда ей вздумается. Не пленница она, не заложница. Авраамка и ты, палатин, скажете такое послу от моего имени. На этом всё.

Баны поспешно покинули палату. Талец, оказавшись уже во дворе рядом с Авраамкой, недоумённо спросил:

– Почто ты наврал тамо с три короба? Про пир какой-то? И о крулеве, ведьмице сей зловредной, ни слова не промолвил?

– Эх, Талец, простая ты душа! – рассмеялся гречин. – Да зачем врага лишнего наживать? И нам с тобой, и княжне Евпраксии. Фелиция-то какая-никакая, а королева. И Коломан, если даже и узнает всю правду, не прогонит её. Она – дочь сицилийского герцога, ты же помнишь. Нужна она угру. Понятно?

Талец хмуро кивнул.

– Потому и уговорились мы заранее с королевой Анастасией, что и как Коломану сказать.

– Опасное дело затеяли вы, друже, – озабоченно вздохнул Талец. – А еже круль прознает?

– А прознает – спасибо только скажет, что мы королеву перед банами, перед всем советом предательницей не выставили.

– И то правда, Авраамка. Прости, не дошло до мя. Видать, вовсе туг на голову.

– Ты брось, друг Талец. Туг! Умней да похитрей тебя ещё поискать надо. Просто далёк ты от кознодейств всяких, противны они тебе. Честен излиха – в том и достоинство твоё, но и беда порой. Хочешь, дам совет? Ухо с королём и с банами его востро держи. Лучше отмолчись, если в чём сомнение имеешь. Лихо сделать могут. Уж я эту волчью породу банскую знаю, поверь. Да что тебя учить, сам ты всё знаешь! Помнишь, как говорил тогда на дворе нам с Ольгой: покуда служим, нужду в нас Коломан имеет, до тех пор и живём тут. Верно сказал.

Друзья задумчиво брели по грязным весенним улочкам, под ногами чавкала грязь, а на душе у обоих было сумрачно и тревожно.

Дня этого Ольга ждала с беспокойством и даже страхом. Она, воеводская жена, будет представлена ко двору и займёт место в свите королевы!

Как необычно и странно выглядело её теперешнее положение! Ещё совсем недавно она мыкалась в рабстве, мыла посуду, выбивала цветастые ковры, убирала грязь в продымленной юрте, одевалась в жалкие лохмотья и над плечами её свистела плеть злобного солтана, а сегодня, в неудобной и тяжёлой парче, разряженная, как кукла, красуется она среди сонма придворных дам. Высокая нарядная кика с розовым жемчугом покрывает её голову, сапожки из сафьяна облегают ноги, на шее блестит серебряная гривна, руки унизаны перстнями и браслетами.

– Не теряйся, не бойся ничего и никого, но будь всегда осторожна, – наставлял её вполголоса Авраамка, словно из стены выросший возле входа в просторную залу. – Держи себя раскованно, но лишнего старайся не говорить.

Ольга ответила гречину лёгким кивком головы и слабой улыбкой. С трудом скрывая неловкость и робость, ловила она завистливые взгляды банских жён.

Появились надменные бароны с лихо закрученными усами, между ними промелькнуло спокойное лицо Тальца. Он подошёл к жене, взял её за руку и подвёл к высокому золочёному трону, на котором восседал Коломан. Уверенность мужа как-то постепенно передалась и Ольге, в руках у неё исчезла дрожь, а сердце забилось ровно и тихо.

Подумалось: а в самом деле, стоит ли бояться? После ужасов черниговского разорения, гибели родных, после издевательств и унижений полона разве может быть что-либо страшно для неё, всё это пережившей, перестрадавшей?!

– Позволь, государь, представить тебе мою супругу, Ольгу. Она дочь черниговского боярина Славомира, – обратился Талец к Коломану.

– У тебя красивая жена, воевода Дмитр, – скривил уста в ухмылке король. – Должен заметить, у вас, русов, вообще красивые женщины.

Он милостиво позволил Ольге поцеловать свою жёлтую сухую десницу.

– Благодарю за столь высокую честь, ваше величество, – несмело проговорила Ольга, поклонившись.

Только сейчас она заметила по правую руку от Коломана королеву Фелицию. Нурманка безыскусно нацепила на себя невесть сколько золота, тогда как Коломан, наоборот, был одет в довольно строгий долгий тёмно-лиловый кафтан без всякого узорочья. Чело его покрывала корона с изумрудными и опаловыми подвесками, увенчанная золотым крестом, в левой руке держал он свой неизменный посох.

Подойдя к королеве, Талец и Ольга отвесили и ей почтительные поклоны. Нурманка через силу натянуто улыбнулась.

Большое облегчение испытала Ольга, когда они отошли в глубину залы и отвлекли от себя любопытные взоры придворных.

После был долгий утомительный пир, причём Ольгу посадили за стол рядом с королём. Коломан сам золотой вилкой накладывал ей в тарелку лучшие блюда, наливал искристое вино в чарку и насмешливо взирал на её немного растерянное лицо чёрным глазом. Во взгляде его читала Ольга ехидство и затаённое лукавство.

«Господи, ну и надо ж было уродиться такому страшилищу! Учтив, вежлив-увежлив, да всё едино тошнит от его! – думала она с глубоко упрятанным в душу отвращением. – И как токмо Талец служит ему?! Воистину, неведомы у судьбы стёжки-дорожки».

…Наутро, облачившись в лёгкое шёлковое платье, Ольга впервые направила стопы в королевские покои. Она почти не замечала кланявшихся челядинок и челядинцев, а зайдя в камору королевы, не сразу обратила внимание и на крохотного шута, который весело подпрыгивал на деревянном коньке и смешил развалившуюся в кресле Фелицию.

– Вот как воюет наш славный король Коломан! – Карлик вертелся как юла, размахивая маленькой деревянной сабелькой. – С венецианцами, с хорватами, с греками! Всюду враги! Тут не только захромаешь – другое место от конского седла измозолишь! Ох и тяжело же быть королём!

Фелиция громко смеялась плоским безыскусным шуткам.

Ольга, хмуря брови, застыла в дверях.

– А, это ты, баронесса! Что ты там стоишь? Проходи. Садись за стол. Развлеки меня, почитай Евангелие. Я стала плохо видеть в последнее время, читать мне тяжело, а мой муж, король Коломан, порой ужасно шепелявит.

Фелиция небрежно махнула рукой в сторону круглого стола, на котором лежало раскрытое Евангелие в дорогом окладе.

– Ещё бы ему не шепелявить! Штолько жабот у его величештва! – подражая голосу короля, продолжал свои грубые шутки карлик. – Куда уж тут до крашоты шлов!

– Жанно, ты слишком разговорился! – резко оборвала его королева. – Болонд![199] Пошёл прочь, дурак! – крикнула она.

Карлик стремглав шмыгнул в дверь.

Фелиция хорошо и чисто, почти без акцента говорила на мадьярском языке, уже понятном Ольге, но порой вставляла в свою речь незнакомые молодой женщине нурманские слова.

Ольга несмело села на лавку у стола и тихо принялась читать по-латыни, сухо, бесстрастным голосом.

– Теперь я вижу, что ты в самом деле дочь боярина, – перебила её через некоторое время Фелиция. – Иначе откуда тебе знать латынь. А то жена бана Уголана говорила, будто ты простая девка, не из знатных.

– Она ошиблась, светлая государыня, – отозвалась Ольга. – Если б я была дочерью простолюдина, не сидела б я ныне пред тобой, не чла бы Евангелие. Хотя на Руси многие простолюдины разумеют грамоту.

– Ещё учить их! Как это глупо! – воскликнула королева. – Зачем простонародью грамота?! Ну ладно. Надоело это сюсюканье! Умеешь ты вышивать?

– Да, светлая государыня.

– Хорошо. Мы с жёнами банов вышиваем покрывала для костёлов. Ну а скакать в седле, владеть оружием ты можешь?

– На коня влезу, из лука стрелять умею. А меч тяжёл для рук моих. Носить доспехи – дело мужа, ратника. Не женская то стезя.

– Ты слишком хрупка, тонка в кости. Не то что я. Я люблю охоту, в молодости выходила на кабанов. Я и теперь многое могу. Пойдём в зал ристаний, покажу тебе, что умеет дочь нурмана. К сожалению, король Коломан не в состоянии оценить эти мои достоинства.

Фелиция зазвонила в серебряный колокольчик. Явилась низкорослая молодая служанка с испуганно-заискивающим выражением миловидного лица.

– Подай кольчугу, меч! Облачи меня в боевые доспехи! – приказала королева.

Служанка принялась торопливо переодевать свою госпожу, принесла и осторожно надела на неё тяжёлую дощатую броню, стала завязывать бесчисленные кожаные ремешки.

– Быстрей ты! Долго копаешься! – раздражённо кричала Фелиция. – Меч неси!

Покорная холопка, сгибаясь от тяжести, подала королеве длинный меч в ножнах.

– Какая ты хлипкая! – презрительно поморщилась Фелиция. – Изнеженная, ленивая. Вот, баронесса, – обратилась она к Ольге, – мало стало теперь рачительных расторопных служанок. Король, к сожалению, при отборе прислуги смотрит только на смазливые рожицы. Ах, гадина! Почему меч заржавел?! Не чистила, бесстыжая тварь!

Королева пришла в дикую ярость. Вне себя от злости, она ударила служанку кулаком в латной перчатке в висок. Девушка охнула и повалилась на бок на деревянный пол. Ольга в ужасе вскрикнула.

«Боже, куда я попала?! – пронеслось у неё в голове. – Экая злыдница сия крулева!»

С едва скрываемым отвращением смотрела она, как равнодушно переступила Фелиция через лежащую служанку и брезгливо стряхнула с перчатки кровь.

– Государыня, надо позвать лекаря. – Ольга нагнулась над несчастной и стала платком вытирать её залитое кровью лицо.

– Оставь. Она заслужила кару за своё нерадение.

– Господь заповедовал нам прощать и помогать страждущим, – стараясь держаться хладнокровно, возразила Ольга.

– Брось её тут! Оставь! – В голосе Фелиции чувствовались раздражение и злость. – Иначе я снова начну сомневаться, что ты дочь знатного человека! Как ты можешь возиться со всякой дрянью?!

– Все мы – рабы Божьи. Я, государыня, скажу так. – Перевязывая широкой поясной лентой голову глухо стонущей служанки, Ольга сама удивлялась своей твёрдости и спокойствию. – Многое довелось мне вынести в полоне. Видала я и отца своего, и мать, погаными изрубленных, и сестёр погубленных, и иных людей, безвинно страждущих. И побои сносила, и униженьям подвергалась великим. Об одном Господа молила: не дал бы ожесточиться сердцу, не позволил бы отринуть добродетели, злобою воспылать в отместку за беды свои.

– Ты проповеди мне тут не читай! – гневалась королева. – Не для того звана!

Ольга не успела ответить. В покой, хромая, почти вбежал возбуждённый Коломан, а за ним вошли двое стражей с копьями и щитами в руках.

– Что за крики? На весь замок шумите, нечестивые! – Король недовольно поморщился и сдвинул смоляные брови. – О, Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Это ещё что?! Баронесса, у вас длани в крови! Моя королева, это твоих рук дело? – С холодной усмешкой указал Коломан на едва пришедшую в себя челядинку, тщетно пытающуюся подняться.

– Мне не нужны такие ленивые прислужницы! Вели гнать её! Она ничего не умеет делать! – возмущённо вскричала королева.

– А мне не нужны здесь твои вопли! В замке послы, а ты выставляешь меня на позор! Или хочешь, чтобы о твоей дикости и грубой жестокости сплетничала вся Европа, весь христианский мир? Ты что, печенеженка? Куманка? Эй, стражи! Унесите холопку! И не время предаваться ратным утехам. – Коломан зло уставился на Фелицию, которая презрительно пожимала плечами. – Ты ведёшь себя как маленькая капризная дурочка!

– Не смей со мной так! Разве ты забыл, что я дочь герцога Рожера Сицилийского?!

Королева надменно вскинула голову.

– Что-то твой папаша не торопится помогать мне воевать с венецианцами. Вот отошлю тебя обратно на Сицилию.

Коломан говорил, как обычно, спокойно, негромким, но твёрдым голосом. В словах его сквозила лёгкая насмешка.

К изумлению Ольги, на глазах Фелиции вдруг заблестели слёзы.

– Я не заслуживаю такого обращения. – Губы её задрожали, она всхлипнула и едва удержалась от рыданий.

Как странно было Ольге смотреть на эту высокую сильную женщину, унижающуюся перед маленьким щуплым уродцем. Но он был – властью, он был для неё опорой, без него она, в сущности, стала бы никем, лишилась бы всего – богатства, слуг, покоя.

– Чего ты заслуживаешь, мне известно! – отрезал Коломан. – Только, ради Христа, не рыдай тут. Этим ты меня не разжалобишь.

Злобно сплюнув, он неторопливо поковылял к двери.

– Разреши, государыня, покинуть тебя сегодня, – попросила Ольга, едва король вышел.

– Позже. Утешь меня. Я так несчастна! – Фелиция внезапно расплакалась.

– Что ты, светлая государыня?! В чём твоё несчастье? – Ольга невольно усмехнулась. – Несчастье – когда унижают, когда насилуют душу твою, когда бедствуют близкие твои.

– А меня… Меня разве не унижают?… Они все… Против меня… И Коломан… И старая Анастасия… И твой муж… Да и ты… Ненавижу вас! Мой сын… Он так несчастен… Коломан не любит его… Считает плодом греха.

– Успокойся, прошу тебя. Вижу, тяжко тебе. Но не надо так убиваться. Помни: крули, государи ценят в жёнах гордость, достоинство, уменье сокрыть беды свои, упрятать их ото всех.

– О, как ты права, баронесса Ольга! – Пересиливая свою слабость, королева опустилась в высокое кресло. – Ты умная, умнее жён наших баронов. Это потому, что тебе пришлось пережить унижение и позор. – Она громко высморкалась и вытерла нос. – Вот теперь я точно знаю, что ты не из простых. Дочь колона или раба не смогла бы… понять этого. Сейчас ты можешь идти. Я должна побыть одна. А потом я пойду к Коломану. Как наложница на ночь, чтобы купить милость к себе и к сыну.

Ольга поклонилась королеве и быстро выскользнула из покоя. На душе у неё было тягостно, вдруг стало казаться, что воротилось прошлое, что вот сейчас она услышит пение нагайки и гортанный хриплый голос проклятого Арсланапы.

Вечером дома она жаловалась Тальцу:

– Экие мерзкие люди Коломан с Фелицией! Злобные, жестокие! Уж не ведаю, смогу ль кажен день зреть их.

– Что деять, милая. Тако уж вышло, служим им. – Талец тяжело вздохнул. – А на Русь тянет. Вот сижу, думаю, сомненья имею. Может, тамо лучше будет?

– Тяжко там тож, ладо.

Ольга обвила руками шею мужа и ласково приложилась головкой к его плечу. Талец огладил её по шелковистым волосам.

Бередили его душу тоска и сомнение, овладевал страх за будущее, за жену и сына. Он не знал, как поступить, и не у кого было ему испросить совета, не с кем поделиться сокровенным. Вот вроде достиг многого, обрёл славу, положение, создал семью, в конце концов, а никакой радости в душе не было, тревожно стучало сердце, думалось с беспокойством: как жить дальше? что лучше?

Он изо дня в день задавал себе эти животрепещущие вопросы, но ответа пока найти был не в силах.

В очаге посреди продымленной юрты горел огонь. Арсланапа, сидя на кошмах, неторопливо потягивал из чаши кумыс. Тоскливо, гадко было на душе у солтана, время от времени он морщил лоб и злобно кривил перерезанные глубокими шрамами губы.

Прошлой осенью опять он едва унёс ноги, с трудом запутав на днепровских бродах дружинников князя Владимира Мономаха. Хорошо ещё, попалось на пути урусское село, хоть какая-то добыча не ускользнула из рук. Иначе воины, и без того недовольные, могли устроить бунт и, ещё чего доброго, лишили бы его власти.

Всякое бывало и раньше, победы чередовались с поражениями, но в последние годы что-то уж слишком часто преследуют его несчастья и неудачи. Нет, тут нечисто, это злой дух толкает его, Арсланапу, на необдуманные и опасные дела. Вспомнить хотя бы поход с Тогортой под Адрианополь, ненужный и глупый. Сколько кипчаков погибло от голода, вражьих стрел, болезней! Или вылазка в угры! И тот урус, давний недруг, бывший невольник! Как его зовут? Талец – кажется, так. Странное, трудное для памяти имя. И судьба этого уруса тоже странная. Видно, он пользуется покровительством потусторонних сил, раз сумел вырваться из цепей рабства и стать воеводой… А теперь ещё и этот несчастливый поход. Во всём виноват каназ Ольг. Он прислал в станы своих людей и подговорил кипчаков ударить на плохо защищённые крепости Мономаха, взять копьём городки на Суле и на Трубеже. Как всегда, торопливый, скорый на руку, он, Арсланапа, вышел в Русь первым, переправился через Ворсклу, разорил окрестности Лтавы[201]. Откуда мог он знать, что нарвётся на засаду и потеряет половину своих людей и почти весь полон?!

Солтан злобно скрипнул зубами.

Колыхнулась тяжёлая войлочная занавесь, на пороге показался встревоженный нукер в мисюрке и блестящей бадане[202].

– Солтан! Наше становище окружили белые куманы! Это люди Тогорты!

– Тогорты?! – Арсланапа вскочил с кошм, расплёскивая кумыс.

Схватив саблю, он стремглав выскочил из юрты.

Широким полумесяцем стан обступали лихие вершники на низкорослых мохноногих лошадях. Их было много, и солтан сразу понял: не уйти, не отбиться.

Вероятней всего, Тогорта решил выместить на нём злобу за свою неудачу под Адрианополем.

Пришлые всадники разметали в стороны нукеров и прочих воинов Арсланапы. Заметив солтана, от отряда нападавших отделились полтора десятка человек в баданах. Быстрым намётом они подлетели к Арсланапе, который даже не успел вдеть ногу в стремя. В воздухе просвистел аркан. Арсланапа повалился наземь. Его поволокли на аркане по зелёной вешней траве. Схватившись руками в толстую верёвку аркана, солтан тщетно пытался вырваться.

Его грубо швырнули в пыль перед грозным Тогортой. Хан, облачённый в войлочный широкополый кафтан, перехваченный кушаком зелёного цвета, в лохматой бараньей шапке на голове, бешено вращал изъеденными трахомой глазами, кричал, хрипя от злобы:

– Ты – изменник, Арсланапа! Какой ты солтан! Ты – подлый облезлый шакал! Как ты посмел, грязная свинья, бросить нас во время похода! Ты обнажил правое крыло нашего войска и помог злочестивым грекам победить нас!

Арсланапа медленно поднялся с земли, стал отряхиваться, но огромный, обнажённый по пояс толстяк с крупной серьгой в ухе – слуга Тогорты – ударил его по ногам, заставив упасть перед ханом на колени.

– Я – кипчак и волен был так поступить! Не моя вина в твоём поражении, Тогорта! Тот поход был плохо продуман! – глухо пробормотал он.

– Что?! – Гноящиеся глаза Тогорты, казалось, вот-вот вылезут из орбит от ярости. – Ты, гадкий трус, смеешь сомневаться в моей мудрости! Я велю сей же час изрубить тебя, как собаку!

Не сдержавшись, Тогорта ударил Арсланапу сафьяновым сапогом в лицо. Из разбитой губы заструилась кровь.

Хан Куря, сподвижник Тогорты, а также его старший сын удержали готового тотчас схватиться за саблю старого хана.

Сын что-то вполголоса стал быстро говорить.

Тогорта, мало-помалу отойдя от гнева, упёр руки в бока и некоторое время молчал. Во взгляде его, брошенном на Арсланапу, читалось глубочайшее презрение.

– Мой сын и хан Куря правы, – наконец, промолвил он. – Тебя, сын плешивой собаки, будет судить курултай! Я не стану марать о тебя свои руки, жалкая падаль! Сейчас весна, и мои воины идут в поход на Переяславль! Мы отомстим Мономаху за подлое убийство наших братьев Китана и Итларя и отплатим мерзкому каназу Свиатоплугу за то, что он опозорил мою дочь, и за его предательство! А ты, сын шакала и свиньи! – указал хан сжатой в руке нагайкой в сторону Арсланапы. – Будешь сидеть здесь и ждать решения курултая! Я приставлю к тебе охрану, чтобы ты не сбежал, как было в прошлый раз под стенами греческого города! Уведите его! – приказал Тогорта своим воинам.

Арсланапа, вытирая кровь с окровавленного лица, с лютой злобой долго смотрел вослед удаляющимся всадникам Тогорты.

Вернувшись в свою юрту, окружённый стражей из Тогортовых ратников, снова погрузился Арсланапа в невесёлые думы. Уже давно он чёрно завидовал славе Тогорты, его былой удачливости, он яростно ненавидел этого хана с вывороченными от трахомы воспалёнными веками. Но страшный Тогорта был силой, властью, он сплачивал кипчаков, поднимал их в походы, увлекал за собой, его ценили, уважали, его боялись, за ним шли простые воины, для которых он всегда и во всём стал примером.

Охватил Арсланапу страх, ужас даже при мысли, что вот соберутся ханы, солтаны, беки на курултай и будут вершить суд нам ним. Тогда он потеряет всё: власть, положение своё среди сородичей, а может, и жизнь саму. Что же делать ему, как быть теперь?! Усилием воли Арсланапа отогнал мрачные мысли. В конце концов, он не баба, не монах, он – воин, и он сумеет отомстить за своё унижение! И проклятый Тогорта ещё поплатится за сегодняшнее! Он, Арсланапа, придумает, как погубить его! А потом, следующим летом, он снова налетит со своей ордой на русское пограничье, снова станет жечь, грабить, убивать, снова погонит на рынки Каффы, Судака и Херсонеса толпы полоняников! И посыпятся в руки его золотые монеты, драгоценные камни, потекут аксамитовые и парчовые ткани. Воины будут расхваливать своего удачливого солтана, а сладкоголосые певцы разнесут славу о нём по всем степям от Иртыша до Дуная.

Арсланапа тряхнул головой. Надо верить в победу и в помощь добрых кипчакских духов. Главный жрец вчера сказал, что добрые духи покровительствуют солтану. Хорошо, если это так. А то он уже начал было сомневаться в их поддержке и благосклонности.

За стенкой послышался гневный голос солтанши.

– Проклятие! – Арсланапа зло выругался. Вот мерзкий уродец Коломан! Облезлый мадьярский шакал! Зачем он вернул ему эту старую жирную ведьму?! Лучше удавил бы её, что ли! Волошанку не вернул, старая карга сказала: угры по очереди насиловали её до смерти. И после этого противная жаба ещё смеет рассказывать о благородстве короля угров! Как же: принял с честью, подарил клочок фофудии, отпустил в степь, дал воинов для охраны. Безмозглая дура! Она не понимает, что, возвратив её Арсланапе, Коломан только унизил его, поиздевался над ним! Мало ему разгрома на Тисе!

Во всём виноват проклятый урус! Как там его? Талец? Только бы добрый дух помог солтану встретить этого наглеца, породившего предательский страх у него в душе! Тогда он, Арсланапа, рассечёт его саблей от плеча до седла!

Арсланапа скрежетал зубами от злости и клялся в том, что обязательно отплатит Тальцу за свой позор и унижение.

Длани его сами собой сжимались в кулаки.

…Ночью он тайно послал нукера в соседнее становище к беку Кчию, своему давнему соратнику. В предрассветной мгле люди Кчия перерезали ножами оставленную Тогортой охрану. И в тот же день, оседлав самого быстрого скакуна, взяв с собой нескольких воинов и поводных коней, устремился Арсланапа по ведомым одному ему путям на север, на Русь.

Погубить старого волка Тогорту – вот какая мысль сидела у солтана в голове. Тогда не будет ни курултая, ни позора, ни бесславной смерти его от рук соплеменников.

Союзное войско князей Святополка и Владимира Мономаха возвращалось из похода на Стародуб, где долгие тридцать три дня сидел в осаде Олег. Сначала двухродные братья без труда выбили его из Чернигова, заставив бежать, и настигли в Стародубской крепости. Здешние жители твёрдо стояли за Олега, но, изголодавшиеся, не готовые к столь долгой осаде, вынуждены были сдаться. Хмурый Олег выехал навстречу Владимиру и Святополку. Как два лета назад Мономах покидал Чернигов, так теперь и он с малой дружиной оставлял Стародуб.

«И что, так и будет это продолжаться дальше? То он меня, то я его! Кому это в радость?» – думал Владимир, глядя на булатные шишаки Олегова воинства.

Олег обязался прибыть на княжеский снем[203] в Киев и также убедить приехать туда своего старшего брата Давида, сидевшего в Смоленске. С тем князья и разошлись, заключив очередной хрупкий мир, а вернее, недолгое перемирие.

…Уже остался позади так толком и не восстановившийся после недавних кровавых событий Чернигов, когда вдруг вылетел из-за холмов навстречу дружинам небольшой отряд всадников, судя по одежде – половцев.

Впереди всех скакал на белом аргамаке некий ратник в булатной личине. Примирительным жестом он остановил готовых броситься на него Святополковых гридней и на хорошем русском языке вымолвил:

– Хочу говорить с каназом Свиатоплугом!

Спешившись, он передал гридням своё оружие, но личины не снял.

Только когда остался половец с глазу на глаз со встревоженным Святополком, развязал он у себя на затылке кожаные ремни и сдёрнул личину.

– Солтан Арсланапа! – Святополк удивился, но не подал виду. – Что тебе надо от меня? Или решил вспомнить, как мы вместе брали штурмом Полоцк?

– Нет, каназ. Зачем нам ворошить прошлое? Я приехал к тебе, чтобы предупредить тебя. Хан Тогорта – он очень плохой человек. Он узнал, что ты ушёл далеко в поход, чтобы подчинить своей власти каназа Ольга. И он решил напасть на Переяславль, сжечь урусские сёла, взять большой полон. У него много войска.

– Хан Тогорта – мой тесть. У меня с ним мир.

– Ой, каназ! Зачем говоришь такие слова? Ведь ты сам нарушил мир, погубив ханов Итларя и Китана. Каназ Мономах сделал так по твоему наущению. – Арсланапа покачал головой, словно изумляясь простоте собеседника.

– Какая же тебе выгода рассказывать мне о намерениях моего тестя? – Святополк хитровато прищурился. – Может, тебя и послал Тогорта, чтобы заманить меня в ловушку. Я не верю тебе, Арсланапа.

Молодая холопка подала солтану чару с мёдом.

– Выпей! – сказал Святополк. – Не бойся. В этой чаре нет яда.

Арсланапа пил медленно, осторожно, маленькими глотками. Мало-помалу возбуждение от недавней бешеной скачки проходило, он становился более рассудительным. Понимал: чтобы ему поверили, придётся быть достаточно искренним.

– Когда Тогорта с Боняком пошли на ромеев и взяли в осаду город Адрианополь, я увёл свою орду от этого города. Тогорта не щадил моих людей, отправлял их в самые опасные места, многие воины из моей орды погибли там, под стенами греческого города. И тогда я ушёл со своими людьми из земли ромеев. После этого Тогорта стал моим врагом.

– Твои слова кажутся мне убедительными. Но всякое слово в нашем переменчивом мире нуждается в проверке. Поэтому ты останешься у меня, солтан, – объявил Святополк. – Во-первых, я должен посоветоваться со своим братом Владимиром. Ну а во-вторых, пошлю отряды лазутчиков к Переяславлю, чтобы узнать, правду ли ты говоришь.

Лицо Арсланапы вспыхнуло гневом, но опытный солтан тотчас успокоился.

– Проверяй, каназ, – пожал он плечами с наигранно равнодушным видом. – Но знай: я не обманул тебя ни единым словом. Я хочу уничтожить Тогорту, и думаю, ты мне в этом поможешь.

Они сидели вдвоём друг против друга, долго молчали, всматривались в черты лица один другого. Им обоим сейчас по сорок шесть лет, многое в жизни уже осталось за плечами, и понимали оба: они – союзники одного дня и часа. Вот не будет Тогорты – и снова будут набеги Арсланапы на русские сёла и городки, и будут ответные удары дружин по половецким ордам.

Арсланапу заключили под стражу, а тем часом в сторону Переяславля поскакали сторожевые русские отряды.

Переправлялось русское воинство через Днепр по броду возле Заруба тёмной безлунной ночью. Тихо плескали волны, шли осторожно, стараясь не шуметь. Иной раз лошадь заржёт негромко али воин пеший споткнётся и взметнётся ввысь речная волна, но, видно, не узрели вражеские ертаулы, что переходят дружины на левый берег. Ночь стояла тёплая, летняя, на реке дул лёгкий ветерок.

Утром, едва забрезжил на востоке рассвет и розовая заря расплылась над холмами и перелесками, воинство русское уже было в готовности. Облачились дружинники в кольчуги и дощатые брони, надели шеломы, приготовили к грядущему сражению оружие.

Впереди блестели, отражая свет начинающегося дня, воды Трубежа. Чуть правее высились каменные, недоступные степнякам стены Переяславля, за ними, у самого впадения Трубежа в Днепр, видны были остатки Устья – крепости, сожжённой два месяца назад половцами хана Кури. Сам Куря был сейчас вместе с Тогортой. Половецкое войско стояло за Трубежем и тоже уже изготовилось к бою. Предстояла нешуточная сеча.

Владимир, как только окончательно рассвело, поехал выстраивать полки. Облачённый в панцирный доспех, с мечом в портупее за плечом, в золочёном шеломе со святым Василием на челе, ехал он впереди свиты ближних бояр и отроков. Святополк, в шеломе-мисюрке и кольчуге, сжимая костистой дланью рукоять меча, держался от него по правую руку чуть сзади. Длинная чёрная борода его колыхалась под порывами усилившегося ветра, круглый червлёный щит с умбоном[204] посередине висел на левой руке. За ним следом трусил Арсланапа. Лицо его покрывала личина, боялся солтан, что кто-нибудь из орды Тогорты или Кури узнает его.

Из рядов русского воинства вдруг раздался крик:

– Да вон же они, сыроядцы! Чего ж мы ждём?! Доколе терпеть?!

Не успел Владимир построить дружины в боевой порядок. С мощным кликом ринулись комонные[205] русские ратники через Трубеж, взметая тысячи брызг на реке, и с ходу вклинились в ряды врага.

Владимир с досадой кусал уста. Боялся он, как бы не угодили его воины в засадные ловушки, которые столь искусно умели устраивать степняки. Но, похоже, сейчас Тогорта и его солтаны не ожидали такого внезапного стремительного натиска русских дружин.

Раньше, в молодости, Мономах сам летел на врага впереди своего воинства, в лихую сабельную рубку, теперь же, в сорок три года, всё чаще приостанавливал он бег ретивого скакуна, взбирался на ближайшее высокое место и пристально следил за ходом сражения, давая короткие наказы воеводам, указывая, куда надо перебросить тот или иной полк. Так поступил князь и сейчас: взошёл на холм, спешился, подозвал к себе молодых Ольбега и Фому Ратиборичей, с волнением стал глядеть на картину разворачивающегося сражения.

В какой-то миг он понял: вот именно так сейчас и надо! Яро, бешеным намётом, сминая всё на пути своём. Ударили русские дружины разом; и переяславцы Мономаха, и туровцы и кияне Святополка мчались на половцев лавой, только и ходили мечи и сабли, со свистом опускаясь на вражьих воинов. Это была не Стугна, когда явно недооценили Святополк и его ближние мужи силы половецкой. Сейчас, видя сожжённое Устье, уничтоженные сёла и деревни окрест Переяславля, неслись русы на врага охваченные яростью, остановить которую не смог вначале ни Мономах, пытающийся «правильно» выстроить дружины, ни ханы теперь, видящие, как войско их прогибается всё сильнее и сильнее под русским натиском. Наконец, не выдержав, степняки бросились вспять, врассыпную. То в одном, то в другом месте вспыхивали короткие бешеные схватки. Пленных сегодня почти не брали.

Мономах приказал Ольбегу и Фоме попытаться охватить половецкое войско с обоих крыльев – это было всё, что мог он им подсказать. Сеча сегодня разворачивалась как-то сама собой, без его участия.

Тогорта с искажённым злобой лицом бился до конца. Вместе с сыном окружив себя горсткой нукеров, старый хан не одного руса срубил своей рукой. Только и сверкала в воздухе его кривая, зажатая в боевой рукавице сабля, разя противников одного за другим. Но шестьдесят восемь лет стукнуло хану, от долгой череды схваток стала десница его слабеть. Сбоку, отпихнув в сторону раненого нукера, набросился на него некто в личине, с обнажёнными по локоть дланями, рубанул страшной силы сабельным ударом поперёк лица. Рухнул Тогорта в пыль под копыта коня, а сын его, пытаясь достать убийцу отца, пал тут же сверху на отцово тело. Женщина-поленица с рыжими волосами из дружины Мономаха пронзила его мечом в грудь, а после ловкими богатырскими ударами отсекла головы двоим ханским телохранителям.

Половцы бежали. Некоторые стали сдаваться в полон, бросали оружие, воздевали вверх руки, их вязали ремнями, гнали к обозам, возле которых освобождали несчастных русских полоняников, захваченных степняками в окрестных сёлах и пригородных слободах.

Хана Курю догнали посреди поля Святополковы дружинники.

– Сдавайся, хан! – подъехал к нему Святополк.

Куря отрицательно качнул головой. По знаку князя на него набросились сразу трое. Одного хан срубил, но второй, опытный свей[206] Фарман, косым ударом чекана[207] пробил ему лубяной аварский шелом и проломил череп. Третьим нападавшим был воин в личине, который тотчас отъехал куда-то в сторону, а едва битва окончилась, поспешил в суматохе скрыться посреди безбрежных степных просторов.

Теперь Арсланапа знал, что позор на курултае ему не грозит.

Победа над ордами Тогорты состоялась в девятнадцатый день июля в лето 6604 от Сотворения мира[208]. Но не довелось русскому воинству порадоваться своему успеху – уже на следующий день в Переяславль на взмыленном скакуне примчался скорый гонец из Киева.

– Боняк пожёг Выдубичи, Красный Двор Всеволодов в пепел обратил! – оповестил бирич. – Степаничью и Германичью деревни такожде огню предал! А опосля ринули поганые на монастырь Печерский. Высекли врата, в кельи бросились, многих мнихов побили, иных в полон увели! Иконы святые копьями кололи! Много золота, потиры церковные, ризы святительские унесли с собою! Едва в самый город стольный не ворвались. Токмо когда весть пришла о Тогортовой гибели, ушли на полдень.

Мономах, как только выслушал грозные вести, предложил Святополку и старшим киевским дружинникам:

– Нечего нам тут стоять! Дружины наши в оружии! Ринем за Боняком на Правобережье!

По тому же Зарубскому броду, который с превеликой осторожностью переходили накануне ночью, бросились комонные ратники вослед уходящему врагу. Много вёрст скакали они, минуя разорённые Боняковыми ордами сёла, в которых не осталось ни единой живой души и ни одного уцелевшего строения. Но дальше Роси Мономах и Святополк идти не решились. За голубой гладью реки простиралась безбрежная Дикая степь, и не было там проторённых шляхов, не было пути, одна высокая иссушённая солнцем трава шумела под порывами горячего ветра да шары перекати-поля катились по равнине.

Чтобы воевать в Половецкой степи, нужно было иметь под рукой гораздо больше сил. Понимал это и Святополк, в ярости кусающий запёкшиеся от белой пыли уста.

Поворотив коней, двухродные братья пустились в обратный путь.

…Тогорту и его сына Святополк велел похоронить возле сожжённого княжеского села Берестово, меж дорогами, одна из которых вела в село, а другая – в Печерский монастырь. Над могилой старого врага Русской земли насыпали высокий курган, видный на многие вёрсты.

Стареющий черноризец Иаков, когда ворвались половцы Боняка в Ближние Печеры, в последние мгновения вытолкнул в тёмный земляной переход своего ученика и младшего друга Нестора, но сам спастись не успел. Набросились на него два огромных степняка, связали крепко арканами, выволокли на монастырский двор, грубо толкая, швырнули в запряжённую конями повозку.

– Зачем нам этот старик?! – крикнул один из беков. – Такого никто не купит на невольничьем рынке в Крыму! Отсеките ему голову!

– Может, он из знатного урусского рода. И за него каназ или его люди хорошо заплатят. У него в келье – только пергамент и перо! Посмотри, какие у него руки. Он не копал ими землю, не пас скот! – возразил ему другой половец, молодой, в панцирном кояре[209] и булатном шеломе на голове.

Хорошо знавший язык кипчаков, Иаков уразумел, что был сейчас на волосок от гибели. Впрочем, смерти монах не боялся. Пожил он неплохо – седьмой десяток шёл. Рад был, что Нестору удалось скрыться. Будет кому продолжить его летописные труды. И не просто продолжить. Видел Иаков, что Нестор намного талантливее его и, даст Бог, напишет и ярче, и интересней, и подробней.

После Иаков понял, что молодой половец в кояре и есть сам хан Боняк. По его приказу резко снялась орда с места и, оставляя за собой огни пожарищ, галопом поскакала на полдень. Яростно скрипя, покатилась по степи повозка, на которой трясся связанный Иаков.

Мимо промелькнули строения Халепья, Триполье, град Святополч на Витичевом холме, позади осталась Стугна. Нещадно палило жгучее летнее солнце, ветер бросал в испещрённое морщинами лицо сухие горячие струи, пыль стояла столбом.

Уходя от погони, Боняк то и дело менял направление своего движения. После переправы через Рось половцы сначала повернули на заход, затем резко рванули на полдень, потом, уже в вечерних сумерках, переведя уставших коней на шаг, стали держаться ближе к видному вдали могучему Днепру.

Спустя два дня, переплыв на левый берег Днепра и по броду пройдя через Самару, оказались они на берегу реки Волчьей, в главной ставке Боняка.

Иакову велено было сойти с телеги. Его ввели в одну из войлочных юрт, приказали сесть на кошмы, развязали руки. Два тонкоусых стража с длинными копьями в руках встали по обе стороны от пленника.

Вскоре появился Боняк. Кояр и шелом сменил он на цветастый халат из восточной фофудии и папаху.

– Кто ты? Ты из знатного рода? Из бояр? – забросал хан инока вопросами. – Мы пошлём к твоим родичам в Киев! Пусть платят за тебя выкуп!

Жестом руки остановив готового переводить слова хана на русский толмача, Иаков, к изумлению хана, ответил по-кипчакски:

– Нет, я не знатен и не богат. Занимался перепиской книг, вёл летопись. За меня тебе не дадут много.

– Он лжёт! – перебил Иакова другой половец, пожилой, которого Иаков когда-то давно встречал в стольном в гостях у покойного князя Всеволода.

«Хан Аепа, сын Осеня, брат Анны, вдовы князя Всеволода и мачехи Мономаха», – вспомнил инок.

– Этот монах был вхож к самому каназу Мономаху! Его зовут Иаков. Когда-то давно, я слышал, он учил грамоте детей каназов. Пошли к Мономаху людей. Каназ заплатит.

Боняк неожиданно рассвирепел.

– Говоришь, к Мономаху! Но каназ Мономах – клятвопреступник! Кровь наших братьев Итларя и Китана на его подлых руках! – вскричал он. – Я прикажу немедля отсечь этому жалкому монаху голову!

– И чего ты добьёшься? – Аепа грустно усмехнулся. – Новой крови, новых ратей! Хочешь повторить судьбу хана Тогорты?! Урусы оправились от разгрома на Стугне, они стали сильны! А каназ Ольг разбит и тебе не помощник. Ему бы сохранить свой удел. С урусами надо мириться, хан. Хотя бы на время. Потом всё вернётся на круги своя – наши набеги, полоняники. Потом – не сейчас.

– Мир с урусами! Да ни за что! – снова вспыхнул, стиснув в сильной деснице эфес кривой сабли, Боняк.

– Остынь и подумай о том, что я тебе сказал, хан, – спокойно возразил ему, лениво отхлебнув из пиалы кумыс, опытный Аепа.

Боняк бешено сверкнул чёрными жгучими глазами и уставился в спокойное лицо Иакова. Монах выдержал этой полный ярости ханский взгляд.

– Увести! – рявкнул Боняк нукерам. – Сторожить денно и нощно! После я решу, как быть с этой собакой!

Иакова выволокли из юрты. В глаза ему бросились два стяга с оскаленной волчьей пастью.

«Волк – тотем рода Бурчевичей! Пихампар – вестник судьбы! И хан Боняк, кажется, не только их ратный предводитель, но и шаман, волхв!» – подумал инок.

Его втолкнули в другую юрту, гораздо меньшую, чем первая, принесли немного мяса и воды.

…Меж тем хан Боняк, сомневаясь и не зная, как ему поступить с монахом, прошёл за советом в юрту своей старшей жены Сарыкиз.

Стройная высокая ханша с волосами цвета соломы и глазами, как голубое степное небо, звеня монистами и браслетами, начала с упрёков:

– Я знаю, зачем ты два раза подступал к Киеву в это лето! Хотел ворваться в крепость и отобрать у каназа Свиатоплуга Айгюн! Но для чего она тебе, Боняк?! Или ты любишь её, а не меня?! Мне обидно! Может быть, хан Тогорта зря отдал её в жёны своему врагу, но какое тебе… нам с тобой до этого дело! Тогорта погиб, а с Айгюн пусть разбирается каназ Свиатоплуг! Да она уже не кипчанка, она приняла веру урусов и носит имя Елена. Наверное, не захотела бы ехать с тобой?

– Имею сведения – каназ Свиатоплуг и Айгюн ненавидят друг друга! – буркнул в ответ Боняк.

– Ну и что с того? Наша ли эта забота?!

Сарыкиз откинула назад роскошные волосы, улыбнулась мужу:

– Ты – молод, удачлив, тебя слушают все кипчаки. Забудь о дочери Тогорты.

Боняк промолчал, глядя на свою красавицу – хатунь. Наверное, она права. Айгюн было жаль, но… Почему-то вспомнилось Боняку, как ещё подростками вечно соревновались между собой Айгюн и Сарыкиз. Обе сильные, ловкие, метали сулицы, пускали стрелы в птиц в высоком небе, но так, кажется, и не смогли определить, кто из них более меткая и ловкая.

Сарыкиз отвлекла его от дум.

– Ты пришёл ко мне за советом? В чём твоя трудность, хан?

– В монастыре в Печерах мы взяли в плен одного монаха. Его имя – Иаков. Хан Аепа знал его раньше. Этот монах – ближник Мономаха. Не знаю, как с ним быть. Потребовать выкуп у каназа? Но сам монах говорит, что никто не заплатит за него…

– Этот монах ругал тебя, как тот урус, которого я проткнула копьём? – спросила Сарыкиз. – Если так, дай мне копьё. Убедишься ещё раз, какая у меня сильная и твёрдая рука!

– Нет, моя хатунь. Монах ни одним словом не оскорбил меня. Потому я и не знаю, как с ним поступить. Был бы он молод, продали бы его в рабство на рынке невольников. А так? Кому он нужен? К тому же монах, служитель Христа! Враг нашей веры!

Лицо Сарыкиз нахмурилось. Задумалась хатунь, приставив палец к тонкому носу, наконец промолвила:

– А знаешь, мой хан, что я посоветую тебе. Отпусти его. Вели убираться из нашего стана. Пусть идёт, куда хочет. Доберётся до своего Мономаха – его удача, а нет – выходит, не судьба.

– Наверное, ты права, моя умная и смелая хатунь. Так я и поступлю. Пусть монах уходит, – после недолгого молчания промолвил Боняк, согласно закивав головой.

…По сухой траве, через бескрайние степные просторы, отправился в очередной свой путь седобородый инок Иаков. Он не понял, почему его отпустил Боняк, и предпочёл не спрашивать. За спиной болталась тощая котомка с единственной его пищей – сухой горбушкой хлеба, которую швырнул ему на прощание ханский слуга.

Спустя седмицу ему удалось, счастливо избежав встреч со степными волками и бродячими половецкими ордами, добраться до Воиня – пограничной русской крепости близ впадения в Днепр многоводной Сулы.

В Печерский монастырь Иаков воротился уже зимой, передохнув сначала в Воине, а затем в одном из монастырей в окрестностях Переяславля.

Нестор, который уже не думал узреть живым своего старшего друга и учителя, встретил его со слезами на глазах. Монастырь возрождался, быстро отстраивался после половецкого погрома, и так же возрождалось в нём усилиями Иакова с Нестором летописание.

Когда Святополк вернулся в Киев после неудачной погони за Боняком, в стольном городе были уже известны подробности сечи у Зарубского брода и гибели Тогорты.

В тереме великокняжеском царила тишина, на крыльце встречали его только Ярославец – Бесен со своим угорским дядькой, придворный поп да челядь.

«Да, великая победа! – Великий князь злобно сплюнул. – Всё рати да рати без конца. То Ольг, то Тогорта, то Боняк! Почему у дедов было всё проще?! И со степняками разбирались, и смуты одолевали. А мы не можем… Я не могу!»

После молитвы в домовой церкви и бани решил великий князь заглянуть на женскую половину дворца. Здесь тоже стояла гнетущая тишина, неслышно скользили по половицам холопки. Сбыслава с Предславой, обе в нарядных белых платьицах, украшенных разноцветной вышивкой, приветствовали отца почтительными поклонами.

В покоях молодой княгини было темно, Святополк не сразу заметил фигуру в чёрном, метнувшуюся на него откуда-то сбоку. В последний миг успел он перехватить руку с острым кривым ножом.

– Что удумала, дрянь! – Вывернув длань взвизгнувшей от боли Елены-Айгюн, князь вырвал нож.

– Убивец! – прошипела гортанным глухим голосом половчанка. – Отца убил! Брата убил!

– Вот как заговорила! – зло процедил сквозь зубы Святополк. – А сколько сёл русских твой отец со братцем вместях спалили, сколько смердов моих сгубили и в полон увели, сколько ратников побили! Получили по заслугам! Да и то… Я им почести воздал. Как-никак, родичи. Схоронил обоих в кургане возле Спаса на Берестовом. Можешь побывать там.

По знаку князя челядинка зажгла на столе в покое свечу. Челядинок Святополк к супруге приставил своих, русских, а всех половчанок, верных своей госпоже, велел прогнать, опасаясь тайных интриг и нашёптываний.

На лице дочери Тогорты не было видно слёз и страданий.

– Что, думаешь, я разревусь, когда узнаю о гибели отца? – ядовито усмехнулась Елена-Айгюн. – Отец сам в своей смерти виноват. Зачем отдал меня за тебя? Ты – наш враг, враг всех кипчаков! Ты и каназ Мономах. Отец продал меня тебе! И я не пойду смотреть на его могилу!

«И что делать с этой дрянью?! – размышлял, скрипя от злости зубами, Святополк. – Надо потолковать с митрополитом Николаем. Бывший Полоцкий епископ, верно, рад поставлению, будет сговорчив. Постричь стерву в монахини, тогда я стану свободен… А у базилевса ромеев Алексея Комнина растут дочери… О, Господи! Они ж девчонки совсем… Ну и пусть. Встану в один ряд с Мономахом, который всю жизнь гордится своим происхождением от императора ромеев Константина Девятого![210]»

– Выпусти меня отсюда! Дай коня! Я ускачу в степи! Я – кипчанка, и не для меня жить затворницей у тебя в тереме, каназ! – тем же гортанным голосом стала просить Елена-Айгюн.

– Это будет позор! Нужен развод, роспуст![211] Иначе мне не вступить в новый брак! – решительно отверг её предложение великий князь.

Половчанка вдруг расхохоталась, но смех её был глухой, как карканье противной старухи.

– Ты собираешься снова жениться?! Да ты ни на что не способен! Ты как жалкий евнух! – выкрикнула дочь Тогорты.

Если бы хотел мёртвый хан отомстить одному из своих убийц, то был бы сейчас доволен. Таких уничижающих слов Святополк не слышал ни от кого.

«Убить её, что ли?! Кто мешает?! – Длань сама собой потянулась к сабле в ножнах, но своё оружие князь оставил в горнице. – Нет! Верная мысль – потолковать с митрополитом. Думаю, грек поймёт»…

– Прежде, чем что сказать, думай, – спокойным голосом промолвил Святополк и, круто повернувшись, вышел из покоя, громко хлопнув дверью.

– Охранять княгиню! Никуда не выпускать! – приказал он двум послушно кланяющимся холопкам и добавил: – Справите дело, каждой по кольцу подарю!

По крутой винтовой лестнице он спустился в горницу.

Опасливо озираясь и сжимая холодеющими скрюченными пальцами тугие мешочки, седобородый иудей Иеремия осторожно пробирался на Копырёв конец, к дому ростовщика-сына.

Когда-то в старину в этих местах, на крутых холмах и в глубоких яругах[212], шумел лес, высокие сосны тянули к небу свои раскидистые кроны. Позже выросла здесь пригородная слобода, которую облюбовали переметнувшиеся в Киев из Германии, Таврии[213] и из страны хазар[214] иудеи.

Купцы, златокузнецы, шорники[215] заселили вчерашние пустоши и отвоёванные у леса участки. Оживился дальний северо-западный конец Киева, зазвенело золото, серебро, появились степенные раввины в широкополых шляпах и длинных плащах.

При князе Ярославе на деньги иудейской общины Копырёв конец, доселе защищённый от нападений врагов только невысоким тыном[216], был обведён крепостной стеной из крепкого бруса, со стрельницами, смотровыми башенками, наполненными гравием и землёй городнями[217]. Широкий шлях пересекли обитые железом массивные ворота, названные с чьей-то лёгкой руки Жидовскими, через ров переброшен был подъёмный дощатый мост. Многие оборотистые иудеи держали в Киеве лавки, ремесленные мастерские, снаряжали караваны с товарами во все уголки Европы.

Среди тех, кто освоился на Руси и пустил здесь крепкие корни, был и сын Иеремии, ростовщик Иезекииль. Невестимое число золотых и серебряных монет, слитков, драгоценных изделий проходило через его цепкие руки, частью оседая в обитых бархатом и цветастым сукном ларях.

С трудом распознал в сгущающихся сумерках Иеремия сыновнее жильё, огороженное новеньким частоколом, с воротами, украшенными резными узорами тонкой работы. Да, разбогател его сынок, на широкую ногу поставил дело. Мелькнула в голове старика мысль – а не мотнуть ли ему сюда, в Киев, не оставить ли землю мадьяр с её пронизывающими степными ураганами? Но отбросил Иеремия сомнения и колебания. Он – глава общины, её представитель, посланник в Киеве; если сбежит, потеряет уважение среди всех своих соплеменников. Будут обходить его стороной, боясь приблизиться на расстояние меньше семи шагов. Позор, и только! Да и сыну навредить можно.

– А, отец! – Иезекииль, полный, высокий, с короткой курчавой бородкой, держа в руке свечу, встретил его на крыльце. – Что случилось? Почему ты всё время озираешься? За тобой что, гонятся?

– Тсс! Тише! – выразительно приложил палец к губам Иеремия. – Не шуми. Имею дело в Киеве. Тайное, спешное и важное.

– Проходи, чего ты встал здесь. – Сын жестом пригласил его в дом.

Иеремии сухо поклонилась в пояс невестка; несколько ребятишек, громко галдя, ухватили его за подол долгого плаща; Иезекииль отогнал их прочь и провёл отца в узкую камору с высоким побелённым потолком. На стенах в серебряных семисвечниках горели толстые восковые свечи, в углу пылала печь, косящатые окна были плотно затворены.

Иеремия положил на стол мешочки с монетами. Сын изумлённо вытянул длинную шею.

– И что это? – Глаза Иезекииля хитровато забегали.

– Король угров Коломан поручил мне одно опасное и тяжёлое дело.

– При чём здесь Коломан? Это что, его золото?

– Садись и слушай, Изя. – Иеремия сел на лавку, поманил к себе сына и шёпотом на ухо изложил ему намерения Коломана.

Иезекииль побледнел, прикусил губу, лицо его напряглось.

– Да, это действительно опасное дело, – сказал он после недолгого молчания. – Нельзя ли как-нибудь избежать его выполнения?

– Нет, Изя. Или ты думаешь, король что, шутил со мной? – Иеремия недовольно передёрнул плечами. – Что мне делать? Посоветуй.

– Надо пустить слух, что у тебя есть деньги, – морща и разглаживая пухлой ладонью лоб, сказал Иезекииль. – Я бы сам предложил князю Святополку кредит… Но я боюсь, отец. Когда узнают, что это золото Коломана, мне может не поздоровиться.

– Зато какой будет прибыток! Изя, подумай! Мы ведь не все деньги дадим князю. Можно и людинам дать в долг. Резы возьмём себе. Коломан не будет считать, ему важно другое.

– Ты прав, отец. Мы разбогатеем на этом золоте. Но… О том, что оно принадлежит королю, должен сказать князю не ты и не я, а венгерский посол. А нам останется вовремя унести ноги из Киева, спастись от княжеского гнева.

Руки Иезекииля дрожали от волнения.

– Изя, князь не станет ссориться с иудейской общиной Киева. Откупитесь дарами.

– Плевать на общину, отец. О себе подумать надо.

Иеремия вздохнул. Да, новое поколение сильно отличается от его сверстников. Вот он ради своей общины согласился на это столь рискованное дело, а его сын циничен, холоден, думает только о своей выгоде.

– А что, князь Святополк в самом деле не сможет выплатить кредит? – осторожно спросил Иеремия.

– Сможет, но не захочет. Он жаден, скуп, отец. Кроме того, у него есть наложница-чудинка, которая требует больших расходов. Когда он овдовел, то какое-то время жил с ней невенчанный, а потом женился на дочери половецкого хана Тогорты.

– Через эту наложницу и надо нам действовать! – стукнул себя по лбу Иеремия. – Теперь я начинаю убеждаться, что это верное дело. Ты можешь сходить к ней? Есть у тебя с ней дела?

– Иногда я продаю ей ожерелья, браслеты, мониста.

– Вот и воспользуйся. Скажи ей, что я даю в рост деньги и продаю драгоценности с отсрочкой выплаты. Падкое на украшения женское сердце не устоит перед соблазном взять у меня в долг. А платить придётся князю. Понял?

– Понял. Но чего добивается король Коломан?

– Он хочет заставить князя Святополка расплачиваться за кредиты городами и землями. Или вынудить выполнять какие-то свои условия.

– А король не так глуп.

– Изя, замолчи! – прикрикнул на сына Иеремия. – Король Коломан – мудрый человек. Он сильно отличается от остальных королей, князей и императоров.

Иезекииль пожал плечами.

– Завтра же сходи к чудинке, – продолжал Иеремия. – Надо торопиться. Коломан не простит нам задержки.

Он глухо закашлялся и отёр платком губы.

…Белокурая красавица чудинка от души радовалась золотой гривне и усыпанным яшмой и лалами[218] браслетам. Она не могла и предположить, в какой хитроумно расставленный капкан угодил её всегда такой щедрый на слова любви и ласки господин.

Князь Олег плакал, закрыв лицо руками и припав к шее коня. Он остановился где-то в глуши, на островке земли посреди болота. Отчаяние, бессильная злоба, досада, горечь поражения – все эти чувства внезапно нахлынули ему в душу. Исчез лишь страх – страх загнанного зверя, страх, заставлявший Олега мчаться по пыльной дороге к тёмному лесу, мимо крутых оврагов и топких болот, подальше от злополучной реки Колокши, где его войско было столь жестоко разбито новгородцами и суздальцами под водительством молодого Мстислава Владимировича.

А ведь как всё славно начиналось: после неудачи в Стародубе вместе с союзными половцами он, Олег, презрев обещание явиться на княжеский снем, неожиданно нагрянул на Муром. В сражении под городскими стенами погиб один из сыновей Мономаха – юный Изяслав, незадолго до этого помимо воли отца прогнавший из Мурома Олеговых посадников. Вслед за тем Олегу удалось подчинить своей власти также и Ростов с Суздалем. Князь Владимир, вопреки ожиданиям, не стал мстить двухродному брату – врагу, наоборот, он прислал грамоту с призывом к миру, обещал оставить Олегу с братьями Муром и Рязань, но требовал от них уйти из Ростово-Суздальской земли, своей родовой вотчины.

«О многострадальный и печальный я! – писал в своём послании Владимир. – Много борется душа с сердцем, и одолевает сердце моё, ибо тленны мы сущи. И помышляю: как стать нам пред страшным судьёй, аще каянья и смиренья не приемлем мы между собой.

…Написал тебе грамоту: примешь её с добром ли, с поруганием ли, узрю на твоём писаньи…

Господь наш не человек есть, но Бог всей Вселенной: аще хощет, в мгновенье ока всё сотворит. Он сам претерпел хуленье, и оплеванье, и ударенье… жизнью владея и смертью. А мы что есмь, человеци грешны и худы? – Сегодня живы, а завтра мёртвы, сегодня в славе и в почестях, а завтра в гробу и без памяти, иные собранное нами разделят. Взгляни, брат, на отцов наших: что взято ими и на что им одежды? Только то осталось с ними, что створили они для души своей. Но да с сими словами надо было тебе, брат, ко мне обратиться. Когда же убили дитя моё пред тобою, то надо было тебе, узревши кровь его и тело увядшее, как цветок едва распустившийся, как агнец закланный, сказать, стоя над ним, вникнув в помыслы души своей: “Увы мне! Что створил? И возжаждав безумья, света сего призрачного кривости ради, добыл себе грех, отцу и матери его слёзы…”

Пред Богом бы ты покаялся, а ко мне бы послал грамоту утешную, и сноху мою послал бы ко мне… Дабы обнял я её, оплакал мужа её и свадьбу её, вместо песен; не видал ибо я ни первых радостей её, ни венчанья… Бога ради, пусти её ко мне с первым послом, дабы, пролив слёзы, поселил я её в своём доме, и сидела бы она аки горлица на сухом древе, а я утешился бы в Боге.

Тем путём шли деды и отцы наши: суд от Бога Изяславу пришёл, а не от тебя. Аще бы тогда ты свою волю сотворил – в Муроме сел бы, а Ростова не занимал – а послал ко мне гонца, мы бы с тобой уладились. Сам разумей: мне ли послать к тебе достойно, али тебе ко мне?

…Дивно ли, ежели пал сын мой в битве? Лучшие из рода нашего так умерли. Не выискивать бы ему чужого – меня ни в срам, ни в печаль не вводить. Научили его слуги, дабы имение себе добыть, но добыли ему зло.

Да ежели начнёшь каяться пред Богом и ко мне добр сердцем будешь, пошлёшь гонца своего или епископа и грамоту напишешь с правдою, то волость возьмёшь свою с добром, и моё сердце обратишь к себе; лучше будем жить, чем прежде; я тебе не ворог, не мститель. Не хотел ибо крови видеть твоей… Но не дай мне Бог крови ни от руки твоей видеть, ни от повеления твоего, ни от брата. Аще же лгу, то Бог мне свидетель и крест честной…»

Читая Владимирову грамоту, Олег злобно усмехался. Только слабые пишут такое! Что он, безумец, отдавать завоёванное?! И разве сам Мономах добром, без рати отдал ему Чернигов?! И разве не оплакивал он, Олег, гибель своих братьев, Глеба и Романа?! Кто утешил его тогда?! Нет, не слово, не перо, но меч вершит судьбы людские!

Не внял Олег Владимировым советам, не прекратил вражду, не ушёл добром из Ростовской земли, и вот теперь, разгромленный на берегах Колокши, бежит он, не разбирая дороги, не ведая, куда и зачем.

Оставшиеся в живых Олеговы ратники разбежались, кто куда; одни сдались в полон, иные укрылись в лесах, а иные ушли в Муром к брату Ярославу. Соузные же половцы, бросив обозы, утекли лесными дорогами в родные степи. Снова Олег чувствовал одиночество, как когда-то в ссылке на Родосе и после, посреди Половецкого поля. Он достал из ножен меч и приставил его остриём к груди. Покончить разом со всем и не мучиться больше, не страдать, не осознавать собственной ничтожности!.. Но нет, он хочет жить, хочет княжить! Ведь остаётся у него в руках ещё Рязань. Одна только Рязань! О, сколь жестоко рушатся мечты! Олег вложил меч обратно в ножны…

В Рязани его уже ждало послание от Мономаха с краткими и повелительными словами: «Езжай в Любеч, на снем».

Ярость овладела всем существом Олега, он порвал грамоту в клочья и швырнул её в огонь. Проклятие! Он не верит ни единому слову Мономаха, и тому, первому посланию, тоже не верит. Пускай не думает коварный враг, что так глуп Олег! В Любече его ждёт смерть, Мономах непременно отомстит ему за сына.

«Не поеду», – мрачно вывел Олег на листе пергамента.

Он вызвал к себе мечника Бусыгу, одного из немногих, не покинувших князя в лихолетье, передал грамоту с вислой печатью на шнурке и приказал скакать в Переяславль, к Владимиру.

«Есть ещё верные люди», – думал он, провожая гонца пристальным взглядом.

Не мог ведать Олег, что о каждом его шаге доводит Бусыга до Владимира Мономаха, что знал всегда и знает сейчас переяславский князь, где обретается разбитый поверженный крамольник. Не ведает Олег и того, что давно мог Бусыга покинуть его стан, уйти, противно было рубаке-удальцу притворство и тайные хитрости. Удерживало Бусыгу возле Олега какое-то до конца не понятое даже им самим чувство жалости к разбитому князю, Бусыге казалось, что без его поддержки и совета Олег вовсе пропадёт и что, в сущности, лиходей Гореславич не так уж и плох, только горд, озлоблен и обидчив не в меру. И отъезжая с грамотой к Мономаху, думал Бусыга, воротившись, убедить-таки Олега забыть былую вражду и поехать на снем. Не довольно ли страдать Русской земле и страдать самому князю, растерянному, подавленному, оставленному и преданному всеми?

…Бусыга воротился на удивление быстро. В привезённой им грамоте значились лишь три жестоких слова:

«Уходи из Рязани».

– Боле ничего не сведал? – хмуря брови, спросил Олег. – Так я и уйду, ждите, вороги! Уж нет, али я вас, али вы меня!

– Проведал, княже. Князья Мономах и Святополк исполчились, идут на тебя. Беги вборзе. Слаба рать твоя. Али миром давай урядимся. Поезжай в Любеч. Сказал ибо князь Владимир: «Не хощу боле ратиться».

– И ты поверил ему?! – злобно рявкнул Олег. – О, Господи! Вот оно, мщенье-то! Мономах не убить – унизить меня измыслил! А то пострашней смерти самой лютой будет! Но нет, вороги! Поквитаюсь ещё с вами! Эй, Бусыга! Вели седлать коней!

…Стояла холодная осенняя пора. Беспрерывным ледяным потоком лил дождь, хлестал в лицо, водяные капли попадали за шиворот и струились по спине. Олег, стиснув зубы, терпел. Они ехали вдвоём с Бусыгой, дружина покинула князя, даже жена, Феофания, и та не захотела сопровождать мужа, знатной родовитой гречанке надоела его бесконечная кочевая жизнь – ни дня покоя. Княгиня не пустила с отцом и троих сыновей.

– Мономах ничего не сделает им, не посмеет, – упрямо твердила она, пронзая князя жгучим взглядом чёрных, исполненных презрения глаз.

Рязанцы без сожаления простились с Олегом – от него не ждали ничего, кроме череды несчастий и горестей. И теперь он, некогда гордый и сильный князь Олег, вынужден был, весь испачканный грязью, скитаться, мокнуть под дождём, затравленно озираясь по сторонам, как загнанный обессиленный волк, и терять последнюю надежду на своё возвышение.

Усталый, вконец измученный и простудившийся в дороге, Олег воротился в Рязань. С горечью и болью он осознал: никуда больше пути ему нет. Он слёг, ослабев настолько, что не мог сам вставать с постели. Жена редко навещала болезного, один мрачный Бусыга долгие часы просиживал у княжеского ложа. Жалость к несчастному крамольнику грызла ему душу, рвала сердце, не мог он бросить его, покинуть, как другие, оставить в тяжёлый час.

Всё теперь для Олега осталось в прошлом: и яростная борьба за власть, за столы, завершившаяся полным крахом, и сама жизнь – чуял больной князь – кончалась, а грозно глядевший на него с иконы Христос Пантократор[219] будто говорил: «То за грехи твои расплата! Молись пуще!»

Порой Олегу вдруг казалось, что это вовсе не Христос, а Владимир с осуждением смотрит на него и, чуть прищурившись, вопрошает: «Ну что, крамольник? Получил своё?»

Могучий организм князя сумел перебороть тяжкую хворобу[220]. Вскоре Олег уже мог вставать и ходить по терему. Только кашель никак не проходил, и лекари-старцы, набожно крестясь, тихонько шептались о том, что сия болезнь неизлечима до скончания земных дней князя, ибо «се – наказанье Божье», а где проявляет себя воля Всевышнего, там человек бессилен.

Когда наступил октябрь, неожиданно холодный для здешних мест, и над землёй закружили в бешеном танце снежные хлопья, по мёрзлому шляху пробрался в Рязань скорый гонец от Владимира. Переяславский князь снова звал Олега в Любеч, предлагал ему стол в Новгороде-Северском, на берегах Десны.

В Чернигове же, как передал на словах гонец, сел на княжение родной брат Олега Давид, человек тихий, богобоязненный, во всём покуда послушный воле Святополка и Мономаха. Тотчас в городе закипела работа. Люди ставили новые дома заместо сожжённых половцами, украшали церкви, возводили крепкие дубовые стены. Чернигов готовился снова зажить привычной жизнью, как это было до страшного набега Арсланапы.

«Иду в Любеч», – вывел Олег на харатье.

Иного выхода у него не оставалось.

Хмурый Олег, облачившись в саженный жемчугами зелёный вотол, выехал из Рязани холодным октябрьским утром. Вслед всадникам долго мела свирепая позёмка; Бусыга, оставленный в Рязани охранять княгиню и детей, долго смотрел с высокого всхода, как тают в снежной дали тёмные фигурки всадников. Что привезёт с собой Олег из Любеча? Мир, долгожданную передышку для всей Руси, конец беспрерывным усобицам и смутам – или новые рати, пожары, набеги, новую кровь?

Угрюмо расхаживал Бусыга по опустевшему дому, тяжёлые шаги его гулко отдавались в напряжённой, наполненной тревожным ожиданием тишине. Невесёлые думы обуревали молодца.

В Переяславле князь Владимир звал его вернуться, говорил, что довольно уже наслужился он крамольнику Олегу. Бусыга откровенно поведал князю о жалости своей к побеждённому и униженному Гореславичу, о том, что бесчестно будет теперь, в ничтожестве, бросить этого упрямого гордеца, что только он, Бусыга, и сможет в грядущем удержать Олега от новых котор и бед.

Мономах выслушал мечника внимательно, раздумчиво закивал головой и сказал так: «Что же, сам ты, друже, себе дорогу выбрал. Ступай, неволить тебя не стану. Одно скажу: такие, как Ольг, благодарности не ведают. Запомни. Обереги головушку свою буйную».

Отчего-то засели Владимировы слова в голове Бусыги, казалось ему – проницательный Мономах знает нечто большее об Олеге и вообще обо всех о них, его поражали ум и глубина суждений этого человека, особенно то письмо, посланное Олегу после гибели сына. Да, только великий мудрец мог написать так…

Оторвавшись от размышлений, Бусыга прошёл в бабинец и сухо осведомился у вышедшей навстречу Феофании, не нужно ли чего.

– Надо будет – позову, – так же сухо, почти не глядя на дружинника, ответила ему княгиня.

Бусыга до вечера слонялся без дела по терему. В город, через снег и слякоть, ехать не хотелось, он скучал, слушая завывание ветра в щелях волоковых окон.

Смеркалось, когда внезапно явилась гречанка – прислужница Феофании.

– Княгиня кличет. Даст тебе распоряженья, – коротко сказала она.

…Полумрак царил в просторных княгининых покоях, пахло благовониями, ладаном, в красном углу на поставце горела лампада, бросая тусклые отблески на иконы ромейского письма с ликами святых.

Княгиня, шурша белым шёлковым одеянием, выплыла откуда-то сзади, Бусыга не сразу и заметил её, как обычно печальную и бледную, с резкими дугами бровей над глазами и алым чувственным ртом.

– Мне страшно, – призналась она шёпотом. – Бусыга! Молю: утешь, успокой. Сердце стучит.

– Что страшит тебя? Чем я тя успокою? – усмехнулся мечник. – Вот князь воротится…

– Князь… Его я и боюсь… Это страшный человек, Бусыга! Ты один не боишься. Все остальные – трусы! Жалкие трусы!

Бусыга не нашёлся что ответить и развёл руками. Феофания поставила на стол свечу, перекрестилась, с мольбой выговорила:

– Прости, Боже, грехи наши! Спаси и сохрани! – и снова обратила взор на растерявшегося мечника.

В чёрных глазах её зажглись огненные сполохи, резким движением она сорвала с головы белый убрус[221]. Дорогая парчовая шапочка упала на дощатый пол, звякнули тяжёлые колты[222], иссиня-чёрный каскад распущенных волос облил плечи женщины.

– Подойди ко мне, – поманила она Бусыгу перстом. – Боюсь его? Да, боюсь! Но надоело… Надоел этот страх. Не будет больше страха! Иди, ближе, ближе ко мне! Назло, назло всему свету! Буду любить тебя, буду жить с тобой! Унижаясь, возвышусь, стану сильной, смелой!

Бусыга не успел ничего ответить, быстро и порывисто ухватила его Феофания за руку. Они пробирались через тёмные переходы, прижимаясь, поддерживая друг друга; княгиня шептала:

– Люблю, люблю тебя. Ты такой сильный, отважный. Полюби и ты меня. Я красива, ты сейчас увидишь. Вот сюда идём. Осторожней, тут ступенька.

В опочивальне мерцали свечи, Феофания сбросила платье, понёву, Бусыга увидел её всю, обнажённую, прекрасную, восхитился округлыми формами её бёдер, стройными ножками, грудью.

Не помня себя, бросился он в её объятия.

Женщина целовала его жадно, в ней играло плотское неутолённое всепобеждающее желание, страсть, в порыве вожделения она кусала зубами его грудь, отчаянно, пылко, неистово, как может только горячая гречанка, раба своих чувств, волосы её щекотали его кожу, и Бусыга как будто помимо собственной воли подчинялся её необузданной дикой страсти.

– Ты ведь тоже одинок? У тебя никого нет? Близкого никого? – упрямо допытывалась после Феофания, когда они, утомлённые, лежали на широкой мягкой постели.

Бусыга молча качал в ответ русой головой, княгиня смеялась, розовые её ноготки скользили вдоль его тела.

Много женщин встречал на своём пути рубака – удалец Бусыга, были среди них и пылкие половчанки, и гордые холодные славянские красавицы, и разного рода развратные потаскушки, но впервые ощутил он такую глубокую привязанность, ни с чем не сравнимую нежность, восхищение. И хотелось ему защитить, уберечь Феофанию от всякой беды, заслонить её – такую хрупкую и страстную, слабую и смелую одновременно.

Так, в ласках и любви, пролетит одна ночь, наступит вторая, третья. Отныне каждое свободное мгновенье будет Бусыга стремиться к ней, своей Фео, дневные часы станут казаться ему долгими, скучными и утомительными, а служба – пустой и убогой.

Они будут встречаться и позже, когда из Любеча вернётся всё такой же мрачный угрюмый Олег и когда переберутся они в Северу, на берега быстрой Десны. Тайком, облюбовав одинокую утлую полуземлянку посреди леса, будут предаваться они сладкому упоительному греху, отбросив стыд и страхи. Они умели оберегать свою любовь; никто из Олеговых подручных и служанок Феофании так и не узнает никогда, не догадается, почему посветлела лицом княгиня и отчего весел и бодр стал доселе всегда хмурый княжий мечник. Свою тайну эти двое унесут вместе с собой в могилу.

Медленно вышагивали по сырой осенней земле кони. Подул ветер, разгоняя серые дождевые тучи, выступило ласковое солнце, заискрилась вдали вода в Блатенском озере.

Уже несколько дней шли по берегам озера ловы[223]. Удалось придворным баронам затравить немало зайцев и косуль, но более крупной добычи не было.

Авраамка находился в свите короля Коломана. Впрочем, ни он, ни сам мадьярский государь в ловах никакого участия не принимали. Больше сидели в шатре, обменивались рассуждениями на библейские темы, любовались золотыми красками осени.

– Здесь, на воздухе, хорошо дышится, – признавался Коломан. – И горб не болит вовсе, нога вот только побаливает. Ну да позову вечером колонку, смажет. Она умеет это делать. Добрая девушка. Эх, грек! Если бы я мог, прогнал бы ко всем чертям Фелицию да женился б на ней! Обрёл бы любовь, заботу, покой! А так… – Он досадливо махнул рукой. – Ты вот тоже не женишься. А ты познал ли когда любовь, полыхали ли в душе твоей страсти? Настоящие, не такие, чтоб постель одна?

Авраамка грустно вздыхал в ответ. Поначалу он отмалчивался, но затем всё же рассказал в порыве откровенности о великом своём чувстве к красавице княгине Роксане.

– Прекрасна, яко цветок, сия княгиня. Словно из мрамора выточенная. И ласковая… Поначалу лиходеем меня считала… А после… поняла, всё поняла… Немало лет минуло, а одна она в моём сердце… Супруга своего любила, более – никого. На что ей я, червь книжный!

Словно снова и снова переживал Авраамка прежние страсти. Он показал Коломану сардониксового[224] орла – оберег, даренный ему Роксаной при расставании.

– И где она теперь, та княгиня? – спросил, кивая головой, будто разделяя чувства гречина, угорский владетель.

– В монахини пошла, – грустно промолвил Авраамка. Тяжёлый ком встал у него в горле и мешал говорить. Из глаз покатились слёзы.

– Твои чувства мне хорошо понятны. Я и сам пережил подобное, – сказал Коломан. – Она тоже была княгиней, была красавицей и тоже отринула меня. А после дядя велел мне жениться на этой сицилийке. Наверное, он был прав. Ибо человек державный на любовь не имеет права. Ну, это мой крест такой. Другое дело ты, Авраамка. Ты ведь свободен, можешь жениться. Полагаю, что тебе довольно сокрушаться о прошлом. Оседлаем-ка мы коней да отправимся в гости к барону Вагу. У него загородный замок на берегу озера, на той стороне. И говорят, у него красивая дочь. Посмотришь на неё.

Взяв с собой десяток иобагионов[225], король вместе с гречином не мешкая тронулись в путь. Вскоре перед ними возникли приземистые, сложенные из серого камня стены замка.

Казалось, их давно ждали. Барон Ваг, полный розовощёкий мадьяр, стелился перед Коломаном в глубоких поклонах. Он, его супруга и ближние люди рассыпались в похвалах «мудрому и добродетелями преисполненному» государю угров. Досталось немало хвалебных слов и Авраамке, которого нарекли «верным и учёным», «богословом и философом».

Был роскошный пир с обильными яствами, причём во время этого пира Авраамку посадили как раз напротив хорошенькой светловолосой девушки лет двадцати в алом платье, отделанном по вороту и рукавам драгоценным узорочьем.

– Дочь. Ксилла. На языке мадьяр это означает «звезда», – обхаживал Авраамку барон Ваг, щедрой рукой самолично подливая ему терпкого виноградного вина.

«А в самом деле, хороша ведь девица. Может, воистину, пора прошлое позабыть?» – подумалось вдруг Авраамке.

После, уже поздно вечером, в выделенный ему покой внезапно заглянул, стуча посохом, сам Коломан.

– Ну, понравилась ли тебе баронская дочь? Как её там… Ксилла – Звезда. – Сразу начал, поставив на стол подсвечник с горящими свечами, король. – Советую тебе взять эту девчонку себе в жёны. Я сам буду твоим сватом. Мне отказать её папаша не посмеет.

Авраамка, немало ошарашенный таким поворотом дела, молчал. Тогда Коломан уже с недовольством сдвинул брови.

– Язык ты проглотил, что ли?! Я приказываю тебе жениться!

Опомнившийся гречин упал на колени и послушно склонил голову.

– Да, государь! – словно сами собой выдавили уста.

После он понял, что этим браком лукавый Коломан хотел переманить барона Вага, одного из главных сторонников Альмы, на свою сторону, и не раз пожалел об этом своём решении.

…Вначале всё было, как во сне. Королевская капелла, кольца на перстах, благословения, ночь, полная жарких объятий, неумелость гречина, вызвавшая насмешку молодой жены, большой дом в Эстергоме, который тесть щедрой рукой подарил своему зятю и любимой дочери.

Спустя седмицу Авраамка по поручению Коломана отъехал в Восточную Марку[226], когда же воротился, успешно проведя мирные переговоры с герцогом Леопольдом, то уразумел, что дома его не особенно и ждали.

Юную Ксиллу он застал в объятиях одного из баронов. Второй барон, завернувшийся в простыню, храпел по соседству у окна.

Оторопело остановившись в дверях, Авраамка тупо взирал на открывшуюся перед его глазами картину.

Ксилла первой пришла в себя. Отстранив готового броситься на гречина с мечом любовника, она наскоро натянула на плечи лёгкий восточный халатик и, взяв гречина за руку, вывела его в переход.

– Я стала тебе женой, но я – мадьярка и дочь барона, тогда как ты безроден, некрасив и совершенно не умеешь вести себя с женщиной. Поэтому… Хочу с тобой договориться. Отныне я буду иметь любовников и жить, с кем захочу. Не с тобой. Ты же получил от моего отца деньги и наследство. И может, титул получишь. Теперь оставь меня.

Авраамка, кривя в презрении уста, глянул на хорошенькую ведьмицу, грустно вздохнул и поклялся себе в том, что никогда более не переступит порог этого дома.

Он воротился в прежнее своё жильё. Потянулись обычной чередой дни и месяцы, так, будто ничего не случилось и не изменилось.

Но однажды его вызвал к себе король.

– Я вижу, Авраамка, что твоя семейная жизнь дала серьёзную трещину. В Эстергоме ходит немало слухов о похождениях твоей супруги. Так ли это?

– Воистину, – промолвил Авраамка.

– Выходит, тебе нужен развод? Роспуст, как говорят по-русски.

– Думаю, что это невозможно, государь, – глухим голосом ответил королю гречин. – Церковь не позволит…

– Да, конечно, это весьма трудное дело. Но…Твой король постарается тебе помочь… – Коломан подмигнул Авраамке своим единственным видевшим глазом и внезапно рассмеялся.

…Некоторое время спустя гречин снова стоял перед королевским троном.

– Ну, Авраамка, я сделал то, что обещал. Отныне ты свободен, как ветер в поле, – объявил ему Коломан.

– Как так?! – Авраамка с изумлением и с некотороым испугом даже уставился в довольное скуластое лицо угорского властителя.

– Барон Ваг оказался подлым злодеем. Он готовил заговор против меня в пользу Альмы. Но он просчитался. Я сумел выследить его шайку. Верные мне иобагионы схватили негодяя и вздёрнули его на виселице прямо во дворе его замка на Балатоне. Вот так, списатель. Ну а его дочь, эту самую Ксиллу… – Коломан криво усмехнулся. – Её постригли в монахини. Пусть отмаливает теперь эта неблагодарная свинья грехи своих прелюбодеяний!

Авраамка не нашёлся сразу, что сказать. Он повалился на колени и, наконец, вымолвил:

– Но, может, Ксилла не столь и виновата…

– Брось, Авраамка! Плодить мятежников в своём королевстве я не стану. В монастыре матушка аббатиса наложит на неё строгую епитимью. Надеюсь, ты никогда больше не увидишь свою неудачную развратную бывшую жену. Тебе повезло, не то что мне. Радуйся, дурень!

Авраамка покинул королевский дворец грустный и задумчивый. Да, конечно, его брак с дочерью Вага стал большой ошибкой, но всё же… Пусть бы жила Ксилла где-нибудь в миру, пусть бы поняла со временем свои прежние заблуждения, пусть бы вышла вдругорядь замуж, рожала детей.

Нет, больше он никогда не женится. Ведь, по сути, этим браком он сломал жизнь молодой женщины, которая его совсем не любила и которая подчинилась воле короля и своего отца.

Тягостно, горестно становилось на душе. А перед мысленным взором Авраамки вдруг возникла красавица Роксана со своей мягкой улыбкой на устах.

«Господи, узреть бы её ещё когда-нибудь, хоть разок». – Он распростёрся ниц перед иконой на поставце и пролил горькую слезу.

Вести растекались по земле как ручейки: одни – с исполненным силы журчанием, другие – медленно и основательно, разливаясь в стороны, третьи – незаметно, как мимолётные виденья, то появляясь, то исчезая вновь. Вести страшили, ужасали, пугали, повергали в тоску, печаль, уныние; то неслись они, обгоняя одна другую, то путались, сплетались в один тугой нескончаемый клубок, верные и неверные, переданные из уст в уста или в скреплённых печатями грамотах, а иные были вроде как и не вести вовсе – так, слухи, отголоски, неведомо через сколько ушей прошедшие, обрастающие небылицами и сплетнями.

Накатывались волнами вести с далёкого юга; там, в Палестине и Киликии[227], рыцари-крестоносцы воевали с турками за Гроб Господень, шли бои под Эдессой[228] и Антиохией[229]; на западе никак не желал угомониться надоевший всем как больной зуб император Генрих. Сначала он боролся с римскими папами, сейчас же было ещё того чище – ратился со своими собственными непокорными сыновьями. Неподалёку от угорских границ, за Дунаем, в Болгарии полыхали восстания еретиков-богумилов. Люди эти осуждали богатство и власть, выступали против церковной иерархии, храмов, отрицали совершаемые священниками таинства, не признавали Ветхий Завет, отказывались поклоняться кресту, святым и мощам.

Всюду шли войны, велась бесконечная отчаянная борьба, жаркие споры перемежались со звоном булата – суров и безжалостен был окружающий мир, и люди, одни – полные низменных страстей, другие – высоких устремлений и помыслов, с одинаковой неизбежностью втягивались в этот бешеный, бурлящий водоворот событий.

Не обошли стороной смуты и землю угров. Подымал голову и склонял баронов к бунту против короля непокорный Альма, сторонники его шныряли по Эстергому, Дебрецену, Пешту, всюду устраивая тайные сборища.

В конце концов разъярённый Коломан велел схватить крамольного брата. И вот высокий гордый красавец Альма, охраняемый облачёнными в дощатые брони и оборуженными широкими кривыми мечами стражами, в жалком сером рубище, с растрёпанными кудрями густых волос, тяжело, с ненавистью дыша, стоял перед королевским троном.

– Безумец! – хрипел от злобы Коломан. Лицо короля подёргивалось, весь он исполнен был возмущения и негодования.

Сжимая в жёлтой деснице посох, смотрел он на красавца брата, смотрел, и… вдруг ненависть пропала, стало жалко глупого самонадеянного юнца, осмелившегося бросить ему вызов. Ну что мог этот несчастный?! Что хотел он?! Чего добивался?! Власти?! Да разве такому, как Альма, можно доверить власть над великой многоязычной страной?! Случайно ли откачнули от безоглядчивого бунтовщика многие прежде державшие его сторону бароны?!

Коломан уже почти готов был простить Альму, отпустить его, приказать стражам, чтоб вывели его из залы и проводили с честью до просторных, богато убранных покоев, но вдруг крамольный молодой герцог сквозь зубы, с жарким придыханием процедил:

– Паршивый книжник! Колченогий урод! Кривой горбун! Ты не король, ты – посмешище в золотой короне! Ненавижу!

– Альма, я хотел было пощадить тебя… – Коломан, в гневе и изумлении изогнув брови, резко поднялся с трона.

– Не надо мне твоей милости, злодей! – Перебивая его, прокричал Альма.

– Как сказал ты? – Лицо Коломана посерело от ярости. – Я урод? Да, урод! Но ты ещё большим уродом будешь. Эй, стража! Палачей к нему в темницу! Пусть выжгут этому глупцу глаза!

С холодным презрением выслушал Альма приговор. Он не упал на колени, не стал молить о пощаде. Гордый, непокорённый, с высоко поднятой головой, молодецки потряхивая кудрями, стоял он перед братом-врагом, и Коломан аж задрожал от злости. Как, этот смутьян продолжает вести себя с ним дерзко, нагло, он смеет не бояться его монаршьей кары!

– Твоего сына Белу я тоже велю ослепить, хоть он и мал, ему нет и пяти лет. – Коломан с удовлетворением прочёл на лице Альмы внезапный испуг. – Я всю твою семейку изведу! Не нужны мне соперники и бунтовщики в государстве. Ступайте! – Обратился он к стражам. – Уведите его в темницу! И позовите палачей. Сегодня их ждёт большая работа.

– Будь ты проклят! Душегуб! Изверг! – сорвался в диком, полном ужаса крике Альма.

– Если не я, то ты меня. – Коломан холодно усмехнулся. – Убил бы не задумываясь. Знаю вашу волчью породу.

Стражи выволокли отчаянно упирающегося Альму из залы. Коломан с ненавистью и одновременно с грустью смотрел на закрывшуюся за ними двустворчатую, изузоренную резьбой тяжёлую дверь. Опираясь на посох, он торопливо прошёл в сводчатую высокую капеллу с резными столпами и, встав на колени перед распятием, горячо и долго молился…

Ночью в темнице палачи острым жигалом выжгли Альме глаза.

Весть об этом событии всполошила столицу. Только и шли на торгу и в мастерских разговоры об ослеплении, красавца Альму жалели все, особенно женщины, Коломана боялись и говорили о нём тихо, вполголоса, а то и вовсе переходили на шёпот.

Ольга, как только узнала от Тальца о последних событиях, пришла в ужас. Испуганно прижимая к груди сына, она долго выговаривала хмурому мужу:

– Кому служишь ты?! Братоубивцу?! Половчин поганый, и тот до такой мерзости не додумается! Вот каков он – круль твой просвещённый! Баишь: книги всё чтит?! Токмо гляжу: не впрок ему книги, раз измыслил родного брата очей лишить! Али вычитал у какого-то поганина, варвара о подобном?!

– Я, Ольгушка, тако скажу, – раздумчиво разглаживая усы, ответил ей Талец. – Не берись круля судить. Забота его – о державе. А князь Альма смуту сеял, котору ковал. Едва пря великая в уграх не зачалась, сама ведаешь. А про ослепленье, то не у варваров – у друзей наших ромеев перенял он.

Воевода смотрел на упрямые уста супруги, её твёрдый вздёрнутый носик, горделиво приподнятый подбородок, и словно бы почувствовал впервые в эти мгновения всё её упорство и несломленную в тяжком половецком плену волю.

Ольга качала головой, никак не желая согласиться с его доводами. Мерзко, дико было ей слышать о таком страшном злодействе, она живо представляла себе палача с острым жигалом и передёргивала в отвращении плечами.

Тальцу некогда было спорить и убеждать жену – ждали его державные заботы, король звал во дворец по какому-то важному делу…

Они сидели друг против друга за широким, крытым белой скатертью столом, король и его воевода, запивая красным ромейским вином невесёлые думы.

– Ты знаешь? Слышал? Я велел ослепить Альму, – хриплым голосом угрюмо говорил Коломан. – Послал в темницу стражей, велел позвать туда палачей… Альма бился, как сокол в силках… Страшно, тяжело… У нас одна мать, один отец… Я не виноват, что родился раньше его… Это не я его ослепил… Это необходимость… Тяжкая необходимость, Дмитр. Ты понимаешь, Дмитр? Ты один только можешь понять.

– Ведаю, государь. Трудно вельми те было.

– Не то слово, воевода. Не трудно – страшно. Ночью как будто вся жизнь перед взором прошла; детство, мы малые, в замке у отца за книгами сидим. О, Кирие элейсон! Я безобразен, уродлив, сотворён словно бы в насмешку над красотой. – Король неторопливо тянул из чаши маленькими глотками хмельное вино. – Зависть к красоте, ко всему прекрасному гложет меня. Иной раз думается: хорошо бы весь наш мир был столь же безобразен, как я. Но, о Боже! Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Вино, красное, как кровь. Да, Дмитр, друг мой, как кровь.

Талец с тревогой смотрел на короля. Подумалось: не напился бы он опять, как тогда, под Альба-Регией. Но нет, Коломан не пьянел, говорил он твёрдо, не терял разума, только горечь и скорбь слышались в его простых ясных словах.

– Золотая священная корона, Дмитр, давит, тяжела она, когда воздета на чело. Ужасен ответ царей – так говорят. Ещё ужасней, когда шагаешь через кровь, через трупы, через боль. Никто не спросит и не напишет потом, после, что ты, король там, царь или герцог, испытывал; в хрониках написано так: «Ослепил… Убил… Зарезал… Подавил». Гречин Авраамка много хроник перевёл. Спроси, он тебе скажет. А какие муки претерпевал тот или иной, идя на душегубство, на преступление, – это людей не волнует. Ты вот зайди в какую-нибудь мастерскую ремесленника или в купеческий дом. Всюду услышишь: «Ах, бедный Альма!» Это громко. А тихо, шепотком добавят: «Ну и злодей же этот Коломан, урод горбатый!» Да что там купеческий дом – во дворце моём Пирисса как безумная, заперлась у себя в каморе, молитвы шепчет, об Альме скорбит. Анастасия бледная ходит, как сама смерть. Как же – красавец, любимец! А я – безумец, уродец, злодей. Люди не думают, что могло бы быть, не защитись я от Альмы сейчас, какие беды ожидали бы землю мадьяр. Говорят: власть. А что власть без мира? Власть над пепелищем? Над бродячими разбойными ордами? Или я – половецкий хан?

– Люди не вправе судить тя, государь. Токмо един суд есть – суд небесный, Божий, – промолвил Талец.

Нелегко дались ему эти слова, словно бы тяжесть незримая висела в воздухе над столом, было муторно, тошнило, всё никак не верилось, что перед ним сидит человек, только что приказавший ослепить родного брата. Сидит – и ничего, не испепелила его молния, не убил гром, не видно проявлений гнева Божьего, сидит себе за чашей вина и скорбит – то ли искренне, то ли притворно, только чтобы утешить себя и оправдать своё злодейство.

– Ты правильно сказал, Дмитр, – не вправе. Только потом, после смерти могут судить о нас всех – что были за люди такие – цари там, короли, бароны, купцы, что делали, чем прославились или в чём согрешили.

Казалось, запас слов у Коломана на этом иссяк, он долго сидел молча, взирая видевшим глазом на красное вино, искрящееся отражением десятков свечей в подвешенном на потолке хоросе.

Дворецкий доложил о приходе королевы. С двумя пожилыми придворными дамами в отороченных дорогим мехом, золотом и серебром платьях, шурша тяжёлой парчой, в палату медленно ввалилась Фелиция. Широкую грудь её украшали в несколько рядов сверкающие золотые и алмазные ожерелья, золота нацепила она на себя столько, что на него можно было купить доброго вола.

– Я пришла говорить о сыне, – начала королева, горделиво вскинув голову и смерив полным неприязни и высокомерия взглядом отвесившего ей поклон Тальца.

– Об этом бездельнике? Опять? – недовольно проворчал Коломан. – Говорят, он осилил латынь. Слава тебе, Господи!

– Я уже знаю, что ты разделался с Альмой! Как это жестоко! – Королева сокрушённо вздохнула. – Но зато теперь никто не станет соперником моего Ладислава. Настанет срок, и он наденет на чело золотую корону! Помнишь, ты говорил, что хочешь женить нашего сына на дочери русского князя Святополка?

– Твоего сына, – уточнил Коломан. – Да, моя королева. Это дело надо будет решить. Хорошо бы устроить сразу две свадьбы. Дочь Ласло выдать за сына ромейского императора, а Ладислава женить на княжне.

– Какова она из себя? Как её зовут хотя бы? – настойчиво спрашивала Фелиция. – Она красива? Почему ты держишь меня в неведении, ничего не говоришь?

– Потому как не женские эти дела, – злобно осклабившись, перебил жену Коломан. – И пойми: сейчас совсем не до тебя с твоими глупыми расспросами. А княжескую дочь зовут Предслава, она стройна, волосы имеет золотистые, глаза голубые, стан тонкий. И ради Христа, оставь меня, избавь от своего докучливого любопытства.

Удовлетворённо, хищно улыбнувшись, Фелиция повернулась и величественной неторопливой поступью, шурша парчой, выплыла из палаты. За ней следом поспешили постнолицые баронские жёны.

– Ну вот, жена довольна, – усмехнулся Коломан. – Видел, Дмитр? Ну и баба. Такая что угодно сотворит. Но за меня она цепляется, сердцем чует: без меня палатин и баны её к престолу близко не подпустят. Ну да дьявол с ней! Вот что, Дмитр. Пришёл нам с тобой час подумать о Хорватии. Пора мадьярам выходить к Ядранскому морю. В стране хорват смуты и раздоры, многие бояре-великаши хотят отдать мне корону. Их нужно поддержать, обещать земельные пожалования, места в королевском совете. Ты никогда не был на Ядранском море, мой воевода?

Талец отрицательно мотнул головой:

– Нет, государь.

– Там много островов и хорошо укреплённых городков. Везде камень, остатки старых крепостей, ещё римской поры. Вот бы овладеть Задаром, Сплитом[230], Рагузой[231], построить корабли, пусть бороздят морские просторы, возят из дальних стран диковинные товары. – Король мечтательно улыбнулся. – Ты видишь, Дмитр, одному тебе я доверил сокровенные мысли. Храни в сердце и никому не говори. Поклянись!

– Клянусь! – Талец размашисто осенил себя православным крестом.

Коломан нахмурился. Никак не удавалось ему убедить упрямого руса принять католическую веру. Порой это раздражало, а порой даже нравилось, думалось: пусть так и будет, воевода Дмитр – как бельмо на глазу у этих противных жирных аббатов в длинных сутанах и с тонзурами на головах.

К изумлению Тальца, Коломан неожиданно рассмеялся и милостиво разрешил ему удалиться.

…Долго обдумывал Талец услышанное в королевском дворце. Овладевали им неприятные смутные предчувствия. Вроде всё складывалось покуда неплохо, Коломан привечал его и приближал к своей особе, советовался, даже делился с ним самым сокровенным, ничего не скрывал. Но в этом-то и была опасность: слишком скользка, ненадёжна при королевских и княжеских дворах роль доверенного хранителя тайн и любимца, когда вокруг – завистники, полные затаённой злобы и готовые в любой миг укусить, пользуясь малейшей промашкой. А Талец не привык, да и не умел льстить, место его было – ратное поле, оружие – харалужный меч, и под ногами привык он ощущать конское стремя и твёрдую землю, а не зыбкий пол дворцовых горниц.

Всё сильней и сильней тянуло его домой, на Русь, казалось даже неважным, что никто его там не ждёт, одни чужие люди будут окружать. Важно ли это, когда всюду слышится родная славянская речь, когда перед глазами разливается могутный, с детства знакомый Днепр, когда увидит он снящиеся едва не каждую ночь овраги, леса и холмы?! У него есть одно богатство – добрый меч, и меч этот пригодится любому князю. Будет добыток в семье, достаток в доме. Что ему, Тальцу, в конце концов, до речей Коломана о Хорватии, когда мысли снова и снова возвращают его совсем в другую сторону? Вот сын растёт, хочется, чтобы увидел он Русь, полюбил её, как всякий русский человек. Ради сына стоит начать всё сызнова, бросить Эстергом и королевскую службу, стоит вернуться.

Вечером, долго стоя у раскрытого окна и взирая на первые звёзды, Талец принял, как представлялось ему, окончательное решение.

Спафарии[232] в пышных скарамангиях из аксамита и парчи торжественно застыли перед королевским троном. Коломан любезно улыбался, слушая цветастые обороты речи высокого вельможи с яйцевидной наголо бритой головой и золотым протезом вместо носа.

Талец с изумлением узнал в посланнике императора Алексея Комнина коварного льстеца и крючкотвора Татикия. Вспомнилось, как по приказу этого сановника он после бурной ссоры с князем Олегом был брошен в темницу, из которой выручил его и помог перебраться в Эстергом друг Авраамка.

Постарел придворный лис, глубокие морщины испещрили его уродливое длинное лицо, но змеиные уста расплывались во всё той же заискивающей неприятной улыбочке, а маленькие глазки хитровато посверкивали. Сама собой тянулась десница Тальца к поясу с саблей.

Татикий заметил его и чуть заметно скосил глаза. Складка озабоченности пробежала по доселе безмятежно-гладкому челу примикария[233].

– Великий государь наш, светоч православия, богоравный автократор[234], исполненный славы Алексей шлёт тебе многие дары и просит для своего сына, благочестивого Кало Иоанна, руки королевны Пириссы, – плавно, как величавая спокойная река, текли слова вельможи.

Коломан милостиво позволил ему поцеловать свою сухую жёлтую руку, подарил серебряный перстень с алмазом, сказал, что подумает над предложением императора ромеев. Так было принято, хотя давно все знали о согласии обеих сторон на брак. И совсем неважно было, что Иоанну Комнину, старшему сыну базилевса, шёл всего только одиннадцатый год. Сочетали не его с Пириссой – Эстергом сближали с Константинополем…

После приёма Талец столкнулся с Татикием лицом к лицу в долгом переходе.

– Что, признал меня? – усмехнувшись, спросил воевода испуганно отшатнувшегося примикария.

Татикий вскинул седые брови и умело придал лицу выражение неожиданной радости.

– О славный воевода! Я узнал и счастлив лицезреть тебя! Мир тесен. Наслышан, наслышан о твоих подвигах и успехах! Твоя десница могуча и смела, твой разящий меч страшен любому врагу!

Татикий льстиво заулыбался, обнажив поредевшие зубы.

– Воистину, тесен мир наш, – согласился Талец. – Верно, и не чаял, примикарий, что вырвусь я из темницы твоей, что воеводой буду?

– Неисповедимы пути Господни! – возведя очи горе и перекрестившись, вздохнул Татикий.

– Да, вот повстречались мы с тобою, ворог старый ты мне, а злобы, ненависти к тебе нету никоей. Видно, годы своё берут. Давно было.

Татикий молча кивнул.

– Прощай же. Не о чем с тобою толковать. – Воевода скорым шагом поспешил к дверям.

Татикий, глядя ему в спину, шёпотом сквозь зубы процедил:

– Пёс! Мадьярский прислужник! В геенне огненной тебе гореть!

Лицо примикария перекосилось от злобы.

…Странным и глупым казался Тальцу их короткий никому не нужный разговор. Кто ему Татикий? Враг? Уж, конечно, не друг. Крючкотвор, могущий причинить вред? Может быть, но здесь, в Эстергоме, он бессилен. Да и вряд ли осмелится на что-нибудь. Нет, он для Тальца давно уже стал просто частью прошлого, безрадостного, тяжкого, к которому, хотелось верить, нет возврата.

Воевода отогнал невесёлые воспоминания и постарался не думать о сладкоречивом ромее. Разные они с ним люди, разные у них дороги, разные чувства, побуждения, цели. И если столкнулись они на жизненном пути, то только благодаря нелепому случаю, стечению обстоятельств, тому, что называют коротким и ясным словом «судьба».

…Ещё несколько раз издали, вскользь довелось Тальцу увидеть Татикия во время приёмов в королевском дворце. Спустя несколько дней Коломан прилюдно объявил, что принимает предложение императора Алексея. Наряженная невестой златокудрая Пирисса торжественно отправилась на убранной дорогими коврами ладье в далёкий Константинополь, и вместе с ней навсегда ушёл из жизни Тальца неприятный яйцеголовый примикарий.

Весеннее небо было ярко-голубым, высоким и чистым, лишь пара маленьких облачков медленно тонула, растворяясь посреди его безбрежной глади. Воздух, свежий и прозрачный, слегка дурманил голову. Лёгкий ветерок приятно обдувал испещрённое морщинами худощавое лицо. Иаков, держа в деснице толстую сучковатую палку для удобства при ходьбе, медленно, шаркая непослушными обутыми в лапти ногами, шагал по зелёному лугу, украшенному, словно драгоценный персидский ковёр, разноцветьем васильков и одуванчиков.

Вот впереди показался родной монастырь Святого Бориса, заголубела тонкой полоской Альта, и замаячили, наконец, впереди каменные стены Переяславля.

Монастырь Иаков-мних обогнул стороной, лишь поклонился трижды до земли в сторону увенчанной свинцовыми куполами церкви, положил крест и двинулся дальше, мимо пригородных слобод к Княжеским воротам города.

Вскоре они уже сидели друг против друга на обитых сукном кониках[235] – монах и князь. Владимир Мономах пристально, с лёгкой улыбкой взирал на испещрённое морщинами седобородое лицо своего старого учителя.

– Вот, княже, добрёл до тебя. Давно хотел здесь у тя побывать, да никак не выходило, – говорил Иаков усталым голосом.

– А я вот и вовсе не думал тебя живого узреть, отче! – промолвил Мономах. – Мыслил, во время Бонякова набега погиб ты. Тако баили.

– Да нет, княже! Сохранил меня Бог. Видно, не пробил ещё мой час. В полон угодил я к поганым. Увели меня в становище ихнее на речке Самаре. Ну, вопрошали долго, кто аз есмь и откудова, да имеются ли у мя родичи богатые. А потом вдруг явился сам Боняк да велел убираться из стана. Иди, говорит, старче, куда хошь. Держать тя более в полоне не буду.

– А не ведаешь ли, отче, почто тебе такая милость выпала? – Мономах немало удивился. – Мог ведь сей вражина тебя в яме сгноить – зинданом она у них называется. А мог и попросту убить велеть, чтоб не кормить более.

– Трудно сказать, – пожал плечами монах. – Может, просто не захотел со мною возиться. А может, воистину, при виде креста святого почуял что. Одно скажу: на всё воля Божья.

– А ко мне пришёл ты как – проведать просто али по делам монастырским? – осведомился Владимир.

– Да я вроде как… проститься, что ль. Как иначе сказать? – Иаков вздохнул. – Просто чую: недолго мне ходить по земле осталось. Вот и захотелось перед смертью на обитель родную глянуть, на град сей, твоими, княже, заботами обустроенный. Ну и тебя, ученика своего лучшего, повидать. Верно, в последний раз и видимся.

Помолчав немного, Иаков продолжил:

– Много чего в жизни у меня было, княже. Всего навидался. Ныне ничем меня не удивишь. Помню, как вас со Святополком малых богословию обучал, как хроники ромейские мы чли. И как княгинь Гертруду и Анну от Всеслава Чародея спасал, с боярином Яровитом вместях. И как с игуменом Никоном покойным в Печерах спорил до хрипоты, и как блаженного Феодосия во гроб мы клали. Мыслил Феодосий пред кончиной своей игуменом печерским меня поставить, да братия воспротивилась сему: не свой, мол, я, постриженец монастыря на Льтеце. Но я не в обиде. На что мне игуменство! После ушёл я из Печер, подался в полуночные края. На Плесковом озере обитель основал. Литвины дикие напали, мнихов копьями покололи, один я, почитай, живу и остался. Пришёл в Новый город. Ну, боярин Яровит, знакомец старый, помог вместях с покойной княгиней Лутой сребро собрать, возродили мы монастырь лесной. Но уже тогда почуял я: не по мне хлопоты мирские, и не по мне такожде жизнь в чащобе дальней. Воротился в Печеры. А в прошлое лето у Боняка вот «в гостях» побывать довелось.

Одобрительно кивая головой, со вниманием выслушал Мономах рассказ старого монаха о перипетиях его нелёгкого бытия. Промолвил, едва Иаков умолк:

– Вижу, много лиха на твою долю выпало. Мне вот, сам знаешь, тоже немало чего пережить пришлось в последние лета. Сначала брат погиб, а осенью прошлой сын Изяслав… пал в сече с ратниками Ольговыми под Муромом. Но Ольга я, кажется, на сей раз смирил. Но тяжко… тяжко, отче! Вот живём мы, злобимся друг на дружку, мстим, разоряем землю Русскую. И в круговерти кровавой сей близкие нам люди гибнут… Сколько уж можно! Мыслю, мир творить надобно. Исстрадалась Русь от крамол княжеских. Снова будем скликать снем.

Князь поднялся, жестом велел Иакову следовать за собой. Они вышли на широкую площадку гульбища. Свежий ветерок овевал лица, на душе становилось спокойнее и даже как-то светлее.

Иаков нарушил молчание.

– У тебя, княже, думаю, многое ещё впереди. Княгиня молодая у тебя, сын Гюргий малый, дщерь народилась. Да и от первой супруги вон экий Мстислав! И Ярополк такожде! Будет кому вослед тебе идти. Я же… Мой земной путь оканчивается. Вроде кое-чего добился, с Божьей помощью. Книги писал, летописи вёл, переводил. Но многого не сумел по малости своей. Тщу себя надеждой: иные, такие, как Нестор, большего достигнут.

Князь промолчал. Вспоминал детство, отца, мать, сподвижников своих, коих не было уже среди живых. Думалось: воистину, у каждого из них свой на земле путь, но вместе с тем сколь же много у них общего!

Понимают оба они и гибельность усобий, и то, что люд простой надо просвещать, и… да много чего.

Так стояли они, князь и монах, долго молча, глядя на залитый солнцем опоясанный каменной стеной Переяславль. Стояли и понимали, что мыслят об одном и том же и одинаково.

…На рассвете следующего дня Иаков, взяв в десницу посох, по знакомой дороге навсегда покинул Переяславль.

Снова свежий вешний ветер овевал старческое лицо, обрамлённое долгой белой бородой. Идти было почему-то легко и радостно, вся тяжесть прожитых лет словно бы осталась где-то вдали, у Иакова за спиной.

…Нам, отдалённым потомкам, неведомо, когда окончил земную свою стезю печерский монах Иаков Черноризец. Знаем мы только, что оставил он после себя ряд трудов, в которых без устали хвалил христианскую добродетель и безжалостно бичевал пороки и преступления.

Как будто жутким холодом повеяло с востока, из-за снежных вершин и глубоких карпатских ущелий, недобрый ветер нёс с собой тягостные, внушающие ужас вести. Отголоски далёких событий прокатились по земле мадьяр; вначале неверные, глухие, они со временем всё более принимали осязаемые очертания.

Бежали через перевалы и горные тропы русины – потомки волынян и белых хорват[236], из уст в уста передавали они слышанное или виденное.

…Однажды ранней весной Талец и Авраамка, исполняя поручение Коломана, скакали в Дебрецен по влажной и тёмной, едва освободившейся от снега пуште. Отрывисто и дико, как половец, свистел у них в ушах свирепый степной ураган. Холод пробирал обоих друзей до костей. Измученные тяжёлой дорогой, они свернули к небольшому бедному хуторку.

Крестьяне-колоны, заприметив всадников в богатых вотолах, в сафьяновых сапогах и боярских шапках, кланялись им в пояс. В утлой хижине у очага, куда их пригласили зайти, сидели, кроме хозяев, несколько человек в долгих русских свитах из грубого сукна. Среди них был и жалкого вида маленький монашек в рясе с куколем[237].

– Что это за люди? – шёпотом спросил Авраамка старого седого колона в короткой кацавейке[238] из бараньей шерсти.

– Русины, господин. Бежали с Карпат, от войны.

– Русины? – Гречин насторожился и обрадовался одновременно.

Подсев к очагу, Талец и Авраамка попросили монашка подробней рассказать о том, что же случилось в Русской земле в последнее время.

– Сами мы с Руси родом, – пояснил Талец. – Отмолви, мил человек, почто ж бежали вы? Какая сила недобрая стронула вас, согнала с родных мест?

– Тяжко ноне на Руси, – начал, скорбно вздохнув, монашек. – Котора множится и идёт по земле, и нет ей конца и краю. Сперва вроде на снеме в Любече урядились промеж собой князи, крест святой целовали, говорили: «Каждый да держе вотчину свою». Токмо не дремал коварный дьявол-искуситель, вверг он меж братьями нож искровавленный.

Уговорились на возвратном пути из Любеча киевский Святополк да Игоревич Давид, князь волынский. Обманом полонили они Василька Ростиславича Теребовльского. После Святополк отдал Василька в руки Давида, а тот велел конюхам своим ослепить его злодейски! Писал в те дни Нестор-летописец: «Николи не бывало на земле Русской такого зла!» Злоба же всегда токмо злобу порождает. Ну и пошло нахожденье ратное. Вначале Володарь, брат Васильков, вошёл в землю Давида. Бояр двоих, кои подговорили князя Давида на злодейство се, велел выдать, повесил их на древе и стрелами калёными пострелял. Свободить-то брата-слепца свободил, да нас, простых людей, не пожалел, будто виновны мы в чём. Стали братья жечь дома, житницы, как звери дикие лютовали на Волыни. Городок Всеволож слепой Василько с землёй сровнять повелел и всех жителей его посёк! Мстил, видать, за ослепленье своё! Едва ушёл, натешившись, как налетели на нас коршунами киевские рати. Святополк-то перепугался вельми после ослепленья Василькова за злат стол свой, пообещал Владимиру Мономаху да Святославичам наказать Игоревича за попрание роты. Семь недель сидел Давид во Владимире в осаде, да всё едино города не удержал и к ляхам мотнул. Посадил Святополк на Волыни наместника свово. Сам же, вместо того чтоб в Киев воротиться, полез на Володаря с Васильком. На Рожном поле сошлись две рати. И Василько слепой поднял над головой крест серебряной да прокричал Святополку: «Помнишь ли, князь, как целовал ты сей крест святой?!» Страх сковал киевскую рать. Зла и люта была сеча. Не выдержал Святополк, бежал с поля бранного. Вот, отходя, и нагрянули кияне[239] на монастырские земли наши, грабить стали. Схоронились мы, а после и порешили: бежать надоть. Сколь мочно: кажное лето не по одному разу рати нескончаемы. Слыхали, у вас в уграх мир и покой. Круль Коломан – мудрый владетель. Вот и махнули чрез Горбы.

С грустью выслушали Талец и Авраамка долгий печальный рассказ монашка. Воистину, злобная ярость и подозрительность владели умами русских князей, заставляли их преступать клятвы и идти на тяжкие, не смываемые ничем преступления.

Щедро одарив недобрых вестников, друзья наутро продолжили свой путь.

…Некоторое время никаких новых известий с Руси до Венгрии не доходило, но вот в разгар лета нежданно-негаданно нагрянуло в Эстергом киевское посольство.

Важно рысили по вымощенной камнем улице мадьярской столицы разряженные в меха надменные бояре, пот катился градом из-под высоких шапок с соболиными и бобровыми опушками, поблескивали на солнце булатные шишаки и кольчуги суровых дружинников с лихо закрученными усами.

Впереди держался смуглый темноглазый подросток в голубом княжеском корзне с искусной вышивкой. Серебряная фибула красовалась у его плеча, широкий пояс с золотистой бляшкой перехватывал тонкий стан, на тимовых сапогах сверкали самоцветы, на боку в чеканных ножнах висела длинная сабля с изузоренной, расписанной травами рукоятью.

Это был сын князя Святополка Ярославец-Бесен, вёз он с собой увенчанные вислыми печатями грамоты, имел к королю Коломану от отца тайное дело. Но тайным надлежало заняться после, поначалу же гремел во дворце весёлый пир, сыпались шутки, раздавался смех.

Бесен бойкими быстрыми глазами стрелял молодых придворных красавиц из свиты королевы, рассматривал их немного смущённые лица и казавшиеся ему простоватыми суконные платья, расшитые разноцветными нитками.

Подымались здравицы, говорились длинные витиеватые речи, рекой лилось вино.

Коломан был сама любезность, юного Ярославца он прямо-таки очаровал, и впечатление у юнца создалось такое, что обо всех их делах королю давно ведомо и тайные разговоры и грамоты, собственно, были уже совсем ни к чему – так, просто знак уважения. Ещё сильней очаровала молодого княжича бывшая императрица Евпраксия. Она собиралась на Русь, и посольство было как раз удобным предлогом, чтобы воротиться к матери в Киев. Холодная неприступная Евпраксия держалась с немного растерянным сыном великого князя гордо и уверенно, говорила размеренным бесстрастным голосом:

– Я благодарна твоему отцу, княжич. Он позволил мне вернуться и вновь обрести родину.

Для неё жизнь была в прошлом, и возвращалась она на Русь с равнодушием, холодность её вызывала в душах людей горечь и жалость по утраченной загубленной молодости. И в памяти каждого из них – и Бесена, и Коломана, и Авраамки, и Тальца останется Евпраксия бледной тенью, мимолётным видением, тлеющим ускользающим огоньком некогда великого пожара страстей, обломком, осколком, тягостным осознанием зыбкости земных радостей.

– От неё стойно[240] хлад могильный исходит, – тихо шепнул Талец на ухо Авраамке.

Гречин, ничего не ответив, хмуро кивнул.

На пиру Талец сидел напротив киевских бояр, со смутной тревогой вглядывался в их бородатые лица и задавал сам себе вопрос: верно ли, что решил вернуться? Не остаться ли здесь, у угров? Будет ли лучше там, на Руси? Может, сновидения, мечты и явь разнятся, как день от ночи?

Он спрашивал себя и не находил ответа.

Авраамка пришёл к Тальцу озабоченный, мрачный, по высокому челу его волнами бежали морщины.

– Что стряслось? – с беспокойством спросил Талец.

Они сидели на лавке в горнице; здесь же, в уголке возле окна, склонилась над вышиванием Ольга.

– Приехали к Коломану из Киева два ростовщика – резоимца. Недобрые дела творятся. – Авраамка вздохнул. – Надавали эти резоимцы князю Святополку и его боярам злата и сребра в рост, а злато и сребро то Коломановы были.

– И что? – нахмурился Талец. – Круль топерича уплаты требует?

– Да, Талец.

– А Святополк, ясное дело, платить не хощет. С младых лет он скупостью отличен.

– Верно говоришь. Так оно и есть. В общем, надел Коломан на Русь хомут.

– И всё чрез резоимцев сих лукавых, – вмешалась в разговор Ольга. – Скольких людей на Руси они вот тако по миру пустили!

– Не ведаю, что Коломан замышляет, не говорит он, – развёл руками Авраамка. – Чуется, посольство киевское не случайно в Эстергоме очутилось. Как думаешь, Талец?

– Верно, тако. Глядел вот ныне на пиру на рожи боярские. Такие землю родную кому угодно, хоть дьяволу самому, продадут. Верно, о дани и толковня пойдёт у их. И возьмут сию дань не из Святополковой скотницы, но выбьют из простолюдинов киевских да туровских.

– Может, так, а может, чего и похуже замыслил Коломан, – глухо вымолвил Авраамка.

– Да что хуже быть-то может?! – удивлённо спросила Ольга. – И без того мерзко, неправедно, по-воровски Коломан деянья свои вершит. Крючкотвор, кознодей, ковы повсюду куёт!

Она с отвращением передёрнула плечами.

Авраамка ничего не ответил, опять тяжело вздохнув и погрузившись в невесёлые думы.

Покой и уют царили в королевской палате, горел камин, окна были плотно затворены и занавешены тёмно-синим сукном, за дверями прохаживались оружные стражники с секирами в руках, гулко отдавался стук кованых сапог по каменным плитам.

Три человека сидели за столом на крытых бархатом лавках – Коломан, Ярославец – Бесен и дородный полнолицый боярин с окладистой ярко-рыжей бородой.

Доселе неприметный среди других, он ещё во время пира улучил мгновение и тихонько шепнул на ухо королю:

– Перемолвить нать, господине.

Коломан медленно читал густо исписанную киноварью грамоту с печатью на шнурке; шевеля губами, он разворачивал шуршащий пергаментный свиток. Лицо Ярославца было напряжено, княжич заметно волновался и бледнел. Наконец, не выдержав, он несмело начал:

– Отец мой, великий князь, хощет…

– Умолкни, чадо, – с ласковой улыбкой, но твёрдым, не терпящим возражений голосом перебил его боярин.

– Ваш князь должен мне много золота, ты знаешь об этом? – Коломан оторвался от чтения и вперил в лоснящееся от пота лицо боярина полный недовольства взгляд. – Он брал большие кредиты у моих ростовщиков-евреев, задолжал. Чем думает откупиться?

– О том и речь будет, – степенно отмолвил боярин. Он затряс рыжей бородой, громко прокашлялся и неторопливо, взвешивая каждое слово, сказал: – Земля наша испустошена, но в обиде ты не будешь. Токмо сам ведь разумеешь, господине, – даром-то ничто же в руци не даётся. Помоги великому князю управиться с крамольниками Ростиславичами. Часть земель червенских получишь.

– Вот как? – Коломан криво усмехнулся.

– Да, тако мыслим. Ярослав, Санок, Белз, Перемышль[241] самый отдаст великий князь под твою руку. А тамо соль, рудники железные, каменоломни, ролья знатная.

Боярин увлёкся и не замечал хитровато прищуренного Коломанова глаза.

«Землю продаёшь мне? Молодец, дядюшко! Клюнул!» – с удовлетворением думал король.

Он сидел, с виду тихий, спокойный, но душа его ликовала.

Сорок тысяч ратников может он хоть сейчас двинуть через Карпаты. У него опытный и умный воевода, хорошо обученные, выпестованные в боях воины, верные бароны. Что ему какие-то там жалкие Ростиславичи, изнемогшие от нескончаемых усобиц и разорений! Вместе с его войсками придут на Западную Русь епископы, будут творить волю римского папы… Коломан на миг насупил брови, но тотчас отбросил сомнения и колебания. Епископы? Ну так что! Пусть идут, пусть перекрещивают схизматиков огнём и мечом, пусть насаждают католичество в Перемышле, Ярославе, Белзе! На этих городах он, Коломан, не остановится, он пойдёт дальше, не часть – всю Червонную Русь покорит, доберётся до Южного Буга. Пусть тогда хоть кто-нибудь из русских князей попробует совладать с его победоносными ратями! И возникнет пятое мировое царство на земле – Великая Мадьярия!

Одобрительно кивая, Коломан пообещал киевскому боярину немедля вмешаться в волынские дела и с любезной улыбкой проводил высоких гостей.

…Вечером он вызвал к себе Тальца. Сосредоточенный, угрюмый, с тяжёлым предчувствием на душе стоял перед королём воевода, седина поблескивала в его бороде, морщины пересекали упрямое чело, сизый шрам – память о недавней войне с хорватами – пересекал сверху вниз щёку. Чуял Талец: недобрые дела вершатся во дворце, неспроста отираются вокруг короля и его приближённых лукавые киевские бояре.

Коломан говорил, не таясь, перемежая слова выразительными жестами.

– Пересечём горные перевалы в Горбах, выйдем на равнину, ударим на Перемышль, возьмём его штурмом, выгоним Василька и Володаря Ростиславичей. Создадим комитаты[242] на месте их княжеств. Будет простираться по землям Червонной Руси[243] Великая Мадьярия. С киевским князем всё уже сговорено. Передаёт мне Белз, Санок, Перемышль, Ярослав.

Талец стоял поражённый. Сдвинув брови, исподлобья, жёстко смотрел он на оживившееся лицо Коломана. Он с нетерпением дождался, когда тот замолк, и сухо возразил:

– Зря такое измыслил, государь. Не станет ибо Русь Мадьярией. Николи не станет.

Коломан изумлённо вскинул голову.

– Что ты мелешь? – спросил он с плохо скрытой угрозой. – Ты осмеливаешься сомневаться в моей правоте?!

– Осмеливаюсь, ибо не узрел в словах твоих мудрости. Мой те совет добрый – не слушай бояр Святополковых. Лукавы они, готовы землю родную кому угодно продать. Да не таковы иные люди на Руси, государь. Упрямы они, горды, непокорны.

– А я вот их покорю! Я их к ногтю! – вспыхнул вдруг Коломан.

Лицо его исказила злоба, рот приоткрылся. Волк, алчный волк с оскаленной пастью сидел перед Тальцем, ему даже почудилось дикое звериное рычание.

Отшатнувшись, Талец размашисто положил крест.

– Я перекрещу всех ваших схизматиков! А тех еретиков, кто не захочет по-доброму перейти в истинную веру, сожгу на костре! Очистительный огонь спасёт их заблудшие души от бремени греха! – захлёбываясь от ярости, шипел Коломан. Глаз его поблескивал живым злобным огоньком.

Господи, и этому жестокому человеку, не ведающему жалости и сострадания, полному честолюбивых бредовых мечтаний и замыслов, он, Талец, верно служил столько лет, проливал за него пот и кровь, полагался на его разум, окутанный туманом низменного устремления к власти!

Было тягостно, до жути противно, мерзко смотреть на уродливую скуластую рожу того, кого он считал доныне великим правителем!

– Твори, как вздумаешь. Я те в лихих делах не советчик, не потатчик. Волен я, уеду в Русь. Прощай же. – Талец круто повернулся, норовя выйти. – А Червенскую землю[244], поверь слову моему, ты не покоришь. Ввяжешься в котору, потеряешь, что имеешь, великую беду на землю мадьяр накличешь.

– Никуда ты не уйдёшь, схизматик! – раздалось за его спиной зловещее хрипение Коломана. – Эй, стража! В темницу этого дерзкого безумца! – крикнул король, с ожесточением звеня в колокольчик.

«Вот и всё, Талец. Кончилась служба твоя верная», – горько усмехнулся воевода, молча доставая из ножен саблю и отдавая её начальнику королевской стражи.

Его вывели через чёрный ход и грубо втолкнули в тёмное подземелье. Высоко над головой заскрипела чугунная решётка, раздался звон ключей, скрежет замка. Тальца обдало могильным холодом, мрак и сырость окружили его, с каменных стен струилась вода, тяжёлые капли падали с высокого потолка, в углах шевелились крысы.

Осторожно присев на полусгнившую скамью, Талец в отчаянии обхватил руками голову. Мысли были не о себе – в конце концов, пожил он неплохо – заботили его Ольга и маленький Ивор, сердце обливалось кровью, думалось, что мстительный Коломан не помилует их, не оставит в покое. Одна надежда была – на Авраамку, на его ум и сообразительность. «Нет, нельзя, нельзя быть столь прямым и откровенным! Надо было отмолчаться!» – клял себя Талец.

Но молчать, когда говорят такое, он не мог. Или Коломан спятил, или весь он во власти несбыточных честолюбивых мечтаний.

Тело Тальца пробирала дрожь. Без сна и еды просидел он на скамье ночь. Утром появился страж – свирепого вида косматый печенег в мохнатой бараньей шапке; грязно ругаясь, бросил ему заплесневевшую корку чёрного хлеба.

– Жри, собака! – Печенег злобно осклабился, грубо пнул Тальца и поспешил по ступенькам наверх.

Снова потянулись для несчастного узника горестные, полные безысходного отчаяния часы. Он старался отвлечься, но тяжёлые мысли ползли в голову как пауки, думалось: может, лучше было ему сгнить в подземельях Царьграда или окончить дни в половецком плену? Что делал он все эти годы, ради чего и ради кого жил? Зачем водил в бой отряды оружных людей, кого-то разбивал, уничтожал, кому-то служил?

В чужой воле ходил, чужое дело отстаивал – и не раздумывал, не сомневался, а стоило один раз воспротивиться, как снова отверзлись перед ним тяжёлые двери мрачного узилища. Что может быть горше осознания бессмысленно прожитой жизни?!

Тяжкие думы Тальца прервали голоса наверху, топот ног и скрип ключа в замке. Ещё двое узников, подталкиваемые в спины копьями стражей, спустились в унылое подземелье.

– Эй, Талец, ты где? – раздался так хорошо знакомый воеводе голос Авраамки.

Талец похолодел от боли и отчаяния. Вот и Авраамка здесь, в темнице! Что же теперь будет с Ольгой и с Ивором?! Живы ли они?!

– Ты, друже? – бледнея, дрожащим голосом спросил Талец.

– А то кто же! Узнал вот, какова королевская милость. Ладно, хоть не окандалили. Зато стража приставили – печенега лютого какого-то.

– За что ж тя?

– Да спрашивать меня стал Коломан, о Перемышле там, о Галиче. Ну я и ляпни: нечего там тебе делать, господин добрый, в Перемышле-то. Лучше бы о Ядранском море подумал. Озлобился тогда король, приказал бросить меня в темницу. Ну да теперь вдвоём всяко веселей будет. Ты не бойся, вырвемся. Опомнится король скоро, образумится. Не такой уж он дурак.

– Ох, друже! Мы-то что?! Бог с нами! Сгинем так сгинем. Об Ольге и Иворе мысли мои тяжкие, – сокрушённо покачал головой Талец.

– Ольгу и сына твоего упрятал я на хуторе, за Дунаем. Убивалась сильно Ольга, плакала, езжать не хотела. Ну да ничего не поделаешь, пришлось.

– Правда?! – Талец обрадовался, обхватил друга за плечи и расцеловал его. – Спаси тя Бог, друже! – Он даже прослезился от избытка чувств.

– Полно тебе, Талец. Вон посмотри, кого к нам подсадили, – указал Авраамка на полного монаха в серой сутане, с гладко выбритым подбородком и тонзурой на голове. – Монах, попался на краже церковной казны.

– Тьфу, нечисть экая! – презрительно сплюнул Талец.

Монах тихонько подвывал и воздевал вверх руки, шепча:

– Грешен, грешен аз!

Снова появился печенег, принёс узникам мутную баланду и чёрствый хлеб.

Ели медленно, молча, монах тяжело вздыхал и охал.

– Эй ты, filioque![245] – насмешливо окликнул его Авраамка. – Не довольно ли причитать? Украл казну, бес попутал, так сиди теперь, не порть трапезу честным христианам!

– Схизматики! – злобно огрызнулся монах.

– Чего-чего?! – грозно поднялся Талец, сжав в кулак десницу.

– Тише, тише, Талец. – Авраамка ухватил друга за локоть. – Этого filioque его же приёмами побивать надо. Ты вот отмолви нам, – обратился он к монаху. – Кто есть папа римский? Человек суть грешный и земной. А вы его чуть ли не как Бога почитаете, стопы ему целуете. Не мерзко ли?

– Схизматик! Слушать тебя не желаю! – возопил, зажимая уши, монах.

– Вот нечисть! – поморщился Талец.

– Не нечисть, а дурень. Эй, filioque! Скажи, что глаголет ваш Августин Блаженный?[246] Помнишь, читал его трактаты о предопределении? По нему выходит, так заранее назначено, ещё до рождения, кто будет грешник, а кто праведник, кто в рай попадёт, а кому в ад дорога. Вы, латиняне, принижаете право человека на собственную волю. Глупость, и только.

– Замолчи, нечестивец! – замахал руками монах. – А вы? У вас любой мирянин причащается вином и квасным хлебом. Вы низводите Деву Марию до простой женщины, вы не признаёте, что Святой Дух исходит и от Бога Сына, равно как и от Бога Отца. Вы привечаете еретиков – ариан[247], несториан[248], ирландцев!

Спор разгорался жаркий, готовый в любой миг перейти в драку.

– Довольно! Вместях тута сидим! – прикрикнул Талец, оборвав запальчивые речи норовящих вцепиться друг в друга спорщиков. – Баил же сам, Авраамка: пустое дело – в уграх о вере спорить.

Мало-помалу узники успокоились. Положив под головы грубое сукно, они улеглись на жёсткие деревянные ложа.

У Тальца на душе стало спокойно, даже радостно. Что с того, если он окончит свои дни здесь? Главное: его жена и сын спасены и свободны, они переждут в селе за Дунаем лихое время и уедут на Русь, будут счастливы на родной земле, среди соплеменников-единоверцев.

С безмятежной улыбкой на устах Талец задремал. Разбудило его негромкое чавканье, доносившееся из угла, где располагался монах.

– Что ты там возишься, filioque? – спросил сонным голосом Авраамка. – Ну-ка, погоди! Что там у тебя в руках? Сало? Ну и враг же ты! Укрыл от товарищей по несчастью шматок угорского сала с перцем и уплетаешь себе во тьме! Ирод! А ещё о Боге тут споришь!

Гречин вскочил, взгромоздился на монаха верхом и, вырвав сало у него из рук, стал колотить Божьего слугу по жирной заднице.

– Вот тебе, получи!

– О Господи! Отдай, отдай! – тоскливо ныл монах, громко сморкаясь и вытирая рукавом сутаны текущие из глаз слёзы. – Моё сало было!

– О, да вкусное, с чесноком! Знает ваша братия толк в яствах, – издевался Авраамка. – Да, а день сегодня какой у нас? Пятница?! Ох, грех какой! Скоромное употребляешь в пост! Ты что, язычник, filioque?!

– Пусти, нечистая сила! – возопил монах.

– Да отпусти ты его, полно. – Талец от души смеялся над жадным и жалким воришкой-монахом. – Отдай ему сало, пущай себе жрёт.

– Ну уж нет, ни за что не отдам, сам съем, – не соглашался Авраамка.

Он слез с широкой спины монаха и, сев на ложе, жадно поглотил большой кусок.

Монах, огорчённо вздыхая, поджал под себя ноги и с унынием смотрел на своё беспощадно уничтожаемое добро.

– Да ну тебя, подавись, нечисть! – Авраамка швырнул оставшееся сало в его упитанную рожу. – Огонь в горле! Один перец!

Они снова легли. Монах, злобно шепча: «Схизматики!» – долго ворочался и плевался.

…Медленно и однообразно потекло для узников время. Никто, кроме грубого печенега, не заходил в темницу, еда была по-прежнему скудной, они дрожали по ночам от холода, кашляли, молили Бога и ждали… Сами не зная чего – спасения, смерти? Хотелось одного: скорее бы кончилось проклятое заточение. Так минула неделя, месяц, пошёл второй, и с каждым днём угасала в душах их вера в освобождение из сырой мрачной тюрьмы. Но воистину, никто не ведает будущего, судьба порой бывает капризна и причудлива: то она повергает человека в пучину бедствий, а то внезапно возносит его на хребет славы и удачи.

В тесном покое топилась печь, багровые языки пламени бросали тусклые отсветы на мрачные деревянные стены. За круглым столом сидел, держа в руках густо исписанный свиток, князь Володарь Ростиславич. В неярком свете видны были его руки с долгими тонкими пальцами, сжимающими харатью. Бледное породистое лицо с гладко выбритым подбородком, вислыми усами и суровыми складками над изогнутыми чёрными стрелками тонких бровей выражало гнев и ожесточение. Тёмная, перехваченная кожаным поясом свита облегала его стан. Рядом, у печи, в мягком кресле расположился брат Володаря – несчастный слепой князь Василько. Обезображенное лицо слепца покрывала широкая золотистая повязка-луда.

Володарь негромко пояснял брату:

– Угры вошли в нашу землю. Сорок тыщ ратников ведёт недруг наш – король Коломан. Давно точит он на нас зуб.

– То проклятый Святополк угров наводит, – устало отозвался слепец Василько. – Всё неймётся лиходею.

– Тако, брате, – мрачно кивнул Володарь. – Велел вот давеча всей дружине в Перемышле собраться. Сожидать будем ворогов. А днесь новая весть пришла: ещё один недруг наш, Игоревич Давид, от ляхов воротился. Под стенами шатры раскинул. Грамотицу вот мне прислал с вершником[249]. Послушай-от, прочту.

С хрустом разворачивая свиток, он медленно начал читать:

– «Князь перемышльский! Я, враг твой Давид, осмелился писать тебе. Верую в благоразумие твоё. Внемли же страстной мольбе моей! Володарь, брат мой! Не будем боле огорчать друг друга и чинить зло. Ведь рассчитались мы за прошлые несчастья. Передал я в руци твои тех, кто подговорил меня створить грех, кто уподобился сатане, вкладывая в разверстые уши мои наветы. У нас с тобой единый ворог – Святополк, он один виной нескончаемым бедам нашим. Завладел он моею вотчиной, Владимиром, но сего мало – и к твоим землям тянет он хищные свои длани. Мерзкие угры, коих позвал на Русь сей волк алчный, вошли уже в землю твою, воюют сёла и грады. Коломан, злой латинянин, умыслил силою обратить подданных твоих в свою веру. Ведёт он с собою на Перемышль свору попов и двух епископов. Исполненный страдания и страха за землю Русскую, смею просить тебя: прими в доме своём княгиню мою, лебедицу юную. Я же поспешаю ноне в степь. Приведу в помочь нам половцев, пойду с ними супротив угров. Встань же заедин со мной, Володарь. И да поможет нам Господь избавить славную отчину нашу от хищников сих, от стервятников мерзких и нечестивых!»

Едва Володарь умолк, несчастный слепец, закрыв изуродованное лицо руками, разрыдался.

– Всё от слова твово, брате, зависит, – объявил ему Володарь. – Как скажешь, так токмо и содею. Без согласья твово, возлюбленный Василько, не посмею идти я на сговор с сим ослепителем гнусным, с клятвопреступником!

– Подумай не обо мне – о Руси, брат, о землях наших, о городах, о сёлах! – сдавленным голосом, едва сдерживая рыдания, ответил Василько. – Ибо получил я кару за гордыню свою непомерную. Мыслил ляхов покорить, да не дал сего Господь. Мало думал я о Боге, не чёл Писаний Святых, жил, яко язычник дикий – вот пото[250] и получил. Давид же верно пишет. Станем, брат, выше своих обид. Ведь иноземные вороги, угры, скачут уже к Перемышлю. Чего ж нам сожидать?

– Всё, что здесь писано, – Володарь с отвращением потряс грамотой, – ложь! Не за землю Русскую, не за отчину – за шкуру свою испужался Игоревич! Видать, у ляхов-то не вельми сладко ему пожилось!

– Брат, не отвергай соуза Давидова! Прости ему створённое! Не думай обо мне! – Охваченный порывом великодушия, Василько протянул вперёд руку и, найдя на ощупь десницу Володаря, судорожно схватил его за запястье. – Коломан страшней Давида. Он не нас с тобой – всю землю Червенскую сничтожит!

– Что ж, брате. Не хотел я, Господь свидетель, клятвопреступника слушать и жену его, сестру нашу Елену, у ся принимать, но… – Володарь вздохнул и развёл руками. – Воля твоя!

… Давид Игоревич, большеглазый, коренастый, сняв с головы шелом с прилбицей и разгладив ладонью взъерошенные тёмные волосы, остановился возле бревенчатой стены Перемышля. Володарь, верхом на рыжем, стригущем ушами могучем коне, выехал из ворот ему навстречу в окружении гридней и бояр. С опаской глядя на боевые кольчуги и шишаки, Игоревич чуть наклонил голову и приветствовал своего былого врага.

– Отъеду в степи. Поищу ханов. С ними вместе отгоним угров, Бог в помочь, – отрывисто промолвил он.

– Да, токмо на поганых и надёжа! Вот дожила земля Русская! – вздохнул, резко натянув поводья, Володарь.

Как и было уговорено, Давид Игоревич оставил у Володаря свою жену и с немногочисленным отрядом ратников отправился в степь, к половецким кочевьям. А через несколько дней на берегу Вагры, невдалеке от Перемышля появились угры. Железные доспехи угорских всадников сверкали в лучах летнего жаркого солнца. Горожане из узеньких щелей бойниц с волнением смотрели на огромное, в любой миг готовое ринуться на штурм иноземное воинство. Но Коломан не спешил. Угры уже было изготовились к осаде, подвели к крепости туры и по́роки, когда в лагерь внезапно въехал возок, из которого выскочила высокая седовласая женщина в саженном жемчугами шёлковом багряном платье.

– Пустите меня к королю! – принялась она умолять воинов, охраняющих роскошный королевский шатёр. – Я – Ланка, вдовая русская княгиня. Я должна, должна говорить с его величеством!

Решимостью и безудержной отвагой пылало её всё изрытое морщинами, но красивое лицо.

Женщину провели к Коломану. При виде горбатого кривого урода в наброшенном на плечи алом корзне она опустилась на колени.

– Ты желала говорить со мной? – подозрительно скосив на Ланку свой видевший глаз, с удивлением спросил Коломан. – Что же тебе надо? Чем я могу помочь?

– Ваше величество! – Ланка бросилась Коломану в ноги. – Не губите землю Русскую! Не губите детей моих, не чините бедствий людям! Христом Богом заклинаю! Уймите резвость коней своих, уймите пыл воинов своих, оставьте Перемышль и Теребовлю![251] Помните: всякий, кто приходил на землю сию с мечом, погибал!

– Довольно каркать старой вороне! – прикрикнул на неё барон Бан, один из приближённых Коломана.

– Эта женщина – ведьма, ваше величество! – шептал на ухо королю облачённый в серую сутану епископ Купан. – Велите казнить её, сжечь на костре как еретичку!

– Не будьте извергом, государь! – Ланка поднялась с колен и без страха воззрилась на Коломана. Твёрдость и упорство читались в её лице.

Коломан невольно изумился непоколебимости этой женщины.

– Кто ты? – спросил он, придав голосу мягкость.

– Что, не признал, племянничек? Я – Ланка, дочь покойного короля Белы[252], сестра твоего покойного отца и мать князя Володаря.

– Возьмём её как заложницу и заставим русов платить выкуп, – предложил Бан.

– Сжечь, сжечь на костре! – шептал Коломану в другое ухо захлёбывающийся от злобы епископ.

– Оставьте меня! – Коломан в гневе нахмурил чело, резко встал, грубо отпихнул женщину ногой и, опираясь на посох, поковылял к выходу из шатра.

Ланка вдруг залилась слезами.

– Вы можете убить меня, но не трогайте Перемышля! Вы окончите свои дни бесславно!

По горбатой спине Коломана змейкой пробежал холодок.

«Дьявол, что ли, привёл сюда эту проклятую бабу! – думал он. – Но отчего с того самого мгновения, как я ступил на землю русов, мною владеет страх? Будто сатана строит козни и не сегодня завтра моё войско ждёт беда. А тут ещё эта старуха, дочь короля Белы! Может, вернуться назад, в Эстергом? Нет, не могу. Вся Европа будет смеяться надо мной. Бароны назовут трусом, а попы – вероотступником. Что же делать? Придётся стоять здесь, под Перемышлем, и ждать, пока Володарь не уступит. Но он упрям, как и его мать. Тогда что же – идти на штурм Перемышля? Если сумею взять его и разбить русов, то сдадутся и другие города, вся Червонная Русь будет моею, моею! К тому же ублажу епископов, обрадую папу и обращу схизматиков в нашу веру! А если не смогу? Так что же мне, отказаться от мечты о Великой Мадьярии?! Нет! Долой сомнения! Кирие элейсон! Я не должен упускать свой час! Но пробил ли он, мой час, или это только блажь, это моё нетерпение говорит за меня?!»

Коломан пребывал в растерянности и всё никак не решался приступить к штурму городских укреплений.

…Тем временем Давид Игоревич на границе со степью случайно наткнулся на кочующие орды хана Боняка. Обрадованный и одновременно встревоженный этой скорой встречей, князь смело подъехал к ханскому шатру, спрыгнул с коня наземь и сказал телохранителям Боняка, что хочет говорить с ханом.

Боняк не стал медлить и тотчас позвал Давида к себе.

Сидя на кошмах напротив хана, щёки и чело которого обильно покрывали гноящиеся язвы, Давид с трудом скрывал отвращение, но через силу улыбался и пил синеватый кумыс.

– Не ждал увидеть тебя в степи, – разводя руками, удивлялся Боняк. – Что, каназ, надоело тебе на Руси? Да, степь, вольный простор – не жалкое прозябание за деревянной стеной, в мышиной норе.

– Хан, пойдём в Русь, – спокойно выслушав ехидные замечания Боняка, предложил Давид. – Святополк угнетает меня, он отобрал у меня мою вотчину – Владимир. Ещё он грозится отнять земли у братьев Ростиславичей, Володаря и Василька. Если будет так, то дождёшься – и до твоих станов доберётся сей волк.

– Ну, ты хватил лишку! – рассмеялся Боняк. – Когда это урусы ходили по степям? Но ты правильно сказал, каназ. Проклятый Свиатоплуг давно стал неприятным соседом для кипчаков. Дочь хана Тогорты он насильно постриг в монахини. Бедная девушка! – Боняк, к изумлению Игоревича, горестно вздохнул, но тотчас резко вскинул вверх голову и решительно промолвил: – Говори, куда и когда идти! Буду тебе защитником, каназ! Но не вздумай мириться со Свиатоплугом! Если помиришься – воюй потом сам!

Хан обнажил в хищном волчьем оскале зубы. Давида обдало запахом гнили, но он даже не поморщился.

– Светлый хан, у Святополка сильный соузник – круль угорский, Коломан. Стоит он с неисчислимой ратью под Перемышлем. Мыслю, одолеть его нам будет вельми трудно.

– Посмотрим, что скажут боги, – задумчиво промолвил Боняк. – Может, победу добудем над Коломаном.

– А сколько у тебя воинов? – полюбопытствовал Давид.

– Восемь тысяч, каназ.

– А у Коломана – в пять раз боле! – Давид схватился за голову. – Как же мы осилим его?!

– Не отчаивайся, каназ, – поспешил успокоить его Боняк. – Может, боги пошлют нам добрый знак.

…Ночью, когда на небо выплыла полная луна, Боняк натянул на плечи кольчужный юшман, опоясался саблей в серебряных узорчатых ножнах, надел на голову шишак доброй русской работы и, тронув за поводья низкорослого мохноногого конька, выехал в ночную, пахнущую дымом кизячных костров степь.

Долго ехал хан, медленно взбираясь с холма на холм. Лагерь скрылся вдали у него за спиной. Вокруг простиралось поле, над головой раскинулось безбрежное небо с огоньками загадочных звёзд.

Хан остановил коня, приложил ко рту ладони и завыл по-волчьи. Диким, завораживающим, леденящим душу был этот глухой звериный вой. Боняк прислушался. Где-то совсем рядом, в густой степной траве раздался заливистый ответный вой. Через некоторое время на дне яруга завыл ещё один волк.

Боняк удовлетворённо улыбнулся и повернул коня обратно в лагерь.

– Разбудите каназа Давида и хана Алтунопу! – приказал он слугам.

С хитринкой посматривая на явившихся на его зов заспанного хана Алтунопу и не на шутку встревоженного Игоревича, Боняк спросил:

– Слышали, как волк выл в ночи?

– Что с того? – удивлённо пожал плечами Давид. – Из-за волков, что ль, велел ты нас звать?

– Это добрый знак, каназ. Пихампар, вестник судьбы, пророчит нам удачу. Победа будет завтра у нас над уграми!

– Глупости, хан! – Давид грустно усмехнулся.

– Рано утром ты, Алтунопа, – продолжал Боняк, не обращая внимания на слова князя, – возьмёшь пять десятков лучших стрелков и поедешь на Коломана. Скажи, пусть выпустят в угров по одной стреле и скачут назад, повернут коней. Угры бросятся за тобой, и тогда мы с каназом, – он качнул головой в сторону Давида, – налетим на них из засады, как смерть! В сутолоке угры начнут топтать друг друга, а мы будем гнать и топить их. Внезапность всегда порождает страх. Откуда им знать, сколько у меня воинов?

– А, будь что будет! – махнул рукой Давид. – Веди нас, хан. Али падём, али переможем силу угров!

…Алтунопа ещё на заре увидел впереди угорское войско. Пустив резвых коней в галоп, половцы приблизились к вражеским рядам, дружно натянули тугие тетивы луков и на полном скаку выпустили в стоящих стеной ратников стрелы. По знаку хана они затем молниеносно метнулись назад. Угры, издав оглушительный боевой клич, тотчас помчались в погоню. Напрасно Коломан пытался удержать своих воинов. Что мог он, горбатый, хромой, не обладающий громовым голосом, едва способный держаться в седле?!

– Останови войско! – дико вращая налитым кровью глазом, тормошил он барона Бана, но Бан, возмущённый дерзким нападением половцев, не послушал своего короля и с обнажённой саблей вместе с другими ратниками ринулся преследовать отряд Алтунопы. Когда же из засады внезапно выскочили половцы Боняка и отряд Давида, угры потеряли всякий строй и толпами устремились к высокому берегу Вагры. Опьянённые первым успехом степняки гнались за ними и рубили саблями. Наскакивая друг на друга, угорские всадники падали в воду, беспомощно барахтались и, не в силах выбраться, тонули в невообразимой толчее. Среди убитых, к радости половцев, оказался епископ Купан.

Давид, сперва удручённый великим числом Коломановой рати (Как ни исхитряйся, всё одно побьют! Раздавят, яко клопов!), со временем понял, что прибеднялся хан, вовсе не восемь тысяч, но намного больше насчитывается у него воинов. А тут ещё пришла весть, что Володарь вышел из-за стен Перемышля и ударил уграм в тыл.

Воодушевлённый этим известием и своим открытием, Давид бесстрашно врубился во вражьи ряды, одного угра свалил ударом по голове, второго поразил в грудь, под третьим убил коня. За князем летели, прорубая улицы в угорских рядах, его дружинники.

Не любящие ближнего боя, привычные лишь издали осыпать врагов стрелами, угры вконец смешались и растерялись. День, ночь и ещё день шло безжалостное истребление Коломанова войска. После оставшиеся в живых угорские ратники с ужасом рассказывали, что «тьма-тьмущая, туче подобная» налетела на них, и не было им от вражеских мечей спасения.

Только к вечеру второго дня, когда над полем битвы закружили в ожидании добычи хищные птицы, довольные победители покинули берег Вагры.

В Перемышле их ждал обрадованный Володарь, а вместе с ним его сестра Елена Ростиславна, Давидова супруга, плачущая от всего увиденного и жалобно прижимающаяся к плечу брата.

…Володарь выставил на горных дорогах сторожевые посты.

– Хочу словить этого горбатого злодея! – объявил он Игоревичу. – Никуда не денется, супостат!

– Что ж, лови, брат! – одобрил Давид. – А после, мыслю, ты в Перемышле останешься, я же с Боняком на Владимир пойду. Воротить мыслю волость свою.

Утром князья, сгорая от нетерпения, подъехали к сторожевому посту у берега Вагры.

– Ну, никто не проходил? – вопросил Володарь. – Коломана не видали здесь?

– Нет, княже, – ответил один из дружинников. – Вот, полоняников взяли, – указал он на нескольких связанных молодых угров в окровавленных одеждах. – Ещё один монах убогий проходил, грязный, босой. Его, Божьего слугу, пропустили мы.

– Что за монах? – спросил, внезапно нахмурясь, Володарь.

– Да, княже, калека, урод неописуемый, – засмеялся дружинник. – Хромой такой, еле ноги волочит, горбатый, да к тому ж крив на левое око. Ну, мы порешили…

Володарь не дал ему договорить. Схватив воина за грудки, он в бешенстве затряс его и заорал что было мочи:

– Да ты ведаешь ли, баранья голова, кого ты упустил?! Дурак!

Стоящий рядом Давид Игоревич сокрушённо цокал языком.

Высоко в небо над Ужгородом[253] вдавались каменные башни с треугольными крышами. Город утопал в зелени садов, самые стены обвивал цепкий колючий плющ, внизу сверкала быстрая горная речка, вдали темнели лесистые склоны Карпат.

В Ужгороде Коломан отдыхал после неудачи на Вагре, слуги смазывали жиром и растирали ему отмороженные во время перехода через горы ноги, король морщился от боли, стиснув зубы, и в мыслях посылал проклятия на головы схизматиков-русов. Ночами ему снились голубые горные озёра, острые гребни скал, пропасти, ущелья, окутанные белым туманом, полосы зелёного горного леса, слепящий глаза снег на вершинах. Становилось страшно, он просыпался весь в холодном поту, истово крестился и вставал на колени, взывая: «Кирие элейсон!»

День проходил за днём, долгими часами прогуливался Коломан по высокому заборолу, смотрел вдаль, на поросшую разнотравьем пушту, и успокаивался; постепенно утихал в нём гнев, уступая место обычной холодной рассудительности.

Воевода Дмитр был прав: не надо было мешаться в русские дела. Как глупо он, Коломан, угодил в хитроумно расставленный капкан! Да ещё думая при этом, что поймал в свои сети дядю Святополка! Киевский князь оказался не настолько уж глуп, раз заставил его, по сути, воевать за себя, прикрылся щитами и кровью угорских ратников. Расплачиваться за кредиты Святополк умыслил кусками чужих волостей! Тоже хитёр! Но ничего, он, Коломан, ещё заставит этого жадного скупца – дядюшку скакать под мадьярским седлом!

Король гневно стискивал кулаки и грозил палкой в сторону Карпат.

С горькой усмешкой вспоминал он барона Бана, спесивого, самодовольного и безрассудного. Как же можно было доверить войско такому человеку?! Видно, в самом деле дьявол тут поработал и застил ему, Коломану, глаз, затмил разум. Надо было выждать – да, выждать, не спешить! Не на это ли намекал лукавец Авраамка, не о том ли с внушающей уважение прямотой говорил Дмитр? Даже Фелиция и та противилась нынешнему походу.

Надо послать в Эстергом, велеть освободить воеводу и списателя из темницы. Вон в который уж раз подходит с мольбой о Дмитре старый простодушный барон Карл.

Уныние и боль отступали, король погружался в обычные дела, постепенно схлынули, истаяли в душе его горечь поражения, досада от собственного неразумия и разочарование.

Снова рассылал он грамоты, запершись в светлой горнице, писал указы, законы, а долгими тёмными вечерами при свете свечи читал любимые книги в деревянных окладах с медными и серебряными застёжками. Под окнами стрекотали сверчки, навевая покой и утешая.

Коломан засыпал над книгой, тонкая свечка догорала и гасла, оплывая, в медном низеньком подсвечнике. А утром всё начиналось сызнова – гонцы, грамоты, законы, прогулки по заборолу. Всё сильнее захлёстывала Коломана непрерывная череда державных забот. Было тяжело, ему остро не хватало умного толкового советника. Всё чаще мысленный взор короля обращался к томящемуся в эстергомском подземелье греку Авраамке.

– Ну вот помру я тут, опосля мя сын останется. А после тя, Авраамка? Никого. Верно, тягостно се? – вопрошал Талец.

– Гнить здесь всякому в тягость. – Гречин вымученно рассмеялся. – После меня в самом деле ничего не останется. Только листы харатьи, переписанные хроники да память человеческая. Но что вообще от человека остаётся после смерти? Богатство, добро накопленное – его расхищают, оно переходит из рук в руки. Как сказано у Екклезиаста[254]: «Бессмысленно всё, как погоня за ветром». Остаётся только душа, Талец. А душа бессмертна.

– То тамо, в высотах горних. Али в аду. А на земле, средь людей – что?

– Ничего, друг. Кроме памяти, доброй или злой. Но и она со временем исчезает. Земное всё бренно, умирает, подвергается тлену, как хлеб тюремный покрывается плесенью.

Они беседовали, лёжа на жёстких нарах, Авраамка забросил руки за голову и, устало прикрывая глаза, взирал на высокий сырой потолок.

Воришка-монах, брат Бенедикт, ворочался в своём углу и шептал на латыни молитву.

– Ты знаешь, Талец, я прочёл у древнего грека Платона, что будто бы душа человечья со временем возвращается обратно на землю и вселяется в новое тело. И такое происходит раз за разом, снова и снова.

– Ересь глаголешь! – коротко отрезал нахмурившийся Талец. – Грек тот поганин был!

– Нет, друг. Платон был мудрец, думал о нашем мире, видел его несовершенство, мечтал о вышней духовной любви, сомневался, предполагал. Как рекут учёные мужи, «выдвигал гипотезы».

– Ересью отдают сии гипотезы!

– Может, и ересь. Но чует сердце: есть в словах Платона зерно истины.

Друзья замолкли. Брат Бенедикт уныло вздохнул.

– Время обеда, – задумчиво промолвил он, глядя на пробивающийся через стрельчатое зарешеченное оконце, проделанное возле самого потолка, солнечный луч.

– Ненасытец! – усмехнулся Авраамка. – Только бы ему чрево набить!

– Одной баландой и чёрствым хлебом кормят, разве наешься?! – проворчал монах. – Но что это сегодня печенег не спешит?

– Видно, заснул со скуки. Или решил не кормить нас, всё одно сдохнем. – Авраамка громко закашлялся при последних словах.

– Лёгок на помине. – Талец услышал тяжёлые шаги и скрип отворяемой двери.

Казалось, свершилось чудо. Перед узниками возник большой чан с дымящимся гуляшом. Аромат мяса и перца приятно щекотал ноздри. На еду набросились яростно, только ложки мелькали. Обжигая губы, с жадностью поглощали голодные узники сытный гуляш с клёцками, луком, густо наперченный. Брат Бенедикт аж урчал от удовольствия.

– Не ждал, други, никак не ждал, – удивлённо тряс после головой Авраамка. – Помяни моё слово, Талец, скоро выпустит нас с тобой Коломан.

– А меня? – жалобно пискнул монах.

– А ты за воровство сидишь! – грозно прикрикнул гречин. – За дело, не как мы. Молись пуще давай!

…Прозорливый Авраамка оказался прав. Последнюю ночь провели узники в мрачном сыром подземелье. Утром глаза им ослепил яркий свет. С зажжёнными свечами в руках по ступеням сошли угорские стражи, впереди них летел сияющий барон Карл.

– Я убедил его величество. Воевода, вы свободны! – подскочил он к Тальцу. – Там, во дворе, ваша жена с сыном. Вы спасли мне жизнь в том бою с печенегами на Тимише[255], и теперь я… Столько лет прошло… Я старался… Отплатить добром за добро.

Голос старого барона срывался, он смахивал с глаз внезапно выступившие слёзы.

Талец, не выдержав, обнял и похлопал Карла по спине, прошептав:

– Спаси тя Бог, барон!

Вместе с Авраамкой он поднялся наверх, щурясь от непривычного дневного света. Следом за ними плёлся спавший с лица жалкий монашек.

– А этого куда? – спросил, ухватив его за сутану, тюремщик-печенег.

– Да гони его в шею! Пусть Божьи слуги сами между собой разбираются, – пренебрежительно махнул рукой начальник стражи. – Велено всех освободить.

Брату Бенедикту надавали пинков и подзатыльников и вытолкали за ворота. Монах юркнул в переулок и поспешил затеряться среди толпы горожан.

Ольга, в белой свите и синем платке на голове, молча уткнулась лицом в грудь Тальца. Плечи её вздрагивали от рыданий, она всхлипывала и жалась к нему всем своим тёплым хрупким телом. Рядом весело бегал маленький сынок и радостно кричал:

– Тятька! Тятька!

– Иди сюда! – Авраамка подхватил Ивора на руки и усадил себе на шею.

Мальчонка сразу замолк, присмирел и с любопытством и некоторым страхом смотрел с высоты на суетящихся во дворе людей.

Талец, оторвав, наконец, от груди плачущую Ольгу, принял сына из рук гречина и расцеловал его.

– Ну, сыне, как, не скучал без меня? – с улыбкой спросил он.

– Не, тятька, – замотал головой ребёнок. – Я на конь взлез! – добавил он с гордостью.

– Ну, вовсе молодец! – рассмеялся Талец, одобрительно взъерошив ладонью светлые сыновние волосы.

Сейчас, в эти мгновения, он ясно чувствовал и осознавал – вот оно, счастье: жена, сын рядом, родные и близкие люди, с ними он – как одно целое, нераздельное, вместе с ними и беды, и напасти не будут так страшны; без них же он уподобится одинокому путнику посреди бесплодной пустыни, где на каждом шагу подстерегают несчастье и гибель.

Скупая слезинка медленно выскользнула из его глаза и покатилась по впалой, заросшей густой щетиной щеке.

Разговор не ладился, выходил трудным и обрывался короткими вспышками взаимного гнева.

Талец сначала просил, потом умолял, после недобро усмехался. Страха в душе у него не было никакого, и это задевало и оскорбляло Коломана.

В чёрном долгом кафтане, отороченном золотой нитью по вороту, и горлатной[256] шапке, король угров сидел на своём высоком троне. Воевода стоял перед ним прямой, вытянувшийся, как гибкая струна, напряжённый, и говорил:

– Отпусти, государь. Сердце щемит. Не могу боле те служить.

– Забудь про темницу, Дмитр. Про то, что было, не вспоминай. Я дам тебе золота, землю, определю твоего сына в конницу, в лучший отряд! Жену осыплю мехами, самоцветами. Останься. – Коломан почти молил.

На какой-то миг Тальцу стало даже жалко этого несчастного горбуна-уродца, но тут он вспомнил недавнюю его злобу, волчий алчущий оскаленный рот, и отбросил прочь всякую жалость. Пусть получит то, что заслуживает.

– Моя б воля, забыл бы, но не могу. Отпусти, государь! Слово даю: супротив тя воевать николи не стану. Где б ни был, кому б ни служил.

– А я ведь могу тебя обратно, в темницу бросить!

– Можешь, но ты… Ты – великий король, ты… Ты не содеешь тако.

Слова «великий король» как-то сами собой сорвались с уст Тальца, он и не думал и не умел льстить. И умный прозорливый уродец-угр это понял. Застыв в своём кресле как вкопанный, изумлённый, растерянный, окинул он Тальца каким-то задумчивым и грустным взглядом единственного видевшего правого глаза.

Никто и никогда не называл его великим. Ну, кланялись, выказывали почтение, лебезили, заискивали, целовали стопы, но чтоб так вот… От души! И кто – человек, которого он, Коломан, считал самым честным и мнением которого, если, положив руку на сердце, признаться, всегда особенно дорожил! Неужели это правда, он действительно достоин, чтобы его называли великим – «Магнум» по-латыни, – а не презрительно-снисходительно «Книжником», как нарекло его с чьей-то лёгкой руки простонародье и как разнесли по белу свету ненавистный Альма и его лихие дружки?!

– Езжай, Дмитр. Не стану… тебя держать, – глухо выдавил из себя потрясённый король.

Он коротким взмахом руки велел воеводе выйти, а когда остался один, закрыл уродливое лицо руками и вдруг разрыдался, громко, с отчаянным звериным завыванием. Будто мать или отца потерял Коломан, ему казалось, что допустил он смертельную глупейшую ошибку, которую уже никогда не удастся исправить.

Король рыдал, открыто, не таясь, и не замечал удивлённого, озабоченного стоящего в дверях Авраамку. Грек сжимал в руках книгу в тяжёлом окладе и с недоумением взирал на своего государя. А король забыл, что вызвал его на тайную беседу, забыл, впервые в своей жизни, о книгах и державных заботах. Он сидел, весь сжавшись, как-то сразу осунувшись и потускнев, и выл, жутко, дико, как раненый умирающий волк.

Авраамка, истово крестясь, выскользнул из палаты и бесшумно закрыл за собой массивную высокую дверь.

Тихо потрескивал в печи огонь, отсветы пламени ложились на грустные, омрачённые грядущей разлукой лица Тальца и Авраамки. Без малого два десятка лет шли они по жизни рука об руку, всюду были рядом от цветущей молодости до первых седин, делились друг с другом самым сокровенным, а вот теперь настала пора расставаться, может, навсегда. Талец уезжал на Русь, в безвестность, Авраамка оставался советником у Коломана – судьба безжалостно разбрасывала двоих друзей в разные стороны от карпатских гребней.

– А может, свидимся мы когда ни то? – спросил Талец, хмуро смотря на огарок свечи, теплящейся в медном подсвечнике на белой скатерти.

Авраамка пожал плечами и вдруг, резко вскинув голову, ответил:

– А ты знаешь, друг, вот сердцем чую: свидимся. Когда, как, где – не могу тебе сказать, но – повстречаемся. Поверь мне.

– Может, в ином мире? Али Платон твой правду писал о переселенье душ?

– Нет, Талец! Мы здесь ещё, на земле, путь свой не до конца прошли. У судьбы путаны дорожки. Вспомни, как мы с тобой впервые повстречались, и где? В Царьграде, людьми кишащем. А были до того рядом, в Чернигове, и не свиделись.

– А что, Авраамка, может, с нами поедешь?

– Некуда езжать мне. Ты пойми: ты – воин, тебя любой князь приветит, кроме разве что Олега Гореславича. А я кто? Коломан мне доверяет, нужду во мне имеет, а другой? На что я какому-нибудь там полуграмотному князьку?! – Гречин через силу, натужно рассмеялся.

– Не все ж тамо такие. Есть средь князей мужи достойные. Князь Владимир, сын Всеволож, к примеру. Сколько всего претерпел сей муж, сколь много дел великих створил! Половцев не раз бивал, торчинов. Справедлив он, умён и к людям, бают, добр.

– Наверное, так. Не знаю я князя Владимира, не могу о нём ничего отмолвить. Но твёрдо разумею: место моё тут, у угров, возле Коломана. Русь для меня теперь – чужбина. Сколько лет минуло! Да, защемит порою сердце, зайдётся оно лютой тоской, но знаю я твёрдо – на Руси чужаком буду. А здесь, у угров, давно своим стал.

– А я вот не стал, Авраамка, не возмог. Тянет в Русь.

– Тогда поезжай. Доброго тебе пути.

Друзья встали и заключили друг друга в объятия. Они расстались сухо, по-мужски, пожимая руки и хлопая один другого по плечам. И ещё смотрели, словно стараясь запомнить каждую, пусть самую неприметную, чёрточку в лице, во взгляде, в движениях.

Авраамка ушёл под утро, под плач опечаленной Ольги, которой так по нраву был этот изобретательный и умный грек.

«Дай Бог кажному друга такого!» – думала молодая женщина, стоя на крыльце рядом с мужем и прощально махая рукой вслед обернувшемуся у ворот и, словно ласковой волной, обдавшему их милой своей улыбкой Авраамке.

Грек ушёл, а они оба ещё долго стояли на крыльце, обнявшись, на душе у обоих было смутно, впереди ждал их трудный путь и неизведанное, наполненное призрачным загадочным светом будущее.

Над степью бушевала вьюга. Высоко в сером небе метались безумные вихри, волком завывал в щелях каменного замка злой ветер, снегом замело дороги, крыши домов оделись в полукруглые шапки.

Коломан мёрз, его горб под мягкой беличьей шубой и длинным кафтаном ныл, чувствовал перемену погоды. Вчера ещё светило слабое солнце, казалось, пришла долгожданная весна, а сегодня воротилась зима, лютая, суровая, многоснежная.

Буран застал короля и его двор в Пеште, на левом, низменном берегу Дуная. Здесь был у Коломана большой старинный замок с книжарней, толстыми массивными колоннами у входа и на галереях и замысловатыми тёмными переходами. Один только Коломан и знал этот узкий сумрачный лабиринт, тянущийся под низкими сводами и уходящий неведомо куда, под землю. Рабы-слуги боялись спускаться вниз, а многие придворные, невзирая на холод, предпочли жить под стенами замка в палатках-вежах.

За Дунаем в снежной дымке проглядывали камни Аквинкума. Некогда, без малого тысячу лет назад, там кипела жизнь и стоял пограничный римский город с языческими статуями и просторными светлыми зданиями, украшенными мраморными портиками. По дунайским берегам проходили рубежи владений могущественного Рима, кипели битвы с дикими варварами, каменные стены грозно возносились над земляными валами.

Коломан часто, проезжая по своим владениям, видел остатки древних укреплений, и каждый раз наводили на него эти полуразрушенные, стёртые временем строения печаль и грусть. Сколько труда было вложено, сколько крови и пота пролито, кто-то ведь возводил величественные стены, строил дома, мосты, насыпал валы – и всё напрасно, всё ушло, ничего не осталось, кроме жалкой груды развалин. Неужели и его, Коломана, деяния обратятся в прах, плоды его трудов исчезнут, люди забудут, что вот был некогда такой страшный мрачный уродец, который любил читать книги и мечтал раздвинуть мадьярские пределы от Ядранского моря до Понта Эвксинского, от Савы до Днестра и Южного Буга? Наверное, так и должно быть, так устроен суетный земной мир, всё в нём течёт, изменяется, умирает, превращается в пепел и рождается вновь. И напрасно думал он, Коломан, что вечной будет созданная в его воображении Великая Мадьярия, нет, разрушится она, как и прежние великие земные царства. Ибо лишь один Бог вечен.

Но сегодня, кажется, мечты честолюбивого ума начинали обретать материальные, действительные очертания. В короткой яростной схватке он разгромил войско хорватского короля Петара. Помогли быстрая конница печенегов и влахи с широкими кривыми мечами, а ещё хорватские феодалы – великаши, которые откачнули от Петара и приняли его сторону. О, эти хитрецы всегда чуют свою выгоду, они готовы продать кого угодно, даже родную мать! Коломан в душе презирал предателей, но сейчас они были ему нужны, без их поддержки он не сможет удержаться на Хорватской земле, не выйдет на далматинское побережье, не подчинит Задар и Сплит. А там… Нужны корабли, нужен сильный флот, чтобы как следует дать по зубам наглым купчишкам-венецианцам.

Он добился многого, познал величие, власть во всей её сладостности и тяжести, но не собирался довольствоваться достигнутым.

За окнами темнело, наступал вечер, Коломан велел зажечь свечи в огромных семисвечниках. Угрюмый замок утонул в переливах яркого света, казалось даже, стало теплее, горб короля перестал ныть. Коломан отложил в сторону книгу в тяжёлом деревянном окладе, костлявыми жёлтыми руками с длинными тонкими пальцами застегнул медные застёжки. Не читалось сегодня, не шла книжная премудрость в голову, клокотало всё внутри, не терпелось примерить то, заветное, к чему так долго стремился и что, как дорогой наиценнейший подарок, преподнёс ему вчера в этом замке на голубом шёлке чернобородый богатырь-великаш.

Поднявшись с лавки и привычно стуча посохом по каменным плитам, Коломан приказал слугам позвать королеву. Взяв в десницу свечу, он стал спускаться по высокой, уложенной цветастыми коврами лестнице на нижний ярус замка.

Фелиция не заставила себя ждать. Не успел Коломан сойти с крутых ступеней, как услышал за спиной её торопливые шаги.

Они проследовали в палату с низким сводчатым потолком.

– Сядь, моя королева. – Коломан указал на длинную скамью. На поясе его звякнула заблаговременно взятая у камерария связка ключей. Дрожащими от внезапного волнения руками он отпер огромный медный ларь и вытащил из него перетянутый ремнями короб.

– Что всё это значит? – удивлённо спросила Фелиция.

– Сейчас увидишь. – Коломан лукаво подмигнул ей. – Здесь заключено наше с тобой великое богатство.

– С какой это поры ты сделался скупцом? Попрятал добро по ларям и сидишь на нём. Лучше купи нашему сыну доброго коня. Золото в сундуках – мёртвое золото. Сам такое говорил. – Королева презрительно хмыкнула.

– Говорил, да не про то золото. Ты права, золото должно ходить, вот и мои денарии пустили в оборот в Киеве пронырливые евреи. А такое золото, как лежащее здесь, в коробе, не дано иметь простолюдинам и даже богатым купцам и баронам, оно – достояние королей.

Коломан развязал ремешки, открыл короб и вынул оттуда что-то завёрнутое в лиловую шёлковую ткань, украшенную золотистыми крестиками.

– Смотри! – Резким движением он откинул шёлк. Перед глазами изумлённой Фелиции сияла в свете свечей большая усыпанная рубинами, яшмой и бриллиантами зубчатая корона.

– Корона хорватских королей – Трпимиричей![257] – восхищённо прошептал Коломан. – Вот она, моя королева. Я держу её в руках, она моя! Я завоевал её! Ты понимаешь, глупышка моя?! Я во второй раз становлюсь королём, а ты отныне королева сразу двух государств!

У Фелиции аж вытянулось лицо. Она изумлённо уставилась на довольного Коломана, затем медленно приподнялась и дотронулась до золотых зубцов короны.

– Не может быть! – вырвалось у неё. – А король Петар?!

– Погиб в бою на горе Гвозд[258] с моими войсками. Да его свои же великаши предали. Приехали вчера, ты ведь сама их видела. После пира они и отдали мне эту корону. Сам римский папа Пасхалий[259] утвердил её за мной. Есть его хартия с золотой печатью. Договорились о коронации в Биограде[260].

Фелиция вдруг задумалась, взглянула на Коломана и неожиданно спросила:

– Зачем тебе две короны? Не возденешь ведь сразу обе на голову. Сам носи корону мадьяр, а корону хорват отдай Ладиславу.

– Что ты несёшь, полоумная?! – ужаснулся и отпрянул от неё Коломан. – Кирие элейсон! Грехи тяжкие! Ты думаешь ли, что болтаешь?! Вот дура жена мне досталась! – Он в отчаянии всплеснул руками. – Корону мне отдали, поняла, мне, а не Ладиславу! Великаши заставили меня утвердить их вольности. В Хорватии будет сидеть выбранный ими наместник – бан. А если сейчас посадить к ним на престол твоего придурка, они сразу же откачнут от нас, будут искать союза с германцами, с Венецией, с Ромеей. Скажут: звали Коломана, уговаривались с ним, а он подсунул нам какого-то байстрюка. Папа Пасхалий тоже будет недоволен.

– Ты прав. – Фелиция, превозмогая досаду, улыбнулась.

– Или плохо быть королевой? Какая ещё женщина может похвастать, что достигла подобного величия?! Ты смотри, смотри, как переливаются смарагды! А алые гроздья рубинов как хороши! Кирие элейсон!

Коломан взял корону и бережно воздел её себе на чело.

– Тяжёлая! К земле клонит. Но я выдержу. И не такую тяжесть выдерживал. Этой короне почти двести лет. Я читал в ромейских хрониках. Первым был коронован ею князь хорват Томислав[261] в 925 году от Рождества Христова. В Сплите, на Ядранском море. Томислав был великим правителем. Много лет воевал он с моим предком – князем Жольтом[262]… Жольт, Томислав… Девятьсот двадцать пятый год… А сейчас у нас тысяча сто второй… Без малого двести лет минуло… Что осталось от этих правителей? Мог ли думать князь Жольт, разбитый хорватами, что корону злейшего победоносного врага наденет его собственный внук!

Корону положили обратно на лиловый шёлк. Потом Коломан надевал её на голову Фелиции, королева смеялась, поправляя седые волосы, он смотрел на неё и, кривя уста, говорил словно бы сам себе:

– Настоящая королева! Сколько в ней величия! Не какая-нибудь полудикая девка!

И не знал, не догадывался Коломан, что жить Фелиции осталось менее двух лет. Отбросив надменность и важность, цвела стареющая королева, хохотала, хлопала в ладоши от радости, как маленькая несмышлёная девчонка.

Ночью, когда они лежали в опочивальне под огромными беличьими одеялами, она болтала о предстоящей церемонии коронации, расписывала одежды придворных и иноземных послов, а Коломан, слыша её хрипловатый голос, почему-то снова стал думать о бренности бытия, о Томиславе, Жольте, римских крепостях. Так и уснул он в конце концов, и приснился ему бездонный ларь, из которого папский легат[263] одну за другой вытаскивает и ставит на стол короны, такие разные. Здесь и папская высокая тиара, и другая корона, причудливо сплетённая из тонкой сканки, маленькая, как шапочка монаха-бенедиктинца, и третья – в форме длинного узкого цилиндра с рубиновыми подвесками.

– Всё это – твоё, – говорит легат. Коломан слышит его сатанинский смех, вдруг прямо на глазах легат превращается в чёрта, на голове у него вырастают рога, и короны тоже превращаются в маленьких, мельтешащих, прыгающих по столу чертей с длинными хвостами, увенчанными кисточками.

– Неподобное снится. – Коломан проснулся в холодном поту и стал размашисто креститься и шептать молитву.

Он искоса глянул на громко храпящую у стены Фелицию. Вот спит себе, никаких забот, одни наряды на уме.

Король неслышно соскользнул на пол, набросил на плечи кафтан и поковылял к горящему камину.

Солнце заливало широкие площади, отражалось сиянием на куполах многочисленных церквей и соборов, слепило глаза, вызывало на челе обильный пот. В самый разгар дня огромный город затихал, закрывались двери ергастерий[264] и торговых лавок, безлюдными становились улицы, тишина царила в порту на берегу бухты Золотой Рог. Ближе к вечеру, когда с моря повеет прохладой, снова зашумят торжища, толпы людей заполонят площади, и жизнь в столице империи ромеев закипит с новой силой.

Один император, кажется, и в дневные часы не знает отдыха. Во Влахернском дворце, расположенном в дальнем северо-восточном углу Константинополя, только и слышны шаги по каменным плитам. Снуют гонцы, придворные несут базилевсу срочные вести, вельможи в долгих одеяниях и иноземные послы шепчутся по углам.

Повсюду у базилевса Алексея Комнина есть тайные соглядатаи, следящие за тем, не собираются ли где заговорщики, не готовят ли новый мятеж недовольные динаты[265] или столичная знать.

Император устал от шепотков, заговоров, мятежей, интриг, но куда от всего этого денешься? В последнее время стали у Алексея болеть ноги, распухали они, так что и на коня не влезть, и даже ходить становилось трудно.

Зато дела в империи ромеев вроде бы налаживались. Ещё несколько лет назад находилась Ромея на грани гибели, но, с Божьей помощью, удалось победить одних лютых врагов – печенегов (правда, понадобилась тут императору не только помощь Божья, но и половецкая), а затем внял его слёзной мольбе римский папа Урбан, призвавший западное рыцарство в Крестовый поход против других врагов империи – турок-сельджуков. Крестоносцы освободили Иерусалим от засилья неверных, отогнали турок от границ империи и основали в Палестине и Сирии свои государства: королевство Иерусалимское, княжество Антиохия, графства Триполи и Эдесса. До самого Евфрата донесли они святой крест. Неохотно весьма, но принесли вожди крестоносного воинства вассальную присягу базилевсу. Впрочем, среди них разные были люди. Одни могли стать крепкими союзниками, другие же были Алексею давними недругами. И проще ли будет жить с ними в соседстве, чем с турками, ещё большой вопрос.

Император тяжело поднялся с кресла, шурша одеждами из дорогой парчи, вышел на просторный балкон, глянул окрест.

Внизу неторопливо катились, разбиваясь о берег, волны. Мириадами звёздочек отражались на глади морского залива Золотой Рог солнечные лучи. Вдали скользили рыбачьи лодки с надутыми разноцветными парусами.

Император вернулся в покой и зазвонил в серебряный колокольчик.

– Протопроедра[266] Татикия ко мне! – приказал он.

Яйцеголовый вельможа с золотым протезом на месте носа не замедлил явиться и пал ниц перед базилевсом.

– Встань, Татикий! – взмахнул рукой император. – Какие ты имеешь последние сведения из Руси? Хочу знать всё, что там творится.

– О автократор! Русские князья, по рассказам верных нам людей, собираются мириться, чтобы вместе идти в поход против куманов.

– Пусть так. Меня волнует другое. – Базилевс наморщил чело. – Архонт Владимир Мономах пригрел у себя очередного Лжедиогена и даже выдал за него замуж свою дочь Марицу. Чего он добивается? У себя в городе Переяславле он собирает патрициев и спафариев, недовольных нашей властью! И я, император ромеев, не могу расценить такие действия иначе, как враждебные нам.

– Это так, о автократор! Восхищаюсь твоей мудростью! – По устам Татикия скользнула льстивая улыбка.

– Не исключаю, что архонт Мономах хотел бы видеть на моём месте своего ставленника. Возможно, того самого Лжедиогена, – продолжил Алексей Комнин, никак не реагируя на слова собеседника. – В связи с этим… – Он на мгновение замолчал и постучал по столу костяшками пальцев. – Нам нужно иметь на Руси противовес Мономаху.

– Воистину, о автократор! – воскликнул Татикий.

– Молчи и слушай! – недовольно прервал его излияния базилевс. – Видимо, понимают это и в городе Киеве.

– Один союзник на Руси у нас есть, о мудрейший! Князь Володарь, владетель Перемышля. Я давно знаком с ним лично. У него есть дочь, которую вполне можно было бы обручить с твоим третьим сыном, Исааком.

– Мысль верная. Но мой сын пока ещё слишком мал. Всего шесть лет. Это дело будущего, возможно ближайшего. Спору нет, архонт Володарь – стоящий союзник. Но его владения достаточно далеки от Днепра и Киева. Вот что я думаю, Татикий. Не случайно весной в город равноапостольного Константина прибыли послы из Киева, от архонта Михаила. Как его славянское имя… – Базилевс задумался.

– Его зовут Святополк, о автократор! – подсказал вельможа.

– Вот. И он, по-моему, вдовец.

– Именно так, о пресветлый базилевс! Его первая жена умерла несколько лет назад, а вторую, дочь половецкого хана, они вместе с митрополитом Николаем насильно постригли в монахини.

– Ещё он сыграл немалую роль в ослеплении Василька, брата архонта Володаря. По всему видно, этот Святополк – порядочный негодяй! – Базилевс снова постучал костяшками пальцев по столу. – Помнишь, Татикий, как мы с тобой вытащили из ссылки и помогли вернуться в Таматарху архонту Олегу? Сколько лет прошло? Шестнадцать, кажется. Да, где-то так. Другое было время. Слава Христу, сейчас в империи ромеев стало намного спокойней. Но архонт Олег был побеждён Мономахом. Полагаться на него сейчас будет большой ошибкой. К тому же киевский престол занимает как раз этот… как его там… Святополк! Вот что, Татикий! Завтра же устроим во дворце приём киевских послов. Направь гонца в предместье святого Маммы, где они остановились. Да, и приготовь хрисовул[267] от моего имени. И приём мы обставим со всей торжественностью и почётом. Это важно для империи ромеев.

…Отпустив Татикия, император позвал придворного примикария и вместе с ним направился в гинекею[268]. Через анфиладу дворцовых залов они прошествовали в небольшую камору, всю украшенную акантом и цветами.

Две девочки-подростка пятнадцати лет, черноволосые, смуглые, с красивыми чертами лица, черноглазые, с крупными армянскими носиками, отвесили императору поклоны.

Это были средние дочери императора – Мария и Варвара. Старшая дочь, Анна, девица семнадцати лет, была сосватана за сына прежнего императора Михаила Дуки, но после внезапной смерти жениха относила траур и теперь ждала нового обручения. Ей уже подыскали жениха, молодого вельможу Никифора Вриенния. Анна бредит императорской короной для своего будущего мужа, тогда как сам Алексей хочет сделать наследником своего старшего сына Кало Иоанна. Во Влахернском дворце назревает борьба различных партий, ибо притязания Анны поддерживала супруга Алексея, базилисса Ирина Дукена, а сторону Иоанна приняла старая Анна Далассина, мать императора.

Далассина происходила из старинного рода, имеющего армянские корни, и внучки-близняшки были весьма похожи на свою бабку.

Базилевс осведомился у застывшего в земном поклоне учителя девочек, как идёт их обучение, велел побольше поведать им о Руси, о прошлых войнах и нынешних мирах.

– Может статься, одной из вас в скором времени предстоит стать русской княгиней! – объявил дочерям Алексей.

– Дозволь мне, отец! – живо откликнулась более смелая Варвара. Вторая, Мария, скромно молчала. Разные у базилевса дочери по характеру, хоть и близняшки.

Меж тем Варвара неожиданно продолжила:

– Бабушка рассказывала нам о порфирородной царевне Анне, которая стала женой грубого варвара, архонта Владимира, и принесла в глухие славянские пущи свет православной веры и христианские добродетели. Царевна Анна жила сто лет назад. И ей удалось превратить своего супруга, свирепого язычника, насильника, братоубийцу и предателя, в прилежного и милосердного христианина! Я восхищена подвигом этой женщины и готова идти по её стопам!

«Кто-то уже донёс моим девочкам о русских послах! – подумал с недовольством император. – Ничего нельзя скрыть в этом дворце! Везде вокруг уши! Но, может статься, так будет даже и лучше! Пожалуй, царевна Варвара, да поможет ей Бог, вполне справится с поставленной перед ней задачей».

Покои дочерей базилевс покинул удовлетворённый. Теперь следовало выслушать послов князя Святополка.

Оба киевских посланника, бояре Василий и Борис, облачённые в кафтаны дорогого сукна, отвесили восседающему на троне базилевсу почтительные поклоны. Были грамоты на багряном пергаменте, были полные похвал и отдалённых намёков слова, но о главном долго не говорили, словно обе стороны примеривались, раздумывая, с чего бы начать.

Первым не выдержал боярин Василий. Родом грек, он прекрасно обходился без толмача.

– Великий базилевс! Наш князь кроме заверений о мире и дружбе хотел бы предложить тебе… – Он на мгновение замялся, но всё же решительно вымолвил: – Он сватается к одной из твоих дочерей! Этот брак укрепил бы воцарившиеся между нами мир и согласие.

По рядам придворных пронёсся шумок. Для многих предложение послов оказалось полной неожиданностью.

Алексей Комнин чуть заметно улыбнулся. Его намерение совпало с желанием киевского владетеля. Выгода в брачном союзе была взаимной. Всё же император не подал виду, насколько он рад. Напротив, насупив чёрные брови, он произнёс:

– Вашему князю, насколько мне известно, пятьдесят лет, тогда как дочери моей всего пятнадцать.

Снова загудела, как потревоженный улей, толпа придворных в парчовых одеяниях.

– Разве это мешает порфирородной царевне сочетаться браком с великим князем Руси? – спросил, с наигранным недоумением пожимая плечами, Василий.

– Да, наша дочь – не простая девушка! Но, насколько мне известно, ваш князь уже дважды был женат! – Алексей с подозрительностью уставился в широкое смуглое лицо боярина.

– Православная церковь допускает третий брак по слабости душевной человеческой, – промолвил, скромно потупив взор, Василий.

– Воистину, так, – поддержал его боярин Борис.

– Мы должны подумать, – изрёк император. – О нашем решении вы будете оповещены.

Он решительно взмахнул рукой, давая понять, что приём окончен.

…Едва послы, которым уже порядком надоело пребывание в Константинополе, вернулись в свои покои в предместье святого Маммы, явился придворный евнух и гнусавым голосом оповестил:

– Царевна Варвара изъявила согласие стать женой архонта Свиатополка! Через седмицу вас ждёт новый приём во Влахернах, во дворце.

Василий и Борис радостно переглянулись.

…Хотя царила осень, деревья в Константинополе ещё зеленели, и Влахернский дворец утопал в красоте многочисленных окружающих его садов. И едва окончен был второй приём, на котором император подтвердил своё решение отдать дочь в жёны Святополку, Василия и Бориса провели в высокую беседку посреди сада. Там в окружении придворных женщин ожидала их облачённая в багрянец юная смуглолицая девушка.

Безусловно, дочь Комнина отличалась красотой, хотя немного портили её лицо мохнатые широкие брови, едва ли не сросшиеся над переносицей. А так… миниатюрное личико, немного длинноватый армянский носик с горбинкой. Глаза – как перезрелые сливы.

Царевна Варвара взяла в руки большой, обитый серебром ореховый ларец.

– Здесь покоятся мощи святой великомученицы Варвары, моей небесной покровительницы. Я привезу их в Киев в качестве дорогого приданого своему будущему мужу. И помещу их в одном из главных соборов вашего города, – объявила она.

…Посольство прибыло в Киев поздней осенью, когда над Днепром гуляли холодные ветры.

Время на Руси стояло тревожное. Изгнанный ранее Давид Игоревич с помощью Боняка вернул себе Владимир-Волынский. Ещё раньше во время осады на крепостной стене был убит старший сын Святополка от наложницы, Мстиславец. Великий князь скорбел, но не столько по поводу смерти не особенно любимого им сына, сколько от потери Волыни. Впрочем, переславшись гонцами с Мономахом и Святославичами, он назначил на следующий год новый княжеский снем. Добиваясь Волыни, всё чаще поглядывал Святополк на север, в сторону хорошо знакомого ему Новгорода. Ярославца-Бесена, давеча женившегося на двухродной сестре Коломана Аранке, держал при себе, готовя для него княжеский стол в ближайшем будущем.

Боярин Василий рассказал князю о мощах святой великомученицы Варвары.

Святополк в ответ раздражённо махнул рукой.

– Скуп базилевс Алексей! Вместо богатого приданого мешок с костями прислал! А мне золото, сребро нужно, чтоб поганых умирить да Игоревича с Волыни выгнать!

– Велика сила сих мощей, княже! – возразил ему Василий. – Говорят, прикоснувшиеся к ним от язв исцелялись.

– От язв?! Дак пошли их тогда к Боняку Шелудивому! Пущай расцелует! Глядишь, и зловонные нарывы его заживут вмиг!

Причина раздражения Святополка при встрече послов была не только в потере Владимира-на-Волыни. Намедни черницы пригородного монастыря сообщили князю, что его бывшая жена Елена-Айгюн бежала из обители.

– Простыни связала меж собою и по ним из кельи спустилась, а после, яко кошка, чрез ограду перелезла. Токмо её и видали! – рассказала Святополку игуменья.

«Проглядели, чёрные вороны!» – зло сплюнул Святополк. Совсем не хотелось, чтобы о бегстве Елены прознала ромейская невеста.

Бывшую жену он велел искать, послал в ближнюю степь ратников, понимая, правда, всю тщетность их усилий.

…Свадьбу сыграли тихую, без лишних торжеств и славословий. Немало серебра отсыпал князь митрополиту Николаю, чтоб обвенчал его с Варварой.

Красивая юная невеста смотрела на высокого чернобородого князя без стеснения, тёмные глаза-вишенки словно бы изучали его, под их взглядом чувствовал себя Святополк, будто его раздели донага. После у себя на дворе учинил Святополк пир. Приехали на него и Мономах с молодой женой, и Давид Святославич с княгиней Федосьей и взрослыми сыновьями. Пили, слушали срамные песни скоморохов, а между приступами веселья и смеха негромко толковали князья и ближние их люди о будущем снеме. Решено было созвать его в Витичеве в начале следующего лета. Речи сводились к одному – на Руси должен быть установлен крепкий мир.

Однажды вечером, во время очередного дня пира, оружный гридень пробрался к Святополку и сообщил:

– Княже! Некий степняк на дворе. Хочет с тобою баить! С глазу на глаз!

– Отберите у него оружие и покличьте в горницу наверху. Тотчас подымусь. – Святополк сразу почуял, что неспроста явился к нему этот человек.

Половец в старой бараньей шапке и поношенном кожухе швырнул к ногам князя мешок из грубой рогожи.

– Подарок свадебный тебе, каназ. Хатунь Сарыкиз, супруга хана Боняка, велела передать!

Недоумённо передёрнув плечами, поднял Святополк мешок, в котором было что-то круглое. Трясущимися невесть от чего дланями он развязал узел. Голова Айгюн покатилась по дощатому полу.

– Как ты посмел явиться сюда?! – прохрипел в ярости великий князь.

– Не шуми, каназ! Не надо, чтобы это видели лишние глаза и слышали лишние уши, – усмехнулся половец. – Твоя бывшая жена пробралась в стан хана Аепы, стала побуждать кипчаков в набег на Киев. Призывала убить тебя и твою невесту. Хан отправил людей к Боняку. Хатунь Сарыкиз узнала, подослала своего верного человека.

– То есть тебя? – исподлобья глядя на отвратительную скуластую рожу половца, спросил Святополк.

– Да, каназ! Хатунь Сарыкиз мучила ревность. Говорят, её муж был неравнодушен к Айгюн. Вот и всё, каназ! – Половец развёл руками.

– Забери с собой подарок хатуни. Закопай его где-нибудь! – приказал Святополк половцу. – Мне всё равно, где. Не хочу вспоминать о своём унижении и прежних ошибках. И никто, кроме меня, тебя и хатуни Сарыкиз, не должен ничего ведать. Ты понял?

– Сделаю, каназ! – Половец поклонился ему в пояс, положил голову Айгюн обратно в мешок и исчез за дверью.

Святополк набожно перекрестился. Всё тело его била дрожь. Только выпив вина из поданного челядинцем ритона[269], он немного успокоился и спустился к пирующим.

– Что-то не так? Мой супруг чем-то озабочен? – стала вопрошать его внимательная Варвара.

– Нет, всё хорошо, моя возлюбленная царевна, – ответил ей Святополк по-гречески и через силу улыбнулся. – Напротив, я получил добрую весть.

Стараясь отвлечься, он вслушался в разговор братьев и бояр.

Говорил князь Владимир.

– Спору нет, у ромеев немало было храбрых и умелых в ратном деле императоров. Но для нас Ромея прежде всего кладезь мудрости и знаний. Мой дед, базилевс Константин Мономах, был весьма образованным человеком. Он привечал философов, писателей, риторов, знатоков права. В его правление был возрождён Константинопольский университет, в котором было подготовлено немало толковых молодых людей.

– Также базилевс Константин Мономах изукрасил здание Манганского монастыря золотыми звёздами, словно небесный свод. Там есть фонтаны, наполняющие водоёмы, висячие сады, как в легендах о Семирамиде. Удивительная красота! – добавила Варвара.

Давид Святославич и его жена, немолодая седовласая Федосья, располневшая от многочисленных родов, внимали переяславскому князю и юной царевне с заметным интересом, тогда как молодая Евфимия откровенно скучала в их обществе и время от времени лениво позёвывала, прикрывая рукой и крестя рот.

Святополк решил поддержать беседу.

– Ты прав, брат мой Владимир. Всем известно, что император Лев Шестой[270] был неплохим писателем и поэтом, Анастасий Дикор[271] чёл проповеди в соборе Софии, а Константин Багрянородный[272] и вовсе оставил после себя учёные трактаты. Этим людям мало было править – они хотели прослыть мудрецами. И были ими.

Юная Варвара, выслушав слова Святополка, довольно повела носиком. Никак не походил её муж на грубого варвара, каким она его себе ранее представляла. Святополк бегло говорил по-гречески, утверждал, что прабабкой его с материной стороны была королева Феофания, племянница императора Иоанна Цимисхия[273], и легко мог вести богословские беседы. Чувствовала и понимала уже ромейская царевна, что будут они с ним жить хорошо.

В разговор неожиданно вмешалась княгиня Евфимия.

– У нас здесь свадьба али толковня учёная? – засмеялась молодая жена Мономаха, довольно дерзко прерывая излияния киевского владетеля. – Вели-ка, князь, кликнуть скоморохов. Чегой-то они умолкли!

Не время было Святополку портить отношения с Мономахом и его простушкой женой. Скрипнув зубами от злости, он подозвал дворского и отдал короткие распоряжения. Вмиг забили бубны, засвистели свирели, заиграли дудки. Продолжилось в княжьем тереме весёлое торжество.

…Следующим летом по решению Витичевского съезда сын Святополка Ярославец-Бесен получит стол во Владимире-на-Волыни. Вместе с сыном отправит на Волынь Святополк и состарившуюся чудинку. Объяснит, что, мол, нужен за подростком-сыном пригляд. Не хотелось князю, чтобы бывшая полюбовница мельтешила в его киевском дворце, вызывая недоумённые вопросы в окружении ромейской принцессы.

Вскоре после этих событий молодая княгиня Варвара родит дочь Марию.

Уже без малого год минул, как «с чадью и с домом своим» приехал боярин и воевода Дмитр Иворович в Переяславль, на службу к князю Владимиру Мономаху. Никто, кроме жены, не называл его по-простому Тальцем, давно забыт был на родной земле некогда отчаянно-смелый юноша-дружинник, насмерть рубившийся в чешских лесах и в Диком Поле, теперь на смену ему пришёл статный, умудрённый опытом полководец, умный советник, человек, твёрдый во всяком важном деле.

Воеводу Дмитра в дружине Мономаха уважали, с благоговением слушали его рассказы о буйной юности и мытарствах в плену и в рабстве, дивились крутым поворотам судьбы, так высоко вознесшей сына безвестного людина из маленького сельца, от которого и пепелища-то ныне не осталось.

Раздумчиво обходил воевода сторожевые посты, взбирался на земляные валы, кольцами опоясывающие Переяславль, подымался на высокий каменный заборол. Заслоняясь ладонью от брызжущих в глаза солнечных лучей, пристально всматривался он в степные дали. Тишина царит вокруг города, только кусты перекати-поля катятся по пыльным сакмам[274] да слышна песня жаворонка в голубом небе. Но тишина и покой обманчивы, напрягает зрение воевода: не курится ли вдали дымок, не огненный ли язык пламени рвётся ввысь? Десница привычно стискивает рукоять меча, отдаётся короткий приказ, и пешие лазутчики-сакмагоны исчезают в густой траве. В стороны разлетаются конные сторожевые отряды – за степью нужен глаз да глаз, время теперь тревожное, лихое, то тут, то там появляются у пограничных городков и сёл лютые половецкие орды.

К Дмитру подошёл князь Владимир. Алый плащ-корзно облегал плечи князя, ветер развевал его рыжеватые, поредевшие с годами кудрявые волосы. Владимир наполовину грек, но только вот эти сильно вьющиеся волосы да нос с горбинкой и выдают его греческое происхождение – у него серые лучистые глаза, светлая, почти молочной белизны кожа.

Спокойным ровным звонким голосом князь заговорил:

– Надобно, воевода, промыслить нам о Русской земле. Великое зло творят на ней поганые сыроядцы. Кто считал, скольких людей полонили они? Скольких убили? Сколько скота угнали? Сколько сёл пожгли, хуторов, деревень? Вот жил ты у угров – и тамо такожде. Сколь раз выходил на поганых? Едва ль не каждое лето, верно?

Воевода Дмитр согласно кивнул.

– Многажды ратились, княже.

– Ведаешь ты, стало быть, повадки половецкие. Так вот, ведай и иное: сила поганых – в нашей слабости, в крамолах наших бессмысленных и нескончаемых. Мыслю собрать всю Русь в единый кулак. На снеме в Витичеве недавно толковал о том с братией. Вроде внемлют, но в поход идти не торопятся. Каждый своим делом занят. Святополк всё на Волынь, на Галич глядит, Святославичи – Давид с Ольгом – жалуются на бескормицу, на безденежье, иные такожде очи в сторону воротят. А не помнят, как ходил я единожды в ближнюю степь, как воевал половецкие станы, как иссёк Китанову чадь. Сколько злата, сребра, коней взяли мы тогда со Святополком!

Ныне, мыслю, снова надо снем скликать, сговориться о походе. И не в ближнюю степь идти, но на Дон, на Донец. Там ибо корень поганый сокрыт, оттуда почти все набеги на землю нашу зачинаются, там силы их главные, там станы и Шарукана, и Бельдюза, и Арсланапы.

При упоминании Арсланапы лицо Дмитра оживилось, он резко поднял внимательные задумчивые глаза.

– На меч мой во всяком деле положиться можешь, княже, – сказал он. – По сердцу мне слова твои. Чую, правильно створил, к тебе приехавши. Хвалиться не буду, но скажу одно: в деле ратном смыслён я, не один раз с погаными бился. Да и… кровник у мя тамо. Срубить ему голову хощу.

Князь ничего не ответил, только чуть заметно кивнул и отошёл в сторону. А воевода долго ещё стоял на забороле, стискивал десницей рукоять сабли и вспоминал былое: и рати, и полон, и вставало перед ним перекошенное от злобы, изуродованное шрамами ненавистное лицо Арсланапы. И думалось: настала наконец пора сойтись им, лютым беспощадным врагам, в третий и в последний раз в жаркой схватке, и для одного из них миг этой схватки станет мгновением смерти.

«Господи, помоги! Пошли перемогу[275] над ворогом!» – Дмитр вскинул голову и посмотрел ввысь, на безоблачное голубое небо. Может, где-то там, в горних высотах, Господь услышит его страстную мольбу. Господь всемогущ и всемилостив, и воевода проникался верой, что так и будет, что настанет для него час упоительного мщения. Упоительного? Но ведь месть не есть добродетель, она – зло! Так и что же, прощать вражьи набеги, спокойно созерцать, как дикий сыроядец насилует твою жену, убивает твоих детей, и говорить, что это – «Божье наказанье», что половцы – «батоги Божьи» и посланы на нас для укрепления в вере?!

Нет, тому не бысть! Он, Дмитр, Талец, воевода князя Владимира Мономаха, доберётся до проклятого Арсланапы и снесёт с его плеч волчью голову. Радости никакой в том не будет, просто он исполнит свой долг, сделает то, что должен сделать. Не повезло один раз там, на Тисе, повезёт в другой. Надо в это верить, как верить и в высокую Божью помощь.

По ступеням крутой лестницы Дмитр спустился с заборола внутрь крепости.

Из распахнутого окна светлицы открывался вид на каменные зубчатые стены переяславской твердыни. Свежий ветер врывался в покои дворца, овевал лица, из сада доносилось пение птиц. В полуденный час царила в княжеских хоромах тишина. Князь Владимир Мономах, поднявшийся из горницы в занимаемую сестрой Евпраксией камору, наконец-то улучил возможность переговорить с бывшей германской императрицей с глазу на глаз.

Евпраксия, как воротилась на Русь, поселилась в Киеве у своей матери, вдовой княгини Анны. Никого не хотела она видеть, ни с кем не желала общаться. Мономах неоднократно посылал за ней, звал хотя бы на время короткое в Переяславль, но больше года прошло, прежде чем единокровная сестра наконец решила-таки приехать к нему.

Всё такая же каменно-неприступная, равнодушная ко всему творящемуся вокруг, будто бы неживая, бесстрастно взирала она на кружево каменных стен Переяславля, на торжище, на пристань у впадения Альты в Трубеж, на Епископские и Княжеские ворота, на церкви в нарядном убранстве. Что ей было до всего этого? У неё жизнь, страсти, горести остались в прошлом, впереди не было ничего.

Владимир старался убедить сестру в обратном. Сел на скамью напротив, долго молча смотрел на бледное лицо, обрамлённое чёрным платом, на её одежду, мало отличную от монашеской, наконец отверз уста, заговорил:

– Разумею, сестра, тяжко тебе пришлось. Но воротилась ты на Русь, в родные края. Время пройдёт, позабудутся былые беды.

Евпраксия решительно замотала головой.

– Рази ж такое забывается? – с некоторым удивлением воззрилась она на единокровного брата.

– Оно нет, конечно, – потупился немного смущённый Мономах. – Но, Бог даст, не столь остро будет душа твоя всё сие принимать. Как люди бают: время лечит. А коли захочешь – замуж пойдёшь сызнова. Токмо скажи: сыщу тебе жениха доброго. Да такую красавицу, как ты, любой боярин али князь молодой с радостью великой возьмёт.

Сестра слабо улыбнулась.

– Нет, Владимир! – молвила строгим голосом. – Никого мне не надоть!

«А ведь совсем же молода. Двадцать девять лет. И жизнь как будто прошла, и ничего нет. Одна пустота, один холод могильный», – с горечью подумал Мономах. Вслух он сказал так:

– Ты думаешь, ты одна такая – несчастная, разбитая?! Мне вот тоже довелось чашу горькую испить. Сын, Изяслав, погиб в сече с Ольгом. С Гидой вот расстаться пришлось. Брат наш Ростислав такожде погиб. А сколь бед половцы поганые мне причинили! И столы я терял, и в осаде сидел – да чего токмо не было! Но жить-то ведь надо, одолевать себя, слабости свои, и идти дальше. И верить, что пройдёт, схлынет кручина, минует гроза, солнце снова выступит.

– Моё солнце, брат, зашло. И ты меня с собой не равняй. У тебя вон и жена новая, и Гюргий малый есть, и Мстислав, первенец твой, в Новом городе княжит. И дочь у тебя, София, почти невеста уже. А у меня – ничего. Одна пустота. Муж – оказался злодеем, мерзостей сатанинских преисполнился, сын – умер младенцем.

– Но ты можешь сызнова обрести семью.

Снова отчаянно замотала головой Евпраксия.

– Нет, нет, братец! И не уговаривай. Не хочу я этого.

Нечего было Владимиру ответить на слова сестры. Понимал он: её не убедить. Оставалась маленькая надежда, что пройдёт время и что-то поменяется в душе у Евпраксии. Но, откровенно говоря, верилось в такое мало.

Снизу раздались голоса. Княгиня Евфимия скорым шагом поднялась в светлицу Евпраксии, а следом за ней показалась восьмилетняя младшая дочь Мономаха от Гиды София. Юная княжна ещё прошлой зимой воротилась к отцу в Переяславль из Новгорода. Владимир сватал её за одного из сынов старого Всеслава Полоцкого. Думалось: хватит, навоевался он с сим кривичским[276] чародеем, хотелось, чтобы дети их жили между собой в мире.

Вспоминалась Владимиру жаркая битва на берегах Немиги, когда покойный отец с братией сломил Всеславову силу, как десятью годами спустя он, Владимир, вместе со Святополком брал штурмом мятежный Полоцк, как после разорял Всеслав Смоленщину и в ответ на это лиходейство дружина Мономаха обратила в пепелище Меньск[277].

Владимир оглядел жену и дочь. Евфимия была, как всегда, в ярких одеждах, любимый цвет её был алый, вот и саян на ней такой, и сапожки сафьяновые с узкими носами. София, невысокая, худенькая, с правильными чертами лица, темноглазая – в мать, тоже в дорогом платье, пуговицы блестят яшмой, белокурую головку перетягивает серебряный обруч. Мала ещё, но можно бы подумать об обручении. Один из сынов у Всеслава, Святослав, как раз по летам ей подойдёт.

– Ну вот что, сестрица! – снова обратился Мономах к Евпраксии. – Мы тебе не чужие. Еже какая беда али нужда, не бросим. И ещё. Двери хором моих всякий день и час для тебя открыты. И в Переяславле, и в Киеве, и в Смоленске.

– Воистину, – поддержала мужа княгиня Евфимия.

Мономах глянул на неё, кивнул головой в знак согласия и чуть заметно улыбнулся.

Евпраксия в ответ произносила скупые слова благодарности, но звучали они сухо и бесстрастно. Владимир молчал, кусая уста. Нет, не возмог он растопить в душе сестры лёд отчуждения, не сумел возродить её к будущей жизни.

Впереди у них обоих будут короткие встречи в Киеве, в доме Анны, будут ничего не значащие фразы, и будет Мономах горько сожалеть о загубленной жизни киевской княжны. И думалось уже, глядя на холодное равнодушие Евпраксии: а у его, Владимира, дочерей, у той же Софии, всё ли сложится хорошо? Может, не торопиться ему с обручением, обождать? Но нет, Полоцк нужен мирный. Снова, в который раз, державные помыслы перевешивали всё иное: любовь отцовскую, жалость, тревоги.

…Несколько лет спустя сын Всеслава Полоцкого Святослав и дочь Мономаха София сочетаются браком. И тогда Владимир сможет готовиться к походам в степь, не оглядываясь на дальний западный угол своих владений.

У Софии родится сын, который при крещении получит то же имя, что и его знаменитый дед – Василий.

А в утлом покое в Киеве будет доживать свой век красавица Евпраксия. Когда на Русь дойдут известия о кончине её бывшего мужа, императора Генриха, она станет постриженкой одного из столичных монастырей.

Как только наступила зима, белым снегом запорошив холмы над Днепром, князь Владимир Мономах с семьёй и дружиной направился в Смоленск. Воевода Дмитр сопровождал его, но затем путь его лежал в Новгород. Хотел там воевода встретиться с вдовой своего дяди, бывшего посадника Яровита.

Смоленский детинец располагался на южном левом берегу Днепра, в этих местах узкого, совсем не напоминавшего ту могучую стремительную реку, что проносилась мимо киевских гор и вспенивала волны над страшными порогами, а затем необъятным устьем вливалась в Чермное море возле Олешья.

Между несколькими холмами виднелись крутые овраги, по которым текли многочисленные малые ручьи. От одного из них, Пятницкого, начинались валы и дубовые крепостные стены, которые тянулись до берега другого ручья – Георгиевского. Четыре высокие городские башни хорошо просматривались с северной, а одна – с южной стороны. На противоположном, правом берегу Днепра находились ремественные слободы, к югу от крепостных стен тоже располагался немалый окольный город.

Давно не бывал Мономах в Смоленске – дела на южном пограничье не давали ему передышки – и вот наконец теперь, когда как будто окончилось время непрерывных междоусобий, вернулся он в город, в котором сел когда-то на княжеский стол ещё отроком.

«Стены надобно будет подновить, новые валы возвести южнее, со стенами, городнями, башнями, охватить хотя бы часть окольного града. И собор – да, собор! Это главное!»

С собой в отдельном возке вёз князь святыню – икону Богородицы Одигитрии. Охраняли её в пути монахи Печерского монастыря. По преданиям, писал сию икону сам евангелист Лука. Список с неё, хранившейся в Царьграде, привезла на Русь покойная мать Владимира, царевна Мария, когда выходила замуж за Всеволода Ярославича. Долгое время хранилась сия икона в Чернигове, но вот теперь Мономах решил поместить её в новом Успенском соборе, который ещё предполагалось возвести на самом высоком месте в крепости.

Собор будут строить из плинфы[278], будет он иметь два ряда столпов, алтарные выступы – апсиды с отдельным перекрытием, хоры на верхнем ярусе.

Впереди большого обоза и вереницы дружинников, в алом корзне, в шапке с собольей опушкой, въехал князь Владимир в городские ворота. Могучий буланый конь, важно вышагивая и выпуская в воздух клубы пара, вознёс его на самую кручу. По правую руку возник кирпичный княжеский терем с пристройками, обнесённый оградой из дубовых кольев. Рядом располагалась небольшая одноглавая церковь и деревянные подсобные строения – склады, бретьяницы-кладовые. Имелось посреди двора и каменное банное строение.

Студёный зимний ветер обжигал лицо холодом, ярился, бросал в Мономаха хлопья снега, свистел в ушах. Сдёрнув с десницы меховую трёхпалую рукавицу, князь вытер усы и бороду. Обернулся, знаком подозвал вылезшего из одного из возов зиждителя[279].

– Здесь собор поставим, – указал Мономах на самое высокое место на холме. – И чтоб всё, яко в Переяславле, содеяли. А как закончим здесь, в Смоленске, поедем в Суздаль. Тамо такожде содеем.

После того как на снеме в Любече закреплены были под его властью Смоленская и Ростово-Суздальская земля, а также Новгород, в котором сидел старший сын Мстислав, получалось, что в руках Мономаха сосредоточилась вся Северная и Северо-Восточная Русь. А если прибавить сюда ещё и Переяславль, выходило, что самый богатый землями он князь. Это отмечали и летописцы. Не случайно имя Владимира упоминалось ими в перечне старших князей всегда на втором месте вслед за Святополком и впереди Святославичей – Олега, Давида и Ярослава.

И вот теперь, когда стало возможно, объезжал князь свои владения, стараясь всюду укреплять власть свою. В Смоленске думал он пробыть до лета.

…Возки один за другим вкатывались во двор, останавливались, из них выходили слуги и приближённые Мономаха. Старенького епископа Ефрема вывели под руки служки. Появилась и молодая княгиня Евфимия, облачённая в драгоценную шубу меха песца. Мамки вели за руки маленьких чад – сына Гюргия и дочь.

В покоях терема жарко топили печи. Мономах удобно устроился в глубоком мягком кресле. Спина побаливала после долгой тряски в седле – сказывался возраст. Сорок семь лет – далеко не молодость. Это раньше, бывало, учинял ловы под Черниговом, по нескольку дней не слезая с коня, и ничего! Теперь настали иные времена.

Молодость с лихими скачками, с охотами в пущах, с отчаянными рубками против половцев, торков, чехов – это осталось в прошлом. С годами пришла мудрость, пришла бóльшая рассудительность, пришло с тяжкими потерями понимание того, что человек – лишь песчинка на путях бытия и что любой, даже самый великий, ничтожно мал в сравнении с Богом, с Его Вышней волей.

«А мы кто – человеци грешны и худы! Сегодня в славе и почестях, а завтра – в гробу и без памяти» – так написал он в своём знаменитом послании к Олегу.

И чем острее было это понимание, тем больше хотелось ему, Мономаху, сделать, тем больший след хотел оставить он на земле. Чтобы помнили о нём люди, чтобы и спустя века говорили о нём добрые слова. Вот и мыслил возводить соборы, строить крепости, города, просвещать простой люд.

Боярину Ратибору, сподвижнику ещё покойного отца, который расположился напротив князя на скамье, и воеводе Дмитру поведал князь о своих намерениях:

– Икона сия Божией Матери Одигитрии – Путеводительницы – почитается в империи ромеев яко святыня града равноапостольного Константина. «Стена необоримая», «градов и весей непобедимая христианская в бедах Заступница» – тако рекут в церковном песнопении. Вот и мыслю я, чтоб у нас на Руси почиталась паче всех святых Богородица. В честь Её буду соборы возводить во всех главных городах, кои Господь под мою руку дал. Потому и привёз с собой из Переяславля артель зиждителей. После Смоленска в Суздаль, в Ростов поедут они и тамо станут соборы возводить.

– Благое се дело, княже! – скупо промолвил, чуть наклонив голову, Талец-Дмитрий.

– Воистину, – добавил седоусый Ратибор.

Не знали оба Мономахова ближника, что вот такие скупые слова поддержки были для него сейчас намного важнее хвалебных славословий церковных клириков и придворных блюдолизов. Такие, как Дмитр и Ратибор, всегда могли высказать ему свои опасения или неодобрение. И мнением этих двоих князь Владимир особенно дорожил.

После, во время трапезы в узком семейном кругу, он сказал молодой жене:

– Собор Успения возводить по весне почнём. Не токмо о всех людях, но и о семье своей думаю. Божья Матерь Одигитрия да будет «стеной необоримой», заступницей и путеводительницей рода нашего, семьи нашей.

Легкомысленная молодица, вся увешанная золотыми ожерельями, браслетами, колтами, в ответ лишь звонко рассмеялась. Четырехлетний Гюргий, облизывая ложку с овсяной кашей, кажется, слушал отца с куда бо́льшим вниманием.

– Она добрая, Матерь Божья, – сказал он и перекрестился вслед за Мономахом, взирая на ставник, на котором в мерцании лампады стояла маленькая иконка с изображением Богородицы.

«А Гида, наверное, поняла бы», – подумал Мономах со вздохом.

Да, Евфимия была проста, слишком проста для него, внука ромейского императора.

Ещё одна мысль, доселе не высказанная никому, в последние дни бередила разум князя.

«Здесь, в Смоленске, подальше от степи, от половцев, следует быть главному городу моих владений. Ибо Переяславль – там пограничье, а Киев – город Святополка».

Пока ещё Владимир не принял окончательного решения, но оно зрело внутри.

«Вот покончим с набегами половецкими, разгромим хищников в их же логове, Бог даст, вот тогда и придёт пора решать, как жить далее», – отодвинул Мономах от себя эту мысль.

…В день 7 марта 1100 года от Рождества Христова, на Средокрестье[280], «Владимир князь Мономах заложил церковь Святой Богородицы в Смоленске».

Мягкими пушистыми хлопьями падал, струился, летал во влажном воздухе белый снег. Было тихо, безветренно; воевода Дмитр, придерживая за повод могучего фаря, медленно въехал на Великий мост. За спиной осталось шумное торжище, Ярославов двор, кузни, скудельницы, впереди чуть слева широко распростёрлась мощная стена Новгородского Детинца. Серый камень Софии выплыл из снежной дымки; ударил в лицо ярким золотом главный соборный купол; плавно растекаясь, плыл над городом колокольный звон.

Дмитр приехал в Новгород для встречи с Яровитовой вдовой. Покойный ныне дядя, думая, что он погиб в бою на Оржице, всё своё именье отписал жене и пасынкам; волю его Дмитр и не собирался нарушать, просто хотел объявиться, сказать, что жив и что ничего ему из дядиного наследия не надобно.

Он долго петлял по извилистым улицам Софийской стороны, проезжал мимо ремественных хат, купецких хором, расспрашивал о Гликерии, вдове бывшего посадника. Наконец какой-то мужик разбойного вида со всклокоченной бородой, в продымлённой овчине и заячьем треухе, указал на высокий терем с позолоченными кровлями, весь нарядный, изукрашенный киноварью и резьбой.

И вот уже привязывает Дмитр к коновязи своего скакуна, взбирается на крутой всход, идёт через тёмные сени. Дворский посылает челядинца доложить о его приходе. В горнице ожидает воеводу женщина в чёрном, в руках её блестят цветастые чётки.

Дмитр, окинув взглядом её лицо, останавливается в дверях как вкопанный, с внезапным изумлением, страхом даже; женщина со слабым вскриком роняет чётки, крестится, шепчет:

– Господи! Нешто ты, Талец?!

А он, также шёпотом, чуя, как приливает кровь к голове и стук сердца отдаётся в висках глухими толчками, говорит:

– Милана! Ты… Ты жива?! Сказывали, будто ты… Утопла!

– А ты… Пал ты на Оржице в сече.

– Выжил я, Милана. В полон угодил, потом в рабы попал ко грекам, бежал, после в Угрии очутился, у короля Коломана. Нынче вот воротился на Русь.

– Чего ж ты дядьке свому весть не подал? – удивлённо спрашивала Милана.

Они сели на лавку, рядом друг с другом, и Дмитр вполголоса, словно боясь, что слова его услышит кто-то ещё, отвечал ей:

– Сперва хотел, да приехал тут с посольством из Киева Бусыга, давний мой приятель, сказал и про Ратшу, и про дядьку мово, и что ты утопла будто бы. Вот и порешил я: раз нет тя средь живых, нечего и мне былое ворошить. А дядька – он без меня обойдётся. Семья у его, пасынки, посадничество. Топерича вот жалею.

– А я, Талец, как Ратшу схоронила, мыслила дядьке твому за смерть его отмстить. Да не смогла. Поняла потом, после – выше сего быть надобно. И уразумела такожде: неповинен Яровит в Ратшиной погибели, он себя токмо да людей своих защищал. И ещё… Чад он моих на пожаре спас, из огня вытащил… А потом… И не передать словами. Сама не ведаю, как что створилось. Вышла за его. И как на духу отмолвлю тебе, ни единого разу не пожалела о том. Заботился о всех о нас Яровит, любил меня – никто так боле не любил и не полюбит николи. И всё себя винил за Ратшу, всё о тебе сокрушался. А как преставился, схоронила я его, тако и живу поныне вдовою. Ничего боле не надоть. Сыны выросли. Александр – тот в иереи пошёл, ныне служит в соборе Софии, а Кузьма в дружине у князя Мстислава, на Колокше бился, на чудь ходил. Тако вот, Талец.

Воевода смотрел на Милану, на её красоту, немного поблекшую, но всё так же, как в молодости, радующую взор, обжигающую сердце, и думал с грустной улыбкой о том, как в жизни всё чудно и странно переплетено, как связано, как неожиданны и непредсказуемы повороты людских судеб. Воистину, один Бог всё ведает! И была ещё иная мысль: вот она, Милана, отказалась от мести за Ратшу, она поняла, разглядела, что за человек был дядька Яровит! А вот он, Талец-Дмитр, живёт, думает о мести. За побратима Хомуню хочет отомстить он солтану Арсланапе. Но может, пустое это, глупое дело? Нет, не в том суть! Арсланапа – разбойник, злодей, он – враг не только его, Тальца, но враг Русской земли. Вот ведь позволил он, Талец, уграм убить в сече на Тисе Сакзю, хоть Сакзя и защитил его когда-то от гнева Арсланапы. Защитил, ибо хотел с выгодой для себя продать его в рабство. И за сгубленные жизни, за сожжённые хаты, за убитых русичей, мадьяр, греков настигла расплата старого хищника-бека.

Мысли снова возвратили Тальца к сидящей рядом женщине, которую когда-то, много лет назад он так страстно любил. Ах, зачем, зачем отдала она своё сердце этому пустозвону Ратше?! Но полно, полно жалеть! Так, верно, Господь решил, Ему видней. В конце концов, Милана была для него, Тальца, прошлым, вместо неё в сердце его вошла Ольга – молодая, задорная, светлая, вошла как солнечный луч, как радуга после злой грозы.

Он рассказал Милане про сына, про жену, вдова слушала, подперев кулачком щёку, Талец замечал стоящие у неё в глазах слёзы и думал, что вот, наверное, она вспоминает сейчас Ратшу, или Яровита, вспоминает былое своё земное счастье, которое уже, увы, никогда не воротится.

…Давно сказаны были все слова, они сидели молча при свечах, оба задумчивые, растревоженные, оглушённые внезапностью встречи. Перед глазами их стояло их прошлое, и не было у них сил оторваться от этого прошлого, которое, казалось, вдруг вернулось, наполнив души яркими красками минувшей молодости. Словно наяву, ощущали они запахи вешней листвы в черниговских садах, видели лица людей, давно ушедших из их жизни – это было так волнительно, трогательно, близко.

Но вот воевода, тряхнув головой, поднялся.

– Извини, Милана, пора мне.

…Он ушёл в вечерних сумерках, Милана проводила его до ворот, там они сухо распрощались, и она долго-долго стояла на крыльце, смотря в синюю даль и чувствуя, как катится по щеке одинокая тёплая слезинка.

Утром Талец уехал из Новгорода навсегда. Многое оставалось у него за плечами, но были, ждали его новые, иные дела, заботы, помыслы.

Весело бежал по снежной дороге, отфыркиваясь и выпуская в морозный воздух клубы пара, молодой сильный конь.

Бесплодная, отчаянная скачка. Сколько было их на веку Владимира Мономаха! Палящее солнце, пот, катящийся градом по челу, пересохшее от жажды горло – сколь знакомо всё это ему!

«И опять со Святополком гнались за Боняком… И не настигли их. И потом за Боняком же гнались за Рось, и не настигли его», – напишет он после в своём «Поучении» к сыновьям. По нескольку дней он не слезал с коня и всё мчался, мчался по следу уходящего в степь стервятника.

Владимир хорошо запомнил Боняка, прошлой осенью в Сакове[281] во время встречи князей с половецкими ханами они сидели как раз друг против друга, и князь с глубоко упрятанным в душу отвращением взирал на его лицо, всё покрытое язвами и струпьями.

«Мудры всё-таки русские люди. Сколь верно подобрали они Боняку прозвище – Шелудивый!» – подумалось ему.

Боняк гортанным голосом выговаривал Владимиру свои обиды: зачем убил ханов Итларя и Китана, повоевал их вежи, зачем задерживал выплату дани за мир?

И приходилось слушать, с трудом скрывать в душе гнев и горько сожалеть о том, что в то время как он, Мономах, готовился к решительному походу в степи, Святополк и Святославичи за его спиной старались уладить дело миром, взять с половцев клятву, что отныне они не разграбят ни одного русского села, не уведут ни одного смерда. Князья прекрасно понимали, что такая клятва не может не быть нарушена, и в скором времени, ибо половцам мир ни к чему, ведь набеги – источник их жизни, смысл их бытия. Они просто хотели снять с себя бремя подготовки к будущему походу и переложить его на плечи переяславского князя, показать, что поход нужен в основном только ему.

Боняк первым нарушил клятву. Смяв пограничные укрепления, он вышел к городкам на Роси и вот теперь, оставив после себя лишь пожарища и трупы, ушёл назад в степь, в который уже раз умело запутав преследователей на бродах.

Обратно в Киев князья ехали медленно, заметно помрачнев и расстроившись после неудачной погони.

– Что, брат, снова пошлём послов к ханам, станем мириться с ними, обмениваться клятвами? Может, настал час в степь идти? – говорил Владимир. – Вспомни, как мы с тобой воевали их, как после избиения Китановой чади гнали на Русь табуны коней, верблюдов, скот, полоняников освобождали.

Святополк, понурив голову, молчал. Сейчас он был согласен на всё. Пусть поход. Воистину, сколь же можно терпеть притеснения поганых!

Уже подъезжая к Киеву, Мономах сказал:

– Давай же встретимся по весне у Долобского озера[282]. Тамо перетолкуем, всё и порешим.

Святополк согласно кивнул.

Владимир примолк, в задумчивости сощурив глаза. Сейчас Святополк кивает, а завтра всё может перемениться, он непостоянен и скользок, как угорь, как половец рушит он клятвы и договоры. Но ничего не поделать, придётся с волнением ожидать весны и надеяться на удачу, иного не дано.

И Владимир готов был терпеть и ждать, он знал, твёрдо знал: время вспять не повернуть. Земля исстрадалась от половецких набегов. Наступила пора положить конец бесчинствам поганых. Ещё он знал: если удастся убедить упрямого Святополка, пойдут за ними в степь и другие князья, вся Русь всколыхнётся в едином и мощном порыве, и не устоять тогда половцам, выплеснется на их головы, как кипяток, неудержимый людской гнев.

У себя в Переяславле Мономах собрал старшую дружину и велел готовиться к скорому походу.

На торжище возле рядов оружейных мастеров кряжистый человек в малиновом полукафтане, отороченном серебристыми нитями, и лихо заломленной набекрень островерхой шапке со тщанием рассматривал тяжёлый булатный меч. Брал в десницу изузоренную травами рукоять, примерялся, проводил ногтем по острию, проверял крепость крыжа[283], щупал огниво[284], поглаживал голомень[285], удовлетворённо кивал головой.

Собравшиеся за прилавком ремественники-кузнецы, с чёрными от копоти лицами, в кожаных фартуках поверх суконных свит, с уважением смотрели на покупателя, чувствуя, что перед ними человек, смыслёный в ратном деле.

Сквозь галдящую пёструю толпу с вымола пробрался к рядам добрый знакомец кузнецов – воевода Дмитр Иворович. Не один раз воевода покупал у оружейников булатные шеломы, щиты, кольчужные бармицы, бутурлыки. Медленно побрёл Дмитр вдоль рядов, кивком и мягкой улыбкой отвечая на приветствия; долго разглядывал круглый, обитый медью щит, украшенный изображениями сказочных птиц, с умбоном – солнцем посередине; наконец невзначай столкнулся он лицом к лицу с кряжистым человеком, уже отсчитывающим за меч серебряные монеты.

– Бусыга?! Ужель ты?! – ахнул воевода, разведя руками. – Вот уж не ждал. Какой ветер тя в Переяславль занёс?

– Талька! Слыхал о тебе! Воротился, стало быть, от угров?

– Да, друже. Вот тако порешил. А ты, бают, Ольгу ноне служишь?

Лицо воеводы нахмурилось. Бусыга взял за повод коня, они отошли от прилавков и поднялись на гору к обнесённому стеной Детинцу.

– Вот тако вышло. В Севере[286] ноне, – рассмеялся Бусыга.

– Николи не думал, что ты с сим ворогом будешь. И что тя у его держит? – прямо спросил Дмитр.

Он по-прежнему хмурился и недовольно косился на оживлённого мечника. В голове не укладывалось, как такой честный прямодушный человек, лихой рубака и удалец, мог служить кознодею и изменнику, злобному себялюбцу, способному предавать всех и вся ради власти.

– Сперва мя князь Владимир к Ольгу отослал. Ну, чтоб ведал я всё и передавал ему. А после… Вот уверуешь ли, нет ли… Жаль стало мне князя Ольга. Несчастен он, безрассуден. Не могу, сил нету бросить его, – ответил со вздохом Бусыга. – Все ить его бросили, все предали.

– Я, друже, тебе не судья, – мрачно отозвался Дмитр. – Одно скажу: Ольг – ворог. И совет мой: отъезжай от его. И остерегись. Сей волк не жалости – меча доброго достоин. Города жёг, с погаными дружбу водил, дик в ярости своей был. Сколько русских людей безвинных из-за его котор сгибло!

– Не знаешь ты всего, Талька. – Бусыга слабо улыбнулся. – Лада тамо у мя, в Севере. Уж её ни за что не брошу.

– Тако бы сразу и баил. А то: жалко князя Ольга! – передразнил его Дмитр. – А я вот, друже, оженился, сын растёт.

– Счастливый ты, Талька. Завидую те. И ране всегда завидовал, – вздохнул, тряхнув кудрями, Бусыга. – Ты извини, мне вборзе езжать нать. В Переяславле ненадолго я. Токмо оружье поглядеть вот заехал. Добрые у вас мастера. Ну, бывай. Свидимся ещё, Бог даст.

Он дружески хлопнул воеводу по плечу.

Долго, сокрушённо качая головой, стоял Дмитр у Епископских ворот и смотрел вослед Бусыге, который, вскочив на гнедого жеребца, стрелой умчался вниз по шляху. Лишь пыль клубилась облаком за лихим всадником.

«Буйна у тя головушка, добр молодец! – думал воевода с грустью. – Безоглядчив ты. Скользка твоя дорожка. Чует сердце, до добра она не доведёт».

1103 год от Рождества Христова мыслился для Руси благодатным. В феврале, на исходе зимы, одно за другим случились на луне и на солнце затмения. Знаки небесные на сей раз люди истолковывали как добрые, ибо дуги на светилах изогнуты были хребтами вовнутрь.

Но знамения знамениями, а жизнь продолжалась. В начале марта на берег Долобского озера на острове напротив Киева съехались на снем две княжеские дружины – киевская и переяславская.

Днепр и озеро были ещё скованы льдом, мела метель, в воздухе кружили снежные вихри. В летнюю пору мелкое и низменное Долобское озеро зарастало камышом, осокой, здесь устраивались охоты на уток и лебедей, сейчас же царствовала вокруг зима, на недалёком Левобережье белым покрывалом окутались широкие поля, снеговые шапки покрыли кроны деревьев в густом лесу, убегающем в хмурую северную даль.

Воевода Дмитр ехал на снем с заметным волнением. Уговорятся ли князья, состоится ли, наконец, давно намеченный Владимиром Мономахом поход в дальние Половецкие степи?

На душе у воеводы было сумрачно, думалось с грустью: вот уже пятьдесят лет стукнуло ему, вступил он в возраст зрелого мужа, всё больше серебра в голове, борода тоже седая – прямь как у старика. Дмитру не верилось, что так быстро пролетела молодость, что с каждым днём всё настойчивее стучится в двери старость – невесёлая пора жизни.

А ведь, казалось, столь недавно гремели первые его битвы: Сновск, чешские леса, Оржица. Будто только вчера наполняла сердце любовь и тоска по отринувшей его чувства красавице Милане, а в ушах ещё стоит щёлканье нагаек и гортанные крики половцев. Вот как наяву в предутренней дымке возникает Константинополь, в бухте Золотой Рог покачиваются на воде корабли, вот жирное отталкивающее лицо купецкого старосты Акиндина, яйцеобразная голова безносого хитреца Татикия, белозубая улыбка Авраамки, дунайские берега, сеча на Тимише, чёрный глаз и кривая усмешка Коломана.

И всё это в прошлом, всё схлынуло, отлетело в небытие. И люди, с которыми столкнула Дмитра судьба – одни состарились, а другим не довелось дожить до седин.

Теперь вроде мог бы и успокоиться воевода, всё складывалось для него хорошо: не чает в нём души молодая жена-голубица, подрастает сын, князь Владимир милостив к нему, многие деревни и сёла получил он за верную службу. Но нет покоя – кровь закипает в жилах, когда видит он каждое лето и каждую осень пепелища на месте хат, трупы мирных земледельцев, устилающие пыльные шляхи, когда гонится он за уходящим в степь врагом, весь в поту и в пыли, стиснув зубы и ощущая ломоту в спине от многочасовой бешеной скачки. И вспоминается злобная оскаленная рожа Арсланапы – смертного врага-ненавистника, и влечёт, влечёт неудержимо воеводу в степные просторы. Налететь бы, отплатить проклятому злыдню полной мерой, вырвать бы из земли лихие корни набегов!

Дмитру нравился князь Владимир, главное – мыслил он о том же и так же. Вот почему, сидя в шатре по правую от князя руку, с трепетом слушал воевода его мудрые речи, перемежающиеся с яростными, до хрипоты, спорами.

Бояре, в шубах, кожухах, горящих багрянцем кафтанах сидели на мягких кошмах, опасливо и насторожённо переглядываясь. Оба князя, Владимир и Святополк, расположились друг против друга на раскладных стульцах.

Владимир не спеша, но настойчиво гнул своё:

– Не пора ли нам, други, покуда не ушли половцы на летовища и не накормили досыта коней своих, по весне, нынче же идти в степи? – предложил он.

Святополковы бояре зашумели, закачали головами в высоких горлатных шапках. За всех отмолвил толстый надменный тысяцкий Путята Вышатич:

– Весной идти в поход негоже, токмо погубим зазря коней, кони же надобны на пашне.

Князь Владимир презрительно усмехнулся. Он прекрасно понимал то, что не могли уразуметь многие другие: это был ответ киевских бояр на потерю Святополком Новгорода, в котором сидел на княжении старший сын Мономаха – Мстислав.

В недалёком прошлом новгородцы, когда Святополк хотел посадить к ним на стол вместо Мстислава своего Ярославца, грубовато ответили ему: «Аще у твоего сына две головы, то пошли его нам, а Мстислава дал нам ещё Всеволод Ярославич, и вскормили мы сами себе князя, а ты от нас ушёл».

И вот теперь надменные бояре и коварная лиса Святополк хотели в обмен на своё участие в походе выторговать для себя Новгород. А там – мёд, воск, пушнина, серебро, лес – есть ради чего надрывать на снеме глотку. А ежель не отдашь – что ж, иди сам в степь и воюй, князь Владимир. Но нет, терять Новгород Мономах вовсе не собирался.

В шатре воцарилось долгое тягостное молчание, стало слышно, как за стенкой воет пурга.

– Брат, – не выдержал наконец Владимир, обратившись к Святополку, – ты старший. Начни же говорить, как бы нам промыслить о Русской земле.

– Лучше ты, братец, говори первым. – Святополк угрюмо потупил взор. Он не знал, что сказать.

– Как мне говорить?! – рассердился Владимир. – Супротив меня будет и твоя, и моя дружина. Скажут: хощет князь переяславский погубить поселян и пашни. Токмо дивлюсь я, други, что коней вы жалеете, а не помыслите о том, как выйдет поселянин в поле, налетят половчины поганые, убьют его стрелой, пашни истопчут, коней заберут, а на селе жён, детей и всё именье похватают! Коней вы жалеете, а людей вам не жаль!

Киевские бояре помрачнели: нечего было возразить на Мономаховы доводы.

Превозмогая себя, Святополк поднялся и сказал:

– Вот я готов уже.

– Спасибо, брат! Великое добро сделаешь ты Русской земле! – Владимир порывисто обнял и расцеловал его.

Душа воеводы Дмитра возликовала. Наконец сбывается заветная дума, вглубь степи помчат русские ратники мстить за поруганные свои дома. Тяжело, с великой натугой, но собирается Русь в единый кулак, готовясь наказать врагов своих за нескончаемые их притеснения.

В Чернигов, Смоленск, Полоцк, Новгород-Северский поскакали скорые гонцы, и отовсюду приходили быстрые, радующие князя Владимира и его ближних людей ответы: готовились вести свои дружины к Переяславлю Давид Святославич Черниговский, другой Давид – князь полоцкий, сын недавно умершего Всеслава, шли со своими ратями младшие князья – Вячеслав Ярополчич, племянник Святополка, и Мстислав – внук Игоря Ярославича.

Стекались в Переяславль непрерывным потоком пешцы – простые воины-людины из Смоленска и Ростова, Белоозера и Новгорода, Турова и Пинска, Рязани и Мурома. В отличие от несчастливой битвы на Стугне, когда оборужены они были чем попало, теперь всем выдавали кольчуги, шеломы, копья, щиты, топоры, сулицы, луки, колчаны со стрелами.

Вместе с князем Владимиром воевода Дмитр ежедень объезжал вежи, в которых собирались пешцы, и следил за тем, как идёт подготовка к походу, грузятся на ладьи полти[287] мяса, крупы, соль, мёд, хлеб и прочая еда, необходимая во время пути.

Уже подошли к Переяславлю Святополк с племянником, Давид Всеславич Полоцкий, примчался на лихом коне рубака-удалец Мстислав, внук Игоря, привёл смоленскую и ростовскую дружины сын Мономаха Ярополк, когда однажды поздним вечером въехал в Епископские ворота Олегов подручный холоп в дорогом, саженном жемчугами вотоле, чванливый и важный. Лишь одно слово велел передать ему Олег: «Нездоров».

Старинный друг половцев упрямо уклонялся от похода в степи. Но если раньше это вызвало бы досаду и гнев, то теперь Владимир и воевода Дмитр, переглянувшись, лишь рассмеялись.

– Говорил тебе, брате, ворог он, Ольг сей, – прохрипел бывший тут же Святополк. – Вот как управимся с погаными, давай пойдём на него, сгоним с Северской земли.

Князь Владимир решительно возразил на это предложение киевского князя:

– Нет, брат, не годится тако. За Ольга братья его встанут. Опять которы пойдут, усобья, распри. Лепо[288] ж ведь, что Давид Святославич черниговцев ведёт. И муромского Ярослава за собою тянет. А Ольг – Бог с ним, невелика ныне птица. Видишь, один он отказом ответил. Перепугается топерича и в иной раз придёт, никуда не денется. Не сто́ит Ольг того, чтоб крамолу из-за глупости его зачинать.

Святополк неохотно согласился. Конечно, хорошо было б повоевать северские волости, наполнить казну новым богатством, а пашни – новыми холопами, но, даст Бог, и поход в степи принесёт удачу. Будет тогда чем расплатиться с этим жадным латинянином Коломаном.

Тем временем Владимир перевёл разговор на другое.

– Дмитр! – обратился он к воеводе. – Как мыслишь, когда б нам выступить?

– Как Днепр ото льда очистится, княже, тако и пойдём. Пешцев на ладьи посадим, дружины же комонные брегом пойдут.

– Верно, – одобрил князь Владимир. – А то как бы не напали на нас поганые ещё в пути.

– А за порогами, княже, выгрузим добро на возы и посуху в степь двинем, – заключил Дмитр.

Владимир молча кивнул.

…В поход выступили в конце марта. Пешцы плыли на ладьях под началом тысяцких и сотских, а княжеские дружины двигались по дороге вдоль берега, ни на миг не теряя ладьи из виду. В нескольких верстах впереди шли сакмагоны, пристально следящие за каждым шорохом в степи. Но было тихо: видно, половцы ещё ничего не знали о нежданном выходе руссов. Да и немудрено было: впервые более чем за сто лет, со времён походов старых князей Святослава Игоревича и Владимира Красное Солнышко так далеко уходили вниз по Днепру русские рати.

Оружие князь Владимир приказал держать при себе и не складывать в обозы: в любое мгновение каждый воин должен быть готовым к встрече с врагом.

Миновав пороги и достигнув острова Хортица, войско стало лагерем. Пешцы выгрузили на левый берег Днепра ладьи с едой и питьём, а воеводы расставили вокруг них сторо́жи, наказав зорко глядеть во все стороны: не появятся ли где половцы.

Владимир, как обычно, сам проверил сторо́жи. День ушёл на сборы, и на следующее утро рать снова тронулась в путь.

Шли теперь степью, по влажной, только-только очистившейся от снега тёмной земле, продвигаясь в самую глубь половецких кочевий, туда, где чаще всего в последние годы зарождались опустошительные набеги. Половцы уже сведали о подходе русского воинства; в ханские станы, загоняя тощих, изголодавшихся за зиму коней, скакали чёрные вестники беды.

Высоко над берегом Десны, на перерезанных глубокими оврагами и балками холмах, широко и привольно раскинулся Новгород-Северский. За рекой видны луга, серебрятся льдом рукава и заводи, синеют полные зверя и птицы густые леса.

Город окружают земляные валы и деревянные стены с башнями и стрельницами. За городом, выше по течению реки, стоит обширный свежесрубленный княжеский замок. Обрамляет его высоченный частокол, на сторожевых башенках мелькают бородатые лица стражей, склоны холма круто обрываются к берегу Десны и песчаным оврагам. Место выглядит диковато, вокруг волнами простираются труднопроходимые лесные заросли, на узких тропках встречают проезжего путника облачённые в кольчатые брони, оборуженные до зубов Олеговы дружинники, все свирепые, грубые, словно тати[289], подозрительно осматривают, отнимают оружие, ведут через обитые кованой медью ворота в огромный теремной дворец, тёмный, мрачный, с возвышенными сенями и долгими галереями гульбищ.

…Ссутулившийся, заметно постаревший князь Олег встретил вестника от Мономаха хмуро. Молча выслушав предложение старого своего недруга и извечного соперника, он коротким взмахом руки велел гонцу удалиться, а после подозвал стражей и коротко отрезал:

– Вытолкать его за ворота!

Потом князь вызвал к себе верного холопа Ольстина и приказал:

– Поедешь в Переяславль, к Мономаху. Отмолвишь: «Нездоров».

Не успел Ольстин выйти, как взбежал по крутому всходу в гридницу возбуждённый Бусыга.

– Княже! Как же мочно тако?! – на ходу прокричал он. – Вся Русь поднялась! Не довольно ль хорониться за стенами сими?!

– Не твоего ума дело! – рявкнул разгневанный Олег. – Дерзок больно, князя учить!

– Ну что ж. – Бусыга остановился, перевёл дух. – Тогда… Отъеду я от тя. Почитай, без малого с десяток годков послужил те. Помочником был, в сече рядом. Пойду в Переяславль. Чай, не холоп я, но вольный человек.

Он повернулся, собираясь уйти.

– Что?! – проорал Олег. – Эй, холопы! Хватайте его! В мечи взять! Живо!

Он побагровел от дикой неуемной ярости, это была ярость побеждённого, но не сломленного, не смирившегося со своей участью человека.

Тотчас обступила Бусыгу толпа Олеговых подручных. Всех их бывший Мономахов мечник хорошо знал: во время прошлых смут эти холопы занимались грабежом и насилием в захваченных сёлах и городах, с князем Олегом связывала их пролитая безвинная кровь, тяжкие грехи, и они держались за своего князя, как за Господа Бога, понимали: он их не выдаст, будет кормить, поить, в них будет иметь нужду. В любых тёмных делишках они – первые потатчики и приспешники. После разгрома Олега на Колокше все они разбежались кто куда, а теперь, когда сел он на стол в Севере, сразу же примчались, повылазили из своих нор, как крысы, почуяли тёплый кров и защиту.

Бусыга с презрением оглядел холопов. Вот они, верные Олеговы псы, все со щитами, с саблями в руках, с опаской наступают на него, набрасываются все вместе, скопом, и тут же отскакивают в стороны, боясь попасть под тяжкий Бусыгин меч. Знают силу дружинника, хоронятся.

Троих задел-таки Бусыга, валялись они на полу гридницы, корчились и стонали от боли.

Олег, вне себя от злобы, кричал:

– Да хватайте его! Чего стоите?!

В конце концов, понукаемые князем, навалились холопы на дружинника, вырвали из его руки меч, бросили на пол, стали вязать. Израненный, обезоруженный Бусыга успел крикнуть Олегу:

– Да будь же ты проклят, князь! Переветник[290] ты поганый! И холопы твои – тати, и сам ты – тать и бродяга!

– Ольстин! – заорал Олег. – Голову ему отсечь!

Злобный холоп, хрипло ругаясь, подскочил к окровавленному Бусыге. Коротко пропела в воздухе кривая сабля, и покатилась по дощатому полу буйная дружинная головушка.

Мрачный Олег тяжёлым взглядом обвёл своих подручных и, сплюнув, повернулся к дверям.

На пороге он едва не столкнулся с перепуганной княгиней. В больших тёмных глазах некогда так любившей его Феофании прочёл он ужас, боль и страдание. Увидев голову Бусыги, гречанка вскрикнула.

– Зверь ты! Ненавижу тебя! – выдавила она через силу, бледнея и хватаясь за сердце.

– Он, ворог, откачнуть от меня хотел, к Мономаху уйти, – холодно ответил ей Олег и, не глядя более в её сторону, вышел.

Сильный приступ кашля заставил всё его тело содрогнуться. Отхаркиваясь и вытирая рот рукавом серой суконной свиты, Олег поспешил вверх по винтовой каменной лестнице. Отчаяние владело им, он бессильно опустился на скамью в книжарне и, как загнанный одичавший зверь, завыл от ненависти и ярости.

Старый хан Урусоба уже знал о походе русов, когда в юрту, весь в поту, запыхавшийся от бешеной скачки, влетел взбудораженный Арсланапа. Парчовый халат солтана был забрызган грязью, он задыхался от волнения и, сев на кошмы и поджав под себя ноги, долго не мог выговорить ни слова.

– Какой беспокойный, солтан! – приподняв мохнатые брови, насмешливо заметил Урусоба. – На, выпей кумысу. Я знаю об урусах.

– Урусы идут без числа, хан! – вырвалось наконец из уст Арсланапы. – Мономах идёт на нас!

Одно имя этого князя повергало бесстрашного солтана в трепет. Он свято верил, что Мономах – не человек, он – злой дух убыр и проклятие для кипчаков. Сколько раз сходился Арсланапа с дружинами Мономаха в сечах, и каждый раз ему приходилось бежать, теряя лучших воинов. Мономах – непобедим, его нельзя убить или взять в плен, в этом Арсланапа был уверен.

– Успокойся, солтан, – отхлебнув из чаши кумыс, промолвил старый Урусоба. – Какой нетерпеливый! Я послал людей в станы. Соберутся ханы, солтаны, беки. Курултай будет. Решим, как быть. Плохо, плохо будет нам. Много зла причинили мы урусам.

Он сокрушённо цокал языком и качал головой в мохнатой шапке.

Арсланапа мало-помалу успокоился и отдышался. Хмельной кумыс разгорячил ему кровь, придал смелости; подумалось уже: а не настала ли пора расправиться с проклятым убыром Мономахом?! А то понастроил повсюду крепостей, никакой свободы кипчакам, никакого захудалого села не ограбишь – тотчас налетят коршунами дружинники, и – бросай всё, скачи в степь, подальше, спасай свою жизнь. Вон как раньше было привольно – приходи, грабь, бери, всё твоё!

В тот день в юрте Урусобы собрались многие знатные половцы – главы племён, орд и родов.

Опытный и искушённый в битвах и договорах Урусоба предложил:

– Попросим мира у урусов. Нам их не одолеть. Много зла мы им сделали.

Едва он замолк, как вскочил молодой хан Алтунопа, храбрый и самоуверенный воитель-богатырь, облачённый в тяжёлую дощатую бронь. Среди половцев он особо славился мужеством и воинским умением.

– Если тебе страшны урусы, то нам они не страшны! – выкрикнул он, потрясая кулаком. – Стыдно, хан, бояться врага, который слабей тебя! Разобьём их войско, войдём в их землю, заберём города! Не уйти им от нашей руки!

Алтунопу восторженными возгласами поддержали Арсланапа и Ченегрепа, Суребарь и Асуп, Куртох и Китанопа.

– Будем биться с урусами, – встал одетый в шёлковый полосатый халат, со сверкающими золотыми перстнями на пальцах, широкоскулый, с бесформенным плоским лицом, светловолосый «белый куман», хан Бельдюз. – А ты, Урусоба, помни, что ты сын кипчака, а не пастух коров!

– Веди нас, Бельдюз! Будь главой нашего войска! – вскричал Алтунопа.

Урусоба, горделиво расправив плечи и надменно вскинув голову с узкой седой бородкой, промолвил:

– Зачем, Бельдюз, бросаешь недостойные слова на мою старую голову? Урусоба был и есть сын своего народа. И он идёт за тобой! И он пойдёт туда, куда решит курултай!

– Другого я не ожидал услышать из твоих уст, хан, – разведя руками, улыбнулся Бельдюз.

Окинув всех собравшихся в юрте пронзительным недобрым взглядом исподлобья, он вполголоса продолжил:

– Алтунопа! Ты пойдёшь впереди. Узнаешь, где урусы, подашь нам весть. Тогда мы налетим на них, как степные орлы налетают на добычу, опрокинем, изрубим саблями и пойдём в их землю.

…Вечером большая сторо́жа во главе с Алтунопой покинула половецкий стан и медленно двинулась по степи в сторону захода солнца, стараясь обнаружить в темнеющей за цепью курганов дали русский лагерь.

Русское воинство шло по равнине четыре утомительных дня. На пятое утро впереди показалась тёмная гряда крутых холмов, между которыми отливала серебром узенькая змеистая речка.

– Урочище Сутень, – указал на холмы проводник-берендей. – А там река Молочная. Впадает в Сурожское море[291].

Половецкие станы, по расчётам князя Владимира, располагались уже где-то поблизости, в двух-трёх дневных переходах. Но войску нужен был отдых, князья и воеводы велели ставить на берегу реки вежи, разжигать костры, на вершинах холмов разместилась ощетинившаяся копьями охрана.

На кострах жарились полти мяса, в огромных чанах булькало варево, изголодавшиеся ратники толпами собирались вокруг котлов с брашном[292].

После полудня князь Владимир вместе с воеводой Дмитром и сыном Ярополком выехал за реку. Небольшой отряд гридней сопровождал князя в пути. Тишина стояла в степи, свежий весенний воздух был напоён влагой, редкие лохматые облачка плыли над раскисшей тёмной землёй, пригревало нежаркое ещё ласковое солнышко. Высоко в лазоревом небе парил, простирая крыла, хищный степной орёл.

– Не достать стрелой, – уставившись ввысь, досадливо обронил Ярополк.

– Не на охоту выехали! – грубовато оборвал сына Владимир, пронзив его колючим неодобрительным взглядом.

Всадники обогнули курган, поросший жухлой прошлогодней травой, и очутились в чистом поле. На восходе, у самого окоёма, показалась одинокая, быстро движущаяся фигурка.

– Кто ж се? – Дмитр с тревогой, щурясь и прикрывая глаза ладонью от солнца, всмотрелся в даль.

– Как будто из сторожи ратник скачет. Рванём наперехват?

Всадники подхлестнули коней. Из-под копыт полетели жирные комья грязи.

Увидев князя Владимира, воин круто повернул и, подскакав к нему, звенящим от волнения голосом прокричал:

– Княже! Большая сторожа половецкая! Степью идут, неторопко! Окрест озирают!

– Скачем в стан! – Владимир, увлекая за собой спутников, помчался назад к реке.

Вскоре Владимир, Святополк, Ярополк и воевода Дмитр собрались в шатре Мономаха на короткое свещанье.

– Ты, воевода, и ты, сын, возьмите с собой полки смоленский и ростовский и дружину мою молодшую. Ступайте встречь половецкой стороже. Прячьтесь меж холмами, по балкам и яругам хоронитесь, не давайте поганым обнаружить себя. Наперёд посылайте сакмагонов. Как узрите поганых, неприметно обступите их, возьмите в кольцо. Перебить всех надоть до последнего ратника, никто чтоб не ушёл, не подал весть своим о нашем подходе. Ты, сыне, на рожон не лезь, воеводу во всём слушай. Помни: у Дмитра Иворовича не одна сеча за плечами.

…Сторожа уходила из стана поздно вечером. Сгущались над степью сумерки, высыпали на тёмное небо первые звёздочки, выкатился из-за облака серебристый месяц.

Шли медленно, осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Во все стороны веером рассыпались сакмагоны. Крадучись, ползли они по холодной и мокрой земле, взбирались на курганы, вглядывались в чёрную, дышащую влагой ночную степь, озарённую тусклым лунным сиянием.

Путь держали на восход, по правую руку плескалась река Молочная, по левую, как богатыри в булатных шеломах, тянулись враждебные обрывистые холмы. Иной раз сердце замирало – как злой дух, высился на кургане каменный половецкий идол, мрачный и страшный. Воевода Дмитр истово крестился. Рядом с ним в позолоченном шеломе и панцирной тяжёлой броне держался Ярополк. Юноше стукнул всего двадцать один год, был он четвёртым по возрасту сыном Владимира Мономаха. Тихий и скромный, начитанный и молчаливый, старался Ярополк выглядеть спокойным, ни в чём не перечил опытному воеводе, только согревал дыханием зябнущие руки с тонкими длинными пальцами.

«Ему б, как Авраамке, в списатели – не в воины идти», – думал про щуплого худенького княжича Дмитр.

Дядька-пестун накинул на плечи Ярополка подбитый изнутри мехом плащ-корзно.

Утром, едва забрезжил вдали рассвет, за холмами показалась большая половецкая сторожа. Несколько десятков оборуженных лёгкими саблями всадников в калантырях и аварских шеломах, пустив коней шагом, беспрерывно озираясь, двигались навстречу русам.

Дмитр приказал воинам залечь по балкам и буеракам. Осторожно, почти неслышно, сжимая в руках копья и высокие щиты, смоляне и ростовцы стали обходить половцев на крыльях.

– Может, налетим? – спрашивал воеводу Ярополк.

Княжич весь преобразился, стиснул в деснице саблю, на щеках его заиграл багряный румянец, тёмные глаза полыхали огнём, губы с тонкой ленточкой усов над ними подрагивали от нетерпения.

– Пожди ще. Пешцев в чело, пред погаными поставим. Комонные ж с крыльев и с тыла ударят.

Половецкий отряд прошёл совсем близко, Ярополк и Дмитр слышали топот копыт и гортанные хриплые возгласы.

Когда передние половцы в сияющих в утреннем солнце калантырях достигли цепи высоких курганов, воевода молча подал знак. Тотчас выросла перед степняками стена пешцев. Поблескивали шишаки и мисюрки, алели червлёные щиты в человечий рост, грозно, как клыки кабана, сверкали острые длинные копья.

Повинуясь окрикам Алтунопы, степняки сгрудились в плотный кулак, развернулись и на скаку врезались в передние ряды смолян. Стена пешцев прогнулась, но выдержала этот неистовый бешеный натиск. Последовали дружные удары копий, степь огласили душераздирающие крики, ржание раненых коней, лязг железа. Снова и снова обрушивались на стену пешцев отряды обезумевших от злобы кочевников.

Воевода Дмитр вырвал меч из ножен.

– Пора! – коротко возгласил он. Из балок и оврагов на полном галопе с яростным кличем вынеслись конные дружинники. Заметались по чёрной, истоптанной копытами земле половецкие ратники. Со всех сторон уже окружило их и сжималось серебристо-алое кольцо русов, сыпались стрелы, сулицы, острые сабли с провизгом рассекали аварские шеломы. Неразбериха и путаница воцарились в рядах степняков.

Алтунопа мгновенно сообразил, что попал в ловушку.

– Урус поган! Псы! – заорал он, в бешенстве брызжа слюной.

Издав дикий вопль, хан с кривой окровавленной саблей бесстрашно вклинился в гущу врагов. Алтунопа понимал, что оставалось ему сейчас последнее – вырваться из смертоносного кольца и убежать, принести Бельдюзу и Арсланапе весть о близости русских ратей. И яростно рубился хан, только и мелькала, прокладывая ему путь, сильная рука в боевой рукавице, зловеще посверкивало в воздухе кроваво-рубиновое остриё клинка.

Воодушевлённые примером, за ханом бросились другие половцы. Кажется, добрые духи не оставили хана и его воинов, стена русов разомкнулась, Алтунопа на взмыленном актазе[293] вылетел на вольный простор. Следом скакали ещё трое или четверо прорвавших кольцо окружения лихих всадников. Но кони, хоть их и нещадно хлестали нагайками, бежали медленно, им не хватало сил для неистового галопа после голодной зимы. Русы нагоняли Алтунопу, хан слышал за спиной их крики и с горечью осознавал: не уйти! И что впереди?! Позор плена?! Нет, лучше он примет смерть на бранном поле!

Хан резко поворотил коня. Любимец богов, овеянный славой, доселе непобедимый, он хотел уйти из жизни как воин!

Подскакавший к Алтунопе дружинник упал, зарубленный саблей, но на смену убитому через мгновение подлетел другой, хан увидел его спокойное, обрамлённое седеющей бородой лицо, узнал вдруг лучшего Мономахова воеводу и с воплем бросился ему наперерез. Но актаз Алтунопы внезапно обмяк, споткнулся, хан с размаху повалился в вешнюю грязь, сабля, изогнувшись, просвистела в воздухе. Ещё миг, и тяжёлый меч воеводы со страшной силой разрубил ему череп.

Алтунопа скатился вниз по склону холма и неподвижно застыл, устремив широко раскрытые, но ничего уже не видящие глаза на лазоревое чистое небо. Дух отважного воина отправился на жительство к праотцам.

– Добрый был ратник, хоробрый. – Воевода Дмитр спешился, снял шелом и устало вытер о жухлую траву окровавленный меч.

К нему подъехал возбуждённый Ярополк, по бледному лицу княжича скользила смущённая улыбка. Тонкие пальцы юноши, держащие тетиву лука, заметно подрагивали от волнения.

Только сейчас до воеводы дошло: это Ярополк подстрелил ханского коня и помог ему справиться с грозным бесстрашным Алтунопой.

– Спаси тя Бог, княжич, – скупо поблагодарил Дмитр зардевшегося, словно красна девица, юнца.

…Все до единого половцы из сторожи пали в сече, и некому было теперь передать Бельдюзу весть о приближении врагов.

Владимир встретил ростовцев, смолян и молодшую дружину ещё до полудня. Войско шло по степи обычным порядком, повинуясь приказам воевод и тысяцких.

Собрав княжеский совет, Владимир выслушал сбивчивый рассказ сына, скупо похвалил его и предложил:

– Пойдём, братья, дальше в степи. А ежель не примут поганые сечи, возьмём их вежи и будем гнать, покуда не выйдут они на поле бранное.

Князья молчали, некоторые одобрительно затрясли бородами.

– Так что, князи? Пойдём, что ли? – спросил, хмуро озираясь, Святополк.

– Пойдём! Ступаем! – чуть ли не хором откликнулись владетели.

Сомнения были отметены в сторону. Охваченная ликованием шла по дикому полю соузная русская рать, всё дальше и дальше углубляясь в недра половецких владений.

После захода солнца русы остановились на короткий отдых. Владимир, боясь привлечь внимание противника, запретил воинам разводить костры и готовить пищу. Ратники – кто с неудовольствием, кто с пониманием – укладывались спать на мёрзлую сырую землю, заворачиваясь в плащи, вотолы, положив под головы конские сёдла.

Лёг рядом с другими и воевода Дмитр, но сон упрямо не шёл к нему. Из рассказов сакмагонов он знал, что многие ханы ведут своих людей на русов, а в соузе с половцами идут также печенеги и торки. Где-то там, среди них – кровный враг, убийца побратима Хомуни, насильник Ольги Арсланапа, не раз ускользавший от его меча. А вдруг как удастся ему уйти опять?! Нет, нечего о том и думать! Должна настичь лютого зверя расплата!

Дмитр обратился в мыслях к Богу и поклялся, если поможет ему Господь сладить с Арсланапой, внести богатый вклад в монастырь Святых Бориса и Глеба.

Он долго ворочался и только под утро наконец забылся коротким чутким сном.

Вокруг простиралась степь – враждебная, затаившаяся, смолкшая в трепетном ожидании. Среди ночи наползли с Меотиды[294] лохматые тучи, заморосил дождь, захлестал в лицо – косой, холодный, противный.

Воевода Дмитр спозаранку стал объезжать сторожи. Усталые воины с красными от ночного бдения глазами вскакивали при его приближении, разводили руками, коротко отвечали:

– Не видать ничтоже.

Наступил четвёртый день апреля 1103 года от Рождества Христова. К утру усилился тёплый южный ветер, дождь перестал, тучи уплывали на полночь, истаивали во мгле, робкий солнечный луч прорезал густую пелену. Через час-другой развиднелось, сквозь серые лохмотья проглянула небесная голубизна.

Воины заметно приободрились, сворачивали вежи, собирались в полки. Молодой новгородец Велемир, дружинник князя Владимира, вдруг, указывая рукой на восток, крикнул:

– Поганые идут!

И вправду, у самого окоёма показалось тёмное, быстро растекающееся по степи пятно. Вскоре уже можно было различить передних всадников на приземистых мохноногих конях. Слышался протяжный, леденящий душу вой – сурен, в воздухе стоял тошнотворный запах годами немытых тел.

Воевода Дмитр в волнении стиснул уста. Вот и настал вожделенный час решающей кровавой сечи, от которой зависит будущее и Русской, и Половецкой земли. Где-то впереди, в гуще своих единоплеменников – Арсланапа, и он, наверное, тоже сейчас волнуется и тоже понимает всю значимость грядущего сражения.

Воевода усилием воли подавил дрожь в руках и постарался сосредоточиться. Половцы неумолимо приближались. До самого окоёма, насколько хватало глаз, видны были отливающие железом и медью доспехи. Реяли над головами степняков бунчуки, они потрясали копьями, что-то угрожающе выкрикивали.

Казалось, вся Половецкая степь валила на русов в своей великой тягостной силе, готовясь смять, сокрушить, уничтожить их. Но, приглядевшись получше, Дмитр заметил, как неповоротливы половецкие кони. За зиму изголодавшиеся, они потеряли привычную быстроту бега и шли неторопливой рысью, лишь изредка под яростные щелчки нагаек переходя на галоп. Теперь, с такими конями, не смогут половцы применить излюбленные свои хитрости: внезапные удары, мгновенные отходы назад, ложные отступления, заманивания противника в засаду.

Видно, понимали это и ханы, иначе не сбивали бы они своих воинов в плотную массу. Скорее всего, они пойдут в открытую, напролом, попытаются разорвать ряды русов, на что-либо иное им трудно надеяться.

Вслед за князем Владимиром Дмитр поскакал отдавать приказы и расставлять полки.

В челе войска стеной встали пешцы – простые воины из Ростова, Смоленска, Полоцка, Киева – ремественники, смерды, людины. Им предстояло отразить главный удар свирепой половецкой конницы. Воевода всматривался в их бесхитростные суровые лица и внезапно проникался какой-то даже не понятой до конца верой в грядущий успех, он сейчас зауважал этих людей, оставивших привычные дела и заботы, чтобы в глубинах чужой земли сойтись в смертельной схватке с безжалостным, не знающим пощады врагом. В лицах воинов не было страха, читались в них только твёрдость и сосредоточенность.

За спинами пешцев расположилась конная полоцкая дружина. По замыслу князя Владимира, полочане должны были беспрестанно осыпать нападавших половцев стрелами, внося в их ряды сумятицу, неразбериху и ослабляя неистовый натиск.

Сам Владимир с переяславцами и Ярополк с суздальской и ростовской дружинами заняли места на правом крыле русской рати, а на левом встали комонные киевляне, туровцы и черниговцы, начало над которыми поручено было взять Святополку.

В самый канун битвы между князьями вдруг вспыхнула перебранка. Давид Святославич Черниговский, обычно такой спокойный и покорный чужой воле, будучи недоволен тем, что не его поставили старшим на левом крыле, принялся насмехаться над неловким долговязым Святополком.

– Хоть ты и великий князь, да к делу ратному непригоден вовсе. То все ведают. А ещё начало берёшь, – с презрением говорил он. – Небось, как и отец твой Изяслав, в сторонку встанешь, подале от поля брани упрячешься!

Святополк, вспылив, в ярости зашипел:

– Замолкни, молокосос! Сам-то без портов бегал, когда я уже бился. С десяти лет я в седле, ещё на хана Искала, на Осулука ходил! Ишь, речи крамольные завёл! Дело наше общее порешил сгубить, вражина! Все вы, Святославичи, прихвостни половецкие!

Давид обнажил меч. Владимир схватил его за локоть, в бешенстве вырвал из руки смертоносное оружие и швырнул оземь.

– Ты чего, Давид! Али снова которовать умыслил?! Не довольно ли страданий выпало на долю земли Русской! Вовсе сгубить её вознамерился! – выкрикнул он в гневе, жалея о том, что когда-то сам упрашивал Святополка дать Давиду черниговский стол.

– Да нет, брат, – с издёвкой заметил Святополк. – Попросту он половцев испужался.

Давид пытался броситься на Святополка, но дружинники Мономаха, оттеснив черниговских гридней, крепко ухватили его за руки и грубо стащили с седла.

Владимир с беспокойством глянул вдаль. Половецкие рати приближались с каждым мгновением. Совсем некстати затеяли князья неподобное! Теперь может случиться непоправимое: узнав о ссоре, черниговские дружинники не станут слушаться распоряжений Святополка, и тогда в одночасье рухнет весь его, Мономаха, многолетний труд по собиранию Руси в единый кулак, всех их порознь иссекут саблями дикие кочевники.

Раздумывать было некогда. Владимир порывисто обернулся и кликнул бывшего при отце сына Давида – Ростислава. Юному отроку едва стукнуло четырнадцать лет, и он впервые в жизни столкнулся с половцами.

Русоволосый темноглазый паробок торопливо подъехал к переяславскому князю.

– Знаешь черниговскую дружину? Возьмёшь над нею начало? – нахмурившись, строго спросил его Владимир.

Ростислав, зардевшись от смущения, тихо промолвил:

– Да, стрый.

– Тогда ступай с братом Святополком на левое крыло.

Лицо Ростислава неожиданно просияло. Не кто-нибудь, а сам Владимир Мономах, славный своими воинскими подвигами и победами над половцами, оказал ему столь высокое доверие – поставил во главе огромной дружины.

– Брат! – обратился Владимир к всё ещё дрожащему от злобы Святополку. – Ты возьми начало и над своей дружиной, и над черниговцами. Как узришь, что поганые али смешаются, али, чего не приведи Господь, прорвут ряды пешцев, так иди на них.

– Содею! – Святополк в ярости скрипнул зубами.

Ох, как не любил он, когда называл его Владимир просто «брат», а не именовал, как прочие, «великим князем»! Уже мелькнуло в голове: не убраться ли отсюда подобру-поздорову? Ну их ко всем чертям, этих половцев! Надо же, его всяко оскорбили да ещё и приставили, стойно дядьку какого, к этому безусому противному мальчишке Ростиславу!

Но поздно было отступать. Клял себя Святополк за нерешительность: надо было ночью потихоньку сняться и уйти вместе с киянами назад к порогам. Но как тогда быть с воинской добычей? Вдруг Бог повернётся лицом к Мономаху! Нет, своего Святополк упускать не собирался. В конце концов, убежать он всегда сможет, не раз доводилось удирать очертя голову с поля брани. Жадность двигала Святополком, а ещё желание расплатиться, наконец, с долгами хитрецу Коломану.

Скрепя сердце, киевский князь вместе с Ростиславом поехал на левое крыло и стал выстраивать дружины в две вытянутые линии…

– Брат Владимир! – вдруг с мольбой в голосе воскликнул Давид Святославич. – Отпусти меня, дай меч в руци! Ведаю, неправо содеял. Не утерпел я, на клятвопреступника сего глядеть тошно! После верши надо мною что угодно, токмо позволь, Христа ради, сразиться с ворогом! Средь пешцев встану! Христом Богом молю!

– Ладно, Давид! – Мономах пристально взглянул в тёмные бесхитростные глаза черниговского князя. – Ступай рубись, и да поможет тебе Господь!

Он принял из рук гридня и протянул Давиду тяжёлый булатный меч.

…Половцы, доселе двигавшиеся медленно, вдруг резко пустили коней в галоп. Возмущённые тем, что узрели русов в самой сердцевине степей, где им ни разу ещё не приходилось биться, они с дикими воплями обрушились на стоявших стеной пешцев. Неистовой, страшной была эта отчаянная атака. Закрываясь щитами, пешцы лишь слышали, как с силой стучат, врезаясь в крепкое дерево, вражеские калёные стрелы. Выставив вперёд длинные копья, они отталкивали бешеных всадников. Сзади полоцкие дружинники осыпали степняков градом стрел. Множество и русов, и половцев полегло в яростной безжалостной схватке. Кони и люди лежали грудами, вповалку, всё перемешалось на истоптанной чёрной, перепаханной копытами земле и превратилось в отвратительный кровавый клубок.

Атака захлебнулась. Степняки веером разлетелись, рассыпались по полю, готовя силы для повторного натиска.

Хан Бельдюз взирал за ходом битвы, стоя на вершине холма возле своего шатра. Плоское скуластое лицо его искажала ненависть. Бывший тут же Урусоба, напротив, выглядел спокойным и бесстрастным. Своим чуть насмешливым взглядом прищуренных узких глаз он словно бы упрекал горячившегося Бельдюза: «Говорил вам, надо было мириться».

«Алтунопа убит. Или попал в плен, – подумал со злостью Бельдюз о заносчивом молодом хане. – Не мог он уйти далеко и не встретить урусов на своём пути. Но теперь всё равно, где он».

Опытный полководец, хан Бельдюз лихорадочно размышлял, как ему победить врага, но мысли всякий раз возвращались к одному: во что бы то ни стало надо смять стену пешцев! Только тогда придёт к ним победа! Воинов призывать не нужно, все они горят желанием сокрушить рать этих вконец обнаглевших князей Святополка и Мономаха, которые осмелились дойти до их исконных вежей!

Бельдюз послал вперёд Арсланапу. По повелительному взмаху руки солтана половцы опять бросились на пешцев.

Ряд русов чуть дрогнул, попятился, но тут же выпрямился и дружно ответил ударами копий. Передние кочевники полетели с коней наземь. Их место тотчас занимали другие, в воздухе сверкали кривые сабли и раздавался нечеловеческий вой – сурен.

Арсланапа посылал в бой всё новые и новые отряды, но пешцы упрямо держались, не отступая ни на шаг. Приступ бешенства затмил разум солтана; оскалив изуродованный рот, он велел развернуться и ударить русам в правое крыло, где стояли смоляне и ростовцы. Снова закипела отчаянная безумная сеча.

На взмыленной лошади к стану Владимира подскакал разгорячённый, тяжело дышащий Ярополк.

– Отче! Передние ряды посечены! Сыроядцы давят! Дай ещё ратников! Еле держимся! – выпалил он в волнении.

Владимир, казалось, не слушал слов сына. Он холодно смотрел куда-то вдаль, словно пытаясь узреть, где же там, у окоёма, кончается эта неисчислимая половецкая рать.

Над высоким холмом реяли бунчуки, виден был ханский шатёр, около него сновали слуги в пёстрых халатах.

«Верно, свещаются тамо, супостаты!» – подумал князь и, обернувшись к Ярополку, гневно отрезал:

– Некого мне дать вам в подмогу! Пущай насмерть бьются! В нужный час скажу, как быти!

Ярополк покорно отъехал в сторону, а Владимир крикнул вестоноше:

– Скачи ко Святополку! Пущай выводит киевский полк и дружину Вячеслава!

Переданный приказ исполнили почти мгновенно. Видно, настолько горели кияне жаждой поскорее ринуться в бой, что, не дослушав даже тысяцкого Путяту Вышатича, они с дружным кликом стремглав помчались на врага.

Скрежетали ломающиеся копья, свистели стрелы, звенели мечи и шеломы. Отчаянно ржали и валились наземь раненые кони, а всадники, не успевая даже подняться, тут же падали, зарубленные саблями или затоптанные копытами. Обе стороны бились без страха, ибо каждый воин отстаивал здесь, на поле брани, честь своей земли, своё право на жизнь, право своих единоплеменников на господство в бескрайних просторах Причерноморья.

Издавая оглушительные вопли и визг, половцы пытались устрашить русов, но дружинники и пешцы, большинство из которых не раз уже встречалось со степняками на бранных полях, сохраняли спокойствие. Казалось, даже наоборот, неистовый шум этот придавал им больше сил.

На помощь полку Путяты Вышатича пошла дружина Вячеслава Ярополчича. Сам молодой князь, пылающий неистребимым желанием отличиться, первым врезался с обнажённым мечом в деснице во вражьи ряды. В тот же миг ударили враз копьями пешцы, и половецкий натиск вновь захлебнулся. Дико вопящие всадники откатились назад, разлетелись в разные стороны, переводя дыхание и собирая силы в кулак.

Арсланапа послал за подмогой к Бельдюзу, но хан, выслушав его окровавленного гонца, злобно выругался и процедил сквозь зубы:

– Погубил своих ратников, теперь моих погубит! Нет! Сам поведу лучших батыров степей в битву и разобью проклятых урусов!

…Князь Святополк был плохим полководцем, вечно бегал он от половцев – и на Стугне его били, и на Желани, и не раз самые окрестности Киева безнаказанно разоряли кочевники – весь этот позор вынужден был он терпеть. Терпел он и сейчас, лицо его казалось каменным, неживым, напрасно бросал на двоюродного дядю выразительные взгляды живчик Ростислав. Так, в бездействии, долго стояла вторая линия киевлян и черниговцев. Но в то мгновение, когда сорвалась атака Арсланапы на левое крыло, великий князь вдруг безотчётно почувствовал: пора!

«Доколе сожидать!» – пронеслось у него в голове. Потрясая длиннющей чёрной бородой, Святополк резким движением вырвал из обитых серебром ножен кривую саблю и рявкнул:

– Ступаем! Ростя, за мной держи!

Глаза паробка, чёрные и большие, зажглись радостным огнём.

В лазоревое небо взвились великокняжеский стяг с парящим соколом и знамя Киева – крылатый воин на небесно-голубом фоне.

Дружинники на полном скаку вознеслись на холм, оставив за собой на земле чёрные глубокие борозды, и с громовым кличем вклинились в половецкий строй. В дело снова пошли сабли, сулицы, мечи. Будучи слабы в пешем бою, с конными дружинами половцы сражались без всякого замешательства, теперь они очутились в своей излюбленной стихии. И невесть чем кончилась бы лихая сабельная рубка, но на подмогу дружинникам подоспел и внезапно ударил по половцам сбоку осмелевший киевский полк Путяты. Потеряв много людей в коротких стычках с пешцами, Арсланапа стал отходить влево, пятился, изворачивался, уклонялся от прямого боя. Неповоротливые худые половецкие кони топтались на месте, всадники тщетно пытались взнуздать их и не в силах были сдержать натиск русов. Арсланапа с досадой видел, как один за другим падают вокруг него лучшие воины. Вот бек Кчий, удалой батыр-рубака, получив стрелу в грудь, страшно вскрикнул, скорчился от боли и повалился под копыта коней, в кровавое месиво.

На выручку бегущим с поля боя остаткам орды Арсланапы двинули своих ратников Урусоба и Бельдюз. Голодные слабые кони лишали степняков быстроты, и любой внезапный удар русских дружин мог теперь окончательно определить исход сражения. Бельдюз, понимая это, шёл вперёд с оглядкой. По его знаку стрельцы залпами осыпали дружину Святополка тучей стрел. Хан старался выманить на себя хотя бы передние русские отряды, чтобы потом натиском с обоих крыльев внести сумятицу в ряды русов, разорвать строй пешцев и одержать блистательную победу, такую, какую одержал когда-то покойный Тогорта на Стугне. Иначе – хан знал – его ждёт гибель или, может статься, позор плена.

Половцы обрушили основной удар на выдвинувшуюся вперёд дружину Вячеслава Ярополчича. В суматошной схватке почти все его ратники были перебиты, а сам князь, дважды раненный в плечо и в грудь, чудом выбрался из окружения и, пустив коня в галоп, бросился просить вспоможения у Святополка.

Великий князь спокойно выслушал сетования разгневанного племянника.

– Поганые всю мою дружину иссекли, вы же с Ростиславом и черниговцами тако ко мне и не подошли! Дождёшься, стрый, всех нас в куски изрубят! – горячился Вячеслав Ярополчич.

– Ты старших не учи! – огрызнулся Святополк. – Ступай-ка лучше подлечись. Шуйца вон искровавлена вся. Из груди тож кровь сочится. Неча на рожон лезти было!

Вонзив бодни в запавшие бока своего коня, великий князь крикнул дружинникам:

– За мной! Добьём орду поганых!

Сеча закипела с новым ожесточением.

…Правое крыло русской рати, где стояли переяславцы, всё ещё не вступало в бой. Воевода Дмитр с трудом подавлял владевшее всем его существом отчаяние. С горечью думалось: неужели не суждено ему обагрить меч вражеской кровью?! Неужели так и не доберётся он до проклятого солтана?!

Но вот наконец князь Владимир подозвал его к себе и коротко приказал:

– Ставить стяг!

Знамя всколыхнулось высоко над головами воинов. Исполненный силы лик Спаса смотрел на них и словно призывал идти на врага. Звеня булатными мечами, переяславцы рысью понеслись навстречу свирепо свистевшим ордам. Удар Мономаховой дружины получился настолько неожиданным и мощным, что половцы сразу дрогнули и, почти не вступая в бой, бросились врассыпную.

Бельдюз понял, что потерял последнюю надежду, ибо его воины обратились в беспорядочное бегство, утратили веру в успех, и каждый из них лелеял теперь в душе одну-единственную трусливую мысль – уйти от погони. Но кони, усталые и голодные, скакали неохотно и медленно. Русы без труда нагоняли половцев и наотмашь рубили их саблями и мечами.

Степняки огрызались, многие из них, понимая, что уйти не удастся, принимали безнадёжный бой, рубились яро, жестоко. В отчаянной рубке многие дружинники сложили головы.

Рыжеволосая поленица в гуще сражения потеряла коня, убитого стрелой. Ушибив до крови колено, она всё же вскочила на ноги, подхватила обронённое кем-то из сражающихся копьё и пешей продолжила бой.

Сильным ударом копья ей удалось проколоть насквозь сразу двоих половцев, но в тот же миг страшный сабельный удар пронзил ей грудь. Всё же она достала врага; теряя силы, метнула в него короткую сулицу. Половец, видно, из знатных, в пластинчатом доспехе, дико взвизгнув, вылетел из седла и замертво повалился наземь. Этого удалая воительница уже не видела: вместе с обоими заколотыми врагами осталась она лежать на бранном поле.

После битвы тело её сыщут Мономаховы дружинники. Князь обронит скупую слезу и велит похоронить верную соратницу свою в Переяславле, в ограде собора Михаила Архангела.

…Ветер шумел в ушах. Воевода Дмитр пристально вглядывался вперёд, десница с мечом безотчётно привычно вздымалась и опускалась; звонко ударяла сталь по стали; рассыпались, рассеивались перед глазами нестройные вражьи толпы. В круглый деревянный щит одна за другой вонзились несколько оперённых стрел.

И вдруг… Воевода Дмитр признал в мятущемся по полю степняке в забрызганной кровью бадане, с обнажёнными по локоть руками злейшего своего врага.

Не мешкая, лёгким галопом вынес воеводу конь на вершину кургана. Холодное дыхание степи ударило ему в лицо. В этот миг не существовало воеводы Дмитра Иворовича – был простой воин-дружинник Талец, тот, которого много лет назад вязали на Оржице, вели пленённого по пыльному шляху, продавали в невольники в Каффе.

– Узнал ли ты меня, солтан Арсланапа?! – прогремел над курганом грозный, заставивший половца содрогнуться голос.

Арсланапа порывисто обернулся.

– Урус! Убыр! – прокричал он.

Конечно, он сразу узнал в этом богатыре с седеющей бородой того, давнего уруса. Жаль, не велел он тогда зарезать его, как барана! Или это судьба?! Или злой дух вселился в уруса?!

Арсланапа готов был пуститься наутёк как последний трус, но пересилил себя, верх взяли лютая злоба и отчаяние. Злой дух?! Что же, он изрубит этого духа в клочья! Нечего бояться! И стало казаться солтану: если убьёт он этого уруса, то всё остальное будет уже неважно – он стряхнёт с себя страх и проклятие и непременно спасётся, ускачет, ускользнёт, как ускользал уже не раз, запутывая вражеские дружины на бродах и степных шляхах. Он должен, должен победить злого духа!

С яростью сшиблись в схватке два смертельных врага. Закипел на вершине кургана, рядом с холодной каменной бабой, жаркий поединок. Искры высекли скрещённые клинки, враз заржали и повалились наземь подстреленные кем-то снизу кони, они выкарабкались из-под конских трупов, оба грязные, всклокоченные, без шеломов, с судорожно сжавшими оружие руками. И снова бросились они друг на друга, снова упали, покатились по скользкому крутому склону. Арсланапа цепкими пальцами ухватил Тальца за горло. Воевода, вырываясь, ударил половца коленом в грудь, солтан с воем отпрянул, длани его соскользнули вниз.

– Вот тебе! – С коротким росчерком меч Тальца вонзился Арсланапе в шею.

Солтан обмяк, беспомощно растянулся на земле, широко раскрыл глаза и устало прохрипел:

– Оставь меня, урус. Ты победил! Я умираю!

В последний раз смотрел он на родное степное небо, ярко-голубое, как в далёком незабываемом детстве, на воронов, которые с карканьем летали над полем брани и ждали кровавой добычи; ощутил запах полыни, услышал лёгкий шелест травы, которая зелёными стебельками тянулась к солнцу. К лету она вырастет, станет высокой, почти с рост человека, но он, Арсланапа, никогда уже не увидит этого торжества жизни. Эсрель, дух смерти, берёт его в свои объятия. Веки солтана сомкнулись, он испустил последний вздох, тело его судорожно дёрнулось и вытянулось, на изуродованных сухих устах застыла едва заметная призрачная улыбка.

Талец стоял над трупом поверженного врага, напряжённый, всё ещё не верящий в его смерть и в то, что удалось свершить, казалось, невозможное – найти ненавистника среди тысяч сражающихся и осилить его в отчаянном смертном поединке.

– Провиденье Божье! – Талец истово перекрестился и опустился на колени.

Битва для него в эти мгновения кончилась, словно всё замерло вокруг, бессмыслицей казались стихающие вдали крики и звон оружия. Он всё ещё не был воеводой, ещё не стряхнул с себя оковы прошлого, не осознал, что прошлое схлынуло, ушло, провалилось в небытие с ударом меча по солтанскому горлу.

А когда поднял Талец-Дмитр голову, уже возвращались и шли по полю, выискивая раненых и укладывая в возы убитых, усталые и исполненные одновременно скорби и радости победители.

После летописец напишет: «И Бог вселил ужас великий в поганых, и страх нашёл на них и трепет от лицезрения русских воинов, и сами они впали в оцепенение, и у коней точно сковало ноги».

Двадцать половецких ханов, солтанов, беков остались лежать убитыми на поле боя, и среди них были Урусоба, Куртох, Куман, Асуп, Арсланапа, Ченегрепа, Кчий, Китанопа, Суребарь, в прежние годы причинившие Русской земле невесть сколько зла.

Киевские дружинники взяли в плен израненного грязного Бельдюза. Хан, понурив голову, молчал, он был спокоен за свою судьбу: как раньше не раз откупали ханы жизнь, так случится и ныне. Жадный Святополк, конечно же, польстится на табуны коней и золото.

Бельдюза привели к раскинувшемуся на берегу Молочной шатру великого князя. Ветер трепал изорванный цветастый кафтан хана. Присев на ковёр, постеленный у входа, Бельдюз подозвал толмача и сумрачно промолвил:

– Скажи, каназ, сколько тебе надо от меня имения? Дам тебе всё, что хочешь.

Но Святополк в ответ покачал головой и приказал гридням:

– Отведите этого хана к брату Владимиру. Пусть он решит его участь.

Глаза Бельдюза сверкнули яростью.

– Жаль, тогда, на Стугне, не поймали тебя мои воины, не приказал я удавить тебя тетивой! Собака! – процедил он сквозь зубы.

Бельдюз знал, что пощады ему теперь ждать неоткуда. И всё же, увидев перед собой Мономаха, хан снова принялся упрашивать:

– Отпусти меня, каназ. Я дам тебе много золота, серебра, лучших коней. Щедр буду.

Владимир спокойно выслушал Бельдюза, и когда тот замолчал, презрительно сощурил глаза и спросил:

– Разве ты не знал, что присягнули вы позапрошлым летом в Сакове не разорять нашу землю? Как же смели вы нарушить данную роту?! Отчего ты не сказал своим сынам блюсти её и не проливать кровь христианскую? Да падёт пролитая кровь тебе на голову! Эй, дружинники! – окликнул он. – Возьмите его, убейте, а тело рассеките на части, на потеху степным волкам и воронам!

Мономах взглянул хану в лицо. Бельдюз с виду равнодушно, без страха и отчаяния смотрел на готовые опуститься на его голову сабли, на смуглом плоском лице его не дрогнул ни один мускул.

Князь Владимир умел уважать врага, и сейчас он уважал Бельдюза, который не умолял о пощаде, не валялся, как многие другие, в ногах, а до конца хранил достоинство властелина.

Воины с обнажёнными саблями набросились на хана и изрубили его тело в куски. При этом ни стона, ни крика не сорвалось с уст Бельдюза.

«Воистину, Бельдюз сей – ярый ворог Руси, – подумал Владимир. – Что ж, тем паче велика победа наша».

Вокруг кургана, на котором свершилась казнь, стояли многие русские ополченцы-пешцы, и каждый из них, наверное, думал о сотнях людей, в чьей смерти был повинен жестокий и алчный хан.

Опустив голову, стоял посреди простых воев и Давид Святославич Черниговский.

С юных лет отличался этот князь набожностью, миролюбием, сидел тише воды в городах, куда сажали его дядья и братья, всегда и во всём подчинялся чужой воле. А сегодня – надо же было такому случиться – сперва вспылил внезапно, ощутил в душе неведомый доселе прилив родовой княжеской гордости; затем же, видя, что содеял глупость, встал с мечом в деснице в передний ряд пешцев и яростно рубился со степняками без всякого страха. Битва пролетела для него как одно мгновение, и теперь, чувствуя свою вину, Давид вместе с тем удивлялся сам себе: ранее никогда даже и не подумал бы, что способен на такое. И что вдруг нахлынуло на него?

Владимир, отыскав Давида в толпе воинов, отвёл его в сторону от курганов, к оврагу возле самого берега реки, и стал упрекать:

– Ты, князь, едва не погубил нас. Нешто не уразумел ты до сей поры, сколь гибельны для земли нашей брата твоего Ольга прежние деянья? Мыслил, забыл я, как вы с ним поганых на Русь наводили? Забыл, как убили под Муромом сына моего Изяслава? Не стал я вам ни ворогом, ни мстителем, не стану и ныне ворошить былое, но ступай к себе в Чернигов, князь Давид, и скажи братьям своим: кончилось время крамол. Посмотри окрест. Глянь на воев русских. Увидишь и радость, и скорбь на лицах их. Ради чего клали они головы буйные на поле бранном? Не токмо половцев поганых побили мы – крамолы княжьи сей победой сничтожили! Ибо вся Русь поднялась в степь, и забыли князья и бояре про вражду, про обиды свои. Скажи Ольгу: еже пойдёт он супротив Русской земли, пущай ведает: погибнет, отринутый людьми, своими же. И потомки проклянут его, как Окаянного Святополка[295] прокляли!

Черниговский князь молчал, нечего было ему ответить на мудрые Мономаховы слова.

– Враждовать с тобой не хочу, Давид, – продолжал тем временем князь переяславский. – Вот тебе длань моя. И помни, что сказал я. Крепко помни.

Владимир подал Давиду десницу, и двоюродные братья обменялись коротким рукопожатием.

Позже Владимир собрал у себя в шатре Святополка, Ростислава Давидовича, Давида Полоцкого и других князей.

– Возрадуемся и возвеселимся, что Господь избавил нас от поганых, покорил их нам под ноги, сокрушил главу змия и дал русским людям все их достатки! – торжественно возгласил он…

Воевода Дмитр устало брёл по полю. Тягостно было ему смотреть на сотни трупов, на кроваво-грязную мешанину, вокруг которой кружили хищные птицы. На пути к стану попался ему молодой новгородец Велемир из переяславской дружины Мономаха. За ним следом хмуро плёлся рослый пленный степняк.

– Поспешай, падаль поганая! Отныне в холопы тя возьму! – оборачиваясь, покрикивал дружинник.

Степняк вдруг наклонился, быстрым кошачьим движением выхватил из голенища сафьянового сапога нож и набросился на удальца сзади.

Воевода в мгновение ока подхватил обронённую кем-то палицу и треснул половца по голове. Степняк, глухо застонав, рухнул наземь.

– Впредь сторожко с ими будь! – строго наказал Дмитр Велемиру. – Жив, сволочь! – нагнулся он над пленником. – Брось-ка его в воз, Велемир, да приведи после ко мне. Посажу его на цепь, в поруб. А тамо и порешим, как с сим волком бысть.

Взирая на растерянное, немного смущённое лицо Велемира, Дмитр рассмеялся и ободряюще хлопнул его по плечу:

– Не кручинься, друже. Радуйся. Перемогли силу окаянных!

Посреди огромного княжеского шатра горел очаг. Челядин из пешцев подбрасывал в него плитки кизяка. Становилось дымно, медленно разгорались синеватые языки пламени.

Князья сидели вокруг огня, кто в украшенном узорочьем кафтане, а кто и в простой суконной сряде. Святополк и Владимир Мономах, оба в войлочных шапках с меховой опушкой, держались рядом и немного в стороне от остальных.

Хлебали по-походному из деревянных мис деревянными же ложками ароматное варево из конины, все были оживлены, радостны от одержанной победы. Один раненый Вячеслав Ярополчич, весь перевязанный, тихо стонал, полулёжа на кошмах в отдалении.

– Ничего, даст Бог, выживешь. Ещё походишь на рати, – старался ободрить его Святополк.

– Да я, стрый, похоже, отвоевался, – глухо промолвил Вячеслав, морщась от боли.

– А здорово мы им врезали! Токмо и бежали от нас, яко зайцы! – с усмешкой стал рассказывать Мстислав, внук Игоря Ярославича. – Мои ратники, как в бой вступили, так и погнали их. Я сам, своею дланью, солтана Ченегрепу срубил.

– Нашёл чем хвастать! – отозвался со вздохом Вячеслав Ярополчич. – Я троим таким солтанам башку отсёк!

– Дак и я вроде тож князька какого-то ихнего одолел. На саблях схватились с им. Силён оказался, ворог! – стал рассказывать сын Мономаха Ярополк. – Всё сабелькой своей предо мною вертел! Ну, думаю, гад, ещё и издеваешься надо мною! Увернулся, чуть вбок отъехал, да и рубанул его со всей злостью по шее, с отвалом![296]

– То Суребарь, верно, был, – предположил Святополк. – Он у них, яко и Алтунопа, силою славился. Молодцом, сыновец! Не зря, верно, брат мой покойный Пётр в купель тебя окунал! Крёстный твой силу тебе передал и ловкость, заступником твоим был на небесах в час лихой! Помог ворога одолеть! Будешь в Киеве, свечку у гроба его поставь. И матери моей, княгине Гертруде, поклонись. Вельми довольна она будет.

– Оно тако, стрый! Содею, как велишь. Но всё же ведай: сын я князя Владимира Мономаха! Отец мой меня многим приёмам, и сему в том числе, обучил!

Святополк ничего не ответил, лишь зло скрипнул зубами.

Князья примолкли. Затем, оборвав воцарившуюся напряжённую тишину, слово взял Владимир:

– Спору нет, все вы добре сражались, братья и сыновцы! Но помните: победу добыли нам нынче пешцы! Стояли насмерть простые воины из Киева, Чернигова, Переяславля, Полотеска[297], Смоленска. Купцы, ремественники, смерды! Приняли они на рамена свои первый удар, остановили лютый натиск поганых. А уж после мы с дружинами своими дело довершили. Потому, коли будете где о сече сей сказывать, о пешцах русских николи упомянуть не забывайте.

– Да, пешцы сильно нам помогли. Насмерть стояли в челе. Они, почитай, всё и порешили, – согласился с Мономахом долгобородый Давид Всеславич Полоцкий.

Закончив трапезу, князь Владимир вышел из шатра. Святополк потянулся следом за двухродным братом.

Над степными холмами и курганами растростёрла объятия чёрная вешняя ночь. Было тепло, но ветрено. Тускло светил нарождающийся месяц, проторив между сакмами серебристую дорожку. В лагере русского воинства горели костры, слышался весёлый шум.

Мономах, стоя на вершине холма, смотрел вдаль. Будут ещё сражения, будут сожаления о павших, много чего будет. Но сегодня была победа, и уже скакали в Переяславль, в Киев скорые гонцы с радостной вестью. Сбылась, наконец, мечта пятидесятилетнего князя об успешном походе в половецкие кочевья.

Внезапный сильный порыв ветра ударил ему в лицо. Ветер был злой, яростно свистел в ушах, но он, Владимир Мономах, не боялся этого ветра, ибо знал: жизнь не повернуть вспять. Кончалась эпоха лихих набегов половецкой конницы на русское пограничье. Наступало время миров и союзов.

Возле Переяславля Владимир и Ярополк расставались с остальными князьями.

– Ведай, брат, сей поход в степь – не последний, – говорил Владимир на прощанье Святополку. – Не один, не два, но множество раз придётся нам ходить на поганых, ибо силы свои уберегли от нас и Шелудивый Боняк, и старая лиса Шарукан. Где они отираются ныне – Бог весть, но ещё объявятся у сёл и городов русских, не одну хату спалят, не одного людина в полон уведут, не одного купца ограбят. Ибо одну лишь главу гидры, огнём дышащей, сокрушили мы.

Святополк слушал молча и не отказывался. С некоторой горечью он сознавал, что вынужден подчиниться воле переяславского князя и вместе с другими включиться в долголетнюю борьбу с половцами, ибо разве хотелось ему, как ныне Олегу, сидеть затворником в своём тереме и быть отринутым даже родными братьями.

Впереди войска скакали на взмыленных конях радостные гонцы с вестью о великой победе. В городках и сёлах, мимо которых проходила рать, навстречу победителям выбегали довольные людины, ремественники, купцы, их жёны и дети. Гусляры ударяли по струнам, и лились по округе прекрасные чарующие звуки чудных песен. Всеобщий праздник гремел в те дни на Руси. Только взятые в полон половцы, поникнув головами, угрюмо брели под стражей – кто в поруб, кто в боярские или княжеские дома, где суждено им будет стать рабами. Отныне не мчаться лихим всадникам по степным просторам, не арканить врагов, не махать острыми кривыми саблями, не издавать воинственный клич – сурен. Есть ли что в мире горше унизительного полона?! Но никто не жалел половцев – не заслуживали они жалости, ибо годами, десятилетиями творили на Руси зверства, от которых в жилах любого человека стыла кровь, – просто не вспоминали о них, взятых в полон убийцах и грабителях…

В Переяславле по случаю победы русского воинства князь Владимир повелел учинить пир. Целый день готовились княжьи слуги к пиршеству, какого никогда ещё – ни в дни свадеб, ни в дни церковных праздников – не видели жители пограничного города – суровая жизнь кипела здесь, за высокими земляными валами и каменными стенами детинца, и чаще плач, нежели смех, можно было услышать на узеньких городских улицах.

Но теперь всё здесь будто перевернулось. Весельем и шутками наполнилось княжеское подворье. Прямо на улице стояли столы с великим множеством овощей, рыбы, птицы, мяса, с заморскими винами, пивом, медами. Не скупился князь Владимир на угощения. Пестрели вокруг него холщовые рубахи бедноты, богатые одеяния бояр, купеческие кафтаны.

…Подняв серебряную чашу, князь долго говорил о победе, о том, что и смерды, и ремественный люд, и бояре встречали врага на Сутени, стоя плечом к плечу, и потому к победе причастны и те, и другие, и третьи, и праздник сегодняшний – общий для всех, для всей Руси.

Неподалёку от князя устроился на скамье молодой гусляр с длинными русыми волосами, перехваченными обручем.

– Спой нам, друже, – велел Владимир.

Тонкие персты гусляра послушно ударили по струнам.

звучала на подворье звонкая чудная песнь.

И замолкали за столами люди, вслушивались, с восхищением внимали песнетворцу и старые, и молодые. Слезились глаза у суровых градских старцев, с пылкостью влюблённых взирали на гусляра юные боярыни, широкими улыбками озарялись лица простолюдинов.

А гусляр пел, казалось, не видя никого вокруг себя – ни князя, ни бояр, пел, смотря вверх, словно проникая лучистыми своими очами в безмерную заоблачную высь.

…Замолк гусляр, окончив песнь, и воцарилось на мгновение за столами молчание. Не выдержал певец, обронил слезу, ибо знал: молчание это – высшая для него похвала.

А потом снова шум стоял на княжеском подворье, снова славили люди князя, славили ратников русских, никого не забыли в тот день, никто из героев не был обделён вниманием.

Только про молодого гусляра, кажется, давно все забыли.

Уже поздним вечером, когда окончился первый день пира, вызвал его к себе в покои князь Владимир, горячо расцеловал в обе щеки и спросил:

– Как кличут тебя, певец славный?

Гусляр зарделся – никогда и в мыслях представить себе не мог он такой чести – и тихо промолвил:

– Ходына аз, княже, из земель Ростовских я, с Клещина озера[298].

– Славно поёшь ты, Ходына. Дарую тебе две гривны серебряные.

Ходына низко поклонился князю и, выпрямившись в полный рост, твёрдо качнул головой.

– Извини, княже, но не надобно мне гривен твоих. Не за гривны пою.

Владимир было нахмурил брови, но тотчас же улыбнулся, понимающе кивнул гусляру и сказал так:

– Что ж, может, прав ты, Ходына. Иди же по земле Русской да услаждай слух людской пеньем своим. Об одном прошу: обереги себя от стрелы половецкой, от хомута боярского. Вольный ты – вольным и будь.

– Да я что, княже, – усмехнулся Ходына. – Сгину, так иные певцы за меня допоют. Ведь не я же – народ русский, в поле диком лютую орду пересиливший, пел сегодня на пиру. Он, мудрый, слова и звуки сии сочинил. А я что? Песчинка.

Князь задумался и ничего не ответил.

Да и о чём было говорить ему с этим человеком? Князю казались наивными и даже немного смешными слова Ходыны о народе. Что следует понимать под народом? Или народ – это та толпа жалких безумцев, некогда осаждавшая его черниговский терем? Есть людины[299], бояре, князья, иереи, купцы, ремественники, закупы[300], холопы – у каждого из них своя жизнь, свой путь, свои заботы, своё место. А народ – это одни общие слова, это нечто расплывчатое, о народе говорят лихоимцы и разбойники, подобные Милонегу, прикрывая им как щитом свою подлость и корыстолюбие.

Выходит, народ – толпа, низменная, алчущая крови, способная лишь к разрушению, влекомая животной тупой страстью?! Или… Может, он, Владимир, заблуждается, а прав песнетворец, которому книжную премудрость заменяют разговоры, встречи, сама жизнь, преломлённая в чудных напевах?!

Или Ходына разумеет под народом всю эту огромную массу людей, таких разных и в то же время объединённых одной молвью и связанных некоей незримой нитью – судьбой; иначе говоря, то, что называют летописцы Русской землёй?

Если так, то зачем тогда ему, Мономаху, всерьёз рассуждать над словами певца? Нечего хмурить чело, опутываясь, как липкой паучьей сетью, высокоумными мыслями!

Владимир распрощался с Ходыной и, качая головой и сомневаясь, долго смотрел в узкое стрельчатое окно.

На плечи воеводы Дмитра наваливалась усталость. Он давно снял с себя опостылевшую бронь с вмятинами и зазубринами от сабельных ударов, бросил в обоз покорёженный шелом и бутурлыки. Годы давали о себе знать – ломило в спине, в голове стоял тяжёлый как похмелье туман, ныли старые раны. В конце концов Дмитр сошёл с коня и, повалившись в возок на колючую солому, погрузился в глубокий сон.

Разбудили его громкие голоса челядинцев.

– Двор твой, боярин, – бросил на ходу рослый холоп с багровым рубцом через чело.

Протирая глаза, Дмитр соскочил наземь.

Навстречу ему бежал, размахивая игрушечным деревянным мечом, маленький Ивор. Посконная белая рубашонка ребёнка развевалась на ветру, длинные взъерошенные кудри спутались в космы и торчали в стороны, как воронье гнездо.

Воевода подхватил сына на руки, обнял его и расцеловал. Ивор зашёлся от смеха, болтая в воздухе ногами.

На крутое крыльцо вышла нарумяненная принаряженная Ольга. Высокая кика с жемчугами покрывала её голову, голубой саян украшали золотистые пуговицы, на шее поблескивали ожерелья, в ушах переливались серьги со смарагдами. Молодостью и свежестью дышало её красивое лицо.

– Господи! Живой, Талец! Кажен день молила о перемоге нашей! – восклицала Ольга.

Голова её склонилась к плечу воеводы.

После, помывшись в бане, откушав и устало расположившись на мягкой лавке, Дмитр коротко поведал о битве.

– Перемогли, одолели мы силу поганых, Ольгушка, сломали им хребет. Зла и люта была сеча. Двадцать ханов полегло под мечами. Бельдюза в плен притащили. Убить его повелел князь Владимир.

– И праведно повелел! Чего на его любоваться! – поморщившись, отозвалась Ольга.

Вспомнилось ей тяжкое время полона, кровь, плети, насилие, грязные грубые лица и подумалось с некоей мстительной радостью: так вам, поганые, есть Бог на свете, получили вы за наши слёзы!

– Арсланапа мне попался. Убил я, Ольгушка, лютого сего зверя, – глухо промолвил воевода.

– Вправду?! – Брови Ольги изумлённо изогнулись.

– Да, милая. Вот покончил с им, а радости никоей нету. Стоял над телом, глядел – будто вся жизнь пред очами мигом промчала. И уразумел тогда: прошлого-то не воротишь. Стар стал я, стар, лада. В един час словно состарился тамо. И всё едино было: жив ли Арсланапа аль корчится с горлом искровавленным. Суетен мир наш, Ольгушка.

– Яко монах заговорил, – с насмешкой заметила жена.

– Монах – не монах, но стихли, угасли страсти былые. Тако вот и бывает: пережил тяжкое, пришло облегченье, а будто чего-то лишился ты в жизни.

– Верно, тако и есь. – Ольга вздохнула. – А я вот сожидала тя, смертным воем исходила, наволока на подушке солёная от слёз стала. Одного желала: живу б ты воротился. О поганых же и не мыслила вовсе, на что они мне?! Ну, убил Арсланапу – лепо, а не убил бы – так и не нать. Всё едино.

Они сидели обнявшись, с нежностью смотря друг на друга. Только сейчас Дмитр заметил тёмные круги под Ольгиными глазами и седые волосинки в её переброшенных через плечи тонких косичках.

– Отче, а скоко ты поганых засёк? – В дверь юркнул радостный Ивор. – Я тож сечь их стану!

Ольга и Дмитр, переглянувшись, дружно рассмеялись.

Давно не бывал гречин Авраамка на Руси, но вот снова гонит его неодолимый попутный ветер с берегов Дуная на днепровские крутояры, в стольный град Киев. Проплывают мимо изумрудные холмы, леса, одетые в праздничный летний наряд, чистый воздух кружит и дурманит голову. Важно держится гречин в седле, розовый кафтан его богато украшен самоцветами, широкий бархатный плащ оторочен мехом и сверкает серебряной нитью, бобровую шапку венчает пышный султан из перьев, жемчужная жуковина[301] горит на пальце.

Авраамка возглавляет посольство угорского короля к великому князю Святополку. В окованных медью ларях покоятся грамоты с золотыми печатями; в возах, долгой вереницей растянувшихся по дороге, хранятся богатые дары; соловые[302] фари-иноходцы, тоже посланные в дар русскому князю, выхоленные и статные, прядут ушами и резво скачут под зелёными чепраками[303] и позолоченными сёдлами. Дорогая обрудь посверкивает на конях, на ветру развеваются их густые гривы.

Вот впереди показались хорошо знакомые Авраамке киевские горы, вот Щековица, Хоревица, Замковая гора. Вот затемнел земляной вал, вот распахнулись Лядские ворота, а вдали под кучевыми облаками рвутся в небо свинцовые маковки церквей Выдубичского и Печерского монастырей, а также глава церкви Спаса на Берестове. Мелькают рассыпанные по оврагам и вдоль широкого шляха ремественные слободы, толпы любопытных высыпают к воротам, люд шумит, гудит, изумлённо рассматривая яркие одеяния посольских всадников.

Авраамка хмурит высокое чело, изредка, через силу, улыбается, сквозь маску надменности и невозмутимости прорываются порой озабоченность и сомнения. Щекотливое и трудное дело поручено ему, и неустанно думает гречин, как бы получше подступиться к скользкому хитрому князю, что сказать ему, в каком виде изложить мысли и намерения Коломана.

Просторны посольские хоромы, гулко отдаются в огромной пустой горнице шаги, горят свечи и хоросы, чёрные тени скользят по стенам.

Беспокойство царит в душе гречина, он раскрывает любимую книгу, ставит на стол свечу и, стараясь отвлечься, чуть шевеля беззвучно устами, погружается в чтение. Но бегут мысли от книжной премудрости, захватывает Авраамку мирская суета, он откладывает книгу в сторону и задумчиво сдвигает подёрнутые сединой тонкие брови. С добром или лихом он здесь, в Киеве? Он и сам покуда не знает, обрадует ли, растревожит или разгневает великого князя.

… Утром Авраамка стоял перед Святополком и его боярами – высокий, тонкостанный, как во времена юности, с седеющей узкой бородой. Держался он холодно, старался казаться спокойным, но дрожали руки и предательски срывался порой голос.

– Король наслышан о твоих ратных успехах, князь, о великой твоей победе над половцами, ведает, что ты справедливый и мудрый государь, рачительный хозяин. Он хочет жить с тобой в мире и дружбе и шлёт многие дары – Евангелие в дорогом окладе, иные книги, сребро, ткани, паволоки. И грамоты велено тебе дать.

Авраамка шагнул вперёд и с поклоном передал в руки сидящего на стольце долговязого Святополка грамоты с золотыми вислыми печатями.

Князь милостиво принял грамоты и после долго расспрашивал его об уграх, о делах римской церкви, о Хорватии и Венеции. До Киева докатились слухи о Крестовом походе европейского воинства на Восток, об освобождении от иноверцев-мусульман Иерусалима, Эдессы, Антиохии, и Святополк счёл нужным поделиться с посланцем Коломана некоторыми новостями. Умалчивали об одном, о главном – об истинной цели посольства.

И только когда они остались наедине, князь и посол, оба умудрённые жизненным опытом, проницательные, сдержанные в речах и суждениях, Авраамка вдруг понял, что нечего хитрить, и без обиняков твёрдо и прямо сказал:

– Нынешним летом померла королева, жена Коломана, дочь Рожера Сицилийского. Отчего, никто не ведает. В один день угасла. От неё у короля остался сын, Ладислав.

– Король подыскивает невесту? – Святополк резко повернул голову и ожёг Авраамку неожиданно недобрым взглядом. – Для кого? Для себя или для сына?

Не выдержав, гречин отвёл взор.

– Он сватает за королевича Ладислава твою вторую дочь, княже. Предславу. Такой ведь был между вами уговор.

– Был уговор, это верно. – Святополк зло скрипнул зубами. – Но твой король трусливо сбежал из-под Перемышля и поспешил замириться с моими врагами на Волыни! С Володарем и Игоревичем!

Авраамка сделал вид, что не обратил на слова властителя Киева внимания и продолжил гнуть своё:

– Этот брак укрепит нашу с тобой дружбу, княже. Ты могуч, силён, мой король тоже владетель не из последних.

– Подумаю над твоими словами! Заутре дам ответ! – довольно резко бросил ему в ответ князь.

Рука его нервно заскользила по голубому шёлку рубахи с вышитым огненными узорами воротом.

Авраамка поспешил раскланяться и вышел. По-прежнему на душе у него было неспокойно, он задавал сам себе мучительные вопросы: «Так ли всё сделал? Может, надо было исподволь, потихоньку, не рубить сплеча?» – и не находил ответов.

Целую ночь до утра он ворочался и не мог уснуть.

На следующий день, возбуждённый, с красными от бессонницы веками, он выслушал в огромной горнице княжеского терема короткий приговор.

– Дочь наша Предслава дала согласие на брак с сыном короля угров. Да пребудут мир и дружба меж нами до скончания века.

Словно гора свалилась с плеч гречина, он не выдержал и лукаво улыбнулся, взирая на сосредоточенные бородатые лица киевских бояр.

Не один Авраамка не спал в ту ночь. Не спалось и Святополку. Долго сидел князь в палате за дубовым столом, погружённый в тяжкую думу, но мысли в его воспалённом мозгу путались, никак не мог он сосредоточиться и окончательно всё решить.

«Звать бояр? В конце концов, уговаривались же с Коломаном. Что с того, что унёс он тогда ноги с Вагры? С угром мне нужен союз. Чтобы прижать Ростиславичей, чтобы отобрать, наконец-то, вырвать у них из рук галицкую соль! Но Коломан, я слышал, недолюбливает Ладислава. Возьмёт, женится вдругорядь, родит ещё сына и отодвинет от угорского престола моего зятя с дочерью. Может, уклончиво ответить сему Авраамке, мол, млада дочь моя, обождём. Ну да ведь Коломан-то не дурак, поймёт всё. И так вон резоимцы намекают: плати, князь. Не наше то сребро, кое ты в долг взял для своей наложницы, – Коломаново!»

Ничего не решив, на рассвете послал Святополк за матерью.

…Старая Гертруда передвигалась тяжело, опиралась при ходьбе на толстую сучковатую палку. За восемьдесят перевалило вдове Изяслава, но, как в молодости, гордо вздёргивала она вверх голову. Трудно было старухе подниматься по крутой винтовой лестнице, однако решительным жестом отодвинула она от себя Святополковых слуг и сама, без посторонней помощи, взошла по мраморным ступеням. Хрипло, с присвистом, дыша, ввалилась Гертруда в сыновние палаты.

Святополк усадил мать в мягкое, обитое бархатом кресло и суетливо, потирая в волнении ладони, заходил вокруг неё. В глубине покоя, возле окна восседала молодая Святополкова жена, Варвара Комнина. Мощи святой великомученицы Варвары, которые императорская дочь привезла с собой из Царьграда, были накануне с торжественностью помещены в ларце в новой выстроенной надвратной церкви Печерского монастыря. Гертруда весьма гордилась своей новой порфирородной невесткой и, заметив её, облачённую в долгое платье из синего аксамита, приветливо заулыбалась, уродливо кривя беззубый рот.

Но Варваре, по всему видно, свекровь была неприятна. К тому же от Гертруды исходил запах мочи – страдала мать Святополка старческой болезнью. Ромейка пренебрежительно скривила миниатюрное смуглое личико, надула пунцовые губки и обтянутой голубой перчаткой рукой зажала свой несколько длинноватый тонкий носик с горбинкой.

Следуя константинопольской моде, перчатки с рук Варвара никогда не снимала, только меняла их непрестанно – алые на чёрные, чёрные на белые. Одни надевала на торжественные приёмы, в других принимала пищу, в третьих ложилась спать. Для омовения её слуги сбивались с ног, собирая каждое утро в княжеском саду росу. Избалована была восемнадцатилетняя девица, и Святополку, которому прошлой осенью стукнуло уже пятьдесят три года, приходилось с нею весьма непросто. Одно радовало Гертруду – недавно Варвара разрешилась от бремени сыном. Наконец-то законный отпрыск родился у её Святополка. Назвали его Брячиславом, в честь полоцкого князя, отца умершего в прошлое лето Всеслава и деда минского князя Глеба, мужа старшей Гертрудиной внучки, Анастасии Ярополковны.

Положила Гертруда свои изборождённые прожилками вен старческие руки на палку, опёрлась на них подбородком, согнулась, сгорбилась ещё сильней. Исподлобья следила умными серыми глазами за перемещениями сына, наконец нарушила молчание, властным хриплым голосом потребовав:

– Сядь, не мельтеши у матери перед очами! Сказывай, почто звал!

Святополк нехотя опустился на лавку рядом с молодой супругой.

– Угорский посол был у меня намедни, – сухо промолвил Святополк.

– Вот как? И что же он говорил? – нетерпеливо спросила Гертруда. – Непокой отчего-то на душе.

В последние годы княгиня-мать редко вмешивалась в княжеские дела и почти не следила за тем, что творит её сын. Только когда без малого два года назад сгноил он в порубе своего родного племянника Ярослава Ярополчича, её, Гертруды, старшего внука, не выдержала вдова, явилась во дворец и разругалась со Святополком, костерила его на чём свет стоит и проклинала. Тот крик матери до сих пор стоял у Святополка в ушах. Впрочем, после победы над половцами на Сутени отношения между Гертрудой и сыном заметно улучшились. Чаще стала старая княгиня бывать у Святополка в покоях, во внуке же крохотном, равно как и во внучках, Сбыславе, Предславе и трехлетней Марии, она души не чаяла.

Когда Сбыславу отдавали за польского князя Болеслава Кривоустого, Гертруда подарила ей свою знаменитую Псалтирь с молитвами – едва ли не самую дорогую для себя вещицу. При расставании плакали обе навзрыд, но за слезами стояла радость – княгиней готовилась воссесть Сбыслава Святополковна в Вавельском замке.

– Трудное время ныне, матушка, – издалека неторопливо начал Святополк. – Сама ведаешь, крамола идёт по Руси, и нет ей конца и края. А внучки твои расцвели, яко розы посреди пустыни бесплодной…

– Не тяни, говори прямо! – гневно перебила его Гертруда, стукнув палкой о пол.

– Коломанов посол, Авраамка, новогородец, грамоты королевские давеча передал. Сватают Предславу за Ладислава, сына Коломанова.

– Вот как. – Гертруда задумчиво огладила подбородок. – И ты боишься отказать. Вижу по очам, не хочешь отдавать дочь. Вот если б… если б сам Коломан…

Она не договорила.

В разговор поспешила вмешаться юная Варвара. С сильным греческим акцентом, мешая слова, она промолвила:

– Говорят, этот Коломан ужасен… У него горб на спине… И ещё он хромой… И имеет всего один глаз… Как циклоп… Как же можно отдавать в руки такому уроду нашу красавицу!

«Дружат они, Варвара со Предславою. Судачили о том боярыни», – вспомнила тотчас Гертруда.

Святополк зло скривился, как будто угостили его чем-то кислым. Впрочем, он сдержался и ответил жене спокойно:

– Милая царевна, союзы властителей, королей и князей, не из-за прикрас женихов и невест вершатся. Моя дочь поможет нам обрести в Коломане верного друга. И тогда не на Ростиславичей, но на меня, свата своего, станет глядеть Коломан. И соль галицкую, глядишь, прибрать бы мне к рукам тогда удалось, и торговые пути к немцам и фрязинам наладить. Сребро бы в скотницу потекло немалое.

– Довольно! – снова перебила его внезапно вскипевшая Гертруда. – Всегда говорила и ныне скажу: торгаш ты, Святополк! В жертву ты своё чадо принести готов! За чёрта б отдал её, токмо б выгоду иметь!

– Ещё я слышала, что Коломан ослепил своего родного брата. Как это мерзко! – воскликнула пылкая дочь Комнина. – Наверное, его сын не лучше отца. Как это говорят у вас на Руси… Яблоко от яблони недалеко падает.

Лучше бы юная гречанка не напоминала Святополку об ослеплении. Киевский князь сразу вспылил, резко вскочил со скамьи, снова заходил, забегал по палате, зашумел, размахивая руками:

– Зря я вас здесь собрал! Не о том совсем говорите! Мне ли не ведать, каков Коломан! И потом, не за него ж Предславу отдаём! Иного здесь боюсь. Не любит он Ладислава! Полагает, что его покойная жена, королева Фелиция, зачала сына во грехе! Вот из-за чего я мучаюсь и ночь не сплю! Что сему Коломану! Женится вдругорядь, сына родит, и его же наследником и объявит! А дочь мою и зятя тогда хорошо, если вовсе наследства не лишит!

– Почто тогда сватает Предславу? – пожала плечами Гертруда.

– Думаю, ближние бароны, советники его убедили.

– И что же ты решаешь? Как нам быть?

– Да как! Сердце разрывается, но иного не вижу. Отдавать придётся Предславу за крулевича, – опустив голову и тяжело вздохнув, вымолвил Святополк.

– Не нравится мне эта угорская семейка, – поглаживая нос, тихо пробормотала Варвара.

– Вспомни судьбу своей двухродной сестры Евпраксии! – неожиданно вставила Гертруда. – Не спешил бы, Святополче!

– А что мне Евпраксия! Сама знаешь, как у неё и что было. В душу мужа сестрицы Евпраксии вселился дьявол, Коломан же с радостью принял её тогда у себя, оказал почёт, уваженье и не выдал её Генриху. Хотя тот, сказывают, войною грозился. Моя дочь не разделит горестную участь Евпраксии.

Гертруда с сомнением качала головой.

Вторила ей Варвара.

– Не следует торопиться, князь. Наша Предслава так молода и так хороша собой! Может быть, мы найдём для неё более достойного жениха, чем сын Коломана.

«Сговорились они обе, что ли?! – со злостью думал Святополк. – Вот стервы! А я поддержки, помощи, совета у них искал!»

И опять он сдержался, не выплеснул гнев свой на жену и мать, отмолвил строго и холодно:

– Моя дочь – не простолюдинка. И брак её – не частное дело.

Варвара промолчала, Гертруда же попыталась что-то возразить, шевельнулась в мягком обитом бархатом кресле. Но слаба и стара стала некогда властная дочь Мешко и Риксы. Лишь стон жалкий вырвался у неё из груди. Святополк же, не обретя понимания в семье, стремглав выскочил из палаты. Он поспешил позвать на совет тысяцкого Путяту Вышатича. Этот, как всегда, успокоит и утешит. Умеет Путята вовремя сказать нужное слово и угадать княжеское желание.

После недолгой толковни с ним и ещё несколькими боярами Святополк и вызвал к себе наконец Авраамку, объявив ему своё решение.

За всё время своих мучительных сомнений меньше всего думал Святополк о том, чтобы спросить свою дочь, желает ли она идти замуж за угорского королевича.

Воевода Дмитр примчался на посольский двор около полудня. Круто остановив взмыленного скакуна, он спрыгнул наземь и бегом ворвался в возвышенные сени. Авраамка, улыбающийся, счастливый, исполненный радости, летел ему навстречу.

– Полихронион, Талец! – восторженно воскликнул он. – Говорил ведь: сердце чует, повстречаемся мы с тобой. Вот и сподобил Господь!

Они стояли, смотрели друг на друга и не могли отвести взоры. Дивно устроен подлунный мир – казалось, расставались надолго, едва ли не навсегда, сотни вёрст разделили их, и вдруг обратилась разлука в ничто, стоят они тут, в сенях, и такими глупыми представляются невесёлые думы о безвозвратно ушедшем времени, когда были они вместе и делили напополам радости и невзгоды.

– Собирайся, Авраамка. Повезу тя в волость свою, упросил князя Святополка. Вот уж Ольга-то обрадуется! – Воевода сиял и тряс друга за плечи. – Давай вборзе!

…Они ехали трусцой по лесу, высокие сосны обступали их, под ветром качались покрытые хвоей раскидистые кроны, между деревьями проглядывали зеленеющие кусты можжевельника и заросли пушистого молодняка. Лес дышал свежестью, навевал покой, придавал стройность мыслям; здесь, вдали от суматошного города, становилось как-то по-особенному легко и свободно. Густые чащобы и топкие маленькие болотца, в которых пузырилась мутная вода, объезжали стороной, через узенькие речушки переправлялись вброд, кони будоражили копытами дно, ввысь вздымались ворохи брызг.

В лесу слышалось постукивание дятла; рыжие белки прыгали с дерева на дерево, среди хвои мелькали их пышные хвосты; иногда опрометью проносился через тропку стремительный заяц.

За грядой венчающих лес холмов открылось обширное село, в небо взвивались струйки дыма из печных труб, на окрестных полях колосилась молодая пшеница.

– Вот, Авраамка, село наше. Вон двор, тыном обнесён, – указывал воевода Дмитр. – А за селом – рольи.

– Вольные люди тут у вас или закупы? – полюбопытствовал гречин.

– Всякие есть. И свободные, и холопы обельные, и необельные. Народу хватает. Покуда не бедствуют, урожаи добрые собирают, на солнышко не жалуются. Да и от степи, от поганых далече.

Подъехав к обитым листами меди провозным воротам, Дмитр настойчиво постучал. Ворота открыла молодая загорелая женщина в ярком огненно-синем убрусе, белой сорочке и широком синего же цвета саяне с серебряными пуговицами в ряд от ворота до подола. Не сразу узнал Авраамка в этой цветущей пополневшей молодице некогда худенькую болезненную Ольгу. А она уже висла на шее у мужа, смеясь и целуя его изрезанное шрамами огрубелое обветренное лицо.

– Поглянь, Ольгушка, кого привёз! – с улыбкой указал воевода на своего спутника.

– Авраамка! Господи! – Ольга всплеснула руками. – Вот уж не чаяла!

Она заспешила, засуетилась, стала распоряжаться в доме, покрикивать на нерасторопных слуг. Повсюду, в каждом уголке обширных хором раздавался её властный звонкий голос.

Авраамка осмотрел дом воеводы – трёхъярусный, просторный, сложенный из брёвен, с высоким всходом, слюдяными окнами и длинными сенями на подклете[304]. Жильё было лишено каких-либо особых прикрас, кровли не позолочены, стены и колонны гульбища[305] не изузорены резьбой, но простота и некоторая неказистость этого строения как-то удивительно сочетались с удобством и основательностью. Везде чувствовался строгий и докучливый хозяйский глаз.

Ольга – быстрая, бойкая – умело распоряжалась челядью. Не успел Авраамка оглянуться – а уже истоплена во дворе баня; едва помылся – позвали его за стол.

Ольга, подбоченясь, выговаривала Дмитру:

– Воротник у нас худой, пьянь. Врата не смазывает, за порядком во дворе не следит, зовёшь – не докличешься. Бретьяница маловата – вели мужикам клеть новую пристроить. Пещь дымит излиха – поглядеть бы её нать. Да доски гнилые в заборе заменить накажи.

– Погоди ты, Ольгушка, после, – недовольно отмахивался от неё Талец. – Вишь, друг приехал, а ты со своими заботами мелкими тут.

«Жена – надоедливая, как больной зуб, ноет под ухом, – думал Авраамка. – Вот вроде была девка – тихая, смирная, неприметная, а дали ей волю, ослабили узду, посадили в дом – и завелась, как кобыла норовистая, развернулась, покоя никому не даёт».

У воеводы было Авраамке хорошо, его сытно кормили и поили, возили на ловы, с Тальцем вспоминали они прошлое, хмурились и улыбались, радовались и печалились, но стал вдруг чувствовать Авраамка – тянет его чуть ли не убежать отсюда, хочется поскорее вернуться в город, углубиться в посольские дела, а после скакать без устали в ставший второй родиной Эстергом. Там – свой дом, слуги, книги, и никакого шума, никакой упрямой, вечно чем-то недовольной ворчливой бабы рядом.

Однажды вечером зашла речь о посольстве. Авраамка поведал о предстоящей женитьбе угорского королевича на Предславе.

Ольга вскрикнула и всполошно перекрестилась.

– О, Господи! Да вы тамо что, с ума посходили! Видал ты её, девыньку нашу, гречин?! Красна, млада, очей не оторвёшь! А весёлая, а смешливая, вся цветёт, яко роза! И Коломанов отпрыск – дохлый, яко мышь! Вы чего, Авраамка, со князем Святополком тамо вздумали?! Аль не жалко её нисколь?! Ей бы красавца какого пригожего в мужи, храбра удатного. А вы кого ей суёте!

– Ты бы, Ольгушка, помолчала. Самый часец те умолкнуть! – сердито перебил причитающую жену воевода. – Твоего ль ума то дело?! Мыслишь, княжне Предславе красавец надобен? Нет, милая. У их, у князей, иные помыслы, иные мечтанья, не такие, как у нас. Княжну – её не храбр прельщает, но крулевство цельное.

Ольга сокрушённо качала головой и в недоумении пожимала плечами.

На второй седмице Авраамка засобирался в путь. Рвалась душа его из воеводских хором и лесной глуши, скучно и тесно становилось списателю и королевскому советнику в узком сельском мирке; однажды утром, наскоро простившись с радушной хозяйкой и маленьким Ивором, поскакали посол и воевода обратно в Киев.

– Переменилась Ольга твоя, – говорил дорогой Авраамка. – Властна стала, непокорна. Чую, тяжело тебе с ней приходится.

– Ведал я, на что шёл, друже, – отозвался с улыбкой воевода. – Привык к ней. Никуда топерича не денешься. Крест таков мой.

…Опостылевший Авраамке лес наконец расступился, открылось широкое поле, засеребрился волной могутный Днепр, зашумели приречные дубравы, впереди затемнели валы и стены стольного града.

Путники подхлестнули коней и, вздымая тучи пыли над шляхом, подлетели к окольному городскому тыну.

На пристани-кораблище с утра толпился народ. Ласково золотилась под копьями-лучами речная вода, сияли разноцветьем одежды горожан, где-то неподалёку в кузне бухал молот. Немолодая женщина в тёмном широком плаще, надетом поверх алого платна[306], перехваченного на поясе узеньким кожаным ремешком с серебряной пряжкой, в суконной шапочке с меховой опушкой, из-под которой виднелся белый с золотистыми узорами плат, неся на левой руке корзину, неторопливо подымалась к городским воротам. Красивое лицо её с подрумяненными щёчками ещё дышало свежестью, хотя возле глаз и в уголках алого чувственного рта лежали глубокие морщины, а из-под плата ниспадала на чело густая прядь серебристых волос.

Была она словно тонкая осинка в багряном осеннем наряде – молодость давно ушла, но ещё радуется солнцу дерево, пышет, разливается, расплескивается красотой.

Встречь этой высокой женщине, ведя в поводу коня, сходил к пристани гречин Авраамка. Серебряная гривна поблескивала у него на шее, долгий кафтан малинового цвета был сажен жемчугами, на поясе в деревянных, обшитых зелёным сафьяном ножнах висела кривая половецкая сабля, голову покрывала полинялая лисья шапка.

Уже было прошёл он мимо женщины, но вдруг круто остановился, окинул её взглядом подслеповатых от неустанного чтения при лучине глаз и изумлённо пробормотал:

– Ты, Роксана?

Женщина вздрогнула, обернулась, лицо её вспыхнуло багрянцем, лучистые серые с голубинкой глаза зажглись переливчатым северным блеском.

– Авраамка! – прошептала она взволнованно. – Вот и свиделись.

– Свиделись, – как эхо, повторил гречин.

Он поворотил коня и, держа его левой рукой за повод, пошёл с ней рядом, бледный, прямой, ошарашенный внезапностью встречи. Роксана казалась ему в эти мгновения сказочным видением, вырвавшимся откуда-то из бездн прошлого.

– Не думал тебя найти. В живых увидеть не чаял, – говорил он тихо, дрожащим от волнения голосом.

– А я живучая, Авраамка! – Женщина вдруг звонко рассмеялась. – Никакой бедой не сломишь!

– Говорила, в монастырь будто постричься хотела.

– Хотела, и постриглась уж было, – грустно улыбнулась Роксана. – Да явился удатный молодец, сажень косая в плечах, красавец. Усадил на конь в седло да умчал от монахинь в чисто поле. Ох и сладко с им было! Любовались при луне, на травушке. А после, – тяжёлый вздох сорвался с уст женщины, – на поганых нарвались мы у брода Зарубского. Посекли ладу мово, сама ж я едва отбилась, ускакала. Коню спасибо, вынес, умчал от погони лютой. Сколько слёз горьких пролила тогда! Часто тя вспоминала, Авраамка, всё гадала: жив ты аль сгинул где?

– А я, Роксанушка, ныне советник у короля Коломана, не какой-нибудь там червь книжный, – не без гордости сказал Авраамка.

– Помнишь, значит, толковню нашу? – Слабая лёгкая улыбка снова тронула чуть припухлые уста Роксаны.

– Не забудешь такое, лада моя. Камею[307] с орлом до сей поры на груди ношу, рядом с крестом. Ну да что обо мне говорить! Один как перст на всём белом свете. Ты-то живёшь ныне где, Роксанушка? В Киеве?

– В Киеве, на том самом дворе, где видались в прошлый раз с тобою. Ну и в Переяславле тож дом имею, от дядьки в наследство достался. Дочь, Фотинью, давно уж за боярского сына выдала. Уехала Фотинья в Плесков[308], тамо ныне обретается. С той поры вот, почитай, и живу одна. Уж и не поминает никто, что княгинею была. Вот за рыбой на пристань ходила. Лучшую отбирала, холопкам не доверила. Хошь, пойдём ко мне, угощенье щедрое сготовлю.

Авраамка, вдруг вспомнив Ольгу и её домовитость, решительно замотал головой.

– Нет, милая. Уж прости, не пойду. Лучше бы ты ко мне на посольский двор.

– А что, и приду, – лукаво засмеялась Роксана. – Я ведь ничего ещё, правда, гречин? Не одному тебе голову вскружу! – Она прошлась перед ним, покачивая бёдрами. – А ты тамо как поживаешь, в уграх-то? Без пригляду женского, сразу видать. Шапка-то вон экая. Тож мне, посол выискался! – Она хихикнула. – Сором один токмо.

Авраамка смутился, стал оглядываться по сторонам – не заметил ли кто его промашки. В самом деле, верно, не ту шапку впопыхах напялил на голову. А Роксана подсмеивалась, вышучивала его, говорила лукаво:

– Не гляди, не гляди, все узрели, все смеются над послом крулевским!

Откуда и взялось столько юного задора у этой немолодой уже, пережившей тяжкие потери и несчастья женщины?!

– Тоже, нашла веселье, – кусая губы, ворчал раздосадованный Авраамка.

– Топерича я от тя не отстану, в Угрию с тобою отъеду, ко княжне Предславе в свиту попрошусь. Тогда-то, в прежнюю нашу встречу, иные помыслы были. – Она вмиг отринула свою необычную весёлость, посерьёзнела, хитроватые искорки потухли в серых очах. – И ты кознодеем препакостным мнился. А после всё думала, думала. Ох и тяжко горлицей на сухом древе вековать! Одна я, и ты один-одинёшенек. Знаем мы друг дружку, жалеем. И довольно б того.

– Роксанушка, любая моя, схлынуло давно всё, истаяло, в душе одна пустота, мрак. – Авраамка с жалостью смотрел на Роксану и словно не узнавал её. Неужели это та недоступная и близкая, гневная и ласковая женщина, о которой он когда-то страстно мечтал?! Будто и не было долгих лет; всё такая же стройная, красивая, немного лукавая, полная обаяния, стоит она перед ним. И содрогается, изнывает от былой тоски душа Авраамки.

А она спорит с ним, упрямо и настойчиво вопрошает, в нетерпении стуча ногой в чёрном выступке[309]:

– Отчего ж истаяло? Камею ж носишь, не потерял, не позабыл? И на пристани сейчас первый приметил, узнал.

– Но путь мой далёк, многотруден, Роксанушка. Угрия – она ведь не за тем вон углом.

– А я будто не ведаю. – Снова хитроватые огоньки глаз обжигают Авраамку. – Да коль хошь ведать, у мя и кольчуга есть, и броня дощатая, и шелом булатный, и сабля вострая. Никоего ворога не боюсь.

– Упрямица ты великая, – выдохнул гречин. – Что же, поедем так поедем. Одна ты у меня на всю жизнь, Роксанушка, лада милая.

У ворот посольского дома, к удивлению стражей-угров, они сомкнули уста в жарком поцелуе.

– Хорошую бабу нашёл королевский советник, – угрюмо обронил один из угров, узколицый смуглый усач.

Снова выпало Авраамке и Тальцу расставанье. В Десятинной церкви Успения Богородицы они отстояли молитву, а после, пожелав друг другу удачи, обменялись нательными крестами.

– Да поможет те Всевышний, друже! – хлопнул гречина по плечу воевода. – Сподобит Господь, свидимся ещё!

– И тебе тоже Бог в помощь. Сохранил бы тебя, не дал погинуть под саблями половецкими.

Прощание было недолгим, поздним вечером Талец со сторожей отъезжал на пограничье проверять заставы.

Уже в сумерках дошли они до крепостных ворот, и словно жаркое дыхание степи ударило им в лица, в душу Авраамки запала тревога, он почти с мольбой вымолвил:

– Обереги себя, Талец.

– За меня не бойся. Поживу ещё, – рассмеялся воевода. – Ну, бывай!

… Кони уносили всадников в темноту. Авраамка, взбежав на заборол, пристально всматривался в заречные дали. Стих топот копыт, безмолвие воцарилось вокруг, только потрескивали горящие на крепостной стене смоляные факелы. Падали отсветы их на гладь Днепра, золотили маленькие волны, смуглое задумчивое лицо Авраамки озарялось переливчатым неярким светом.

«Навеки простились. Не свидеться больше. Слишком много вёрст между нами», – стучала горестная мысль у него в голове.

С тяжёлым вздохом он повернулся и поспешил вниз.

Посольство возвращалось в Венгрию в тёплую вешнюю пору, когда в садах краснела и наливалась соком вишня, благоухали цветы, а ночами неслись по дубравам и перелескам соловьиные звонкие трели.

Возок княжны был обит парчой и щедро изузорен киноварью, несла его четвёрка вороных коней, в притворе возка на сене нежились ленивые челядинки, выразительно посматривающие на лихих угорских верховых в надвинутых на брови суконных шапках.

Княжну Предславу везли осторожно, медленно, как пиво, которое боятся расплескать и взболтать. Вместе с будущей королевной ехали старушка-мамка и вдовая княгиня Роксана.

В серебристом платье с широким поясом, в парчовой шапочке на пышных волосах, грустная сидела Предслава. Подперев кулачком щёку, уныло смотрела она в оконце и вспоминала прощальный свой разговор с бабкой.

Вечером накануне отъезда старая Гертруда поднялась к ней в светёлку, села рядом на скамью и, проведя сухой жёлтой ладонью по золотистым девичьим волосам, тихим голосом сказала:

– Не грусти, девонька. Разумею, тяжко вельми тебе, но такова уж доля женская: подолгу вдали от родных мест жить. Не думай о сем. Мысли лучше о королевиче угорском, о счастье в замужестве.

Предслава не выдержала, расплакалась и, вытирая белым шёлковым платком слёзы, спросила:

– А вправду, бабушка… Вот девки баили… И княгиня Варвара сказывала… Будто круль угорский… Ну, урод неописуемый? И сын еговый ненамного его лучше.

Гертруда горестно вздохнула.

– Запомни, милая, – твёрдо изрекла она. – Коломан – мудрый король. А Ладислав у него – единый наследник. А что уродец круль угорский – тут ничего не содеешь. Токмо ведь краса телесная – далеко не всё ещё, дочка. Вон тётка ваша, Евпраксия, вышла за красивого Генриха, а как сложилась жизнь у ней, сама ведаешь. Тебя же, Предслава, внука возлюбленная, об одном молю: будь супругой верной и не позорь седые власы мои.

– Что ты, бабушка?! – Бледные щёки княжны вмиг вспыхнули румянцем. – Как же могу я!

Она вскочила со скамьи и внезапно бросилась Гертруде на шею.

– Никогда не забыть мне сказанного тобою, – шептала она. – Клянусь, на кресте святом поклясться готова – буду верной женой королевичу угров!

Гертруда расчувствовалась и обронила слезу.

…Утром, когда возки тронулись в путь, Предслава, высунувшись из оконца, долго махала рукой стоящим у ворот отцу, мачехе, бабке, брату, слёзы застилали ей глаза, ком стоял в горле, тело содрогалось от рыданий.

Потом отчаяние схлынуло, уступило место тупой боли и тоске, Предслава выплакала все слёзы и сидела, словно в единый миг, разом повзрослевшая, строгая и печальная. Роксана старалась утешить её, тихонько поглаживала белую девичью ладонь, говорила:

– Обойдётся всё, девонька. Сможешь и отца с бабкою навещать, Бог даст. Ныне ратей на Волыни нету, покойно. Поглянь вон в оконце. Видишь, ратаи в поле трудятся, хлебушко колосится.

Молча кивала в ответ княжна, с благодарностью взирая на эту ставшую такой близкой сердечную и полную сострадания красивую женщину.

Но время шло, а путь был долог. Повеселела Предслава, заулыбалась, ехавший на коне в челе отряда угорских воинов Авраамка с удовлетворением услыхал за спиной её заливистый звонкий смех.

«Слава Христу! Хоть поуспокоилась, отошла княжна. А то как привезёшь её распечаленную, зарёванную, Коломан и спросит: “Что ты, гречин, дорогой делал? Почему королевну в грусть и в тоску вверг?”»

Княжна стала часто покидать наскучивший ей возок, челядинки обряжали её в дощатую бронь, заплетали волосы в толстую золотистую косу, воздевали на голову золочёный шишак с наносником. Садилась Предслава на любимого подаренного Коломаном солового иноходца и, окружённая гриднями, ехала рядом с Авраамкой, терпеливо перенося жару, от которой изнывало под тяжестью доспехов юное тело. Она всё выспрашивала о венгерской жизни, любопытствовала, озорно стреляла глазами по сторонам.

Княжну окликала ворчливая мамка, велела возвращаться в возок, Предслава капризничала, сердилась, восклицала в сердцах:

– Я крулевна! Не смей мне приказывать!

Из Галича Авраамка послал в Эстергом скорого гонца, и когда перевалили они через гребни Карпат, поскакали навстречу разряженные бароны с низкими поклонами и напыщенными речами. В сёлах и на хуторах высыпали на обочины дороги в праздничных свитах колоны, их жёны и дети. Шум, смех, приветствия неслись со всех сторон. Предслава щедро, горстями бросала колонам пенязи и махала восторженно орущей толпе белым платом. Так и ехали они через города и веси, сопровождаемые одобрительным гулом, барабанным боем, лихими угорскими наездниками, старавшимися восхитить будущую королевну своей ловкостью. Сам Коломан поспешил выехать к ним из столицы. Увидев Авраамку, он с любезной улыбкой промолвил:

– Сослужил мне верную службу, грек. Жалую тебя золотой цепью.

…После, когда уже схлынули первые ощущения радости и остались Авраамка и Роксана одни в бывшем доме Тальца с теремными башнями по краям, почувствовал вдруг гречин наваливающуюся на плечи гнетущую усталость. Роксана тоже выглядела бледной и измотанной долгой дорогой, но лицо её, так же как и во времена прошедшей молодости, озаряла та мягкая ласковая улыбка, которая многих мужей сводила с ума. И осознал Авраамка со всей отчётливостью и полнотой: обрёл он на склоне лет покой и тихое счастье. А большего ему, обласканному Коломаном, вовсе и не нужно было теперь. Гречин улыбнулся и с нежностью притянул внезапно разрыдавшуюся Роксану к своей груди.

Долго стояли они, очарованные друг другом, посреди горницы, мир сузился для них обоих, прошлое с его напастями и горестями словно бы пропало, истаяло, утонуло в облаке призрачного тумана.

В слюдяное стрельчатое окно ударил вечерний солнечный луч, освещая их полные умиротворения и тихой радости в глазах лица.

Воевода Дмитр стоял посреди горницы перед Олегом спокойный, уверенный в себе, он даже не поклонился князю, а только снял с головы в знак почтения парчовую шапку с драгоценной собольей опушкой.

Олег тоже держался с виду спокойно, но глаза его метали огненные молнии. С трудом подавлял князь приступы дикого бешенства. Мономах обидел, оскорбил его, как будто нарочно прислав на переговоры старинного недруга, человека, осмелившегося ещё тогда, в Константинополе, в присутствии влиятельного ромейского вельможи, открыто бросать ему в лицо дерзкие, задевающие за живое слова.

Но приходилось терпеть, Олег клял сам себя за неразумие: надо было согласиться идти с Мономахом и Святополком в степи – пусть не самому, так хотя б послать в подмогу брату Давидке новгород-северскую молодшую дружину. Не пришлось бы ему теперь сносить холодную наглость этого столь неприятного человека.

– Вопрошает тя князь Владимир как здоровье твоё? – ровным голосом говорил Дмитр.

Ничем не выражал он своих чувств, не улыбался, не усмехался, равнодушно и бесстрастно взирал он на сжимающего кулаки и кусающего от досады губы Олега.

– Отмолви: кашель нескончаемый мучит, – прохрипел Олег.

– Сказывал князь Владимир: не един раз ще на поганых придёт нам в степи хаживать. Позволит ли те, княже, здоровье твоё впредь со братьями своими вместях быти? Али хотя б дружину свою нам в помощь посылать?

– Передай тако: тамо видно будет. Все под Богом ходим. – Олег затрясся от глухого тяжёлого кашля.

– Опять отговариваешься, княже. – Воевода впервые за время разговора позволил себе изобразить на лице некое подобие лёгкой усмешки.

Олег в ярости вскочил со стольца и ударил кулачищем по подлокотнику.

– Не смей! Не смей со мною тако! Давай свово князя грамоту! Сей же миг изорву в клочья! Сничтожу! И ты, переветник, живым из терема мово не выйдешь!

Воевода хладнокровно выдержал его исполненный злобы взгляд.

– Ох, княже, княже! Гляжу, мудрости тя жизнь не научила. – Дмитр с укоризной смотрел на ярившегося Олега. – Почто кипишь, яко зверь дикий? Аль не зришь, что окрест деется? Один ты остался, все от тя откачнули. Сидишь в своей Севере, стойно медведь в берлоге. Думаешь за чужими спинами схорониться? И то не выйдет.

– Ишь ты, ще указывать мне будешь! – злобно рявкнул Олег.

Он утишил клокотавший в душе гнев, мрачно сдвинул брови и прошёлся по горнице, скрипя половицами.

Дмитр тем временем продолжал:

– Князь Владимир такожде молвил: ныне заратился князь меньский Глеб Всеславич. На Друцк[310], на Копысь[311], на Смоленск самый, на Ршу[312] метит. Наказать надоть строптивца. Вот и советует те князь Владимир переслаться гонцами, дабы порешить, когда бы нам послать на Меньск дружины да полки. И мой те совет, княже: не отказывайся. Многого тя лишили, много ты потерял, так будь разумен.

Олег долго молчал, лицо его выражало досаду и горечь. Наконец он сквозь зубы процедил:

– Содею по вашим советам. Убирайся отсель прочь и помни: боле у мя в Севере чтоб духу твово не было! Не вытерплю в другой раз, велю снести с плеч башку! Ступай!

Дмитр с едва заметным поклоном исчез за дверями.

«Одряхлел старый волк, а норов прежний», – думал он, выезжая за ворота и чувствуя на душе облегчение. Кажется, всё обошлось, поручение князя Владимира исполнил он как подобает, будет чем обрадовать князя – смирили зверя окаянного; скрипя зубами, но отступил Олег, утихомирился, сломил своё собственное упрямство.

Да и как не отступить, не смириться Олегу – всё ж таки не безумный он, понял, что иного теперь для него нет.

Воевода вздохнул. Он только сейчас поверил в то, что целым и невредимым выбрался из Олегова мрачного логова. У Олега ничуть не легче, не проще было ему, чем в степи. И один Господь ведает, каких усилий стоило сдержать себя, не распалиться, не наговорить крамольнику всё могущих испортить дерзостей! И разве кто узнает, как клокотал в душе Дмитра-Тальца гнев, когда стоял он перед врагом своим и вспоминал былое: Оржицу, полон, встречу у Акиндина в Константинополе, тюрьму, откуда вызволил его друг Авраамка; и как хотелось ему выхватить из ножен меч, чтобы, как ранее с Арсланапой, расплатиться с Олегом за всё творимое им зло?! Гореславич! Мудрые люди придумали Олегу меткое точное прозвище – горести нескончаемые приносил он и приносит Русской земле.

Но понимал воевода Дмитр – мир нужен с Олегом, Владимир Мономах и другие князья хотят втянуть его в соуз, заставить, понудить идти в степи, отказаться от дружбы с ханами. Ради этого стоит терпеть, сдерживаться и стараться не горячиться понапрасну, иначе снова потоком прольётся безвинная кровь.

Ещё уразумел Дмитр: трудно быть послом, гораздо труднее, чем вести в бой дружину. Впрочем, каждому в жизни выпадает свой путь, своя стезя. Вот друг Авраамка более смышлён и прозорлив в делах посольских, в переговорах и тайных лукавствах, нежели в воинских хитростях.

При мысли об Авраамке нахмуренное чело воеводы разгладилось, он стал вспоминать былую их дружбу и задавал сам себе вопрос:

«Как тамо он ноне? И княгиня вдовая – любит он её, всю жизнь любил одну токмо. Вот как ведь бывает».

Воевода улыбнулся, подставив изрезанное застарелыми рубцами лицо обжигающим лучам майского солнца.

В воздухе вдруг пропела пущенная кем-то из-за тына калёная стрела. Воевода вздрогнул от неожиданности и круто осадил коня. Стрела вонзилась в землю, Дмитр заметил на ней наколотую бересту, быстро спешился, наклонился и прочёл нацарапанное ровнёхонько – видно, женской рукой: «Ввечеру будь у рощи, в Заречье».

Дмитр вскинул голову, огляделся. Ни души не было окрест, только шумел лес под порывами дующего с реки ветра.

В душу закрались сомнения: не ловушка ль? Но нет, не должно такого быть. Не настолько глуп и безрассуден князь Олег. Сам не зная почему, но почувствовал Дмитр: западни здесь нет. Стоит рискнуть, выехать в Заречье. Вдруг подумалось о Бусыге: что-то не видно его нигде. Может, бросил Олега, понял наконец, что нечего служить этакому злыдню?

Вечером по броду переправился воевода с двумя гриднями на левый берег Десны. Взору его предстали широкие луга, вдали у окоёма синел лес, по правую руку тянулась, подступая к самой реке, небольшая роща. Велев гридням остановиться и ждать его на берегу, Дмитр перевёл коня на шаг и въехал на узкую тропку. Его окружили могучие, в три охвата толщиной, патриархи-дубы с раскидистыми, поросшими мхом ветвями. Проехав ещё немного по тропе, Дмитр очутился возле свежей могилы с каменным крестом. Остановив коня, он спешился и осмотрелся.

Навстречу ему, раздвигая руками ветви, вышла женщина в чёрном платне и куколе[313] на голове.

– Кто ты, жена добрая? Ты ль стрелу пустила? – спросил воевода.

– Да, я, воевода Дмитр. Талец – так ведь тебя зовут?

Воевода разглядел, как по губам женщины скользнула слабая улыбка. Она резко отбросила назад куколь. Её чёрные с проседью волосы разметались по плечам, лицо цвета молочной белизны было необычайно красиво и поражало правильностью черт.

– Княгиня Феофания? – изумлённо пробормотал Дмитр.

– Да, это я. Бусыга много раз говорил о тебе, воевода… Талец. Позволь, я буду так называть тебя. Так, как и он.

– Где ныне Бусыга? Давно не видал его.

– Ты у его могилы, Талец.

– Тако я и думал, – горестно вздохнул воевода. – Отчего ж он умер? Жар, лихорадка, вражья стрела?

– Нет. Его погубили предатели. Князь Олег и его подручные холопы. Он хотел уехать в Переяславль, идти с тобой на половцев. Набросились в горнице, как дикие звери. Всего изрубили. Отсекли голову. – Голос княгини дрогнул, она разрыдалась и закрыла руками лицо.

Перекрестившись, Талец снял шапку и встал на колени перед могилой Бусыги. Скупая слезинка покатилась по его щеке.

«Вот, добр молодец, буйна головушка, обрёл ты покой. Всем был ты славен. Одно жаль: друга верного в лихой часец рядом с тобою не оказалось. Вот мя, грешного, Авраамка не един раз из беды неминучей выручал. А у тя такого вот Авраамки не сыскалось. А может, то моя вина? Надоть было тогда, в Переяславле, убедить тя, удержать, – думал Талец, в скорби взирая на одинокий могильный холмик и большой каменный крест. – Да токмо рази ж мочно было тя удержать?!»

Он обернулся и взглянул на Феофанию. Княгиня, уже успокоившаяся, положила возле креста цветы.

– Он любил тебя, княгиня? – спросил Талец, подымаясь с колен.

Феофания молча закивала головой.

– Да, за этакую красу и голову положить не жаль. Ты ещё чего-то хотела от меня, княгиня? Дозволь, слушаю.

– Ничего, Талец. Просто… Хотела показать тебе его последнее пристанище. Он был воином. И любил меня… Так не любил никто другой. Знаю: ты был ему другом. Он рассказывал о твоих подвигах в Мадьярии и на Руси, гордился, восхищался тобой. Я хотела… Пусть бы он уехал к тебе. Здесь, в Севере, было опасно. Он не послушал. Сказал, что не имеет сил… бросить меня.

Феофания снова зарыдала.

Талец стоял перед нею, не зная, как утешить и успокоить.

Наконец он глухо вымолвил:

– Ведай, княгиня. Друг у тя отныне есь. Аще какая беда, не брошу, не отвернусь.

– Спаси тебя Бог, Талец, за слова добрые. Дай перекрещу тебя. Вот так. Теперь ступай. Пора тебе. И передай князю Владимиру: не был мечник Бусыга злодеем и переветником. И не князю Олегу служил он, но земле Русской.

– Передам всё, княгиня. Прощай же, – с трудом выдавил из себя Талец.

В горле его стоял ком, он взял за повод коня и поспешил к берегу Десны.

Долго ещё по дороге домой мучили его тяжёлые мысли, и только при виде родного терема и радостных Ольги и Ивора он отвлёкся от навевавших тоску дум. На губах воеводы проступила улыбка, он спрыгнул наземь и принял жену и сына в свои объятия.

…Княгиня Феофания скончалась от лихорадки в том же году глубокой осенью. Следующим летом князь Олег вступил в новый брак. Супругой его стала половецкая княжна, сестра ханов Турукана и Комоса. В 1106 году молодая княгиня подарила стареющему князю сына, названного Святославом в честь своего знаменитого деда.

Пять лет прошло после кровавой битвы на берегах реки Молочной. Над берегом Хорола снова реяли русские стяги: Мономахов с ликом Спаса и черниговский с чёрным орлом на серебристом поле. И снова ехали по степи русские дружинники, а впереди них – князья в алых, подбитых изнутри мехом корзнах, в золочёных шишаках с портретами святых на челе.

За покрытой льдом рекой – зимние станы двоих влиятельных ханов, двух Аеп – сына Осеня, брата второй супруги покойного Всеволода Ярославича, и сына Гиргеня. Ханы после разгрома Бельдюза и Урусобы блюли с Русью мир, а нынешней зимой направили в Переяславль и Чернигов своих послов, желая скрепить дружбу и союз браками своих дочерей с сыновьями старших князей.

Не посылали только к Святополку, помня судьбу несчастной Айгюн.

Мономах и Олег согласились с предложениями ханов. И вот теперь они ехали в половецкий стан впереди своих дружин, оба нарядные, в начищенных до блеска шишаках.

Мономах словно не замечал высыпавших из юрт половцев, их женщин и детей, которые с любопытством, смешанным с изумлением, громко галдели, указывая на него и других русских всадников.

На душе у князя было грустно. В мае прошлого года, когда был он в Смоленске, внезапно скончалась его супруга, княгиня Евфимия. Владимир сильно горевал, хотя и не показывал виду. Да и жизнь не оставляля ему времени на горькие слёзы и тяжкие вздохи. В августе снова водил он дружины на Боняка и Шарукана, мстя за весенний набег на Переяславщину. Разбитый наголову шелудивый хищник Боняк, потеряв в сражениях почти всех воинов, ушёл зализывать раны далеко на юг от границ Русской земли. Оставались ещё враждебные Руси сыновья старого Шарукана в Подонье, но с ними предстояло разбираться в будущем. Сейчас же наступал, хотелось верить, долгожданный мир.

Мономах вспоминал, как долго ждала такого мира покойная хохотушка Евфимия, и из уважения к её памяти решил он женить на половецкой княжне подросшего двенадцатилетнего Гюргия.

Подумалось о старших сыновьях от Гиды. Женат из четверых был покуда только самый старший, Мстислав, княживший в Новгороде. У него уже дети – ровесники младших Владимировых чад от Евфимии – Романа и Андрея.

Святослав – тот, которого брали в заложники Итларь и Китан, – оказался слаб как телом, так и на голову. Словно после того случая под валами Переяславля что-то надорвалось в княжиче, всё время болел он и почти не говорил.

Третий, Ярополк, вырос в неплохого ратника и воеводу, но державными делами занимался мало, больше увлекали его ловы. На предложение отца жениться отвечал он, махая рукой:

– Оженюсь, отче, ежели встречу красавицу, что по сердцу мне будет. А тако и не проси. Не пойду под венец.

Сидел сейчас Ярополк в Смоленске и под началом опытного воеводы не ведал никаких забот. Вот если в поход идти – тут он первый. Ну да ведь не только ж воевать князь уметь должен.

Младший самый отпрыск Владимира и Гиды, Вячко, или Вячеслав, вырос шибко робким, трусливым даже, и всегда держался в тени старших братьев. Одно название, что князь.

Рассуждая про себя, приходил к выводу Мономах: кроме Мстислава, нет у него достойного преемника. И потому с немалой надеждой смотрел он на шустрого, всё схватывающего на лету Гюргия. Может, этот сын сумеет в будущем продолжить его дела.

Гюргий держался чуть сзади Владимира. По левую руку от него ехали двое Олеговых сынов – Всеволод и Игорь. Старшему, Всеволоду-Кириллу, уже двадцать четыре года, он смугл, черноволос, темноглаз – весь выдался в свою мать, покойную Феофанию Музалониссу. Игорь похож на старшего брата, но более тонок, сух. Всеволод-Кирилл уже женат на дочери князя Миколы Святоши, своей двухродной племяннице, совсем ещё девочке, и в мужья дочери хана Аепы Гиргеневича Олег сватал второго своего сына.

Князей и их свиту из ближних бояр ввели в огромный шатёр и усадили на кошмы. Напротив расположились оба хана, окружённые солтанами, беками и беями. Пили кислый хмельной кумыс, долго пировали, вкушая изысканные степные яства, и прямо во время пира решали все дела.

– Мирно жить будем, князи, – говорил толстый узкоглазый сын Осеня, «чёрный куман». – Зачем нам воевать? Мы тебе, каназ, – обращался он к Мономаху, – коней продавать будем, баранов, ты нам – ткани, узорочье, меха. Всем хорошо будет.

Мономах соглашался. Воистину, следует жить мирно. И Русь, и степь исстрадались за долгие годы противостояния.

Хан хлопнул в ладоши. Две девочки-подростка лет десяти-одиннадцати показались у входа в шатёр. Обе блистали серебром украшений, мило улыбались, с некоторым смущением стреляя глазами незнакомых русских людей.

– Зульшат, моя дочь, – указал сын Осеня на черноволосую и темноглазую девчушку. – Вот невеста твоему Гюргию, каназ.

– А это моя Арсланбика. По-нашему её имя означает: львица! – представил вторую девочку, ростом повыше, рыжеволосую, с чуть раскосыми голубыми глазами, Аепа Гиргеневич. – Твоя невеста, каназ!

Юный Игорь, краснея от смущения, подносил руку к сердцу и благодарил хана.

– Повезло тебе, Игорёха! – зашептал на ухо Игорю Всеволод-Кирилл. – Экая краса! Мне б такую, дак нет же. Оженили на малолетке Микулишне!

– Тихо ты! – цыкнул на первенца, строго сведя в линию брови, Олег.

Девочки внезапно рассмеялись. И вот уже, отбросив смущение, сидят они рядом с отцами напротив князей, щебечут весело на своём языке. Правда, Владимир и Олег почти всё из их речи понимают и лишь хитровато переглядываются.

Спустя несколько дней, заключив с ханами вечный мир и любовь, князья возвратились в свои города. Следом за ними долгой вереницей тянулись многочисленные возы с ханскими подарками, ехали слуги и служанки княжон, которые отныне навсегда покидали свои родные степи и готовились к новой жизни в городах и теремах.

Ближняя степь была замирена. Спустя год и сам Мономах, относив траур, женится сызнова, и тоже на половецкой хатуни. Что это была за женщина, мы не знаем, сохранилось от неё одно лишь имя – Анна, и, кажется, детей от неё у князя Владимира не было.

Оканчивалась эпоха беспрерывных оружных противостояний на южнорусских рубежах. На смену ей шёл новый век, наполненный иными страстями. О нём нужен совсем другой рассказ.

Преставиться (др. – рус.) – умереть.

Юдоль – удел, судьба.

Туров – город в Южной Белоруссии, в бассейне Припяти. В XI–XIII веках столица удельного княжества.

Ряд – порядок наследования власти (здесь – киевского стола). Согласно завещанию Ярослава Мудрого, киевский стол должен был занимать «старший в роду».

Котора (др. – рус.) – междоусобица.

Половцы – тюркоязычный союз племён, кочевавший в XI–XIII веках в южнорусских степях. Совершали опустошительные набеги на Русь, Венгрию, Византию.

Поганые – то есть язычники. Здесь имеются в виду половцы.

Полон – плен.

Бодни (др. – рус.) – шпоры.

Корзно – княжеский плащ, богато украшенный.

Бармица – здесь: кольчужная сетка, закрывающая затылок и шею воина.

Ертаул (вост.) – разведывательный или сторожевой отряд.

Стрельница – то же, что бойница; башенка, из окон которой во время осады города вели обстрел осаждающих.

Вышгород – город на Днепре, к северу от Киева.

Великий Ярослав – Ярослав Мудрый (ок. 980-1054) – киевский князь в 1019–1054 годах.

Пешцы – пешие воины. Как правило, набирались из городского и сельского населения во время войны.

Ролья (др. – рус.) – пашня.

Поруб – тюрьма; представлял собой углубление в земле, обнесённое высоким частоколом.

Поросье – область по берегам реки Рось, к югу от Киева.

Торки, берендеи – тюркоязычные племена, использовались киевскими князьями для охраны своих рубежей от нападений половцев.

Единокровный – то есть брат по отцу.

Вборзе (др. – рус.) – вскоре…

Тысяцкий – в Древней Руси лицо в городской администрации, возглавлял городское ополчение во время войны.

Триполье – древнерусская крепость в устье Стугны, близ Киева.

Двухродный – двоюродный.

Лукомль – древнерусский город в междуречье Западной Двины и Днепра, ныне – в Витебской области Белоруссии.

Хощем (др. – рус.) – хотим.

Опашень – верхняя одежда с короткими рукавами, обычно летняя.

Встань (др. – рус.) – восстание, бунт.

Люди посадские – жители городских посадов, ремесленники и мелкие купцы.

Детинец – укреплённая часть древнерусского города, то же, что кремль.

Гридни – категория младших дружинников. Часто выполняли функции телохранителей при князе.

Длань (др. – рус.) – рука.

Такожде (др. – рус.) – также.

Сновск – город на реке Сновь, к северу от Чернигова. В 1068 году князь Святослав Ярославич с 3000 дружинников разгромил под Сновском половецкое войско численностью 12 000 воинов.

Токмо (др. – рус.) – только.

Полоцк – город в Северной Белоруссии, на Западной Двине, в X–XIII веках столица княжества.

Крамола – заговор.

Майоликовый – изготовленный из обожжённой глины, покрытый глазурью и красками.

Спитигнев II – чешский князь, правил в 1055–1061 годах.

Жило (др. – рус.) – ярус, этаж.

Чудинка – то есть родом из чуди. Чудью на Руси называли предков совр. эстонцев, а также жителей берегов Северной Двины (чудь заволочская).

Берестье – ныне город Брест на юго-западе Белоруссии.

Тимовый – сафьяновый.

Угорец – венгр.

Топерича (др. – рус.) – теперь.

Байстрюк, или бастард, – незаконнорождённый.

Мешко Второй – польский князь, правил в 1025–1034 годах.

Солтан – у половцев – глава орды, бек – глава рода, бей – глава семьи. Несколько орд объединялись в племя, во главе которого стоял хан.

Калантырь, или колонтарь, – защитный панцирь без рукавов, из металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением. Состоял из двух половин и застёгивался с боков и на плечах.

Юшман – панцирь с кольчужными рукавами.

Кипчаки – самоназвание половцев. В Западной Европе и Византии их называли куманами.

Каффа – ныне г. Феодосия в Крыму.

Сурож, иначе Сугдея, – г. Судак в Крыму.

Херсонес – древний город в Крыму, византийская колония. Руины Херсонеса – вблизи совр. Севастополя.

Тмутаракань – ныне Тамань, в X – начале XII века – русская колония, центр Тмутараканского княжества.

Михаил – крестильное имя князя Олега.

Стрый (др. – рус.) – дядя со стороны отца.

Родос – остров в Эгейском море, в Средние века принадлежал Византии, был местом ссылки знатных лиц.

Дирхем – старинная арабская монета.

Ромейский – византийский. Ромеи (т. е. граждане Рима) – самоназвание византийцев. Ромея – Византия.

Номисма-скифагус – византийская монета.

Базилевс (василевс) – титул византийского императора.

Константинополь (Новый Рим) – столица Византии, ныне – г. Стамбул в Турции.

Печенеги – тюркоязычный союз племён, в XI веке были вытеснены половцами из причерноморских степей и кочевали в Нижнем Подунавье.

Борть – улей в дупле дерева.

Собь (др. – рус.) – собственность.

Отроки – категория младших дружинников. Считались выше гридней. Часто выступали в роли послов, гонцов.

Вежа – здесь: временное жилище, шатер.

Живот – здесь: жизнь.

Помочь (др. – рус.) – помощь.

Смерды – категория зависимого населения на Руси. По-видимому, смерды были тесно связаны с князем.

Харатья – пергамент.

Таматарха – хазарское название Тмутаракани.

Заутре (др. – рус.) – завтра.

Выстрь – ныне Остёр, река в Черниговской области, приток Днепра.

Третьяк – район в юго-западной части древнего Чернигова.

Стрижень – река, впадает в Десну возле Чернигова.

Заборол – площадка наверху крепостной стены.

Давеча (др. – рус.) – недавно.

Ничтоже (др. – рус.) – ничего.

Окоём – горизонт.

Зихия – область на Северо-Западном Кавказе, в Средние века населённая племенами зихов, ныне территория между Гагрой и Новороссийском.

Матрахия – то же, что Тмутаракань и Таматарха.

Хазария – здесь имеется в виду область в Предкавказье и в Крыму, населённая иудео-хазарами, осколок разгромленного русскими войсками в X веке Хазарского каганата.

Сулица – короткое метательное копьё.

Тура – осадная башня.

Пόрок – осадное орудие, обитое железом бревно, таран.

Стряпать (др. – рус.) – мешкать.

Рамена (др. – рус.) – плечи.

Полени́ца (др. – рус.) – богатырка, воительница.

Бутурлык – доспех на ноги ратника.

Личина – защитная маска на лице.

Засапожник – нож, носимый в сапоге.

Вместях (др. – рус.) – вместе.

Гридница – помещение в княжеском тереме, где жили гридни.

Степень – помост посреди площади.

Ротá (др. – рус.) – клятва.

Гида – жена Мономаха, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда, погибшего в 1066 году в битве при Гастингсе, после чего Англия была завоёвана нормандцами.

Летник – старинная женская верхняя одежда. Расширялась книзу, застёгивалась до горла.

Свита – длинная верхняя одежда на Руси.

Аз (др. – рус.) – я.

Вельми (др. – рус.) – весьма.

Шишак – остроконечный шлем с гребнем или хвостом.

Дощатая бронь – панцирь из гладких металлических пластин.

Фибула – застёжка.

Фарь – конь.

Обрудь (др. – рус.) – сбруя.

Пресвитер – священник.

Гривна – здесь: шейное украшение, золотое или серебряное ожерелье. Также гривной называлась крупная весовая и денежная единица на Руси.

Волохи – предки совр. румын.

Чело (др. – рус.) – лоб.

Нешто (др. – рус.) – неужели.

Николи (др. – рус.) – никогда.

Джут – здесь: глубокий снег весной или могоз после оттепели, из-за чего происходит падеж скота от недостатка корма.

Откель (др. – рус.) – откуда.

Комонный (др-рус.) – конный.

Альба-Регия – город в Венгрии, ныне – Секешфехервар.

Гречин – грек.

Рака – гроб.

Кирие элейсон! (греч.) – Господи, помилуй!

Бенедиктинцы – католический монашеский орден, основан в VI веке Бенедиктом Нурсийским.

Мадьяры – самоназвание венгров.

Вашорру-баба – злая ведьма в венгерской мифологии, аналог русской Бабы-яги.

Вупар – злой дух у ряда тюркоязычных народов.

Эстергом – столица средневековой Венгрии, на правом берегу Дуная, севернее Будапешта.

Фелиция – жена Коломана, дочь сицилийского герцога Рожера.

Геза – король Венгрии в 1074–1077 годах, из династии Арпадов, отец Коломана.

Ракия – болгарская водка. Известна с XI века.

Кунигунда-Ирина (1057–1140) – немецкая принцесса, была женой князя волынского Ярополка Изяславича, брата Святополка. Овдовев в 1087 году, вернулась на родину.

Юдита Чешская – чешская княжна, жена польского князя Владислава Германа, мать Болеслава Третьего Кривоустого. Умерла вскоре после родов в 1086 году.

Анастасия Ярославна – дочь Ярослава Мудрого, была женой венгерского короля Андраша. Овдовев в 1061 году, жила в замке Адмонд вблизи венгеро-австрийской границы.

Мочно (др. – рус.) – можно.

Нитра – город в совр. Словакии, в Средневековье – столица Нитранского княжества в составе Венгерского королевства.

Аграм – Загреб.

Фофудия – дорогая узорчатая восточная ткань.

Переяславль-Южный – древнерусский город на берегу реки Трубеж, близ Киева, столица Переяславского княжества, ныне – г. Переяслав-Хмельницкий в Киевской области.

Скотница (др. – рус.) – казна.

Аманат (вост.) – заложник.

Чадь – приближённые, свита.

Ложница (др. – рус.) – спальня.

Повойник – плат, головной убор замужней женщины.

Столец – княжеское кресло.

Князь Изяслав Ярославич, отец Святополка, погиб в 1078 году в битве у Нежатиной Нивы при невыясненных обстоятельствах, от удара в спину.

Мстислав (1076–1132) – старший сын Владимира Мономаха, в 1088–1117 годах с небольшим перерывом княжил в Новгороде. Имел второе имя Гарольд в честь деда по матери.

Ол – пиво.

Пенязь (др. – рус.) – мелкая монета.

Безлепый (др. – рус.) – нелепый, ненужный

Нать (др. – рус.) – надо.

Саян – разновидность сарафана с декоративными пуговицами.

Сором – срам.

Адрианополь – ныне г. Эдирне в Турции.

Аргамак – породистый скаковой конь восточных кровей.

Аксамит – дорогая византийская узорная ткань сложного плетения с золотой нитью, род бархата, обычно синего или фиолетового цвета, с круглыми медальонами, изображающими львов и грифонов.

Кизяк – навоз.

Нукер – телохранитель.

Пушта – степная равнина в Венгрии, к востоку от Дуная.

Бирич (др. – рус.) – глашатай, помощник правителя, объявляющий его волю и следящий за её исполнением.

Харалужный – булатный.

Колоны – в средневековой Венгрии феодально-зависимые крестьяне.

Мисюрка – вид воинского шлема, воинская шапка с железной маковкой.

Бунчук – знамя в виде конского хвоста.

Элере! (венг.) – Вперёд!

Аварский шелом – тип защитного шлема. Имел лубяную основу, скреплённую железными пластинами.

Убырлы карчык! (тюркск.) – Злой колдун!

Убыр – в мифологии тюркских народов – злобное демоническое существо, дьявол.

Горбы – Карпаты.

Арпад – князь угров, правил в 889–907 годах. Основатель династии Арпадов.

Ядранское море – Адриатическое море.

Квадрига (лат.) – колесница, запряжённая четвёркой коней.

Нурманы – викинги в XI веке покорили Сицилию и Южную Италию.

Камерарий – управляющий королевским дворцом, камергер.

Солид – золотая византийская монета, то же, что номисма.

Рез – на Руси процент от суммы, взятой в долг.

Угорский гуляш – национальная венгерская еда, суп с клецками, сильно наперченный.

Сорочинское (сарацинское) пшено – рис.

Ланиты (др. – рус.) – щёки.

Храбр (др. – рус.) – богатырь, удалец.

Клермон – город во Франции

Урбан Второй – римский папа в 1088–1099 годах.

Турки-сельджуки – ветвь огузов (торков), в XI веке захватили территории Ирана, Курдистана, Сирии, Палестины, часть Малой Азии. Создали своё государство – султанат Сельджукидов, впоследствии распавшийся на ряд независимых государств.

Бархиарок – сельджукский султан, правил в 1092–1104 годах.

Схизматики (т. е. раскольники) – так католики называли православных.

Ольмюц – город в Чехии, ныне – Оломоуц.

Генрих IV (1050–1106) – германский король, император Священной Римской империи. Воевал с римскими папами и их союзниками.

Епитимья – церковное наказание.

Блатенское озеро – озеро Балатон.

Ишпан – наместник в средневековой Венгрии.

Сторо́жа – отряд воинов, выделяемый в разведку или для охраны лагеря.

Сакмагон (др. – рус.) – разведчик.

Заступы – отдельно располагавшиеся отряды.

Батран! (венгерск.) – Не робей!

Зета – средневековое княжество на территории современной Черногории.

Николаиты – средневековая секта сатанистов, к которой принадлежал германский император Генрих Четвёртый.

Скарамангий – одежда высших византийских чинов для выездов, но не парадная, напоминала кафтан.

Хорос – люстра.

Аще (др. – рус.) – если.

Серский – китайский.

Болонд (венгерск.) – сумасшедший.

Курултай – у тюркских и монгольских народов – съезд знати.

Лтава – Полтава.

Бадана – кольчуга, состоящая из плоских колец.

Снем (др. – рус.) – съезд.

Умбон – металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, размещённая посередине щита.

Комонный (др. – рус.) – конный.

Свей (др. – рус.) – швед.

Чекан – короткодревковое холодное оружие с ударным элементом в виде клюва и молотком на обухе.

1096 год.

Кояр – защитный панцирь, состоял из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.

Константин IX Мономах (ум. 1055) – император Византии с 1043 года, дед по матери князя Владимира.

Роспуст (др. – рус.) – развод.

Яруг (др. – рус.) – овраг.

Таврия – Крым.

Страна хазар – Хазарский каганат, в VII–X веках занимал территории на Нижней Волге и Северном Кавказе.

Шорник – ремесленник, изготовлял конскую сбрую.

Тын – частокол.

Городня – сруб, заполненный землёй или гравием.

Лал (др. – рус.) – рубин.

Пантократор (греч.) – Вседержитель.

Хвороба (др. – рус.) – болезнь.

Убрус – головной платок.

Колты – женские височные украшения в виде полумесяца со сложным узором, иногда служили как сосуд с благовониями, прикреплялись к головному убору.

Лов (др. – рус.) – охота.

Сардоникс («сардийский камень») – драгоценный камень, минерал разноцветной окраски.

Иобагионы – в средневековой Венгрии воины, составляющие гарнизон замков.

Восточная Марка – Австрия.

Киликия – историко-географическая область на юго-востоке Малой Азии.

Эдесса – древний город на юго-востоке Турции.

Антиохия – ныне город Антакья в Турции.

Задар, Сплит – города в Хорватии, на берегу Адриатического моря.

Рагуза – западноевропейское название города Дубровник в Хорватии.

Спафарий (меченосец) – придворный чин в Византии.

Примикарий – в Византии высокий придворный чин.

Автократор – самодержец.

Коник (др. – рус.) – лавка.

Волыняне, белые хорваты – восточнославянские племена.

Куколь – капюшон.

Кацавейка – распашная короткая кофта, подбитая или отороченная мехом.

Кияне – киевляне.

Стойно (др. – рус.) – словно.

Ярослав, Санок – города в Западной Руси, на берегу реки Сан; Белз – город на Волыни, на реке Солокии; Перемышль – столица удельного княжества, ныне – г. Пшемысль в Польше.

Комитат – территориально-административная единица в средневековой Венгрии.

Червонная Русь – то же, что Галичина, Галиция.

Червенская земля – Червонная Русь.

Filioque (лат.) – «И от Сына». Означает, что Святой Дух исходит и от Бога Отца, и от Бога Сына. Это добавка в христианский Символ веры, принятая католиками и отвергаемая православными.

Августин Блаженный (354–430) – христианский богослов и философ.

Ариане – приверженцы арианской ереси в христианстве. Выстраивали все три лица святой Троицы в строгой иерархии, заменяли слово «единосущный» в Символе Веры словом «подобесущный».

Несториане – приверженцы несторианской ереси в христианстве. Считали, что Иисус Христос родился обычным человеком и стал Богом только в результате Своего нравственного развития.

Вершник (др. – рус.) – всадник.

Пото (др. – рус.) – потому что.

Теребовля (Теребовль) – город на реке Гнезна (бассейн Днестра), ныне – в Тернопольской области Украины.

Бела I (1016–1063) – король Венгрии в 1060–1063 годах.

Ужгород (венгерское название Унгвар) – город в Закарпатье. Ныне – центр Закарпатской области Украины.

Екклезиаст – название одной из книг Ветхого Завета. Входит в цикл учительных книг. Автором считается царь Соломон.

Тимиш – река в совр. Румынии и Сербии.

Горлатная шапка – из дущатого меха. Дущатые меха подбираются из части меха на шее пушного зверя.

Трпимиричи – династия хорватских князей, затем королей. Правили в 845-1091 годах.

Гвозд – гора на Балканах, на севере Хорватии. В 1097 году венгерские войска разгромили возле неё хорватскую рать.

Пасхалий Второй – римский папа в 1099–1118 годах.

Биоград – город в Хорватии, в области Далмации, на побережье Адриатического моря. Известен в источниках с X века.

Томислав – хорватский князь в 910–928 годах, с 925-го – король.

Жольт – венгерский князь, правил в 907–947 годах, сын Арпада.

Легат – папский посол.

Ергастерия – ремесленная мастерская.

Динаты – землевладельцы в Византии.

Протопроедр – высшее лицо в византийской чиновничьей «табели о рангах».

Хрисовул – грамота с золотой императорской печатью.

Гинекея (греч.) – женские покои в доме или дворце.

Ритон (греч.) – сосуд для питья, имеющий форму рога. На остром конце помещалось украшение в форме головы животного.

Лев VI – византийский император, правил в 886–912 годах.

Анастасий I Дикор (ок. 430–518) – византийский император с 491 года.

Константин VII Багрянородный (907–959) – правил империей ромеев с 913 по 959 год.

Иоанн Цимисхий (ок. 925–976) – император Византии с 969 года.

Сакма – холм в степи.

Перемога (др. – рус.) – победа.

Кривичи – союз славянских племён. Различались кривичи смоленские, изборские и полоцкие.

Меньск – Минск.

Плинфа – обожжённый кирпич в форме плит, использовался при строительстве древнерусских храмов.

Зиждитель (др. – рус.) – зодчий.

Средокрестье – среда четвёртой недели Великого поста.

Саков – древнерусский город на левом берегу Днепра, владение Киевского княжества.

Долобское озеро – предположительно находилось на Трухановом острове на Днепре в окрестностях Киева.

Крыж – крестообразная рукоять меча.

Огниво – узкая металлическая гранёная или плоская планка, расположенная между рукоятью и клинком.

Голомень – боковая сторона клинка.

Севера – Новгород-Северский.

Полть (др. – рус.) – половина туши.

Лепо (др. – рус.) – здесь: хорошо.

Тать – вор на Руси.

Переветник (др. – рус.) – предатель, изменник.

Сурожское море – Азовское море.

Брашно (др. – рус.) – кушанье, еда.

Актаз (др. – рус.) – породистый конь, чаще всего – арабский.

Меотида – греческое название Азовского моря.

Святополк Окаянный (ок. 979-1019) – князь киевский в 1015–1016, 1018–1019 годах. В борьбе за власть убил троих братьев – Бориса, Глеба и Святослава.

С отвалом – то есть отрубить голову вместе с правой рукой.

Полотеск – Полоцк.

Клещино озеро – Плещеево озеро в Ярославской области. На его берегу – город Переславль-Залесский.

Людин (др. – рус.) – простой, вольный человек а отличие от холопов и закупов.

Закупы (необельные холопы) – феодально-зависимые люди, попавшие в кабалу за долги.

Жуковина (др. – рус.) – драгоценный камень в перстне.

Соловый конь – желтоватый, со светлым хвостом и гривой.

Чепрак – подстилка под конское седло, суконная, меховая или ковровая.

Подклет (подызбица) – нежилой (цокольный) этаж жилой постройки. В нём размещались кладовые, склады.

Гульбище – в богатых домах на Руси – открытая галерея с колоннами.

Платно (др. – рус.) – платье, одежда.

Камея – ювелирное изделие или украшение в виде барельефа на драгоценных или полудрагоценных камнях.

Плесков – Псков.

Выступки – в Древней Руси женская обувь без каблука.

Друцк – древнерусский город, ныне посёлок в Витебской области Белоруссии.

Копысь – древнерусский город, ныне посёлок в Витебской области Белоруссии.

Рша – ныне город Орша в Белоруссии.

Куколь – капюшон.