— Имя, отчество? Фамилия?

— Евгений Александрович Баталов.

Рыбьи глаза жандарма Гусева равнодушно смотрели сквозь меня — складывалось впечатление, что подобных допросов у него было несколько тысяч, такой вот бесконечный, бесчеловечный конвейер.

Перед тем, как прозвучат следующие анкетные вопросы, я решил, что во времена душителей свободы могу и сам интересоваться в чем дело. Та сторона стола монополию на это еще не получила.

— Можно вопрос?

— Задавайте.

Гусев разложил письменные приборы на столе, достал из портфеля несколько листков бумаги, подвинул ко мне пепельницу.

— Курите?

— Нет, не курю. Почему мной занимается целый штаб-офицер жандармов? Почему не полицейский дознаватель?

— Отвечаю, — Гусев достал пачку папирос, спички. Закурил. — Потому, что на месте преступления найдена литература террористического толка. Некоторые книги… С дарственными надписями лиц, находящимися в розыске. Особо опасные преступники.

Я потер глаза, произнес свою заветную фразу. «Чок». Время замедлилось, стало тягучим. Прямо сейчас я мог ударить Гусева в точку под ухом, и он бы отключился. Даже не увидел бы мой удар. Потом бы я спокойно прошествовал отсюда — положил бы охрану на выходе и вперед, в пампасы. Сначала в Европу, потом и вовсе куда-нибудь в Австралию. Ни тебе мировых войн, ни испанки с тифом… Про революции с коллективизациями, репрессиями, расстрелами и вовсе можно забыть. Два быстрых вдоха и выдоха, я опять произношу «Чок». Время снова входит в свой обычный ритм, Гусев даже не успел закончить первую затяжку.

— Итак, господин Баталов, потрудитесь объяснить следствию, где вы были вчера в период с десяти вечера по час ночи. И в чем причина вашего вчерашнего конфликта с доктором Винокуровым, когда вы изволили кричать на своего подчиненного. И даже устроили с ним драку.

Я с ним устроил?!?

Нужно взять паузу. И все обдумать. Тут очень-очень тонкий лед — легко провалиться. Побег не выход — Лиза с ребенком, «Русский медик», скорые по всей стране… Нет, я теперь за все это отвечаю. Значит, нужно решать проблему административными методами. Увы, никого из моих покровителей — ни Сергея Александровича, ни Зубатова из охранки — в Москве уже нет. Уехали на повышение в Питер. Прикрыть некому. Доказывать этим «гусевым» что-либо бессмысленно, только прицепятся к чему-нибудь и начнут крутить-вертеть. Палочную систему не в двадцатом веке придумали.

— Потрудитесь обращаться ко мне Ваше сиятельство.

Гусев поперхнулся табачным дымом, закашлялся.

— Вы что же… князь?

— Да, князь. Восстановлен в княжеском достоинстве именным указом от двадцать седьмого августа сего года.

Жандарм побледнел, начал быстро сворачиваться. Убрал папиросы в карман, разорвал протокол. Смел обрывки в корзину.

— Мне нужно навести справки. Вас проводят.

Я заулыбался. В кои веки оказался кстати мой княжеский статус. Ни тебе имений, ни денег с бриллиантовыми табакерками — а пригодилось всё же. Допрашивать, а тем более судить такого — это не баран чихнул. Вон, князь Феликс Юсупов целого царского фаворита Распутина укокошил. В составе группы лиц по предварительному сговору. И что же? Судили его? Посадили в тюрьму, или, может, быть отправили на каторгу? Нет, всего лишь сослали на годик в личное имение. Правда, это все будет в шестнадцатом году, в момент краха монархии. Да и случится ли теперь этот крах? Бабочек за пару лет в прошлом я придавил немерено. Кстати, а с Великим князем Дмитрием Павловичем, который с Юсуповым и Пуришкевичем старца укокошил, я хорошо знаком. Забавный мальчуган, только русского языка почти не знает.

— Чему вы улыбаетесь, Ваше сиятельство? — Гусев остановился в дверях, повернулся ко мне.

— Солнышко из-за туч вышло, — я кивнул в сторону окна. — Один мудрый китаец научил меня радоваться в жизни самым простым вещам.

Железная дверь с лязгом захлопнулась за моей спиной. Я остался один в полумраке камеры Таганской тюрьмы. Сырость и затхлость ударили в нос. Я медленно осмотрелся, пытаясь привыкнуть к тусклому свету, проникающему сквозь зарешеченное окошко под потолком.

Каменные стены, покрытые плесенью и грязью, словно шептали о судьбах тысяч узников, прошедших через это место. Узкая деревянная койка у стены, тонкий матрас из соломы, колченогий стол и шаткий табурет — вот и вся обстановка. В углу — зловонная параша. Я поморщился от мысли, что придется ею пользоваться.

Опустившись на койку, тяжело вздохнул. Как же так вышло? Еще вчера я был уважаемым доктором, лечил людей, спасал жизни. А сегодня? Арестован по подозрению в убийстве Винокурова-старшего. Кто же его так порезал, что кишки вывалились? Тут явно что-то личное. Так убивают в ярости, не думая ни о чем.

Мысли путались.

За стенами камеры слышались шаги надзирателей, крики заключенных. Да уж, такое звуковое сопровождение — самое оно для усиления чувства безысходности. Монотонность и безразличие, унылее этого сочетания придумать что-нибудь трудно.

Я встал и подошел к окну, приподнялся на цыпочки, чтобы выглянуть наружу. Солнце, как по заказу, скрылось за тучами — осталось серое московское небо. Циклон, однако.

Где-то там, за этими стенами, течет обычная жизнь. Люди спешат по своим делам, смеются, любят, мечтают. А я здесь, в каменном мешке, отрезанный от мира. Узник замка Иф, туды его в качель. Придавят сейчас жандармы в желании поставить галочку — и готово. В Москве революционеров почти не осталось, разбежались как тараканы. А начальство результат требует. Где его взять, если остатки «Народной воли» по цюрихам и лондонам давно рассосались?

Мои размышления прервал лязг открывающейся кормушки в двери. Грубый голос надзирателя прохрипел: «Обед!» Я поднялся с койки и подошел к двери.

Через кормушку мне протянули жестяную миску с каким-то мутным варевом и кусок черного хлеба. Я взял это подобие еды и вернулся к столу. Запах от посудины заставил меня поморщиться — смесь прогорклого жира и подгнивших овощей. Сев на шаткий табурет, я стал разглядывать содержимое миски. В жиже серо-буро-козявчатого цвета плавали неопознанные комки.

Исключительно в исследовательских целях я попробовал это блюдо. В тайских макашницах и не такое иной раз предлагали, а начнешь есть — и ничего, вполне пристойно. Но чуда не случилось. Вкус оказался таким же отвратительным, как и запах. Пресная дрянь с привкусом прогорклого масла. Не напрасно каждый уважающий себя арестант таскает с собой соль и перец. Посолил погуще, перчику жахнул от всей души, чтобы до стадии «огнедышащий дракон» немного оставалось — и что угодно съесть можно. Я отставил миску прочь, попробовал хлеб. Он оказался одновременно черствым и кислым. Отломив кусочек, я макнул его в суп, надеясь хоть как-то улучшить его вкус. Тщетно. Питаться этим невозможно. Вероятно, если дня три сурово поголодать, и такое добро в ход пойдет, но извините, у меня еще о вчерашнем банкете память свежа.

Ну и сразу набежали воспоминания о ресторанах Москвы, Питера, Варшавы, Берлина. Вышколенные официанты, накрахмаленные скатерти, изысканные приборы, фарфоровые тарелки… Это я еще Вольфсгартен с его бесконечным винным погребом не вспоминал. Пожалуй, приберегу эти мемуары на обед.

Камера в таганской тюрьме — ни разу не Лефортовский замок, но как оказалось и тут можно жить. Лязгнула кормушка, внутрь заглянул надзиратель. Или контролер? Цирик, короче. Пора осваивать феню. Возьму себе погоняло Хирург. Хотя нет, не стоит, у меня стойкая ассоциация с косноязычным байкером. Буду Князем. Стану козырным блатарем, заведу себе гитару и начну петь про Владимирский централ ночи темные. А кто сказал, что легко будет?

— Вижу, что баланду вы есть не стали. Может еду из ресторации закажете?

А так можно??

— Любезный, ты вот что сделай. Телефонируй на скорую, скажи, пусть Жиган привезет еды, белье, всё что надо, короче. Приедет, отблагодарит. Номер знаешь?

— Кто же его не знает… Ноль три. Не извольте беспокоиться, все сделаю.

Заказ еды из любого места в предварительном заключении вполне официально разрешен. Так и нижние чины свою копеечку зарабатывают, и сидельцы едят сытнее. Это если денег нет, то приходится местной едой пробавляться.

Хорошо, хоть пиджак оставили. Один хрен он в крови перепачкался, теперь только на благотворительность отдать, а пока под голову подложить можно.

Жиган примчался через час. Вместе с Чириковым. Их даже любезно проводили к кормушке и дали заглянуть внутрь камеры. Не знаю, предусмотрено ли такое правилами внутреннего распорядка, но это случилось. Всего-то пять рублей — и внеплановая свиданка обеспечена.

Притащили мне не только еду, но и нательного белья шелкового две смены, чтобы вшей не нахвататься, подушку с одеялом, чтобы не на казенном лежать, рубахи, свитер, домашние туфли, свежие медицинские журналы, и еще что-то, таящееся в объемном бауле.

Федор Ильич интересовался распоряжениями. Они были одной направленности: сделать всё, чтобы я побыстрее отсюда вышел. Найти адвокатов по политическим и уголовным делам, телеграфировать всем, кому только можно: Великому князю, Зубатову, Романовскому, Склифосовскому, немецкому кайзеру, лысому черту, если понадобится. Но губить свое здоровье в застенках я не хочу — формулу лекарства против туберкулеза я все никак не мог вспомнить.

— Землю буду рыть, Евгений Александрович, — пообещал мне Жиган. — Всех хитровских подниму, разыщем мы Емельку.

— Какого Емельку?!

— Брательника Александра Николаевича.

— А почему его нужно разыскивать?

— Дык… на него думаю. Утром встретил обоих у клиники, спросил еще старшего — что Емельян тут делает. Евгений Александрович же его прогнал от себя. А тот мне отвечает — с князем, мол, все утряс, тот разрешил заехать брату, повидаться.

Я выругался матерно. Вот и убийца. Раскольников долбаный…

— Ничего я не разрешал! Наврал тебе Винокуров.

— Ах, варнак!

— Думаете, младший зарезал брата? — тихо в кормушку поинтересовался Чириков.

— И думать не надо. Наверняка он. Жиган, а ты комнату доктора осматривал после того, как полиция меня забрала?

— А как же. Судя по стаканам, двое там пили. Водку. А закусывали они…

— Полиции сказал? — оборвал я хитрованца резко.

— Сказал.

— И что?

— Ответили — следователь пусть думает. Наше дело маленькое.

— Жиган! На тебя вся надежда. Найди Емелю!

— Век воли не видать, Евгений Александрович! Всю Москву переверну! Сыщу этого Каина!

Посетители направились на волю, заверяя меня в преданности, при этом горя желанием поставлять мне еду три раза в сутки и делать всё для выхода моего сиятельства на волю.

Почти сутки меня никто не трогал, даже удалось подремать ночью, то и дело просыпаясь. А после опять дернули на допрос. Наверное, Гусев получил добро на пытки и издевательства, потому что светился радушной улыбкой от уха до уха.

— Давайте продолжим, Ваше сиятельство, — сообщил он мне. — Начнем с протокольной части.

И пошло-поехало, кто, да когда, какого сословия да вероисповедания, и прочие вопросики из анкеты друзей. В моем детстве у всех девчонок такие были. Дошли и до сути.

— Так чем был вызван конфликт с покойным господином Винокуровым, переросшим в драку? Свидетели сообщают, что звучали угрозы.

— Я как работодатель ввел правила о недопустимости появления на работе в нетрезвом виде. Сотрудники при найме с этим требованием, равно как и с другими, знакомятся и выражают согласие подписью под договором. Это не противоречит законодательству. А господин Винокуров правила грубо нарушил, я отстранил его от работы. Вот, собственно, и всё.

— А брат покойного, Емельян, который у вас работал, вы с ним когда в последний раз виделись? — будто между прочим спросил жандарм.

— С какой целью интересуетесь?

Он думает, я буду топить брата? Но для этого нужны основания, улики… Нет уж. Подождем Жигана.

— Отвечайте, пожалуйста. Ведь коль скоро вы невиновны, то и скрывать нечего…

Ага, сладко поешь, начальник. Ты еще расскажи про чистосердечное признание, которое уменьшает наказание, но увеличивает срок. С какой радости жандарм на Емельяна перешел? Наверняка хочется и меня к революционному делу пристегнуть.

— А вы знаете, господин Гусев, каково происхождение слова «адвокат»?

— Не понял, — встрепенулся страж порядка, только что увлеченно выводивший нечто несомненно важное в протоколе.

— Происходит оно от латинского слова «адвоко», что значит «приглашаю». Вот и я позвал такого специалиста. И пока он не прибудет, продолжать разговаривать с вами мы не станем. А то мне вопросы ваши нравиться перестали. Не туда вы ведете. Доверие мое к вам сильно подорвано. Пока велите отвести меня в камеру.

— На стадии дознания участие присяжного поверенного не предусмотрено, — разочаровал меня Гусев. — Повторяю вопрос о Емельяне Николаеве Винокурове.

— Не помню. Как уволил его, с тех пор ни разу.

— А когда это было? — продолжал выедать мне мозг следак.

— Год назад, точную дату не помню. Надо смотреть документы на скорой.

— Приходить к брату он мог?

— Господин Гусев! Меня в Москве не было длительное время. Это может подтвердить… да спросите у Его Императорского высочества Великого князя Сергея Александровича. Мы с ним в Германии были, в Вольфсгартене. Это имение Великого герцога Гессенского. Там каждый скажет, что я даже не выезжал никуда. А потом я принимал участие в коронационных торжествах. Тому свидетелей тоже много. Ваш бывший начальник Сергей Васильевич Зубатов, кстати, среди них. Некогда мне было про уволенных сотрудников спрашивать. После этого я выезжал в Тамбовскую губернию. Вернулся, а тут вот что случилось.

Гусев всё тщательно записывал. Интересно, про Великого князя и герцога тоже занесет в протокол? Будет что рассказать при встрече.

— Но ведь успели поругаться с покойным, и даже, говорят, подрались, — гнул свое сатрап и палач.

Послать его, что ли? Вместо этого я решил наступить на горло собственным принципам и спел из будущего:

— Ну, знаете, Ваше сиятельство, я вам повода для оскорблений не давал! — покраснел Гусев. — Где вы были в период с десяти до часу ночи?

— Спал.

— Есть кто-то, кто может подтвердить ваше алиби? Может быть, слуги?

— Вы же их наверняка уже опросили.

Совсем Гусев меня за дурака держит.

— Да. Владимир и Прохор сказали, что вы отпустили их в седьмом часу после вечернего чая.

— Все правильно вам изложили.

— Значит, алиби у вас нет.

— Нет. А какие запрещенные книги нашли у Винокурова? — я решил перехватить инициативу в допросе. И у меня это почти получилось.

— Чаадаев «Философические письма», Толстой «В чем моя вера?», ну и «Капитал» Маркса.

— И что же… Все с дарственной надписью авторов? — обалдел я. — Так-то Чаадаев и Маркс давно умерли.

— Нет, конечно, — усмехнулся жандарм. — С подписью была брошюра некоего Ульянова. «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?». Особо разыскиваемый господин. Также Плеханов, Аксельрод, вся эта чернопередельская литература, князь Кропоткин. Целая библиотека.

Завершить нам не дали. В кабинет вошли сразу несколько больших чинов в мундирах, аксельбантах… Аж в глазах засверкало. И первым шествовал не кто-нибудь, а сам Пётр Дмитриевич Святополк-Мирский. Новый генерал-губернатор Москвы. Все присутствующие встали, встречая высоких гостей.

— Евгений Александрович, голубчик! Как же так… Мне только сообщили, и я тут же выехал за вами, — губер заглянул мне в глаза. — Столько телеграмм из столицы, зачем же поднимать такой шум? Все бы решили, сами.

Петр Дмитриевич повернулся к Гусеву:

— Срочно пошлите за вещами князя. Я его забираю.

— Как же следствие?! — не до конца понимая, что творится, выдавил жандарм.

— Какое следствие?! — спросил Святополк-Мирский с выражением брезгливого удивления. — Вы тут, смотрю, совсем мышей не ловите? Пойман настоящий убийца. Два часа уже как. У меня был обер-полицмейстер с докладом.

С генерал-губернатором мы поулыбались совсем недолго. От приглашения заехать на Тверскую и немного отпраздновать освобождение я вежливо отказался. И вовсе не потому, что ни в грош не ставил нового московского начальника. С чего бы? Люблю и уважаю, искренне признателен, что он сам, хоть и с ансамблем, прибыл меня освобождать. Хотя мог бы и офицера по поручениям отправить. Просто я испытывал острую нужду помыться и переодеться. А к Святополк-Мирскому я обещался часика через три наведаться, когда в порядок себя приведу.

Свои вещи по старой зековской традиции я все оставил в Таганке. И не потому что так уж чту босяцкие закидоны — просто побрезговал тащить это домой. Мне показалось, что въедливый противный запах безнадеги уничтожить будет невозможно.

Но прокатиться за счет государства не отказался. Так что домчали меня на Большую Молчановку в лучшем виде. Первым, кого я увидел во дворе, был мой новый слуга — Владимир Кузьмич. Ну пока он просто Вовка, но ведь дорастет когда-нибудь, должен. Благая весть в виде вопля «Барин из тюрьмы вернулся!!!» прозвучала звонко и громко. Вне всякого сомнения, это вызовет рост моей репутации среди окрестных жителей.

Дальнейшее происходило по сложившейся традиции, непосредственно у дверей ванной комнаты. Должиков доложил о мероприятиях по спам-атаке. Теперь мне стали понятны слова губернатора о большом количестве телеграмм. Потому что эти умники только в Петербург отправили более четырех десятков криков о помощи. А потом прошлись по заграничным адресам. Самое странное, что отозвался не только Микулич, но и Рентген. Но это всё ерунда — у нас заграницу, особенно европейскую, традиционно уважают. О моем аресте сообщили всем московским и питерским газетам.

— Ясно всё. Спасибо. Возможно, мне еще это поставят на вид, но я вам всем признателен. Теперь, Егор Андреевич, надо телеграфировать в ответ благодарность за участие. Всё, с этим закончили. Следующее. У меня в верхнем ящике письменного стола лежит лист бумаги со списком и суммами. Это студенты и преподаватели Московского университета, которые собирали мне помощь. Найти всех, поблагодарить за участие. Деньги возместить, из моих личных средств. Двукратно. Если кто-то из них нуждается в помощи, сообщите мне отдельно. Остальное потом. Жиган, останься.

— Слушаюсь, Евгений Александрович.

Пора вылезать уже, вроде смылась грязь. Да и времени не так уж и много. Вытерся, натянул подштанники. Достал стаканчик для пены, насыпал туда мыльного порошку, плюхнул горячей воды, и начал взбивать. Бритье с помощью опасной бритвы мне неожиданно понравилось. Приспособился я довольно быстро, и теперь манипуляции с ремнем для правки лезвия, прикладывание к лицу полотенца, смоченного горячей водой, скрежет сбриваемой щетины — всё это приводило меня в состояние некой медитации. Но не сейчас.

— Рассказывай, как было дело.

— Да ну, ничего стоящего вашего внимания, — начал повествование Жиган. — Обратился я к нужным людям, приплатил маленько, чтобы побыстрее шевелились. За день и нашли. Политические, они только гонору понабрались, всё играются в тайны. А сами, что дурачки деревенские, одно и то же делают. Вот и Емеля, думал, если он в номерах копеечных запрется, то его там никто не найдет. А про то, что пить-есть надо, забыл. Мальчишка из трактира видел, коридорный тоже заметил — я дал деньгу, художник хитровский нарисовал его портреты с фотокарточки, она стояла у брата. Раздали их по ночлежкам, да номерам. Да что там коридорный, даже извозчик, которого он сдуру взял, и тот седока странного запомнил.

Я только хмыкнул. Если бы полиция начала действовать такими методами, то даже при доброй воле всех участников результат мог появиться примерно к Рождеству. Одна тысяча девятьсот пятидесятого года. И это в лучшем случае. Количество грошовых номеров подсчету не подлежит. Равно как и трактиров. А уж чтобы коридорный вдруг кого вспомнил и показал… Пожалуй, только в плохих детективах. Кто ж потом селиться будет, если слушок пойдет, что постояльцев полиции сдают?

— Сильно потратился?

— Да не стоит и говорить, Евгений Александрович! Деньги — грязь. Мне их что, солить? Да и в гроб, даже если кармашек специальный сделать, не потянешь. Вы — моя семья, других нет у меня. Нужны будут, я скажу.

— И что же Емельян?

— Да ну, гнилой человечишка. Как говорится, ни украсть, ни на стреме постоять. Поверите, даже и не бил его никто, признался сразу. Поговорили с ним, рассказали, что из-за него уважаемый человек на нарах парится, он пошел, и сам в полицию сдался.

Ага, так и вижу эту картину. Чуть слезу не прошибло.

— И что его подвигло… на такое?

— Молчал, зараза. Сказал, спьяну поссорились. Может, и так. Да и важно ли это, Евгений Александрович? Он на брата своего руку поднял. А ведь тот ему сильно помогал. Не думайте про него, не стоит. Бурьян как есть.

Ладно, хорошо, что кончился этот дурдом. Пора собираться к новому генерал-губернатору. Поеду в партикулярном, дресс-код, сказали, свободный.

Ну вот, новая метла, новые люди. Интересно, Шувалов куда делся? Поехал в Питер? Или вышел в отставку по здоровью? Надо бы разузнать как-нибудь, не чужие люди. А в последний визит не додумался полюбопытствовать. Впрочем, можно ведь у гвардейцев узнать. Вроде я у них фигура, если не легендарная, то довольно популярная.

Петр Дмитриевич ждать заставил недолго. Встретил как родного, руку жал, по плечу хлопал. И обедали мы с ним тет-а-тет, без свидетелей. В качестве застольной байки я повинился в рассылке моими служащими неимоверного количества призывов о помощи.

— Хотели как лучше, вы уж их простите.

— А ко мне обратиться не додумались. Вот вы, Евгений Александрович, светило медицинское, и все такое. И Его Императорское высочество о вас отзывался в самых лестных выражениях. А в такой простой вещи, извините, поплыли. Этому жандармскому ротмистру надо было просто представиться всеми своими чинами, указать награды, в том числе и именные от Его Величества. Извинились бы и домой отвезли, а потом вы уже им указывали, когда есть время для беседы.

Вот так. Тут ведь животные еще даже не равны. И я вознесен в высшую лигу, почти неприкасаемую для правоохранительных органов. А правда, что, тот же Зубатов не знал, что всякие Морозовы кормили революционеров? Так не то, что на каторгу, даже репутационно потерь не понесли. Купцы, хоть и очень богатые.

Побывка в казенном доме меня сильно встряхнула. Я теперь уже не то что на холодную воду — на лед дуть готов. Дал поручение Моровскому собрать всех сотрудников. Надо срочно выжигать революционную заразу. И не потому что я всеми конечностями за существующий строй, тут косяков столько, что и не будучи поклонником Ильича, отрицать трудно. Но ведь смогли в других странах улучшить жизнь рабочего класса и трудового крестьянства без многолетней резни и последующих рывков. И не верится мне, что буржуи испугались революции, да и пошли на уступки, а иначе и в двадцать первом веке томился бы пролетарий с шестнадцатичасовым рабочим днем и без социальных пособий. Стоит только вспомнить, что версия эта родилась в недрах агитрпропа как объяснение нераспространения мировой революции… Короче, нэ так всо эта была, как заявил товарищ Сталин в одной байке.

Согнали на утро всех свободных от вызовов. Работающая смена тоже присутствовала, готовая рвануть в бой по первому сигналу. А много народу собралось. Если считать и конюхов с санитарами — почти сотня. Чтобы не создавать трудности с доступом кислорода, распахнули настежь все окна.

Народ прекратил гул в сразу, как мы с Моровским вошли в зал. И я приступил, не дожидаясь, когда главврач сядет на свое место.

— У нас произошло очень печальное событие. Погиб наш коллега, врач Винокуров Александр Николаевич, заведующий второй подстанцией. Вечная ему память, — перекрестился я на красный угол и дождался, когда мой жест повторят все собравшиеся. — К сожалению, смерть хорошего человека оказалась связана с революционерами. Дома у покойного обнаружена целая библиотека подрывной литературы, а сам убийца тесно связан с бомбистами.

Бомбистов у нас не очень любят. По ряду очевидных причин. Ибо народ они не очень аккуратный, попутный ущерб в виде непричастных к этому лиц случается, да и выступать против власти для большинства населения сейчас — совсем не комильфо. Поэтому среди слушателей начались охи и выкрики неодобрения.

— Тише! — вскочил Моровский. — Обсуждать потом будете! Извините, Евгений Александрович.

— Да я, собственно, почти всё. В связи с происшедшим руководству скорой помощи придется осмотреть служебные помещения, нет ли там чего, не относящегося к работе. И я не про самовары и чашки с ложками. Всё найденное сдавать сюда, диспетчеру. Вацлав Адамович, вам слово.

— Приказ по станции Московской скорой помощи. В связи с гибелью заведующего второй подстанцией Винокурова назначить исполнять обязанности врача Лебедева Никиту Егоровича…

Ну и всё, поговорили, разошлись. Не думаю, что улов получится очень большим, но моя совесть будет чувствовать себя спокойнее. Может, хоть один из сотрудников благодаря этому не пострадает. Пусть лучше борются за счастье народное на своем посту.

Я сел рядом с Моровским, подождать, когда все выйдут. Мне как бы спешить некуда, а им работать. Заговорили о Лебедеве, других врачах первого призыва, с которыми начинали всё это. Конюха, мнущего в руках картуз, я заметил поздно. Он остался один, стоял у двери, явно ожидая, когда мы освободимся.

— Вы что-то хотели? Говорите, не стесняйтесь, — я встал и шагнул к нему навстречу.

— Тут такое дело… Вы не серчайте, барин, вот вы сказали про книжечки…

— Зовут вас как?

— Так Васькой, конюхом мы тут…

Несчастный картуз претерпевал массу метаморфоз в его руках. Волнуется.

— Смелее, Василий, не стесняйтесь.

— Так приходил Емелька, по весне еще, аккурат на Чистый четверг, схоронить кой-чего… Я и не смотрел…

— Заплатил? — спросил подошедший Моровский.

— Ну поднес шкалик, как без этого, — смутился конюх. — А потом забрал, другое принес…

— Чем кончилось? — не выдержал я барахтанья в междометиях и мычании.

— Так лежат у меня книжечки, — выдохнул Василий.

— Неси сюда, — скомандовал я. — Не бойся, наказывать не будем.

Через пару минут я смотрел на то, как конюх разворачивает рогожку, в которую была замотана картонная коробка. Нам в таких лекарства привозят, обычная, серовато-коричневая.

Да уж, Емельян на революции женился крепко и всерьез. Листовочки, две пачки, с агитками на уровне «прокламации для чайников, вводный курс», уже мелькавшая у жандармов брошюрка Ульянова про друзей народа, только вторая серия. Я взял, полистал. Да уж, полемика — на уровне розничных торговок жареными семенами подсолнечника однолетнего. Не блистал самый человечный человек в начале творческого пути, философией не заморачивался. И творения организации «Освобождение труда» в полном составе, разложенные как в мнемоническом приеме: Плеханов, Игнатов, Засулич, Дейч, Аксельрод. Попробуй не запомнить. Манифест компартии впридачу. Помню студенческий стишок — как у Маркса в жопе разорвалась клизма, ходит-бродит по Европе призрак коммунизма. Вот это про него.

— Отнести на задний двор и уничтожить, — сказал я, бросив назад в коробку третий том сборника «Социал-демократ». — Даже на растопку ничего не оставлять.

К сжиганию книг я отношусь плохо. Нехорошо это. И не так уж и важно, жгут ли Томаса Манна со Стефаном Цвейгом, или Владимира Сорокина с Баяном Ширяевым. Но тут… Эта коробка может принести кучу неприятностей как отдельному конюху, за символическую плату хранившему макулатуру, так и всей скорой. Да и не книги это, агитки. Примерно как газеты, только сброшюрованные. Придется, конечно, муки совести коньяком заливать, но ничего, если для дела надо, я и это стерплю.

Мне бы из Москвы уехать, чтобы выпутаться из этого фатального водоворота глупых несуразностей, но машина запущена: тут и с геральдической палатой завершить надо, и документы второй день обещают через час подготовить. Сижу, жду, никого не трогаю, после тренировки медитирую. Спрашиваю совета у Вселенной. Ли Хуан намекнул, что если правильно сформулировать запрос — ответ обязательно будет.

Что у нас в планах? Первоочередные задачи? Пенициллин, конечно. Очистка и контроль. Повторные испытания, с более тщательным подбором. Вот зачем включили в исследование умирающего больного? На самом деле, сам виноват. Пустил на самотек, не проинструктировал. Еще дополнительный аргумент за то, чтобы не работать с бухты-барахты, наскоком. Один раз с серой прокатило, так там же просто всё как зубило, испортить невозможно. Ладно, со стрептоцидом тоже. Вот и поверил в необычайную удачливость, мол, неприятности, это не про нас, все взлетает ракетой.

И вдруг — какой-то разговор у входной двери. Первый участник — Вовка, бухтит что-то. В ответ слышу — женский голос, мол, доложи. Меня желает видеть Виктория Августовна. И нет сил в природе, которые ее остановят.

Госпожа Талль ворвалась вихрем.

— Женя, здравствуй! — ворвалась она в кабинет. — Скажи уже своей прислуге, чтобы меня не задерживали! Я так переживала!

— С чем пожаловала? — я встал, аккуратно пожал ей руку, так, самые кончики пальцев. Приличия надо соблюдать.

— Ну как же! Я, как только узнала, сразу к тебе! Мы на пленэр выезжали, пейзажи фотографировать, только приехали, я даже переодеться не успела, сразу сюда! Ах, Женя, что тебе пришлось пережить!

— Спасибо, что помнишь и переживаешь. Кажется, все разрешилось.

— Все, да не все.

И дальше госпожа Талль мне выдала такое — хоть стой, хоть падай. Пока я катался по Тамбовам и пел «Таганку — вокруг родные лица» в тюрьме, мамаша Вики встречалась с Феррейном.

— Он хочет выкупить нашу долю в «Русском медике».

Я мысленно перекрестился. Вот вышел бы на биржу, как мне предлагали некоторые, атаку на компанию вряд ли бы не удалось бы отразить быстро и без потерь. Скупал бы тишком акции, а потом бац, конкурент в совете директоров.

— Сколько предлагает?

— Полтора миллиона золотом.

Я засмеялся. На дурачка работает — хочет купить успешный бизнес за полугодовую выручку. Но с этим господином надо что-то делать. Мало того, что шпиков вербует, так еще и долевым хочет стать.

— Донеси до маман следующее, — я порылся в сейфе, достал устав товарищества. — По нашей договоренности приоритетное право выкупа доли имеет директор предприятия. То есть я. Любая сделка в обход будет опротестована по суду.

Вика взяла устав, прочитала соответствующий пункт.

— Подготовился.

— А как же… — я тяжело вздохнул, поворошил бумаги на столе. — У тебя все?

— Почти. Вот, возьми, — Вика отстегнула от связки ключ. — Это от моей квартиры тут. Я съезжаю.

Губки надула, сейчас немного поднатужится, и слезу выдавит. Надеюсь, ума хватит не заламывать руки как в любительском спектакле и не призывать вспомнить, как мы с ней и всякое прочее.

— Куда, если не секрет?

— Купила квартиру на Остоженке, в доме Трамбецкой. Будешь рядом, заходи.

Вика достала из ридикюля платок, промокнула край глаза. Боже, как я не люблю такие разговоры! Начнешь расспрашивать — получишь истерику. Я присмотрелся к девушке.

Уважаю. Плакать все-таки не начала. И губы дуть перестала почти сразу.

Пауза затянулась. Мне бы, как гостеприимному хозяину, чай предложить, но я молчал, глядя на лежащий передо мной ключ, будто эта железяка что-то могла значить. Ну да, символы мы любим, есть такое.

Ситуацию разрешил слуга. Вовка постучал по косяку, будто дверь была закрытой, и сообщил:

— Барин, там вас внизу человек дожидается. Вона, карточку передал.

— Ну так давай ее сюда.

На визитке было написано «Гюйгенс Андрей Михайлович, подполковник по артиллерии в отставке», а ниже от руки добавление «ОКЖ». От Зубатова человек? И целый подпол? Надеюсь, не делопроизводством заведовал.

— Так что ответить? — нетерпеливо спросил Вовка.

Необученный персонал, что сделаешь. Другого нет. Голова еще не варит, должен понять, что работает на меня, а не на ожидающего. Может, я его специально помурыжить хочу?

— Проси, — ответил я, пряча визитку вместе с ключом в ящик стола. — Всё, Вика, извини, работать надо. Сейчас провожу тебя.

— Не надо, я и сама найду куда выйти, — она вскочила, зачем-то проверяя застежку ридикюля, и поспешила к двери. В глазах все-таки появились слезы.

Отставной подполковник ОКЖ пришел быстро. Бегом что ли бежал по лестнице? Внешне — совсем непривлекательный. Костюм гражданский, хоть и не из магазина готового платья, но на первый взгляд простенький, ничего особенного. А дальше всё среднее — рост, телосложение, растительность на голове, усы. Вопреки фамилии, ничего западноевропейского, типичный русак, нос картошкой. Но взгляд умный, с хитринкой.

Вошел, поклонился коротко. Вот в самый раз — и не прогиб с замиранием в нижней точке секунд на несколько, и не обозначение, как почти равному.

— Ваше сиятельство, разрешите представиться: Гюйгенс Андрей Михайлович, отставной подполковник отдельного корпуса.

Я встал, пожал руку.

— Проходите, присаживайтесь. Можете обращаться по имени-отчеству. Позвольте полюбопытствовать, какую должность вы занимали перед выходом в отставку?

— Заведовал жандармским отделением Московско-Рязанской железной дороги. Сейчас — Московско-Казанская, — уточнил он.

— То есть в отставке вы с…

— Шестой год, с девяностого. Ушел после ранения.

А товарищ-то боевой.

— Начальник отделения — и ранение на службе? Вы умеете удивить, Андрей Михайлович. Давайте я вам сейчас коротко расскажу, чем придется заниматься, если мы будем работать вместе. Рекомендация Сергея Васильевича для меня много значит.

Дверь открылась, пропуская самовар, а за ним Прошку, второго из непутевых пока слуг. Я замолчал, Гюйгенс тоже дождался, когда дверь закроется.

— Готов выслушать, Евгений Александрович.

— У меня есть общество «Русский медик», расположенное в Москве. Общество «Российский медик» в Петербурге. Несмотря на разницу в названиях, они суть одно и то же, просто акционеры немного разные. Мы занимаемся научными изысканиями в области медицины. Кроме этого, в ближайшее время откроется лаборатория в Тамбовской губернии. Может быть, даже фабрика. Мне надо, чтобы результаты нашей работы не уходили на сторону, а сотрудникам ничего не угрожало.

— Порядок нужен, — хмыкнул отставной жандарм.

— Именно так. Кроме перечисленного, придется выявлять засланцев от конкурентов. Пожалуй, с этого даже начать придется. Подозреваю, что в компании есть шпион.

Гюйгенс почесал затылок.

— Это задача масштабная, потребует…

— О средствах не беспокойтесь. Меня интересует, сможете ли вы наладить работу такого подразделения в ближайшее время? Набор персонала, организация их деятельности практически с нуля…

Задумался. Это хорошо. Значит, понимает потолок своих возможностей, и теперь соизмеряет его с задачей.

— Какие-то сотрудники уже есть, которые занимаются безопасностью?

— Есть. Один в Москве, один в Питере. Второй у меня под большим подозрением. Надо бы его первым делом проверить.

— Пожалуй, смогу этим заняться, — Гюйгенс зачем-то встал и вытянулся по стойке «смирно».

— Что же, и про заработную плату узнавать не собираетесь?

— Отчего же, спрошу. И если договоримся — потребуется рассказать, кто ваши враги, чем могут быть опасны. Работу свою знаю хорошо, всякое повидал за годы службы.

— Ну что же, вот вам бумага, карандаш, — пододвинул я к нему искомое. — Напишите число.

— Что написать? — подполковник внимательно на меня посмотрел.

— На какое жалование у меня рассчитываете.

На перрон Николаевского вокзала столицы нашей родины города Санкт-Петербурга я ступил в десять часов утра тридцатого августа. Настроение — самое замечательное. Уладил я наконец все московские дела. Документы оформил, с геральдической палатой всё решил, Гюйгенса нанял. Въедливый дядька оказался, до зубной боли. Штат своей службы набросал, обосновав каждую позицию, всё до мелочей уточнил. И даже по первоочередному вопросу — ловли засланного казачка, есть пара задумок. Кстати, мою идею развил.

Питер, в отличие от Москвы, встречал меня типичной погодой, присущей Северной Пальмире. Холодный ветер с Балтики, мелкий дождь. Разительный контраст с первопрестольной, где мы просто плавились от жары.

Семейство Невстроевых находилось сзади, в районе высадки третьего класса. С ними Жиган, он и багаж получит, и довезет всех до места. А я налегке, с легким саквояжем. До чего же удобно, описать не могу. Свистнул извозчика, сел, и поехал. Красота. А день, какой был день тогда? Ах, да, среда. Очень уж в строку песня зашла, и я даже потихонечку запел, чтобы никто не услышал: «Ну вот, исчезла дрожь в руках…». Может, питерская прохлада это не так уж и плохо?

И радующая глаз, да и кошелек тоже, очередь с зонтиками на прием никуда не делась. Скамеечки поставили отдельно, как я и говорил, молодцы. В квартиру заходил не стал, пошел в больницу. Романовский должен на месте быть, соскучился без него. Пообщаемся хоть, чайку откушаем.

Стоило мне на порог ступить, тут же встретил Ельцину. Ждала она меня, что ли, увидев?

— Здравствуйте, господин Баталов. Извините, что вот так сразу, с дороги, но у меня есть ряд вопросов, не терпящих отлагательств.

— День добрый, Зинаида Яковлевна. Потерпите минут десять хотя бы, я освобожусь, поговорим. Устроит вас так?

— Да, спасибо, — не очень довольно ответила она и скрылась в ординаторской.

Романовский оказался на месте. Может, он расскажет, что за беспокойную сотрудницу мы взяли? Но только успели пообниматься, зазвонил телефон.

— Тебя, наверное, уже трижды спрашивали за последний час.

— Кто такой нетерпеливый? — спросил я, и тут же услышал ответ от телефонистки.

— С вами будут разговаривать из резиденции Великого князя Сергея Александровича.

И сразу вслед за этим — Лиза. Лично!

— Князь, вы приехали?

Конечно, телефонистки уши греют. Сейчас о конфиденциальности телефонных переговоров никто и не думает. По открытому каналу с возможностью стороннего подключения…

— Да, а что случилось?

— Срочно приезжайте. Сын… Сашенька… — тут она сорвалась, явно всхлипнула. — Ему плохо третьи сутки!

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Неужели гемофилия вылезла?!

Я поехал на лихаче. Расстояние плевое, но это же центр города, любой ломовой извозчик может организовать пробку просто так, на ровном месте. Вот и мы попали, но деньги свои по повышенной таксе водитель жеребца получал не напрасно — мастерски развернулся на пятачке и поехал в объезд.

Врачебный саквояж я одолжил у Дмитрия Леонидовича. Заглянул, всё ли нужное лежит внутри, и помчался. Услышал только за спиной негодующий полукрик Ельциной: «Вы же обещали меня выслушать!». Не пожар, потерпит.

Пока ехал — усиленно размышлял. У Алисы было семь детей. Из них одна девочка, Мария вроде, умерла в раннем детстве. Из выживших мальчик Леопольд скончался в возрасте не то четырех, не то пяти лет от последствий гемофилии, а девочка Алис, в крещении Александра, стала носителем. Из оставшейся четверки два парня и одна девица вполне благополучно размножались, вроде бы, как и сыновьями тоже. Вероятность, что у Лизы та же беда — ровно половина. Пятьдесят на пятьдесят. Если она носитель, то у Сашки вероятность заболеть ровно половина. Один шанс из двух. Простейшая решётка, как там его, Паннета, что ли, перед глазами. Блин, нафиг эту статистику, если получил гибельный ген, то доумножайся я сейчас хоть до одной стомиллионной, ничем не поможет.

Встретил меня дворецкий, он же и провел в спальню сына. Да, знают об отцовстве всего несколько человек, и я — последний, кто это разгласит. И посещать его часто не могу, чтобы не вызвать подозрений. Бесит это меня безмерно, но поводов для постоянных визитов хирурга в доме Великого князя не имеется, а то, что я не педиатр, всем очень хорошо известно.

Естественно, без медицинской помощи мальчишка не остался, в комнате имелась сиделка, и врач тоже кружил по периметру. Причина беспокойства коллеги стала очевидной, стоило только взглянуть на Александра. Дыхание как бы не шестьдесят в минуту, при каждом вдохе межреберные промежутки втягивались, губы синие, и главное — он клокотал и хрипел так, что и за дверью, наверное, слышно было. Тяжелый бронхит или пневмония. Но точно не гемофилия, которой я опасался по дороге.

— Коллега, здравствуйте. Я Баталов Евгений Александрович, меня пригласили для консультации, — представился я высокому доктору в пенсне.

— Рад знакомству. Гневанов Дмитрий Витальевич, детский врач. Получается, вас мы ждем вторые сутки? Телеграфировали в Москву, но оттуда ответили, что вы выехали. К прибытию поезда кто-то там опоздал…

— Я здесь. Мне бы руки помыть. И расскажите хоть кратко анамнез заболевания, чтобы времени не терять.

Блин, будто дежавю. В Вольфсгартене почти такая же сцена была. Надеюсь, Гневанов получше того надутого и трусливого индюка. Интересно, икнул сейчас лейб-акушер Петерман? Вспомнили ведь.

Сиделка поставила таз, дала мне мыло и принялась поливать на руки из кувшина. Горячевата водичка, но сейчас ждать, чтобы разбавили, не хочется. Можно и потерпеть.

Пока я драил кожу, в комнату вбежала бледная Лиза:

— Слава богу, вы приехали!

На людях княгиня соблюдала приличия и дистанцию, дала поцеловать руку.

— Подождите, пожалуйста, в соседней комнате, — осадил я Елизавету Федотовну, повернулся к сиделке. — И вы тоже. Коллега, докладывайте.

— Температура тридцать девять и три последний раз, двадцать минут назад. Заболел третий день уже как. Сами знаете, у младенцев от безобидного насморка до крупозной пневмонии иногда меньше часа промежуток. Когда вызвали меня, клиническая картина в самом разгаре уже была. Обтираем водой с уксусом, но эффект минимальный. Лед тоже… не очень. Лихорадка держится на высоких цифрах, не спадает.

— Давление? — спросил я по привычке, и только потом подумал, что детские манжеты не выпускали.

— Понижено, — вдруг ответил Дмитрий Витальевич. — Шестьдесят на сорок, но я боюсь, если дело дойдет до криза…

— А как же вы?..

— Догадаться сделать маленькую манжету нетрудно. Странно, знаете, и непривычно — ведь вы этот прибор придумали…

— Ерунда. Пульс? — приложил пальцы к тонкой шейке, на сонную артерию, нащупал. Да, частит, и сильно.

— Сто пятьдесят. Если бы не привычка, не сосчитал, у младенцев, сами знаете… Частота дыхательных движений пятьдесят шесть. Впрочем, вот лист с записями, это температуру мы раз в тридцать минут измеряем, а давление и прочие показатели — раз в четверть часа.

Я посмотрел на скрепленные вместе листы. Ситуация всё хуже. До кризиса, который характерен для пневмоний сейчас, можно и не дотянуть. Блин, за что мне это? Чем этот мальчик провинился? И ведь даже эмоции показать никак нельзя. Вздохнул, повернулся к Гневанову.

— Давайте осмотрим ребенка.

— Конечно, коллега. Обратите внимание на отечность голеней и слабое капиллярное наполнение, гораздо более двух секунд.

Начал проводить перкуссию. Ох уж это искусство определять, что там внутри, с помощью выстукивания. От виноторговцев, кстати, перешло, они так уровень вина в боках замеряют. Но свои тонкости везде есть, и Гневанов мягко указал на ошибку техники.

— Вы, Евгений Александрович, привыкли к взрослым пациентам. Позвольте, я проведу эту часть исследования, у меня опыта с детьми больше.

— Если вас не затруднит.

Начал слушать — вообще непонятно. Хрипы проводятся во все стороны, глушат всё, какое там дыхание, попробуй пойми. Точно Гневанов сказал — я по взрослым. И снова коллега чуть не пальцем показывал, где и что слышно.

Да уж, и осмотр не порадовал. Без памяти, весь горит. Левое легкое целиком поражено, правое — нижняя доля. Дышать там откровенно нечем. Боже, боже, помоги и в этот раз!

Скрипнула дверь, я повернулся посмотреть. Сергей Александрович. Из всех выражений эмоций — только губы сжатые.

— Ваше импера… — начал я поклон.

— Оставьте, Евгений Александрович. Вы осмотрели Сашу?

— Давайте переговорим приватно.

А ведь он переживает! Только теперь бросились в глаза трясущиеся руки. Имя произнес, я бы сказал, с любовью. По крайней мере не равнодушно, это точно.

Шли недолго, кабинет Великого князя через три двери от детской оказался.

— Присаживайтесь, — показал на стул Сергей Александрович. — Что скажете?

— Ситуация… очень сложная. Крупозная пневмония. И как умудрились ее летом подхватить??

— Это в Москве лето, а у нас тут, сами видите, — Сергей Александрович кивнул на стекла окна, в которые барабанил дождь. — Нянька-дура гуляла в саду, Саша был раскрыт в коляске, продуло, наверное… Уже рассчитали ее.

— Ясно, — я тяжело вздохнул. Все как обычно. Недосмотрели, недоглядели…

— Сын прямо тает на глазах. Каждый раз, когда я захожу к нему, он всё хуже. Что вы можете предложить? Стрептоцид не помог.

— Надо давать отхаркивающие сборы. Тысячелистник, мяту, тимьян…

— А то ваше лекарство, о котором вы рассказывали?

Князь вскочил на ноги, начал быстро ходить по кабинету.

— Оказалось недостаточно очищенным, испытания пришлось прервать из-за смерти пациента.

— Но остальным помогло?

— Да, — секунду подумав, решился ответить я.

— Терять нечего, давайте! Я беру на себя все риски!

— Я их не беру!

— Решать мне!

Мы уставились друг на друга в ярости. «Решает он…».

— Поймите! Мы не испытывали на детях, могут быть осложнения.

— Плевать! Спасайте сына! Если есть хоть один шанс, используйте его!

Я подумал — и решил. Пусть так. Блин, даже приемный отец требует делать что угодно. А я? Смогу потом простить себе, что мог и не сделал? Остатки препарата лежат в сейфе у Николая Васильевича. Доставят их максимум за полчаса. Сразу начать, если эффект будет, увидим очень быстро.

— Мне надо телефонировать Склифосовскому.

— Пожалуйста, — хозяин кабинета показал на аппарат.

Что-то возилась телефонистка на станции, потом искали Николая Васильевича. Хорошо, хоть его уговаривать не пришлось. Стоило сказать, что сейчас приедет человек за порошком, что я ему давал, он сразу сделал стойку.

— Что, так срочно?

— Да. Посыльный от Великого князя Сергея Александровича. Сын его заболел крупозной пневмонией.

— Ох, боже мой! Я сам сейчас привезу.

— Захватите тогда и укладку со шприцами, если можно.

— Всё понял, ждите.

И тут я вроде из пелены какой-то вынырнул. Вот тормоз. А кислород? Читал же, что начали выделять, еще в прошлом году, немец, фамилию не припомню.

— Сергей Александрович, а нельзя ли связаться с профессором Менделеевым? Может, у них ведутся работы по выделению чистого кислорода. Это могло бы помочь…

— Я понял. Отцу что-то такое устраивали. Когда у него приступы астмы случались, дышал в специальной комнате.

Розысками Дмитрия Ивановича занялся граф Шувалов. И сделал почти моментально — через пять минут я разговаривал с живой легендой. Да, опыт повторяют и совершенствуют. Кислород есть, в стальном баллоне под давлением. Либо в сосуде Дьюара жидкий. Доставят в течение часа. Редуктора, чтобы дать подышать, готового нет, но можно приспособить, это не так и трудно. Просто никто еще не пытался подобное сделать для дыхания больных.

Ладно, это уже детали. Но сколько вводить пенициллина? Да, есть формула пересчета — одна десятая взрослой дозы на год жизни. А груднички? Не помню! Хорошо, пусть будет пять сотых. Говорил Склифосовский насчет вычисленной дозировки? Или нет? Но если вводили, то хоть примерно должны были… Как же не вовремя всё! И где он с лекарством ездит? Рядом ведь почти! Поезжай быстрее! Где его носит?

Посмотрел на часы — прошло шестнадцать минут. Скоро будет. Не надо заводиться только, попробуй отвлечься. Но не получается что-то…

Через четверть часа, дверь открылась, и лакей впустил Склифосовского. Тоже с саквояжем. Надеюсь, его содержимое полезнее, чем в моем.

— Здравствуйте, Евгений Александрович — доктор пожал мне руку. — Всё так плохо?

— Состояние тяжелое. Двусторонняя пневмония, дыхательная недостаточность, высокая лихорадка.

— Что же, — вздохнул Николай Васильевич, садясь на стул. — Раз так, смотрите, что мы имеем.

Он поставил саквояж на колени, расстегнул, и начал вынимать из него флаконы.

— Сколько препарата осталось? — спросил я.

— Достаточно. Я не всё привез. В каждом флаконе одна доза для взрослого, пять единиц. Возможно, она немного завышена. Но опыт показал, если меньше, то не так эффективно. Инъекция болезненная, мы растворяли в четырехпроцентном растворе кокаина.

— Ну уж нет, — перебил я его. — Грудному младенцу даже микродозы кокаина… Да еще в таком состоянии, с угнетенным дыханием… Сначала стимулирует, но ведь и сосудистая реакция… Будем делать на физиологическом растворе.

Николай Васильевич повздыхал, потом пожал плечами:

— Для детей подбор дозировки не осуществляли.

— Одна десятая на год жизни. Мальчику четыре месяца, можно и пополам разделить, — поделился я результатами своих воспоминаний.

Пока шел разговор, я пододвинул к себе три флакона, потом, подумав, еще парочку, и начал разворачивать шприц из укладки.

— Что вы собрались делать? — спросил Сергей Александрович.

— Уколю себе пять доз сразу. Если препарат загрязнен, то возможна реакция. Лучше пусть она случится у меня.

Может, и глупо это, но хоть так. Умереть не получится, аллергические реакции только в одном случае из пяти заканчиваются печально, но это мое лекарство, мне за него отвечать. Тем более если колоть младенцу… К тому же, это первое введение, какая там сенсибилизация, которая при аллергии происходит?

Я приступил уже к третьему флакону, когда дверь снова открылась. Лиза. Выглядит она совсем не очень: темные круги под глазами, бледная, осунувшаяся. Явно только что плакала.

— Ну что вы здесь сидите? Делайте что-нибудь! Там мой сын умирает, а они устроили тут совещание!

Такой я Великую княгиню не видел никогда. Всегда корректная с окружающими, голос ни разу не повышала ни на кого. Судя по удивленному взгляду Сергея Александровича, он тоже такого не припомнит.

— Елизавета Федотовна, голубушка, ну нельзя же так убиваться, — попытался успокоить ее Склифосовский.

Но Лиза оттолкнула его и бросилась ко мне.

— А ты? Куда уехал? Когда помощь нужна, а ты прохлаждаешься где-то?! — и она зарыдала, некрасиво сморщив лицо.

Ну вот, наконец-то, Сергей Александрович выбрался из-за стола, сжал жену в объятиях, да так и держал, пока прибежавшая прислуга не увела Лизу.

Ничего со мной не случилось. Никакой сыпи, покраснений, ни-че-го! Ну прибьет там немного микрофлору в кишечнике, восстановится. Я посмотрел на часы. Сорок минут прошло, можно колоть Сашке.

Но как отделить пять процентов из имеющейся дозы? Давай, работай голова, вспоминай. А ларчик просто открывается — растворяют в двадцати миллилитрах раствора, и девятнадцать выливают. Хранить раствор антибиотика для следующей инъекции? Если в будущем за таким кого-нибудь поймаю, убью на месте. Но сейчас не до церемоний.

Первую инъекцию когда делал, руки слегка подрагивали. Мало того, что сын очнулся и заплакал, так еще и Гневанов со Склифосовским над душой маячат.

Логика и врачебный опыт говорили, что делать так нельзя ни в коем случае, но раз уж пошли в эту сторону, останавливаться глупо. Температура на момент укола поднялась до тридцати девяти и шести десятых. Давление упало до пятидесяти пяти на тридцать, частота дыхательных движений выросла до шестидесяти пяти в минуту. Ждать больше нечего.

Тут и колоть некуда, сколько там той ягодицы у грудничка? Я быстро ввел иглу в мышцу, Сашка заплакал сильнее, но тут уж не до сантиментов. Потихонечку ввел тот самый оставшийся миллилитр. Вытащил иголку, приложил к месту инъекции ватный шарик со спиртом, перекрестился. И остальные вслед за мной. Осталось только ждать.

Мне показалось, или минут через пять сын начал дышать чуть пореже? Да ну, не может быть. Скорее всего, я принимаю желаемое за действительное. Эффект так быстро не наступит. Подождем очередного замера, тогда и узнаю. Вместе со всеми.

Когда сиделка ловко сунула кончик термометра Сашке в прямую кишку, я отвернулся. Не хотелось даже смотреть на результат. А вдруг всё напрасно? Самый опытный в этом вопросе — Николай Васильевич молчал, никаких комментариев не выдавал.

— Тридцать девять и три десятых, — произнесла сиделка.

На три десятых меньше прошлого раза? Ничего не значит. Ошибка измерения, мало ли что. Фигня, короче. Я почувствовал, как мои ногти вонзились в ладонь, и разжал кулак. Не поможет ведь.

Гневанов сообщил, что показатели без изменений. Как было, так и осталось. Сергей Александрович разочарованно вздохнул. А чего ты хотел? Даже если микробы сейчас начали массово погибать, то нужно время, чтобы организм отреагировал. Я чешу в затылке. Почти наверняка у сына бактериальная пневмония? Всякие нехорошие кокки в легких? Скорее всего, так и есть — вируса гриппа вокруг не наблюдается, никто из семьи и слуг не болеет. Я уже коротко опросил окружающих. Так что если это бактерии, то пусть и наш слабенький пенициллин уработает непривычных к нему бактерий на раз, два, три…

В воздухе запахло уксусом — начали обтирать тело младенца в попытках хоть немного снизить температуру. Я вдруг вспомнил, как на скорой подрабатывал студентом еще, и меня поставили на ночь к педиатру. Поехали на вызов, а там годовалый ребенок пьяный — родители обтирали его водкой, как взрослого, вот и надышался. Зрелище не для слабонервных.

— Примерно через час обычно изменения начинаются, — тихо сказал мне Николай Васильевич на ухо.

Мы с ним рядом стояли, так что нас никто, наверное, и не слышал. Дмитрий Витальевич рядом с сиделкой возился, Великий князь что-то тихо говорил Лизе. Повторять им слова Склифосовского не буду. Не тот сейчас момент, когда стоит вселять надежду.

Еще через четверть часа температура сдала позиции, с пиретической, которая выше тридцати девяти, стала фебрильной, тридцать восемь и семь. Состояние из очень хренового перешло в просто отвратительное. Покапать бы сейчас, он же обезвожен. На такую массу… Да хотя бы четверть литра физраствора и столько же глюкозки пятипроцентной. Медленно, чтобы не перегружать сердце, которому сейчас и без того несладко приходится.

— Вы можете телефонировать, чтобы привезли стерильные растворы и системы для внутривенного вливания?

— Такому малютке… Как собираетесь обеспечить доступ?

— Через родничок, конечно же. Совсем как у той дамы, что мы у вас смотрели, помните? Только оставлять ничего не будем.

Я могу шутить. Уже хорошо. А Склифосовский может улыбаться. Тоже неплохо.

Интересно, производил кто-нибудь инъекции таким образом? Внутривенные вливания сейчас не очень распространены. А у детей — тем более. Но я сделаю. В любом случае отговорюсь, что слышал где-то. Или читал. Неважно. Лишь бы Сашке стало получше. Нет, не так. Я хочу, чтобы сын выздоровел. Именно так, а не иначе.

Вошел лакей, что-то сказал Сергею Александровичу. Тот кивнул, и махнул мне рукой, приглашая поближе. Оказалось, от Менделеева приехали с кислородом.

— Встретьте их, Евгений Александрович. Вам покажут, где можно расположиться. Всё равно лучше вас никто не знает, что надо сделать. Только прошу вас…

— Приложу все силы, — ответил я, и пошел встречать гостей.

Естественно, Дмитрий Иванович на просьбу с самого верха отреагировал максимально быстро и эффективно. Газ привезли в большом стальном баллоне, литров двадцать примерно. Выкрашен простой молотковой краской, никаких надписей. Посуда наверняка для исследовательских целей применялась, что там обозначать, если и так понятно Да и не мое это дело, мне ехать, а не шашечки. Возле кислорода стояли двое — в костюмах, штиблетах, в руках шляпы держат. Один лет тридцати, с английскими усами, щеголевато закрученными на кончиках, второй чуть старше, растительностью на лице напоминавший отца народов.

— Мы по поручению профессора Менделеева, — шагнул мне навстречу тот, что помоложе.

— Здравствуйте, господа. Меня зовут Баталов Евгений Александрович. Это у вас всё?

— Рад знакомству, — отозвался мой визави. — Морощук Иван Сергеевич, инженер. Нет, у нас еще есть оборудование. Просто сам баллон…

— Килограмм сорок, не меньше, — прикинул я.

— Сорок три, — уточнил инженер.

— Вам помогут. Прошу за мной.

Вернее, за лакеем, потому что я и сам не знаю, куда идти.

Кислорода оказалось не так уж много, по крайней мере, для моих запросов. Восемьдесят атмосфер, да еще и не до конца заполнен наверняка. Литра два в минуту… Вот и считай — в самом лучшем случае часов на двенадцать, если не случится попутных потерь. А они точно будут — тут не редуктор, а одно название, шланг каучуковый на живую нитку…

Ладно, для согревания газа можно просто опустить шланг в емкость с горячей водой. Увлажнить… Аппарат Боброва соорудить недолго, хоть из пустой винной бутылки. Примитивный носовой катетер сделаю… Только синей изоленты не хватает, чтобы скрутить всё в кучу! И ведь никто кроме меня и не виноват! Как же, подавай сразу аппарат искусственной вентиляции легких. Желательно, чтобы положительное давление на выдохе присобачили, с застоем бороться. И мониторчик сбоку, цветной. Прожектер, блин. А про такую простую вещь ни разу не подумал. Всё в облаках витаем, Евгений Александрович!

Скрипнула дверь и я повернулся посмотреть, кто там вошел. Странно, что у Великого князя дверные петли со звуковой сигнализацией. Понимаю, что Питер, сырость, но можно выделить кого-нибудь, чтобы с масленкой прошелся. Кстати, это как раз хозяин и пожаловал.

— Что у вас? — спросил князь. Недовольно слегка, но самую малость.

— Ваше Императорское высочество, — инженер Морощук бросил рукоделие, поклонился. — Доктор нам задачу поставил, сейчас решаем некоторые трудности. Максимум через полчаса всё будет готово к применению!

— Занимайтесь, — буркнул Великий князь. — Евгений Александрович, ваше присутствие здесь обязательно?

— Уже нет, Ва…

— Следуйте за мной.

И уже на лестнице его высочество сообщил, что температура упала до тридцати восьми и двух десятых, а одышка — до пятидесяти.

Хвала тебе, господи, за милость и внимание к моим молитвам!

Странно, но со Склифосовским доктор Гневанов не спешил поделиться сомнениями. Зато как только меня увидел, тут же подбежал.

— Что за лекарство вы ввели? Температура падает! Думаете, сейчас начинается псевдокризис?

Устал, наверное. Потому и не спросил сразу про инъекцию. Поспать ему надо, отдохнуть, а он ради здоровья великокняжеского ребенка свое гробит. А ведь годов уже немало, силы кончаются. И веры в счастливый исход нет, потому и считает, что сейчас тот самый страшный и ужасный псевдокризис, после которого станет еще хуже.

— Дорогой Дмитрий Витальевич, — я взял коллегу за локоть и оттащил к окну. — Что за лекарство, сказать не могу. Но поверьте, после него мальчику будет только лучше. Сейчас наладим подачу кислорода, сами заметите улучшение.

— Кислорода?!

Приходится долго и муторно объяснять, как происходит вспомогательная подача. Вообще бы, конечно, сначала опробовать все на взрослом и Гневанов мне тут же это ставит в упрек. Соглашается быть подопытным кроликом.

— Кислорода мало! — пытаюсь я возражать, но вяло. Доктор переходит в наступление, и я сдаюсь. Мы кладем Дмитрия Витальевича на кушетку в той комнате, где всё в кучу собирали, подаем ему кислород из баллона в нос.

— Очень необычные ощущения — комментирует врач, вращая глазами. — Слегка голова закружилась.

Ага, запьянел чутка. Странно, с чего? Ну конечно, вентиль открутили на полную, и драгоценный газ расходуется на ерунду. Помощники Менделеева с интересом рассматривают происходящее, тихо переговариваясь. Один даже записывает показатели — мы меряем Гневанову давление по ходу действия. Волевым усилием тесты закончены, я спрашиваю мнение доктора.

— Да, это будет весьма полезно!

Попробовал сам. Мне интереснее, чтобы самодельные носовые катетеры проходимыми оказались, и расстояние между ними подходящее было. А то я сначала от большого ума на себе примерял.

А чем еще заниматься? Только письма сочинять. Я снова в «плену» у Великого князя. Доктору Гневанову повезло больше — вот как раз он перешел на амбулаторный режим, приходит из дома. Здоровье Сашки улучшилось, температура нормализовалась, дышит правильно, почти не кашляет, грудь сосет, пищеварительный тракт работает как швейцарские часы. Тут бы и трех визитов в сутки хватило, доколоть курс антибиотика, но нет, будь под рукой постоянно. Только и счастья, что разрешено пользоваться телефонным аппаратом и принимать посетителей. Но лучше этого не делать. Потому что Сергей Александрович стал большим поклонником профилактики инфекций, передающихся воздушно-капельным путем. Причем то, что он продолжает ездить по службе в город и там тесно общается с людьми, которые могут нести опасность, он поначалу во внимание не принимал. Только когда сунулся в детскую чуть не в уличной одежде, получил ответочку. Я заставил его пойти, принять душ, сменить одежду и обувь, а потом еще и надеть на лицо ватно-марлевую повязку. Прямо сразу вспомнились золотые деньки в «Русском медике»: зашел в операционную без бахил — плати штраф, не стесняйся.

Но ничего, проглотил великий князь выговор и даже, похоже, еще больше зауважал. Добавила доверия и аналитическая записка, которую я обещал подать Сергею Александровичу в Москве. Кое-какие наброски я успел сделать по дороге в столицу — осталось только все причесать, оформить. Выдал все буквально за два дня, после чего, по сути, бездельничал.

Библиотека у товарища Романова спасением не стала. Как собрание антиквариата она, вероятно, хороша, но найти там что-то для развлечения я не смог. На французском не читаю, немецкие книжки, напечатанные готическим шрифтом, годились только в качестве орудия пытки. Немногочисленные издания на русском подходили исключительно для пятого года пребывания на необитаемом острове. А некоторые и для более длительного периода воздержания от печатного слова. Отчаявшись, хотел уже уйти, как вдруг узрел великолепную книгу. «Новейший, самый полный и подробный письмовник, или всеобщий секретарь». Издан в двадцать втором году, но обещал помощь, основанную на переписке Екатерины, Наполеона, Павла, Людовика, ну и всяких принцев, князей, и ученых мужей со стихотворцами в придачу. То, что надо! Хотя есть и более свежие издания, я виделв книжной лавке, но не здесь.

По дороге в отведенную мне комнату встретил Шувалова. Редкая птица, видел его в день приезда, а потом пару раз мельком.

— Здравствуйте. Что это у вас? — спросил он, пожав мне руку.

— Хочу письмо невесте написать. Но таланта к этому не имею. Вот, решил воспользоваться помощью.

— Верните назад, — вынес свой вердикт граф, посмотрев на обложку. — Это для приказчиков и счетоводов. В знак нашей дружбы я помогу вам. Десять минут — и готово. Поверьте, ваша Агнесс вставит это послание в рамочку и будет показывать внукам. А за это вы сыграете со мной партию в биллиард.

— С этим у меня не намного лучше, чем с эпистолярным жанром, — предупредил я.

— Ничего страшного, побеседуем, расскажете еще что-нибудь веселое.

Лизы будто и не было в доме. То ли пряталась от меня сознательно, то ли проводила время по церквям и иным богоугодным заведениям — не докладывали. Вчера вот за ужином встретились, но кроме обычного застольного трепа, да и то, по минимуму, не услышал. Обиделась на меня за что-то? Попробуй, пойми этих женщин. Вчера еще в глаза глядела, а нынче всё косится в сторону, прямо как у классика. Нет, пятый день тут торчу, а будто на острове. С прислугой разговаривать не о чем, у них словарный запас мизерный, кроме «Да, ваше сиятельство» и «Нет, ваше сиятельство» мало что услышишь. Сергей Александрович готов обсуждать только Сашкино здоровье, да и то — постоянно утверждает, что устал и много хлопот по делам Госсовета.

Мне бы статью какую написать — например, про вред женских корсетов или еще что умное, но ничего толкового в голову не лезло. Тоска. На шестой день, после одинокого завтрака снова посидел с сыном, зафиксировал в очередной раз, что кроме слабости и вялости ничего нет. Младенцы и так большей частью дрыхнут, просыпаясь в основном для еды и сигнала о грязных пеленках. А тут после такой болезни… Так что оставил пацана с сиделкой, и пошел в библиотеку. Вдруг удастся найти что-то приемлемое.

Полез по стремянке посмотреть, что там спрятано на полках повыше. Мало ли, какой-нибудь Фаддей Булгарин попадется, говорят, хорошо писал, пользовался заслуженной популярностью. А Пушкин его не любил из-за ревности к успеху. И вдруг снизу услышал:

— Женя.

Блин, нельзя же так внезапно! Эта стремянка не очень устойчивая, а травматология сейчас в сильно зачаточном состоянии! С большим трудом удержался.

— Ваше Императорское высочество, — завел я шарманку, опасаясь, что могут присутствовать тайные собиратели подробностей великокняжеской жизни.

— Спускайся. Никого нет. Одна сиделка сейчас с Сашей, и дворецкий на задний двор ушел.

Странное это дело — такой огромный дом, и никого нет? Наверное, надо было сильно постараться, чтобы под благовидными предлогами такую толпу разогнать.

А выглядит Лиза сейчас — вот прямо один в один в Пятигорске такая же была, после знаменитого сражения с полчищами собак. Румянец на все щёки, грудь вздымается, будто только что метров двести на результат пробежала. К чему бы это?

— Быстро и тихо. За мной, — скомандовала она, схватив меня за руку. Спустя несколько ударов сердца мы оказались в спальне.

Где-то с неделю почти каждый день я вяло размышлял на тему — являются ли изменой мои постельные утехи с Лизой? С одной стороны, помолвка с Агнесс уже случилась. С другой — свадьба еще не состоялась, формально обязательства хранить верность я не взял.

— Я все понимаю! — поддерживала меня в этих терзаниях княгиня в одну из последних встреч. — Но когда я рядом с тобой — душа просто поет!

Ага. А в животе бабочки порхают. Знаем, плавали. Самого потряхивает от адской смеси адреналина, окситоцина, пролактина с вазопрессином, и прочих серотонинов. Но чувство, что меня, мягко говоря, используют, никуда не пропадало.

— Эти песни надо будет полностью прекратить в январе, — отвечал я, поглаживая по бархатной коже бедро женщины. Снизу вверх. Надеюсь, что грусть в голосе получилась достаточно убедительной.

— Ты кстати, решил, как избежать мезальянса?

— Еще нет. Я только в последнем письме сообщил Агнесс о своем княжеском достоинстве. В ее ответах — она пока ни сном, ни духом.

— Вышли ей денег. Ты же богат?

Последний перевод от Келера стал рекордным. Продажи стрептоцида, зеленки, медтехники почти утроились. Огромные партии отгружаются в Европу. В августе я получил чуть меньше полутора миллионов рублей. И похоже вошел в число богатейших подданных Николая II.

— Да, дела идут более чем хорошо.

— Я поговорила с мужем. Герцогство Брауншвейг испытывает затруднения с финансами. Канцелярия герцога тайком занимается продажей дворянских патентов. Достоинство эдлера стоит пятьдесят тысяч марок.

— Не дорого.

— О чем и речь. Купи Агнесс патент, а тут муж договорится о его признании.

— Тогда уж лучше сразу ее отцу.

Вот же Гамачек будет прыгать от восторга… Из виноторговцев в дворяне. Да, в Европе сословное общество уже быстро сходит на нет. Но точно не в головах тех, кому немножко за…

— Напишу ему.

— Пошли лучше курьера. Дело это не быстрое, к январю только-только успеете.

Сергей Александрович увлекся ушу. Каждое утро, удивляя конюхов и лакеев, я упражнялся в саду дворца. Чем вызывал наплыв слуг к окнам. В один из дней ко мне присоединился Великий князь, обряженный в смешной гимнастический костюм на лямках.

— Не возражаете, Евгений Александрович? — Романов с любопытством наблюдал за моей разминкой.

— Почту за честь, Сергей Александрович.

— С чего начнем?

— С базовых стоек и передвижений. Потом я поставлю вам дыхание. Вдох и выдох должны соответствовать движениям.

— Хочу научиться медитировать. Почитал тут на днях «Тайную доктрину» Блаватской. Очень занимательная концепция мироздания.

Великий князь произнес название на английском, «The Secret Doctrine», но для перевода и моего куцего инглиша хватило. Я тяжело вздохнул. В царской семье начался бум эзотерики. Сейчас пойдут толпой разные спиритисты, юродивые, а потом не дай бог, Распутин. По сравнению с этими персонажами Елена Петровна Блаватская, психически неуравновешенная родственница нынешнего министра финансов Витте, покажется милой чудаковатой дамой. Как же этого избежать?

— Медитациями займемся примерно через месяц, сейчас базовые стойки. Повторяйте за мной.

Позаниматься нам удалось недолго — тренировку прервали две козы, вышедшие на полянку. Парнокопытные ели травку, бренчали колокольчиками.

— Эй, кто там! — крикнул князь в сторону дворца. — Козы сорвались с привязи!

Ловить животных прибежало сразу несколько слуг, а мы сделали перерыв.

— Козье молоко помогает при легочных болезнях? — уточнил Сергей Александрович, усаживаясь на пенек.

— Специальных исследований никто не проводил, но я считаю неправильным отвергать народный опыт. Те же целебные травы, сборы… Люди не просто так столетиями ими лечились. Кумыс, говорят, тоже оказывает неплохой эффект. Но давайте не будем отвлекаться, закрепим начальный комплекс. Сами понимаете, мое пребывание у вас не может длиться вечно. Я-то не против, но работа сама себя не сделает.

— А когда вы собираетесь нас покинуть?

У такого парня настоящую эмоцию уловить — даже не знаю, каким мастером надо быть. Куда там артистам, аристократы роль играют с пеленок и до гроба, без праздников и выходных.

— Если вы не против, то сегодня после обеда. Александр практически здоров, мы с доктором Гневановым запланировали консилиум на десять утра. Думаю, наши мнения совпадут — болезнь отступила, лечение закончено.

— Обязательно дождитесь меня, — чему-то улыбнувшись, сказал Сергей Александрович.

И мне сразу показалось, что это не к добру. Очень уж дружелюбное выражение лица у Великого князя было.

Его Императорское высочество сегодня заботами о державе утруждал себя не очень долго. Прибыл к обеду. Благосклонно принял сообщение о решении консилиума, поблагодарил всех участников. Очно, правда, я один присутствовал, но думаю, и до остальных дойдет. За спасение сына серёг хватит всем сестрам.

Обед, весьма обычный, ничего выдающегося, пять перемен блюд, прошел без сюрпризов. Я уже заготовил маленькую прощальную речь из серии «Спасибо этому дому, а мы пойдем к другому», но Сергей Александрович пригласил меня в курительную комнату, намереваясь угостить портвейном. Ну да, тут партейное вино не «Агдам» или «Три топора», отравиться трудно. Так что я согласился, можно сказать, с чувством глубокого удовлетворения.

Ого, да мы тут по-взрослому собрались. Вместо обычных мадерных рюмок лакей притащил поднос, на котором высился декантер оригинальной формы, с крючками, на которых висели порт-сипперы. Нас ждет не просто пьянка, а настоящее наслаждение.

— Прошу, угощайтесь, — кивнул Великий князь на рюмки, когда лакей разлил портвейн и отступил в угол, чтобы не отсвечивать. — Тэйлорз, люблю эту марку.

Губа не дура, такое винишко средней руки чиновник только на большой праздник попробовать может, цена кусается. А уж выпендреж с декантером и рюмками с носиком…

— Да тут можно даже не пить, а только нюхать. Аромат божественный, — оценил я запах напитка, а потом отпил маленький глоток. — Глотать не хочется, так и держал бы во рту, чтобы вкус не терять.

— Я отправлю вам пару ящиков, — Сергей Александрович поставил свой порт-сиппер на стол и вытащил из портсигара папиросу. — Мне доставляют по специальному заказу.

Чтоб я так жил! Впрочем, кто мешает? Хотя мне обещанного количества напитка надолго хватит.

— Буду признателен.

— На завтрашний вечер ничего не планируйте. Жду вас к семи пополудни на Большой Морской, тридцать один. Скажете, что ко мне, вас проведут.

— Почту за честь. Спасибо за приглашение.

Знаю, рядом бывал. Яхт-клуб, пожалуй, одно из самых пафосных мест Питера. Туда даже гостем попасть многие за счастье посчитают. Императорская семья в членах состоит. Говорят, ресторан там — выше всяких похвал.

— Требования к одежде? — спросил я так спокойно, будто посещение закрытых аристократических клубов для меня вещь обыденная, даже слегка надоесть успела.

— Ничего особенного, фрак, белая сорочка, обувь непременно черного цвета.

Ну и всё, портвешку еще по рюмахе накатили, и на выход.

Лиза попрощалась, будто мы были шапочно знакомы. Специально для прислуги, что ли? Назвала «господином Баталовым», руку дала поцеловать как величайшую милость. Посмотришь на такую Великую княгиню, ноги сами понесут в революционеры записываться. Но в самую последнюю секунду, когда ее лица не видел никто, кроме меня, улыбнулась так искренне и печально… Короче, в глазах слегка защипало.

Пока ехал к себе на Моховую, сотый раз перебирал в памяти список несделанного. Да уж, сильно не вовремя меня выдернули, куча всего зависла и другие вряд ли станут в этом разбираться. Гюйгенс должен уже прибыть, он неделю просил на подбор персонала, хотя бы для первоочередных задач. Но ему я велел в «Российский медик» не соваться, а прислать записку с адресом. Естественно, где он и когда приехал, я не знаю. Вот сейчас приеду и узнаю.

С Романовским надо сесть и решить, кто и куда с лекциями поедет. По Европам, конечно. А то почетных званий нам понадавали как Брежневу медалей, а в ответ мы ничего не сделали. Послали письма с отписками — спасибки, любим, ценим, как-нибудь прибудем очно. А сами сидим и в ус не дуем. Мероприятие масштабное — сначала разработать маршрут, написать, согласовать даты, потом приобрести билеты… Организовать так, чтобы кто-нибудь здесь присутствовал, если толкового зама не найдем к тому времени. Развлечение надолго. Но придется начать в ближайшее время, а то ведь ученые коллеги, они такие, обидеться могут. А между делом, кстати, вояж по родным просторам устроить. Потому что у нас медицине обучают не только в Москве и Питере. Варшава, Киев, Одесса, Харьков, Ростов, Казань, Дерпт с Томском… На месяц путешествие, если долго нигде не задерживаться. Пожалуй, тоже поделиться придется.

В «Российском медике» как-то оживленно. То есть на улице уже не очень — конец рабочего дня, прием заканчивается, очередь человек десять. Зато внутри — шум и гам. Как там пел крокодил Гена? Жить без приключений нам никак нельзя? Скажите, сколько и куда платить, чтобы жизнь плавно текла безо всяких неожиданностей, я даже торговаться не буду. Действующие лица и исполнители: Ельцина Зинаида Яковлевна, врач, кричащая «Держи вора!» и пытающаяся дотянуться до второго персонажа в белом халате, судя по всему фельдшера, который молчит и имеет особую примету в виде увеличивающегося обширного масляного пятна в районе поясницы. Третий участник — мой тезка Евгений Александрович Тубин, ответственный за экономическую и прочую безопасность. Он занят тем, что пытается не дать участнице номер один причинить повреждения организма участнику номер два. Веселится и ликует весь народ.

— Что за битва титанов? — спросил я специальным начальственным голосом.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — ответил Тубин. — Вот, Зинаида Яковлевна…

— За мной. Все, — скомандовал я. — Не мешайте нашим коллегам работать.

И отправился в директорский кабинет. Он у нас один на двоих с Романовским, но я точно знаю: там сейчас нет никого. Дмитрий Леонидович предупредил, что после обеда его не будет.

Все быстро разбились на кучки. Фельдшер молча встал поближе к окну, а безопасник с Ельциной скооперировались у двери.

— Вот, Евгений Александрович, я вас хотела предупредить, но вам некогда было! — начала Зинаида Яковлевна.

— Обращаться надо «Ваше сиятельство», — перебил ее Тубин.

— Вот я и говорю, ваше сиятельство, — как ни в чем ни бывало переключилась докторица на официальное обращение, — что Каменев — вор. Я давно заметила: он, когда инъекции делает, не до конца раствор вводит. Даже ругала его, а в ответ оправдания, что масло идет тяжело. И вот, пожалуйста: насобирал склянку и пытался вынести.

А ведь точно, персиковым маслом пахнет, в нем мелкодисперсную серу разводят. Я подошел ближе к фельдшеру, осмотрел его со всех сторон. Тот побледнел.

— А склянку как разбили?

— Так вырываться начал, подлец, я и толкнула его нечаянно. Еще и драться лезет!

— Зинаида Яковлевна, — я встал. — От лица руководства «Российского медика» объявляю вам благодарность. Премию за бдительность выпишем чуть позже. Вместе с тем хочу сказать, что о своих подозрениях надо было сразу сообщить господину Трунову либо же Дмитрию Леонидовичу лично. Они в состоянии разрешить подобный вопрос.

— А я думала, раз вы хозяин… — пробормотала Ельцина.

— Еще раз спасибо. Пока занимайтесь своими прямыми обязанностями.

— Жаль, что еще и чужими заниматься приходится, Ваше сиятельство, — не удержалась от шпильки Зинаида Яковлевна, и покинула нас, победно зыркнув на Тубина.

— Следующий господин Каменев. Вы подписывали договор при найме на работу?

— Да так сложилось, Ваше сиятельство, — забормотал фельдшер. — Бес попутал…

— Кто там чего напутал, не знаю. Вы уволены. Евгений Александрович, побеспокойтесь о взыскании с виновника трехсот рублей штрафа. С вами поговорим позже.

Накосячивший безопасник повел Каменева на выход. Надо еще у Ельциной спросить, может, она сигналы подавала, а реакции не было? С чего она так зыркала и про чужие обязанности рассказывала? Надо присмотреться к ней, хоть и хамит слегка, но за дело переживает как за свое. Но для главного врача наглость — не порок, а необходимое для выживания качество. А что, первая в России женщина-главврач. Звучит! Смотришь, лет через сто феминистки памятник поставят. Только не мне, а Зинаиде.

К зданию на Большой Морской я прибыл вовремя. Удачно подгадал с лихачом, и тот как на заказ высадил меня у входа.

Дверь открыл монументальный швейцар, выращенный в результате трехсотлетней селекции, которая осуществляла подбор правильной густоты бровей и усов, а также эталонной длины бакенбард. Поклонился он с достоинством, вежливо спросил, чего я тут забыл, и не помочь ли уважаемому господину найти дорогу к тому месту, куда его несло до этого. Нет, голосом было произнесено «Чего изволите?», остальное мыслью.

— По приглашению Его Императорского высочества Великого князя Сергея Александровича, — процедил я, подавая визитку.

За апломб я себя сразу отругал, но тихо, чтобы никто не слышал.

— Пожалуйста, Ваше сиятельство, — согнул спину швейцар. — Я провожу.

А ничего так интерьерчик, сразу видно, не ширпотреб. И оформлено всё вроде неброско, без позолоты и лепнины, но излучает сигнал об элитарности. На стенах картины соответствующей тематики. Любителям живописца Айвазовского должно понравиться. Интересно, а жив он еще? Так ли нежен с молодой женой, как был «нежен» со старой? Надо разузнать, заехать в Феодосию, заказать картину. Ага, «Хирург Баталов оперирует во время шторма». Или послать кого-нибудь. Хотя, если честно, надо оно мне? Я в живописи понимаю примерно как в военном деле.

Сергей Александрович был не один. Он сидел в курительной комнате на диване, что-то живо рассказывая своему родному брату, Владимиру Александровичу — массивному генералу с бакенбардами, громогласным голосом. Помню, встречались в Москве на коронации. Я тогда отчетливо понял — вот кто может приказать царю примерно все и тот возьмет под козырек. Ибо Владимир Александрович возглавлял всю российскую гвардию. Которая, как мы знаем из истории, имеет большой опыт смены царей и цариц.

— Ваши Императорские высочества, — поклонился я.

— А, доктор Баталов, проходите, присаживайтесь, — с улыбкой показал на кресло Владимир Александрович. — Сейчас принесут выпить. Вы что предпочитаете? Здесь могут предоставить любой напиток. Пьют в основном Марсалу, но я ее не очень люблю, если честно. И давайте без титулования, мы же отдохнуть пришли.

Хотелось похулиганить и заставить буфетчика соорудить «Маргариту», если у них имеются текила и трипл-сек, но не стоит. Пока сижу и слушаю, пытаясь понять, какой сюрприз мне приготовил Сергей Александрович.

— А вот и командор, — громко произнес Владимир Александрович. — Добрый вечер, барон, подходите, мы вас ждем!

События после этого напоминали тщательно отрепетированный спектакль. Фредерикс улыбался и шутил, поздравлял с княжеским титулом, любопытствовал у Сергея Александровича, как здоровье у сына, Владимир Александрович рассказал полупристойный анекдот, в самый раз для курительной комнаты, о гусаре и даме. Я тоже ответил тем же, про беседу двух проституток о любви, и слова «Это всё русские придумали, чтобы не платить» вызвали искренний и незамутненный интеллектом смех у всех присутствующих. Оба брата живо интересовались работой больницы для сифилитиков и моими жилищными условиями. Рассказ про сбрендившую вдову товарища министра воспринимался ими как фантастический боевик. Вспомнилась вдруг песня битлов, и голос Маккартни в моей голове пропел «Всё лучше с каждым разом», на что Леннон издевательски ответил «Хуже быть не может». Кажется, это про меня.

На нашей совсем не скромной вечеринке появились еще пара Великих князей — Николай Михайлович и Николай Николаевич. Последнего зовут «младший». Оба — внуки Николая первого, оба высокие, с подкрученными усиками, в военной форме, с генеральскими погонами.

— Владимир Борисович, мы же все очень хорошо знаем князя, думаю, он достоин приема в члены клуба, — вдруг сказал Сергей Александрович, решив, наверное, что с предварительными ласками пора и заканчивать, все уже довели алкоголь в крови до нужного уровня и можно приступать.

— Ну я сразу ответ дать не могу. Вы же понимаете: квота заполнена, превышать ее запрещено уставом… — очень убедительно отыграл удивление Фредерикс. — Возможно, временным членом…

— Нет, это не выход, — включился в битву старший из присутствующих Великих князей — Владимир Александрович. — Только постоянное членство. Мы с Сержем будем рекомендовать. И его Императорское величество тоже.

Внезапно я почувствовал, что у меня спина мокрая. Что будет? Зачем это делается? Хочешь разорить мелкую страну — подари ей авианосец. Какой вид судна сейчас впарят мне с милыми улыбками и похлопыванием по плечу?

— Надо изучить документы, возможно, имеются прецеденты… — пробормотал барон. — Я займусь этим.

— Сегодня же! — буркнул Ник Ник Младший. — А яхту доктор за два года приобретет. Десять тонн водоизмещения — сущая ерунда.

— А верхняя граница какая? — вдруг спросил я.

— Да лишь бы не больше царского «Штандарта», — засмеялся Сергей Александрович. — Сколько там, пять с половиной тысяч тонн?

— Пять тысяч четыреста восемьдесят, — невозмутимо поправил Фредерикс. — Сто двадцать восемь метров длины, экипаж — триста семьдесят три человека, из них шестнадцать офицеров.

— Пожалуй, я такую сейчас не потяну, — улыбнулся я, и шутку тут же оценили мои собеседники.

— Будет очень хорошо, Владимир Борисович, если вы выполните поставленную задачу в кратчайшие сроки. — припечатал Владимир Александрович. — И давайте уже сразу перейдем к другой вашей ипостаси, раз мы так удачно встретились. Вопрос по министерству. Пока Илларион Иванович в поездке с государем, вам, как говорится, и карты в руки.

Это он про Воронцова-Дашкова, министра двора и уделов? Ну да, меня же представляли ему в Москве.

— Да, ваше Императорское высочество? — Фредерикс выпрямился в кресле, хотя, казалось, он и до этого сидел, будто в жестком корсете.

— Мне кажется, что наш доктор сейчас проживает в несколько стесненных условиях. Буквально в комнатах при больнице, вы же слышали. Это не соответствует его статусу.

При этом Владимир Александрович мило мне улыбнулся, специальной улыбкой лучшего друга, и я подумал, что надо уже идти в уборную и попытаться высушить промокшую насквозь сорочку. Или послать за свежей кого-нибудь ко мне домой. Может, у них тут есть специальный обменный фонд для переживших беседу с Великими князьями?

— Надо подумать, — Владимир Борисович и вправду прикрыл глаза, и даже немного подкрутил кончик левого уса. — Недавно в казну поступил особняк Барятинского. Как вы знаете, его приобрели для герцога Лейхтенбергского с супругой. Но Георгий Максимилианович не живет там…

Фредерикс замялся, посмотрел на Великих князей. Те понимающе закивали. Мол, мы в курсе неудачного брака еще одного внука Николая I. Супруги живут отдельно и в основном по заграницам.

— Здание, конечно, требует некоторого ремонта, но ничего особенного. Думаю, если Евгений Александрович обратится, можно рассмотреть такой вариант. Или попробуем подобрать что-нибудь еще.

Охренеть, Великий князь решает вопросы министерства двора в курительной комнате клуба! Нет, я понимаю, сословные ограничения, вседозволенность, но вот так, по щелчку пальцев?

Я рассыпался в благодарностях, пообещал в ближайшее время заехать на службу к Фредериксу. От таких подарков не отказываются.

— Так с этим вопросом решили. Надо обсудить еще один, — Владимир Александрович внимательно на меня посмотрел, покрутил сигарой в воздухе что-то типа небольшой восьмерки. — Я слышал от брата, что у вас появилось лекарство, которое исцеляет многие болезни.

Все, кроме Сергея Александровича, с удивлением на меня уставились. Вот и разрешилась загадка. На хвост хотят упасть? За «крышу» по-любому платить придется, а всех денег не заработаешь.

— Да, Владимир Александрович, ваш племянник выздоровел благодаря этому лекарству. Оно называется пенициллин. Пока в наличии есть пробная партия. Пока очень нестабильный препарат.

— Евгений Александрович, прежде чем колоть этот пенициллин, — вставил свои пять копеек мой патрон. — Испытал препарат на себе.

Я снова попал под перекрестье взглядов. На сей раз уважительных.

— И от многих ли болезней лечит новый медикамент? — теперь вопрос задал Николай Михайлович.

Да они подготовились, что ли? Чувствую себя, как на допросе у московского жандарма. А эти… артисты, блин, шпарят как по-писаному.

— По тем исследованиям, что мы делали в клинике профессора Склифософского — больше полусотни. Инфекции верхних дыхательных путей, ЖКТ и мочеполовой системы, ангина, скарлатина, отиты, сифилис, гнойные осложнения. Вообще, кокки — очень хорошо лечатся.

Князья тихо ахнули.

— ЖКТ? — переспросил Ник Ник.

— Ах, да, простите, наш врачебный язык — желудочно-кишечный тракт.

— А что это за кокки? — уточнил Сергей Александрович.

— Если совсем упростить, то они как раз и вызывают разные гнойные заболевания.

Присутствующие начали тихо переговариваться, буквально на ухо. И даже обмениваться записочками. Да что происходит то? Владимир Александрович тяжело вздохнул, сделал знак брату, чтобы не вмешивался:

— Евгений Александрович, к сожалению, вынужден сообщить вам, что пенициллин, все пробные партии, забираются в казну. А также все исследования на данную тему, лабораторные журналы… Все будущие партии должны производится только на казенных медицинских заводах под строгим контролем. Сначала они будут поступать в резерв армейской медицинской службы. Свободной продажи мы пока допустить не можем.

Я буквально подавился рюмкой шартреза, который пил в этот момент. Откашлялся, ловя на себе сочувствующие взгляды великих князей. Так вот почему так мягко стелили.

— Как же так?! Это лекарство может спасти миллионы жизней! Его ждут почти в любой операционной, в любом госпитале империи прямо сейчас!

— А сколько раненых на войне может спасти пенициллин? — резко спросил меня Владимир Александрович.

— Тоже миллионы, — пожал плечами я.

— Мобилизационный резерв Германии одиннадцать миллионов человек, — веско произнес Ник Ник. — Вы представляете, князь, что случится, если у нас начнется война с соседом, а у того будет этот ваш пенициллин?

Тут-то я закрыл уже открытый для возражений рот. Новинки прогресса всегда имеют обратную сторону. Во-первых, военное значение. Во-вторых, быстрее их внедряют те, у кого более развитый промышленный потенциал. И Германия тут вне конкуренции. Прет как танк — говорят даже, через пару десятилетий обгонит Владычицу морей по флоту. Хотя нет у меня уверенности, что не потечет. В России всё секрет и ничего не тайна. Это я ходоков мог отправлять в пешее путешествие по известному адресу. А если подкатят к простому микробиологу с мизерным жалованьем? Устоит? Да и инфантильные рассуждения, что о достижениях надо сразу всем сообщать, никуда не делись.

— У нас же вроде дружба с кайзером? — выдавил из себя я. — Я читал в газетах, что Их величества даже на яхте вместе катаются…

— Это ничего не значит, — буркнул Владимир Александрович. — Сегодня друзья, завтра враги… Уж больно покровительственно ведет себя Вильгельм. Не считает нас за равных партнеров. Чуть ли не плечу хлопает Никсу.

Ник Ник поморщился такой фамильярности, Владимир Александрович махнул рукой:

— Ничего, ничего… Пусть князь привыкает. Раз уж мы взяли его в наш круг, то тут особые правила. Разумеется, на публике, Евгений Александрович…

— Да, да, я все понимаю…

Нет, не уважают тут царя. Впрочем, Николай еще молод, только недавно коронован…

— Производство препарата надо наладить на Заводе военно-врачебных заготовлений. Все необходимые полномочия вам будут выданы военным ведомством.

— У нас пока нет стабильного штамма, — пожал плечами я. — Требуется продолжить исследования.

— Вот там, под надзором жандармов и продолжите, — хмыкнул Владимир Александрович. — Обещаю. За это чудо-лекарство вам будет предоставлена компенсация.

— Я не нуждаюсь в деньгах. Думаю, «Русский медик» вполне может пожертвовать пенициллин в казну за один рубль.

Теперь уже князья смотрели на меня очень даже одобрительно. Они, конечно, от этого урвут кусочек, загадывать не надо. Но я в этом участвовать не хочу. Пусть там стабилизируют, улучшают, но уже без меня.

— Будет компенсация несколько иного рода, — слово взял Сергей Александрович. — Об этом будет объявлено сразу, как только Никса вернется из заграничного вояжа. Господа, думаю, мы можем пока отпустить князя — для первого раза впечатлений более чем достаточно. А нам надо обсудить ситуацию с Алексеем и флотом. Положение дел там стало совершенно нетерпимым!

Я встал, поклонился присутствующим и на чуть подрагивающих ногах вышел из курительной комнаты. Лакей тут же плотно прикрыл дверь. И что это было?? Нет, про Алексея — ясно. Телеги моряков в адрес «семи пудов августейшего мяса» дошли до адресата. Только спустившись на первый этаж, я все осознал. Сейчас я присутствовал на заседании тайного правительства. Вот эти люди, смолящие кубинские сигары — рулят страной. А «Никса» потом штампует и подписывает нужные им указы.

Главный явно — Владимир Александрович. Мой патрон — идет в рейтинге номером два. И похоже, завоевывает все больше и больше очков в этом «теневом правительстве». Интересно, а кто допетрил про пенициллин? Номер один или два? Хорошо бы аккуратно разузнать. Очень пригодится на будущее.

Испробовать прелести кухни Императорского яхт-клуба я в этот день не сподобился. Аппетит внезапно куда-то пропал. Вышел на Большую Морскую, и не успел взмахнуть рукой, как извозчик подъехал. У них тут место прикормленное, без работы не останутся. Хотел сначала на Кирочную ехать, в институт, но потом посмотрел на часы. Девятый час вечера, кого я там найти собираюсь?

— Моховая, семь.

— Сей момент, ваш-сиясь!

Блин, тут километра три, минут пятнадцать ехать, если не больше. Промокшая рубашка меня уже волновала мало. Лекарство, которое у Николая Васильевича хранится — хрен с ним, мы его и так объявили заведомо нестабильным. Да и опять же, готовый продукт без знания технологической цепочки — так себе добыча. Да и вообще, в Питере ничего такого нет. Копия лабораторного журнала в сейфе у меня? Придется пожертвовать, но ведь не последняя. Результаты исследования у Склифосовского? Да приятного аппетита, сырые необработанные данные мало кому помогут. За рубль получили, так и претензии предъявлять нечего. Пожалуй, главное — всех участников предупредить, чтобы когда с утра придут изымать нажитое непосильным трудом, не оказалось неприятным сюрпризом.

Как же прозорливо я поселил Гюйгенса в тайне от всех. Вот ему и первое задание — обеспечить сохранность наших образцов и документации. А то я знаю цепкие ручки любого государства — движение возможно только в одну сторону, хрен что назад получишь.

Приехал домой, помылся, сменил одежду. И сразу легче себя почувствовал. А что, собственно, случилось? Ну не взлетел проект, бывает. Да, ожидания будут порушены. Так ведь не потери даже, а недополученные прибыли. Надеюсь, производство инсулина никто не додумается увязать со здоровьем наших генералов?

Отправил Вовку с записочкой к Гюйгенсу. Пусть мчится в Москву, а потом и в Тамбов. Инструкции я ему расписал подробно, средств у него достаточно. Остается только ждать и надеяться.

Но тут уже проявил себя норадреналин во всей красе. Надо срочно куда-то идти и что-то делать. И я помчался через дорогу, к соседу. Николай Васильевич принял меня в кабинете. Красиво сидел, монументально. Хоть портрет пиши. О чем я и сообщил, прямо с порога.

— Ну еще на фотографическую карточку я высижу, а ждать несколько часов, изображая из себя скульптуру — увольте, — улыбнулся Склифосовский. — Но чувствую, вы не о живописи пришли побеседовать на ночь глядя. Рассказывайте, какие беды нас ожидают в ближайшее время.

Я пригладил взъерошенные волосы, глубоко вздохнул, успокаиваясь.

— Собственно, уже свершилось…

— Дайте угадаю: лекарство кое-кому так понравилось, что решили наложить лапки?

— Вот ничем вас не удивить. Великий князь Владимир Александрович сделал предложение, от которого невозможно отказаться, — я развел руками. — Отдал пенициллин казне за рубль.

— Как говорится, не твори добра, не получишь в ответ ничего. Ладно, какие ваши годы, Евгений Александрович. Придумаете еще что-нибудь. Но пилюлю хоть подсластили?

— Срочно принимают в императорский яхт-клуб и продают особняк Барятинского. Что это хоть? Не слышал даже о таком…

Склифосовский откинулся в кресле, покачал головой.

— «Минуй нас пуще всех печалей, И барский гнев, и барская любовь». И не отпустят ведь теперь. Так сказать, «на волю». Что за дом? Да там дворец целый. Это рядом с институтом, через Таврический сад пройти, а там по Сергиевской немного… Собственно, и отсюда минут пятнадцать прогулочным шагом. Такая махина, н-да… Прислуги вам придется набирать… даже подумать страшно.

— Но зато я смогу, если всё надоест, сбежать к вам пооперировать. Скажу жене: Агнесс, дорогая, пойду прогуляюсь, а сам в институт и одну аппендэктомию за другой! — натужно засмеялся я. — Что касаемо прислуги, то я как бы уже. Привез людей из Тамбова.

— Я рад, что вы не теряете присутствия духа.

— Кстати, к вам завтра могут заявиться жандармы, изымать остатки препарата.

— В первый раз, что ли? Пришлют какого-нибудь ротмистра, тот будет долго кланяться и заикаться от волнения. Сколько их приходило уже, и у всех без исключения начинает заплетаться язык.

Совсем уважения не проявили: ко мне прислали всего лишь корнета. Это какого же класса он? Двенадцатого, что ли. А ведь мог бы и товарищ министра господин Зубатов по старой памяти прибыть. Никаких маски-шоу с воплями «Работает ОМОН!!!». Пришел, поздоровался, представился. Вежливый, обходительный. Забрал копию лабораторного журнала, написал расписку на официальном бланке, уточнил, есть ли у меня с собой еще какие-нибудь материалы, относящиеся к делу. Довольствовался устным заявлением, что нет, и ушел.

Некоторые дамы лечат депрессию безудержным шопингом. Походила по модным лавкам, потратила пару годовых бюджетов Самарской губернии — и тоска отступила. Вот и я примерно то же самое сделал. Поехал в министерство двора. А что? Ведь сказали заходить в любое удобное для меня время! Вот и зашел. Сразу после завтрака. Был соблазн сначала поехать на Сергиевскую, посмотреть на объект вблизи, но я преодолел эту слабость и поехал на Дворцовую площадь.

Барон принял меня почти мгновенно, минут пятнадцать всего подождал, пока освободится. Владимир Борисович встретил довольно радушно, встал из-за стола, пожал руку.

— Вы уж извините, что из-за меня лишние хлопоты образовались.

— Пустое. Хорошему человеку намного приятнее услугу оказать, чем плохому.

— Но вы меня совсем не знаете, вдруг я не так хорош, как кажется, — улыбнулся я.

— Зато я знаю Николая Авксентьевича Манассеина. А он говорит, что каждый день, им прожитый — только благодаря вашей операции.

— Не я один ее делал.

— Не стоит преуменьшать свои заслуги. Но думаю, вы пришли насчет особняка Барятинских?

— Да, хотелось бы увидеть документы. Ну и сам дом осмотреть.

— Подождите немного, сейчас найдем вам помощника.

И правда, минут через десять мы уже ехали в экипаже с чрезвычайно деловым, хоть и довольно молодым чиновником, Виктором Павловичем Старицким. Коллежским асессором по министерству двора Я подумал, что лучшего источника информации мне не найти, и спросил почти напрямую:

— Вы с бароном служите рядом, не подскажете, как бы я мог отблагодарить его за хлопоты?

— Да вы что, — немного испуганно ответил мой спутник. — И не думайте-с! Его превосходительство никаких подношений не берет! Об этом строго указано всем!

— Но есть у него увлечения? Не знаю, может, марки собирает или монеты?

— Автомобили-с! Стоит рядом с ним заговорить о самодвижущих повозках — все, закончилось совещание! Всех производителей знает, победителей гонок, особенности каждой модели!

Ну что же, можно и так. Бенц Вело, самая козырная модель сейчас. Целых три скорости! И всего две тысячи марок. Как сказал сам Фредерикс — хорошему человеку приятное сделать всегда в радость. Заодно и себе куплю один из первых Мерсов. Хватит уже кормить извозчиков.

Да уж, хорошо, что я не поехал на смотрины самостоятельно, первое впечатление получилось бы совсем не таким ярким. Здание даже с фасада выглядело отлично. Нарядненько так, выкрашенное в охристо-белый цвет, веселый и жизнерадостный. Неплохо бы подновить колер, но вовсе не критично. Я зачем-то пересчитал окна. Двадцать одна штука. Два трехэтажных флигеля по бокам, скорее всего, были достроены позже центрального двухэтажного фрагмента.

Через въезд для карет зарулили во двор и Старицкий, спрыгнув на землю, торжественно произнес:

— Соблаговолите приступить к осмотру, ваше сиятельство! Дворовые постройки, как то: каретный сарай, конюшня, флигели гостевой и для прислуги с кухней, садовый домик, беседки, предлагаю осмотреть позже. Давайте начнем с самого главного здания.

Холл на первом этаже, мягко говоря, поражал. В приятном смысле, но уже тут я задумался, что мое утверждение о достаточном количестве прислуги, приехавшей со мной из Тамбова, было весьма скоропалительным. Дворецкий, пяток лакеев, столько же горничных, кухарка с помощником, конюх, дворник, и еще какие-то специалисты, которых тоже надо привлекать. А то мрамор этот протирать — точно отдельный человек нужен. Шутка про авианосец перестала быть смешной. А еще электричество, водопровод, мебель, библиотека… Боюсь, придется мощно выпотрошить банковский счет, если я хочу быстро привести этот дом в порядок до свадьбы.

Мой спутник рассказывал о годах постройки и прежних жителях, поминал Лермонтова, бывавшего в гостях, княжну Мещерскую, о которой было сказано только «ну вы понимаете, такая любовь», причем без упоминания конфидента. Конечно, история про то, как папа нынешнего императора хотел сотворить мезальянс и послать всех лесом, публичной огласке не подлежит, хотя все про нее знают, причем в самых интимных подробностях, будто свидетели со свечами в руках присутствовали постоянно.

Как я и думал, боковые крылья дворца были пристроены позже, причем не одновременно. И даже архитекторы разные в этом участвовали.

Пока мы поднимались по огромной мраморной лестнице, одни перила от которой при продаже были способны накормить население небольшой волости в голодный год, я услышал душещипательную и кровавую историю про убийство прямо у парадного крыльца некоего Апрелева. Причина проста как пятак — обещал жениться, прижил двоих детей, а потом передумал. Порешил негодяя брат несостоявшейся невесты, причем в день свадьбы.

— Привидения не осталось? — спросил я.

— Не замечали-с, — совершенно серьезно ответил Старицкий. — А почему интересуетесь?

— Так у англичан замок с привидениями ценится выше. Некоторые обедневшие дворяне для поддержки легенды перед приездом покупателей нанимают специальных людей, чтобы ночью позвенели цепями в подвале, а заодно выли и стонали по углам.

— Вот это да! — Виктор Павлович даже остановился в изумлении. — Чего только люди не придумают! Так вот, гости, поднимаясь по лестнице, попадают на второй этаж, где могут остановиться у зеркала и привести себя в порядок.

Уж я не знаю, сколько это чудо мыть придется. Перед ним взвод солдат одновременно может марафет наводить.

— А посмотрите на люстру! Произведение искусства!

Действительно, огромная позолоченная люстра впечатляла.

— Флорентийской ковки.

— Серьезно?

— Именно так! Везли из Италии.

— Так, тут у нас столовая? А слева что?

— Это предцерковная, а за ней, соответственно, домовая церковь Марии Магдалины, — приоткрыл дверь Старицкий. — С редкими иконами! Можно позже осмотреть. Прямо — дубовая гостиная. Прошу, — и он открыл еще одну дверь.

Это вот может принадлежать мне, стоит только захотеть? Да не в каждом музее такое увидишь! Тончайшая резьба, идеальная поверхность панелей, на паркет хотелось просто лечь и не вставать.

— Красота, — только и смог произнести я.

— Да, обратите внимание, ваша сиятельство, на цветочный орнамент. В солнечный день выглядит это еще лучше. Здесь, можно сказать, центр анфилады. Слева у нас музыкальная гостиная, кабинет, спальня с туалетной комнатой, — Старицкий уходил вдаль, распахивая дверь за дверью.

— А справа?

— Сейчас, я вернусь и всё покажу! Вот, — открыл он вход, — парадная столовая, а за ней — гордость особняка, театральный зал.

Тут зеркал было еще больше. Короче, дофигища. Наверное, у меня случился сенсорный передоз, потому что библиотеку, дубовую столовую, еще жилые комнаты второго этажа воспринимал уже с трудом. И когда мы вроде закончили в саду, в той самой беседке, которую приметил сразу после приезда, я смог сказать только одно:

— Беру.

— Но мы еще не всё посмотрели! А дворовые постройки? Здесь великолепный флигель! В нем можно по примеру князя Барятинского организовать себе кабинет или бильярдную, чтобы никто не мешал. Знаете, вдруг прием, или бал, гости, шумно, а вам надо срочно уединиться. Позвольте продемонстрировать!

Энтузиазм этого молодого человека просто поражал. Мало того, что он владел поистине энциклопедическими знаниями об объекте, так еще и демонстрировал, в отличие от продавцов недвижимости, и плюсы, и минусы. На подгнившую балку в конюшне именно он показал.

— Скажите, Виктор Павлович, а вы все здания так хорошо знаете? — поинтересовался я — Или с этим у вас какая-то особая любовь?

— Что вы, куда мне. Просто я был в комиссии по приему здания в распоряжение казны, вот и пришлось… вникать в подробности. Ведь большие деньги!

Я задумался. Все равно надо нанимать кого-то толкового, чтобы занимался здесь всем. Так почему не этого парня? До коллежского асессора дослужиться надо, после гимназии или университета на такой чин трудно сразу претендовать. Значит, знает уже, что и как. Ну и знакомств в этой сфере у Старицкого должно быть немало.

— Извините за нескромный вопрос, Виктор Павлович. Какое у вас жалованье сейчас?

— Денежного содержания девятьсот шестьдесят в год. Плюс премии, суточное довольствие в деловых поездках, еще ряд выплат. Примерно тысяча двести набегает.

И замолчал, ничего в ответ не спрашивая. А как же, полезь к князю с расспросами, неизвестно еще как отреагирует.

— Что вы скажете, если я вам предложу тысячу двести сверху, чтобы привести здесь всё в порядок?

— Очень заманчивое предложение, — Старицкий от волнения даже облизнул губы. — Пожалуй, я бы согласился. Возьму отпуск на службе, — он прикрыл глаза, чтобы зрительные раздражители не мешали работе мысли. — Документы оформят быстро… Можно-с даже сделать отсрочку платежей… Мордвинов… нет, пожалуй, лучше Коцюба, у него опыт больше…

— Вот аванс тогда, — я достал портмоне и вытащил из него пачку денег. Как знал, пригодится произвести впечатление. Вот какая проблема у чековой книжки? Да, модно, красиво, с вензелями. Но это работает для биржевиков, банкиров, аристократов. А простому человеку что надо? Правильно, что-то весомое, ощутимое. Я начал пересчитывать купюры на глазах у Старицкого.

— Так, сколько здесь? Сто, пятьдесят, еще полтинник… Триста пятьдесят рублей. Еще две с половиной сотни получите при заключении договора. Остальные — после сдачи работ. Устроит вас?

— Вы щедрый заказчик, — кланяясь, сказал Виктор Павлович. — Я согласен.

— Вот задачи, которые предстоит решить. Провести электричество во все помещения, чтобы не испортили отделку. Водопровод есть?

— На Сергиевской имеется. Проведем.

— Канализация?

— Нет, централизованной пока…

Ну вот, центр города, особняк богатейших людей, а дерьмо золотарь в бочке вывозит. Такая, знаете ли, большая ложка в этом мёде.

— Телефон. Ну и те мелочи, на которые вы указывали по отделке.

— А телеграф не желаете? Сможете проводить прямые переговоры даже с заграничными абонентами.

Это было круто. Можно будет перестукиваться с моим немецко-чешским «семейством». Да и с зарубежными врачами. Престиж!

— Подумаю. И вот что, Виктор Павлович. Бюджет у вас… немалый. Поэтому и предложил такую оплату. И надеюсь на вашу честность и порядочность. Погодите! — оборвал я заверения в самых чистых намерениях, которые попытался на меня излить Старицкий. — Считаю своим долгом предупредить, что вас будут проверять, и подрядчиков тоже. В том числе и по закупкам. Поэтому ставить цену забитого гвоздя в десять рублей не получится. Понятно?

— Да, ваше сиятельство!

— Тогда жду завтра… В три пополудни устроит? Успеете набросать план работ? Стоп! Завтра никак, давайте послезавтра в то же время.

На Балтийский завод я приехал в самом гнусном расположении духа. Ночью снился какой-то натуральный бред. Нет, чтобы вальс с Агнесс в музыкальной комнате собственного дворца! Даже рядом не было такого. Кошмар оказался затейливый. Будто я маньяк, который с бензопилой гоняется за великими князьями по сложному лабиринту. Догнать не могу, из-за чего сильно нервничаю. А откуда-то взявшийся Жиган мне советуют приделать к пиле… огнемет! Так, мол, издалека можно достать. На что я ему отвечаю — выдам себя раньше времени, и все окончательно разбегутся.

Если бы Джевецкий энергично не упрашивал предыдущим вечером приехать на закладку лодки, почтить, так сказать, своим вниманием — отзвонился бы обратно и и отказался. Зачем людям портить праздник кислой, опухшей от недосыпа физиономией?

Но строители ни в чем не виноваты, фуршет тоже уже оплачен — поэтому сделал зарядку, помедитировал. Потом надел мундир, прицепил отечественные ордена, и поехал. У проходной надел на физиономию самое приятное выражение лица, даже потренировал искреннюю улыбку.

Меня встречали Степан Карлович и управляющий заводом — статский советник Ратник. С затейливым именем-отчеством — Ксаверий Ксаверьевич.

Ратник, высокий нестарый еще мужчина с чеховской бородкой, крепко пожал мне руку, произнес слегка заикаясь:

— Добро пожаловать, ваше сиятельство. Мы рады, что вы выбрали наш завод для этого уникального проекта.

— Можно без титулов, — отмахнулся я. — Просто Евгений Александрович.

Джевецкий уже приплясывал в нетерпении:

— Пойдемте, мы покажем, как идет работа!

Мы направились к сухому доку с большой цифрой «три» на воротах. По пути я наблюдал за кипящей вокруг суетой: грохот молотов, поезд, который тащил платформы с металлоконструкциями, крики рабочих — все это сливалось в единую индустриальную симфонию. Вот Морис Равель тоже такого наслушается, и сочинит «Болеро», которое у меня на будильнике в телефоне стояло.

Подойдя к краю дока, я увидел начало моей мечты. Нижний полукорпус лодки уже начал обретать форму под огромными мостовыми кранами. И это закладка? Да тут уже работа в полном разгаре.

Степан Карлович принялся объяснять:

— На самом деле закладка произошла раньше. Вы уж извините, Евгений Александрович, не могли с вами связаться! То в старой столице, то вообще в Тамбове. Сейчас мы уже собираем нижний полукорпус. Видите эти секции? Это полуобечайки. Мы устанавливаем их в шахматном порядке для большей прочности.

Я кивнул, завороженно наблюдая, как рабочие устанавливают очередную секцию. Грохот молотов эхом отдавался в доке. Еще бы запомнить эти обычайки вместе с кучей других терминов и узнать, для чего они нужны.

— После сборки нижнего полукорпуса, — продолжал за инженера управляющий, — мы начнем установку оборудования. Потом будем зашивать верх. Обратите внимание, как мы соединяем полуобечайки — никогда не допускаем стыковки четырех углов в одной точке. Это критически важно для прочности конструкции.

— А когда начнете зашивать верх? — ничего умнее я придумать не спросил, но и молчать было некомильфо.

— По плану, к концу года, — Джевецкий зашелестел чертежами. — Скорее всего к декабрю.

Ратник добавил:

— Лодка собирается на клепке. Это трудоемкий процесс.

Мы спустились по лестнице — вблизи масштаб работ впечатлял еще сильнее. Рабочие, почему-то без касок, зато в больших рукавицах, сновали вокруг, словно муравьи. Клепальщики работали в паре: один держал молот, второй доставал из калильной печи раскаленную докрасна клепку и вставлял в отверстие. Ритмичный грохот не прекращался ни на минуту. Шум стоял такой, что у меня зубы ныть начали.

— Почему они у вас без шлемов? — поинтересовался я у управляющего, переиначив каску. Пластика еще нет, поэтому все только из железа.

Тот удивленно посмотрел на Степана Карловича.

— Если что-то упадет сверху, даже тяжелый болт, — я постучал себя по голове. — Пробьет череп.

— Действительно, — Ратник задумался. — Можно наклепать железных шлемов.

— Я теперь имею отношение к военной медицине, — шум вокруг оглушал, пришлось добавить громкости. — Могу попробовать договориться, чтобы шлемы были закуплены армией в резервы. Обеспечите себя, армию и другим заводам на продажу.

Опять полное непонимание в глазах. Ладно, расшифруем.

— Самые тяжелые ранения — в грудную клетку, живот и голову. Если шлем сможет остановить осколок снаряда или пулю на излете, то во время войны медикам работы будет меньше.

Управляющий почесал в затылке, вздохнул:

— Надо же утвердить образец…

— Я нарисую и пришлю с нарочным.

— Пожалуй, мы сможем сделать на прессах такие шлемы. Особых трудностей не предвижу. А уж если военное министерство оплатит…

— Ну и отлично! — я потер руки, повернулся к инженеру. — А что насчет двигателя лодки?

Степан Карлович тяжело вздохнул:

— Немецкий инженер Дизель обещает закончить свой мотор на жидком топливе только в начале следующего года. И это будет экспериментальный образец. Потребуются дополнительные испытания.

Я пожал плечами:

— Не вижу трудностей. Давайте испытывать.

Мы прошли дальше, к месту, где готовились внутренние отсеки. Я заглянул в один из них — там было пусто.

— Водоизмещение составит сто двадцать тонн, — продолжал Степан Карлович. — Лодка сможет погружаться на глубину до ста метров. Экипаж — семь человек.

— А скорость?

— Пока не могу ничего сказать. На электромоторах под водой совсем небольшая. Три или четыре узла. Что выдаст двигатель на поверхности — поймем в ходе испытаний.

Я посмотрел на схему лодки, прикрепленную к стене. Разумеется, ничего не понял.

— Когда вы планируете завершить строительство? — спросил я, не в силах скрыть нетерпение.

Ратник переглянулся со Степаном Карловичем: — При благоприятных условиях, через полтора года. Но вы понимаете, князь, в нашем деле всегда нужно быть готовым к непредвиденным обстоятельствам.

— Многое будет зависеть… — Джевецкий замялся, — от финансирования. Если перебоев с оплатой не случится…

— Не будет!

— Тогда мы постараемся сдать лодку даже быстрее!

Я кивнул, понимая, что создание такого сложного механизма — процесс непредсказуемый. Особенно все, что касается дизеля. Фактически сам мотор у нас будет дай бог летом следующего года.

— Кстати! — встрепенулся управляющий. — А как вы планируете назвать сей подводный аппарат?

— Агнесс, — твердо ответил я.

Нет, не будет никаких Наутилусов-Пампилусов, Акул и так далее.

— Хорошее имя, — поддакнул Джавецкий.

— Ну что же… Все выглядит замечательно. Я могу сказать пару приветственных слов рабочим? Заодно объявлю премию в пять тысяч рублей за досрочное окончание. На всех.

— О! Это будет замечательно! — Ратник заулыбался, инженер так и вовсе расцвел. — Сейчас соберу смену.

Хорошо посидели накануне. Удалось очень удачно пройти по тонкой грани, отделяющей чувство «отлично погуляли!» от утренней мысли «и зачем я вчера так нажрался?». А так — легкий сушняк, небольшое головокружение и незначительная мышечная слабость. Большая кружка чая, контрастный душ, зарядка и медитация гарантированно спасут меня.

Прошел в пустую комнату, в которую всё никак не соберусь хоть какую-то мебель сунуть. Улыбнулся, вспомнив, как Владимир Александрович рассказывал, что я чуть не в общежитии приютился, «в комнатах при больнице». А у меня отдельная площадь для занятий спортом. Но в особняке места еще больше. Флигель в саду приспособить можно частично, в холодное время года туда прятаться. А это примерно десять месяцев из двенадцати, если судить по местной погоде. Агнесс, наверное, займет тот кабинет, что из дубовой гостиной налево…

Такая тоска вдруг взяла, я даже по стене стукнул, чтобы успокоиться немного. Что я здесь верчусь как белка в колесе? Чего ради? Стоит только сесть в поезд, и через два дня я в Вюрцбурге. Хорошо там сейчас, наверное. С приходом осени появятся красные листья кленов, чисто, уютно. Снег выпадет не раньше ноября. И Агнесс моя там. На кой ляд мне отправлять туда каких-то курьеров, если сам могу поехать? Возьму у Сергея Александровича рекомендательное письмо к тамошнему принцу Альбрехту, да и помчусь. От Франконии ехать сотни три с половиной километров, даже на простом поезде часов семь. Устрою Гамачеку дворянство, будет рад. Кстати, можно ведь и у Эрнста-Людвига попросить титул! Почему это Лиза про братца не вспомнила? Хороший мужик, мы с ним неплохо общались, неужели отказал бы сестре? Или там высокая политика? Но я у Великого князя спрошу. До Гессена еще ближе добираться.

Решено, сейчас закончу утренние неотложные дела, и попробую связаться с председателем Госсовета.

А вот еще госпожа Ельцина, радетельница за мое добро. Надо у Дмитрия Леонидовича расспросить, что это за птица. Может, и правда сделать ее исполняющей обязанности главврача? А сами с Романовским в вояж отправимся. Тяжелое это дело — кататься в вагонах первого класса, жить в императорских номерах гостиниц, ужинать в лучших ресторанах и выступать перед восторженными поклонниками. Но ради науки я готов претерпеть и такие лишения.

Но голова гудит всё же. Надо бы аспирину выпить, в таких ситуациях хорошо помогает. А ведь нету… Точно, не помню, что видел в аптеках. Да не может быть такого!

— Эй, кто там есть живой! — крикнул я в пустоту.

— Ваше сиятельство, — показалась одна голова Вовки из-за двери. — Чего изволите?

— Чтобы ты из-за угла не выглядывал, а заходил достойно, с поклоном. Скоро во дворце собственном жить будем. Важные люди, великие князья, будут приезжать.

— Ой! Сами великие князья?! С-страшно!

— Не ойкай. Надо бы тебя отдать к дворецкому Сергея Александровича. Очень обстоятельный мужчина. А лучше сначала твоего брата. Обучитесь по очереди.

Хорошо ли эксплуатировать людей? А тем более подростков? Правильный вопрос. Неоднозначный. Но если взглянуть с другой стороны, а что они делали в деревне? Наверняка не на печи валялись. Утром встань, коров подои, выгони ее в стадо. Дров наколи, печь разожги. Воду от колодца ведрами натаскай. Короткий перекус и вперед в поле. Зимой еще полегче, а вот весной-летом, особенно в страду… Конечно, много чего тянула мать на себе, но без мужика в доме нагрузки на старшего ложилось немало.

— Сестер тоже можно, — Володька решил, что ему с братом обидно будет, если кто-то увильнет от учебы.

— Хорошая мысль. Поговорю с твоей матерью. Хотя я ей обещал, что дочерей в гимназию отдам.

Я задумался. Можно ведь и репетиторов нанять. Доходы позволяют. А их помощь по дому пригодится. Пять человек на огромный дом… Плюс Жиган все это стеречь. Я тяжело вздохнул. Не знала баба горя — купила баба порося.

— Сгоняй в аптеку, спроси у них аспирин. Запомнишь? Он еще может называться АСК.

— Запишу, ваш-сиясь. Сейчас сбегаю, одна нога тут…

И через пять минут я удостоверился: нет в природе такого лекарства. То есть вообще.

Ха! Да там же просто как мычание! Уксусный ангидрид с салициловой кислотой смешать — дело нехитрое. Даже студент третьего курса на отработке практического занятия по фармакологии справился. Это я про себя бывшего-будущего. Мне срочно нужна химическая лаборатория и присяжный поверенный. Можно даже одновременно. А то тут яхту надо строить, за дворец заплати…

Началась бурная деятельность. Рукомашество с ногодрыжеством по сокращенной программе, облачение в пристойный костюмчик, и на работу.

Романовский к идее вояжа по заграницам за счет принимающей стороны отнесся с энтузиазмом. Ему наши сифилитики наверняка надоели хуже горькой редьки. И хоть приходится ему обслуживать самых-самых, которые согласны исключительно на лучшего специалиста из имеющихся, но все врачи хорошо знают, что обслужить десяток безвестных старушек из глубинки намного проще, чем одного младшего помощника пятого заместителя губернатора. Всю душу достанет и вытрясет.

Европу поделили быстро, за каких-то полчаса. Я милостиво предложил Дмитрию Леонидовичу север, согласившись окучивать юг.

— Я в Берлине уже выступал. И в Бреслау тоже, так что могу сразу отдать. Будешь в Стокгольме, появится возможность попробовать сюрстрёмминг.

— Это что? Какая-то версия лягушачьих лапок?

— Квашеная селедка. Запах, конечно, специфический, но вкус описывают…

— Тухлятина, что ли?

— Я же говорю, квашеная…

— Нет, я пас. Сам ешь свой деликатес.

— Бросаем монетку?

Великий князь Сергей Александрович занимался важными государственными делами. В переводе на общечеловеческий, он не предоставил сведений, куда уехал и когда вернется. Подразумевалось, что кому надо, тот и так знает. А остальные могут записаться на прием. Вот, на Страстной неделе через три года можно.

Искать его по Петербургу не стал — вопрос не такой уж и срочный, днем раньше, днем позже. Моя утренняя горячка на тему «свалить в Европу» уже была не столь выражена, подожду. Кстати, Старицкий мне рассказал, что есть такая услуга — переговоры по телеграфу. Не очень удобно, но оперативно. Можно с Гамачеком устроить обсуждение насущных вопросов. То есть сначала надо вызвать его к аппарату, а потом уже со своей стороны засесть, и специально обученный человек будет отправлять вопросы и получать ответы. Безопасность переговоров на высочайшем уровне.

Зашел на почтамт, спросил. Да, есть такое, дорого, но возможно. Приходите, будем рады помочь вам потратить деньги.

И у меня неожиданно появилось немного свободного времени. До встречи со Старицким еще часа два. На что-то серьезное не хватит, в лабораторию меня Романовский после пяти отвезет. И тут мне в голову пришла хорошая мысль. Автомобиль! Где его покупать? Я полистал справочник «Весь Петербург», имеющийся на телеграфе в свободном доступе. Представительства «Бенц» не имелось. Равно как и раздела «Автомобили». «Самодвижущие коляски» тоже отсутствовали. Но где-то они продаются? Есть даже правила дорожного движения!

В расстроенных чувствах я вышел на улицу. Прошелся от Почтамтской до Большой Морской. Просто так, лишь бы куда идти. И тут небеса улыбнулись мне, широко и ласково. Буквально в десяти шагах от меня искомое изделие автопрома, тот самый «Бенц Вело», который я надумал покупать, остановилось у обочины, и из него выбрался седок, весь из себя модный, в защитных очках и пыльнике.

— Извините бога ради, — сказал я, зайдя к нему с лицевой стороны. — Понимаю, что невежливо обращаться к незнакомым людям на улице, но мне и правда, очень надо кое-что спросить у вас.

Тут я наконец-то выудил визитку и подал неизвестному. Первый увиденный мной автомобилист посмотрел на карточку, подобрался.

— Бодров Дмитрий Олегович, потомственный дворянин, — отрекомендовался водитель. — Рад знакомству. Боюсь, у меня нет с собой визиток. Чем могу служить, князь?

— Ваш автомобиль, «Бенц Вело», не так ли?

— Он самый — «наследственный» оживился — Обошелся в кругленькую сумму, но каждый рубль, в него вложенный, того стоит! Зверь! Двигатель две с тремя четвертями лошадиных силы! Шестьсот оборотов в минуту! Карбюратор, свеча зажигания, возможность зарядки аккумулятора! На прошлой неделе устроили пробный заезд, разгон с учетом небольшой горки двадцать километров в час! Возможно ли было в такое поверить еще пару лет назад? С трудом могу представить, что кто-нибудь сможет превзойти эти показатели в ближайшее время!

Ну да, что бы ты сказал, увидев пионера, который на электросамокате шестьдесят кэмэ выдает, а потом плачет, мол, машинка совсем не тянет?

— Тоже решил приобрести себе такое чудо, — пару раз поддакнув пионеру автомобилизма, сказал я. — Но не могу найти продавца. Не из Германии же заказывать?

— Сейчас, у меня адрес остался, минутку, — Бодров покопался в недрах пыльника и достал записную книжку, вырвал лист. — Это немного ближе.

«Юлий Александрович Меллер, веломастерская „Дукс“, Большая Садовая, дом Малкиель», — гласила надпись вверху листка, а ниже кто-то другим почерком дописал «Триумфальная площадь».

— Это в Москве, что ли??

Ну вот… Культурная столица отстает!

— Да. Отправка по железной дороге, в течение недели привозят. Здесь, в Петербурге, Шпан, берутся заказать из Германии за два месяца, и цены ломят совсем несусветные. А этот Меллер — просто волшебник! Живет автомобилями! Говорят, за женой получил триста тысяч приданого, и всё пустил на развитие дела!

Ага, вот кто про обороты двигателя и свечу зажигания вещал, маркетинговые заманухи ничем не отличаются, что сейчас, что через сто с лишним лет. Хотя если до этого ни свечи, ни карбюратора не было, то и такое — огромный шаг вперед.

— Спасибо, Дмитрий Олегович, вы мне очень помогли.

Мы пожали руки и я уже собрался уйти, но Бодров не дал.

— Князь, одну минутку. Не сочтите за труд… — мой визави залез в машину, достал оттуда портфель. Из него извлек пачку журналов. Среди них был Ланцет. Тот самый номер со статьей про сифилис.

— Не сочтите за труд подписать. Я узнал вас!

Дмитрий Олегович подал мне карандаш.

Я черкнул «С наилучшими пожеланиями», подписал.

— Это правда, что вы придумали способ просвечивать любой живой организм насквозь?

— Не я, немецкий ученый. Вильгельм Рентген.

— А я когда был в Москве по делам дорожной машины, — Бодров любовно погладил «Бенц Вело». — Довелось попасть в Павловскую больницу. Очень по незначительному поводу. И там открыли «кабинет Баталова».

Тут то я и прифигел.

— В нем делают снимки внутренних органов.

— Точно не кабинет икс-лучей??

— Нет, ваша фамилия была на двери.

Мнда… Это надо немедленно прекращать. Иначе через полвека хирурги будут говорить не «срочно сделайте ему рентген», а «давайте не тяните с баталовым».

— Я напишу главному врачу. Это какая-то ошибка.

На этом мы и расстались.

Я попрощался и пошел по Большой Морской в сторону Синего моста. Время есть, так что прогуляюсь. Очнулся я как раз напротив яхт-клуба, когда меня чуть не сбила карета, подъезжающая к входу. Знакомое транспортное средство, однако. Великокняжеский герб с вензелем «СА». Ездили, помним. А вот и хозяин, легок на помине, государственный муж собственной персоной. Вышел из клуба.

— Ваше императорское высочество, — поклонился я.

— О, князь! — улыбнулся Сергей Александрович. — Рад встрече. Какими судьбами?

— Да был неподалеку, решил прогуляться. Сейчас извозчика возьму, домой поеду.

— Садитесь, отвезу! — поймался на мою уловку Великий князь. — Или, может, к нам, на Невский?

— Я бы с удовольствием, но встречи назначены. Там с особняком этим… Надо заниматься, многое предстоит сделать…

— Согласитесь, это приятные хлопоты, — покивал Сергей Александрович. — Но что мы стоим? Поехали!

Заговорил о деле я, только когда мы на Невский повернули. До того обсуждали погоду, да я отчитывался об осмотре особняке Барятинского.

— Хочу попросить у вас рекомендательное письмо к принцу Альберту, в Брауншвейг.

— На предмет? — сразу подобрался Великий князь.

— Решил приобрести дворянство для будущего тестя. Говорят, можно сделать за пятьдесят тысяч марок. Свадьба скоро, меня тревожит мезальянс. Получится, что дети от этого брака…

— Понимаю, — посерьезнел Сергей Александрович. — Но не советую.

— Может, просить помощи у Эрнста-Людвига? Как думаете, герцог…

— Не там ищете, Евгений Александрович. И по секрету скажу: вам об этом совсем не стоит беспокоиться. Сенат, если надо, соберется для решения запроса отдельно. И похлопочем не только я с Володей, но и… сами понимаете. Так что женитесь на здоровье, и пусть это будет наибольшая из ваших забот! Надеюсь, нас с Лизой пригласите?

— После всего сделанного, вы, Сергей Александрович — самый желанный гость, — я помялся. — Вы не против, если я Вюрцбург съезжу? Заодно надо бы прочитать лекции в научных собраниях и академиях, получить премии. Давно зовут.

— Исключено, — сказал, как отрезал Великий князь. — А если что-то с сыном опять?

Ох, как трясется Романов надо «своим» наследником.

— Я знаю о ваших встречах с Лизой, князь, — Сергей Александрович проницательно на меня посмотрел. — И буду совсем не против, если супруга сможет снова понести. Это окончательно развеет все слухи.

И как на такое отвечать?

Я скрипнул зубами, но тихо. Со всех сторон обложен. Ладно, улыбаемся и машем. Энергичнее только.

Старицкий прибыл минута в минуту. Поклонился, поприветствовал. Меня, собственно, интересовало только, какие сроки он установит, и как их придерживаться планирует. Порадовал Виктор Павлович. Всё разложил по полочкам, исполнителей указал, ориентировочно смету набросал. И предупредил, что бюджет может увеличиться, если вдруг что-то еще обнаружится, но все такие моменты обещал отметить в отчете. Короче, понравился он мне. Не пожалел, что выбор пал на него.

В конце беседы я представил начальнику реставрационно-улучшительных работ контролера. Жиган зашел, улыбнулся самой человеколюбивой улыбкой, и просипел «Здравствуйте».

— А как к вам обращаться? Коль скоро нам придется долго вместе работать, то нужен ваш адрес. Вот, пожалуйста, моя визитка. Предлагаю сейчас выехать на место, покажу, с чего мастера начнут.

Если и испугался, то виду не показал. Молодец. Надеюсь, счетчик у него в голове работает правильно, и парень понимает, что получит от меня за хорошую работу больше, чем украсть выйдет.

Жиган вернулся часа через три. Вошел, замялся у порога.

— Говори, не стесняйся.

— Хоромы там, Евгений Александрович… Очень уж вам большой куш подсунули… С чего бы? Хотят чего в Царском?

Хитрованец сразу поднял ставки до максимальных значений.

— Ты таких вопросов лучше вслух не задавай, жить легче будет. В Москву надо съездить, вот сюда, — я пододвинул бумажку Бодрова. — Найдешь этого Юлия, узнаешь, сколько он просит за два экземпляра «Бенц Вело» в лучшем исполнении. Лакировка, дорогое дерево в салоне… Доставка в Петербург в ближайшее время. Телеграфируешь потом, чек Моровский выпишет, я ему сообщу.

— А что это за «вело» такое?

— Автомобиль. Самодвижущаяся повозка.

— Ох… Чем же этим изобретателям лошадь плоха??

— А чем тебе плохо было умереть от ножа в сердце? — усмехнулся я. — Но прогресс не стоит на месте. В медицине, в чем угодно. Вот и в транспорте тоже напридумывали.

— Что же… Всё сделаю в лучшем виде!

Как-то у него странно глаза заблестели. Заинтересовался. Или мне показалось?

Поднялся в квартиру, пошел в кабинет. Вот место, где меня тронуть никто не смеет. Ну разве что пожар случится. Бандитского налета маловато будет. Достал из ящика письма от Агнесс, которые складываю в коробку. Все в хронологическом порядке, одно за другим. Больше всего их мне не хватало, когда поехал в Знаменку, и потом в Москве никак выбраться не мог. А пишет фройляйн Гамачек обстоятельно, описывая каждый свой день — что видела, с кем встречалась, что в больнице, куда она не бросила ходить. И даже поклоны от герра Рёнтгена — всякий раз, когда встречалась с ним — тот приезжал на встречу с врачами, которые делали снимки.

Вот только в последних посланиях как-то заметно стало, что настроение у Агнесс упало. И причин вроде никаких, разве что мое молчание. В котором девушка меня периодически укоряла.

Что же… Частыми письмами я ее не радовал, а теперь нам еще предстоят телеграфные переговоры. Мне придется как-то объяснить, что дворянского титула в Вюрцбурге и округе покупать не надо, все порешаем, так сказать, на месте. Успокоит ли это Гамачеков?

В назначенный час я сидел в специальной комнате на почтамте. Рядом, возле своего прибора, копошился телеграфист. Меня до сих пор удивляет, что я ничего не понимаю в работе элементарных, казалось бы, механизмов. Ну да, в детстве еще понял, что железяки — не мое, после того как разобрал будильник и не смог вернуть его в первоначальное состояние. А ведь честно записывал, что за чем снимал, раскладывал шестеренки в нужном порядке. Правда, потом их оказалось на три меньше. Они улетели, но обещали вернуться. Наверное, после этого стал искать работу, где плюс минус пара сантиметров в сторону значения не имеют.

Пока ждали настройки прямой связи с Вюрцбургом, попросил послать телеграмму в Леверкузен.

— Генеральному директору компании Байер. Текст следующий: «Решен вопрос стабилизации ацетилсалициловой кислоты тчк отличные жаропонижающий и обезболивающий эффект тчк готов к переговорам в Петербурге тчк князь Баталов».

Зачем я так сделал? Почему не Келеру? А вот потому, что у Байера наши великие князья не оттяпают препарат с военно-патриотическими отмазками. Где гарантия, что и патент, и всё остальное не попадет в их длинные ручки? Похлопают по плечу, сунут еще один дворец, и радуйся. А мне, если честно, и одного много. А не захотят немцы, так можно и с швейцарцами замутить. Правильно будет не складывать все яйца в одну корзину.

— Сей момент — произнес телеграфист, молодой парень с красивыми вьющимися волосами и высоким грассирующим голосом, будто он изображал французский акцент — Сейчас свяжусь с центральным телеграфом и уточню адрес. Возможно, в компании есть свой аппарат.

Так и оказалось. Ну вот, ход сделан, Рубикон перейден.

— Готово, ваше сиятельство, прямая линия с Вюрцбургом. Можем начинать.

Процедуру мне объяснили — я диктую, он печатает. Немецкий он знает, так что проблем быть не должно. А вот интересно, у них в телеграфистах знатоки разных языков есть? Хотя как раз с немецким сейчас проще — наверное, самая многочисленная диаспора в Петербурге. Или одна из. Делят с финнами и поляками места с второе по четвертое. Тюрьма народов, куда ж деться?

Телеграфный аппарат застрекотал и выдал узенькую полоску белого серпантина. Наверное, проверочное что-то, потому как кусочек был отрезан и небрежно отброшен в сторону. И сразу вылез следующий. Этот отдали мне. Ну очевидное «Что случилось?». Конечно, такое мероприятие ради сведений о погоде не затевают. И я ответил так, чтобы понятно было только получателю. А то вроде телеграфисты — народ надежный, и тайну блюдут, но в этом деле чем больше паранойи, тем спокойнее.

Ну и так далее, «как здоровье», поздравления с получением титула князя. В конце обсудили надо ли вносить в связи с последними обстоятельствами изменения в наш брачный договор. В общем, пообщались.

— Ответ из Леверкузена, ваше сиятельство, — вдруг сказал телеграфист и подал мне длинную полоску:

Тут-то я и охренел. У меня же нет никакого аспирина! И что, такая шишка выезжает по первому зову к любому, кто пошутит про новое лекарство? Или только к изобретателю стрептоцида?

— А долго идет поезд из Леверкузена в Питер? — спросил я телеграфиста.

— Не могу знать-с, ваше сиятельство. Но можно уточнить у начальника почтамта. Он работал на железной дороге.

Конечно, парень, наверное, за всю жизнь дальше Царского Села не выезжал, для него что Марс, что Леверкузен — всё едино.

— Уж будь любезен, — я протянул рубль. Который мгновенно исчез в кармане.

Спустя десять минут звонков и уточнений я стал обладателем информации — поезд Экспресс-Норд, через сорок часов будет в Питере. А это значит, что у меня немногим более суток, чтобы на коленке сделать аспирин, а к нему хоть какие-то документы. Горю синим пламенем! Антонова нет, заместители Славки вместе с ним в Тамбове… И что делать? А вот что. Срочно ехать к Склифософскому, проситься в химическую лабораторию. Да еще и ходатайствовать о помощи местных специалистов.

Я заторопился, телеграфисты тоже. Получив на руки распечатанные диалоги в виде наклеенных на бланки ленточек, я пожаловал в кассу. Да уж. Тарифы здесь… Будто в девяностые по сотовому звонить из роуминга в Сингапуре. Но для меня сумма ни разу не критичная. Главное, быстренько разобрался с Гамачеками, успокоил.

Новость номер один: лаборатория химическая в институте есть, хорошая. Новость два: Николай Васильевич отбыл в Киев, читать лекции, вернется через неделю. К кому обращаться, я не знаю. То есть я здесь человек вроде и не чужой, но что сделать для соблюдения интимности процесса — о том ведал некто, мне неизвестный. И вместо того, чтобы ходить и отвлекать занятых людей, я поехал к тому, что знал эту кухню гораздо лучше. Я ведь помню, как Склифосовский на меня ногами топал, бил кулаком по столу и кричал, что не простит сманивания уникального сотрудника. Неделю потом не разговаривал.

— Дмитрий Леонидович, срочно нужна помощь, — сказал я вместо приветствия, входя в кабинет.

— Чаю хоть попить успеем? — улыбнулся Романовский.

— Да там дело лучше проводить в вечернее и ночное время, чтобы не мешал никто.

— Идем грабить купеческий банк? У меня нет черной повязки на лицо, я не могу.

— Хуже. Нужна лаборатория, толковый лаборант и небольшая помощь. Надо проверить одну идею.

— «Велика беда, не спорю. Но могу помочь я горю. Оттого беда твоя, что не слушался меня. Но, сказать тебе по дружбе, это службишка, не служба», — продекламировал Дмитрий Леонидович.

— Я так понимаю, дети сейчас Ершова в твоем исполнении слушают.

— Да. Телефонируем нужному человеку, он к нам приедет, и вы договоритесь.

— Сколько дать ему? Рублей пятьдесят достаточно?

— Ты эти миллионерские замашки брось. А то скоро начнешь половых горчицей мазать, как загулявший купец. Десятки за глаза хватит, и Ковисто долго будет вспоминать твою щедрость.

Мы успели попить чаю, обсудить Ельцину, решить, что она достойна взвалить на себя бремя ответственности за питерское отделение «Российского медика», побеседовать с Зинаидой Яковлевной и обрадовать ее повышением. Так как я сидел подальше, то в опасности быть расцелованными оказались штиблеты Романовского. Очень уж радостным получилось повышение жалования. Я вспомнил, что на шее у докторицы куча нахлебников, а потому слегка понизил градус веселья, повторив пункт договора о финансовой дисциплине и штрафе совсем уж космических размеров для руководящих лиц.

И только после этого прибыл искомый Ковисто. Звали чухонца Иван Николаевич, был он тучен, рыж и высок. Викинг с внешностью лорда Байрона, только с кавалерийскими усами и чуть постарше. Чуть не с порога спросил, что понадобится из реактивов. С некоторым недоверием и настороженностью. Но услышав, что кроме салициловой кислоты и уксусного ангидрида нам потребуется только стандартная химическая посуда, облегченно вздохнул. Он что, думал, мы там взрывчатку творить собрались? Реагенты обещал обеспечить, договорились на восемь вечера. Десятку я выдал ему авансом, стараясь не замечать осуждающего взгляда Романовского.

Соучредитель «Российского медика» заманил меня на ужин. Нормальный врач ест дома, а не в ресторанах — таков был лозунг. А я разве против? Опять же, Лидию Михайловну давно не видел. По дороге заехали в кондитерскую и набрали всяких сладостей в количествах, по оценке Романовского, способных вызвать многократное слипание задниц у всех трех отпрысков и у благоверной вместе с ними.

Хороший ужин, вот такой, наверное, и я хотел бы каждый день. Чтобы любящая жена, дети, и дом, в который хочется возвращаться. Верю, что и у меня будет так. И хрен бы с ними, высшими сферами. Но для начала надо заработать немного на комфортную жизнь.

Ковисто ждал. Хорошая лаборатория, чисто, всё на своих местах стоит, никаких стаканов с недопитым чаем и недоеденных пирогов с роящимися над ними мухами. Стопка бумаги с карандашами на свободном месте, чтобы можно сразу записи делать, грифельная доска вытерта до блеска.

— Вот, ваше сиятельство, как и говорили — кислота и ангидрид. С последним пришлось повозиться, провел дегидратацию. Но это так, небольшая заминка. Препараты химически чистые, я проверил.

Может, переманить этого чухонца? Ишь, чешет как по-писаному, элементарные операции, наверное, без участия коры головного мозга делает, на одних рефлексах. Но Склифосовский ведь и убить может за воровство подходящих кадров — Романовского я и так у него уже «подрезал»… Лучше в других местах поискать.

— Смешиваем кислоту с ангидридом в соотношении примерно десять к двенадцати весовых частей.

Через двадцать минут пришлось признать, что реакция вялая и толку пока никакого. Блин, вот же голова садовая!

— Давайте на водяную баню, шестьдесят градусов.

И снова взвешивание, подготовка воды, вливание одного в другое. И ожидание. Да, немного бодрее, но никакой кристаллизации и через полчаса нет. Но я ведь помню, что лабораторку закончил за один академический час — сорок пять минут!

— Катализатора не хватает, — обронил Романовский.

Вот кто сидел с поистине олимпийским спокойствием. В отличие от меня Дмитрий Леонидович в лабораториях чуть не треть жизни провел. Как подумаешь, сквозь какие дебри они продирались методом проб и ошибок при разработке способа окрашивания, состоящего из нескольких стадий, оторопь берет. Это тебе не с третьего раза ацетилирование зафигачить с заведомо известным результатом. Я бы не смог, терпения не хватит.

Прикрыл глаза, попытался еще раз вспомнить ту отработку. Залил уксус, и на баню? Нет, добавил из пипетки пять капель, Тёма Савельев пошутил еще, что титровать в таких количествах лучше другие вещества. И закрыл емкость, над которой парил легкий туман. Да!!!

— Концентрированная серная кислота. Пяти капель достаточно, наверное.

Иван Николаевич кивнул и вытащил из шкафа склянку темного стекла с аккуратно приклеенной бирочкой «Oleum».

Уже утром присяжный поверенный Давид Лазаревич Слонимский — пожилой, лысый выкрест в очках — провел срочную юридическую консультацию о новинках патентного законодательства. Оказывается, весной еще было принято «Положение о привилегиях на изобретения и усовершенствования», в котором русским по белому всем желающим сообщали, что лекарственные препараты, а также способы и аппараты, служащие для изготовления последних, патентованию не подлежат. Там еще большой список был. Блин, даже куцая по времени привилегия, которая в прошлом действовала и хоть как-то права защищала, пропала. А с другой стороны германский патент в этом смысле гораздо приятнее. Потому что он есть хотя бы.

Кстати, Давид Лазаревич даже денег за визит брать не захотел, никак не подтверждая стереотипы о ведении дел его соплеменниками.

— Видите ли, ваше сиятельство, — сказал в ответ на вопрос о гонораре, — я знаю, кто вы, и что сделали для страдающих от сифилиса. Считайте это выражением моей личной к вам симпатии.

Он кивнул на окно, под которым эти самые пациенты терпеливо ждали в очереди своего довольно болезненного избавления от чумы девятнадцатого века. Неужели у Слонимского тоже кто-то подхватил?

— Ну давайте оформим привилегию на способ определения беременности на ранних сроках, — я вдруг вспомнил, что так и не рассказал профессору Соловьеву историю о жабках.

— Научно обоснованный? — Слонимский снял очки в золотой оправе и начал тщательно протирать стекла бархоткой.

— Самый что ни есть. Проверено, точность практически стопроцентная.

— Надо же, чего только ученые не придумают, — вздохнул Давид Лазаревич.

— Поверьте, они скоро изобретут даже таблетки от беременности.

— Вот так номер! — удивился поверенный. — Это же какое попрание патриархального строя случится! Женщины начнут тайком пить такие таблетки, и что же…

— Чье тело — того и дело, — не очень удачно пошутил я.

Давид Лазаревич даже не улыбнулся. Феминистские лозунги сейчас понимания не находят ни в каком виде.

— Мало нам абортов, так еще и это… Сколько деток не родится!

— Ну а сейчас сколько рождается и брошенные умирают, становятся бездомными побирушками?

— Что же… Такая логика мне тоже понятна. Давайте ваш метод, оформим в лучшем виде!

А немец решил брать быка за рога сразу. Хотя метафора так себе, получается, растительность на лбу у меня, что ли? Короче, мне телефонировали о желании господ Беттингера и Дуйсберга пообщаться утром после прибытия поезда Норд-Экспресс. Наверное, посчитали, что ночью всё же не с руки. Прибыть просили в гостиницу «Европейская», угол Невского и Михайловской, если я вдруг не знаю, где это. Интересно, они затраты на вояж потом спишут из налогов на представительские расходы? Надо как-нибудь узнать, а то я до сих пор на свои катаюсь. И место для переговоров пафосное, сказать нечего. Если бы не мой особняк на Сергиевской, так и вовсе можно ослепнуть на время от интерьеров.

Насчет понтов «Европейская» даст сто очков форы всем остальным вместе взятым. Тут прямо с порога в глаза лезло настоящее цыганское счастье в виде золоченой лепнины, люстр трехметрового высоты и и мраморных лестниц с ковровыми дорожками.

Господа из «Байера» отнеслись к моему появлению со всем уважением. Встали, руку жали, стрептоцидом и серой восхищались. Кофе нам принесли на серебряном подносе, в фарфоровой посуде. Короче, сразу возникла деловая и конструктивная атмосфера. Даже светские беседы заняли минимум времени. Так, обозначили про разницу в погоде, жаркое европейское лето и майнские вина, к которым я имею уже почти родственное отношение. Минут десять, не более.

Я почему-то Карла Дуйсберга чуть старше себе представлял, а он оказался мужчиной средних лет, чуть за тридцать. Черты лица аккуратные, высокий лоб, волосы стрижены совсем коротко, очки с не очень большими диоптриями, в модной тонкой оправе. Лицо с довольно строгим выражением, наверное, из-за усов. Короче, перспективный европейский руководитель. Генри-Теодор Беттингер, который по должности старше, как раз попроще выглядел. Максимум на мелкого фабриканта тянул, но никак не на члена совета директоров такой большой компании. Да пусть хоть извозчиком выглядит, лишь бы договор правильный заключили.

— Так что же за способ получения ацетилсалициловой кислоты вы хотели нам предложить? — начал расспросы Дуйсберг.

— Как только мы придем к взаимовыгодному соглашению, я вам сразу всё и расскажу. Хочу заметить, что в лабораторных условиях процесс занимает не более пары часов и довольно прост. И не дорог, что сильно удешевит продукт при промышленном производстве.

В принципе, уже из этого можно было извлечь подсказки, так что я сроки сознательно исказил.

— И что же вы хотите за сведения об этом способе? Мы готовы заплатить двести тысяч марок, — обозначил начало переговоров Беттингер.

— Это шутка такая? Извините, мой немецкий не настолько совершенен, чтобы понимать столь тонкий юмор. Девяносто процентов прибыли от продаж и патентных отчислений. Бессрочно, с передачей прав моим потомкам.

— О таких условиях не может быть и речи. Максимум — триста тысяч марок, — продолжил Генри-Теодор.

— Господин Беттингер, я за столь мизерные выплаты даже пальцем не пошевелю. Если такова ваша позиция, то я прошу прощения за доставленные неудобства и напрасно потраченное время. Всего вам хорошего, господа. Рекомендую пообедать в ресторане «Донон». Отличная кухня и винный погреб всем на зависть. А я, пожалуй, обращусь к господину Сандозу, он предлагал лучшие условия на любые мои разработки. Знакомы с ним?

Судя по кислым лицам, слышали. Про конкурентов настоящие бизнесмены знают лучше, чем про собственных жен.

Мне собраться — что голому подпоясаться. Шляпу надел — и готов. Так что представители противной стороны и опомниться не успели. Замедлять шаг даже и не думал. Но сам с собой поспорил, что на улицу мне выйти не дадут. С третьего этажа на лифте только инвалиды и пьяные ездят. Я по лестнице пошел. Топот ботинок Беттингера услышал на втором этаже. Что ж, Евгений Александрович, поздравляю с успешным началом переговоров. «Байер» дал слабины и показал, что им мой способ нужен. Значит, главный — я.

— Ваше сиятельство!

Ого, а русский у него вполне на уровне. Акцент слышен, не без этого, но титул у него затруднений не вызвал.

— Господин Беттингер, неужели я что-то забыл у вас в номере? Простите мою рассеянность! — и я протянул руку, будто и вправду верил в свои слова.

— Нет, вы ничего не оставили. Но я предлагаю вернуться к переговорам. Мы готовы… сблизить позиции. Не стоит горячиться.

Всё-таки слова подбирает, но из уважения к статусу на немецкий не переходит, ждет моей реакции.

— Хорошо, давайте возобновим нашу беседу, — продолжил я уже на немецком. И даже мудреное слово «fortzusetzen» произнес без запинки. Хотя можно было выпендриться и процесс продолжить на родном языке. Думаю, я их и на хохдойче додавлю. Потому что у меня есть то, чего нет у них.

Сошлись на паритетных пятидесяти процентах только мне, или на тридцать шесть лет моим потомкам, если я умру раньше. Ну, жуки! Я вспотел даже. Производство в России тоже пополам — половина у Келера на новых мощностях, столько же — тоже в Москве, на фабрике анилиновых и ализариновых красок Столярова, которая принадлежит… Генри-Теодору. Купил по случаю три года назад.

Ну и всё, подготовка договора. Я снова позвал Слонимского, пусть борется за меня, если такой симпатией проникся. Немцы своего привезли, и он появился на сцене в нужную минуту. С Дуйсбергом, откровенно скучавшим во время торга, договорились встретиться позже, когда лаборатория готова будет. И никакого тет-а-тета, в присутствии присяжных поверенных, чтобы факт новизны засвидетельствовали. Работы — непочатый край еще, можно сказать, только основы заложили.

Почти сразу я поехал в институт великой княгини Елены Павловны. Во-первых, отдать премию Ковисто. Извелся, поди, в ожидании. Думаю, конвертик его порадует. И поможет организовать показ для немцев. Это во-вторых. И можно будет считать день хорошо закончившимся.

В само здание я с парадного входа решил не заходить. Зачем людей лишний раз возбуждать? Начнут всякие «ходоки» цепляться, словно репей. Просто экзальтированные барышни. Я лучше как все нормальные — с бокового. В смысле для сотрудников. Это как в театре служебный вход для господ артистов и прочих причастных, чтобы чужие не мешались.

Зайдя, тут же нарвался на небольшой перерывчик у группы скоропомощников. Я эту компанию хорошо знаю, общались. А потому не прошел мимо, поздоровался, полюбопытствовал, как оно работается и учится.

— Тут у нас уже свои легенды начали создаваться, Евгений Александрович, — похвастался доктор Петров, мы с ним в первое дежурство как раз встречались.

— Быстро вы, однако, — улыбнулся я. — И в чем суть события?

— Скорая помощь в Питере нынче в моде. Уже пятнадцать бригад на линии в каждую смену. И вот повадилась одна дама, купеческая вдова, каждый день по три раза вызывать. По часам прямо, хоть проверяй. То голова у нее болит, то в груди что-то шевелится, то в поясницу вступит. Сын ее всё оплачивает, никаких претензий. Но сами понимаете, быстро все устали от такой пациентки. И дети тоже видят, что мама не в порядке. Очень просили что-то сделать, чтобы она успокоилась немного. Фельдшер наш, Никодимов, придумал. Приехали утром на вызов, он перед нами заходит с гармошкой, играет плясовую с минуту, и назад. А мы будто ни в чем не бывало, начинаем давление мерить с температурой вместе. Вдова сразу: что за музыканты? А мы все смотрим на нее, говорим, не было ничего. Днем поехали — та же история. Тут уже и сын с нами заодно, подтверждает, ничего не было, привиделось, наверное. А вечером уже не вызвала. Отвадили.

— Это хорошо, что инициатива не ваша была, — вставил я, отсмеявшись. — И претензий никаких.

Ковисто премии был несказанно рад. Не знаю, сколько у него тут жалования в год выходит, но вряд ли миллионы. Ему эти пять сотен, видать, много проблем решили. Взрослый мужик, а руки полез целовать, земные поклоны бить повадился. Сказал, что будет ждать меня столько надо. Всё подготовит и проведет на высшем уровне.

Вернулся в «Европейскую». Там уже работа вовсю кипела — законники что-то вещали друг другу на юридическом языке. Впрочем, мирно, без мордобоя. Я предложил для начала пообедать — вроде и время подошло уже, а потом поехать на представление. Но терпения у Дуйсберга в запасе оказалось крайне мало. Будущий глава международной корпорации хотел увидеть всё и сразу. А мне что? Если денежки уплачены, так можно и позже приступить к приему пищи. Мы не гордые.

Иван Николаевич не подвел. Показал класс. Нужные вещества у него как из воздуха появлялись, отмеривались в необходимых количествах с первой попытки и помещались куда надо. Создавалось впечатление, что он это самое ацетилирование с детства каждый день по три раза проводил.

Тут немцы ролями поменялись. Беттингер сзади отсиживался, а Дуйсберг интересовался деталями — видимо и сам в молодости поработал в лаборатории. Мне же доставило поистине огромнейшее удовольствие его лицо, на котором быстро кончилась уверенность в себе. Да и на мир он смотрел уже не как хозяин жизни, а больше изображал школяра, которого тычут носом в невыученное домашнее задание. Усы даже потеряли форму и превратились в щетку под носом. А как же, тут и гимназист справится с процессом, ничего сложного, а уж исследовательский отдел крупной компании должен после такого год в трауре ходить.

— Вот, собственно, и всё, — сказал я, когда Иван Николаевич продемонстрировал вещество, промыв его холодной водой. — Останется рекристаллизация, хотя бы этанолом, и очистка. Вы удовлетворены, господа?

— Да, — чуть вразнобой выдавили из себя Карл и Генри-Теодор, и это прозвучало для меня просто-таки райской музыкой.

На этой радостной ноте я пригласил теперь уже партнеров на обед в тот самый рекомендованный мною «Додон». Пока там окончательно согласуют текст договора, можно всем и отдохнуть. Нашлось для нас место на свежем воздухе, под сенью деревьев. Красота, да и только. Официант притащил меню размером с атлас топографической анатомии, к которому неслабым довеском прилагалась винная карта. В качестве аперитива нам порекомендовали самый модный в этом сезоне коктейль — «Кровавая Мэри».

— А мне как автору рецепта отчисления когда начнут платить? — огорошил я официанта.

Тот даже управляющего позвал. Пришлось рассказывать о пикнике у Великого князя, чем я вогнал всех в ступор.

— Впрочем, у нас сегодня праздник, — махнул я рукой. — Считайте этот рецепт моим подарком. А сейчас я хочу предложить своим гостям кое-что новое. Зовите сюда буфетчика!

— Слушаю, ваше благородие, — склонился в поклоне искомый сотрудник через минуту.

— У вас есть текила? Или мескаль?

— В «Додоне» есть всё! — с гордостью заявил буфетчик и умчался.

Вернулся он довольно скоро, и тащил с собой невзрачную коричневую бутылку. На этикетке и в самом деле было написано «Jose Cuervo Tequila». И название знакомое.

— Это оставь здесь, принеси шейкер, мерный стакан, ликер «Куантро» и лимоны. Лед, конечно, тоже. Бокалы… Есть что-нибудь, похожее на креманки? И блюдце с солью. Давай, мухой!

Наверное, в больших ресторанах ко всему привыкли. Хочет посетитель смешать коктейль по собственному рецепту? Да пожалуйста, это всё же тише купеческих загулов с цыганами, медведями и всяким другим непотребством.

Дуйсберг с Беттингером давно перестали листать меню и о чем-то тихо переговаривались. Может, разрабатывали план, как сбежать отсюда, пока их еще не успели отравить.

Буфетчик оказался опытным, инструкции по приготовлению выполнил, креманки солью помазал, лимоны выдавил. Да, знаю, сок лайма предпочтительнее, но хорошо хоть текила нашлась, этот кактусовый самогон вообще непонятно как до Питера добрался.

Первым попробовал я. И остался живым.

— Недурно вышло. Пожалуй, лимонного сока можно и одну часть, а не две, но это уже на любителя. Угощайтесь, господа, — пригласил немцев. — Это и вправду очень вкусно.

Первая порция улетела вмиг. Потребовали добавки. Буфетчик и сам попробовал после второго раунда, и оценил напиток по достоинству.

— Ваше благородие, а каково же название?

— Да пусть будет «Маргарита». Сочинишь потом какую-нибудь байку про даму с таким именем.

Вечером приехал Жиган, и сразу пришел на доклад. Мне бы после такого обильного во всех смыслах обеда отдохнуть, но я решил узнать о результатах поездки немедленно. Да, мне тоже хотелось прокатиться на автомобиле, хоть и таком.

— Привез, ваше сиятельство. Как вы и велели, два экипажа, в лучшей отделке. Сказал, чтобы на Сергиевскую отвезли, я их там в каретный сарай поставлю пока. Пойду сейчас встречать. Их на ломовых телегах пока еще довезут.

— Всё в порядке там? Как прошло? Рассказывай!

— Мне, ваше сиятельство, Юлий Александрович всё как есть объяснил! Там, понимаете… да нет, это видеть надо! Это ж… Вы разрешите мне научиться на этой повозке ездить? Поверьте, я смогу! Ничего не испорчу!

Пропал, как есть пропал. Вот так, жил себе, бандитствовал понемногу, с огнем баловался — всякое было. И сподобился. Ведь не пацан уже, а глаза горят, руки трясутся. Мечту обрел человек. С большой буквы. Всем бы такую!

Немцы задержались в России на целых две недели. Сначала они изъявили желание посмотреть изготовление стрептоцида и зеленки у Келера. Потом решили не откладывать вопрос с организацией производства на московской фабрике. А по мне, так пусть хоть поселятся здесь. Просто у меня случился незапланированный визит в Москву. Хотя с Романом Романовичем встретиться все равно надо. Не буду же я в телеграмме объяснять, кто у нас лекарство отжал.

Кстати, выяснилось, что о патентных новостях только я оставался в неведении. А мне Келер просто забыл рассказать. Хороши бы мы были, укради у нас Ферейн пенициллин и начни выпускать под своим названием. Разве что в газете пару фельетонов организовать могли бы. Ну и мой компаньон всё же помнил про лекарство от диабета. Кстати, емкость рынка он оптимистично оценивал в полмиллиона пациентов в год по всему миру. Откуда его аналитики вывели такую величину, не знаю. Как по мне, и десятой части хватит, чтобы маховик раскрутить.

— Вы, ваше сиятельство, не расстраивайтесь, — внушал мне Келер после того, как мы закончили показывать немцам цеха.

— Роман Романович, бросьте этот официоз! — возмутился я. — Еще кланяться мне начните.

Келер засмеялся, продолжил:

— Вы, Евгений Александрович, посмотрите на историю с пенициллином с другой стороны. Ведь бюджет военного министерства — это поле непаханое. Если влезем с одним лекарством — попадем и с другими. Хорошо бы договориться, чтобы на завод военно-медицинских приготовлений встал наш управляющий. Я подыщу дельного и верного человека. А он уже, в свою очередь, наймет еще правильных людей.

Промышленник аж зажмурился от удовольствия — потенциальные прибыли могли быть огромными. Ну да, самый быстрый способ хорошо заработать — присосаться к бюджету. Только охотников таких…

— Мы по лицензии будем продолжать отгружать в военные госпитали и зеленку, и стрептоцид, и эту вашу новую мазь. Не говоря уж о тонометрах, термометрах и прочей «бюжетерии».

— Солдатские аптечки, — сообразил я. — Вы сможете наладить выработку перевязочного материала и жгутов?

— Конечно! Это очень простое производство. Я слышал, что в военном министерстве на этот счет даже совещание было, — фармацевт мечтательно вздохнул.

— Да, я был тогда в Вюрцбурге — туда Склифосовский ходил. Но решение еще не принято, армейцы сначала решили собрать отзывы от военных медиков «с мест». Хорошо, я поговорю с Великим князем. Думаю все это можно устроить. Успокоится первоначальная горячка, может, и будут нам отпускать для общегражданского, так сказать, применения. Но Роман Романович! Я не верю, что секрет пенициллина удастся долго скрывать. Год, два и про плесень станет известно на Западе. Вам нужно ехать в Европу и открывать в Германии, Франции, Англии представительства, готовиться к подаче патентов. Мы не можем защитить формулу лекарства в Российской империи. Что не значит, что не получится сделать это в Европе.

— Думаете, утечет? — нахмурился Келер.

— Уверен. Первая война, просто конфликт какой-то с участием медиков, лекарство попадет в госпитали, откуда шпионы украдут. Или подкупят кого из врачей. Даже не исключаю, что может пропасть со складов еще раньше.

— Нужно организовывать собственную шпионскую сеть, — фармацевт тяжело вздохнул. — Как же не хочется во все это влезать.

— Об этом вам не надо беспокоиться. Я уже нанял нужных людей, они займутся. Как раз сейчас в московском отделении «Медика» подчищают все хвосты.

Вернулся в столицу и начал думать, а как же неподкупному и честному Фредериксу подсунуть автомобиль. День рождения у него не скоро, в ноябре. Да и попробуй, вручи такой подарочек… Может и обидеться. Буду действовать как Наполеон — сначала ввяжусь в драку, а там видно будет, куда кривая завезет.

На Сергиевскую я каждый день как на работу ездил. Ремонт во дворце кипел вовсю, и я приходил и совал свой дилетантский нос во все углы. А что, походишь, поспрашиваешь «А вот это что вы тут делаете?», и труженики в тонусе. Ну всё, по внутренним работам поконтролировал, и вышел во двор. Что я там забыл? Правильно, к каретному сараю пошел. Там стояли два «Бенца», укрытые брезентом. И не пылятся, и чужой взгляд не привлекают. А сейчас должен приехать Жиган, привезти с Балтийского завода рулевое колесо. Мне вот эта блямба с рукояткой, которая от изготовителя стоит, совсем не нравится. А тут, грубо говоря, гайку отвернул, поменял элемент управления, и закрутил ее же. Пять минут времени, включая два перекура и чай. А ведь я еще вспомнил про такую простую деталь, как бампер! И дворники. Все-таки в своей «прошлой» жизни я немало тачек поменял. Внутрянку знал плохо, но тут можно выехать и на совсем простых инновациях. Нет ничего — ни фар, ни даже простого гудка — распугивать людей и коров с дороги. И все это можно патентовать!

С запуском и прочим разобрались быстро. Да и с чем там возиться, если честно? Даже, блин, горбатый «Запорожец» по сравнению с этим изделием — вершина технической мысли. Хотя кроме вытяжного вентилятора, там в движке всего три детали было. Зато «Бенц» — красавчик. Сразу видно — элитная вещь, ни разу не ширпотреб. Меллер довел всё до совершенства, добавил крышу, чтобы осадки не мешали. А вот до переднего бампера и рулевого колеса не додумался.

Кстати, и эти экземпляры попались мне, можно сказать, по случаю. Готовили их под заказ, до ума доводили как бы не по месяцу каждый. А потом у покупателя очень кстати случился форс-мажор. И появился Жиган. Есть у меня подозрения, что форс-мажор с хитрованцем может быть связан, но вслух я их не озвучиваю. Меньше знаешь, крепче спишь. Отказались от покупки, и всё тут. Мало ли что там приключилось.

А вот и будущий водитель, легок на помине. Изготовители руля явно вдохновлялись корабельным штурвалом. Красное дерево с полировкой по ободу, латунные радиусы. Всё блестит и радует глаз. Жиган покрытие с ближней машины сдернул, полез с гаечным ключом. Удивляюсь даже, как быстро он к железякам прикипел. И не слесарил до этого, с механиками всякими не работал. И не тянуло, как он сам рассказывал.

— Сейчас прикрутим это дело, — начал приговаривать он, раскручивая гайку. — Всё по размерам сделали, не подвели. Второй, сказали, через неделю изготовят, надо только дать знать, что изменений никаких. Наверное, опустить руль немного, удобнее будет…

— Садись, поедем на Моховую, — велел я. — Заодно и посмотришь, как управлять.

По двору пару кругов я уже делал, думаю, по полупустой Сергиевской как-нибудь выеду. Завели тарахтелку, дождались прогрева двигателя, и поехали. Прав Жиган, надо опустить руль, не очень удобно. Но это вообще не проблема, за пару часов сделают, кузнецов со слесарями хватает. Заправочные станции, кстати, сейчас в аптеках. Именно там продается керосин, который заливают в машины.

Посмотреть на диковинку вышли все. Наверное, персонала внутри больницы и не осталось никого. Даже посуровевшая с обретением новой должности Ельцина появилась на крыльце. Впрочем, тут же развила бурную деятельность и разогнала всех по местам традиционными для любого начальника воплями про тутвамнецирк и пошлиработатьсолнцевысоко. А ее слушаются — желание посмотреть на меня, красивого, восседающего за рулем автомобиля, сразу и массово пропало.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — поприветствовала она, приблизившись на положенные этикетом три шага.

— И вам не хворать, Зинаида Яковлевна. Как обстановка?

Шутливый тон Ельцина не поддержала. Я заметил, на работе она даже не улыбалась, наверное. Да и Тубин докладывал, что ни с кем она не сблизилась, со всеми ровно. А ты, полицейская морда, с кем вась-вась разводишь? А с другой стороны, у нас сейчас замечательный период, когда самый большой секрет — это бухгалтерская отчетность. А если Феррейн и узнает, сколько я зарабатываю, то мне его не жалко.

— Вам телефонировал барон Фредерикс, пригласил прибыть в яхт-клуб на Большой Морской. Сказал, что дело не требует отлагательств.

— Благодарю, Зинаида Яковлевна. Хорошего вам дня!

На ловца, как говорится, и зверь. Надо будет только Владимира Борисовича на улицу вытащить, а там дело техники, если Старицкий не соврал.

До яхт-клуба домчались за жалких двадцать минут, быстрее лихача. Конные экипажи, в большом количестве оставленные позади, явно уронили на мостовую повышенный объем органических удобрений высшего класса. Об этом восторженными криками мне поспешили сообщить извозчики. Любит наш народ технический прогресс.

Оставил в машине пребывающего в нирване Жигана и пошел внутрь. Расскажи кому в двадцать первом веке, что без проблем припарковался в центре Петербурга, не поверят. А тут запросто. Блин, надо спросить швейцара, нет ли у него родного брата тех же статей. Поставлю на входе в особняк на Сергиевской, чтобы вот так брезгливо-угодливо смотрел на всех и спрашивал «Чего изволите?», будто к нему просители явились.

— Князь Баталов, по приглашению барона Фредерикса, — произнес я секретный пароль.

— Прошу, ваше сиятельство, вас проводят, — снова поклонился швейцар, чуть поглубже на этот раз.

Хороший кабинет у командора яхт-клуба. Любых гостей не зазорно принимать. И вид отсюда прекрасный — на Большую Морскую. Вот так сидишь, винишко попиваешь, смотришь сверху вниз на гуляющую публику, завистливо взирающую на твое окно, и радуешься жизни.

— Здравствуйте, Владимир Борисович! — поприветствовал я командора. — Как только доложили, что вы телефонировали, сразу примчался.

— Надо срочно написать заявление с просьбой о приеме. Завтра внеочередное заседание, очень удобный случай провести ваше членство, — порадовал меня Фредерикс. — Работа сделана, остались формальности. Так что к пяти вечера милости прошу. Надеюсь, всё пройдет хорошо.

— Благодарю, очень приятная новость.

— Присаживайтесь, чайку откушаем, как раз заварился.

— Извините, не переоделся, автомобиль осваивал, запылился, наверное.

Ну вот, наконец-то ввернул в разговор пусковой крючок.

— Приобрели? — с совершенно неискренним равнодушием спросил Фредерикс.

— Да, из вашего окна хорошо виден, — сделал я подсечку.

— Постойте, это… «Бенц Вело»? А что там за круг над сиденьем водителя?

Я улыбнулся. Заглотнула рыбка крючок.

— Специальное рулевое колесо. Приделано к тягам.

— Ого! Сами переделывали? Какой красавец! Вы не против, если я на него поближе взгляну?

Да уж, пожалуй, Старицкий даже преуменьшал степень автомании своего начальника. Владимир Борисович разве что не через ступеньку прыгал, сбегая по лестнице. Барон возле «Бенца» был подобен токующему глухарю. Он обошел машину, с какой-то любовью трогая ее, чуть не поглаживая. Страсть. Государевому чиновнику как бы не совсем комильфо, так на него воздействовать можно, но что сделаешь — слаб человек.

— Привезли из Москвы, с индивидуальной отделкой, — попытался отвлечь я целого товарища министра от стремления слиться в экстазе с изделием немецкого автопрома.

— Вы позволите, я проеду немного на этом автомобиле?

Ой, как удобно вышло. Сам попросился.

— Если навык имеется, то почему нет? Здесь только приноровиться к управлению. Думаю опустить немного…

— Да садитесь уже, князь! — нетерпеливо оборвал меня Фредерикс. — Давайте, кружок сделаем по городу!

На барона посмотришь, и не скажешь, что ему скоро пятьдесят восемь. Для конца девятнадцатого века — почти патриарх. Раскраснелся, привстал, усы на ветру развеваются. Сумасшедшая скорость — двадцать километров. Мы и проехали всего ничего — до Невского, повернули к Дворцовой площади, по набережной до Медного всадника, и снова вернулись на Большую Морскую.

— Зверь, а не автомобиль! — с восторгом воскликнул Владимир Борисович, с сожалением покидая водительское место. — Так и ездил бы!

— Не вижу препятствий. Я ведь два экземпляра приобрел. Цена подходящей оказалась. И это не подарок! — задавил я в зародыше протест, рождавшийся за покрасневшей вмиг физиономией барона. — Я вам даю его покататься. Как автолюбитель своему товарищу. Пока не надоест. Или я вдруг решу, что он мне самому нужен. Обслуживание, конечно же, за ваш счет. Владимир Борисович, ну сами подумайте, что это за взятка? Для коллежского секретаря — да, а товарищу министра, извините, оскорбительно такое предлагать. Да и какие преференции от вас я могу получить? Мундир новый? Или нитки для золотого шитья сверх положенного? Наши интересы ни в чем не пересекаются, так что не переживайте.

— Но я в сомнении, как-то это неожиданно…

— Не думайте даже. Просто пользуйтесь. Сами же учили, что хорошему человеку приятное делать намного комфортнее.

Не взятка, а бесплатный лизинг! Понимать разницу надо.

Домой возвращались как в анекдоте — не знаю, кто это, но водителем у него барон Фредерикс. Будет что Жигану на старости лет рассказать. Домчали до Моховой, и попрощались. Естественно, не обошлось без приглашения на ужин. Как же, особняк на углу Почтамтской и Конногвардейского переулка снаружи видел, а внутри не сподобился побывать. Больших приемов Владимир Борисович не устраивает, а просто так к нему не попадешь. Но теперь у меня пропуск есть.

Хитрованец побрел на Сергиевскую, к оставшемуся «Бенцу». Переживать смысла не вижу, пускай доделывает как надо, а не наспех. Чтобы лучший экземпляр был в моем владении.

Успел зайти в квартиру и переодеться — звонок. Эх, забыл сказать, что меня нет дома. Только и надежды, что адресом ошиблись. Но точно не доставка, те с парадной лестницы не беспокоят.

— К вам, барин, поляк какой-то, и не выговорить фамилию, прости господи, — перекрестился Прохор.

— Проси. Самовар подай сразу.

Знаю я только одного уроженца Царства Польского, фамилия которого может стать настоящим шиболетом. И точно, не ошибся.

— Здравствуйте, Степан Карлович, — встретил я своего гостя. — Очень рад, что вы зашли. Присаживайтесь, будем пить чай.

Лицо Джевецкого было встревожено, испугался и я:

— Надеюсь, с лодкой все в порядке?

— О нет, беспокоиться не стоит, работы идут по плану. Я по другому поводу. Право, даже не уверен…

— Послушайте, бросьте эти экивоки. Пришли, значит, надо. Вы меня не стесняете вовсе. В конце концов, мы с вами работаем.

— У меня к вам просьба, — сказал Джевецкий. — Относительно вашей главной профессии. Один наш товарищ, лейтенант Яковлев, ваш полный тезка, кстати, болен. Никто не может даже выяснить толком, что за недуг у него. Очень светлая голова, он разрабатывает двигатель внутреннего сгорания, имеет награды, в том числе и международных выставок. Не могли бы вы его осмотреть и проконсультировать?

— Если это ваш товарищ — конечно, посмотрю. Но настолько я понял, ситуация не срочная? Двадцать минут, пока мы перекусим, ничего не изменят? А потом поедем. Далеко?

— Не очень, на Большой Спасской, он живет при чугунолитейном заводе.

— Владимир! — крикнул я сыну Кузьмы. — Ставь самовар!

Большая Спасская — ни разу не центр, я в этих краях не бывал никогда. А что я здесь мог бы забыть? Из достопримечательностей — промзона, мелкими островками разбросанная по округе. Вы знаете, сколько вони и чада от чугунолитейного завода? Если нет, то вам сильно повезло. Короче, жить здесь я не хотел бы. Может, и заелся, но если есть возможность, зачем отказываться от комфорта и безопасности?

Пока ехали, Джевецкий рассказывал, какой золотой парень этот самый мой тезка. И моторы делает, и изобретает всё на свете, и производством управляет. Степан Карлович рассматривал именно его двигатель для подводной лодки, но странная болезнь не дала довести дело до ума, так он пока и остается большей частью в эскизном проекте, который еще в железо не начали воплощать. Да и родня у него — сборище жадных негодяев. Уже ходят по заводу и даже пытаются прибрать к рукам при живом хозяине. Пока тот лежит пластом. Если прав мой спутник, то выздоровления желают только жена, Софья Петровна, да дети — сыновья Алексей с Александром и дочь, от богатой фантазии нареченная Александрой же.

Обитал Яковлев в здании заводоуправления. Хорошая квартира, просторная, только вот пыль угольная — как песок на пляже, норовит во все физиологические отверстия заползти. Да и черный дым своею желтой мордой тычется в стекло. Можно в стихотворцы пойти, на досуге еще пару знаменитых строк из Томаса Элиота вспомню.

В квартире пахло болезнью. У нее нет какого-то одного запаха, если быть совсем точным, но стоит человеку полежать в постели, и смесь его дыхания, пропотевшего белья, лекарств, остатков еды, которую он принимает, не вставая — всё сливается в не очень хороший аромат тления и угасания. Надо будет выпить коньяку, как домой приеду, он меня обычно от мрачных философствований хорошо спасает.

Яковлев — мужик молодой еще, сорока, наверное, нет. Худощавый, я бы даже сказал, несколько истощенный. Чисто выбрит, одет в свежее — не забывают, ухаживают. Я попросился помыть руки, и за мной пошла не служанка, а супруга. Софья Петровна. Молодая еще женщина, но с уставшим лицом и заплаканными глазами.

Я попросил рассказать с чего все началось и каковы симптомы. Раз уж на жене явно уход лежит. С ее слов, болеет Евгений Александрович давно. Ничего выраженного — небольшая лихорадка, слабость, высыпания на коже не очень выдающиеся. Но слег — и не встает. И никаких гипотез, из-за чего это, никто не высказывает. А смотрели разные специалисты, лечение назначали, но эффекта это не оказало.

Мне, может, и показалось, но Софья Петровна веру в отечественную медицину уже утратила. Поэтому, наверное, ладаном у них в квартире пахло крепче обычного.

Сам по себе пациент тоже ничего выдающегося в плане осмотра не показал. Астеничный, бледный, светобоязнь легкая, тошнит, аппетит пропал. Жалобы на слабость и головную боль, покашливание. Ну есть в области лица сыпь уртикарная, но это уже так, лишь бы найти чего. Кто ж от крапивницы сляжет и умирать соберется? В легких чисто, тоны сердца глуховаты, так это и понятно, при интоксикации такое часто случается. Самая крупная находка — печень увеличена, но всего на два пальца, плотная. Хорошо, гепатит приплюсуем. Наверное, и конъюнктивит слабенький отсюда. И самую малость тонус сгибателей повышен. Не держит карандаш подбородком. Извините, но меня положи и вставать не давай, тоже затылок деревянным станет. Не нашел я ни одной причины, от чего здоровый мужчина, довольно молодой и крепкий, слег бы. Ах, забыл, еще парочка лимфоузлов увеличенных, с крупную горошину, подчелюстных. По сумме доказательств клиент, если бы на ногах был, в нашей районной поликлинике хрена с два больничный бы получил. Кучу направлений на анализы — это запросто, а вот листок временной нетрудоспособности — под большим вопросом. Я бы тоже с удовольствием назначил кучу исследований, включая иммуноглобулины и ПЦР на десяток ходовых инфекций, да только тут и словей таких никто не знает.

— А было что-нибудь странное перед болезнью? Ну вот не прямо в тот же день, может, неделей ранее? После чего возникло это?

— Ничего, — взгруснул Евгений Александрович. — На пикник ездили всей семьей, с моей занятостью это редко случается. Вот и все странности.

Неврология? Смотрел его и такой спец, не обнаружил ничего выдающегося.

— Вы не переживайте, нет такого недуга, который бы не победила современная медицина.

Чтобы поддержать настроение болящего, рассказал анекдот про врача, осматривающего пациента. «Курите? Нет, астма. Может, пьете? Исключено, давление. С дамами лишнего позволяете? Да какое там… Возраст! Ну а жареное любите? Желудок! Да что вы за человек такой?! Даже запретить нечего!».

Все посмеялись, атмосфера в квартире сразу стала сильно лучше. Я измерил температуру у тезки. Ну чуть-чуть повышенная.

— Скорее всего, затяжная инфлюэнца, — выдал я свой диагноз. — . Побольше жидкости, свежие фрукты и овощи, комнату проветривать… Хотя тут у вас наоборот, закрывать поплотнее. Не знаю, может, на дачу вывезти, чтобы свежим воздухом подышал.

Собрался и поехал. Не мой больной. Меня вообще бесит вынужденная универсальность врачей сейчас. И швец, и жнец… Надо хорошо разбираться в одном чем-то, а то вся медицина, блин, сплошь врачи общей практики — я этого на Арбате полной ложкой хлебнул.

Но почему такое чувство, будто пропущено что-то? Может, из-за печени что-то? Безжелтушный гепатит такой мощный? Или там опухоль сидит и интоксикация из-за этого? Но тогда спасения нет, рак печени сейчас и вправду только молитвами лечить… Какая нафиг трансплантация? Не смешно даже.

— Ах чтоб тебя! — крикнул извозчик и прихлопнул на шее какое-то насекомое. — Напасть прямо какая-то! Спасу нет от этой заразы!

Точно! Пикник!

— Поехали назад, — повернулся я Джевецкому. — Кажется, я кое-что упустил.

— Разворачивайся, — велел Степан Карлович. — Назад, на Большую Спасскую.

— Да куда, барин? — начал протестовать извозчик. — Вон сколько отъехали! До Межевой! Почитай, Финляндский вокзал виден! Кобылка еле ноги переставляет, я уж хотел после вас в стойло ставить, замучилась, бедная…

Как по мне, до вокзала далековато еще, но я вытащил из кармана полтинник и дал таксеру.

— Держи, только помолчи!

Странным образом это придало бодрости и лошади. Надо же, бессловесная скотина, а в деньгах разбирается! До чугунолитейного завода домчали очень резво.

Софья Павловна такому скорому повторному визиту если и удивилась, то виду не подала. Я не стал тратить время на политесы и сразу последовал в спальню.

— Позвольте, Евгений Александрович, я еще раз кожу посмотрю. Будьте добры, кальсоны снимите.

Вот оно что покоя не давало! Ну да, я поначалу подумал, просто гиперемия, что-то твердое под бедро попало. Но ни фига, не отлежал.

— А не заметили, вот это покраснение круглое, оно всё время тут было?

— Знаете, нет, — подумав, ответила Софья Петровна. — Оно вроде раньше ближе к коленке находилось, и меньше размерами было, чуть больше пятака. А сейчас в другом месте, и больше стало…

— А на пикник когда ездили, клещ не кусал? — спросил я Яковлева.

— Было. Помнишь, Соня, мы его керосином травили, чтобы отпал?

Интересно, а когда описали болезнь Лайма? А кто ж ее знает, я даже не в курсе, фамилия это, или географическое что-то. Какие из себя эти боррелии, не в курсе. Лечили беду доксициклином. Ага, сбегайте в аптеку, купите, у них точно продается. На одной полке с цефалоспоринами. Зато у меня есть чудо-лекарство, которое тоже в рекомендациях указывали. Кто сказал, что его великие князья отобрали? Да что это за доктор, у которого в заначке дефициты не лежат? Это же в клятве Гиппократа есть. Как там? А если врачующий не убережет редкое лекарство на случай нужды, то такого надобно изгнать из сообщества и не допускать даже мести тротуары перед больницей, ибо недостоин. А еще отобрать фонендоскоп. Как-то так. Беречь пенициллин до китайской пасхи смысла нет — распадется. Побуду добрым волшебником, тем более, что человек полезный вроде.

— Господин Яковлев, я берусь за ваше лечение. Думаю, это займет примерно неделю. О результатах можно будет судить уже через пару дней.

— Вы выпишите рецепт? Какие лекарства надо купить? — подобралась Софья Павловна. Ага, и надежда в глазах появилась.

— Необходимый препарат есть у меня дома. Евгения Яковлевича надо перевезти на Моховую, дом семь. Там, где больница для лечения сифилиса, знаете?

— Хотите сказать, у меня… — начал возмущаться Яковлев…

— Нет, это не люэс. У вас болезнь, которая вызывается укусом клеща. Лечить я вас буду, как и сказал, у меня в квартире. Собирайтесь и приезжайте. Встретимся там.

— А долго лечиться? — спросил тезка, тяжело вздыхая. На что я ему рассказал еще один анекдот:

— Идет обход в больнице. Заведующий спрашивает лечащего доктора: «Каково состояние больного?». Тот на ухо отвечает шепотом: «Десять миллионов рублей!». Заведующий больному: «Тяжелый случай, приготовьтесь к долгому лечению».

Вопреки ожиданиям анекдот смеха не вызвал. Вся семья Яковлевых явно напряглась, а в глазах супруги даже появился испуг:

— Ваше сиятельство, Евгений Александрович! У нас сейчас очень тяжелая ситуация. Родственники перехватили управление на заводе, счета в банке арестованы. Войдите в положение!

Это она про деньги, что ли?!

— Софья, прекрати!

Яковлев даже привстал на кровати:

— Деньги на лечение мы найдем, ваше сиятельство, не сомневайтесь! В конце концов, займу в банке.

— Вы меня не поняли, — покачал головой я. — Извините, за неуместную шутку. Все лечение бесплатно, не возьму с вас ни рубля. А еще помогу насчет завода — поговорю с Великим князем Сергеем Александровичем. Пришлют вам проверку из министерства, разобраться, что за безобразия творятся.

Супруга бросилась целовать руки, пришлось срочно ретироваться.

В яхт-клуб собирался как на торжественный прием. Нет, парадный мундир с орденами не надевал. Потому что учреждение не государственное, а развлекательное. Люди там про парусный спорт говорят, и особенности перехода между Кингстоном и Гаваной обсуждают. А если про что другое, то только так, к слову. Так что никакого официоза. Смокинг или фрак? Наверное, последнее, так как я не в курительной комнате посидеть иду. Цилиндр, другого быть не может. Я бы котелок предпочел, он удобнее, но кто же меня спрашивает? Выпендриваться, так до конца. Перчатки белые, штиблеты лакированные, а также трость. Очень удобно, кстати, извозчиком руководить, если язык заплетается. Пульт управления на минималках. Глобально уже пора заводить свой собственный выезд, но Жиган только осваивается с «Мерином», как бы не угодить в аварию. Мне нельзя — слишком ответственный день.

Сказали прибыть к семнадцати, так явился без четверти. Не гордый, подожду в кулуарах. Не дожидаясь от швейцара «Чего изволите?», сообщил, что князь Баталов, на собрание, снял с головы ненавистный цилиндр и прошел внутрь. Знакомые лица если и имелись, то где-то в другой комнате. Так и стоял, взирая на променад под окном, краем глаза всё же отслеживая обстановку вокруг. А то вдруг здесь вслух вызывать не принято, и я пропущу столь значимый момент.

Волноваться не получалось. Что я теряю, если сейчас кандидатуру откровенного парвеню забаллотируют? А ничего. Вкусно поесть и в других местах могу, и даже с гораздо более приятными людьми, что намного важнее. Сюда не просился, если не считать формального заявления о приеме. Как завещал коллега Булгаков, сами все предложат и сами всё дадут. Есть у них какие-то планы на меня, не напрасно ведь сказали, что приедет Никса, и еще пряники будут. Кстати, а кто это произнес? Владимир Александрович? Или мой ласковый тюремщик, почти родственник Сергей Александрович? Вот эта неопределенность, кстати, несколько тревожит. А то вот так в один прекрасный момент выглянешь в окно, а там авианосец подаренный стоит, с красиво повязанным на якорной цепи декоративным бантиком.

Вот командор быстро промчался. Меня заметил, кивнул, но не подошел, даже не замедлился. Ну да, без трех минут. Важно прошествовал Владимир Александрович с каким-то старым хрычом, но тоже кивнул. Сказал что-то своему спутнику, и тот оглянулся в мою сторону, и даже изобразил подобие улыбки. Я поклонился и вдруг заметил серый след на белой перчатке. Где же так неловко? Когда из экипажа выходил? Стащил обе и поискал глазами, куда выбросить. Идти в туалетную комнату? Блин, как не вовремя! Но тут беззвучной тенью подошел лакей и принял бракованные аксессуары. Хорошо, что на такой случай в кармане несколько пар запасных лежит. Ну да, когда «менял как перчатки», то это про вот такие, тоненькие, а не зимние.

Пока приводил себя в порядок, не заметил Сергея Александровича. Совсем нюх потерял, надо развивать способность выявлять приближение любых великих князей на большом расстоянии, чтобы успеть скрыться за горизонт.

— День добрый, Евгений Александрович.

— Ваше императорское высочество, — поклонился я.

— Прекрасно выглядите, — осмотрел меня с головы до ног Великий князь. — Вам очень идет этот фрак. Волнуетесь?

— Если только самую малость, — соврал я. — С такой поддержкой шансов на благоприятный исход немало.

— И правильно, — похлопал меня по плечу Сергей Александрович. — Барон собрал одиннадцать рекомендаций, не считая наших. И передал пожелание Его величества видеть вас членом клуба… кому следует. А то есть тут некоторые, которые в любом случае черный шар в урну кладут. А он, кстати, пять белых побивает. Но не будем задерживаться, нас приглашают.

Сам прием ничем особым не запомнился. Никакого кворума, кстати, не наблюдалось. Хорошо если треть списочного состава были на мероприятии, но этого оказалось достаточно. Ну зачитали характеристику от Сергея Александровича, покивали важно в тех местах, где перечислялись мои заслуги на благо отечества. А их оказалось уже немало. Голосование провели быстро и обыденно. Долго тянуть с результатом не стали: сорок два белых против одного черного. Объяснили правила клуба, попросили расписаться под ними. Чтобы не забывал, вручили печатный экземпляр — в синем сафьяновом переплете и на мелованной бумаге. Вот, собственно, и все. Плати вступительный взнос в банк — и добро пожаловать. Тут же, в приемной выписал чек. Уже собрался было отвалить, но вышедший за мной Великий князь, попридержал за локоток, направил в сторону той самой курительной, где меня «теневое правительство» принимало в первый раз.

Ба! Да все те же самые лица. Только к великим князьям прибавился еще и Иван Николаевич Дурново. Нынешний председатель Комитета министров. Другими словами, премьер. Высокий, громогласный бородач с широкой грудью, острым взглядом. Стоило мне зайти — все замолкли, внимательно уставились, включив рентгеновское зрение. Ну смотрите, просвечивайте. Мне скрывать нечего.

— Князь, я обещал вам награду за создание вашего чудо-лекарства. И это не прием в наш клуб.

Великий князь Владимир Александрович незаметно пожал плечами. Он явно считал, что трескать мадеру в его присутствии — это уже огромная награда.

— Так вот, — Сергей Александрович мне приязненно улыбнулся. — Его величество подписал указ о создании в правительстве министерства охраны общественного здоровья. Вам предложен пост товарища министра. Вы согласны? Увы, времени на раздумья не даю — решать надо прямо сейчас и здесь.

Развели, блин, как пацана. И ведь умело так, будто шайка аферистов лоха колхозного. Подловили в момент полного расслабления. Я уже начал думать, с кем из своих товарищей приду инспектировать местный ресторан, и нате — давай согласие сию минуту. Ведь мог отказаться, сказать, что такие вещи не сразу делают, не тот настрой. А меня только и хватило спросить, кто министром будет. И мне тут же — да Николай Васильевич, дружок твой закадычный, он прямо вприпрыжку побежал, как узнал. Вы с ним сработаетесь, знаете ведь друг друга уже. Уши развесил, начал вякать, что не по чину, куда мне, с шестым классом в товарищи министра. И ответ сразу — да сейчас, в четвертый класс приподнимем, станешь действительным статским, заслужил, дела твои перед отечеством оценили по достоинству, и прочее блаблабла. Надеюсь, я там хоть тупо не лыбился от радости, а то деятели эти как загипнотизировали. Цыганские гадалки нервно курят в сторонке.

И вот я сижу в экипаже и сжимаю в руках дурацкий устав, который не бросил в клубе исключительно из вежливости. Хотя чем книжка виновата? Правда, натурально ведь шедевр полиграфического искусства, пусть лежит дома, гостям показать можно. Интересно, а почему Склифосовский ничего не сказал? Тоже сюрприз готовил? Что-то тут не так. Надо срочно встретиться с будущим начальником, проставиться и поздравиться. Не знаю, что в таких случаях делают, может, выезд подарить? Нет, оставшегося «Бенца» не отдам. Вон, как раз винная лавка для богатых, на Невском других не встречается, пойду, бутылку покрасивше куплю. С намеком, что и мне выпить не помешает. А то эта их марсала, которую в яхт-клубе вместо воды пьют, совсем не пошла. Велю, чтобы дома и капли этой дряни не было.

Вот как раз и пригодилась тросточка, постучать набалдашником по плечу извозчику.

— Останови-ка, братец, у винного.

— Как скажете, ваш-сиясь.

Из яхт-клуба во фраке и цилиндре абы кто не выходит, ниже графа вряд ли. А если «ваше сиятельство» — легкий перебор, так и не в обиду, не принижение.

И в алкомаркете приказчик тоже чуть не земной поклон отвесил.

— Чего изволите? Лучшие вина, настойки, водки. Для особого случая могу предложить вино Мариани…

Ты бы подмигнул еще, говнюк. Мне только смеси винища с коксом для полной радости не хватало. Вот дорвусь до власти, всё это дерьмо вычищу из торговли на радость контрабандистам.

— Коньяку мне, лучшего.

— Богатый выбор-с, смею предложить Реми Мартен, Курвуазье, Хеннеси, Мартель… Вот, прошу обратить внимание-с — это от двух рублей, — на прилавке выросла батарея из восьми бутылок. — Эти примерно по три, и вот, эти по пять. Могу предложить Деламан, Гран Финь Шампань Виктория, за пятнадцать.

Согласен, коньяк неплохой, но ничего для особенного случая. Нужен, чтобы вот открыть только, и сразу понятно стало: да, это оно. Хотя мелкие чиновники за тридцатку месяц горбатятся.

— Всё, что ли? Получше нет ничего?

— Как же-с, имеем Деламан, Гран Финь Шампань Виктория, пятнадцать за бутылку-с. Есть еще Бискви Дюбуше Первый консул, винтаж сорок девятого года-с, за шестнадцать с полтиной. Прикажете показать?

— Неси.

Пристойная посуда, скромно, но со вкусом. Взял в итоге винтаж, в фирменной деревянной коробке, в стружке.

Николай Васильевич был дома, но встретить меня не вышел. Проводили к нему в кабинет. И там я большого энтузиазма не увидел. Так смотрят на нелюбимых сыновей, пропивших семейные ценности и вернувшихся требовать денег на новый загул. Короче, никакой любви. Но хоть не выгнал, и то хорошо. Но мне становилось всё интереснее. Ситуация теперь выглядела совсем не так, как это было еще полчаса назад в яхт-клубе. Дурново говорил что-то туманное, что Склифосовского пришлось уговаривать, но я тут с какого боку?

— Не изволите ли объяснить, что привело вас к такому решению, Евгений Александрович? — после долгой паузы спросил хозяин кабинета.

— Что вы имеете в виду? Хотели другого на этот пост? Так только скажите, мне он как собаке лишняя нога. Сказали, что вы готовы приступить к работе исключительно в паре со мной, я из-за вас…

— А мне — что вы настаиваете на моем участии. И из чувства уважения…

Какая разводка! И ничего не откатишь назад.

— Вот же, прости господи… — я перекрестился, — челночные дипломаты.

— Это как? — удивился Николай Васильевич.

— Да анекдот такой есть, когда пришел один проситься на работу в дипломатический корпус. А его брать не хотят, дают задание для проверки — женить приказчика из лавки на дочери барона Гинцбурга. Тот говорит — проще простого. Через неделю возвращается, докладывает — свадьба в ближайшее воскресенье. Все в удивлении: как смог? — Очень просто. Я пошел к приказчику и спрашиваю: — Хочешь жениться на еврейке? Он мне: — Зачем?! У нас и своих девчонок полно. Я ему: — Да. Но она — дочка барона Гинцбурга, миллионщика! Он: — О! Это меняет дело… Тогда я на заседание правления дворянского банка и спрашиваю: — Вы хотите иметь председателем правления ярославского мужика? — Фу, — говорят мне в банке. — А если он при этом будет зятем Гинцбурга? — О! Это, конечно, меняет дело! Еду домой к барону и спрашиваю: — Хотите иметь зятем русского мужика? Он мне: — Что вы такое говорите, у нас в семье все — финансисты! Я ему: — А он как раз, — председатель правления дворянского банка! Он: — О! Это меняет дело! Доченька! Пойди сюда. Нашел тебе жениха. Это председатель правления банка! Та отвечает: — Фи… Все эти финансисты — дохляки или «бугры»! А я ей: — Да! Но этот — здоровенный ярославский мужик! Она: — О-о-о! Это меняет дело!

— То есть нам предложили то, чего еще не было? — грустно улыбнулся Николай Васильевич. — Хитрецы… Знал ведь, что верить нельзя никому из этой камарильи! Что притащили? Коньяк? Ставьте на стол, уроните еще. Ого! Для такого повод нужен экстраординарный.

— Ну у нас как раз такой. А не подскажете, что вам пообещали? Мне вот особняк, членство в яхт-клубе, и титул для Агнесс. И в чинах повысить до четвертого класса сразу.

— Медными трубами, значит. Ну да, вы молоды, амбициозны, вот они и сообразили такое. А мне… Научно-исследовательский институт, самый крупный в империи, финансирование, учеников. Дескать, сам, своей рукой впишешь расходы в бюджет министерства. Я как подумал, что не надо на поклон больше ходить всяким Морозовым да Рябушинским — из подштанников выскочил.

— Короче, работой поманили, — резюмировал я. — И что же нам теперь делать?

— Взялся за гуж, — тяжело вздохнул Склифосовский, — не говори, что не дюж. Завтра с утра поедем представляться Дурново. И смотреть помещения министерства. И вообще, как говорил Вольтер, случайностей не существует — все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие.

— Мне почему-то кажется, что у нас — исключительно второй случай. Значит, экономке гладить мундир, — повторил один в один я вздох.

Новые назначения от обязанностей по лечению, да еще и собственноручно на себя взятых, не освобождало. Хорошо, что начальства надо мной нет, а пациент коньячный выхлоп за большой грех не считает. Первые сутки, кстати, прошли, можно подвести краткие итоги. Хуже Яковлеву не стало. Температура, и так не очень высокая, снизилась до нормальной. Даже вот, вечером, когда у всех повышается, у Яковлева тридцать шесть и две. Тошнота меньше, поел бульончику куриного, и организм не отказался его принять.

На всякий случай у меня дублер есть, Дмитрий Леонидович. Он у нас специалист по микробиологии, кстати. Вот я его и притащил вчера, пусть описывает, наблюдает, пытается поймать нехорошего микроба. Клещи есть? После укусов люди болеют? Вот пускай ищет, двигает науку. В загул уйти не страшно, он меня подменит, если пропаду.

К счастью, попытки воспеть осанну прекратились довольно быстро. Сказку о добром волшебнике я грубовато прервал, объяснив больному и его дражайшей супруге, что двигает мной исключительно корысть, ибо я хочу двигатель для субмарины. Ну и взять их потом в рабство в качестве оплаты. Последнее я вслух не говорил, а то люди в таком состоянии к шуткам почему-то очень своеобразно относятся.

Рассказал ему про новый автомобиль и мечты сделать что-нибудь поистине эпохальное в этом смысле, чтобы можно было нормально ездить, а не только показывать. И впарил концепцию кузова, до которой человечество дошло в двадцатом веке. Демонстрировал практически на пальцах, взывая к воображению. Пациент идеей воодушевился, а когда я ему показал из окна свой новый «Бенц» с рулем, так и вовсе потребовал чуть ли не чертежные принадлежности в палату. Вот так и происходит лечение! Если заболевший силен духом, имеет обширные планы, то ему ни одна зараза не страшна. Особенно, если в крови еще плавает пенициллин.

Проснулся я рано, успел сделать необходимый для ясности ума и бодрости тела комплекс упражнений, и даже завершить занятия медитацией. Мысли за ночь как-то устаканились, и я решил, что ничего совсем уж плохого в моем назначении нет. Поборемся, вдруг и удастся что-нибудь толковое в итоге сделать. Бывают в жизни чудеса, я тому живой свидетель.

Поехали с утра к Дурново совместно. А что выкобениваться? Статями ни я, ни Николай Васильевич, похвастаться не можем, вдвоем в экипаже легко умещаемся, держаться, чтобы не выпасть, не приходится. Извозчик, правда, попытался сделать творческую надбавку на ордена, но Склифосовский передал ему какой-то специальный телепатический сигнал, и требование по оплате снизились до обычных. Спрошу потом у начальника насчет увещевания этих грабителей, если для этого не придется отращивать такую же бороду, будет полезным навыком.

До Мариинского дворца молчали. Что нам, планы на жизнь в экипаже обсуждать, имея спину извозчика в собеседниках? Тут бы не замерзнуть — с утра довольно свежо, и двубортное пальто, положенное к мундиру, со своей задачей справлялось слабо, выполняя большей частью сугубо декоративную и пылезащитную роль. Ехать недалеко — по набережной Мойки до Спаса на Крови, потом на Невский, снова вдоль Мойки — и на месте. На красоты смотреть как-то не очень хотелось. Да и что с ними случилось с прошлого раза, когда я их видел? Плюс погода испортилась. До привычного питерского дождя мы еще не доползли, но были где-то близко. В город пришла типичная ненастная погода и я понял, что мы очень быстро проскочили период «золотой осени» с красивыми листопадами, «бабьим летом». Сейчас начнется — слякоть, простуды…

Репортеры нас у парадного подъезда не встречали. Упущение, однако. Надо после всего заехать в фотоателье, запечатлеть лики для потомства, а то и в учебниках напечатать нечего будет. Хотя борзописцев простить можно — тут ветерок совсем свежий задувает, до мгновенного придания лицу легкой синевы и аристократической бледности. Кстати, вот эту громадину дворца, давящую на сознание любого нормального человека, казна купила всего за три миллиона. И было это сравнительно недавно, лет пятнадцать назад. Сущие гроши, если подумать.

В сопровождение нам выделили целого пристава. И не поймешь — то ли чтобы не заблудились, то ли чтобы не потырили чего. Внутри, конечно, державно, спору нет. Желания прямо в вестибюле немедленно спеть песню композитора Львова на стихи Жуковского «Боже, царя храни!» не возникло, но на определенный лад все эти интерьеры настраивали. Высокие сводчатые потолки, украшенные лепниной, зеркала в позолоченных рамах и паркетные полы, отражающие свет от многочисленных ламп. Просторные залы наполнены запахом свежей полировки и старинного дерева.

— Не подскажете, электричество давно в дворец провели? — задал я вопрос человека, увлеченного ремонтом.

— В девяносто третьем году, ваше сиятельство, — пробасил пристав с такой гордостью, будто он и Фарадей, и Максвелл, и Эдисон с Яблочковым в одном лице.

В приемной у Дурново, кстати, тепло. И даже комфортно. Или это нас по лестницам таскали, пока мы не согрелись? По крайней мере, когда я верхнюю одежду снял, жить даже легче стало. Здесь все дышало важностью и строгостью. Стены обтянуты тяжелыми бархатными обоями темно-красного цвета, украшенные картинами с изображением битв и портретами государственных деятелей, всех как один похожих на фотографии со стенда «Наше коллекторское агентство гордится ими!». Посередине комнаты стоял массивный дубовый стол, на котором покоились важные бумаги, перья и чернильницы. В углу громко и мерно тикали часы, чей размер и форма напоминали небольшой шкаф. Наверное, при нужде в них мог бы спокойно спрятаться человек моей комплекции. Секретарь излучал флюиды занятости и важной государственной заботы. Но встал, поклонился, предложил располагаться поудобнее.

Впрочем, долго нас мариновать в приемной не стали. Из кабинета открылась двустворчатая дверь, местный мажордом, традиционно седой и с легким паркинсонизмом, поклонился и пригласил нас внутрь. Наконец, я могу поразглядывать главу правительства вблизи и не отвлекаясь на великих князей.

Какие добрые лица — быть беде, вспомнилась мне старинная песня «Аквариума». Что Дурново, что Иван Логгинович Горемыкин просто сочились благожелательностью и добродушием. Иконы бы писать с этих чиновников. Если честно, то в первую минуту мысль у меня была одна: держит ли министр внутренних дел отдельного человека для ухода за растительностью на своем лице? Барон Фредерикс с усами сантиметров по тридцать нервно курил в сторонке. И пусть большая часть прически, прикрывавшей надплечья государственного мужа, была отвоевана у бакенбард, мысли о лаке для волос сверхсильной фиксации из головы улетать не хотели. Этот человек в двадцать первом веке довел бы любые барбершопы до инфаркта миокарда одним своим появлением. Красавец! Про такое песни сочинять надо!

Премьер-министр вылез из-за монументального стола красного дерева и пошел нам навстречу. Иван Николаевич походил на принца Гамлета, в том смысле, что был тучен и одышлив. Ну и наследник датского престола не мог бы похвастать красивейшей бородой, разделенной надвое. Дурново с такой защитой можно было не опасаться покушений, вряд ли револьверная пуля была в состоянии пробить такую естественную броню.

Встал и Горемыкин, и мы с Николаем Васильевичем заслушали пространную и малосодержательную речь о воле государя, радеющего за здоровье своего народа, и нас, которым доверена почетная обязанность это самое здоровье приподнять на достойную высоту. И прочий официоз минут на пять. Министр внутренних дел, улыбаясь от уха до уха, возрадовался передаче непрофильного актива в виде медицинского департамента хоть кому-нибудь, с чем и поздравил себя и нас. Мы отомстили, двинув ответные речуги. В основном вещал Николай Васильевич, как старший во всех смыслах. И снова государь, его непреклонная воля, и мы, готовые в любой момент по высочайшему повелению, ну и так далее. Думаю, у Склифосовского есть заготовка спича на все случаи жизни, в котором он меняет мелкие детали. Я, например, так и собираюсь сделать. Ибо думать о всеобъемлющей заботе мне не очень хочется. Надо только уточнить плотность упоминания венценосца и высших сил, а остальное — дело техники. От конспектов по диалектическому материализму вряд ли сильно отличается.

Дальше пошла неформальная часть встречи, а именно чаепитие. И мы вчетвером сидели за отдельным столом, на сей раз ореховым, и пили из красивых фарфоровых чашек довольно посредственный чай, пытаясь увидеть сидящего напротив собеседника из-за пузатого, в гербах, серебряного самовара.

Мои попытки прикинуться дурачком и выяснить хоть что-то у Дурново всякий раз натыкались на сладкоголосые отмазки, произнесенные весьма сочувствующим тоном. Это как скажет Его величество, этот вопрос может решить только Его Императорское… Минут через пять мне начало казаться, что основная функция Дурново — произносить речи и поить посетителей чаем. Впрочем, может, так и есть. Уж это он делает профессионально.

Кое-что все-таки выяснить у премьера удалось. Самое банальное. Своего здания у новообразованного министерства нет, денег на него тоже не предвидится. Поэтому нам освободили местечко, прямо тут, во дворце на втором этаже. Аж целых семь комнат — ни в чем себе не отказывайте. Бонусом шла отдельная телеграфная линия, которую можно кинуть от местной разводки и телефонный номер. Одна штука. Попытка поторговаться и выбить хотя бы два — натолкнулась на полное непонимание. Зачем больше? Вот как хочешь, так и работай.

Мы спускались по лестнице парадного подъезда, и я уже поднял руку, чтобы позвать извозчика, как я не выдержал. Оглянулся, никого:

— И как работать-то??

— Тоже удивлен, — Николай Васильевич тяжело вздохнул. — Между нами. Этот Дурново показался мне пустым человеком.

— Это-то как раз меня не пугает — меньше вмешиваться в дела министерства будет. Но семь комнат?!? Один телефонный номер и молчок про бюджет…

Дождь в Питере, наконец, начался, мы раскрыли зонтики:

— А в газетах про этот момент напишут — Склифосовский грустно улыбнулся — Что мы выходим не просто из здания, но и из прошлого, готовы шагнуть в будущее, которое только что начали строить.

— Сфотографироваться по этому поводу всё равно надо. И предлагаю совершить набег на ресторан яхт-клуба, а то мне про него столько рассказывали, а я так ни разу и не сподобился. Заодно посмотрите на тех, кто действительно решает все в Империи в неформальной обстановке.

— Ничего не могу противопоставить вашей непреклонной воле и всеобъемлющей заботе, — засмеялся Склифосовский. — Поехали!

Инспекция ресторана прошла на «ура». Пообедали мы на славу. Подтверждаю: все слухи о высоком классе здешних поваров правдивы до последней запятой. Придраться не к чему. Все приготовлено великолепно, подано отлично. Во время застолья нас никто не тревожил — так, раскланивались, не более того. Кстати, Николай Васильевич здесь известен как бы не больше меня. Ну да, сколько высокопоставленных пациентов через его руки прошло. Зато потом, когда мы важно прошествовали к выходу, только швейцар нас не поздравил, по должности, наверное, не положено.

Домой я прибыл в самом замечательном расположении духа. Проблемы? Завтра всё, сегодня отдыхать. Вот к Яковлеву только зайду, как раз инъекцию сделаю, и полежу пару часиков. Видеть никого не хочется. Просто устал.

Дверь открыл Прошка. Отдал ему фуражку и начал стаскивать с себя пальто.

— Одежду почистить, просушить. Да не бросать, а аккуратно развесить, чтобы не потянулась.

— Там до вас студент какой-то, на кухне дожидается. Покормили его, а то голодный — ужасть просто!

— Какой студент?? Не ждал никого.

— Сказал, от Винокурова, из Москвы, письмо показывал какое-то.

Всё страньше и страньше. Что за студент от покойника прибыл? Какое послание?

— Ладно, давай его в кабинет. Чаю подай сразу. Погоди, галоши тоже помыть и высушить. А то знаю я вас, опять перед выходом протирать начнете.

— Не извольте беспокоиться, ваши сиятельство, всё сделаем!

Пошел в кабинет. Блин, надо было сказать, чтобы воды в ванну набрал, а то у меня сейчас ощущение почему-то, что я месяц не переодевался. Вот оно до чего доводит, общение в высших сферах.

Дверь открылась и вошел… да точно Прошка сказал — студент. Хоть и одет в партикулярное платье, но на лбу написано незаконченное высшее образование. Крепко сбит, широкоплечий, волосы густые, назад зачесаны. Ну и на лице жидковатые усики и зачатки бороды. И смотрит слегка исподлобья.

— Проходите, присаживайтесь, — пригласил его я. — Рассказывайте, что вас ко мне привело.

— Здравствуйте… ваше сиятельство, — сказал он именно с такой длинной паузой перед титулом, будто сомневался, стоит ли обращаться таким образом. — Я — Семашко, Николай. Мне Винокуров Александр Николаевич написал, что вы можете на работу меня взять и хлопотать о восстановлении в университете.

Вот это новость! И как только добрался и разыскал?

— Вы сейчас должны находиться где-то в Орловской губернии под полицейским надзором? Я правильно помню? Или статус изменился?

Лицо Семашко посмурнело.

— Я… извините, наверное, не надо было приходить… Спасибо за всё, пойду я…

И пошел к двери, вытирая вспотевшие ладони о брюки.

— А ну-ка вернитесь! — рявкнул я. — Пойдете, когда я решу! Что случилось у вас?

— Самовольно оставил предписанное место проживания, не уведомив о том полицию… Я написал Винокурову, спросил совета. Но он не отвечал.

Ибо уже был погребен. От нас был Жиган, он же и собирал деньги на похороны.

— Сбежал, значит? Мо-ло-дец, — я тяжело вздохнул. Как же мне не везет с социалистами, просто диву даюсь. — Что непонятно было в письме Винокурова? Если согласны на мои условия, а именно — никакой политики, ответить, и ждать, когда вызовут. Вроде ничего сложного, да?

— Да. Виноват. Не стоило так поступать… наверное.

— Ага, а еще думать перед тем, как делать. Иногда приводит к поистине замечательным результатам! Ладно, как говорится, фарш назад не провернуть. Больше ничего там не натворили, Николай… — тут я сделал вид, что забыл его отчество.

— Александрович. Но можно по имени. Нет, ничего более не было. Урядник просто… издевался, подговорил пьянчуг, они задирать начали… Вы правы, погорячился. Не буду вас стеснять, пойду…

— Куда? Здесь пока поживете, вам покажут вашу комнату. Но если хотите работать и учиться, то условие, о котором писал Александр Николаевич — на первом месте.

— Я согласен, — вскочил на ноги будущий спаситель российской медицины. — Будь иначе, я бы к вам…

Ладно, теперь хоть не попрется в Швейцарию, а делом займется. Хотя вроде не было в его биографии такого, что из-под надзора сбегал. Или письмо от покойного так подействовало? Начал качать права уряднику, мол, скоро уеду, или еще чего натворил? Но это дело пятое. Что делать? Обратиться к Зубатову? Горемыкину? Ну не к Дурново, это точно. Нет, прыгну через все головы, и пойду прямо к Сергею Александровичу. Думаю, ситуацию с полицейским надзором решим быстро. Восстановить на учебу? Это можно и с начальником военно-медицинской академии Пашутиным обсудить. Пусть Семашко сидит пока безвылазно, а я — на Невский, к председателю Госсовета. А ведь хотел просто отдохнуть…

Откладывать в долгий ящик визит к Великому князю не стал — только переоделся и сразу выехал. А ну как Семашко привел хвоста и жандармы сейчас начнут потрошить клинику? Оно мне надо? Один раз уже с Винокуровыми я всю процедуру проходил — ни капли не понравилось.

Сергей Александрович принял меня почти сразу — он как раз вернулся в кабинет после занятий ушу, был в хорошем настроении, насвистывал арию из «Севильского цирюльника». Мне из канцелярии князя тоже прислали билеты в собственную ложу Романова, но я как раз занимался обкаткой мерсов, так что мне не до пения кастратов было.

— Кстати, зря, Евгений Александрович, вы манкируете оперой, — сходу попенял мне Великий князь. — Даже если не любите музыку, в театре во время антрактов многие важные вопросы решаются. Его Величество в Мариинке часто бывает. Надо, надо показываться на глаза.

Ага. Вот так в своих яхт-клубах, да операх аристократия страну и просрала.

Видимо на моем лице что-то такое отобразилось, что Сергей Александрович сразу принял деловой тон, поинтересовался, как происходит вступление в должность и чем он мне может помочь. Я объяснил свои проблемы с Яковлевым и Семашко.

— По первому вопросу трудностей не вижу.

Великий князь тут же телефонировал министру юстиции и потребовал грозным голосом разобраться в вопросе захвата завода господина Яковлева. На той стороне трубки раздавалось лишь согласное блеяние. Телефонное право во всей красе.

Второй вопрос тоже решился очень быстро. Сначала Сергей Александрович сомневался, выспрашивал про залеты Семашко. Пришлось дать гарантии, мол, загружу молодого человека работой так, что тому не до революций будет. Да и утверждение, что таланты лучше иметь среди друзей, а не врагов, тоже Великому князю зашло. Это и стало финальной каплей — еще один звонок последовал Зубатову. А дядя царя набрал мощные обороты — не стесняется решать вопросы в обход Горемыкина. Министр МВД уже все? Пакует чемоданы? Или Сергей Васильевич по старой памяти к более знакомому человеку обратился?

В любом случае полицейский надзор для Семашко закончился, можно гулять без боязни быть задержанным. Но как раз бездельничать у Николая не получится. Я его сейчас собственные идеи, высказанные в будущем, воплощать в жизнь заставлю. Он эту микроссылку в деревню Ливенское за санаторий быстро считать начнет. Недоученный студент? А я кто? Товарищ министра, или так, погулять вышел? Организуем парню восстановление, решим вопрос с верхним образованием. Сейчас вроде можно вольнослушателем? А уж докторскую он и сам напишет, по организации здравоохранения. Как говорил персонаж армейского анекдота, «вы что тут, думаете, я за вас свою работу делать буду?». Сотворим лучшую в мире организацию медицины лет на тридцать раньше. Лишь бы не мешал никто и денег хватило.

После высочайшей аудиенции я зашел к Лизе, приложился к ручке. Сразу по привычке начал осматривать Сашку — нет ли синяков и припухлостей, особенно в области крупных суставов. Рано еще что-то говорить, до первых зубов примерно месяц, ну плюс-минус. Надо этот момент не пропустить, потому что риск больших кровотечений как раз в этом случае. И на пеленку у носика тоже посмотрел на автомате. Чисто. Ничего. И слава богу! И только после этого обратил внимание на великую княгиню. Эге, а тут что-то не так! С чего это она грустит? Похоже, даже плакала, глаза красноваты.

— Что-то случилось? — поинтересовался я, и добавил совсем уж глупое: — Обидел кто?

— Женя, я, кажется, беременна.

Сначала по-немецки сказала, «Ich bin in anderen Umständen», и только потом на русский перевела, пока я тупил, соображая, что это за «другое положение».

Все, что я смог — дойти на внезапно подкосившихся ногах к стулу, присесть.

— У тебя задержка??

— Нет. Кровей с родов не было — я же кормлю. Но утренняя тошнота появилась. Слабость. Хочется постоянно спать.

Я вытер пот со лба, задумался. Устраивать ей осмотр? Нет уж… пусть лейб-акушер занимается. Жаб в питерских болотах достаточно. Да и лучше получится, если я официально к этому вообще никакого отношения иметь не буду.

— У меня через месяц приезжает Агнесс! Предстоит подготовка к свадьбе…

— Ты эгоист! Тебя заботит только ты сам!

Ну вот, и акцент, достаточно сильный, и ошибки в грамматике сюда же. Волнуется, переживает. Лиза достала платочек, поднесла к глазам.

— А как же я?? Что скажет… он?

— Сергей Александрович мне приватно заявил, что он будет очень рад второму ребенку.

— Я не хочу рожать! Это так больно и…

Дальше полился целый набор типичных женских упреков. Целый час мне пришлось уговаривать и успокаивать. Бог дал, зайка-лужайка и прочие банальности. Иногда кажется, что в таких ситуациях можно говорить что угодно, лишь бы тон был соответствующий.

Когда курьер из собственной канцелярии ЕИВ привез и отдал под роспись первую копию указа о создании минздрава, мы со Склифосовским занимались обустройством его кабинета. Точнее, мы оба пили кофе, а Семашко по нашим рекомендациям расставлял энциклопедии и справочники в книжных шкафах, которые час назад занесли грузчики. А как же, оформили личным помощником — давай, трудись, постигай с самых низов. Надо будет — и в кондитерскую за пирожными сбегает, не переломится.

Над указом мы чуть не столкнулись лбами с профессором — так хотели узнать конкретику. Если опустить всякую воду про развитие медико-санитарной помощи, обеспечению врачебными кадрами клиник и снижению смертности от болезней, под нас отдавали весь медицинский департамент МВД, который располагался на Театральной, дом три. Который состоял всего из трех отделов. Первый ведал делопроизводством Медицинского совета, контролем над учебными заведениями и медицинскими отделениями университетов, приглашением иностранных врачей в Россию и их распределением по ведомствам, производством в медицинские, фармацевтические и ветеринарные звания, выработкой медико-санитарных правил и инструкций, надзором за карантинами.

Второй осуществлял контроль над изготовлением предметов медицинского назначения, испытание и выдачу свидетельств о доброкачественности медикаментов и инструментария, снабжение казённых аптек и аптечных магазинов, контроль аптекарских школ, типографий, издававших медицинскую литературу, обмундирование и награждение медчиновников.

Наконец, третий занимался какими-то «счетными делами». Без расшифровки. Бухгалтерия что ли?

— И это все?? — разочарованно протянул я, еще раз перечитывая указ. Штат сто сорок человек, включая губернии, бюджет вообще вынесен за скобки — по согласованию с председателем комитета министров. Земские врачи и больницы остаются в ведении земств. Под местные власти также отдаются станции скорой помощи — мы имеем только право инспекций и наказать рублем. Ну это ладно, не очень-то и хотелось.

— Самое ценное — пастеровские станции в семи губерниях, — выдал свое заключение Николай Васильевич. — Борьба с эпидемиями. Карантины. Ну и контроль в сфере образования. Тут большие полномочия.

— Нужно составить на основе указа список первоочередных целей и задач, — я достал из папки листок бумаг, карандаш. Начал накидывать список.

— Первое. Это борьба с эпидемией сифилиса — тут сам бог велел открыть во всех губерниях пастеровские станции и обязать их проводить лечение уколами серы. А также по необходимости вакцинировать от оспы, холеры и чумы. Минимум иметь запас вакцин.

— Чумы?! — Склифосовский поднял очки, посмотрел на меня в удивлении.

— Да. Если вы следите за успехами нашего соотечественника Хавкина в Индии… Он, кажется, вплотную подошел к открытию вакцины. Я имею в виду успехи противочумной лаборатории в Бомбее.

— Про Хавкина слышал. Ученик Мечникова. Кажется, из революционеров-народников?

— Как говорится, кто в молодости не был революционером, тот лишён сердца, кто в зрелости не стал консерватором, тот лишён ума. Думаю, Хавкин уже находится во втором состоянии и можно вести беседы о возвращению на Родину.

Николай Васильевич еще больше выпучил на меня глаза:

— Евгений Александрович! Это ваша сентенция?? Про сердце и ум? Прямо древнеримский Сенека. Не ожидал у вас таких талантов.

Кажется, Черчилль еще не произносил этой своей знаменитой фразы, поэтому я сдержанно покивал, продолжил:

— Я свою работу на должности вашего заместителя вижу в подборе сильных кадров. Тому же Хавкину вполне можно поручить развитие пастеровских станций. Я бы мог похлопотать за Владимира Ароновича перед Великим князем.

— Ароновича? — усмехнулся Склифосовский, понимающе переглянувшись с Семашко. — Сергей Александрович, как вы знаете, не любит евреев. И это еще мягко сказано. Думаю, протекцию Хавкину надо искать у других персон.

Еще где-то час мы обсуждали цели и задачи министерства, распределение полномочий. В итоге план получился вполне ясным. Сначала найти под минздрав нормальное здание, выбить его у Дурново. Потом организовать перевод медицинского департамента МВД. Аттестовать сотрудников. Негодных выгнать, годных повысить. Первая и главная задача — пастеровские станции и контроль за эпидемиями. Вторая — навести порядок в лекарственном обороте, убрать из свободной продажи окончательно наркотики и всякие фуфломицины. После моего первого разговора с Великим князем год назад, эта тема была отдана под губернаторов. Но те вообще не чесались, кокаином и морфином все также продолжали свободно торговать в аптеках. Вино Мариани вон, совершенно спокойно продают всем желающим взбодриться.

Ну и образование. Тут я мог помочь и в частном порядке. Например, организовать студенческие гранты и премии в институтах и университетах. Да и ежегодную медицинскую премию тоже можно было профинансировать — невелики затраты.

Ладно, в целом указ более-менее, могло получиться и хуже.

К тому, что мой шеф службы безопасности Гюйгенс в длительной командировке, я почти привык. Они совместно с Антоновым присылали еженедельные отчеты о ходе стройки, найме охраны, рабочих, и прочих тамбовских радостях. Опыты Слава проводил, шли они как надо, и теперь у него стояла только задача по очистке инсулина. И добыче его из поджелудочных желез поросят и коровок. О том пусть голова начинает болеть у Романа Романовича, а то я подозреваю, что ему могло стать скучно.

А коль скоро работа налажена, так и подполковнику там делать стало нечего. И мне он здесь нужнее. А то я скоро буду искать снотворные. Особняк высокой архитектурно-культурной ценности дворник охраняет, а там свежий ремонт на триста тысяч и мебели на сто. Старицкий даже картины нашел на первый этаж, но внесение оплаты за дворец подкосило слегка мои финансы — я пока отказался. Зато придумал рядом с парадной лестницей сделать огромный аквариум с тропическими рыбками. Надо же чем-то блеснуть перед столичной публикой? Большие стекла уже вполне себе отливают, стальные направляющие мне пообещали сделать на балтийском заводе. Песок, раковины, некоторых самых простых рыбок вроде тамаринов, клоунов, а также прочую атрибутику заказал на соловецкой зоологической станции — оказывается, там уже был собственный научный аквариум, и я, послав телеграмму директору, очень быстро нашел общий язык с профессором зоологии Петербургского университета Вагнером. Он не поленился заехать в особняк, осмотреть мои приготовления. Дал несколько дельных советов — особенно в отношении фильтров, через которые требуется прогонять морскую воду. Оказалось, что к концу века уже сложилась полноценная аквариумная индустрия и впереди планеты всей — немцы.

Зоологическая станция Берлинского аквариума в городе Ровинь недалеко от Триеста торгует по каталогу всем необходимым. Доставка в Питер — две недели. Хочешь скатов и черепах? Пожалуйста. Клоуны, гурами и меченосцы? Тоже есть. Я-то думал, что придется тревожить Макарова, просить выхода на моряков, которые возвращаются из своих походов в Тихий или Индийский океан. Но нет, цивилизация шагнула далеко вперед — за ваши деньги любые капризы.

После того как посчитал, вышло в два раза дешевле, чем с картинной галереей. Но все равно дорого и без гарантий, что все отправленные морские гады из Ровиня доедут живыми. Риск — на покупателе.

Закончив с рыбками, поехал на службу. Как говорится, «в присутствие» Да, самому до сих пор смешно становится. Прямо до слез. Только и счастья, что недалеко добираться. Как говорили в далеком будущем москвичи — не проблема найти хорошую работу, трудно сделать это рядом с домом. А я вот сподобился. Сегодня у нас две важные встречи. Военные медики и знакомство с бывшим медицинским департаментом МВД. Предполагается, что Горемыкин как предыдущий министр передаст бразды правления Николаю Васильевичу и представит нас коллективу.

Блин, вот уж господь сподобил. Медицинский департамент совместно с ветеринарным занимают подъезд в бывшем Большом театре. Здание сильно обветшало, артистов выселили в Мариинку, остальное собираются не то разбирать, не то чинить. Полы с щелями между досок, двери рассохшиеся, штукатурка местами отсутствует. Теперь еще и этих пристроить куда-нибудь надо. Не в почете медицина в МВД была, это точно.

Просто еще одна жирная галочка в числе первоочередных задач. Надо нам здание для министерства отдельное, и я не я буду, если не истребую его у великих князей. Вряд ли процедура знакомства затянется — ритуальные речи произнести, с экс-директором Львом Федоровичем Рагозиным и приближенными к нему лицами чаю выпить — и по коням.

Рагозин этот в свите присутствовал, когда государь-батюшка изволил к Склифосовскому приезжать и августейшую кровь сдавать. Так что знаком я с ним исключительно шапочно. С директором, не императором. Мне здесь речей не произносить, так, мебелью поработать, поторговать лицом возле Николая Васильевича. Чему я рад несказанно, ибо вижу в таких говорильнях исключительно потерю времени.

Стою, разглядываю народ. Надо же как-то занять себя, чтобы не зевнуть. И вдруг — ба, знакомое лицо! Чинуша московский, денежки высасывал с бедного доктора Баталова на Арбате. Как же тебя звали, пузанчик ты мой? Украинская фамилия какая-то, распространенная. Степаненко? Власенко? Ну не Шевченко, конечно. Назаренко! Никодим Петрович! Вот это встреча!

Переплыл из Москвы в столицу? Ну да, он же по линии МВД был. Интересно, узнал? Да вряд ли, таких врачей, с которых он по копеечке дергал, у него десятки, если не сотни случились. Да и как сопоставить докторишку из полуподвала и товарища министра, всего в орденах, и превосходительство?

А вот и еще один московский знакомец, Сергей Васильевич Зубатов. Коллега по цеху, так сказать. Зашел, что-то тихо сказал Горемыкину. Иван Логгинович покивал удовлетворенно, и так же негромко ответил. Работают люди, не чета нам.

Потом уже, после чаепития у Рагозина, вышли мы на улицу, и я, предупредив Николая Васильевича, отозвал Зубатова в сторонку.

— Как вам на новом месте служится, Евгений Александрович? — с легкой иронией спросил он.

— Слава богу, хорошо. Хочу поблагодарить за Гюйгенса — ценнейший сотрудник. С меня обед в ресторане яхт-клуба. Так что упустили вы свой шанс устроиться ко мне на работу начальником. Теперь разве что заместителем к Андрею Михайловичу.

— Да к вам — хоть кем! — засмеялся Зубатов.

— Так что насчет обеда? Хотите, сегодня?

— А знаете, хочу!

— В три пополудни вам удобно?

— Очень даже.

— Тогда до встречи.

И с военными медиками вроде получилось пообщаться продуктивно. То есть сам министр, генерал от инфантерии Петр Семенович Ванновский, не снизошел. А председатель военно-санитарного комитета, инженер-генерал Рерберг плюс четверо специалистов — вполне уделили время. И даже лейб-медики Цыцурин с Реммертом кланялись вполне низко. Последний, кстати, еще и главный инспектор Главного военно-медицинского управления. Смотрели на нас хмуро, мол, явились какие-то ухари — мало того, что подмяли под себя всю гражданскую медицину, так еще и в военной хотят рулить. Завод им, уже считай один отписали….

Пришлось успокаивать. Сначала рассказал про свой жизненный путь в медицине, так сказать, с низов. Про Арбат, про скорую. Даже анекдот удачно вспомнил — про бригаду, которая явилась по вызову к военному пенсионеру. А он шутник, возьми нож и воткни через брюки в правую ногу. И как заорет, бац на пол с кровати. Слава богу были в доме родственники — объяснили. Старичок носил деревянный протез вместо потерянной на войне левой ноги. И любил подшутить над гостями. Втыкал в нее нож. Но старость — не радость. Появился склероз, стал забывать, где у него какая нога. Так бригада приехала на боли в груди, а увезла в хирургию с ножом в ноге.

Военные медики посмеялись, лица посветлели. Совсем народ расслабился, когда понял, что мы не отнимать приехали, а давать. Планов громадье, бюджеты тоже должны вырасти.

Говорили всё о том же — обучении личного состава, аптечках и их составе, этапах эвакуации и прочих интересных узкому кругу слушателей вещах. Хотя если после внедрения санитарные потери снизятся раз в несколько, отцов у новой организации военной медицины окажется много. Я не претендую. Мне бы вот аптечки пристроить, в которых и моя денежка крутится, а кто там в учебниках будет грозно брови хмурить, не интересно совершенно. Но я об этом никому ни слова, ни намека. Достаточно, что мне будут известны условия тендера гораздо раньше всех остальных. О нечестности инсайда говорят те, кто сам так не сумел.

Очень удобное место встречи выбрали — завод приготовлений. Типа за теоретической частью сразу и практическая.

Экскурсия напомнила визит на производство Келера. Такие же сараи, чаны, антисанитария и хаос. Рассчитывать, что тут смогут делать пенициллин — было даже не смешно. Сразу же, почти на коленке, набросал директору все необходимое. Во-первых, новый корпус, со стерильной зоной. Во-вторых, оборудование. Автоклавы, морозильные камеры и прочее, и прочее.

Тут то военные медики обратно и погрустнели. Это же деньги, и большие.

— Бюджет выбью, — пообещал я. — Ваша задача найти лучших поставщиков оборудования. Скорее всего это будет Германия. И обучить работе на нем сотрудников. Прошу выделить на данный проект лучших!

— Скорее всего придется послать на учебу за рубеж, — покачал головой Рерберг.

— И на это найдем денег. Проект огромный, вы пока даже не понимаете масштабов. Так что надо сразу все ставить на правильную основу.

— Земля свободная у завода есть, — вмешался в разговор Реммерт. — Но стройка корпуса — это полгода минимум. Завести оборудованием, смонтировать его… Да обучение сотрудников не забудьте. Года полтора на все.

— А мы никуда и не торопимся, господа, — я многозначительно посмотрел на военных медиков. — Повторюсь. Это огромный проект, и он может принести очень большие деньги стране.

Только раскланялись с генералами, Склифосовский спросил:

— Помните Манассеина?

— Попробуй забыть. Фотография с табличкой у меня на самом видном месте висит в кабинете.

— Похожий случай. Просят осмотреть пациента. Не откажете?

— Обижаете, Николай Васильевич. Вам — ни в чем и никогда.

— Поехали в институт. Пациента привезут через… сорок минут.

— Вашему хладнокровию позавидовать можно. А вдруг встреча затянулась бы?

— Вот тогда и думать начал бы, а до того времени — зачем?

Мы даже чаю успели выпить, а Склифосовский — рассказать, кого смотреть будем. С казаками я ни в той, ни в этой жизни близко не сталкивался. Видел — и всё. А тут сразу — самый главный казак империи, после Наследника-Цесаревича, конечно. Начальник Главного управления Василий Александрович Бунаков. И генерал-лейтенант. Болеет около года. Слабость, потеря веса, боли в животе, нарушения пищеварения. Месяц назад в военно-медицинской академии произведена диагностическая лапаротомия. Рак головки поджелудочной. Вот такие пироги. Но Манассеин вселил надежду в умирающего. Мол, волшебники, вытащили с того света, и тебя спасут. И вот через завсклад, через директор магазин, через товаровед — мы моем руки, потому что в смотровой уже ждет пациент.

Посмотрели. Крепкий дядька. Был. Сейчас одна тень осталась, только усы с бородой торчат, а сам главный казак комплекцией на ребенка тянет. Истощенный, желтый, сквозь тонюсенькую брюшную стенку даже студент прощупает уплотненную головку поджелудочной. И печень увеличенную с раздутым желчным пузырем. Пощупали, поспрашивали, посмотрели со Склифосовским друг на друга, и Николай Васильевич вынес вердикт:

— Одевайтесь и подождите нас. Мы посоветуемся и вернемся.

Денщик начал натягивать на генерала исподнее, а мы пошли в кабинет. Сели, и я, не спрашивая, разлил горячий еще чай. Склифосовский отпил, не добавляя сахар, и спросил:

— Есть мысли?

— Да сколько угодно. Сейчас, секунду, я атлас возьму только для наглядности.

Снял с полки талмуд с картинками, нашел нужную.

— Кровоснабжение области представляете?

— Это вы с собой вслух разговариваете или меня спрашиваете? — проворчал Николай Васильевич.

— Ну тогда, думаю, согласитесь со мной.

Я взял карандаш и одной линией очертил овал, в который попали головка поджелудочной, двенадцатиперстная кишка, кусок желудка с привратником, и желчный пузырь с протоками. Процедура Уиппла во всей красе. Лет через пятьдесят решатся сделать.

— Часов шесть?

— Я бы заложил восемь, с бригадой из четырех хирургов и одним, а лучше двумя запасными. Помните ревизию лимфоузлов? Здесь как бы не хуже будет. Плюс питание. Если пациент операцию перенесет. Я бы дал ему один случай из пяти и столько же на выживание больше года после вмешательства.

— Соглашусь. Может, и меньше. Но Евгений Александрович! Как вы додумались до такого?

— Просто хорошо знаю топографию живота.

А еще очень хотел сделать, готовился, но не сложилось. Но я вам об этом не скажу.

Генерал выслушал вердикт молча, ни единый мускул на лице не дернулся. Узнав про шансы выжить, спросил только:

— Когда будете готовы оперировать?

Я проникся уважением. Крут дядька, ему сейчас сказали, что во время спасения в четырех случаях из пяти его зарежут, а он держится за последнюю возможность пожить. Вот у таких шансов больше, чем у депрессивных плакс. И не истерит, давай, срочно-бегом. Понимает, что время на подготовку надо.

Вернулись в кабинет, и Николай Васильевич начал осуществлять руководство.

— До завтра подробный план операции составить сможете? Трупы для тренировки я распоряжусь подготовить. И главное: кого приглашать будем?

— А давайте каждый из нас свой список составит. Четыре фамилии по степени предпочтения. За первое место одно очко, и так далее. По итогам и действовать будем. Первая пара — в основной состав, вторая — в запас.

С минуту мы скрипели карандашами, а потом показали друг другу результаты.

— Кого же вы, Евгений Александрович, в светила записали? — Склифосовский взял мой листик, разгладил и прочитал: — Бобров, Дьяконов, Вельяминов, Павлов. Так неинтересно, — и он отдал мне свой список.

Те же, в том же порядке.

— Я бы пригласил Микулича. Мы хорошо знакомы, за два дня он доберется из Бреслау. Ему на подготовку много времени не понадобится. К тому же он разработал обход неоперабельной головки поджелудочной, это его точно заинтересует.

— Телеграфируйте. Я займусь остальными.

Вот он, настоящий Склифосовский! Получил трудную задачу, и всё забыл. И гори оно пропадом, министерство, если есть возможность сделать хорошую операцию.

В яхт-клуб я успевал с запасом. Поэтому сам заехал на телеграф и отбил послание Микуличу. Долго не мудрствовал, написал просто:

Иоханн не студент, ему объяснять не надо, сам поймет и масштаб, и объем, и трудности. Захочет — приедет. Если честно, очень хотелось бы его видеть в операционной. Потому что я — ремесленник, волею случая знающий больше других. А он — гений. Такому и крючки подержать незазорно.

Швейцар меня уже знал, назвал сиятельством. Сообщение об ожидаемом госте записал в журнал какой-то, и тут же вызвал сопровождающего. А как же, верхнюю одежду принять, в порядок внешний вид привести, если нужда возникнет. Там, внутри, другие будут свежие газеты приносить, и даже заворачивать их с собой, если посетителю вдруг вздумается дома почитать. В течение месяца, правда, прессу рекомендуется вернуть. Равно как и книги. Это мне уже библиотекарь рассказал. Поинтересовался, буду ли я выписывать издания, которых в фонде нет. Разумеется, буду! Все медицинские журналы нового и старого света.

Пошел к буфету, издеваться над местным барменом. Надо же для аперитива коктейль какой-нибудь замутить. Текилы в арсенале не оказалось, что не удивительно. Напиток еще не набрал популярности, так что пока там заказ из Мексики доставят, времени пройдет немало. Затребовал мартини. Хорошо, что попросил вермут показать. Так и знал, хотели итальянского приторно-сладкого плюхнуть. На пожелание заменить пойло на нормальный французский сухой у буфетчика явно дернулся глаз, но пить-то мне придется. Еще бы сироп предложил, в дань традиции. Оливку в бокал он добавлял, сдерживая вздох. Но подал напиток с каменным лицом. Давай, работай, я сюда часто приходить буду. Мы с тобой еще «Белого русского» и «Французского связного» замутим.

Сергей Васильевич явился вовремя. Пока мы ждали заказанные блюда, болтали о всякой ерунде. В основном о ремонте в особняке. А что, там много чего сделали, жаловаться есть на что. И вообще, как кто-то шутя предлагал, все беседы лучше начинать с «Как меня достало…». В ответ получишь примерно то же с другой стороны, вот и контакт налажен.

Терпения Зубатову хватило до десерта, за которым он начал выговаривать мне, что как магнитом притягиваю к себе всякий революционный мусор, от чего одни неприятности. Получил отповедь, что сложности были только с самым первым, Винокуровым-младшим, с остальных я взял обязательство в политику не лезть, а работать. И вообще, ходят легенды, как некий чиновник Московского охранного отделения вел многочасовые беседы с неблагонадежными гражданами, вербуя их в соглядатаи. На что Сергей Васильевич только посмеялся и погрозил мне пальцем.

— Есть у меня мысль укрепить дисциплину в бывшем медицинском департаменте, — поделился я планами. — Люди там нас не знают, как бы не расслабились в новом министерстве. Пока переедем, пока то да се… Но необходимо ваше содействие.

— Всё, что в моих силах, — улыбнулся Зубатов.

— Показательная порка. Может, не с уголовным наказанием, но так, чтобы человек пару-тройку свежих подштанников еще долго с собой носил. У вас же, наверное, на всех материал имеется?

— На многих, — поправил меня Сергей Васильевич. — И что, кандидатуры есть?

— Да. Имеется один.

— Чем же он успел вам насолить?

— Считайте это моим капризом. Назаренко, Никодим…

— … Петрович! — закончил за меня Зубатов. — По секрету скажу: он и так привлек к себе внимание, но ради еще одного такого обеда чего только не сделаешь. Можно и ускорить. Хотите на взятке поймать?

— Это уже на ваше усмотрение. Но на взятке легче всего. Обязательно, чтобы в газетах пропечатали.

Ну вот, сделал гадость — на сердце радость!

А дома меня ждал еще один приятный сюрприз: ответная телеграмма из Бреслау.

Микулича я встречал без оркестра, зато на «Бенце». Как аристократ и миллионер, я имею право на легкую чудинку. Тем более, что с прибытием поезда никаких сюрпризов не ожидалось. Так что приехали, забрали — и вперед.

Йоханн вышел на перрон совершенно спокойно, будто в Петербург приезжал в сотый раз. Причем в России он вроде впервые. Внешне с нашей последней встречи он не изменился — тот же чуть грустный взгляд за счет опущенных наружных уголков глаз, та же шевелюра, лежащая крупной волной.

— Здравствуйте, Евгений! — он бросил на перрон свой саквояж и полез обниматься. — Наконец-то настоящая хирургия! Рассказывайте скорее, что вы там задумали! Я в дороге сделал кое-какие наброски, сейчас покажу!

— Рад видеть вас, Йоханн! Давайте поедем ко мне домой. Там и обсудим всё. Команда в сборе, со вчерашнего дня у нас тренировки в анатомическом театре. Извините, а разделение близнецов — это разве не настоящая хирургия была?

— Цирк в чистом виде. Ценность операции мизерная с точки зрения науки, потому что почти ничего не дала. Знаете, как подмастерье сдавал экзамен на мастера и должен был сделать нечто сложное, но бесполезное — ботинок с двумя носами какой-нибудь. А здесь… Такие больные были, есть, и будут. Сможем сделать задуманное — поможем сотням, если не тысячам. Представляете, через сто лет хирурги собираются оперировать такой же случай, и говорят: «Как они это смогли? Ведь в каменном веке им приходилось делать скальпели из обсидиана!» — и Микулич оглушительно захохотал.

Мой гость высоко оценил и автомобиль с защитой от непогоды, и Жигана в качестве водителя. В смысле согласился прокатиться до Моховой. Да, в «Бенце» на ходу, в отличие от извозчика, не пообщаешься — сильно трещит мотор. Я уже говорил хитрованцу, поставь в салон резиновые вкладки, меньше шума будет. И скорее бы Яковлев приходил в норму и начинал заниматься пристойным кузовом и двигателем. А то болезнь сильно его подкосила, мужика буквально ветром носит. Я уговорил семейство выехать в Крым. Захватят остатки бархатного сезона, напитаются витаминами с южных фруктов. Тем более, что рейдерский захват чугунолитейного завода чудесным образом прекратился — испуганные родственники даже приходили извиняться в импровизированную палату. Я застал это «шоу». Шесть разновозрастных человек — пополам мужчины и женщины. Дамы плачут, заламывают руки…

Уже после «шоу» я зашел к тезке, проверил давление, общее состояния. Яковлев был бледен, но держался бодрячком.

— Простили? — коротко поинтересовался я.

— А куда деваться? — развел руками лейтенант. — Родня. Два брата с женами, их родители… Бес попутал, ну вы понимаете.

— Нельзя прощать предательство, — покачал головой я. — Это подвигает людей к новому.

Яковлев сморщился, и я поторопился перевести разговор на другую тему — автомобили. У тезки уже был Жиган, «поджигал» лейтенанта открыть на заводе опытную сборку. Мотор можно заказать в Германии — начать хотя бы делать раму, кузов. Благо у Яковлева была своя литейка, слесарка…

— Да в бензиновом моторе ничего сложного! — горячился лейтенант, совершенно позабыв о своих проблемах с родственниками. Я же только улыбался. — Тонкая работа по поршням, цилиндрам, это да. Много брака будет поначалу. Но вот ваша идея с защитной конструкцией на раме… Как вы ее назвали?

— Передний и задний бампер.

— Она отличная! Надо срочно патентовать.

— Руль и клаксон на нем тоже.

— У меня есть свой поверенный при заводе, я до отъезда вызову его и дам распоряжения.

— Пусть еще застолбит электрические очистители окон, печку от мотора в салон и систему двух фар — спереди сильных, сзади маячковых.

— Тоже отличная идея! — тезка возбудился, схватил с тумбочки блокнот и карандаш. — И как только вам в голову пришла?

— В темноте на наш Бенц уже чуть не наехала телега, — усмехнулся я, — Евгений Александрович, я бы хотел решить вопрос принципиально. Открываем автомобильный завод? Если да, то я готов вложиться. Средства сейчас есть.

Благо ремонт дворца уже перестал высасывать деньги.

— На паях? Какую долю хотите?

— Сколько дадите.

Яковлев пожал плечами:

— Ваш вклад даже больше моего. Идеи многое значат.

— Давайте пополам. В руководство вмешиваться я не буду, но хотел бы иметь возможность общаться с инженерами.

— По рукам! Как назовем?

«Русский медик» у меня был. А почему бы нет?

— Завод Петра Великого!

— Броско. А разрешат там? — Яковлев кивнул в потолок — Все-таки «главный» Романов в истории.

— Я договорюсь.

Микулича разместил рядом с Семашко, предварительно познакомив друг с другом. Замотался я немного в этом нарастающем в объеме дурдоме — служба в министерстве, не к ночи будет помянуто, окончание ремонтных работ в особняке, и теперь еще и операция. Я готов пожертвовать только первым, но мне не дают. А там… Я уже думаю заказать в рабочий кабинет картину с изображением Сизифа, пихающего камень в гору, только чтобы узник древнегреческого ада имел моё лицо. И самое обидное — спихнуть рутину не на кого. Не нашел я еще такого сотрудника.

Йоханну расположение дома понравилось. Он посмотрел на очередь страждущих, и поделился новостью, что и в Бреслау вскорости после публикации метода открылась станция для лечения сифилиса, получившая неофициальное название «Русская больница». Порадовался этому обстоятельству — не прошло и восьмидесяти лет после появления бистро в Париже, а мы еще что-то хорошее в мировую культуру внесли. С другой стороны, когда в Европе ценили какие-то русские заслуги хоть в науке, хоть в культуре?

Микулич принял ванну, а потом и отобедал со мной. И я обратил внимание, что уже сейчас Йоханн предпочитает вареную пищу жареной, и совсем не пользуется специями. Гастрит? Язва? Надо бы как-то аккуратно расспросить его. До блокатора протонной помпы нам как до Пекина на четвереньках, но антибиотик есть, и препараты висмута в ходу вроде. А то ведь не пройдет и десяти лет, и молодой еще, всего пятидесяти с небольшим лет, замечательный доктор ляжет в землю от рака желудка. Фиброгастроскопии нет, но ведь рентген-то сделать можно. Подгадаю настроение, и постараюсь вывести его на этот разговор. А то у нас, врачей, всё просто, на непрошеный сбор жалоб и анамнеза могут и послать по известному адресу.

А после приема пищи мы совершили моцион. Времени до назначенной встречи хватало, и я не смог удержаться, чтобы не похвастаться особняком. Тут прогулочным шагом минут двадцать. Дом поразил моего гостя, мягко говоря, в самое сердце. Он обследовал оба этажа главного здания, и даже немного поиграл на стоящем в музыкальной гостиной рояле. Ни одно произведение мной угадано не было, но думаю, что выбери Микулич карьеру пианиста, то слава его вряд ли была меньше хирургической.

— Хорошо у вас врачи зарабатывают, — с сожалением закрывая крышкой клавиатуру, сказал Йоханн.

— Считайте меня исключением из правил, — засмеялся я. — Большинство влачит жалкое существование, особенно в провинции. Но если вы согласитесь возглавить мою хирургическую клинику, то такой особняк построите очень скоро.

— Это вы меня на работу приглашаете? Быстро.

— Но я должен был попробовать. Сейчас момент не хуже, чем в любое другое время. Самая современная больница будет к вашим услугам. Свои анатомический театр и кабинет икс-лучей, своя скорая служба. Я хочу, чтобы даже простая стажировка в ней считалась недосягаемой мечтой. А вы будете в ней заведовать. Представляете?

— И где же это чудо будет?

— Где захотим, там и построим. Хорошие участки в пригородах найти нетрудно. Да и в городе полно свободных площадок.

— Подождите, не всё так сразу. Я подумаю еще. А то это будто на первом свидании девицу замуж позвать, — и Микулич снова оглушительно засмеялся.

— Пойдемте тогда, нам пора на встречу. Здесь рядом совсем.

Зашли с парадного входа — гость всё-таки. Но Йоханна новизна места не поразила. Наверняка он всяких больниц за жизнь повидал немало, еще одна роли не играет. А вот у Склифосовского в кабинете заулыбался, поклонился, долго тряс руку, рассказывая, какая большая честь для него работать вместе с таким выдающимся хирургом. И всё по-русски, с легким, как у нас говорили, западенским акцентом, но никаких трудностей с подбором слов не испытывал. Вот что интересно, сейчас европейцы наш язык считают вполне себе обычным. Иностранцев, которые с разной степенью умелости лопочут на великом и могучем — довольно много. Да, в основном малый туристический набор — «здрасьте, а сколько стоит вот это?», но стараются.

Микулич завел с Николаем Васильевичем разговор о бесконечных русских чаепитиях. Рассказывал, как его знакомый впервые приехал в Россию и, не зная о традиции переворачивания чашки в знак окончания процедуры, был вынужден выцедить двенадцать стаканов. Хозяин, правда, заливался вместе с гостем, так что никаких обид. И пока они хохотали над незадачливым мужиком, в кабинет вошли остальные участники мероприятия: доктора Бобров, Дьяконов и Павлов. Вельяминов от нашего предложения отказался. И если с москвичами я был знаком накоротке, то с питерцем Евгением Васильевичем Павловым — только сейчас сошелся поближе. Слышал про него много, от самых разных людей. И все как один говорили одно — в военно-медицинской академии хирургов его уровня больше нет.

И с виду вроде простой — нос картошкой, рыжий, как Антошка из мультика, но взгляд цепкий, даже чуть жесткий. И постоянно весь в работе. Думаю, что предложи ему любые блага за смену профессии, откажется, не задумываясь. Собралась банда фанатиков. Хирургов по национальности, как метко заметил Микулич.

Познакомились, пожали руки, и все, не сговариваясь, посмотрели на Склифосовского.

— Предлагаю сначала повторно провести осмотр пациента, — сказал Николай Васильевич, протирая очки, — а потом совместно обсудим план операции. Евгений Александрович придумал, ему, как говорится, и карты в руки.

Генерал немного очухался после подготовки. И крови ему накануне влили пол литра. Не то что порозовел, но уже не такой серо-желтый лежал в смотровой.

— Ну что, завтра? — спросил Бунаков. — Я готов.

Медленно перекрестился.

— Хочу напомнить о высоком риске операционных… — начал я.

— Евгений Александрович, у меня болячка в животе, а не в голове, — оборвал меня Василий Александрович. — Помню. Вы только сделайте всё как надо, а я уж постараюсь выжить. Пулям никогда не кланялся, и риском смерти меня не испугать! Офицер без малого сорок лет!

— Ну раз вы готовы, то и мы постараемся не ударить в грязь лицом. Пойдем в штыковую на болезнь.

Мы вернулись в кабинет и Склифосовский кивнул на стол, где лежал анатомический атлас, открытый на странице с красочным изображением поджелудочной железы и окрестностей.

— Давайте проработаем ход операции. Вам слово, Евгений Александрович.

Все подобрались, лица сосредоточены. А как же, никто до нас подобного не делал, забудешь что-нибудь, вылезет потом в самый неожиданный момент такое, что и поправить поздно будет.

— Собственно, трудность обусловлена кровоснабжением оперируемой области. Так как нам надо вместе с головкой поджелудочной убирать участок верхней панкреатодуоденальной и верхней брыжеечной артерий, то единым блоком удаляется дистальный отдел желудка с привратником, двенадцатиперстная кишка, желчный пузырь с протоками, ну и сам повод к операции, естественно…

Больше часа обсуждали детали, и делили роли. И никто даже не застонал от альтернативы в виде холецистогастроанастомоза и гастроэнтероанастомоза по петле. Будут выявлены метастазы опухоли в близлежащие органы, тогда так. А нет — рискнем по первоначальному варианту.

Пошли потом в анатомический театр поупражняться. Кто тренировался на трупах, знает — это как китайская реплика известного бренда. Вроде всё почти так же, но совершенно из других компонентов. Кишечник не тот, тонуса никакого, сосуды ведут себя абсолютно иначе. Топографию повторить — да. Последовательность движений — само собой. Лишь бы локтями в животе не толкаться. Но у пациента всё не так будет, и это точно в ста случаях из сотни. А уж чтобы учебник повторился на живом объекте — такого даже в застольных байках никто не рассказывает.

Утром собрались в том же кабинете. Чай не пили — нам, по самым скромным прогнозам, восемь часов у стола стоять, и санитар с уткой, подползающий по первому требованию, не предусмотрен. Доктор Бобров написал на пяти бумажках фамилии, свернул, и бросил в свою же шляпу. Разыгрывали очередность, кто с самого начала у стола, а кто сменит двоих участников через три часа. Меня из жеребьевки исключили как руководителя процесса.

Ну раз я главный, то пойду и посмотрю на пациента, пока он в сознании. Вроде как и решено всё, но доброе слово лишним не бывает. Не сломаюсь, если пару фраз скажу. В двери палаты столкнулся со священником. Дело обычное, особенно в больнице. Я автоматически уже сказал «Здравствуйте» и сложил ладони лодочкой, произнеся «Благословите, отче». Так заведено, и чтобы не нарываться, лучше так и поступать. А то встретишь кого-нибудь влиятельного и злопамятного, начнут гнать волну про опасного вольнодумца. Рослый, с редкой бородкой батюшка, перекрестил и поднял руку для поцелуя. Высоко, чтобы мне спину особо не гнуть. Я чмокнул воздух в сантиметре от кожи и разогнулся.

— А я вас знаю. Вы — князь Баталов. Ваша же больница для лечения сифилиса на Моховой?

— Моя. А мы с вами на Николаевском вокзале в Москве не встречались? Ваше лицо мне тоже знакомо.

— Да, Первопрестольную я часто посещаю, так что могли и увидеть друг друга. Я — отец Иоанн, настоятель Андреевского собора в Кронштадте.

Так вот ты какой, будущий святой. Моложавый, бодрый, взгляд приветливый, радужка глаз картинно-синяя, не выцветшая, как это обычно с возрастом бывает. И выражение лица не постное, как у всяких архиереев случается, а приветливое, так и хочется улыбнуться в ответ.

— А вы к Василию Александровичу? Закончили уже?

— Да, попросили помолиться перед сложным испытанием. Дай, господи, и вашим рукам твердости, — и он снова меня перекрестил.

— Благодарю.

— А вы к какому приходу приписаны? — вдруг спросил Иоанн.

— Пока числюсь за церковью Николая Чудотворца на Курьих ножках, на Большой Молчановке. Может, знаете? Там рядом станция скорой помощи.

— Знаю, знаю, и священник тамошний — сын моего прихожанина. К причастию ходите?

— Каюсь, редко. Все в разъездах, да заботах.

Я почувствовал, как краснею. В бога-то особо не верю, скорее агностик — больше из традиционных соображений в церковь хожу.

Отец Иоанн почувствовал заминку, покачал головой:

— Надо ходить к причастию, исповедоваться. Особенно врачу. Тяжкий груз у вас копится в душе, человеческие страдания, смерть… Так и сгореть недолго.

Это он мне, стало быть, про профессиональное выгорание по-своему толкует. Ладно, послушаем.

Но священник оказался умен. Опять почувствовал неуместность своих проповедей в коридоре клиники, попрощался:

— Если что, приезжайте без стеснения ко мне в приход. Помогу, чем смогу.

— Может, вы к нам в больницу приедете? Вдохновить персонал, показать пациентам, что не забыты…

— Конечно, это мой долг. Пришлите ко мне кого-нибудь, договоримся о дне посещения. Я в городе каждый день бываю.

Поговорил с Иоанном — и забыл. Мысли в голове совершенно о другом. Я уже достаточно исторических личностей из учебников встречал, чтобы еще одному удивляться. Мне сейчас в предоперационную, мыться, одеваться, и прочее. Переоделся в холщовые шаровары и рубаху — дедушек привычной мне медицинской формы. Кстати, а почему я до сих пор хотя бы у себя это не ввел? Правильно, потому что думаю о всякой ерунде посторонней. И даже обидеться не на кого, ведь я такие мысли вслух не проговаривал.

Ждали только меня и Склифосовского, который кого-то встретил и начал давать ценные указания. А Николай Васильевич тоже поет, как выяснилось. И если я выступаю по творчеству черных алкоголиков и бродяг, вопя в ванной блюзы, то мой коллега весьма музыкально исполняет украинские народные песни. Так что я успел услышать трагическую историю про пару голубей, сидящих на двух дубах, чье счастье порушил стрелец-молодец, пожелавший на голубице пожениться.

В основной бригаде оказались вместе со мной Микулич, Бобров и Павлов. Анестезист свою часть работы уже начал делать, усыпив генерала и предоставив нам возможность приступить к задуманному без помех.

— Начнем, помолясь, — скомандовал я, перекрестился в красный угол и пробормотал свою просьбу господу. Вот искренне помолился. В операционных совсем атеистов не сильно много.

Вот и разрез, от мечевидного отростка и до пупка, нам тут развернуться надо во всю ширь. Зажимы на сосудики, лигатурки, окончательное обкладывание стерильными пеленками. Отвернули большой сальник — и вот оно. На первый взгляд метастазов нет. Но с этим спешить нельзя. Ревизия окрестностей, и только после этого принимаем решение. Потому что получить прорастание, допустим, в нижнюю полую вену — и вся затея пойдет прахом, придется обойтись паллиативным методом.

Как ни странно, но опухоль осталась под капсулой поджелудочной. Вроде и довольно большая — вон какую желтуху вызвала, всё пережала, а в округу не полезла.

— Лампу поправьте, на пару сантиметров влево, — попросил я.

Ревизию закончили, и посмотрели друг на друга.

— Евгений Васильевич?

— Метастазов не вижу.

— Александр Алексеевич?

— Нет.

— Йоханн?

— Нет.

— Начинаем перевязку артерии.

Прошло уже часа два, и мне вдруг захотелось по малой нужде. Да не так, чтобы желание нарастало понемногу, и давало возможность довольно длительно его игнорировать, а так, что танцевать захотелось. Я вздохнул поглубже, надеясь, что эта секундная слабость пройдет, но нет, все случилось наоборот.

— Коллеги, замените меня. Я перемываюсь, — и ступил шаг назад.

— Остановка сердца, — громко и четко произнес анестезист. — Двенадцать часов семь минут.

— Реанимация! — закричал Микулич и прямо по методе нанес слева от грудины пациента два коротких и сильных удара кулаком.

— Подставку! — рявкнул я. — Йоханн, продолжай, ты уже не стерильный.

Маленькую скамеечку под ноги, чтобы было удобно качать по правилам, на прямых руках, подставили быстро. Непрямой массаж сердца Микулич проводил как робот, сто двадцать ударов в минуту, не теряя темп, прерываясь на вдохи.

— Двенадцать часов девятнадцать минут. Самостоятельного ритма нет, — сказал анестезист.

Блин, я даже не спросил, как его зовут. Забронзовел Баталов, раньше всех санитаров знал поименно, не говоря уже о тех, кто повыше.

— Наверное, достаточно. Вряд ли сможем обеспечить перфузию… — начал говорить Дьяконов, и Йоханн, у которого все лицо между шапочкой и маской было мокрым, слез с подставки.

— Лицо доктору просушить, — сказал кто-то, хотя смысла в этом не было, все равно переодеваться после такого полностью придется.

Я стоял и смотрел на прикрытую пеленкой операционную рану. Всё? Да ну нафиг, не верю! Давай, Василий Александрович, живи! И я вскочил на приступочку, и продолжил массаж сердца. Сколько там прошло? Секунд десять? Ерунда, ничего это не значит.

Нажатие, еще нажатие.

Вот даже не знаю, откуда из меня это полезло…

— Давай, казак, не умирай!! — прикрикнул я на пациента. И чего он вдруг остановился? Кровопотеря небольшая, сердце без изъянов и патологий…

Качаю и качаю! Остальные врачи уже смотрят на меня, как на идиота. А остановиться не могу.

О! Есть ритм. Посмотрел на часы. Девять минут качал. Ничего себе, клиническая смерть.

— Казак то мощный, — я кивнул санитарке, она вытерла мне лоб марлей.

Фуух, прямо устал. А впереди еще вся операция.

— Что, господа, продолжаем? — Склифосовский подмигнул мне — Какие песни нам исполняет Евгений Александрович, а? Прямо захочешь — не умрешь.

— Ясное дело продолжаем, — буркнул я. — Разворотить всё успели, а назад собирать кто будет? Только я всё же схожу в сортир.

Закончили через восемь с половиной часов. После реанимации всё пошло по плану, будто судьба решила нас больше не испытывать. Теперь бы только перистальтика завелась, потому что динамическая кишечная непроходимость, или, как сейчас принято говорить, илеус — главный враг и больного, и хирурга. А назогастральные зонды в этом времени мне не нравятся совершенно — толстые и бестолковые, потому что резина — она и в Африке не самый подходящий для этого материал. Промывай это чудо медицинской техники хоть сто раз в день, всё равно засорится. Да и морфий, который сейчас будут щедро колоть генералу, бодрости гладкой мускулатуры не способствует. А куда деваться?

Но это впереди. Пока Бунакова, самостоятельно дышащего, с пристойным давлением сто на пятьдесят, понесли в палату. Кора вроде не пострадала, тьфу-тьфу-тьфу, зрачки одинаковые, не плавают, мозговая иннервация без перемен, а главное, отходящий от наркоза Василий Александрович просипел что-то матерное, самостоятельно, без всяких побуждений. Я ведь помню реплику Дьяконова во время реанимации. Прав Петр Иванович, тысячу раз прав — не хватает непрямого массажа сердца, чтобы обеспечить нормальную перфузию крови в мозги. Но медицина — наука, признающая чудеса, хотя их и не творящая. Вот я на такое надеюсь, что голова у нашего пациента на месте осталась.

Пошли обсуждать, что натворили. По свежим следам, пока вспоминания свежи и не улетучились. Потом продиктую какому-нибудь ассистенту протокол операции — как автор метода и самый молодой. Одни профессора, блин, собрались, за водкой послать некого даже.

— Как оцениваете операцию? — спросил у меня Николай Васильевич.

— Отлично оцениваю. Все сделали, что могли, и выполнили работу на пять с плюсом.

— А некоторый сделали еще больше, — вставил Бобров.

— Конечно, доктор Микулич не растерялся, вовремя начал реанимационные мероприятия, не дал пациенту умереть.

— Но так получилось, что вы его и спасли, — вернул мне комплимент Йоханн. — Я уже был готов сдаться.

— В нашем деле сдаваться нельзя, — вздохнул я. — Господа, вы же знаете, что мы с Николаем Васильевичем взошли на Голгофу государственного управления отечественной медициной?

— Как витиевато вы, Евгений Александрович, выражаетесь, — подколол меня Бобров.

— И не очень оптимистично, — добавил Микулич.

— Так вот, — я потер лоб, соображая, что хотел сказать. — Наши двери открыты для любых, подчеркну, любых предложений. Все, что касаемо обучению медицины в Империи, лекарственных стандартов, ассоциаций и премий — ждем вас с распростертыми объятиями. Денег, увы, нет…

…в этом месте все присутствующие заулыбались и мне очень захотелось закончить спич знаменитым «но вы держитесь»…

— … но они будут! Я вам обещаю. Медицина будет в приоритетах развития страны.

Аплодисментов я не дождался — все лишь одобрительно покивали. А там и принесли свежий самовар, вместе с которым прибыл молоденький ассистент — записать протокол операции. Сейчас попьем, чтобы во рту не пересохло, потом и пообедать можно всей компанией, силы восстановить.

Довести творческий потенциал до оптимальных значений не удалось, с утра на службе я только носом клевал. После операции мне так захотелось отдохнуть душой и при этом не было желания тащиться в ресторан или варьете… Яхт-клуб с его подковерными интригами, тихими, но очень важными разговорчиками тоже вызывал отторжение. И я отправился… на кинопоказ! Да, да, в Питере уже полгода как в в летнем саду «Аквариум» на Каменностровском проспекте демонстрируют подборку короткометражек братьев Люмьер. Еще Агнесс во время ее турне в столицу хотела сходить, подбивала меня. Но всякие более важные дела не дали посетить синематограф. И вот теперь, я наконец, решился. «Синема, синема, от тебя я просто без ума…».

Взял с собой детей Кузьмы и прямо на «Бенце» отправился на Каменностровский.

Ну что можно сказать? Под музыку тапера, демонстрировали сразу несколько лент — «Выход рабочих с завода», «Разрушение стены» и, разумеется, знаменитое «Прибытие поезда». Мне последняя лента была памятна фильмом «Человек с бульвара Капуцинов», где подвыпившие ковбои начали от страха палить в простыню, с которой на них наезжал поезд. У парней, разумеется, все это вызвало дикий восторг. Дочки Кузьмы вели себя поспокойнее, но тоже глазки заблестели. Старшая даже поинтересовалась, что нужно сделать, чтобы попасть в такой фильм? И что отвечать? Киноиндустрии еще не существуют, на актрис кино нигде не обучают? Хотя можно стать актрисой театра, а уже оттуда… Примерно, так и донес.

Вот вроде и министерство молодое, а бумажек уже — вагон прислали. И всем что-то надо. И кофе попил, да не раз — толку никакого. И не сбежишь ведь, пришел Рагозин, начали решать традиционные вопросы, не терпящие отлагательства. Сам виноват, убедил Склифосовского поехать домой, а то он после операции совсем никакой. Тяжело ему многочасовое стояние далось.

В институт я звонил, вроде с Бунаковым в порядке всё, кишечник работает, газы отходят. Невропатолог приглашенный больших изменений не нашел. Заеду туда, посмотрю, как он. Вот озадачу сейчас всех, и вперед. Вон, Семашко хмурый сидит, развеселю парня, поручу проект приказа писать. Ума много не надо — шаблон есть, задачи я ему обрисую, пусть тренируется.

— Вам телефонирует его высокоблагородие лейб-акушер Отт, — доложил секретарь.

После нехорошей истории с воротником Дмитрий Оскарович уцелел. Специалист он хороший, и Императорский клинический повивальный институт возглавляет заслуженно. И я склонен верить, что не разобрался человек, пустил дело на самотек, а исполнители подвели. Он и прощения потом просил. Дружбы между нами не завязалось, но встречаясь в институте Елены Павловны, где он был профессором, всякий раз раскланивались.

— Слушаю вас, Дмитрий Оскарович! — крикнул я в трубку. А иначе могут на другом конце и не расслышать.

— Евгений Александрович, здравствуйте. Мне надо с вами проконсультироваться. Срочно.

— Я на службе буду еще час примерно. Потом на Кирочную, в институт Елены Павловны.

— Подожду вас там.

Знаю я, о чем консультация. Но сначала послушаем, что говорят умные люди, специалисты своего дела.

Отт на улице стоял, не вытерпел. Солидный дядька, а как пацан на дорогу выглядывает.

— Здравствуйте, Евгений Александрович! Уже заждался! Пойдемте ко мне в кабинет, там поговорим.

— Здравствуйте, Дмитрий Оскарович. Я же предупреждал, что на службе буду какое-то время. Даже раньше планируемого подъехал. Ладно, рассказывайте, в чем беда, мне еще пациента посмотреть надо, вчера оперировали.

— Да, тут уже все уши прожужжали, что вы с Николаем Васильевичем какую-то уникальную операцию делали.

— Было дело.

— Меня вызвали к Её Императорскому высочеству Елизавете Федотовне, — заговорил Отт, как только закрылась дверь в кабинет.

— Нужна помощь с моей стороны? Вроде недавно я разговаривал с Великой княгиней, никаких жалоб она не предъявляла.

Вроде получилось сыграть неведение. Или Отт не заметил.

— Она говорит о каком-то способе, который позволяет определять беременность на ранних сроках. Какие-то лягушки. Понимаю, что это может быть фантазия княгини, но приходится потакать ее капризам…

— Никакая не фантазия. Именно так была подтверждена первая беременность Её высочества. Как раз на ранних сроках.

— И что же это?.. Какие-то народные приметы?

— Научно обоснованный метод. У меня привилегия оформлена. Всё никак не соберусь статью написать.

— И в чем же суть исследования? — скептически спросил Отт.

А ведь не хотел выпендриваться. Пока лейб-акушер рожу кривить не начал. Как говорится, не вынесла душа поэта.

— Рубль, — спокойно сказал я.

— Какой рубль? — удивился Отт.

— За право пользоваться сведениями я у всех прошу рубль. Вот с морковным супом так было, и с лягушками тоже. Вы мне платите, я вам рассказываю. Хотите официально оформить — через кассу «Российского медика». Моховая, семь, со двора, трудно не заметить. Работает с восьми до девятнадцати, перерыв…

— Да в самом деле, Евгений Александрович! Мы с вами не в бирюльки играем! Речь идет о здоровье члена августейшей фамилии!

— А вам рубля на это жалко.

— Черт-те что творится! — крикнул раскрасневшийся лейб-акушер. — Вот вам три рубля! Надеюсь, этого хватит?

— У меня нет сдачи, Дмитрий Оскарович, извините.

— Потом отдадите!

— Нет, я так не могу. Разменяйте где-нибудь, не знаю. Одолжите у сотрудников.

Отт схватил свой трояк, и убежал из кабинета. Жестковато, наверное, с ним поступил, но очень уж меня разозлило его презрительное отношение. Пусть побегает, это полезно для здоровья.

Вернулся минут через пять, рассерженно щелкнул целковым по столу.

— Рассказывайте.

— Вы, Дмитрий Оскарович, не обижайтесь. Дело принципа. Метод прост, всё, что для него надо — самец лягушки и моча обследуемой. Я допустил, что при наступлении беременности в женском организме начинают вырабатываться специфические вещества, которые должны вызывать реакцию у самца. Вот, собственно, и всё обоснование. У вас объектов для исследования полно, можете проверить…

Генерал держался молодцом. Красавчик. Чуть не умер, тяжелейшую операцию перенес, в перспективе — кроме протертых супчиков ничего больше из еды, а всё равно бодр. Ну, насколько позволяет его состояние.

Желтуха еще не начала уходить, рановато, ждем, когда перистальтика кишечника устаканится. Тогда и уходить начнет, да и то, иногда по несколько месяцев держится. Бледный, конечно, хотя кровь переливали, да и так капельно внутривенно инфузия идет. Рана чистая, при мне перевязку сделали. И температура всего тридцать семь с малюсеньким хвостиком. До празднования победы еще далеко, первые сутки только. И вслух я ничего говорить не буду, так, покивал, поугукал, и все. Лишь бы не спугнуть удачу.

— А что, доктор, правду говорят, будто я помирать собрался, а вы меня не пустили? — спросил Василий Александрович, когда я вроде как попрощался, сказав: «Ну что же, посмотрим завтра еще».

— Было немного. Благодарить стоит коллегу Микулича, который приехал вас оперировать аж из Бреслау. Это он вовремя начал…

— Иностранцу спасибо, конечно, да только мне доложили, что и вы там приняли участие.

— Я во всем участвовал, как остальные хирурги.

— Им благодарность от меня будет. А вам — отдельно. И не спорьте!

— Даже не собирался. Не за награды трудились.

— А что за песню вы пели?

— Когда?

— Там, в операционной. Кричали «Живи, казак», а потом песню затянули.

Ага, сейчас спою. Про гражданскую войну строчки особенно хорошо пойдут. И про звезду, пламенеющую над нашей судьбой. Наверняка от наркоза отходить начал во время реанимации. Бывает, особенно с хлороформом.

— Верите, не помню совсем. Это, наверное, как в атаку люди идут и кричат всякое. Так что никакой песни, Василий Александрович. Выздоравливайте. Я завтра еще подойду, посмотрим, как процесс идет.

К своему удивлению, двадцатого октября, ровно во вторую годовщину судьбоносного скачка во времени, я оказался в Императорской медико-хирургической академии. Ничего, как говорится, не предвещало, спокойно заседали в министерстве, выбивали из Дурново бюджет ведомства. Подходец у нас был хитрый, торговый. Дескать, ладно, на пастеровские станции в губерниях мы скидываемся частным образом — уже поданы документы на регистрацию благотворительного фонда Великой княгини Елизаветы Федотовны, государственных денег сейчас не нужно — их дает сам Баталов и Сергей Александрович (который еще пока об этом и не знает даже). Но дайте хотя бы на работу самого министерства! С чего платить оклады? Дурново сопротивлялся, но вяло, и под конец мы все-таки выбили ассигнования в размере семидесяти тысяч рублей ежемесячно. Нашлись какие-то фонды все-таки.

Но слово было сказано, и пастеровские станции повисли тяжелым грузом на моей персональной совести. Деньги я выделил легко — осенью стрельнули продажи зеленки, стрептоцида и тонометров в Европе, последний транш от Келера был больше миллиона золотых рублей. Документы на фонд тоже не проблема — знакомый стряпчий, который мне разъяснял тонкости патентного права на лекарства, быстро все оформил. Но где брать людей? Из штата министерства никого не выделишь, все при делах. Да и во время перевода из МВД — часть сотрудников разбежалась. Испугались чисток после ареста Назаренко — Зубатов сдержал свое слово и у меня появился кнут, которым можно припугнуть взяточников и нечистоплотных чиновников. Только вот пряника, увы не было.

Небольшая, но дыра в штате образовалась. Очень много чего тянул на себе Семашко, работал за троих. Тем не менее оторвать из минздрава хоть одного человека, которого можно послать с миссией по стране — было невозможно. А надо восемьдесят девять! По числу губерний. А ведь есть еще области — Ферганская, войска Донского, еще какие-то. В каждой должен быть глаз и рука Минздрава. Иначе нам предъявят первую же новую эпидемию и разгонят к чертям собачьим. Это понимал я. Это понимал Склифосовский, который дал мне карт-бланш на любые экстраординарные меры.

Пришел со своей бедой я к Романовскому. Тот возился с микроскопом в лаборатории клиники, времени на мои жалобы у него не было.

— Могу телефонировать насчет тебя начальнику медико-хирургической академии Пашутину — рекрутируешь студентов пятого курса, — пожал плечами Дмитрий Леонидович. — Вот и вся незадача. Я Виктора Васильевича хорошо знаю, не откажет.

— А они захотят рекрутироваться? — поинтересовался я. — Учеба в самом разгаре.

— Если будет оплата…

— Будет.

— И работу в губерниях зачтут за практику, то легко наберешь. Надолго они нужны?

— Ну считай сам. Снять помещение в губернской столице, создать лабораторию…

— Что-то из оборудования мы сможем выделить из «Российского медика». Келера попросишь — думаю, не откажет.

— Отлично! Нанять местных медиков на станцию, обучить лечению сифилиса уколом…

— Ну это не трудное занятие. Поставки раствора серы мы тоже можем организовать.

— Вот и считай. Месяца два.

— До Рождества. Так все складывается. Продлят им обучение на лето и всех делов. А практика уже есть. Телефонировать начальнику?

— Давай.

— Мы с другом решили сходить на танцульки…

Стоило мне зайти в большую аудиторию в виде амфитеатра — я сразу понял — надо раскачать студентов. Сидят, застыв соляными столбами, глаза оловянные. Так их накрутила местная администрация. Мол, сам Баталов приезжает! Всем сидеть строем и поедать глазами. Дышать по команде. А мне такое не нужно. Требуются энтузиасты, люди, которые будут болеть и гореть за дело. Ну и будущие сотрудники в Минздрав. Без этого тоже никуда — смену надо растить заранее.

— И понравилась нам обоим одна дамочка — я оперся на трибуну лектора, подмигнул первому ряду. Только парни, ни одной девушки в аудитории. Можно и поднять градус.

— Потанцевала она со мной, потом с товарищем. И вечерком ушла с ним. И вот так, господа, я остался с носом. А товарищ… без носа.

Сначала стояла полная тишина. Потом грянул дружный смех. Хохотал, даже начальник академии Пашутин, который стоял в дверях аудитории грозно надзирая за подведомственным контингентом.

— А теперь, господа студенты, давайте поговорим про эпидемию сифилиса.

Я коротко пересказал проблематику, озвучил цифры больных по стране. Нагнал жути — мужчины заражают жен, те рожают мертвых детей. Лица студентов стали напряженными, масштаб бедствия дошел почти до всех.

— Мне нужно сто витязей земли русской, готовых сразиться с этим чудовищем! — закончил на пафосе и увидел, как вытянулось лицо Пашутина. Я ему благоразумно не озвучивал цифры перед началом собрания.

— Два месяца безумно трудной работы, — из меня продолжали бить лозунги. — Вы будете стоять у истоков новых пастеровских станций в губерниях. Оба месяца вам зачтут, как практику. Полторы тысячи рублей оклада каждому по итогам.

Это добило студентов. Хотели все, поднялся лес руки. Все, что мне осталось, это назначить дату собеседований и раздать визитки. Ну и конечно, выдержать почти скандал с начальником.

— Господин Баталов! Совершенно непозволительно отрывать стольких студентов от учебы в конце семестра! Половина студентов отсутствовать будет! Мыслимо ли такое?

Виктор Васильевич раздраженно вытер платком обширную лысину на голове, уселся за рабочий стол. Дело уже происходило в кабинете ректора, сплошь уставленного книжными шкафами. Пашутин приглашающе махнул рукой на стул для посетителей, продолжил:

— Я вас, Евгений Александрович, безмерно уважаю, вы, можно сказать, уже вписали себя в учебники по медицине. И не только наши, европейские тоже. Резекция по Баталову, реанимация по Баталову, даже освобождение от обструкции верхних дыхательных путей вашей фамилией названо. Но представьте, как будут лечить эти недоучки! — Пашутин махнул рукой в сторону аудитории, откуда мы пришли. — Это же отдельное кладбище надо открывать для каждого.

— Вы преувеличиваете, — мягко произнес я. — Всего два месяца!

— Да в приморскую губернию только ехать поездом месяц — туда и обратно.

Я пожал плечами:

— Да, страна у нас большая. А может стать еще больше, если не терять каждый год численность полгубернии!

— Это вы про сифилис?

— И про другие эпидемии. Поверьте, пастеровские станции станут нашими крепостями по всей стране.

Цветисто выдал, но ведь все верно по сути. Через станции можно будет продвигать лечение десятков заболеваний, лекарств и прививок от которых если еще нет, то рано или поздно появятся.

— А что касаемо выпадающих двух месяцев — просто продлите обучение на лето.

— А платить кто за это возьмется? Оклады преподавателей, реактивы, да и самокоштным студентам будет неловко…

— Они заработают по полторы тысячи рублей, — отрезал я. — Вот ваш каков оклад, как ректора?

— Восемьсот рублей, — Пашутин опять начал вытирать вспотевшую лысину. — Только я не ректор.

— Да какая разница, суть одна и та же. Потом, вы забываете, что я стал товарищем министра охраны общественного здоровья. Совет министров выделил нам небольшой бюджет, вполне можно как-то договориться о трансферах в пользу вашей академии.

Этот аргумент добил начальника.

— Хорошо, я окажу всё возможное содействие.

— С министерством лучше дружить, — протягивая руку, коварно произнес я. — Ведь с октября мы отвечаем за надзор в сфере медицинского образования!

Последнее слово осталось за мной.

Бесконечный бардак с ремонтом особняка подошел к концу. И это при наличии денег. Если бы мероприятие еще и растянулось во времени, то я бы, наверное, сдался. Не для меня такое. Особенно строители, двигающиеся, будто им постоянно преходится преодолевать сопротивление воздуха. Я же мечтал, чтобы как в кино — забегали, закопошились, смешно переставляя ноги в ускоренном воспроизведении — и нате, готово. В идеале — «Джонни, сделай мне монтаж».

Очень мне хотелось, чтобы на новоселье приехала Агнесс, писал ей письма и засыпал телеграммами. Но в ответ получал неизменное «нет». Мол, с нее довольно будет пережить свадьбу со всеми этими аристократами и просто богачами. Понимаю, сам бы так сделал. И даже осторожно узнавал, возможно ли устроить прием, но чтобы на нем отсутствовать. Выяснилось, что нельзя. Это как раз тот случай, когда просто деньгами не возьмут, еще и отгрызут кусочек бессмертной души. Новоселье? Изволь подать товар лицом.

И началось — составить список гостей, разослать приглашения, утвердить меню, нанять, чтоб их, музыкантов. И еще тысяча пунктов перечня, который я отдал на откуп Гюйгенсу и Семашко. А что, они в меру друг друга недолюбливают, значит, в сговор не вступят, и в итоге сделают, как следует. Так сказать в здоровой, конкурентной среде.

Николай Александрович, когда с безопасником познакомился, чуть в драку не полез. По крайней мере, зыркал исподлобья сурово, это у него хорошо получается. Юношеский максимализм лезет еще наружу через все физиологические отверстия. Зато Андрей Михайлович только улыбался. Скупо и не обидно, я бы даже сказал, дружелюбно.

Естественно, Семашко в особняке бывал уже неоднократно. Осуждал, конечно, но вслух не высказывал. Особенно ему «не нравился» аквариум, возле которого он чуть не час проторчал, когда впервые увидел. Да и потом интерес не утратил, особенно после прибытия из Германии разноцветных рыбок, скатов и прочих креветок размером с кулак. У него даже хватило ума потащиться к Старицкому, чтобы попытаться узнать, сколько стоит такое безумное разбазаривание денег. Но Виктор Павлович службу знал четко: есть всего один человек, перед которым он держит полный отчет. И фамилия этого парня вовсе не Семашко.

Следующий взбрык произошел, когда я предложил Николаю поселиться во флигеле. Там всё сделали довольно комфортным, чтобы и мне незазорно было переночевать, и моим гостям, приключись такие, тоже.

— Позвольте мне жить со слугами.

— И я тоже был с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был, — перефразировал я известные стихи на мужской лад. — За что же вы слуг так не любите, Николай?

— Как это? Я хочу быть среди них…

— Спросили бы лучше, обоюдное ли это желание. Они вас своим не считают. Вы — мой личный помощник. Ваши услуги могут понадобиться в любое время суток, мы это оговаривали. Представьте, что я послал кого-то за вами часа в три ночи. Шум, гам, люди толком не отдохнут. По вашей вине, кстати. И хоть я им плачу вполне достаточно, они на такое могут обидеться, уволятся. Потеряют работу. Так что заселяйтесь туда, где вы никому мешать не будете.

— Сплошная демагогия, ваше сиятельство. Впрочем, уступаю вашей воле.

Всё как в анекдоте про любовь ежиков и кактуса — не нравится Николаю у князя служить, но не уходит. Работа интересная, перспективы большие. Да и кто ж его отпустит? И вообще, одна из моих главных мечт — чтобы он набрался опыта и занял мое место. А я — на яхту и в Средиземное море, вместе с Агнесс. До него из Финского залива доплыть еще надо, но неприятность эту мы переживем. А там — встречать рассветы, провожать закаты…

Я стоял на террасе особняка и вдыхал прохладный, сырой питерский воздух. Туман поднимался с Невы, скрывая дальние силуэты домов. Скоро выпадет снег, подуют совсем холодные балтийские ветры. Не дай бог наводнение! Питер этим славится. Отличная погодка для депрессивного настроения. Сегодня всё кончится! Как говорили студенты, пятнадцать минут позора — и на свободу. Приехали с Гюйгенсом еще раз посмотреть, всё ли в порядке. Вечером мой дом будет полон гостей, среди которых министры, великие князья, и прочая публика, входящая у меня в категорию «Глаза бы мои больше вас не видели!». Андрей Михайлович заверял, что всё должно быть идеально, но я таким заявлениям давно не верю.

— Всё под плотным надзором, Евгений Александрович, — сказал он, подойдя ко мне и поправив свою безупречно сшитую шинель.

У меня на службе безопасник стал настоящим денди. Вспомнил, что имеет право ношения мундира, и построил форму у лучших портных. Да и партикулярное платье у него отличного качества. Очень гармонирует с чувством непроницаемой уверенности на лице. Гюйгенс был не из тех, кто беспокоится зря.

— Как обстоят дела с прислугой? — спросил я.

Гюйгенс улыбнулся краешком рта. Он любил рассказывать истории о том, как проверял людей, подбирал их с такой тщательностью, словно это были не слуги, а охранники на высших постах.

— Всё проверено, как вы и просили. Я лично контролировал найм. С женской частью пока некомплект — только Авдотья с дочками, две жены принятых слуг, но к приезду госпожи Агнесс всё будет готово, не беспокойтесь. Повара переманил из ресторана «Медведь». Не поверите, пришлось сделать так, чтобы его хозяин сам предложил повышение зарплаты, а я тут же его перекупил. Знал, что он согласится: нашему кухонному мастеру уж больно не нравилась работа под тем купцом. Теперь у нас будет лучший ужин в Петербурге.

Я кивнул с важным видом. «Олигарх крутит носом», картина неизвестного художника.

— А охрана? — спросил я, оглядывая тихий двор.

— Охрану мы усилили. Люди будут не только снаружи, но и в доме, переодетые под прислугу. И дополнительно несколько человек еще в укромных местах. Все вооружены Бульдогами.

Как будто этого мало было, приехали представители от Сергея Александровича. Они выходили из кареты, деловито переговариваясь, и я невольно подумал, что они все могут быть хороши как члены клуба крепкой мужской дружбы, но нулями в охране. Вот такие же деятели отвечали за его безопасность, когда Каляев чуть ли не прогулочным шагом подошел к карете и бросил в нее бомбу. И сейчас, стоят, не спешат подойти и представиться. Или они ждут, что я это делать буду?

— Как вы думаете, Андрей Михайлович, может, стоит использовать бронированные кареты для высших сановников? — спросил я, не отрывая взгляда от представителей великого князя.

Он поднял бровь, немного удивленный.

— Блиндированные кареты? Это необычно, но вы правы… времена меняются. Враги могут быть ближе, чем кажется. Это можно организовать. Я переговорю с начальником охраны Великого князя.

Какой-никакой, а патрон мне нужен живым и активным. Другого покровителя судьба предоставить не удосужилась.

Перед самым приемом я решил проведать казака. Гости, демонстрация дворца — дело важное, но есть встречи, которые пропускать никак нельзя. Бунакова сегодня выписывают. Вернее, он настоял, чтобы выписали. Я бы осторожно понаблюдал за ним еще пару недель в условиях стационара. Да, рана зажила первичным натяжением. И перистальтика завелась. Не совсем как часы, но до илеуса дело не дошло. Желтуха осталась в виде слабого оттенка, но и это пройдет. К еде по часам и в мизерных количествах Василий Александрович привык удивительно быстро. И даже состав той пищи вроде как его нисколько не тревожит. Супчик на втором бульоне с перетертыми овощами? Тащи. Кашка-размазня на воде, без соли и даже намека на масло? Фигня, закладывай в рот.

Я приехал в институт Елены Павловны, переоделся в пустом кабинете Николая Васильевича, и пошел в хирургию. Генерал на месте, лежит в своей кровати, рядом денщик с ноги на ногу переминается, ждет команды приступить к перевозке. Только я зашел в палату, Бунаков сразу ему приказал:

— Выйди, снаружи подождешь. Нам тут с доктором переговорить надо.

Слаб еще, но волю не потерял. Командует так, что даже мне вдруг захотелось смирно стать.

— Прежде давайте посмотрим, как у вас в животе процессы протекают — я попытался приступить к осмотру, но генерал меня остановил:

— Нечего там глядеть, с одного конца пища подается, с другого дерьмо выходит.

Раз шутит, значит все неплохо. Вид бодрый, усы топорщатся.

— Это понятно, но меня интересует, что там посередине творится. Поднимайте рубаху.

— Песню расскажете? — хитро подмигнув, спросил Бунаков.

— Я ведь говорил вам уже: не помню.

— Жену свою сказками накормите, она поверит. А меня обманывать не надо. Вижу, когда мне врут.

Вздохнув, я продекламировал текст, заменив бурлящую Россию на чужбину, а гражданскую войну на проклятую. Звезда еще сакральным символом советской власти не стала, так и оставил.

— Терехов! — вроде и не очень громко сказал Василий Александрович, но денщик тут же вошел в палату.

— Слушаю-с, ваше превосходительство!

— Сбегай, принеси листок бумаги, карандаш, доктор тебе песню продиктует.

— Сей момент-с!

— А кто написал хоть, ваше сиятельство? Неужто и такой талант за вами?

— Мы же договаривались, Василий Александрович, по имени-отчеству. А то и я ведь могу на господина генерала перейти. Нет, написал не я. Поляк один, по фамилии Рождественский.

— Раз в сто лет даже от пшеков что-то хорошее случается, — проворчал Бунаков. — Но за песню спасибо. У нас при штабе есть оркестр, скажу подобрать ноты.

— Пусть дирижер заглянет ко мне в особняк Барятинских — напою.

— Договорились!

Хоть бы поскорее пережить этот ужас! Стой столбом, улыбайся, говори какую-то фигню в ответ на сказанную тебе ерунду. Ахкнязькакмырады, повторить сто раз. В список приглашенных попало куча народу, которых не пригласить было невозможно. Министры, лейб-медики, верхушка академии, всех не упомнишь даже.

Впечатлить публику я смог. Во-первых, аквариум. Все на него смотрели, не могли отлипнуть. Завораживающее ощущение, особенного «танцующие» в пусть и в слабой, но электрической, подсветке креветки. Самые «продвинутые» из гостей стучали пальцем по стеклу. Пойди, головой о стену побейся, ощутишь примерно то же самое, что несчастные обитатели моря. Детки в клетке. В следующий раз, если вдруг придется устраивать сходку аристократов, поставлю ограждение. Как в музее, смотреть издалека, руками не трогать.

Вторым, но не менее важным пунктом программы был швейцар. Почти двухметровый афророссиянин с доброй улыбкой сына акулы и крокодила, и с кулаками больше моей головы. Даже Жиган смотрелся рядом с ним пацаном. Подгон пришел откуда не ждали — от Фредерикса. Владимир Борисович телефонировал, и спросил, нужен ли мне очень экзотический слуга.

Вася служил в ярославском имении одного славного, но медленно угасающего рода. Привезли парня совсем мальцом из… Абхазии. Туземное имя с фамилией, если и были у него, давно потерялись. Швейцар, ныне совершенно вольный парень по фамилии Осипов, был нанят мной на общих основаниях, поселен во флигеле для слуг, и даже успел немного отлупить коллег по общежитию. Эти клоуны почему-то решили, что массовость в комплекте с более светлой кожей дают им преимущество. Наивные. Мудрость заключалась в том, что никто особо не пострадал — арап получил от меня полтину. За аккуратность. Кстати, надо бы научить его петь блюзы, голос у него — как у Хаулин Вулфа, низкий и сильный.

Вася, одетый в черную черкеску с газырями и шикарную папаху того же цвета, шокировал входящих громовым воплем «Добро пожаловать!». Жаль, что никто не намочил штаны и не убежал домой. Обычно дамы просто взвизгивали, а потом нервно похохатывали, озираясь на входную дверь, пока поднимались по лестнице. После чего резко налегали на спиртное. Которое разносили на небольших подносах лакеи. Шампанское улетало мигом — не успевали открывать бутылки.

Сначала приехали те, кто попроще. А для меня, соответственно, поближе. Романовский с женой, Лидией Михайловной, начальник мой, Николай Васильевич, тоже с супругой, Софьей Александровной. Вот с кем пообщался бы с удовольствием, а не с этими надутыми индюками с вывеской на лбу «голубая кровь».

Ой, да это же сам министр финансов, дорогой Сергей Юльевич! Один явился, без жены. Сделал, блин, одолжение. Будущий премьер посмотрел оценивающе, руку подал, будто подаяние нищему. Да и пошел он. Тоже мне, белая кость. Всю жизнь папины дружбаны за руку водили, карьеру делали, а теперь он снисходит. Впрочем, денежную реформу он проводит неплохо, золотой стандарт мне нравится — я-то как раз храню часть средств в сейфе в тысячерублевых металлических депозитных квитанциях. Переливающиеся почти всеми цветами радуги красивые бланки места занимают гораздо меньше монет, да и случись чего, в кармане унести можно. Так что я на этой реформе разбогател неслабо, за такое и откровенный снобизм простить можно. Но не до конца.

А вот министр внутренних дел, наоборот, был доброжелателен и улыбчив.

— Ваше Высокопревосходительство, добро пожаловать! — приветствовал я Горемыкина.

Иван Логгинович поправил пенсне, пригладил свои выдающиеся бакенбарды, с интересом осмотрелся.

— Александра Ивановна, дорогая, познакомься с Евгением Александровичем, он недавно вернул к жизни Николая Авксентьевича.

Жена Горемыкина, приземистая круглолицая дама, на похвалу не скупилась:

— Однако, князь, вы превзошли все ожидания. Какое великолепие! И этот аквариум! Чудо!

Наконец и Великие князья начали прибывать. Сергей Александрович с Лизой так широко улыбались, что я сразу понял: Отт лягушек поймал и нужный результат получил. Вот и молодец, возьми с полки пирожок. Подошли, раскланялись. Больше, конечно, я, чем они, но внимание обозначили. Потом поговорим, что-то Романовы сплошным потоком пошли. И Александр Михайлович, и Владимир Александрович. С супругами, и явно не просто так по соточке выпить зашли. «А это что, а рыбок где брал?», и прочее и прочее.

Павел Александрович приехал один. Понятное дело, он вдовец. И хоть не делает почти никакой тайны, что в этом году у него родился сын и он открыто живет с разведенной женой какого-то гвардейского полковника, но по приемам с собой возить ее не может.

— Да уж, князь, с размахом у вас тут всё сделано, — сказал он, глядя на сверкающие от электрических ламп люстры. — Даже не знаю, чего от вас еще ждать.

— Построю яхту тридцатиметровую, тонн сто двадцать, я узнавал, в Саутгемптоне в люксовом исполнении тысяч за тридцать фунтов сделают. Кстати, а ваш бывший тесть, король Греции, он кого из внуков больше любит, Марию или Дмитрия?

Павел Александрович удивленно на меня посмотрел:

— Машу, наверное. А вы с какой целью интересуетесь?

— Буду через внучку просить, чтобы остров продал в Средиземном море. Сооружу виллу, чтобы отдыхать с молодой женой, на новой яхте, — широко улыбаясь, заявил я.

Вокруг нас столпилось уже много народу, все аж замерли от такой наглости. Своего острова нет даже у Никсы. Впрочем, у него есть самая большая страна в мире.

— А ведь вы сможете, с такими ходатаями, — засмеялся Павел Александрович. — Не забудьте потом в гости пригласить, — поддержал он шутку. — Кстати, Георгий просил вам напомнить, что вы обещали заняться его лечением, — вдруг посерьезнел Великий князь. — Думаю, с новым лекарством получится?

— Увы, но нет. Лекарства от чахотки пока не существует. Есть задумка провести операцию, но тут уже не моя воля — разрешить такое в отношении Цесаревича может только Его величество. Но я напишу Его высочеству, обсужу с ним перспективы.

— Не затягивайте. У него снова открылось кровохарканье, и пришлось срочно возвращаться на Кавказ. Столичный воздух на пользу Георгию Александровичу не идет.

Ну вот! Испортил праздник.

Оркестр в бальном зале старался на все деньги. Вальсы, мазурки, и еще не пойми что. Господь миловал, мне танцевать не пришлось — я ходил и разговаривал с гостями то в одном углу, то в другом. Пообщался наконец-то с новым министром труда. Иван Иванович Янжул — личность выдающаяся. Если не десять пудов, как некоторые говаривали, то девять точно. Но взгляд очень умный. Я бы даже сказал, иронично-снисходительный. Вот жена его, писательница Вельяшева, смотрела взглядом опытной учительницы, по воле случая вынужденной дежурить на школьной дискотеке, где великовозрастные детки прибухнули в туалете.

— Ты, Екатерина Николаевна, не смотри, что хозяин молод, — рокотал регентским басом министр. — Рассказывают, что идеи его весьма полезны, и всякое предложение ведет к замечательным результатам. Одна скорая чего стоит! А измерять давление? Это ведь тоже он!

Я пожал плечами:

— До результатов, Иван Иванович, далеко. Как говорят наши начальники из высоких кабинетов, с деньгами любой, извините, дурак сможет, а ты попробуй то же самое без денег. Недавно пришлось на собственные средства посылать студентов академии для организации пастеровских станций. Прививки, лечение сифилиса…

Нас опять окружила высокопоставленная публика.

— Во сколько губерний? Одну? Две? — полюбопытствовала Екатерина Николаевна.

— Сначала хотел во все, но по размышлению пришлось ограничиться европейской частью России, — я развел руками. — Полученный опыт продолжим на более дальние расстояния в следующем году.

Наверное, с арифметикой у жены экономиста Янжула всё было в порядке, даже не спрашивая, по сколько я собрался платить студентам, умножать придется на очень большое число.

— Обещали вернуть вложения? — со скепсисом спросил Иван Иванович.

— А я и узнавать не буду. Ничего, на такое не жалко. Заработаю еще. Вот что хотел предложить вам. Зная вашу любовь к контролю государством за правами работающих, что скажете об оплачиваемом отпуске по беременности и родам? Возможно, за счет больничных касс. Хотя бы на три-четыре недели.

Янжул задумался, остальные молча за ним и мной наблюдали. Кажется, даже оркестр сделал паузу в мазурках.

— Зато каков эффект! — решил нажать я — Сейчас женщина вынуждена или тотчас возвращаться на работу, или увольняться. А отсутствие отдыха после такого испытания — прямой путь к болезням и ранней потере трудоспособности. Ну и смерти. Поднимите цифры, по большим заводам и фабрикам со своими больницами есть вся статистика.

— Хотите как в Германии…

— И Австрии тоже, — добавил я. — У них по три недели как раз. Получится ввести у нас — и мы будем в пионерах введения такой заботы о человеке. Впереди Франции с Британией, и прочих «передовых» стран.

Янжул в сомнении покачал головой:

— Интересно, конечно. Надо посчитать, во сколько это обойдется… Сразу, вот так в приятельской беседе, такие вопросы не решаются. С таким предложением надо выходить во всеоружии, с весомыми аргументами.

— Я понимаю. Это вы у нас экономист и специалист по статистике. А мне что метод наименьших квадратов, что коэффициент корреляции — одинаково непонятны.

— Но Гальтон ввел понятие коэффициента… — начал Иван Иванович.

Я понял, что сейчас он сядет на своего конька, и мне придется выслушать продолжительный ликбез по статистическим методам. И всем остальным тоже.

— Брось, Ваня, не сейчас, — оборвала его жена. — Пойдем к аквариуму, сам говорил, надо получше рассмотреть.

Я с благодарностью поклонился этой мудрой женщине, пока Янжул не видел. Спасительница!

Через два часа, ноги уже конкретно так побаливали, пошел во двор подышать свежим воздухом. Но на лестнице меня перехватил слуга. Из нового набора, Яков вроде.

— Ваше сиятельство, вас просили пройти в зимний сад.

Вот к чему я руку не прикладывал вовсе. Оставил для Агнесс. Она как-то сказала, что любит возиться со всяким цветами, вот приедет, пусть занимается. Я даже приказал поставить ширмы перед входом, чтобы никого не занесло сюда случайно. Нечего здесь посторонним делать. Оказывается, есть те, чья воля выше хозяйской. Потом проведу расследование, выясню, кто тут манкировал своими обязанностями.

Кто бы сомневался. Великой княгине можно ходить куда угодно — слуги сами ширмы уберут. Лиза вышла из темного угла, едва я закрыл дверь.

— Ты меня совсем забыл! Даже беременность приезжал проверять Отт. Интересно, что ты ему сказал? Он весь покраснел от злости, стоило мне спросить, как прошла ваша встреча.

— Не думай так, помню о тебе всегда. А Дмитрий Оскарович решил сыграть в старую мальчиковую игру «Кто у нас самый главный?».

— И проиграл? Это тебя не извиняет! Мог бы просто заехать, с обычным визитом.

— Чтобы всем графиням при дворе было о чем посплетничать? Я переживаю за твою репутацию. К тому с этим назначением, которое придумал Сергей Александрович, у меня совершенно не остается времени. Иногда кажется, что он так нагрузил специально.

В спорах с женщинами главное — самому вовремя перехватить инициативу и перейти в атаку. Ну и тактильный контакт тоже важен. Я взял Лизу за руку, сжал.

— Я все понимаю! Не беспокойся, работа нового министерства наладится, будет полегче. Поцелуй меня, Женя, крепко и долго, как ты можешь.

Я не мог отказать даме в просьбе. Особенно в такой приятной.

— Сережа хочет отправить меня на воды, — сказала Лиза, поправляя волосы. — Считает, что зиму лучше пережить в тепле, особенно в моем положении.

— Даже завидую тебе. А мне, похоже, из Петербурга еще долго не удастся выбраться, разве что по службе. С ностальгией вспоминаю «наш» Кавказ.

— Я тоже!

И мы опять поцеловались. Да так страстно, что я уже испугался за свою выдержку — могу не стерпеть и изменить Агнесс.

До свежего воздуха я все-таки добрался. Запыхавшийся и со шлейфом запаха духов Великой княгини. И застал еще одного гостя, который умудрился даже внутрь не заходить. Сергей Васильевич Зубатов травил какие-то свои жандармские байки с моим шефом безопасности. Можно, конечно, обозвать это встречей старых друзей, но я точно знал, что вместе они ни секунды не служили. Но беседа увлекла их настолько, что даже меня они заметили, когда подошел к ним едва ли не вплотную. Уходить было неудобно — заметят. Поэтому, поправив фрак, я сделал шаг вперед. Надеюсь, мое предыдущее рандеву не выдаст меня запахом…

— Сергей Васильевич, рад вас видеть.

— Взаимно, Евгений Александрович, — изобразил поклон Зубатов.

— Что не заходите? Или Андрей Михайлович со двора не пускает? У нас там тепло, плюс танцы и лучшие вина.

— Да я зашел проверить охрану наших подопечных, вот и разговорились. Говорят, вы хотите предложить блиндированные кареты для высших сановников?

— Идея пришла мне в Царском, после показа кареты государя Александра Николаевича. Там же живого места не осталось, и это бомбу метнули под ноги коням. А окажись Рысаков чуть пометче, — я перекрестился, — и Гриневицкий мог совершенно спокойно уходить, потому что нужды в его броске не было бы.

— Согласен с каждым вашим словом, — сказал Зубатов. — И пример хороший, наглядный. Не думаю, что это будет слишком дорого. Великие князья, министр обороны, внутренних дел, командующие округами… На всю Россию десятка три наберется… мишеней.

Последнее слово Сергей Васильевич явно процитировал. Наверное, попался ему какой-то ярый продолжатель дела «Народной воли».

— Я вот тоже с пастеровскими станциями в губерниях размахнулся во всю ширь, а потом сел, посчитал, прослезился. Сначала уполовинил запросы, потом еще раз поделил на два. Также и с бронированными каретами. Сейчас это кажется недорого, но как у вас выстроится очередь… Так что лучше сначала царь с царицей, дети. Глава Госсовета с семьей, Дурново. Потом можно и министров с Великими князьями.

— Дельно, — Зубатов внимательно ко мне присмотрелся. — По глазам вижу, что есть еще идеи!

Вот же хитрован. На ходу подметки режет.

— Читал, что китайский шелк внахлест несколько слоев может остановить пулю маленького калибра. Вроде Бульдогов.

— Серьезно? — тут удивился не только товарищ министра, но и Андрей Михайлович.

— Источник не показался мне авторитетным, — развел руками я. — Но почему бы не попробовать сделать такую рубашку и обстрелять ее на манекене шагов с десяти? Если все пройдет удачно, на публике охраняемые лица могли бы надевать такую защиту под верхнюю одежду. Спасет от удара ножа, выстрела револьвера или осколков бомбы. А нам, врачам — работы меньше.

— Обязательно займусь! — загорелся Зубатов. — Завтра же.

Я откланялся и отправился обратно к гостям. Вот не дают перевести дух, везде люди, вопросики, темки, обсуждения дворца. Кое у кого явная зависть в глазах. Выскочка, отхватил такой особняк, прямо в центре Питера…

К полуночи я так устал, что был готов уже сам начать выпроваживать гостей. Некоторые из которых так разошлись, что подкупленный оркестр безостановочно играл задорные венские вальсы.

— Ваше сиятельство! — ко мне подошел знакомый уже Яков с серебряным подносом. На нем лежал конверт. Я вскрыл его — внутри была телеграмма из Германии.

Я отложил журнал на столик, откинулся в кресле. Авиатор?! Уже кто-то летает по небу?? Ко мне тут же подскочил лакей яхт-клуба, изогнул спину:

— Что-нибудь желаете, ваше сиятельство? Сигару, кофе? Может чего покрепче?

— А давай кофе. Со сливками.

— Сей же секунд!

Похмеляться я не был готов, хотя голова продолжала болеть. Утром после приема я взял себя в руки, выполнил малый комплекс ушу, облился холодной водой. Вроде полегчало. Впрочем, голова все равно напоминала таковую у игрушки а-ля Винни Пух, набитую опилками. Это мне не помешало доехать до почты и обменяться телеграммами с Гамачеками. Удивило, с какой скоростью вдруг передумала Агнесс и решилась на приезд в Питер. Понятно, что надо готовиться к свадьбе, да и женскую телепатию на предмет мужского кобеляжа никто не отменял. Но тут было что-то другое. Так и оказалось. Папаша Агнесс, предварительно получив благословение епископа вюрцбургского, договорился через переписку с настоятельницей Воскресенского Новодевичьего монастыря о переходе девушки в православие. Процедура оказалась сложная — нужно будет держать пост, пройти катехизацию у священника и еще какие-то тонкости, погрузиться в которые не дал формат телеграмм.

— Евгений Александрович?! Вы тут? — в курительную комнату яхт-клуба стремительным шагом вошел председатель Госсовета. — Думал, вы еще отсыпаетесь.

— А вы, Сергей Александрович? Тоже ранняя пташка?

— Увы, только заснул — а под утро Лизу затошнило. Пока служанка бегала, Морфей совершенно покинул наш дом. Что читаете?

Князь взял со столика журнал, заглянул в статью.

— Да вот… оказывается, какой-то немец смог построить планер и даже летал на нем!

— Какие печальные новости! Лилиенталь разбился насмерть! — Сергей Александрович заглянул сразу в конец статьи, хмыкнул. Потом щелкнул пальцами и сказал подскочившему лакею: — Мне как обычно.

Почти одновременно нам принесли два кофе. Только вот Великий князь пил без сливок.

— Вы же помните историю с инженером Яковлевым? — я забрал журнал, заложил статью закладкой. — Так вот, он приступил к работе над бензиновым двигателем. И я тут подумал… Если его творение окажется не очень тяжелым, то можно поставить его на планер Лилиенталя, прикрепить спереди пропеллер.

— Почему спереди, а не сзади? — удивился Сергей Александрович. — Схема же как с кораблем?

— Только у корабля нет крыльев, — отпарировал я. — Впрочем, инженеры решат, тянуть или толкать.

— И что же? Такой планер сможет летать и не падать?

— Но почему бы не попробовать?

Великий князь задумался, потом щелкнул пальцами. Досадливо поморщился на вновь подскочившего лакея, отослал его.

— Вот что вспомнил. Есть такой ученый, господин Жуковский. Николай Егорович. Он занимался у меня в Москве авариями на водопроводе. И вот, кажется, год или два назад он ездил в Германию, встречался с Лилиенталем. И вроде бы, это я помню уже не очень отчетливо, купил один из его планеров.

— То есть образец имеется в России? — удивился я.

— Скорее всего. Если не сгнил по нашим старинным традициям.

— Так это отлично! Я тогда попрошу Яковлева связаться с Николаем Егоровичем.

Все еще с тяжелой головой, я сидел в своем министерском кабинете, наслаждаясь видом на Дворцовую площадь. Мокрый снег, который выпал утром, растаял, выглянуло редкое питерское солнышко. Пройтись бы сейчас променадом по Невскому, зайти в кофейню или вообще в ресторацию, пообедать. Желудок согласно булькнул. Пробудился.

В кабинет, постучавшись, зашел Семашко, передал мне папки с документами на подпись. В сводках были списки санаторно-оздоровительных объектов разных министерств и ведомств в курортных регионах. В Крыму, в Ессентуках и Кисловодске… Мы со Склифосовским думали наложить большую волосатую лапу на все эти санатории, перевести финансирование на себя. Это сразу бы увеличило вес нового министерства в глазах Дурново и Ко. Но схватка предстояла нешуточная.

— Что такой грустный, Николай? — поинтересовался я у насупленного Семашко, быстро проглядывая документы.

— Выходил на скандал в приемную экспедицию, — тихо произнес помощник. — Женщина из-под Шлиссельбурга приехала в столицу с больным сыном. А ее отказались принять в двух больницах. Бесплатных мест нет, а денежного залога у нее тоже нет. Из бедных крестьян. Пришла к нам искать правды.

— Нашла? — коротко спросил я, ставя визу.

— Неужели у вас совершенно нет сочувствия к ней?! — взорвался Семашко. — Швейцар чуть ли не пинками выгнал ее из министерства!

— Но вы-то ей помогли?

— Телефонировал в Мариинскую больницу. Но там действительно, нет мест. По ненастной осенней погоде большой наплыв больных. Много с инфлюэнцей.

— Да, я получаю ежедневные сводки. Вы же для меня их и готовите.

— Послушайте, Евгений Александрович! — Семашко завелся и не собирался останавливаться. — Как вы можете спокойно сидеть здесь, в этом дворце, когда народ страдает? Аристократия живет в какой-то просто непристойной роскоши! И это пока рабочие едва сводят концы с концами! Крестьяне голодают, умирают от болезней без какой-либо медицинской помощи! Ребенку пять лет! У него жар, бредит. А я даже помочь ничем не могу. А те кто могут — не хотят!

Взгляд помощника мог испепелить. Но не врача, с которым ругались сто тысяч раз. Такие наезды — нулевой уровень для меня, песочница.

— Я понимаю ваше возмущение, Николай. Но давайте посмотрим на ситуацию шире. Вы говорите о бедствиях народа, но задумайтесь — разве сто лет назад люди жили лучше? Неужели крепостные крестьяне имели больше свобод и возможностей, чем современные рабочие? Да эту вашу женщину из поместья никто бы не выпустил в город. И никакой помощи ей никто бы не оказал. Высекли на конюшне, если самовольно ушла — вот и все.

— Не пытайтесь увести разговор в сторону! Речь о вопиющем неравенстве здесь и сейчас! Одни наслаждаются икрой и шампанским под звуки оркестра, в то время как другие…. — Семашко посмотрел на меня с ленинским прищуром, явно намекая на вчерашний прием во дворце. На котором он был и ходил по залам с кислым видом.

— Я не увожу разговор, а пытаюсь показать вам более широкую картину. Кстати, икру я не ел, у меня после нее изжога бывает, — к сожалению, шутка не прошла, Николай продолжал смотреть волком. — Да, неравенство существует, и у многих людей тяжелая жизнь. Но посмотрите, как развивается общество в целом. Растет грамотность, медицина делает успехи, появляются новые технологии…

— Которые обогащают капиталистов за счет эксплуатации рабочих!

— Николай Александрович, вы явно намекаете на меня. Нет, нет, не надо теперь в кусты, — я встал, подошел к окну. Специально отвернулся от покрасневшего Семашко. — Вы упускаете из виду важный момент. Моё богатство — это не просто груда денег и золота в сейфе. Это совместные заводы с Келером и Байером. Кстати, пометьте в ежедневнике — пришла телеграмма от немцев, завтра надо будет съездить на закладку памятного камня на стройке новой фабрики в Кудрово. Выясните, к которому часу. Так вот. Это рабочие места для тысяч людей. Плюс налоги, идущие в том числе на строительство школ и больниц. Это инвестиции в новые технологии, которые делают жизнь лучше.

— Но почему вы должны владеть всем этим? Почему бы не отдать средства производства в руки рабочих?

— А кто тогда будет принимать сложные управленческие решения? — я резко развернулся к помощнику. — Кто будет рисковать капиталом, чтобы создавать новые предприятия? Вы думаете, обычный рабочий сможет управлять заводом лучше, чем опытный промышленник?

— Коллективное управление…

— … приведет к хаосу и упадку производства. К безответственности и разгильдяйству! Посмотрите на историю — все великие достижения человечества были созданы благодаря инициативе отдельных личностей, а не комитетов.

— Но разве это справедливо, что одни купаются в роскоши, а другие едва выживают? Да на один только ваш аквариум во дворце можно год кормить большую деревню! Там выживут сотни детей!

Вот дался ему этот аквариум. Хотя денег он, конечно, «съел» прилично — порядка семи тысяч рублей, если считать с доставкой экзотических рыбок, фильтрами и прочей подсветкой.

— Жизнь вообще несправедлива, Николай Александрович, но есть справедливые люди. Капитализм — это система, которая позволяет талантливым и трудолюбивым людям подняться из низов. Я сам начинал простым врачом на Арбате, и вы знаете об этом. Это было даже не нулевой уровень, а минус первый этаж — у меня была сломана спина. Но благодаря упорному труду и предпринимательской жилке смог достичь успеха.

— И вы считаете, что у всех есть такая возможность?

— Не у всех, но у многих. И с каждым годом таких возможностей становится больше. Посмотрите, как растет средний класс. Еще пятьдесят лет назад о таком и мечтать не могли — были только помещики, да крестьяне. Вон, взгляните! — я махнул рукой в сторону Дворцовой площади, где молодожены с родственниками вставали у Александровской колонны напротив треноги фотографа. Рядом стоял, крутил усы городовой. Явно «подмазанный».

— Но все равно, разрыв между богатыми и бедными слишком велик…

— Согласен, и над этим нужно работать. Но не путем насильственного передела собственности, а создавая условия для развития экономики и социальных лестниц. И бороться не за то, чтобы не было богатых, а свести количество бедных к минимуму. Поверьте, это намного труднее. Я, например, финансирую пастеровские станции по губерниям — и вы отлично об этом знаете, сами готовили «витязей» к вояжу по стране. Я выделил гранты способным студентам в Московском университете, вот собираюсь премию медицинскую основать.

— И вы считаете, что этого достаточно?

— Нет, конечно. Но это шаг в правильном направлении. Понимаете, Николай Александрович, нельзя построить справедливое общество, разрушив существующую систему. Нужно постепенно улучшать её, сохраняя то, что работает эффективно. И я точно уверен — начав все разрушать работающее ради лучшего, более справедливого мира, вы в итоге окажетесь в таком несправедливом, ужасном аду, что впору только пулю в лоб. Вспомните французскую революцию. Там тоже народ был недоволен королем. И кстати, совершенно справедливо недоволен. А чем кончилось? Сами все легли под гильотины, породили Наполеона, а тот устроил общеевропейскую бойню, в которой погибли миллионы людей. Нет, уж, Николай. Только медленное, эволюционное движение вперед. Никаких революций и рывков — пятилетка в три года…

— Простите, я не понял про пятилетку.

— Не обращайте внимания, это такая малоизвестная шутка в узких кругах.

Семашко задумался, после паузы произнес: — Признаю, в ваших словах есть рациональное зерно.

— Я рад, что мы смогли хотя бы частично найти общий язык. Эта женщина с ребенком… Она ушла?

— Нет, когда я уходил, сидела на ступенях крыльца.

— Верните ее в экспедицию, подайте горячего чая. Я сейчас сам телефонирую Романовскому — найдем ей койку в нашей больнице.

Ко мне зашел министр. А что, у нас тут демократия. А ведь мог и через секретаря вызвать. Николай Васильевич вчера находился под плотным контролем Софьи Александровны, а потому выглядел совершенно свежим и отдохнувшим. Поскорее надо жениться, чтобы Агнесс в критические минуты хватала за руку — меняла вино на яблочный сок. И вообще, может, свершить государственный переворот и одним из первых указов запретить проклятую марсалу, так любимую Великими князьями? Что они в ней нашли? Ведь известно старое, доброе правило. Пей чистые дистилляты и будет тебе счастье в жизни.

— Знаете, что там у вас в особняке вчера было? — спросил Склифосовский, разворачивая газету.

— Напрасная трата сил, времени, и денежных средств? — попытался угадать я.

— Нет. Сейчас, подождите. Вот, нашел. «…Вчера вечером товарищ министра здравоохранения, князь Баталов, открыл двери своего нового особняка для блистательного приема в честь новоселья. Это событие стало настоящим событием светского сезона. Особняк князя, поражающий своей архитектурной изысканностью, привлек внимание столичного общества не только роскошными интерьерами, но и великолепным аквариумом огромных размеров, который был центром всеобщего…»

Я встал, заглянул через плечо министра.

— Так у вас светская хроника? Я думал, какой-нибудь «Рабочий листок». Есть же такие газетки, где каждая статья начинается словами «Товарищи! Доколе?», а потом о мироедах и буржуях?

— Не знаю, наверное, есть. Но мне эту принесли. Слушайте дальше.

— Николай Васильевич! Умоляю. Давайте сразу последний абзац, будьте хоть чуточку гуманнее! Мы же с вами врачи, давали клятву Гиппократа.

— Как просили. Извольте. «…Подобные собрания становятся символом блестящей жизни столичной элиты, где каждый вечер превращается в праздник великолепия, благородства и изысканного вкуса. Новоселье князя Баталова стало еще одной яркой страницей в светской летописи этого светлого года…»

— Достаточно. Николай Васильевич, пожалейте. Тут Николай Александрович только что призывал к покаянию и смирению, а также отказу от икры и шампанского.

— Это уже слишком, — улыбнулся Склифосовский. — Что за жизнь без вина и вкусной еды? И зачем вы вообще этого аскета вытащили на прием? Он же единственный, кто ходил с кислой миной и пугал наших аристократов.

— А вот надо ближе к народу быть, Николай Васильевич! Мне нынче ваш тезка пенял за семитысячный аквариум — деревню год кормить можно.

— Как неделикатно! Я вообще не понимаю, что вы нашли в Николае. Грубый, упрямый. Да еще и, судя по всему, марксист. Вот чую, зря вы хлопотали за него перед Великим князем.

— Тащит работу всего секретариата, — начал загибать пальцы я. — Мы, считай, в райских условиях с вами. Все документы всегда вовремя подготовлены, зарегистрированы… Честный. Давал ему денег на расходы по переезду медицинского департамента под отчет. Сдачу до копейки вернул. Из него вырастет идеальный бюрократ, которому мы с легкостью отдадим бразды правления. Кстати, надо бы ему классный чин повысить.

Склифосовский тяжело вздохнул, покачал головой:

— Поверьте моему жизненному опыту. Наплачемся мы еще с ним.

У Склифосовского случилось люмбаго. В просторечии — прострел. Лежал, охал, малейшее движение составляло проблему. Вот сегодня первый день на службе, ходит, тяжело опираясь на трость и морщась после каждого шага.

Лежать бы ему, обмотав поясницу поясом из собачьей шерсти. Ну и мануальщика хорошего, если имеется. Сапожник без сапог. Я таких в Петербурге не знаю. А зря, надо бы у Ли Хуана спросить, может, познакомит со сведущими соплеменниками. Про фаворита царской семьи Бадмаева я в курсе, но вот прямо сейчас Петр Александрович отбыл на родину, в Бурятию. Когда вернется — неизвестно. А спина-то у Николая Васильевича болит сегодня!

Вызвали к начальнику. Сидит министр, будто вот только что начал в шпагоглотательстве тренироваться, и подход к снаряду не завершил еще.

— Телефонировали оттуда, — Склифософский пальцем показал в потолок. — Срочно езжайте, Евгений Александрович, в Военно-Медицинскую академию. Там у них в клинике умер племянник градоначальника Клейгельса. Не знаю, что от нас надо, но сами понимаете…

Как же помню, главный полицейский Питера и вообще, легендарная личность. Из-за странной «генетической аномалии» руки только к себе подгребать могут. Но я его на стройку подряжать не планирую, вспомню, что ворюга мне милей, чем кровопийца, да и поеду. Узнаю, от чего гибнут племянники больших людей.

Надо с «Бенца» пересаживаться уже. Прохладно в открытой кабине кататься. Так что ждем от Яковлева новый кузов. А пока преодолеваем примерно четыре километра с форсом, но испытывая некоторые неудобства. Не знаю, как Жигану в костюме из черной кожи, но мне зябковато.

В морге меня ждали. По крайней мере, нигде не тормозили, провели к профессору Ивановскому. Вот тот встретил как родного, чуть обниматься не полез, хотя мы до сегодняшнего дня незнакомы были. А ларчик просто открывался — Николай Петрович очень интересовался всякими инфекциями, в частности, сифилисом. У него и диссертация на эту тему написана, «О висцеральном сифилисе». Вот и решил уточнить некоторые моменты, коль скоро я с этой болезнью оказался так тесно связан. Вежливо отфутболил его к Романовскому. Всё же Дмитрий Леонидович микробиолог. Но завкафедрой судебной медицины оказался мировым парнем — не обиделся и не затаил. Позвал на чай с баранками. Я же пригласил его к нам в больницу, и домой тоже. Родственную душу почуял.

— А что там с племянником градоначальника? — попытался вывести разговор на основную тему.

— Да что, перепился с друзьями, злоупотребил абсентом сверху всякой дряни, которой они там накачивались. Привезли в клинику практически труп, он тут и часа не прожил. Но Николай Васильевич высказал пожелание, чтобы дело расследовали на высшем уровне.

Я не сразу понял, что речь о Клейгельсе, полном тезке Склифосовского.

— Да дрянь эту запрещать надо, вместе со свободно продающимися напитками с наркотиками, тем же вином Мариани, — начал излагать я свою точку зрения. — Но где министерство здравоохранения, а где оборот алкогольных напитков? Согласится ли Витте на такое? Это же поступления в казну, да еще какие…

Дверь резко открылась, и вошел градоначальник. Красавец-мужчина, кавалерист, офицер. Усы, бакенбарды, орлиный взгляд. Женщины, небось, до сих пор пачками под ноги падают. Кстати, был у меня на новоселье. Особо не гусарствовал, но танцевал охотно. И вовсе не с женой. Варвара Владимировна судачила с другими дамами, и внешне за моральный облик супруга переживала не очень. Что еще сказать? Компанейский, вежливый. В принципе, ничем и не запомнился. Сейчас же, конечно, подувял. Глаза красные, на лице написано горе.

— Здравствуйте, господа, — поприветствовал он нас с Николаем Васильевичем. — Извините за некоторую бесцеремонность. Я услышал окончание вашего разговора, за что еще раз прошу прощения. Думаю, Сергей Юльевич сможет пойти на некоторые потери от продажи горячительных напитков. И я этому обязательно поспособствую. А сейчас проведите меня к племяннику.

И ведь даже не оглянулся! Привык дядя командовать, сразу видно. И невыполнения своих приказов вряд ли потерпит. Мы с Ивановским поспешили следом. Тем более, что завкафедрой еще и функцию хозяина выполнять, дорогу показывать.

— Вот, пожалуйста, — сказал Николай Петрович, откинув простыню с лица трупа.

Клейгельс постоял у тела, высморкался в платок, выражая скорбные чувства.

— Рассказывайте… какие изменения, что привело к гибели. Вы знаете процедуру, господин Ивановский.

— При производстве аутопсии в первую очередь обратили на себя внимание при внешнем осмотре сильный запах полыни, исходящий от тела, особенно от желудка и кишечника при получении доступа к органокомплексу. Также имеется желтоватое окрашивание кожи и слизистых оболочек из-за присутствия абсента в организме.

Даже меня, привычногоко всему, слегка замутило от вида и описания, что уж говорить про Клейгельса.

— Вижу. Давайте только изменения.

— Сейчас, я возьму протокол, чтобы ничего не пропустить. Обратила на себя внимание более жидкая консистенция крови. Воспаление слизистой желудка и тонкого кишечника. Множественные острые эрозии и кровоизлияния в слизистой оболочке. Печень также остро увеличена, бледная. Отек паренхимы почек. Микроскопию пока не проводили, но уверен, что там выявим признаки острого повреждения. Опять же, без микроскопии не могу говорить об изменениях в миокарде. В легких признаки отека, имеется аспирация содержимого желудка. И главное. В головном мозге признаки диффузного отека: набухание и множественные кровоизлияния, также обнаружено вклинение ствола мозга. Что и послужило причиной смерти молодого человека.

— Отёк мозга? И это точно из-за абсента?

— Других причин не вижу, — пожал плечами Ивановский.

— Благодарю за объяснения, — холодно сказал Клейгельс. — У меня вопросов больше нет.

И пошел на выход. У двери остановился, обернулся к нам, будто вспомнил что-то.

— Князь, вы не будете так любезны сопроводить меня?

Куда же я денусь с этой подводной лодки?

— Буду рад помочь, — буркнул я уже пустоте.

Наскоро попрощался с Николаем Петровичем, вышел на улицу.

— Вы на авто? — спросил Клейгельс. — Скажите своему человеку, пусть следует за нами, поедете в моей карете.

Подозвал Жигана, объяснил, что и как. Сели, поехали. Градоначальник молчал, сидел, сжимая в руке набалдашник трости. Будто никак не мог решиться. Потом вдруг постучал кучеру и скомандовал: «На Невский, куда с Аркадием ездил». Наверняка мы на Дворцовую площадь следовали, в минфин. Даже разворачиваться не пришлось. Остановились на Невском, и Клейгельс позвал меня, выходя из кареты:

— Не сочтите за труд, князь.

Знакомая лавка, однако. Как тесен мир. Я же здесь коньяк покупал совсем недавно, когда к Склифосовскому шел заливать «подарок» от великих князей. Приказчика не запомнил, может, и тот же.

— Чего изволите? — поклонился он.

— Абсент, — сказал, как выплюнул, мой спутник.

— У нас богатый выбор, господа. Однако-с, если вы позволите, я предложил бы…

— Весь неси, — прошипел Клейгельс.

— Но у нас в магазине несколько ящиков, это…

— Что тебе, прыщ, непонятно в слове «всё»?

Николай Васильевич сейчас был похож на государя Петра Алексеевича в поэме господина Пушкина «Полтава». Ну, то самое место, где «Выходит Петр, лик его ужасен, движенья быстры». Мне приказчика почти жалко стало. Он тут — лицо подневольное, чем сказали, тем и торгует. Небось, еще и материальную ответственность несет. Но попробуй поспорить с господином откровенно агрессивным и явно не из простых.

«Сейчас что-нибудь прольется», — пронеслась мысль, и я оказался прав. Только приказчик вынес первый ящик и проблеял «Вот „Перно“, ваше…», как Клейгельс начал лупить темные бутылки тростью. Блин, такая вместо бейсбольной биты пойдет, пожалуй, даже поудобнее будет. В лавке резко запахло спиртом и полынью. И в носу сразу защипало.

— Дальше! — взревел градоначальник. — И попробуй хоть бутылку утаить! Убью на месте!

Погром продолжался еще минут десять. Запах полыни стал так густ, что я кашлял каждые несколько секунд, так першило в горле. Даже платок, приложенный к лицу, не помогал. Осколки стекол густо усеяли пол. На шум прибыл городовой, который, естественно, своего самого большого начальника узнал, и после этого занимался тем, что не давал любопытствующим заглянуть внутрь лавки. Бледный приказчик притащил уже пятую коробку абсента. Если стоимость вычтут из его жалования, следующие полгода ему предстоит питаться большей частью воздухом и дождевой водой.

— Это все, конечно, замечательно, — произнес я, спасая последнюю бутылку «Зеленой феи» из рук разъяренного градоначальника. — Но, может быть, поговорим серьезно? Хватит уже погром учинять.

Клейгельс меня не слушал, поэтому пришлось даже прикрикнуть. Для Николая Васильевича это стало шоком. Он неверяще на меня посмотрел, а я, не выпуская бутылки из рук, потащил его за рукав наружу.

— У вас кровь, ваше превосходительство, — сказал городовой.

И точно, по щеке Клейгельса стекала красная дорожка.

— Не трога… — только и успел сказать я, но Николай Васильевич уже выдернул торчащий из кожи осколок, и лишенный преград поток хлынул наружу.

Вытащил из кармана носовой платок и прижал к ране. А распахало там знатно, парочку швов точно наложить придется.

— Не извольте беспокоиться, сейчас скорую вызову, — рявкнул полицейский, и выбежал наружу.

— Вот, извольте-с присесть, ваше превосходительство-с, — приказчик притащил стул и поставил у стены, а потом начал сгребать в кучу осколки стекла.

— Простите, Евгений Александрович, за эту безобразную сцену. Словно с цепи сорвался. Сам себя не узнаю. Ехали, а всё вспоминал эти слова про отек головного мозга, и всё остальное, — начал оправдываться градоначальник. Из-за прижатого к лицу платка голос его был глухим и тусклым.

— А вы скажите мне откровенно, как доктору, — я потряс бутылкой «Феи». — Тоже не чужды этому?

— Бывает, вечерком могу пропустить несколько рюмочек. После тяжелого дня, знаете ли.

— И ваш племянник видел это?

Градоначальник обреченно кивнул. А ларчик-то просто открывается! Там же целый ритуал — ложка, кусочек горящего сахара, пропитанного напитком… Чем не пример для подражания?

— В состав абсента входит вещество под названием туйон, — начал я свою лекцию, разглядывая этикетку. Нет, состав тут, конечно, не написан, чай, не двадцатый век. — Он попадает в напиток с горькой полынью.

— И что же? Этот туйон так вреден?

— Очень! Вызывает судороги, галлюцинации, головные боли вплоть до инсультов. Усиливает состояние опьянения.

— Так почему же эту дрянь продают свободно?! — Клейгельс опять покраснел. Как бы любителя принять на ночь зеленой гадости инсульт не хватил прямо сейчас!

— Николай Васильевич! Продажа спиртного — это прерогатива МВД и Минфина. У Минздрава нет полномочий запрещать.

— Так я их вам организую. Поеду на прием к Его величеству! Слышите? Прошу вас, дайте задание подготовить докладную записку с обоснованием.

— Это было бы весьма полезно — пожал плечами я — Нынешний абсент лучше вообще запретить указом по всей стране. И чем скорее, тем лучше.

Приехала скорая. Знакомый доктор, из первого набора. Может, организовали бригаду для вип-клиентов? А то смотрю, все наглаженные, аккуратно одетые, даже масочка есть. Впрочем, запах полыни благодаря своевременно открытым окнам быстро выветривался, иначе мы бы и десяти минут тут не выдержали — минимум запьянели.

Врач подошел, начали обработку раны. Мой прогноз подтвердился — шить точно придется. Ничего, шрамы украшают мужчину. Пока фельдшера возились с наложением повязки, отошли в сторону, и я наскоро объяснил причину погрома в винной лавке.

— Знаете, я только за, чтобы абсента не стало, — признался коллега. — Прямо поветрие какое-то, особенно у молодежи. Поверьте, эта жертва далеко не первая. Думаю, градоначальник по службе об этом слышал, и не раз.

Ну да, пока жареный петух не клюнет…

— Теперь-то они точно зашевелятся.

Помню, в моё время среди наркоманов стал популярен «крокодил» — дешевое дерьмо, которое все желающие могли получить из свободно продававшихся таблеток от кашля. Призывы запретить гадость долго оставались плохо расслышанными. Пока бабло текло рекой, никого не волновали ампутированные руки потребителей. А потом в одно прекрасное утро кодеин из аптек исчез, будто его и не было. Ходили слухи, что пострадал чей-то «высокопоставленный» ребенок. Ничего не меняется.

— Вот бы еще корсеты кто запретил… — мечтательно сказал коллега. — Ужасная ведь вещь! Иной раз девицу так затянут, что ей и дышать нечем… Сюда приехали с очередного обморока!

— Ну, в дамскую моду лезть… Сами понимаете, последствия непредсказуемы. Но если напишете статью, то обещаю поддержку. Где меня найти, вы знаете.

Встречать Агнесс на вокзале я поехал в компании Антонова. Будущая надежда всех диабетиков мира прибыла накануне. Я поселил его во флигель, рядом с Семашко. Слава долго ходил по дому в сопровождении дворецкого, цокал языком и тихо охал в восхищении. Вот кому есть с чем сравнивать. Да и мне тоже. Интересно, кто сейчас живет в той московской квартире, в которой я «стартовал» в этой реальности? Надо послать как-нибудь подарок Марии Сергеевне, хозяйке. Ничего, кроме хорошего, от нее не видел. Кузьма и она, считай, вдвоем подняли меня на ноги. Ну и Ли Хуан, конечно.

Потом сели в кабинете, отчет о проделанной работе сдавать-принимать. Как оказалось, вчерне инсулин к производству готов. Вот что отсутствие соблазнов с человеком делает! Когда голова глупостями не забита, остается одно: работать. Вот в новом и просторном лабораторном корпусе всё и сделали. Повторили старые опыты, провели новые, подвели теоретическую основу, и получили первый инсулин. Да, с очисткой пока беда, но это беда, она для всех лекарств — в том числе и для пенициллина. Стабильного штамма которого у нас так до сих пор и нет.

Так что дальше уже все в процессе — ввязались в бой и ура-ура. И пора Келеру брать патенты везде, где только можно, и выбрасывать препарат на рынок. Не надо запускать кучу промышленных шпионов, чтобы понять, откуда ноги растут. Потому что масштаб — тысячи желез. А лучше — десятки тысяч. Не скроешь.

Полистав лабораторные журналы, я понял, что показал Антонову только направление движения. Вслед за спиртовой экстракцией он очень быстро пришел к осаждению, а потом и повторной процедуре. Это было очевидно. Но вот про фракционную кристаллизацию и применение абсорбентов при всем желании ничего сказать не мог бы. Просто не знаю, что это такое. А Слава начал вещать об идее с полупроницаемыми мембранами из целлюлозы, которая может возвести очистку на более высокий уровень.

— Сейчас, подожди — я почесал в затылке. Вот же как бывает… Подчиненные «обогнали» начальника. — У меня вопрос возник. Но надо Гюйгенса позвать, — остановил я лаборанта. — Давай, на бутерброды пока не сильно налегай, скоро обед.

Антонов кивнул совершенно спокойно. С Андреем Михайловичем они уже работали, и весьма плотно. Нареканий не было ни у кого. Поэтому ограниченное количество еды его волновало больше. На свежем воздухе и здоровой пище главный лаборант раздобрел, выпестовал себе брюшко и румяные щеки.

Гюйгенс нашелся, пришел в кабинет. Поздоровался с Антоновым, сел на предложенный стул.

— А теперь вопрос. Слава, сколько человек знает подробности полного цикла?

— Один. Я. Ну и вы теперь, Евгений Александрович. Мы же оговаривали это обстоятельство, и с Андреем Михайловичем организовали работу, чтобы сотрудники только свой этап знали. И в отчетах об этом я неоднократно упоминал.

— Помню, но мне лучше лишний раз убедиться, чем потом узнать, что в результате обстоятельств непреодолимой силы появился еще кто-то.

— Я, Евгений Александрович, баб с работой не мешаю! — вскочил на ноги Антонов. Даже чай расплескал. — Одного раза, извините, хватило, спасибо за науку.

— Вот и славно. Андрей Михайлович, надо обеспечить охрану господина Антонова. Чтобы не только в сортир сопровождали, но и при иных обстоятельствах… пусть свечку держат, что ли. У нас это — секретоноситель наивысшей категории. Его безопасность даже впереди моей. Вам понятно?

— Сделаем. Уже сегодня.

— А не сурово, про свечку-то? — вдруг встрепенулся Слава.

— Его сиятельство сказали — держать, так и будет, — совершенно серьезно ответил Гюйгенс. — Без моего ведома из дома не выходить. Даже во двор.

— Как скажете, — повесил голову Антонов.

За будущий полутюремный режим Слава выторговал участие во встрече Агнесс. Мотивировал тем, что невесту мою еще не видел. Так себе отмазка, конечно, но я согласился. Поедет с Жиганом в «Бенце» потом, пока я с Гамачеками в экипаже трястись буду.

В оранжерею за цветами ехать лично не пришлось. У меня сейчас куча народу работает, которым можно делегировать ответственную задачу. Так что я во всеоружии на вокзал отправился. Весь из себя представительный, икона стиля, не иначе, ступил на перрон. А что: верх прикрыт, низ быстро протрут, и вот я иду, впереди Вася в черкеске дорогу расчищает, позади два охранника очень успешно мордоворотов изображают, сбоку Антонов цветы несет. Красота, да и только. Надеюсь, что ни один репортер светской хроники нас не увидит, и не разродится пафосной заметочкой, как князь Баталов пугал публику на Варшавском вокзале. Хотя в районе прибытия вагонов первого класса таких как я много, с кем-то даже раскланялся.

Скамейки здесь чистые, при мне последний раз протирали, но садиться не стал. И так целыми днями задницу о кресло плющу, лишний раз пройтись полезно. Хотя я и не верю в рассказы, что десять тысяч шагов в день крайне целебны. В таком случае сельские почтальоны и курьеры должны жить вечно, а я этого не наблюдал.

Ну наконец-то, вот и искомое. Паровоз пропыхтел мимо меня, подтаскивая к перрону вагоны первого класса. Знаменитого желтого цвета. Кстати, следующий был смешанный — половина синего, второго класса. Мощный маркетинговый ход, чтобы пустые места не гонять.

Сначала выскочил проводник, обтер ручки. За ним вышел генерал в шинели на красной подкладке, прямо из стихотворения Некрасова. Модельеру Лубутену было у кого учиться. За военным — дама, скорее всего, жена его. Следующий — Грегор Гамачек собственной персоной, деловитый и сосредоточенный. И только потом — она. Дорогая моему сердцу Агнесс, будущая княгиня Баталова. Великолепна. Прекрасна. И даже длительное путешествие не смогло ничего с этой прелестью сделать. Высокая прическа, маленькая шляпка с вуалеткой, которая ничего не скрывает. Сердце дало сбой.

Я протянул руку, и Антонов быстро вложил в нее букет. Не глядя ни на кого, я двинулся к своей судьбе. Генерал, слегка преградивший кратчайшую траекторию, обиженно фыркнул, когда ему пришлось уступить дорогу, но на такую мелочь я внимания обращать не стал. Прошел оставшихся пару шагов и опустился на колено перед самой лучшей женщиной в мире.

— Здравствуй, любовь моя. Как же долго я тебя ждал!

Сказать, что Гамачеков поразил особняк — ничего не сказать. Грегор встал соляным столбом прямо перед входом. Я даже подумывал помочь ему поднять и подвязать нижнюю челюсть. Агнесс держалась до вестибюля. Там выстроилась вся прислуга в шеренгу, и все хоть и не очень дружно, но изобразили общий поклон.

— Вот ваша хозяйка, — сказал я, указывая на бледную девушку, комкающую в руках платок — Слушаться ее, как меня. Тем более, она будет выдавать вам жалование первого числа каждого месяца.

Проняло. Слуги и охранники начали есть фройляйн Гамачек глазами. Жалование — это святое. Оно у них большое, плюс оплачиваемый отпуск две недели и даже больничный в размере двух третей оклада на период болезни. Никакой Янжул не подкопается. Да и мотивация работать на совесть — в других местах такие райские условия поискать еще надо.

Пока мы шли вдоль строя, я сам офигевал, сколько на меня уже человек работает. Вася-Швейцар, Жиган, Авдотья и ее четверо детей — все подростки, кстати, ходят к репетиторам и готовятся к поступлению в прогимназию или реальное училище. Шестеро охранников, работающих сменами по два. Повар, два лакея, истопники и прачка. Две служанки для Агнесс.

В строй зачем-то встал Семашко, и я сделал страшные глаза, чтобы он оттуда свалил. Но нет, Николай издевательски поклонился Гамачекам, представился. Личным помощником главы дома. Вот зуб даю, специально он это сделал. Надеется пристыдить меня. Ничего, для тебя сюрприз созрел уже, скоро получишь.

— И каковы же ваши обязанности? — послушно спросила Агнесс. Похоже, она не «выкупила» ситуацию.

— Николай помогает мне в министерстве. Правая рука, можно сказать, — я впихнулся между девушкой и Семашко, показал из-за спины кулак. — А теперь хочу продемонстрировать свою гордость — первый в столице морской аквариум.

У Гамачека-старшего случился новый культурный шок. Если Агнесс поохав и сделав пару комплиментов, практично спросила тяжело ли за ним ухаживать, то Грегор застыл новым соляным столбом. Его глаза неотрывно следили за маленьким донным скатом, который «пылесосил» песок, потом переключились на «танцующих» креветок, «клоунов»…

— Специальный человек из зоологической станции приезжает раз в месяц чистить фильтры и стенки, — пояснил я девушке. — Кормление осуществляет наш слуга Владимир.

Я сделал знак прислуге, что все свободны, больше стоять в линию и поедать хозяев глазами не надо.

— И дорого это стоит? — не отставала фройляйн Гамачек, взяв под руку отца и попытавшись его сдвинуть в сторону пианино, которое стояло рядом с главной лестницей. Бесполезно. Грегор врос ногами в паркет.

— Оплата услуг зоологической станции — тридцать рублей. В немецких марках это примерно…

— Я знаю, я учила! — с гордостью сказала Агнесс по-русски. — Сто немецких марок.

Как же чисто она это произнесла! Тут уже я чуть ли не превратился в «Грегора».

— Но как?!

— Два мьесяца занятий с учителем, — девушка сделала книксен, улыбаясь. — Тепьер могу немного говорит со слугами.

С этим не поспоришь. И не только со слугами. Агнесс и до этого говорила по-русски, но больше пыталась, чем делала это. Прогресс значительный.

— Дорогая, это просто замечательно! — я перешел обратно на немецкий. — Я потрясен! Пойдем, я покажу тебе наш дом.

Я сделал знак Семашко, чтобы он остался с будущим тестем, так и не отлипнувшим от аквариума, и повел девушку по лестнице в бальный зал. По дороге Агнесс делилась со мной своими сомнениями:

— Евгений, мой ангел, дворец такой большой! Столько много слуг. Я даже не запомнила их имена.

— У тебя будет время во все вникнуть. Я закреплю за тобой Жигана и самобеглую коляску. Вчера мой хороший друг инженер Яковлев прислал переделанное ландо — на заводе смонтировали салон с крышей. Поставим специальную печку от мотора. Тебе не будет холодно в наши русские морозы.

У меня было большое сомнение, что Бенц сможет ездить по нечищеным дорогам, когда в Питере окончательно ляжет снег. Но полноценная зима в столице пока откладывалась — за окном была типичная погода с дождями, порывистым ветром. Снег выпадет, и тут же растает. Прямо как в Германии. Агнесс будет привычно. Впрочем, и саней никто не отменял, после того, как снег все-таки ляжет.

— Мне нужно каждый день ездить в монастырь на катехизацию. Если бы ты знал, сколько усилий папа приложил, чтобы получить разрешение епископа! Но, дорогой, а как же ты будешь добираться в присутствие? — практично заметила фройляйн Гамачек.

— У министерства есть собственный выезд — ответил я. — И поверь, все хлопоты твоего отца будут вознаграждены.

Мы подошли к бальному залу, лакей открыл двери.

— Ох, какая красота!

Агнесс закружилась на паркете, я же направился к фонографу, запустил играть «На прекрасном голубом Дунае» Штрауса. По залу поплыли первые ноты вальса.

— Я будто в сказку попала, — призналась мне девушка, увлекая меня в танец. — Ты читал про Золушку?

— Да. И меня всегда удивлял принц. Он весь вечер провел в обществе Золушки, но опознать ее смог только по туфельке.

— Наверное, это на самом деле был не бал, а маскарад, — заметила Агнесс. — И Золушка надела маску.

— Но чтобы полностью соответствовать сказке, мне придется расширить конюшню.

— Зачем?

— Как же, принцессе является принц, обязательно на белом коне, а у меня ни одного нет.

Вальсируя, я хитрым образом приблизился к стене, остановился и прижал к ней девушку. Наш поцелуй продлился, пока иголка не соскочила с барабана фонографа.

Сразу после танцев и дальнейшей экскурсии чуть не случился натуральный «провал Штирлица» — во время нашей общей беседы в столовой с Гамачеками, во дворец позвонила Лиза. И дурак-лакей принес и поставил телефонный аппарат прямо на обеденный стол. Хотя, c другой стороны… Не все так страшно. Что нам Великие князья, Агнесс даже с императрицей в переписке состояла. Поздравила Александру Федоровну с днем рождения, а та прислала письмо с благодарностью.

Лиза была официальна и учтива. Назвала меня князем и попросила подъехать, как только будет возможность, по вопросу, касающемуся здоровья их с Великим князем знакомых, Бобринских. Наверняка там тоже есть кому слушать хозяйские разговоры. Штат прислуги в Сергиевском дворце — огромный. А чего экономить, если на оплату этого праздника из казны ежегодно неслабые суммы выделяют?

Ну раз не срочно, можно и пообедать сначала. Пусть весь мир подождет. Тем более, что повар теперь у меня, которого Гюйгенс из «Медведя» сманил, возможно, в первую десятку в Петербурге входит. Так что всё потом.

За столом Гамачек, который успел оттаять и уже не замирал на каждом углу, делился планами по завоеванию рынка российской столицы. Сколько контрактов он теперь заключить сможет, и как потечет сюда широким потоком вино с Майна. Не знаю, как он планирует это осуществить, мне осталось только протекционизмом заниматься для полного счастья.

Агнесс в разговоре почти не принимала участия. До этого она призналась, что устала в дороге, так как спать в поезде у нее не получалось, к тому же еда в вагоне-ресторане ей не очень понравилась. Короче, спать и есть ей хотелось одновременно. Так что мы закруглились с десертом, и я провел невесту в ее спальню.

Адрес Бобринских узнать не трудно — он есть в справочнике «Весь Петербург». И я даже успел посмотреть — Галерная, дом пятьдесят восемь. Пятнадцать номеров телефона. Это флигель! И еще пять в основном здании, включая номер два! Вот это понты! Но мне тоже надо дополнительный номер для Агнесс, во флигель, в вестибюль… А то сижу тут как нищеброд с одним аппаратом. В конце концов, это негигиенично! Но меня попросили заехать за предварительными подробностями, а это неспроста. Может, там у кого-то секретное заболевание, которое хотят скрыть от остальных? Не знаю, скоро расскажут.

Оставил Грегора с Семашко. Они еще до обеда нашли общий язык, и вели довольно оживленную беседу. То ли Николай пересказывал первый том «Капитала», то ли Гамачек объяснял, чем был хорош урожай восемьдесят третьего года, когда Маркс упокоился в Лондоне. Не разобрал. Да пусть общаются, лишь бы в носу не ковырялись.

Лиза будто ждала меня, высматривая из окна, не покажется ли экипаж на Невском. Или рядом была? Но стоило мне войти в вестибюль Сергиевского дворца и отдать лакею шинель, как она тут же вышла навстречу.

— Спасибо, Евгений Александрович, что откликнулись на мою просьбу, — сказала Лиза, как только я приложился к ее ручке. — Прошу вас, пройдем в столовую, выпьем чаю.

Странно, я этот голубой сервиз не помню. Очень симпатичный. Надо втихаря посмотреть на донышко чашки, кто производитель и купить себе что-то похожее.

Но Лизе было не до фарфора.

— Я послезавтра уезжаю на воды, — напомнила она. — Ты будешь мне писать?

— Думаешь, это безопасно? Уверен, твою почту найдется кому просматривать. И если Сергею Александровичу все равно, то недоброжелателям — нет. Ты знаешь, что сегодня приехала моя невеста? Будет переходить в православие перед свадьбой.

Я с внимательно посмотрел на Лизу, стараясь взглядом передать всю важность этой ситуации для меня.

— Агнесс? Очень милая девушка, — настроение Великой княгини вдруг изменилось, куда-то вмиг улетели тревога и обеспокоенность. — Я приглашу ее к себе завтра. Ты не против?

Я покачал головой. Сама идея мне не очень нравилась, но и сделать я ничего не мог.

— Обещаю, не буду ее обижать! — засмеялась Лиза. — Посидим, поговорим о столичной жизни. Ты всё равно на службе целый день.

Разговор полился неспешно — я узнал о здоровье Сашки, планах на поездку, развеял сомнения в возможном вреде минеральных ванн для беременных. Плюс рассказал о перспективах утеплить авто и поведал пару анекдотов из медицинско-бюрократической сферы. О Бобринских, согласно правилам светских бесед, речь зашла к концу разговора, когда меня отвели в детскую, где Великий князь Сан Сергеич мирно пускал пузыри во сне. Кстати, Сашкины дети будут уже не Великие князья, а императорской крови. И высочества простые, не императорские. Но меня это обстоятельство тревожит мало.

— Ты же знаком с графом Бобринским? — спросила Лиза, поправив сыну сползший во сне набок чепчик.

— Нас представили, — обозначил я степень нашего знакомства.

— Там у Алексея Александровича что-то странное со старшей дочерью. У них есть легенда о родовом проклятии, но я в это не верю. Граф очень хотел бы, чтобы ты осмотрел девочку.

— Сколько лет?

— Двенадцать.

— Лиза, ты же знаешь, я с детьми стараюсь не работать.

— Но такой случай. Я тебя прошу, помоги им.

Что же… Это, видимо, мой крест. Нести его еще и нести.

Ох уж эти великокняжеские просьбы, которые хуже приказов. Сказали «пожалуйста», и ты такой каблуками щелкаешь, и с жизнерадостным выражением лица отвечаешь: «Рад стараться!». И они не злопамятные, просто сразу тебя из своей жизни вычеркивают, если что не так. Еду на Галерную. Родовое проклятие проявилось в виде угасания жизни, как красиво выразилась Лиза. Была обычная здоровая девочка, училась, занималась танцами и музыкой. И вдруг ни с того ни с сего слабость, малокровие и сыпь по всему телу. И аппетит пропал. Похоже на отравление, но на кой ляд травить девчонку? В интересах младшей дочери? Иногда такое бывает. Но той сейчас девять всего, отец в расцвете сил. Да что там, даже дед, бывший губернатор Санкт-Петербурга, живущий в основном здании, судя по рассказу Лизы, еще здоров и бодр. Я понимаю, что в таких семьях просто так ничего не бывает, куда ни повернись — интриги, скандалы, только без расследований. Ведь основатель династии — внебрачный сын Екатерины Великой. А еду я, получается, к ее правнуку. От другого правнука, только официального. И тут родня, только дальняя и вроде бы как не настоящая.

Но нет — так нет. Хронические, растянутые во времени отравления — не по моей части. Не получится, значит, судьба такая. И вообще, мыслями я наполовину не у Бобринских, к которым еще не приехал, а на улице Сергиевской, где отдыхает с дороги солнце моё. Вот сейчас бы с Невского не налево повернуть, а направо, к себе, и гори оно пропадом всё! Но нельзя. Я вздохнул и начал смотреть, как номера домов на нечетной стороне Большой Морской становятся всё больше. Есть что изучать: на разноцветных прямоугольниках еще указаны фамилия хозяина дома, номер квартала и название полицейской части. Не заблудишься.

Приехал. Да уж, чужие здесь не ходят. Вот смотришь на такие дома, и начинаешь понимать смысл выражения «старые деньги». Всё солидно, хоть слегка тяжеловесно и старомодно. Каждый, блин, кирпич с родословной. И нет суетливой кичливости, потому что незачем. Серьезные люди живут, одним словом.

Но мне не в дворец, а во флигель. Который больше моего особняка раза в полтора. Но я не завидую, мне имеющегося за глаза хватает. Потому как шик этот требует постоянной подпитки. А я деньги найду на что потратить. Больницу построю, как хотел.

К графу меня провели сразу. Никаких задержек, всех этих «подождите немного, его сиятельство скоро освободится». Возможно, Лиза предупредила. И Алексей мне понравился. Хорошо себя повел. Ни раболепного заглядывания в глаза, ни барской спеси. Спокойно и рассудительно, даже чуть отстраненно изложил уже слышанное мной раньше. Ну да, он же ученый, археолог. И указал довольно точно время начала болезни: четыре месяца назад — в конце июля.

Пошли смотреть девочку. Красивая, даже в болезни. Бледная, худая. Наполнение пульса плохое. Сыпь похожа на крапивницу, но давно и не зудит. А так — придраться не к чему. Разве что когда встала с постели, на подушке осталось много волос. Не пара, как в песне, а десятки. Выпадают, и интенсивно. Вон, на темени проплешина скоро будет, кожа светится прямо сквозь жидкие волосики.

Поспрашивал Веру. Началось с тошноты, но она никому не говорила. Потом появился понос, и тоже молчала, терпела — ведь не десять раз в час, а так, раза три-четыре в день. Наконец, кожа. И слабость. А волосы… Тут она не выдержала, и разрыдалась. Красоту жалко стало. Понятно, девчонка ведь. Урожай на подушке собирать начала недели три назад.

Осмотр не дал ничего. Да и я не первый, отметились коллеги, все как один именитые. Тоже с умным видом кивали, но эффект близок к нулю. Оно и понятно — что лечить, не знают, пытаются хотя бы симптоматически помочь. Порошочки, крема, болтушки, пилюли. Всё без толку.

Версия с отравлением исключена. Питание — под жестким контролем, пища только домашняя, которую все едят. То есть, если было, то должно становиться лучше после исключения. Может быть мышьяк? Нет, уже пошла бы на поправку. Таллий? Я даже не знаю, травят ли им уже крыс, хотя элемент такой в таблице Менделеева есть. Но там отравление быстрое, не как здесь. Свинец? Но откуда? Остальные никаких признаков не показывают.

— Точно никто больше не заболел? — спросил я уже для проформы, на всякий случай. — Прислуга, может? Кто-то из гостей?

— Виктор Андреевич болел, когда и я начала заниматься. Но мы занятия прекратили, и я не знаю… — вдруг сказала Вера.

— Это кто?

— Учитель танцев, — нехотя ответил Алексей Александрович. — Здесь, за стенкой, класс, в котором они…

— Разрешите посмотреть?

— Да, конечно.

Класс и вправду рядом, соседняя дверь. Всё по-взрослому — зеркальная стена, балетный станок, пианино в углу, паркет идеально уложен. И видно, что занимались — брусья на станке вытерты тысячами касаний.

— А это что? — спросил я, показывая на висящее по центру зеркало.

Старинная вещица, в раме из мореного дуба, с вырезанным внизу свернувшимся драконом. На спине чудища — крест. Выглядит страшновато!

— Отец привез из Румынии, — надулся от гордости граф. — Большие деньги заплатил. Якобы принадлежало князю Владу Третьему Цепешу. Его еще называли Дракулой. Слышали о таком?

Я неопределенно покачал головой. Прообраз всех будущих вампиров?

— Состоял в рыцарском ордене дракона, был такой в Венгрии в пятнадцатом веке. Вере очень понравилось, и я по ее просьбе приказал повесить здесь.

— Но в пятнадцатом веке зеркало такого размера тогда целое состояние стоило.

— Так оно не из стекла, металлическое.

Стокер еще свой роман не опубликовал, сказки про вампиров модными, кажется, пока не стали. Так что про румынского господаря знают в основном историки. Но тут точно не вурдалаки. Что-то другое.

— Давно оно здесь?

— Да с полгода, наверное, или чуть меньше.

— А стена капитальная?

— Нет, простая перегородка, я помню, как ремонт делали. Но Вере не мешает — когда она отдыхает, сюда никто не ходит…

— Дадите мне адрес этого учителя? Хочу заехать, осмотреть его.

Пока слуга искал искомое, у нас появился новый участник дискуссии. Судя по тому, как вытянулся граф, я сейчас познакомлюсь с внуком матушки Екатерины. Александр Алексеевич за время службы губернатором приобрел профессионально-доброе выражение лица. Вошел, поздоровался запросто, нас представили.

— Что скажете, князь? — спросил он. — Вы же вроде хирург?

— Да, хирург.

— Я вот что думаю. Вся эта свистопляска из-за дряни этой, — он показал на зеркало. — Как вытащили из подвала, да повесили сюда, так все беды и начались. Оно проклятое! Жалею, что купил его.

— Но ведь Вера уже месяца два и не заходит сюда, — терпеливо начал объяснять Алексей Александрович. — Какое же тут проклятие??

— А оно на весь дом распространяется!

— Папа, это совершенно антинаучные взгляды!

Кажется, в моем обществе более не нуждались. Сейчас отец с сыном будут долго тянуть одеяло каждый на себя, и продолжать бесконечный спор.

Учитель танцев не рассказал ничего нового. Да, были проблемы с кишечником, пропал аппетит, но потом всё пришло в норму. Как раз когда занятия прекратились, через месяц примерно прошло. Сейчас — нормальный здоровый мужчина, худощавый. Так танцор ведь, они редко тучными бывают. Но экзема на спине есть, и кожа сухая. И на вопрос о волосах ответил утвердительно.

Но гипотеза у меня всё же была. Наверное, я один мог такое предположить. Но это требовало проверки. Простой и довольно быстрой.

Мне бы фотографическое ателье, но по дороге не было, как назло. И магазинов, торгующим всем для этого, не помню. Но есть ведь замечательное место, где с фотоприладами всё в порядке. И называется оно кабинет икс-лучевой диагностики клинического института Великой княгини Елены Павловны. Там и пленка есть, и проявят быстро.

Лаборанты меня знали — как же, личность легендарная, стоял у истоков, самому Рентгену во время судьбоносного опыта ассистировал. Просьбе моей не удивились, и через десять минут выдали шесть кусочков фотопленки, завернутых в светонепроницаемую бумагу. Теперь опять гнать на Галерную. Блин, а так хотелось пораньше домой вернуться!

Алексей Александрович повторного визита не ожидал. Но просьбу мою выслушал. Вместе с научным обоснованием. Я наплел про опыты Моровского, которые на самом деле тот еще не закончил, и мы разложили маленькие сверточки в танцевальном классе — четыре штуки, и парочку в спальне Веры. Договорились, что приеду завтра.

И я помчался домой. Как же хорошо, когда есть к кому возвращаться! Всё мне теперь казалось медленным — особенно кучер, который явно саботировал мои указания ехать побыстрее. Лошадка его плелась прогулочным шагом, он то и дело останавливался, чтобы пропустить ломовых извозчиков, которых мог объехать загодя. Негодяй, одним словом.

Агнесс уже проснулась, и продолжила обследовать дом. Ясное дело, тут за день только мельком можно ознакомиться. А уж изучить все закоулки и секретные проходы — и недели не хватит, наверное.

Зато Семашко с Грегором спелись. И спились. Обсуждение марксистской точки зрения на виноделие довело их до стадии «Ты меня уважаешь?». Красавцы! Надо разгонять их, пока революцию в отдельно взятом дворце не начали. Гамачек, кстати, покрепче оказался. Опыт и тренированная печень победили молодость. А Николай, пошатываясь, побрел к себе во флигель.

Меня накормили великолепным ужином, потом мы раскладывали пасьянсы и мило болтали, слушая музыку. Ну и целовались, как без этого… Так уж заведено у жениха и невесты, когда они остаются наедине. Кстати, Лиза не шутила. Она действительно пригласила Агнесс к себе в гости. Постарался воспринять это известие спокойно.

Мне самому интересно было: будут следы излучения на пленке, или нет. Так что к дворцу Бобринских я подъезжал с чувством легкого нетерпения. Алексей Александрович прошел вместе со мной и молча наблюдал, как я заворачиваю сверточки в кулечки, ставлю на них карандашом номерочки, и отмечаю в записной книжке, где какой лежал.

Когда я собрался увозить добычу туда, где вчера всё раздобыл, он попросился со мной. Понимаю, возможность узнать первому о причине болезни любимой дочки манит. Я бы тоже не вытерпел.

Приехали в институт, и я просто отдал пленки на проявку. Поднялись в кабинет Склифосовского, и стали ждать. Бобринский пытался поддержать светский разговор, но постоянно сбивался. Мне было проще: я взял номер «Ланцета», который еще не читал, и начал его перелистывать. Нашей статьи об «операции века», как ее назвал Микулич, еще не было — она стояла в плане на зиму. Вряд ли будут долго тянуть, подписи Склифосовского и Микулича, признанных мировых авторитетов — верный знак того, что задерживать не станут.

Ну, наконец-то! Лаборант принес еще сырую, непросушенную пленку, разложил на столе по номерам. Я взглянул и ахнул!

Та пленка, что из танцевального класса, ближе всех к зеркалу, оказалась вся темная. Остальные тоже, но не так сильно. И из спальни засвет.

— Ваш отец был прав, — сказал я. — Все беды из-за этого зеркала. Смотрите, вот эталонная пленка, прозрачная. Вот от дальней стены. Видите, легкий засвет имеется. Вот из тех углов, что ближе. Темнее. В комнате Веры тоже есть. Перегородка излучение не остановила. И вот, пожалуйста, почти черная. Она лежала за зеркалом.

— Я ничего не понимаю — покачал головой граф.

Склифосовский тоже смотрел на меня вопросительно.

— Ваше старинное зеркало сделано с добавлением урана, или еще какого вещества, которое испускает нечто, похожее на икс-лучи. Или в подложке что-то есть, в раме. Пока оно лежало в подвале — никакого ущерба здоровью жителей дома не было. Но как только вы его подняли в зеркальный зал… Оно стало облучать всех, кто там бывал. А больше всех там находились — ваша дочь и учитель танцев. У него, кстати, похожие симптомы.

— Какой ужас! — Бобринский вскочил на ноги, начал «бегать» по кабинету. — А что лечение? Есть? Можно что-нибудь сделать?

— Думаю, со временем всё должно вернуться в норму. Только нужно убрать зеркало.

— Сей же час прикажу его выкинуть!

— Ни в коем случае! — я покачал головой. — На свалке его кто-нибудь обязательно подберет и начнет сам облучаться. Я решу эту проблему.

— Так что же с лечением?

В принципе при лучевой болезни помогает переливание плазмы. Но мы еще до такой стадии прогресса не дошли — банально не умеем ее пока выделять. Можно просто перелить Вере кровь. Но толку от этого будет меньше.

— Боюсь, наука еще не имеет ответа на этот вопрос. В Москве доктор Моровский изучает тему облучения икс-лучами, но насколько я знаю, все пока в зачаточной стадии. Подозреваю, что если убрать зеркало, болезнь пойдет на спад. Больше прогулок на свежем воздухе, молочных продуктов… Да лучше, наверное, отправить девочку на воды. Пусть отдохнет, даст бог, полегче станет.

Обычно советуют пить йод — чтобы щитовидка не нахватала изотопов и они не начали облучать изнутри. Но в данной ситуации это уже бесполезный совет — слишком все запущено. Никогда я еще не чувствовал себя столь беспомощным. Даже в будущем лучевую болезнь не очень-то умеют лечить, а здесь…

— Благодарю за помощь, князь, — продолжил трясти мою руку Бобринский.

— Наверное, пока Веры не будет, лучше перегородку заменить…

— Да в этом крыле и жить теперь никому не позволю! После такого!

Чтобы хоть чем-то себя занять нужным, я метнулся за специальным саркофагом для зеркала на завод Яковлева. Инженер уже вернулся из Крыма, выглядел румяным, даже загорел.

— Как ваше здоровье, тезка? — поинтересовался я у Евгения Александровича.

— Вашими молитвами князь! Болезнь ушла, чувствую себя замечательно. Письма насчет авиационного мотора получил, очень оригинально. Обещаю, как только мы закончим испытательные работы автомобильной версии — тут же займусь воздухоплавательной. С господином Жуковским уже списался, планер везут в столицу.

Я даже немного удивился той скорости, с которой Яковлев взялся за дело. Мы еще пообсуждали юридические вопросы по заводу — я теперь, как новый совладелец, должен был перечислить деньги за свой пай и мы решили инвестиции разбить на части.

— Я, Евгений Александрович, к вам по срочному делу, — как только все приличия были соблюдены, озвучил инженеру тему саркофага. — Мне крайне необходим свинцовый ящик с толстыми стенками.

— Какие размеры? — деловито поинтересовался Яковлев, доставая записную книжку и карандаш.

— Примерно двадцать на тридцать сантиметров изнутри. Наверное, толщина стенок ящика — сантиметров семь.

— Сейчас посчитаем, — карандаш замелькал над страницей. — Так, при плотности одиннадцать… ну пусть двенадцать даже… так… объем… Три центнера свинца. Как говорили в одной сказке, это службишка, не служба. Ничего сложного. Ящик, крышка на болтах, уплотнитель… Дам задание, к вечеру изготовят. На ломовом извозчике вывезут.

На службу, и срочно. Склифосовский сообщил, что завтра к нам внезапно приедет император всероссийский. Посмотреть на новые министерства, дать напутствие. Помню, знакомый показывал журнал «Корея» с фоторепортажем, как товарищ Ким Ир Сен несколько часов руководил работой порта, а потом его ценные указания запечатлели на мраморе и повесили на самом видном месте. Может, и нам так сделать? С другой стороны, мрамора жалко.

Короче, все как заведенные бегали и наводили показуху. Но для моего небольшого дельца много времени не понадобится.

— Николай Александрович, одевайтесь, вы со мной.

— Надолго?

— Не очень.

От Мариинского дворца до Мариинского же театра — километра полтора. Пешком минут двадцать, прогулочным шагом. А на экипаже — и вовсе за пять легко доехать. Конечной точкой нашего маршрута Семашко был весьма удивлен.

— Вы собрались в театр? Нужны билеты? Но можно просто телефонировать, нарочный бы доставил. Я знаю, для Николая Васильевича так делал.

— Нет, мы идем осуществлять вашу заветную мечту.

— Никогда не хотел стать артистом. Мне моя работа нравится, я уже подготовил несколько предложений, как вы велели, скоро буду готов…

— Потерпите, Николай, что же вы впереди паровоза мчитесь? Нам сюда, — показал я на служебный вход.

За дверью сидел служитель. Увидев нас, он поднялся. С одной стороны, люди важные, не шантрапа какая, с другой — кого попало пускать сюда нельзя.

— Князь Баталов, к господину Направнику.

— Ваше сиятельство, — поклонился служитель. — Эдуард Францевич предупреждали. Сей минут проведем-с.

Привык дядя к большим чинам. В дни спектаклей здесь от сиятельств, и даже высочеств со светлостями, не говоря уже о превосходительствах и высокоблагородиях, в глазах рябит. Многие желают высказать артисткам лично свое впечатление от высокой силы искусства. Ну и танцовщицам тоже. Потому и не тушуется.

Нас провели по длинным и запутанным коридорам до самой сцены. Оркестр репетировал, и играли что-то весьма знакомое. Сидели на сцене, не в яме. Вот сейчас начнется основная мелодия, точно вспомню! Но нет, застучала палочка по дирижерскому пульту, и недовольный голос крикнул:

— Альты! Данилов! Вы не слышите, что поздно вступаете? Давайте еще раз, с третьей цифры!

И снова заиграли ту же мелодию. Блин, на языке крутится! Ну же! Но веселье оборвалось на том же месте. Данилов теперь поторопился. Хотя как по мне, никакой разницы не было, оба раза играли одинаково.

Пока дирижер распекал неизвестного Данилова, мы встали так, чтобы Направник нас заметил.

— Господин Баталов! Рад видеть вас, — улыбнулся он. — А это тот юноша, о котором вы говорили?

— Да, Эдуард Францевич.

— Отлично. Приступим?

— Почему бы и нет? Николай, вам вон туда, за дирижерский пульт.

— Зачем? — Семашко начал оглядываться по сторонам.

— Вы мечтали о коллективном руководстве? Вот вам группа людей. Все — профессионалы, отлично знают свое дело. У них даже ноты есть. Уберем диктатора, это вас, господин дирижер, — я с улыбкой пожал руку подошедшему Направнику. — И вы сейчас покажете нам, что истинное народовластие не нуждается в единоначалии. Дерзайте! — и я легонько подтолкнул своего обалдевшего помощника.

— Проходите, молодой человек. Наши музыканты вас не съедят, — дирижер взял Николая под руку и буквально потащил на свое место.

Идея продемонстрировать Семашко ошибочность его представлений витала в воздухе. Не помню, от кого я услышал слова «репетиция оркестра», но фильм Феллини вспомнил сразу. Познакомиться с главным дирижером Мариинки Направником, если ты состоишь в императорском яхт-клубе, вообще не проблема, нужные люди нашлись за минуту. Эдуард Францевич — человек, чувства юмора не лишенный, шутку оценил, и вот он уже просит во всем оказывать поддержку юноше.

— Давайте сядем в сторонке, чтобы не мешать, — предложил дирижер. — Идея не нова, но мне интересно, что получится на этот раз.

— А что вы репетировали? Извините, я далек от искусства. Знакомое, но вспомнить не могу.

— «Лебединое озеро». В прошлом году Петипа предложил новую хореографию, в этом сезоне продолжили показ.

Семашко освоился удивительно быстро. Талант. Он не бросился в кавалерийскую атаку, а начал расспрашивать, кто что должен делать. Потом убеждал, что они и без руководителя неплохо справятся, раз знают свое дело хорошо. Музыканты отнеслись к делу несколько скептически, но решили попробовать.

Блин, у меня даже голова закружилась от такой какофонии. Зато Направник хохотал как ребенок. Я бы, наверное, тоже смеялся, если бы понимал, в чем дело. Эдуард Францевич вскочил на ноги и успокоил оркестр и покрасневшего Семашко.

— Спасибо, очень хорошо получилось, — сказал дирижер. — Если заведется еще кто-то похожий, приводите. На такие представления билеты продавать можно.

Всю дорогу назад Николай дулся. Обвинял меня, что выставил его на посмешище. Мол, он вовсе не это имел в виду и всякое такое.

— То, или другое, но в следующий раз, когда услышите о коллективном руководстве, вспомните этот случай. Отдохнули? За работу, товарищи! — засмеялся я, а Семашко скривился, будто лимон съел, услышав революционное обращение.

Встреча Агнесс с Лизой прошла вполне спокойно. По крайней мере, так сказала мне невеста. Сидели, говорили, обедали, пили чай, ели пирожные, играли с малышом. Потом Великая княгиня надарила кучу подарочков, где среди всякой мелочи обнаружился и браслетик. Милая вещица из белого и красного золота с бриллиантиками и изумрудиками. Мелькнула даже мысль позвать Семашко, тот бы сразу оценил, сколько человек и в течение какого времени можно прокормить за такое. Пора вводить унифицированную единицу, предположим, сто едоков в год. Назовем ее по фамилии помощника. Хорошо будет озвучивать цены. Допустим, яхта стоит восемь мегасемашек. А особняк — двенадцать.

Но аристократические посиделки оказались сущей мелочью по сравнению с процедурой перехода Агнесс в православие. Ей сразу выдвинули кучу требований, которые она тщательно записала, а потом показала мне. Да тут от одних постов загнуться можно! А если еще и читать все молитвы, то легче мне стать католиком. Или вовсе в буддисты перейдем, там вроде никаких особых обрядов не надо соблюдать. А ведь люди сейчас простые: сказал священник сто раз прочитать «Отче наш» и триста раз «Богородице, дево, радуйся», и ни у кого фантазии не хватит просто сказать, что всё готово. Будут читать, а если со счета собьются, заново начнут. Насчет последнего не уверен, но не удивлюсь, если так и есть.

Я вспомнил рассказ одной дамы, которая уехала в Израиль с мужем-евреем. Там она выяснила, что ортодоксальные иудеи пользуются какими-то неимоверными льготами, и решила сменить религию. Началось с требования поставить два отдельных холодильника, чтобы мясные и молочные продукты не контактировали. Потом подключился раввин, который мог зайти в любое время и проверить, соблюдает ли женщина все предписанные Пятикнижием ограничения. А их там, мягко говоря, очень много. Она выдержала почти неделю, а потом спросила, за что ей такое, ведь знакомым евреям достаточно устного заявления. Раввин сказал, что за них отмучились их предки, а за русскую бабу никто не страдал. Короче, та дама осталась православной.

Надо искать каких-нибудь исполнителей попроще, которые не станут превращать жизнь Агнесс в ад. Найти, что ли, Иоанна Кронштадтского? Говорят, он охотно принимает благотворительную помощь. Наверняка и ускоренный курс православия организовать сможет, если ситуацию объяснить. Решено. Нормальные герои всегда идут в обход.

Внезапный визит его императорского величества случился точно в назначенное время. Самодержец прибыл практически без свиты. Так, человек двадцать охраны, репортеров и разного вида лакеев суетились вокруг, впрочем, не создавая особого ажиотажа. Премьер Дурново в это число не входил, он отдельной строкой шел. Конвойцы образовали подобие живого коридора, по которому венценосец и прошел в выделенные нам с барского плеча закутки Мариинского дворца.

Ради встречи Николай Васильевич отставил свою трость, и сейчас стоял, поддерживаемый корсетом. По мне, не стоило лишать себя точки опоры, но начальник тут Склифосовский.

Император был настроен доброжелательно. Никого даже казнить не приказал в первую минуту. Поприветствовал сотрудников, допущенных для встречи, возле некоторых остановился и спросил какую-то малозначащую фигню. Высочайшего общения удостоился и Семашко. На вопрос «А вы кем здесь служите?» бодро доложил, что в настоящее время он мой личный помощник, обучался медицине, но по глупости курс не закончил. Лозунгов о всеобщем равенстве не выкрикивал, с воплями «Смерть тирану!» и со столовым ножом наперевес не бросался. Удостоился кивка и заверений, что молод и обязательно доучится. Ума, что ли, стал мой помощник набираться?

В кабинете у Склифосовского царь соизволил обратить внимание на утыканную разноцветными флажками громадную карту империи.

— Что это у вас? — соблаговолил полюбопытствовать владелец земли русской.

— Булавками с зелеными головками отмечены места, где мы успели развернуть пастеровские станции, Ваше Императорское величество, — ответил министр — Красные — это эпидемии сифилиса. Синие — чахотки.

— Очень любопытно! Так сразу видна вся картина заболевания в империи, — Николай подошел к карте ближе. — Выходит, что хуже всего дела с эпидемиями обстоят в Херсонской, Таврической и Московской губерниях?

— И в Ферганской области, — добавил я. — В русской Азии совсем плохо с медициной, Ваше Императорское Величество.

— Можно обращаться «Государь», мы здесь в тесном кругу, думаю, ничего страшного не случится, — улыбнулся самодержец.

— Благодарю, государь. Это большая честь для нас, — попытался поклониться Склифосовский, но тут корсет подвел, и Николай Васильевич застонал, замерев в нижней части упражнения.

— Что с вами? — участливо спросил царь.

— Прострел, — ответил я. — Движения в позвоночнике рекомендуется ограничить.

— В таком случае разрешаю вам сидеть в моем присутствии. Негоже, что наш министр здравоохранения сам страдает от болезни. Вы, однако, проделали большую работу. А мне докладывали, что у ведомства совершенно ничтожное финансирование, едва хватает на самое необходимое.

Мы со Склифосовским переглянулись. Война с Дурново за бюджет министерства, за новое здание шла ни на жизнь, а на смерть. Но вот так топить его при всех?

— Осмелюсь доложить, с финансами у нас и правда есть трудности, — Николай Васильевич тяжело вздохнул. — Пастеровские станции открыл и содержит из собственных средств князь Баталов.

Вот кто тебя за язык тянул? Сказал бы, что спонсоров нашли. Денег от Дурново мы все равно не получим, только сейчас венценосец еще подумает, что это я прославиться так решил. Начнут гнобить, у нас слава вся сверху идет.

— Об этом знает ограниченный круг лиц, государь, — начал я операцию «Спасти князя Баталова». — Масштаб распространения болезней таков, что медлить категорически нельзя! Я выделил собственные деньги на станции, в будущем мы планируем перевести их на обеспечение губерний.

Николай задумался, вынимая и обратно втыкая булавки в карту. Причем совершенно хаотически. Эдак он нам всю эпидемиологическую картину испортит. Но мы со Склифосовским послушно молчали. Семашко потом на место всё воткнет. Ну хочет Николай поиграть в булавки — пусть играет. Он вон ворон не стесняется расстреливать из окна дворца. Говорят, что и кошек тоже.

— Что же… — царь отмер, вспомнил про присутствующих. — Вы смогли нас удивить, князь. Сегодня же я приму участие в финансировании этого из кабинетских средств. Сколько вы уже потратили?

— Около полумиллиона, государь.

— Ого! — сумма впечатлила «владетеля земли русской». — Думаю, наше участие будет не меньше. Господа, мы выражаем наше удовлетворение вашими трудами, о чем и сообщим всем нашим подданным. Надеемся, что вы продолжите работать на благо отечества.

Перещеголял меня в пафосе высказываний венценосец. Впрочем, любителю с профессионалами лучше не тягаться. Но как он лихо успел уйти от разговора о здании для министерства — только мы его и видели. Мигом умчался знакомиться с министерством Янжула. А там его ждет карта с такими же булавочками. Только даже поопаснее для страны — самые худшие губернии и города с точки зрения стачек и забастовок. О да! Иван Иванович ничтоже сумняшеся подрезал нашу со Склифосовским идею наглядной аналитики.

Обустроившись и освоившись на новом месте, Агнесс развила бурную деятельность по подготовке к свадьбе. Я даже не представлял, какое масштабное мероприятие ждет нас всех — столько сразу всего свалилось. Программа праздника, меню, приглашения, кого с кем сажать, а кто кого на дух не переносит. Я раньше в такое не вникал, но теперь пришлось. Эпопея с новосельем сейчас казалась мелочью, не заслуживающей внимания. Примерки шли за примерками, во дворец зачастили портные, поставщики провизии и вин — за последних герр Гамачек сильно обиделся, даже на повышенных тонах разговаривал с поваром. Мол, только он и его фирма — и никто иной. Срочно заказал из Германии целый сет дегустационных бутылок, чтобы мы могли подобрать для каждой перемены блюд свое вино или игристое.

Немного отвлек меня от всего этого, приехавший свинцовый «гроб» с «вампирским» зеркалом внутри. Причем приехал он одновременно с целым караваном телег, на которых доставили стальные…каски. Нет, Балтийский завод и Ратник не забыли про мой заказ. Педантично все исполнили и прислали тестовую партию в пять тысяч штук. И куда это все складировать? Жиган нашел место в подвале дворца — туда и поместили. Но сначала проверил саркофаг пленочкой. Не фонит ли. Нет, все было экранировано на пять с плюсом. Работники Яковлева постарались не хуже балтийцев. Вот уж действительно: финтифлюшка для красоты висела, а сколько бед. А если бы размером как те зеркала, что во всю стену? Хотя в пятнадцатом веке такие вряд ли даже в теории возможны были. Разбираться, от чего там фонило, желания не возникло. Я в этом не специалист. Кстати, выяснилось, что статья Беккереля про радиацию уже вышла, в феврале еще. Про пагубное воздействие пока никто не задумался. Поищу физиков, которых проблема интересует, и отдам. А мне — чем дальше от этой дряни, тем спокойнее.

Разумеется, Агнесс запалила все эти железки, в ней взыграло женское любопытство. Я начал было объяснять про каски и понял, что попал впросак. На носу свадьба, невеста мечетесь как курица с отрубленной головой, пытаясь везде успеть и все порешать, а будущий муженек «играет в солдатиков». Именно такой образ возник в головке Агнесс — просто зуб даю. Уж очень специфическое выражение лица было у девушки, когда я закончил рассказывать про будущее войны, защиту головы солдат от осколков… Фройляйн Гамачек достала из кармашка записную книжку и в ответ обрушила на меня ворох проблем, которые требуют немедленного решения. А еще и денег. Может, не стоило договариваться об упрощенной процедуре перехода в православие? Затею с отцом Иоанном я, поразмыслив, отверг. У меня здесь чуть не через дорогу Сергиевский собор имеется, к чьему приходу и особняк относится. Сходил, встал, как говорится, на учет. Пообщался с настоятелем, тоже Иоанном, сделал взнос на храм. У них и тратить куда есть — содержат детский приют, школу, хор какой-то у них известный. Как после такого не пойти навстречу? Ведь я и для домовой церкви приходящего священника выпросил, не за бесплатно, конечно. Невесте и ездить никуда не пришлось, приходит отец Алексей, который у нас дома и проводит необременительные занятия.

Даже не удивительно, что очень скоро меня этот «круглое носи, квадратное катай» достало и я просто сбежал от всей кутерьмы в яхт-клуб. Тишина, шелест газет, неслышная поступь лакеев… Если бы наши аристократы еще не курили вонючие сигары, выделываясь друг перед другом марками и «послевкусием», то вообще бы было замечательно. Брали бы пример с меня: от моих экзерсисов только у буфетчика глаз дергается. Зато появилось очень много желающих попробовать новый коктейль. Так, смотришь, и марсалу свою забудут.

— Что читаете, Евгений Александрович? — рядом со мной в кресле у камина уселся Великий князь. Сергей Александрович, тоже в руках держал толстый журнал и мы показали одновременно другу другу печатные издания. Я сегодня выбрал для чтения «Московский телеграф», а Сергей Александрович «Русский вестник». Оно и понятно. Что еще может выбрать себе глава «русской партии»?

— Есть что-то интересное? — начал беседу князь.

— Да, вот извольте. Иеремия Бентам, философ и гуманист, завещал своё тело для использования в анатомическом театре. После его смерти друзья вместо извещения о похоронах получили приглашение на препарирование тела. Каждый гость мог привести с собой ещё двух человек. В результате препарирование Бентама стало главным событием сезона.

Хирург забальзамировал голову покойного по методу маори, который похож на приготовление говяжьего брискета. От тела остался только скелет, который одели в одежду Бентама, и усадили на стул. Голова была возвращена на место, а в руки вложена любимая трость.

Бальзамация головы привела к тому, что лицо ученого приобрело очень мрачный вид и потемнело. Была изготовлена восковая маска, к которой приделали волосы философа. Настоящую голову поместили в отдельный ящик и выставили в Университетском колледже Лондона, одним из основателей которого Бентам являлся. С тех пор его тело находится там.

— Не может быть!

Сергей Александрович взял у меня журнал, прочитал заметку.

— Куда катится Европа?! Перверты издеваются уже над самой смертью. Какой позор!

Тут мне пришлось прятать улыбку. Князь, конечно, был большим экспертом в первертах.

— Уверен, студенты уже начали устраивать шутки с этой головой. А вы что читаете, Сергей Александрович?

«Русский вестник» пел панегирик мудрой внешней политике царского правительства, которое фактически отжало у Китая территории, в связи с новой железной дорогой. И что-то на лице князя радости от такой «дипломатической победы» не было. Это выглядело странно.

— Можно завтра поздравлять Дурново? — поинтересовался я. — У нас как раз с утра совещание с ним.

Сергей Александрович оглянулся. Рядом никого не было, но князь все-таки понизил голос:

— Мои источники в Европе сообщают, что наше усиление в Маньчжурии очень обеспокоило кайзера. Активизировалось обсуждение аннексии Циндао.

— Китай слаб, — пожал плечами я. — Его и дальше будут рвать на части.

— Я боюсь, если Германия зайдет в Циндао, наши ястребы захотят Ляодунский полуостров в Корее. Порт-Артур весьма ценный приз. Да и залив Далянь тоже. Немцам можно, а нам нельзя?

— Так, так… — начал соображать я, потом забрал журнал у Сергея Александровича, быстро просмотрел статью. — Ляодунский полуостров по первоначальному мирному договору между Китаем и Японии должен был принадлежать последней?

— Именно так. Они, в том числе и за него воевали. Но англичане нажали на Токио и японцам пришлось от приза отказаться.

— Сергей Александрович! Если наши ястребы захотят и получат полуостров, это будет серьезное оскорбление для Японии. Такую потерю лица на островах могут и не простить.

Великий князь внимательно на меня посмотрел. Его немигающие глаза вгоняли в ступор любого, но не меня. Я спокойно ответил на взгляд, вернул журнал.

— Япония нам не соперник! — твердо произнес Сергей Александрович. — В прошлом году они испугались мобилизации всего одного нашего военного округа на Дальнем Востоке. А у нас их тринадцать!

— Я тоже читаю газеты. И тогда мы действовали в связке с союзниками по тройственному соглашению, у Японии гирей на ногах висела война с Китаем. А если этой гири не будет, а союзники станут нашими тайными врагами? Начнут снабжать микадо оружием, дадут ещё больше кредитов?

— Почему же они должны перестать быть благорасположены к нам??

Я кивнул на журнал:

— Полагаю, из-за наших успехов в Маньчжурии, из-за усиления Империи. В Китае сейчас бал правят англичане. А эти никогда не были нам верными союзниками. Как кто-то у них там сказал: у Британии постоянные только собственные интересы. Насчет немцев тоже есть сомнения. Потом, я так понимаю, зарубежный вояж Его величества прошел не так гладко, как ожидалось. Серьезной силы за ним европейские политики не увидели.

Эти, в общем-то, простые мысли заставили опять задуматься князя. Он даже раздраженно рыкнул на графа Беннигсена, пожелавшего присоединиться к нам.

— Что же… В таких рассуждениях есть свой резон, — Сергей Александрович резко встал. — Пожалуй, стоит обсудить нашу внешнюю политику с кем-то из дипломатов.

— Кажется, я видел министра Шишкина в бильярдной.

— Николая Павловича? Благодарю!

Давай, если я начну вещать о геополитике, получится сотрясение воздуха. А если то же самое высказывает председатель Госсовета и дядя государя по совместительству — совсем другой коленкор.

Скорее бы свадьба! Кроме всяких иных приятностей, это будет значить, что дорогой тестюшка, Грегор Гамачек, уедет на родину, в город Вюрцбург, Франкония. И займется там всем, чем ему захочется. Потому как я рискую потерять своего личного помощника в пучине борьбы с зеленым змием. Нельзя сказать, что они каждый вечер надираются до застенчивости, когда клиент за стену держится, дабы не упасть, но опасные симптомы замечаю. Буквально накануне Николай при упоминании очередной дегустации свадебного сета начал удовлетворенно потирать руки, что, как известно, есть откровенный признак первой стадии недуга. Я уже и по работе грузил его выше крыши, но эффект минимальный. Стоило виноделу за ужином завести разговор о бухлишке — и понеслось. Кстати, обеспокоен был только я. Остальные считали пару-тройку бокалов (сверх первого десятка, вестимо) если не нормой жизни, то уж точно не тем, ради чего стоит беспокоиться. Бабу бы парню завести, но где? У него сейчас расписание напоминает старинный стишок-пирожок:

Зато бюрократического опыта Николай набирается как губка. Иногда я начинаю подозревать, что в иных хитросплетениях взаимодействия разных министерств он лучше меня разбираться начал. Настолько быстро проскальзывают все наши служебные записки, меморандумы и прочие документы в секретариате Совета министров и иных ведомствах. Зато я буду спокоен, когда отправлюсь в какое-нибудь путешествие. Свадебное, к примеру.

И предложения по реформе системы здравоохранения Семашко предоставил. Я впечатлился. В принципе, вчерне в докладе всё было, к чему пришла советская медицина под его руководством: доступная помощь для всех, госучастие по максимуму, централизация распределения расходов, кадры за счет увеличения выпуска специалистов, переманивание научных работников. Профилактика! С большой буквы П. Мы дошли даже до собственного календаря прививок. В теории, конечно. Ибо на практике денег нам никто не давал. И царские посулы повисли в воздухе — министерство двора задерживало выплату транша. Как говорится, от обещал — никто не обнищал. А уже тем более Николай.

Проект Семашко, доработанный и улучшенный, отнес Склифосовскому. Тому тоже понравилось. От радости стихи читать начал. Хорошие, отличные даже. Две строчки всего, правда:

— Давайте автора, — вынес вердикт министр.

— Вы уж его не очень сильно, Николай Васильевич. Парень старался.

— Не бойтесь, не съем.

Семашко зашел, слегка раскрасневшийся от волнения. Склифосовский полистал еще прожект, потом поднял голову и снял очки.

— Очень хорошо, Николай. Я рад, что вы в столь молодые годы так глубоко вскрыли проблемы. Вижу, что работа ваша в министерстве приносит плоды.

Реформатор расцвел от гордости, а я, следуя заветам Тириона Ланнистера, ждал, когда прозвучит «но».

— А где основная часть доклада, почему вы нам принесли только вводную? — ласково спросил министр.

— Но это всё, — расслабленный похвалой Николай подвоха не понял, и влез в ловушку с головой.

— Должно быть обоснование. Сколько стоит каждое деяние, откуда взять деньги, в какие сроки и чьими усилиями будет достигнуто. Главное: что от этого получит государство, и как скоро. Понимаете? И вот как только вы ответите на все эти вопросы по каждому пункту, я лично возьму вас за руку, отведу к Его величеству, и скажу, что мне здесь делать больше нечего. Мы с Евгением Александровичем отправимся заниматься нашими прежними занятиями, а вы будете воплощать всё это, — он потряс стопкой листов, — в жизнь.

— Извините, я просто хотел… — забормотал Николай и шагнул к столу, чтобы забрать свой доклад.

— Мы очень рады, что у нас есть такой неравнодушный сотрудник, — начал успокаивать его Склифосовский. — Идеи просто великолепные, подписываюсь под каждой. Продолжайте работать, не отступайте. Со своей стороны обещаю посильную помощь, но помните, что я вам сказал прежде.

Когда парень успевал проворачивать такой объем работы — не знаю. Может, ночью спать перестал. Или научился разделять потоки сознания, и левой рукой писал что-то по службе, а правой в то же время — для своего проекта?

— Герр Семашко, приглашаю вас сегодня попробовать этот чудесный совиньон блан! — начал сеанс соблазнения Гамачек в сочельник. — Поверьте, хваленые бордосские совиньоны, эти их «сепаж нобле», — почти выплюнул он французские слова, — просто кошачья моча по сравнению с франконскими сортами! Вот, не спешите, вдохните аромат, — он налил в бокал на донышко. — Настоящий смородиновый лист с примесью свежескошенной травы! Дрожжевой оттенок не бросает в судорожное подергивание, как от бордо, а заставляет сделать еще один вдох, чтобы насладиться! А вкус! Задержите вино на языке и потом глотните не спеша. Чувствуете? Крыжовник, да? Вот, я вижу настоящего ценителя!

Дальше — больше, как по накатанной. Грегор будет славословить свое вино, рассказывать, чем отличается вкус одного удачного урожая от другого, как дожди в июле помешали достичь совершенства пять лет назад. И дегустации. А потом — красные глаза с утра, и неумеренное потребление чая в попытках побороть интоксикацию. Ах, да. Еще русская баня. На которую немца подсадил Жиган. Верное средство снять похмелье.

Я даже не пытался помешать — бесполезная затея. Мыслей возглавить процесс не было, такому зубру, как Гамачек, я — на один зуб. Меня вынесут, а он продолжит как ни в чем ни бывало наливать и рассказывать. Так что я — в музыкальный салон. Вроде в ту сторону пошла Агнесс.

Уже на подходе, я услышал вступление к какой-то знакомой песне. Ого, а я многого еще не знаю о своей невесте! Оказывается, она очень неплохо музицирует и поёт! Песня знакомая, еще бы вспомнить название. Но судя по тому, что текст немецкий, и композитор, наверное, того же происхождения. А если даже я знаю мелодию…

— Женя, я и не слышала, как ты вошел, — остановилась Агнесс, увидев меня. — Решила поиграть немного.

Девушка встала, взяла меня за руки.

— Продолжай, прошу тебя. Мне очень нравится. Это же Шуберт, да?

— Ты такой милый, когда чего-то толком не знаешь, и пытаешься угадать, — засмеялась она. — Да, «Серенада». Учила ее, когда занималась музыкой.

— Спой еще раз. Мне очень понравилось.

Агнесс вернулась к роялю, по залу поплыло:

А после вечера музыки случилась ночь любви. Герра Гамачека увели спать слуги, ко мне в спальню пришел «друг мой» — в дверь проскользнула бледная Агнесс в одной ночнушке. Которая почти ничего не скрывала.

— Сил не больше ждать!

Агнесс дернула завязку на груди, повела плечами. Крупная грудь призывно качнулась, ночнушка упала на пол. Щелкнул замок двери, одеяло было сброшено на пол. Девушка легла рядом, обвила руками мою шею:

— Люби меня! Сейчас же!

Долго просить меня не пришлось. Не железный же!