«Половое воспитание Августа Флана» — одиннадцатая книга Александра Минчина — писателя, сценариста, режиссера, драматурга, выпускника Мичиганского университета.

Его первый роман в жанре психологической драмы «Псих» увидел свет в США в 1981 году.

В России писатель приобрел известность благодаря вышедшим здесь в 1993–1995 годах романам «Наталья» и «Юджиния» — истории безумной и трагической страсти юной дочери американского миллионера и молодого русского иммигранта.

С тех пор в России опубликованы еще несколько романов А. Минчина: ранний «Псих», «Факультет патологии», «Актриса», «Лита» и «Девушка с экрана». Все они не раз переиздавались, их общий тираж приближается к миллиону экземпляров.

Резонанс в российских интеллектуальных кругах вызвал выход в свет в 2001 году книги А. Минчина «20 интервью», которая подвела итог его встреч и бесед с представителями мировой творческой элиты: И. Бродским, К. Воннегутом, В. Максимовым, Э. Неизвестным, Н. Михалковым и другими.

Дебют А. Минчина в качестве драматурга состоялся в 1995 году, когда в театре О. Табакова был поставлен спектакль по роману «Псих», с большим успехом продолжающий свое шествие и поныне.

Для Голливуда Минчиным написано три киносценария на английском языке: «Из жизни кинозвезды», «Юджиния» и «Русская любовь».

Наконец, идет к завершению многолетняя работа над романом-эпопеей «Богема» о закулисной жизни звезд кино, театра, шоу-бизнеса. Действие происходит в 90‑е годы прошлого столетия в эстетическом и светском пространстве Москвы, Нью-Йорка, Парижа…

Женщин нужно любить.

Женщины составляют большую, более того — лучшую часть человечества.

Женщины — олицетворили мир и украсили его. Собою. Это они надевают тонкие чулки, разрисовывают глаза, застегивают нежные бюстгальтеры на позвоночниках, красят губы и ногти — на руках и ногах, натягивают трусики на свои шелковые бедра, упоенно смазывают кремом кожу и тело, ароматизируют неведомыми запахами свои чресла, закалывают волосы шпильками или завязывают в них ленточки.

Кто еще станет делать такое? Кому еще подобное придет в голову?

Мужчины этого делать не будут! Я имею в виду — нормальные мужчины…

Красивая женщина — это профессия, все остальное — сплошное любительство. Но что же делать некрасивым? Стать красивыми! Разве не прекрасный совет. Кто оценит, кто похвалит… Меня еще никто не хвалил. Как автора! Хотя пишу уже 115‑й роман. Дюма написал 350. Догнать и обогнать! Такой девиз. Правда, плагиатор был ужасный. Все, что под руку стоящего попадало, везде свое имя ставил, под свое крыло брал.

А какие женщины были, ах какие женщины были! Раньше. Не чета сегодняшним. Француженки, например, — смотреть страшно!

Женщины — о, этот дух, аромат, запах, лукавство, кокетство, игра, дымка, флирт, ножка, выемка, изгиб, ресничка!

В женщине все должно быть прекрасно: и плечо, и бедро, и пальчик, и икра, и сосок, и лобик, хорошо — лобок.

Женщины рождают светлое будущее — детей. Дети — это цветы жизни на могиле родителей.

Позади каждого великого мужчины стояла женщина. Еще более великая, чем мужчина; оставаясь в тени, она толкала его на подвиги. Цезарь, Рамзес, Македонский, Петр I, Генрих VIII, Людовики, Наполеон, Бальзак, Мюссе, Дали, Гойя, Есенин, Булгаков, Мандельштам. У каждого была своя муза.

Или великие дамы человечества: Клеопатра, Нефертити, Лия, Елена Троянская, Венера Милосская, Сапфо, Екатерина II, Аврора дю Деван, Де Сталь, Мария Антуанетта, Марина Цветаева, — несть им числа.

Странно, что создавали всегда мужчины, но женщины были рядом, помогая им творить. Подсознательно или осознанно.

Испокон веков женщина привыкла, что мужчина должен ее содержать. Почему? Непонятно. Если он не мог, она уходила к другому, который может.

Мужчина шел в лес, забивал кабана, дичь, а женщина оставалась в пещере и поддерживала домашний очаг. Картинка называется «у костра». До Средних веков, за исключением античных времен, к женщине относились как к самке. В которую можно вонзить, искусать и, удовлетворившись, забыть. С эпохи Возрождения женщина стала предметом наслаждения и украшения. Ее возвели на пьедестал, ей начали поклоняться. На ее шею и пальцы надели золото, жемчуга и бриллианты. Ей стали подносить дары. Бесценные! Безумных величин: дома, замки, дворцы, губернии, заводы, целые состояния. А иногда — города и даже государства. И всем этим мужчина хотел, чтобы владела женщина. (Так он мечтал покорить и впечатлить ее.) Зачем? Дурак мужчина. (Зачеркнем эту нечаянно выскочившую мысль.) Он хотел владеть женщиной, которая владела. Она… все равно была неверна ему.

Помимо того что женщины составляют лучшую половину человечества, они также являются самой неблагодарной половиной этого человечества. Благодарность и женщина — два несовместимых понятия. Бывают, конечно, редкие исключения. Впрочем, за украшения и за наслаждения надо платить. Это норма, ее нельзя нарушать.

Плата женщине за наслаждение установилась еще с античных времен. Впрочем, зародилось все это, весь этот меняльный процесс, с каменного века, когда вождь племени выбирал себе самую красивую племенянку, а она за это получала больше мяса и шкур. Какие ценности тогда еще были? Гетеры, куртизанки, проститутки, содержанки — позже делали это уже профессионально.

Женщины всегда хотели иметь и владеть. Еще лучше: иметь и властвовать.

Царицы, принцессы, герцогини, маркизы, графини. Желание стяжать и оголяться, сгребать и выставлять себя напоказ всасывалось с молоком матери. Что давали дамы взамен? Пальчик, ручку, локоть, плечико, шейку, ушко, губки, глазки, грудки, ребрышки, ножки и — между. А потом — и всю себя. Как сказал поэт: «Сперва целуют ручку, после щечку, а там, глядишь, встречаются уста». Но не до конца! Проникнуть глубже и овладеть сердцем и умом женщины[1] могла только любовь. Она была и есть двигатель всего живого. (Я не хочу сейчас огорчать и принижать читательниц, заявляя, что двигатель всего живого — есть, был и будет — его величество сперматозоид.) Любовь — о ней поют, рисуют, пишут, лепят, слагают, снимают, танцуют, творят. Сколько сочинено и написано, и все про любовь, и все о любви: Гомер, Шекспир, Боккаччо, Байрон, Дануццио, Лермонтов, Пушкин, Санд, Ремарк, Фицджеральд, Тургенев, Голсуорси. Любовь мужчины к женщине, и наоборот, воспета в веках и запечатлена на тысячах полотен. Величайшие художники космоса рисовали любовь. Библия — любовь, живопись — любовь, литература — любовь, искусство — любовь, балет — любовь. Везде — любовь.

Август Флан родился по ошибке: он был очаровательным, но заброшенным ребенком. Родители Августа, Ольга и Александр, оба дали клятву Гиппократа и не сдержали эту клятву в отношении уз Гименея. За время детства Августа они разводились, а потом вновь сходились — три раза. Естественно, от этого психика ребенка не стала более прочной. Поэтому Август рос дерганым и нервным ребенком. Которому постоянно меняли домработниц.

В детские годы он спал с мамой, в ее кровати, прижавшись к ее небольшой, но красивой груди. Так продолжалось до тринадцати лет, пока у него не начались первые непроизвольные эрекции. Мама же сама и купала его в ванне, голым, почти до пятнадцати лет. Маму Августик любил безумно, она действительно была женщиной уникальной, неповторимой красоты и считалась первой красавицей в городе. Красивее не было.

Мама была урологом, а папа гинекологом. Август рос в семье медиков, со всеми вытекающими отсюда последствиями… Например, его достаточно рано заинтересовал другой пол и половые различия, но — в теории. Как известно, рано или поздно такие теории возбуждают интерес и на практике.

Папа Августа был главврачом единственной в городе больницы, куда после института приехала работать мама. Дальше нетрудно догадаться, как они познакомились. Папа Александр был воспитанным деспотом, но это станет проявляться гораздо позже, когда он начнет писать диссертации. А пока — Август был грудным ребенком, и папа смотрел на него с легким удивлением: почему этот синюшный «цыпленок» так долго кричит? И только когда папа-Александр выносил его, положа на одну руку, к реке, Август успокаивался и затихал, а потом засыпал.

Август Флан родился в одном южном городке, которого уже не существует. Его стерли с лица земли много лун спустя. Но в те времена городок процветал. Уже в пять лет малыша отдали в детский садик. Это заведение безусловно заслуживает подробного и обстоятельного описания.

Август не терпел детский сад по двум веским причинам: «тихого часа» и какао с мерзкой пленкой наверху, которое обязательно нужно было пить.

Воспитательницы относились к Августу хорошо, так как знали, что его родители редкие — на целый город — врачи.

Августик смотрел на воспитательниц, как на космических существ из иного мира. Ему нравилось, что они были одеты в белые полупрозрачные халаты, туго затянутые на талии. Ему также нравилось, что халаты были надеты сразу на голое тело. И когда воспитательницы наклонялись к его кроватке, чтобы укрыть одеялом или прошептать что-то, тогда взгляду открывалась часть налитой груди, вложенная, как правило, в белый лифчик.

Случалось, некоторые из них не надевали стягивающих тугих лифчиков, из-за жары, чтобы легче дышать, и тогда можно было видеть почти всю верхнюю половину груди: а сама грудь чуть не выпадала из халата ему в лицо. Словно дыня, двигаясь своей спелой плотью и мякотью. А скрываемое — всегда интересно.

Особенно у воспитательниц Август любил ноги, едва смуглую кожу высокого качества, натянутую, как тетива, и обтягивающую наполовину обнаженные ноги. Его, неизвестно почему, очень сильно волновало, когда внизу непроизвольно халат распахивался и открывались голые ноги — гораздо выше колен. Или когда воспитательница садилась на соседнюю низкую раскладушку, полы разбрасывались, распахиваясь, и в открывшийся треугольник, куда скользил пытливый глазик по внутренней поверхности бедер, было видно чудо — белые трусики. Трусики и поверхность выше коленей почему-то вызывали у него прилив крови, пока только к голове. Нежно наклонясь и невольно показывая величину своей груди, освобожденной от всякой упряжи, воспитательница, которая была наиболее привязана к Августу, целовала его в щеку или в ушко. Августу было тепло от этого и приятно. Он долго ворочался от поцелуя и не мог заснуть. Это были единственные женщины, которые одаривали его поцелуем, кроме мамы. У каждой воспитательницы были свои любимцы.

В «тихий час» он любил наблюдать. Когда одна из них шла между рядов, уже не заботясь о распахнутости халата и выбивая яблоками колен его полы изнутри. Отчего они распахивались и обнажали Августику самое прекрасное, самое скрытое: фронт бедер, которые плавно переходили в таинственный треугольник — над аркой. Он еще не знал, для чего этот треугольник в белых трусиках, но чувствовал в нем какое-то таинство, запрет, и испытывал какое-то совершенно непонятное влечение к нему. Едва обрисовывающийся выступ притягивал, как магнит.

Воспитательницы не очень стеснялись детей, и иногда некоторые из них, особенно в жару, когда было душно, переодевались в легкие летние платья, чтобы выйти что-нибудь купить. Происходило это обычно в «тихий час». Тогда можно было увидеть склоненную на мгновение и распрямившуюся, переодевающуюся фигуру. Но глаз широко нельзя было открывать, подсматривать можно было только через щелочки. Так как воспитательница могла подойти и пожурить за то, что не спишь. Потом она садилась рядом. Своим грациозным задом почти придавив худенькую ногу и бок Августа, клала руку ему на грудь, просила закрыть глаза и не уходила, пока он не засыпал. Плотная близость ее горячего бедра и всей стройной фигуры смущала его еще больше. Так он не мог заснуть тем более. И чувствовал, как под притворяющимися веками бегают разноцветные черточки. Почему именно присутствие воспитательницы, ее близость рядом вызывают в нем непонятное, неведомое до этого волнение, — он не мог объяснить.

Ровесники Августа никак не интересовали, за исключением одной девочки, с которой он потом окажется в одном классе. Он знал, что они показывают друг другу свои «прелести», хвастаясь: «А у меня такая пипка!» — «А у меня такая пипка!» Но и это его не интересовало. Девочки иногда специально не запирали клозет, когда ходили по-маленькому. Он распахивал дверь по нужде, а на «троне», капризно засмущавшись, сидела девочка с голой попкой. Он закрывал спокойно дверь, в этой картинке не было ничего интересного. Другое дело — один раз, когда родители уехали в отпуск, встав случайно ночью, он увидел зад мочащейся в ведро домработницы. Вот это его поразило, он не представлял, что бывают таких размеров попы. Он был потрясен.

Август Флан от природы был очень наблюдательным мальчиком, в свои пять лет он уже различал величину груди, стройность ног, красоту лица, изящность фигуры. Никто не знает, почему нас влечет к тем, кто младше или старше нас. Августа и все последующие годы будут интересовать и занимать только те, кто старше. Может, потому, что они более таинственны и привлекательны, может, потому, что умнее, может, потому, что имели то, чего не имел он. И вся эта таинственная, неведомая для него жизнь: с девичьими руками, грудью, бедрами, ногами, коленями и — таинственным треугольником. Они касались себя, мыли, смотрели на свое отражение, ходили в туалет, надевали или снимали чулки. Все это была тайна.

Летом детский сад Августа должны были вывезти на целых два месяца в Пятигорск, который был окружен пятью горами. Августу исполнилось уже шесть лет. С детским садом выезжали новые воспитательницы, так как прежние пошли в долгожданный отпуск. Среди молодых особенно выделялась одна — статная и стройная Вера. Августу в ней нравилось все: и короткая густая стрижка каштановых волос, и античные черты лица, и несколько конопушек на выточенном, идеально прямом носу. Почти спортивная, высокая фигура, с изящными ногами и руками. Еще во время путешествия Вера обратила внимание на голубоглазого мальчика с летними конопушками на лице. Поинтересовалась, как его зовут, и была поражена, что в южном городке кому-то дали римское императорское имя. Уже в первую неделю она привязалась к Августу, как к своему родному мальчику. Хотя была молода и приехала на практику из столичного университета.

Вера была вся нездешняя: своим запахом, прической, длиной ног, платьями с коротким рукавом, нежным взглядом и очаровательными конопушками на носу. Она не отпускала Августика от себя ни на шаг. На всех прогулках и в поездках он должен был быть рядом с нею, она должна была держать его за руку.

Ему было очень приятно, когда, не видя его рядом с Верой хотя бы минуту, другие воспитательницы спрашивали: «Ты где потеряла своего красавца?!» И Вера, встревоженная, сразу скользила взглядом по лицам детей, пока не встречалась с голубыми глазами Августа. И сразу взгляд ее нежнел, теплел, начинал излучать неведомые, непонятные Августу токи, которые пронизывали его и волновали.

Вера всегда покупала и приносила Августу фрукты, которые он так любил. Особенно громадные душистые персики и большие абрикосы. Она выводила его на улицу, сажала на скамейку и с нежностью наблюдала, как он ест, стесняясь ее внимания.

В свои выходные она забирала его из сада и показывала ему: городской цветник, провал, место дуэли Лермонтова и другие пятигорские достопримечательности. Угощала «сладкой ватой» на палочке, которую он обожал, или покупала ему газированную воду с сиропом. У лоточниц с тележек.

Ему было невероятно приятно и тревожно, что Вера в своей изящной ладони сжимает его маленькую ладошку, а в ее ладони тепло и мягко. Безумно сладко и уютно. Она вела его за собой, и он шел, куда бы она его ни вела. К вечеру они возвращались в здание школы, где обитал детский сад, и он чувствовал себя на привилегированном положении. Даже другие воспитательницы относились к нему особенно, потому что он был Верочкиным любимцем.

Август с детства не любил есть. Вера каждый раз, несмотря на обеденную занятость, выкраивала время и подходила к его столу. И взглядом нежным и чувственным, с легкой смешинкой, просила его поесть. Вот эта смешинка во взгляде, практически незаметная никому, кроме него, пленяла Августа больше всего. Нехотя он подчинялся и вяло ковырялся в невкусной еде, скорее делая вид, что ест. Пока она не отходила и с ней не уносились все ее запахи и ее тайна.

В «тихий час» она непременно подходила, дарила ему улыбку, сквозь которую проглядывала смешинка, касалась изящной кистью головы, взбрасывала простынь, укрывая его, и легкой походкой на длинных ногах уходила. Август лежал и мечтал о ней, конечно, не засыпая.

Зато ее время после полдника безраздельно принадлежало ему. Пока все дети возились и кричали в школьном дворе, они вдвоем выходили на улицу, опускались, тесно прижавшись, на лавочку, Вера пленяла его руку в свои и начинала рассказывать волшебные истории. Августу все было интересно, абсолютно все, что касалось грациозной Веры.

Через пятнадцать дней пребывания в Пятигорске у Августа начались серьезные проблемы со здоровьем. Разреженный воздух Пятигорья действовал крайне отрицательно на его легкие. Он стал задыхаться. Хуже всего становилось к вечеру. Как рыбка, выброшенная на лед, он пытался перехватить ртом воздух и вдохнуть его вглубь своих легких. Но сделать этого не удавалось. Сердце учащалось в своем биении из-за нехватки кислорода, а маленький ротик тщетно пытался заглотнуть, задыхаясь, спасительный воздух.

Последовали осмотры детсадовским врачом, поликлиническим и больничным — все трое разводили руками и повторяли одно загадочное слово: климат.

Вера всячески старалась окружить его лаской, вниманием и нежностью и отвлечь, чтобы он не думал, не боялся, а — дышал. Все вечерние часы теперь она проводила с ним на лавочке, вдали от суеты остальных детей. И все воспитательницы были с этим согласны: что она следит по вечерам и уделяет внимание только одному ребенку.

Она стала сажать его на колени. Август сидел на ее изящных коленях и пытался вздохнуть. После четырех попыток на пятую ему удавалось это сделать. Он боялся, что не сможет вздохнуть и — задохнется. Это был первый страх в жизни Августа. Он судорожно начинал хватать губами воздух. Тогда Вера впервые и посадила его к себе на стройные колени, прижала голову к плечу и зашептала на ушко успокаивающие слова. А он вздрагивал, безуспешно пытаясь схватить трудновдыхаемый воздух, ему было стыдно, что с ним такое происходит, он мальчик, а она взрослая девушка и это видит. А приятно было сидеть у нее на коленях и чувствовать, как она слегка двигает ими, как она, сжимая ладонями одно плечо, прижимает его другое к своей высокой груди. И робеть и млеть от шепчущего рта, касающихся уха губ и близости лица. Ощущать ее кожу голыми ногами через тонкий летний сарафан. Вера убаюкивала и качала его на коленях. Иногда он сидел так подолгу, не зная, сколько прошло времени, и она никуда не отпускала его.

Несмотря на все ее старания, дыхание его сильно ухудшалось к полуночи. Дали телеграмму маме. Пошли междугородные звонки. Заведующая хотела отправить его назад. Он страшно боялся, что его разлучат с Верой, и готов был скрывать свой недуг, страдать, задыхаться, лишь бы проводить эти болезненно-сладкие вечера с ней. Только с ней. Он никому никогда не жаловался, и когда задыхался днем, то прятался в угол, чтобы никто не видел. Ради Веры он готов был — не дышать.

Но дома его не с кем было оставить, родители работали допоздна, и решено было подождать и понаблюдать, что же это за порок. Последнюю новость ему сообщила Вера, прижав к своей груди. Платье было с глубоким декольте. Он уткнулся носом в ее обнаженную ключицу и замер, успокоившись, что их волшебные вечера будут продолжаться. Губами он невольно касался ее кожи. Ей было приятно это прикосновение. Неожиданно он уснул. Вера просидела весь вечер не двигаясь, боясь потревожить его, счастливая, что хоть во сне, инстинктивно он дышал ровнее. Но каждый раз, когда он вздрагивал, вздрагивала, а потом замирала и она, переживая за мальчика на ее коленях. Она знала и чувствовала, что без него ей будет очень трудно и одиноко.

Приступы продолжались почти каждый день. Как выдерживала его на своих коленях каждый вечер Вера — секрет женщины.

В один из таких вечеров, нарушив распорядок, она оставила его сидеть с собой после отбоя. Время близилось к десяти. Все уже спали. А ей все не хотелось вести своего мальчика в казенную комнату-спальню. Наверху в спортивном зале вдруг что-то зазвенело и упало. Они сидели внизу, Вера обнимала его плечи и гладила голову, успокаивая, чтобы он мог дышать. На лестнице раздались возбужденные голоса, зажегся свет. Неожиданно появилась качающаяся подруга Веры Надя, за нею шли два парня, один радист, другой его приятель.

— Ты все со своим, — странным голосом произнесла Надя. — Там маты, они хотят, чтобы я легла на них. На маты…

Парни, подхватив ее, потащили, шатаясь, назад, наверх.

Августик не мог понять, зачем девушке нужно ложиться на маты. Как потом, в восемь лет, он никак не мог понять впервые услышанного глагола «е…». Видение подруги было странным и загадочным. Но оно неожиданно взволновало Веру. Она выпустила из своих объятий Августа и быстро пошла наверх.

Послышались возгласы, крики, кто-то на чем-то настаивал. Голос Веры… Августик, смущенный, догадался, что ему нужно уйти отсюда и пойти лечь в кровать.

Уже гораздо позднее, засыпая, он почувствовал прижимающуюся щеку Веры, с каплей влаги, скользнувшей по его лицу, сомкнувшиеся устало ресницы и странное слово, которое она сказала: «Звери…»

Вера думала, что он уже спит. Она ушла так же быстро, как и возникла. Август не знал, где и как она провела ночь. Но заметил, что больше никогда Вера, на редкость обходительная и вежливая, не общалась и даже не оборачивалась в сторону радиста и его приятеля.

Ему нравилось в Вере абсолютно все, он тогда и не понимал, что в женщине может что-то не нравиться. Ему нравилась ее фигура, ноги, кожа, лицо, разрез глаз, улыбка. Ему снилась Вера, он думал только о Вере и не мог понять, чем он заслужил ее внимание. Она ласкала его, смотрела на него своим чудным с легкой смешинкой взглядом, в котором он утопал. Нежно прижимала его к груди, упругому животу… Шептала нежности. Прижимала его щеку к своей щеке, а головку клала на плечо так, чтобы губы мальчика касались ее шеи.

Она никогда не говорила ему о своих чувствах, но дарила столько ласки, что Август до этого и представить себе не мог, что такое количество нежности, целое море, может существовать.

В этот немного прохладный вечер Вера опять посадила его к себе на колени и неожиданно крепко обняла.

— Мой милый мальчик, завтра я уезжаю в Москву.

Август вздрогнул, он и не думал, что их дружба, нежная и ласковая, может закончиться. Он еще не знал, что в жизни все рано или поздно кончается. (Как это ни банально.) Он обвил руками плечи Веры и приник по наитию губами к ее шее.

Он весь дрожал, она и не пыталась его успокоить, она дрожала сама. Слезы катились с ее щек ему на губы, потом с губ на шею. Он впервые узнал, что слезы у девушек тоже соленые.

Ночью она долго сидела на его кровати. Потом легла рядом, прижимая его вдоль всего тела, к груди, к животу, пока он не заснул. Что было во сне и что делала она, он не ведал.

Утром Веры он уже не увидел. К вечеру у него произошел страшный приступ удушья, который никак не проходил. (Могла помочь только она, но…) Срочно вызвали «скорую помощь», ему дали кислородную подушку. До пяти утра он не мог уснуть. На следующее утро немедленно вызвали родителей Августа. Мама приехала забрать его во врачебном «ЗИМе». Весь детский сад столпился у ограды и смотрел, как его увозили.

Август безумно жалел, что его мама так и не познакомилась с Верой.

Впервые он заметил ее великолепные стройные ножки в белых чулочках. Выточенную фигурку и аккуратную головку на хрупких плечах. Она жила в соседнем доме в противоположном конце двора, но во двор никогда не выходила. Он ждал ее около подъезда, под неяркой, скорее, тусклой лампочкой, и, почувствовав на себе взгляд, она остановилась.

— Что ты хочешь? — спросили ее слегка припухшие губы.

Август превозмог свою робость и ответил:

— Погулять с тобой.

Она удивленно посмотрела на него и — выстрелила:

— Только завтра, — и скрылась в подъезде.

Назавтра в то же время она ждала его, рассматривая что-то на своей удивительно прямой ножке, которая сразу же понравилась Флану. Он всегда любил только стройные, красивые, выточенные ноги.

Некоторые любят ноги с изящной кривизной: захват № 8, но…

Еще было светло. Во дворе его бы засмеяли — за свидание с девочкой.

— Здравствуй, — сказал Август.

— Привет, — тихо ответила Леночка.

Позже Август осознает, что это было его первое свидание. А Леночка — первая девочка, с которой он пошел на него. Сейчас он ничего не понимал, а действовал по наитию.

— Пойдем на аллейку, погуляем.

Она повернулась, подождала, пока он сделает шаг, и пошла с ним в ногу. Ее аккуратно подстриженные волосы закрывали только две трети шеи. У нее была очень красивая шея, и когда она поворачивалась к нему лицом, была видна вся шея с нежным переходом в подбородок. У нее было правильное, по-девичьи привлекательное лицо и чуть припухшие, спелые губы. Единственный дефект — это два верхних зуба, они чуть находили один на другой. (Проблема, которая была у многих в то время в России, стране, где никогда не слышали о косметической стоматологии.) Впрочем, дефект был почти незаметен. И придавал ей своеобразное очарование. Все остальные зубы росли правильно и были ослепительно белы.

— Я никогда не видел тебя во дворе, почему?

— Мне не с кем дружить, там одни мальчишки.

— Куда же ты ходишь гулять?

— Никуда, я хожу только в школу.

— А где ты учишься?

— Во второй школе. Я тебя видела, когда ты стоял на воротах. И пару раз на стадионе «Динамо», когда я туда ходила с подругой. Ты хорошо играешь в волейбол.

Они шли по аллейке в сторону от центра. Район там был неспокойный.

— А ты знаешь, как меня зовут?

— Август.

Он совершенно не знал, о чем нужно говорить:

— А кем работают твои родители?

— Мама — учительница в школе. Папа — в Министерстве по печати.

— Кем?

— Министром печати.

— Значит, ты — дочка министра?

— Это ничего не значит.

Быстро стемнело, и зажглись редкие фонари. Навстречу им стали попадаться подозрительные личности. Они пристально рассматривали Леночку и оборачивались ей вслед. Она была в белой красивой кофточке. Леночка невольно стала идти ближе к Августу.

— Давай повернем назад, — попросила она.

Август не хотел, чтобы она думала, что он боится.

— Дойдем до конца и повернем, — сказал Флан спокойно.

Она пристально посмотрела на него.

— А твои родители врачи? — спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Об этом все в городе знают.

— Угу.

— Я тебе завидую, что у тебя родители врачи. Когда я вырасту, тоже стану врачом.

— У меня старший брат учится в Питере — тоже на врача.

— Пойдем назад, мне страшно, — попросила она.

— Не бойся, — он взял ее за локоть и так довел до самого конца аллейки, потом они повернули назад. К дому.

Леночка вздохнула с облегчением.

— Ты смелый. Сюда даже взрослые не ходят гулять.

Недалеко от дома он нашел свободную скамейку и предложил ей сесть. Она села, короткая юбка высоко обнажила ее колени. И начало уже упругих бедер. Как рано они созревают… Неяркий свет фонаря позволял Августу незаметно скользить взглядом по верхней части ее бедер, полуприкрытых юбкой.

С приходом темноты духота уходила из города. Становилось прохладно. Леночка непроизвольно поежилась.

— Можно, я придвинусь к тебе? — невинно спросила она. — Мне холодно…

Флан не успел ответить, как перед его скамейкой остановилась пара.

— Добрый вечер, — произнес знакомый гортанный голос.

Он поднял голову и не поверил: перед ним стояли Лупик и Лина. Август встал и пожал протянутые для приветствия руки.

— Ты познакомишь нас со своей барышней? — слегка кокетливо спросила Лина.

Август смутился, но представил:

— Это Леночка. — И оправдался: — Мы живем в одном дворе.

Взрослые по очереди пожали ее руку.

— Зря вы сидите в темной части аллейки, тут всякие личности бродят. Пойдем погуляем вместе.

Леночка встала, и они вчетвером, перейдя на центральную часть аллеи, пошли рядом. Когда гулял Лупик, его обходили стороной, и никто не осмелился бы разрезать их квадрат. Лина незаметно разглядывала молодую девочку в короткой юбке. Ей нравился выбор ее любимца. Хотя она понимала, что ничего серьезного здесь быть не может.

Август шел между Линой и Леной и чувствовал себя совершенно непонятно. Ему было приятно, что их сопровождает такой эскорт. И смущало незнание, как Лина отнесется к его спутнице.

Спустя полчаса Леночка заволновалась, что уже поздно и ее может искать мама. Старшие проводили молодую пару до двора и попрощались, пообещав в следующий раз угостить их молочными коктейлями.

У подъезда горела все та же лампочка.

— Ты хочешь завтра встретиться вечером? — неожиданно спросила Леночка.

В этот момент из подъезда вышла ее мама.

— Да! — ответил Флан.

Леночка улыбнулась, крутанулась на каблуке и пошла к маме.

Проходя мимо стола, Август увидел сидящую пару.

— У нее красивые ноги, — сказал Лупик.

— Симпатичная девочка, — произнесла Лина загадочно. — Ты нам ничего о ней не говорил.

— Это была первая встреча, — сказал кавалер Август.

— Первое свидание, — определил Лупик, — за это надо выпить.

Он попросил Лину сходить в гастроном, и они оба смотрели, как ее статная фигура движется в темноте в голубом платье.

Уже на следующий день по двору пронесся слух, что Август «встречается с девчонкой». Событие обсуждалось снизу вверх всей иерархической лестницей. Кто завидовал, кто насмехался, кто шутил, но никто не остался равнодушным.

Узнав, что он ходил гулять один в другой конец аллейки, ему решили выделить эскорт, который сопровождал бы его на почтительном расстоянии и в случае необходимости… От чего Август упорно отказывался. Но у двора было свое мнение.

К восьми вечера она спустилась вниз и вышла из подъезда. Десятки глаз рассматривали ее уже — как девушку Августа.

Поскорее он вывел ее из родного двора на аллейку. Они пошли гулять в ту же сторону, что и вчера. Август любил испытывать судьбу. Хотя все это могло кончиться достаточно печально. И для него, и для нее.

— О чем ты думал целый день? — начала она.

— Ни о чем.

— А я думала о нашей встрече…

Он был приятно удивлен.

— А что ты думала?

— Что ты первый в моей жизни, с кем я встречаюсь и гуляю вечером.

Августик еще раздумывал над ее словами, когда перед ними возникли трое. Леночка, споткнувшись от неожиданности, остановилась.

— Ты почему ходишь по нашей улице без разрешения? — спросил с акцентом один из них. Август понимал, что это лишь предлог, зацепка, обсуждать тут что-либо без толку. И сразу принял позицию, удобную для драки, одновременно отодвинув Леночку себе за спину. Жалея только, что она невольно увидит это.

Они едва успели обменяться первыми криками и ударами, как он услышал нарастающий топот бегущих ног. На Августа уже насели двое, которых он пытался сбросить со своей шеи. Еще через секунду они были окружены плотным кольцом. Вокруг них стояли пятеро друзей-бойцов из его собственного двора. Он хотел остаться и драться, но его вежливо попросили проводить Леночку домой. Круг почетно расступился, и они вышли из него. За ними все сомкнулись. Едва сделав первый шаг, он услышал удар кулака по лицу. Потом они слышались с частотой молота. Он знал, что бойцы звереют после первого удара и их не остановить. Да и зачем…

— Ты совсем ничего не боишься? — спросила дрожащая и едва приходящая в себя Леночка.

— А чего бояться? — честно ответил он.

Поздно вечером Мишка рассказывал ему разноцветные подробности драки, о которой говорил уже весь двор. Потом вдруг спросил:

— Ты ее поцеловал уже?

— Как это? — удивился Флан.

— Очень просто, наклоняешься и целуешь в губы.

Август вздрогнул, представив себя за этой процедурой.

— Прямо на улице, что ли?

— Зачем, пригласи ее постоять в подъезде. Только не в ее. Найди темный этаж, где перегорела лампочка, поставь ее в угол и…

— А если она не захочет?

— Зачем же она два вечера подряд ходит с тобой на свидания?

— Ты хочешь сказать, что ты уже целовался? — спросил Флан друга.

— С двумя, несколько раз.

— Как это делается? — спросил Август, и Мишка стал объяснять ему теорию, которую он должен был претворить на практике.

На следующий вечер, едва только стемнело, он пригласил Леночку в… подъезд. Боясь только одного, что она спросит: зачем?! Она ничего не спросила и лишь пошла следом за ним. На третьем этаже не горела лампочка. Кругом стояла тишина.

Флан остановился… и Леночка повернулась к нему. Они стояли лицом к лицу. Он взял ее за плечи и как бы нечаянно подвинул в угол. Она уперлась спиной в стенку, но даже не почувствовала этого. Темнота все смешала. Он наклонился к ее лицу, и она перестала дышать. Еще сомкнутыми губами он коснулся ее щеки и ткнулся так несколько раз, пройдясь по ее скуле, прежде чем опустился к нежной шее. И сладко поцеловал ее. Леночкины губы не возбуждали так, как шея. Она была нежная, хрупкая, зовущая. С губами что делать, он еще не знал. Он стал покрывать ее шею мелкими поцелуями, от мочки до мочки, точно такими же поцелуями, как целовал маму. Она положила ему руки на плечи и несильно сжала их. Был ли он первый, кто ее целовал? Она не возражала, и он был удивлен. Но главное, что первый рубеж был пройден. Поцелуи становились все нежней и горячей, его руки держали ее за талию.

Она обняла его. И своими мягкими, по-детски нежными губами стала тыкаться в его щеку, ухо, висок. От прикосновения к уху он вздрогнул. Август обнял ее за спину, она невольно прижалась к нему. Флан почувствовал маленькие холмики ее еще не созревших грудей. Она начала извиваться в его руках и прерывисто дышать. Даже Август понял без учителя: ей нравятся их объятия. Его руки соскользнули на ее бедра и там замерли. Она в ответ поцеловала его в шею, и он, запрокинув голову, слегка задрожал, как в ознобе. Еще никто так не целовал его. Это были самые первые поцелуи. С Леночкой вообще все было первое. Щелкнула чья-то дверь, яркий свет полоснул по их лицам, кто-то стал спускаться по лестнице вниз. И что-то буркнув, прижимаясь ближе к перилам, прошел мимо них. Они с радостью возобновили поцелуи. И руки уже привычно нашли тайные, уютные места друг у друга.

Так продолжалось до тех пор, пока они не услышали голос Леночкиной мамы, ищущей ее во дворе.

После дневной консультации Августа с Мишкой-гедонистом на следующий вечер они были в том же подъезде, на том же этаже. Он напрягся и попробовал поцеловать ее чуть открытыми губами: и с шеей все было хорошо. Проблема была в том, что она, как и он, не умела целоваться как надо, и Август обсасывал ее мягкие, чуть ли не трубочкой сложенные губы. Минут десять он пытался, после чего опять вернулся к шее, которая восторгала его гораздо больше. Он получал удовольствие рядом с губами: щеки, скулы, глаза, уши, плечи, ключицы. Но с губами, за исключением одного раза, что-то не сложилось.

В это время в городе самой большой модой было — кто поставит ярче и сильнее засос. Как правило, на шее, такой засос, что на следующий день нельзя было выйти на улицу без шейного платка. Засосы ставились возле уха, под скулой, на груди, на плечах, по всей шее. Шея была как выставочный зал.

Август попробовал потянуть губами ее душистую плоть, и она легко поддалась. Леночка застонала. Он продолжал втягивать и начал захваченное слегка сжимать зубами. Леночка охала. Так продолжалось минут пять, прежде чем он отпустил ее плоть. Она сразу подставила ему другую сторону. Так они целовались, обнимались и прижимались еще два часа.

В воскресенье они решили сходить в кино и встретились в полдень. И первое, что бросилось Августу в глаза, что он разглядел, — красивый, яркий темно-бурый кровоподтек на ее шее.

— Что это? — воскликнул он.

— Твой поцелуй, — тихо ответила она. — Мама спросила то же самое…

— И ты ей так же ответила?!

— Нет, я ей сказала, что, видимо, укусило какое-то насекомое.

Август чуть не рассмеялся.

— Ты не обиделась на меня?

— Что ты, мне, наоборот, очень приятно.

— Почему?

— Это говорит о том, что я тебе нравлюсь.

Ага. Он шел рядом с ней по аллее, и взгляд его, как прикованный, невольно возвращался к темному пятну на ее шее. Она невольно слегка опускала голову, когда навстречу шли люди, а когда они проходили, скромно улыбалась, поднимая голову.

Они смотрели фильм «Лимонадный Джо». Август видел его уже пятый раз, но каждый раз опять поражался потрясающим размерам груди Ольги Шоберовой, чешки, героини фильма. Такой груди он не видел никогда, ни в жизни, ни на картинках, она стояла вертикально, как пюпитр у пианино, и буквально вырывалась из приталенного и обтягивающего ее платья наружу.

Август в легкой мечтательной задумчивости вышел из кинотеатра. У Леночки, дальше двух маленьких холмиков, грудь еще не выросла. Зато ноги были великолепные — стройные и точеные, первый класс. Ножки потом он будет ценить (чтобы не использовать всуе «любить») всю свою жизнь. И у его девушек они будут самые лучшие.

Вечером снова был тот же подъезд и объятия в углу. Он смелее целовал ее щеки, глаза, шею, нечаянно касался груди и настойчивее сжимал ее бедра.

Она отвечала цепкими объятиями, учащенным дыханием, иногда стенаниями и прижималась к нему.

Теперь Леночка без шейной косынки не выходила никуда. Им обоим очень нравились поцелуи взасос. И без трех-четырех пятен на шее не обходился ни один вечер, ни одно свидание. Не успевали пройти старые, как появлялись новые, свежие.

У Леночки была подруга, всегда немного сонная, но с легким пороком на лице, Светлана. Август пригласил их обеих и Мишку к себе в гости, когда его родители куда-то уехали на целый день.

Сначала попробовали заветно спрятанный за нижней декой пианино коньяк. Девочки раскраснелись и заедали лимоном.

У Фланов была большая квартира из трех отдельных комнат с просторным коридором и огромной кухней. Окна трех комнат выходили на проспект. Мишка и Светлана пошли в первую комнату-зал, а Август с Леночкой — в третью — кабинет. Между ними была спальня.

Августик впервые был с ней в отдельной комнате, в закрытом пространстве, а не в открытом для всех подъезде.

Она села на мягкий темно-зеленый диван, откинулась на спинку. Ее короткое платье поднялось высоко, обнажив чудесные ноги. Кожа была уже чуть смуглая, загоревшая, на ней едва заметно, как лен, золотились почти невидимые волоски. Он сел рядом. Из первой комнаты не доносилось ни звука. Но они догадывались, что там творится. Леночка сама положила его руку себе на колено и повернула лицо удобней — к его губам. Он оценил эту трогательную заботу и коснулся ее щеки, потом шеи поцелуем.

Вдруг она стала медленно сползать и оказалась лежащей на диване. Август потянулся к ней, но остановился на полпути. Он вдруг вспомнил, как ему объясняли глагол… — это «когда папа лежит на маме». Но они не были папой и мамой, — тогда зачем? С закрытыми глазами она потянула его к себе. На себя. Август прижал ее плечи своими ладонями, придавив к дивану. Его губы стали медленно опускаться на ее лицо, а через мгновение покрывали его поцелуями. Потом руки ослабли в локтях, и его ребра коснулись ее груди, опустившись на нее. Она охнула. Это было новое касание, которое понравилось им обоим, и они горячо прижались друг к другу, не стесняясь. Оба увлеченно обнимались, исследуя друг друга пробными поцелуями. Август съехал на бок. Леночка непроизвольно раздвинула колени, платье было уже высоко задрано, и Август, не задумываясь, совершенно инстинктивно опустил туда колено. Она вжалась в него, воя, неожиданно крепко обхватив стиснутыми коленями. И вдруг, как током его ударило от прикосновения: нога Августа, та самая часть ее, которая зовется уродливым словом «ляжка», ощутила холм, выступ между девичьих ног, зовущийся нежно холмом Венеры. Или еще нежнее — лобком. Она прижалась им опять, придавила его к бедру Августа и неожиданно задрожала. Теперь они вдавливались все сильней и сильней. И через тончайшую ткань платья он чувствовал шевеление тонких волосков, их трение, сплетенных колечками внизу живота. Их переплетенные руки и ноги, как лианы, обвивали друг друга. Они продолжали тереться, раньше не представляя, что от этого можно получать такое удовольствие. Они получали наслаждение от близости, впервые в жизни поглощенные полностью своими движениями и теми эмоциями и чувствами, которые ощущали. Возбуждение Августа упиралось в ее бедро и давило. Холмик Венеры Леночки со всей силой упирался в его ляжку. Казалось, что своими движениями они хотели перетереть друг друга. Он зарылся в ее волосы, она — в его шею, оба возбужденно дышали и неимоверно вжимались друг в друга. Наконец ее руки подтянули его повыше, и он полностью опустился на нее, так что его мечик уткнулся прямо через ее арку в холмик между ног. Его бедра точно легли на ее, грудь придавила грудь. Они замерли, не дыша. Потом двинулись и стали скользить, вжимаясь и вдавливаясь, как можно сильней.

Скольжение напоминало скорее трение, или — такое корявое, совершенно неприятное, как оскомина, существительное — елозинье.

Август не представлял, что его член может так возбуждаться и увеличиваться. Он чувствовал его величину, прижимаясь к ее двигающемуся лону. Было необыкновенное ощущение: как будто какие-то сети, путы стягивали его всего и хотелось разорвать их и вырвать наружу, на воздух.

Они нашли наконец свой ритм и двигались теперь почти синхронно. Его головка сжималась двумя прижимающимися животами, он опустил руки на оголившиеся бедра и чувствовал, как они двигаются в его ладонях. Периодически он попадал головкой нечаянно между ее бедер, как бы соскальзывал с холма или выступа, потом толкался и взбирался на холм. С холма — на холм, с выступа — на выступ, головка вся горела и разрывалась от возбуждения. Она судорожно сжала его спину ладонями и вся словно гарцевала под ним. Все накалилось до предела. Казалось, что сейчас что-то неминуемо разорвется. Он вдруг встал, мельком увидел ее обнаженные бедра, треугольник узких сбившихся белых трусиков, и пошел в ванную. Где через несколько минут — после чрезвычайных волнений — всё опустилось и остыло.

Леночка уже полусидела на диване и, нежно улыбаясь, смотрела на него. Ему почему-то было неловко. Он опустился рядом. Она наклонилась и впервые попыталась поцеловать его в губы. Он ответил, и они несколько минут целовались, не прикасаясь друг к другу руками. Чтобы не раскаляться опять.

Спустя какое-то время все, не сговариваясь, как по мановению волшебной палочки, встретились на кухне и продолжили познавание алкогольных напитков, имеющихся в наличии дома.

Такие встречи — вчетвером — происходили теперь каждую неделю, регулярно, как только родители Флана куда-нибудь уходили или уезжали. В остальные вечера они делили одну и ту же темную лестничную клетку, только в разных углах. Но звуки, шелесты, охи-вздохи и стоны были прекрасно слышны всем участникам. Соответственно, между парами шло и невольное соревнование — на количество и качество засосов. Как результат, постоянной деталью Леночкиной одежды был шейный платок. Она даже в нем спала…

Повеяло осенью, пошли дожди, и теперь косынка была как нельзя кстати на ее шее.

Дядя Авель с женой собрались ехать в Северную столицу Империи — навестить своего сына, невестка Полина оставалась дома одна. Августик должен был пятнадцать ночей оставаться ночевать у них дома, чтобы ей одной не было страшно.

Полина чем-то: осанкой или фигурой отдаленно напоминала чешскую актрису из любимого фильма Августа. И хотя грудь у Полины не была такой необъятной величины, но она была роскошных и увлекательных размеров, выступавшая вперед, как… Это было колоссальное преимущество и магнит Полины. Август старался не смотреть на нее, а когда смотрел, то начинал задыхаться и в голове у него все плыло…

Она была в летнем домашнем платье, и он с удовольствием созерцал сладкую складку, волнующуюся около подмышки, двигающуюся от вздохов великолепной, волшебной груди, стянутой бюстгальтером. Он замирал и не дышал, когда ласкал невольным взглядом, завороженно, эту вертикальную складку и едва открывающийся, выступающий при вдохе, в разрез, кусочек белой груди. О, эта грудь! Как она кружила и дурманила голову Августа, слаще ее не было ничего на свете. Он был очарован, заворожен, околдован, потрясен и ошеломлен ею. Полининой грудью. Он понимал, он все понимал (что она взрослая, что он мальчишка, что она не принимает его всерьез, что она, наконец, жена его брата), но ничего не мог с собою поделать… Взгляд, как притягиваемый магнитом, опять возвращался…

— Тебе чай или что-нибудь еще? — спрашивает Полина, наклоняясь к нему. Он в другом мире. Уже десять часов вечера. Август недавно вернулся после встречи в подъезде с Леночкой, пройдя пешком через весь город.

Он смотрит непонимающе в малахитовые глаза Полины… Очень красивый овал лица. В каждой черте видна порода. О, как завораживает это лицо, оно начинает наклоняться ниже, ближе, и вдруг она говорит:

— Что это у тебя на шее?!

Август на мгновение теряет дар речи. Он смущен, она с мягкой улыбкой смотрит на него. Он делает усилие, чтобы ответить:

— Это… это… — и вдруг вспоминает: — Наверное, кто-то укусил, какое-то насекомое.

— Осенью? — удивляется Полина, и ее запах, лицо и глаза отстраняются.

Август еще не обучен выдумкам и потому молчит. Полина уходит готовить чай. Во время чаепития Август сидит с низко опущенной головой.

Несмотря на то что дом был большой, спальных мест в нем было немного.

— Мы будем спать в первой комнате, — говорит Полина, и он даже не задумывается, что это значит. — Иди умойся и можешь раздеваться.

Август кивает машинально головой.

— Там нет отдельной кровати. Я очень боюсь одна спать. Ты не против, если мы будем спать вместе?

Так было принято в те времена, в том обществе — между родственниками. Он даже не сразу понял, о чем она говорит и, не задумываясь, утвердительно кивнул. И только когда пошел умываться, его наконец осенило. Ведь диван совсем небольшой и нераскладывающийся. Это была скорее оттоманка. Как — они будут спать на ней вместе?

Когда он умылся и вышел, Полина уже заканчивала стелить для них, расправляя подушки, прижатые одна к другой. Места было слишком мало, и чтобы крайняя подушка не свисала в воздухе, она сдвигала их ближе, так, что одна наползала на другую.

— Я сейчас вернусь, — прошептала она, и Августик, оступившись, нервозно опустился на край дивана. Он совершенно не представлял, как они поместятся на этом пространстве, не касаясь друг друга. Его слегка, непонятно отчего, знобило. Он услышал сначала шорохи, потом звуки и наконец увидел появившуюся Полину.

Она была в декольтированной ночной рубашке. Груди были выпущены на свободу. Они играли под тканью. И как! Август не представлял, что в реальной жизни такая роскошь существует. Они шевелились, как живые. Они дышали, двигались, жили своей жизнью.

Она ласково посмотрела на него:

— Что-нибудь не так, Августик?

У него ослабли колени, несмотря на волейбольную закалку.

— Нет, нет, — сдавленно пробормотал он.

— Тебе что-то не нравится? — погружалась взглядом в его глаза Полина. — Тебе неудобно?

Нервничая все сильней, он пытался понять, что у него происходит с языком и почему тот не выталкивает никакие, даже самые простые, несложные слова.

— Ты, может, хочешь спать с краю? Мальчики часто ночью бегают куда-то…

Он беспомощно молчал, не веря, пытаясь выдохнуть воздух.

— Или у стенки? Выбирай.

Он готов был спать на Марсе. Только не рядом с этим живым, роскошным, великолепным, божественным телом. Подобие которого он видел только в кино.

Август изо всех сил старался не смотреть на движение, волнение ее груди. Но чувствовал, что это напрасно: грудь все равно попадала в центр его внимания. Взглядом, невольно, он проваливался в ее великую грудь, он утопал в ней, купаясь.

— Ты очень милый мальчик, — ласково сказала Полина. — Не стесняйся. Я твоя родственница, это нормально.

Он бесшумно опустился на самый краешек дивана. К своему изумлению и ужасу чувствуя, что кожа его покрывается какими-то неведомыми пупырышками.

Полина выключила неяркий свет и, переступив его ноги, мягко опустилась рядом. Сонм запахов сразу окутал ноздри Августа.

— Ты так упадешь, двигайся ближе, — нежно сказала Полина.

Она повернулась со спины лицом к нему, чтобы ему было больше места.

Он двинулся и, к своему ужасу (и восторгу) и изумлению, ощутил, как его локоть попал ей в грудь. И уперся, надавив в нее. Он вздрогнул, ожидая, что она сейчас возмутится, вскрикнет и отодвинется. Он ожидал чего угодно, но не такой реакции, которая последовала:

— Тебе удобно так? — ласково спросила она. — Хватает места?

Он даже не сказал, не прошептал, а выдохнул:

— Да…

Ее грудь удовлетворенно вздохнула — в его локоть. О, что это было за божественное чувство! Что за ощущение! Все его тело затрепетало так сильно, что он испугался, что она может это почувствовать. Он и не представлял, что в мире бывает такое блаженство.

Вдруг она чуть придвинулась к нему еще…

— Ты такой теплый и уютный, я согреюсь с тобой, хорошо? — и она поцеловала его в щеку. В Августа словно ударила молния. Хотел он этого или нет, но теперь его локоть уже наполовину был в ее груди. Неужели она не чувствовала? О, ужас! Может, женщины чувствуют по-другому?

— Ты весь дрожишь, Август. Тебе холодно? Давай я тебя накрою и согрею. Придвинься ко мне ближе…

Он безмолвно повиновался. Ближе уже было некуда. Теперь ее высокое бедро касалось его ноги, ее живот касался его бедра, а нежное плечо попало между грудью и шеей. Его бросало в жар и в холод одновременно. От этого неземного, какого-то непонятного наивысшего ощущения нирваны: чувства мягкости и упругости ее тела. Груди, которая вдыхала и выдыхала в его локоть, и с каждым вдохом рука погружалась, тонула в ней все глубже и глубже.

— У тебя жар? — вдруг взволнованно спросила Полина. — Уж не заболел ли ты?

Август не мог произнести ни слова.

— Прижмись ко мне, я обниму тебя и согрею. Я не могу понять, что с тобой происходит.

Она сразу положила руку ему на плечо, кистью касаясь шеи. Теперь бедра ее, повернувшись, вжались в его худое тело. Сквозь тонкую рубашку он ощущал ее всю, все ее выступы и изгибы, от плечей до низа: грудь, ребра, живот, бедра, колени… О-о-о… Августа трясло и колотило.

— Ну, успокойся, ну, согрейся, — нежно утешала его Полина и, приподняв, положила ногу на его бедро, прижав еще сильнее к себе. Еще через секунду, к своему великому ужасу, Август стал ощущать, как его мечик стал расти, увеличиваться и превращаться в большую саблю. С еще большим ужасом и оторопью он подумал: а ощущает ли этот рост и прилив она? О Господи, как его уменьшить… Полина слегка двинулась и провела заброшенной на него ногой чуть вверх и вниз. Не специально, а чтобы найти удобное положение. Клинок, о святые, торчал в полной боевой готовности. Локоть уже чувствовал обнаженную часть груди, немного выпавшей из серьезного декольте ночной рубашки. Ее нога покоилась прямо на его члене. Полина спокойно дышала.

— Тебе так приятно? — спросила она.

Он чуть не закричал (чуть не возопил), как ему приятно!

— Спи мой мальчик, спокойной тебе ночи, — прошептала она, и он почувствовал, как опустились ее ресницы, чуть коснувшись его плеча.

Как такая ночь, в таких объятиях, может быть «спокойной»? Когда рядом лежит живая, настоящая, первая в его жизни девушка — богиня. Женщина.

Он уже не дышал, он боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить эту божественную связку, это объятие, сплетение их тел.

Как она не могла не чувствовать его возбужденного начала — Август не понимал. Он еще многого не понимал в женщинах. Но если б она что-то чувствовала, она б отодвинулась… Он не понимал, что обычно противоположный пол делает противоположное — придвигается.

Полина устроилась поудобнее, и теперь он ощущал ее спокойное дыхание щекой и шеей, возбуждаясь все больше и больше. Аромат ее свежего, нежного дыхания опьянял его. Он попробовал чуть отодвинуться, боясь, что его локоть может причинить боль ее сердцу. (Потом он запишет: «У меня болит сердце, — сказала она, — и взялась за грудь».) Он осторожно двинулся и, похолодев, с ужасом почувствовал, как его возбужденная сабля упирается прямо во внутреннюю часть ее бедра, лежащего на его паху.

Он замер. Полина спала. Грудь, вдыхая, ласкала его локоть, плечо и часть руки.

Он бесшумно высвободился, выскользнул и на цыпочках прокрался в туалет. Где, с большим трудом сумев помочиться, едва успокоил возбужденную плоть.

Всякие плоские девочки (Леночки) мира сего не стоили груди Полины.

На следующий вечер повторилось то же самое. Они попили чай и в одиннадцать вечера уже легли якобы спать. Полине нужно было рано вставать, чтобы идти в институт.

После первой бессонной ночи Август не ожидал, что ему удастся заснуть во вторую.

Когда Полина опустилась, окутанная ароматом потрясающих запахов, рядом, он справился с первой дрожью. Она была в той же ночной рубашке. Они оба лежали на спине, таким образом заняв весь диван. Август, естественно, не мог себе представить, что чувствует она, но он чувствовал себя странно и лежал, не решаясь пошевельнуться. Ее грудь съехала чуть вбок и касалась мягко его плеча. Их бедра были прижаты друг к другу. Его руки — вытянуты по швам, и поэтому правой, от плеча до пальцев, он чувствовал все изгибы и выступы ее нагого под легкой рубашкой тела. О, это были роскошные изгибы. Великолепные! Неожиданно Полина двинулась и положила руку ему на лоб, потом, словно не поверив, коснулась лба губами.

— Ты чувствуешь себя лучше? Жара, как вчера, кажется, нет.

— Да, — пролепетал он, ощущая ее тело.

Она повернулась к нему, и он двинулся, чтобы освободить ей больше места. И, как вчера, со сладким трепетом и изумлением, переходящим в дрожь, почувствовал, как его локоть попал в ее грудь. И начал тонуть…

Он замер, она вздохнула, и грудь наполнилась и вмялась в его руку. Полина, казалось, и не замечала этого неудобства. После пяти минут сладких мук он решил повернуться на бок, к ней спиной, и хотя бы попытаться сомкнуть глаза. Едва он повернулся, как Полина отодвинулась дальше от стены, положила руку ему на плечо, и ее две волнующие груди вдавились и уперлись в его лопатки. Август затрепетал, однако Полина не почувствовала его дрожи и прижала сильнее к себе, чтобы он не упал с краю. Ее бедра и арка между ними тоже придвинулись, и его торчащая упругая попа попала прямо в лоно… низа ее живота. Он, замерев, ощутил, что рубашка была надета на совершенно голое тело. И почувствовал легкое касание волосков лобка, пока она устраивала свои бедра поудобней вокруг его попки. О, эти легкие, неземные движения и полуобнимающие елозинья. Он старался дышать с ней в такт, в одно дыхание. Пока, сбившись, не понял, что гораздо приятней ритмичности — аритмичность, тогда ее грудь упиралась в его лопатки сильнее и глубже. Теперь он умышленно затаивал дыхание, и только она выпускала свое, как он глубоко вдыхал, двигая лопатками, и получалось второе вдавливание-прикосновение к ее сокровищу. Сладко, больно и томно кружилось в голове.

На левом боку стала затекать рука, и он осторожно, чтобы не потревожить Полину, уже бродящую в царстве Морфея, решил повернуться лицом к ней, на правый бок. И только он повернулся, как она в полусне инстинктивно обняла его и сильно прижала к себе.

Его лицо попало в сладкую ложбину между ее грудей. Она пошевельнулась, и он, к своему возбужденному ужасу, ощутил, как ее выступающие соски коснулись его век. А его щеки были вжаты в божественную выпуклость двух грудей. Он попытался поменять положение, боясь, что ей неудобно. Но она последним сонным движением прижала его еще крепче, и он был пойман и сжат двумя большими сладкими шарами. Август замер, не дыша, охваченный негой. Его рот невольно открылся, он не мог дышать через нос, и язык нечаянно коснулся дна ее глубокой ложбины и восходящей из нее груди. Он почувствовал дурманящий запах ее кожи. Он был в полном восторге, не зная, что делать дальше со своим телом. Полина что-то забормотала во сне, и Август так и замер, языком и губами касаясь ее груди. Собираясь вздохнуть, он потянул на себя плоть и ощутил божественный нектар ее кожи в своих губах. Он потянул больше и почувствовал, как она стала расти в его губах. И вдруг к своему неописуемому изумлению и ужасу — она сделала встречное движение во сне — он ощутил, как его колено упирается в ее расцветший, выступающий упругий холм. Кожа, натянутая, как тетива, даже почувствовала влажность волосков на ее треугольнике. Он честно хотел отодвинуться, хоть чуть-чуть, но она рывком прижала его к себе и повела бедрами. Теперь его колено упиралось, сминая растительность, в ее пышный лобок. С еще большим страхом он почувствовал, как, уступая этому напору, ее бедра слегка раздвинулись и его колено стало уходить, утопая между ее нежных ног и бедер, и что-то дотоле неведомое коснулось его колена, скользнув по нему и его воспаленной коже. Совершенно неземное и нереальное, мягкое и разрезанное.

Колено Августа было сжато в объятие внутренней частью ее бедер. Что существует такой восторг и такие ощущения, Август представить себе не мог. С каждым вздохом он ощущал, как его колено вжимается и опускается в какую-то сказочную, неведомую мягкость и нежность. Снова и снова он замирал, не дыша, боясь пошевелиться.

Во сне, прижимаясь к нему грудью и животом, она начала делать странные, незнакомые ему движения, которые он не понимал. Как бы насаживаясь и слегка соскальзывая обратно. Невольно раздвигая бедра шире и продолжая двигаться, пока его колено не прошло между ними насквозь. И эти странные движения вызывали в нем такую сладчайшую истому, а затем напряжение и накал, что он боялся, что сейчас его просто разорвет на части. Лицо Августа было зажато по-прежнему между грудей, а нога — между бедер. Полина дышала, непроизвольно все больше прижимаясь к нему. С каждым вздохом — все сильней и тесней.

Теперь его меч был придавлен к ее нежному животу. И головка непроизвольно периодически попадала, тыкаясь, в ямку пупка. Уздечка невероятно напряглась, скользя по краю пупочной впадины, и терлась об нее, доставляя Августу неописуемое, неведомое, божественное удовольствие. Полина сжимала рукой его затылок сильней, и так они дышали, то ритмично, то аритмично, грудь с головой, живот с животом, колено с бедрами, давая волю остальным частям тела прикасаться друг к другу. Все касалось, прижималось, терлось, скользило — вминалось.

Август вдруг с детским страхом подумал: а что если она почувствует и проснется? Но спокойное, ровное дыхание, мерное и ласковое движение руки говорили о другом — что она вся во сне, вся во власти инстинктов.

Он пытался в темноте в открывшийся вырез рубашки рассмотреть все же, отодвигая прижатую голову, как выглядит эта божественная, красивая, безумно манящая и волнующая его грудь. Но в темноте не мог ничего разглядеть, кроме белизны тела и движения плоти, то приливающей к его губам, то отливающей. Август закрыл глаза, пытаясь подавить возбуждение, но оно все сильнее рвалось — вверх, вверх, вверх. И он перестал чему-либо сопротивляться и, погружаясь в свои ощущения, поплыл по волнам возбуждения дальше и глубже. К своим спрятанным и просыпающимся инстинктам, к неясному зову томительных, завуалированных, подавленных желаний.

Вдруг Полина дернулась, сильно прижалась к нему и, сжав бедра, замерла неподвижно.

Видимо, ей что-то приснилось…

Утром, когда он еще сладко спал, его разбудила Полина. Она стала ласково тормошить его, низко наклонившись и что-то шепча в ушко.

Он приоткрыл глаза, и первое, что увидел, — сочные, спелые, с большими сосками, красивой формы и неописуемо выпуклые две великолепные груди. В разрезе упавшей рубашки. Закрыв глаза, он чуть не вскрикнул — он наконец увидел грудь Полины. Во всей красе.

Целый день Август ходил под этим неземным впечатлением, а вечером вернулся пораньше, и Полина стала кормить его ужином. Она была в обтягивающей тонкой блузке.

— Августик, как ты спал прошлой ночью? — заботливо спросила Полина, обладающая его мечтой.

— Хорошо…

— Тебе хватало места, я тебя не толкала?

— Нет, нет, — поспешно ответил он.

Ему впервые пришло на ум, что, оказывается, во сне многое можно. Август будет вспоминать об этом потом и пользоваться, но уже как приемом.

Золтан, его двоюродный брат, был в гостях, и на ночь глядя они решили обменяться впечатлениями.

— Как тебе Полина? Понравилось с ней спать?

— У нее обалденно большая, упругая грудь.

— Я с ней спал летом, когда у нас были гости, и…

В этот момент освеженная Полина вышла из ванной и увидела шепчущихся кузенов.

Она игриво схватила Золтана за ухо и воскликнула:

— А ну-ка быстро повтори, что он тебе только что сказал!

Золтан долго не раскалывался, но она держала его ухо, и он сдался:

— Он сказал, что у тебя красивая грудь. Что тут такого?!

— Он такое сказал?!

Августик стоял покрасневший и дико смущенный. Ему никогда в жизни еще так не было стыдно. Он знал, что скорее умрет и ляжет в могилу, чем с ней рядом на одну оттоманку.

— Я не знала, что он в этом уже разбирается… — задумчиво сказала Полина

Ей пришлось сесть рядом и долго уговаривать Августа, чтобы он лег спать. Он ни за что не соглашался, опуская голову и боясь посмотреть в ее зеленоватые с бирюзой глаза. Полина пыталась объяснить ему, что ничего плохого не произошло.

— Это нормально, что мальчикам нравится женская грудь… если нет плохих мыслей… — и она пристально посмотрела на него.

«А чем они плохие? — подумал Флан. — И какие плохие мысли, а какие хорошие?»

Была уже поздняя ночь, когда она уговорила его. Лечь… с ней. Поражаясь его чувствительности.

И как в награду, повернулась к нему так, что его локоть как никогда глубоко погрузился в ее грудь, расположившуюся вдоль руки. А на ухо она шептала ему всяческие нежности, стараясь успокоить, и нечаянно касалась губами его мочки и раковины уха, не зная, как это возбуждает его. И будет возбуждать еще больше и сильнее, когда он вырастет.

Он слушал ее, вздрагивая головой, а локтем сладко ощущал любимую податливую упругость. Не представляя, как он будет жить без этих касаний. Без этого неземного ощущения. Она обняла его и сильно сжала в объятиях. Так ласково, так нежно. В ее родственных объятиях он проспал все следующие ночи. Пытаясь безуспешно справиться с невольным возбуждением. А она боялась отпускать от себя — и ранить — такого чувствительного мальчика.

Которого смущала, соблазняла и восхищала ее божественная грудь. Понимала ли она это?

Со временем однообразные свидания стали приедаться. Иногда Миша звал его вечером пойти и посмотреть на женскую душевую. И тогда он видел несказанные россыпи сокровищ — прямо перед глазами — грудей, холмов, бедер. И дыхание его от захватывающего зрелища замирало.

Уже год как родители отдали Августика в балет. Чтобы он меньше времени проводил во дворе. Но от своих дворовых друзей он держал это в страшной тайне. Три раза в неделю к шести он ходил на репетиции: станок и танцы. Август очень хорошо танцевал.

Некая балерина Софич ставила в его школе второй акт «Спящей красавицы». Главную партию в нем танцевала Нина Фатеева, она была на год младше Флана. С великолепной фигурой, стройными ногами, развитыми плечами, она выглядела как классическая балерина, которой все прочили удивительное будущее. Занимались все в тончайших туниках, словно пленка облегающих тело. Грудь, живот, половинки низа — все рельефно выступало под натянутой материей. Август не преминул обратить свое пристальное внимание на точеную фигуру балерины и на ее большие глаза на не совсем красивом лице. Которое совершенно менялось, одухотворялось, как только она начинала танцевать.

Флану досталась роль одного из принцев на балу в честь Авроры. Роль ее возлюбленного и главную партию Софич не хотела давать Августу по какой-то неведомой причине. По этой же причине она почему-то все время придиралась к нему и была с ним строже всех. Сама она была стройная взрослая балерина, с мускулистыми иксовыми ногами и неудавшейся карьерой в столице в прошлом.

Нина самозабвенно репетировала, не замечая никого вокруг. Влажное балетное трико облипало ее тело, обрисовывая каждый изгиб настолько рельефно, что ни о чем уже не нужно было догадываться. Все было наглядно, как в анатомической энциклопедии. Август, сидя на стуле в углу и ожидая своей очереди, не мог отвести взгляда от ее потрясающе стройной фигуры и великолепных, отшлифованных па, которые делала эта фигура. Точеные ножки безостановочно двигались, каждым движением еще больше подчеркивая энергию, умение и совершенство того, что хотела выразить в танце их обладательница. Больше всего в кружении наблюдателя завораживали ее почти зрелые бедра и ноги. А грудь, как у всех балерин, была плоская.

После репетиций Нина переодевалась в странные поношенные платья, а сверху надевала бесформенное, на вырост, с корявой опушкой пальто. Превращаясь из прекрасного лебедя… Даже барон Мюнхгаузен, великий фантазер и мечтатель, не смог бы представить, что под этой ужасной одеждой и уродливым пальто скрывалась одна из лучших фигур в городе.

Во время репетиций Август не пропускал ни одного движения этого уникального тела. Видимо, созданного Богом для одного лишь балета. У Нины не было поклонников, она ни с кем не встречалась, и никто не знал, что она делает вне зала.

Стояла зима, раскатанный снег превращался постепенно в гололед. И по улицам, чтобы не упасть, надо было скользить, а не идти. Особенно это опасно для балерины, для которой ноги и руки — жизнь. И Софич, практичная и рациональная, стала каждый вечер выделять одного из мальчиков провожать Нину-балерину до дома. Если б Нина упала и ушиблась — закрылась бы первая балетная постановка в городе. Этого амбициозная Софич никак не могла допустить.

Насколько Августу было приятно и тревожно смотреть на Нину, когда она кружилась по паркетному полу, настолько ему не нравилось видеть ее переодетой в заношенное, бесформенное, висящее на ней, как мешок, пальто. Он старался не смотреть на нее, когда она облачалась в эту одевку. Сразу терялась вся ее магия, тайна, талант.

По какой-то причине Софич никогда не предлагала ему проводить Нину. Шли слухи, что ее старшая — аристократически красивая — сестра Лина встречается или увлечена отцом Флана, пациенткой которого она, видимо, была. Возможно, за это мстительная Софич отыгрывалась на Августе, хотя он здесь был совершенно ни при чем.

Это первая причина. Второй вероятной причиной было то, что Августик расцвел: стал стройным, симпатичным и привлекающим к себе взоры мальчиком. Такие, как Софич, не любили чужой успех, не терпели привлекательных и симпатичных, — их мучили собственные комплексы, связанные с юностью и безответной любовью.

Репетиции продолжались с удвоенной силой, премьера должна была состояться в мае во Дворце пионеров. Был такой «дворец» в центре города. У Августа были сильные благодаря волейболу руки и крепкие ноги. Однако поддержки, когда надо было взбросить Аврору на плечо и пронести ее по диагонали через весь зал, были для него нешуточной нагрузкой.

Август стоял, опустив руки на ее бедра, ожидая начала музыки. (Балет — интересный вид искусства, пожалуй, самый сексуальный из всех.) Софич, как всегда, что-то говорила, он не слушал. Он ощущал запах, видел стройную шею, касался бедром ее ягодицы. При взбрасывании Нины вверх тела их терлись, соприкасаясь друг с другом. Он не знал, почему его это возбуждает и томит. В одежде — на нее невозможно было смотреть, раздетой — она была совершенством. В этом была какая-то своя патология: он мог смотреть на нее часами во время репетиций, в балетном трико, исследовать взглядом каждый изгиб, каждый сантиметр ее тела. Но куда исчезала ее классная балетная фигура, стоило ей одеться!

Прикосновения к ней, ее талии, бедрам — в зале, на глазах у всех, вызывали у него странное чувство, объяснения которому он не знал. Ему очень нравилось танцевать с ней, она была лучшей — ее прыжки, ее па, ее полеты, — и он выкладывался и старался максимально. Но к этому невольно, интригуя и завораживая, примешивалась какая-то физиология: объятия, касания, возбуждение.

Он любил ловить Нину, когда она летела к нему на руки… Делать с ней высокие поддержки, взбрасывая ее в па де ша над головой.

Август не знал, нравится он ей или нет. (Хотя другим нравился, и весьма.) Нина всегда была сосредоточена на танце и слушала только балетмейстера, которая относилась к ней с большой любовью. Флан даже был уверен, что Нина не знает, как его зовут. Она еще ни разу не обратилась к нему ни по имени, ни как-либо иначе. И он в свою очередь, едва заканчивалась репетиция, выходил из зала и забывал о ней начисто. Вечерами его всегда ждала Леночка в подъезде. Но только Нина опять входила в зал, переодевшись в тунику и пуанты, — он не мог оторвать взгляда от ее фигуры и чудеснейших ножек.

В это же время Август неожиданно познакомился с привлекательной, выше его ростом, девочкой. Которой предстояло впервые разбить маленькое сердце Августика Флана.

Лара Лавицкая была каких-то польских, смешанных кровей (и, видимо, эти капли ей не давали покоя). Стройная, изящная, с красивым породистым лицом и великолепной нижней губкой, чуть растянутой и слегка приоткрытой, которая сама как бы просила — поцелуй меня. Такие губы бывают только у полячек. О, сколько сладких мучений и мук ревности доставит Флану это лицо с точеным носом и неземными глазами, сверкающими, как изумруды. Это будет самое сильное увлечение в юности Августа. (Наверно, порок и недоступность влекут больше всего.)

Она была на год младше его, но по уму, фигуре, кокетству, изящности и сообразительности, чтобы не сказать хитрости, превосходила его как минимум на несколько лет. Август был наивен, смущался и, завороженный овалом ее лица и слегка подрезанными скулами, на первых свиданиях вообще не знал, что сказать.

Лара была роковой девочкой, скорее девицей. Она прекрасно уже знала себе цену, и своей завораживающей, потрясающей зрелой фигуре. (Конституция Лары была уже в постлолитном возрасте спелости.) О Ларе ходило много слухов, и длинным шлейфом тянулись разнообразные сплетни.

Она жила вдвоем с матерью, которая сильно любила мужчин и часто их меняла. В настоящее время ее любовником был Казбек Матиев, который снялся в известном фильме «Герой нашего времени» и стал большой знаменитостью в городе. Часто он оставался ночевать в их комнате-квартире общежитейского плана. Говорили, но лишь говорили, что он не только услаждал в ночных объятиях маму, но баловался ухаживанием и за дочкой. Как-то раз, стоя около единственного подъезда в их доме, Август увидел героя-любовника с щетиной на лице, в кожаной куртке. Тогда — высший шик в городе.

Август был ростом чуть ниже Лары, из-за чего невероятно смущался и комплексовал. (В городе считалось постыдным встречаться с девушкой выше тебя. Почему? — Аллах знает!) Когда он смотрел на Лару, сердце его останавливалось и замирало. Даже ее скулы манили прикоснуться к ним поцелуем. Не говоря уже о губах, — это были самые красиво вырезанные губы, которые Август видел в своей жизни. Он настолько был потрясен и очарован ею, что, даже идя рядом, не приближался к ней ближе чем на треть метра. Лара это понимала и использовала как могла. Она капризничала и вертела их свиданиями как хотела. Из трех просьб о рандеву она соглашалась на одну. Август не спал, Август не мог дождаться заветного свидания. Позже он так и не сможет понять, чем она его приманивала и завораживала. В чем была ее пленительность, от которой он никак не мог освободиться и, главное, не хотел. Она завораживала его: Августу нужно было все время видеть ее фигуру, ее лисье лицо с капризной улыбкой. В ней было что-то колдовское, на грани с цыганским. Словно красивый, порочный омут, манящий броситься в него. И в нем — утонуть. Он мечтал в ней раствориться. Нырнуть в глубину.

Ее дом находился в самом центре города, а за углом на большом экране вечерами для публики показывали бесплатное кино. Отблески с экрана попадали в переулок, где у стены стояли Август и Лара. Он упирался рукой в дом, боясь приблизиться к ней или прикоснуться. Максимум, что она разрешала ему, — это взять ее за руку, когда они прощались. И трепетно пожать пальцы.

Как-то раз мимо проходила Элка Людоедова, взрослая кобыла, мать которой работала с мамой Флана. Элка как всегда шла рядом с каким-то стройным самцом.

— Ты бы табуреточку принес, чтобы удобней целоваться было, — проголосила она в воздух. На весь переулок.

Август был готов провалиться сквозь землю. Лицо его покраснело, он задрожал и задохнулся, не в состоянии взглянуть в сторону Лары. Он готов был броситься вдогонку и убить Элку-суку, но понимал, что этим уже ничего не спасешь. Его польская красавица все слышала. Неожиданно она произнесла:

— Не волнуйся, я могу наклониться.

— Зачем? — не понял Флан.

— Чтобы ты мог меня поцеловать.

Август обомлел, он не мог и мечтать о том, чтобы прикоснуться к ее сочным, спелым, рубиновым губам. А как манила его нижняя губка — безумно!

И она наклонилась к нему сама. Все закружилось в голове у Флана и поплыло. Он успел заметить, как ее глаза прикрылись хвоей, занавесью длинных ресниц, невольно сделал шаг назад, потом приблизился и коснулся ее холодноватых губ поцелуем. И как будто тысячи игл вонзились сразу в его тело. Жар и трепет разбежались по жилам. Он уже знал, что всегда будет хотеть целовать эти божественные с нежным дыханием губы, опять, снова, бесконечно. И подсознательно, где-то в самой глубине укололо, что это вряд ли будет так.

Это была неприступная (по крайней мере для него), гордая красавица, которая, несмотря на то, что была младше, играла с ним, как с котенком. По каким-то своим причинам она, видимо, просто пожалела его: в этот раз подарив Августу первый легкий поцелуй. Когда он наклонился снова, она подставила ему лишь щеку. Он был рад получить и это. И попрощавшись без эмоций, не назначив следующего свидания, Лара спокойно пошла домой.

У нее не было телефона. В городе так никто и не знал, чем занимается ее мать и на что они живут.

Возвращаясь пару вечеров спустя после репетиции домой, Август случайно заметил стоящую у гастронома Лару. Он подошел, пригласил ее прогуляться, и она согласилась.

— У меня в следующую субботу день рождения. Я бы очень хотел, чтобы ты на него пришла.

— А кто у тебя будет? — спросила красавица.

— Только друзья. Родители накроют на стол и уйдут.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она.

Август был поражен и счастлив. Он собирался впервые показать ее своему окружению, своему двору, — придворным.

Пришло всего двенадцать человек, самые избранные. Лару оценили все, причем сразу: она была самая красивая. В обтягивающем стройную фигуру платье с достаточно смелым декольте.

Мама целый день готовила его любимые кушанья: оливье, винегрет, печеночный паштет, соления, запеченную индейку, и стол был накрыт великолепно.

На столе, украшенном дорогими хрустальными бокалами, стояли сладкие наливки и бутылки лимонада с золочеными горлышками, — дядя Авель ко дню рождения прислал ему целых два ящика.

Лара села слева от него, а рядом с ней устроился его троюродный брат с забавной фамилией Кролик. Его никто никогда не звал по имени. Кролик учился уже в девятом классе и как самый старший из присутствующих начал разливать наливку в хрустальные бокалы. Все засмущались, многие пробовали спиртное первый раз в жизни, выпили за здоровье именинника.

В домах, где росли мальчики и девочки, алкоголь обычно детям трогать не позволяли. У Флана были модные (особенно мама) и демократичные родители.

Лара выпила первый бокал до дна и согласно опустила ресницы, когда Кролик предложил ей второй. Кузен усердно ухаживал за ней, подливая и подливая… Наливка была очень вкусная, но в ней присутствовали свои градусы. Кролик, однако, не спешил кормить Лару. Чего Август не заметил.

Посредине обеда предложили сделать перерыв. Мишка, будучи до мозга костей гедонистом, не долго думал, как развлечь девушек, большую и прекрасную половину собрания, и предложил сыграть «в бутылочку».

Август никогда не играл в эту игру, но знал о ней понаслышке.

Все сели в круг на блестящем паркете, и Кролик принес пустую бутылку из-под какого-то вина. Смысл игры сводился вот к чему: каждый по очереди крутил бутылку и должен был целовать того, на кого указывало, останавливаясь, горлышко. Целовались только мальчик и девочка, если мальчик попадал на мальчика, то очередь пропускалась. Лара сидела в кругу напротив Августа. Она первая крутанула бутылку и попала на Кролика, которого безразлично поцеловала в щеку. Дошла очередь крутить и до Августа, но как он ни желал, бутылка никак не попадала на объект его желания. Пока Кролик в стоящем шуме, гаме, криках и смехе не придержал ее рукой, направляя на Лару.

— В губы, губы, — закричали юные гости, как патриции, наблюдающие зрелище.

Она, как ни странно, закрыла глаза, наклонилась вперед и подставила Августу губы. К которым он приник со всей силой именинника, пока не закружилась голова.

— До десяти, до десяти! — болели гости.

Он отпустил губы при счете «двенадцать». Она еще удерживала его шею обвивающей рукой. Потом, приходя в себя, Лара удивленно посмотрела ему в глаза. И ее розовый язык коснулся влажности нижней губки.

Выпитая наливка вскоре стала давать о себе знать нетерпеливостью распущенного Бахуса. Минут через десять, устав ждать, каждый, крутанув, сам теперь останавливал бутылку горлышком к объекту желания.

Август уже семь раз целовался с благоволящей к нему все больше и больше Ларой. А время поцелуев становилось все дольше и дольше. Никто уже, впрочем, вслух не считал. Некоторые просто целовались друг с другом — без «бутылочки», указывая пальцем и предлагая:

— Поцелуемся?!

Август, как воспитанный мальчик, придерживался правил. Кролик снова остановил бутылку, чтобы именинник не мучался, и Августу выпало опять целовать Лару.

— До пятидесяти! — заказали зрители, но не стали считать. Доверяя целующимся.

Он целовал губы полячки, касался языком ее языка, и в голове его все кружилось и плыло. А когда он отклонился, она притянула его опять и вскрикнула:

— Считайте до ста!..

И засосала его губы. Август пьянел от ее рта, языка, влажности, аромата шеи, блестящих, взбитых в высокую прическу волос. Такого блаженства от поцелуя он не испытывал никогда. Он отклонился от нее, совсем опьяневший, с пылающей головой. Лара никогда еще не была так нежна с ним и ласкова. И никогда так сильно не манила и не притягивала, как сейчас.

Крики, возгласы, смех сопровождали перекрестное, повальное целование. Но Лару не целовал никто, кроме Августа.

Как невинно, как непорочно, как отдаленно все еще было.

Наконец игра «в бутылочку» закончилась и все сели за стол есть горячее. Кролик с удвоенным усердием наполнял рюмку фаворитки. И Август удивлялся, не понимая, зачем он это делает так часто. Ему еще было невдомек, насколько это действенный прием…

После еще одного бокала Лара сказала, что у нее кружится голова и она хотела бы выйти из-за стола. Но сама она уже встать не смогла. Мишка вызвался помочь ей и исчез вместе с ней почему-то на полчаса. Потом он вернулся, переглянулся с их общим приятелем, и тот тоже исчез. Август не обратил на это внимания, так как праздновали его день рождения, и он должен был находиться за столом. Вскоре приятель вернулся и переглянулся с Кроликом, после чего тот вышел. Его не было уже около часа, когда Август встревожился, что происходит с Ларой и куда делся Кролик. Он быстро вышел в коридор, миновал спальню и дошел до кабинета. Дверь никто не потрудился закрыть, и его взору предстала удивительная картина. Лара лежала навзничь на диване, рука ее была заброшена за голову, а Кролик в это время каким-то маленьким полотенцем вовсю шарил под платьем по ее груди, вдоль и поперек. Лифчик валялся в стороне на диване. Лара слегка стонала.

— Что ты делаешь? — изумленно воскликнул Флан, не поверив своим собственным глазам.

— Привожу ее в чувство и помогаю ей дышать, — как ни в чем не бывало ответил Кролик. — Она совершенно пьяна.

— Что ты искал у нее под платьем? — спросил ошеломленный невероятной картиной Август.

— Она задыхалась, и я помогал ей. На, продолжай, — и он протянул Флану слегка влажное полотенце. От изумления Август взял его и сел на диван рядом с полубесчувственным телом. Кролик тут же исчез. Губы Лары были приоткрыты, и на верхней засохла капелька наливки. Она прерывисто дышала, глаза ее были закрыты. Август никогда в жизни не видел пьяных девушек, поэтому он не догадывался, что с ней происходит.

— Лара, как ты себя чувствуешь? — спросил он осторожно.

В ответ раздался легкий стон. Потом шепот:

— Поцелуй меня, я, кажется, пьяна…

Он наклонился к своей богине и замер, от нее пахло наливкой. Он никогда еще не целовал пьяную девушку, и что-то останавливало, препятствовало, мешало ему. Август поправил ее сбитое на груди платье, одернул задранный на бедрах подол и бесшумно вышел из комнаты. Ему было стыдно и очень неприятно, что она напилась и вела себя, как … перед его друзьями. И все узнали об этом сразу — как только Кролик вернулся за стол.

Позже был вкусный торт и клубничный компот, самый любимый Августа. Веселые гости разошлись со дня рождения часам к десяти. Лару удалось привести в чувство только к одиннадцати вечера.

По центральной, опустевшей улице Август провожал ее домой молча. Сзади шел Кролик, которому было по пути. А возможно, он еще на что-то надеялся, перехватить… Но он не любил неприятностей и осложнений в жизни и на всякий случай шел позади.

Около ее подъезда они остановились. Еще слегка пьяные глаза Лары смотрели на Августа.

— Мне очень понравился твой день рождения. Правда, я должна еще вручить тебе подарок. Приходи завтра, и я сделаю все, что ты захочешь.

Она наклонилась, поцеловала его в щеку и пошла наверх. Август не понял, что она имела в виду.

— Прощай, — сказал он в никуда.

На следующий день история с Ларой Лавицкой разнеслась по всей школе, где учился Флан, и по школе, где училась она. Что ее щупали все, кто хотел, да еще на его дне рождения. Августа ранили эти сплетни. Он отказывался в них верить. К тому же оказалось, что она учится в одной школе с Кроликом.

После балета, часов в девять вечера, он был уже около ее дома. В Лариных окнах свет не горел. Он прождал до десяти вечера, замерзая возле подъезда, прежде чем она появилась… Ее обнимал за плечи актер национального театра Казбек Матиев. Август готов был броситься на рослого актера и вцепиться ему в глотку. Но взгляд Лары пригвоздил его на месте. Холодный, отчужденный, как будто она его никогда не знала и уж тем более не целовала. Странно взглянув, она сказала:

— Я занята.

И исчезла, смеясь, с кавказцем в подъезде.

Август стоял ошеломленный и униженный, глядя вверх. Свет в окнах так почему-то и не зажегся.

Уязвленный, оскорбленный, он возвращался домой, думая, может, они зашли к кому-то на общем этаже.

«Надежды юноши питают», мужчины эти надежды забирают. И разрушают.

Неделю Август ходил и страдал, не зная, как бороться со жгучим желанием увидеть ее. Взглянуть еще раз в красивые глаза, вычерченные брови, соблазняющие губы. Он страдал. Первый раз в жизни он страдал из-за девушки. И дал себе слово, что это последняя, кто так с ним обращается и крутит им, как хочет.

Август не хотел есть, не хотел пить, осунулся. Через неделю раздался неожиданный звонок.

— Куда ты исчез? — вместо приветствия спросил томный голос.

— Не хочу тебе мешать развлекаться с Матиевым.

— Он сожитель моей мамы и пригласил отпраздновать премьеру в его театре.

— С темными окнами в единственной комнате.

Наступила странная тишина. Продлилась минуту, пока она ее не нарушила.

— Я хочу тебя увидеть, мы скоро, может, переедем.

— Поздно, — сказал, раздираемый желанием увидеть, обнять, поцеловать ее, Флан. Мужественный Флан.

— Я не так далеко от тебя, спустись вниз через пять минут. Пожалуйста…

Он не выдержал и спустился, увидев ее в темноте подъезда, в тонком платье с открытой шеей, в расстегнутом пальто. Ее глаза странно мерцали и как будто светились в темноте. Она отступила в угол.

— Иди сюда… — сказала с легкой хрипотцой в голосе.

Он сделал шаг и застыл. От нее так обалденно пахло.

— Целуй меня! Всю, везде, делай, что хочешь! Хочу, чтобы ты помнил, какая я. Сегодня я вся…

Он приник к ее губам, не дожидаясь. Как изголодавшийся, дни не видевший воды, заблудившийся странник.

Она не отвечала на его поцелуи, а только подставляла подряд все выступы и изгибы своего тела, лицо, шею, плечи, царственно поворачивая голову. Он зацеловывал ее нижнюю губку, от которой был без ума, сжимал в объятиях ее тонкую талию. Он исцеловал ее, словно в безумии. Прошел час, прежде чем она, неожиданно попрощавшись, ушла.

Больше Лара никогда ему не звонила, дверь в ее квартиру не открывалась и оставалась глуха. Хотя в окнах горел свет и за дверью явно кто-то был.

(Видимо, смесь Настасьи Филипповны с Грушенькой — в юности — представляла собой гордая, загадочная — уже в этом возрасте — полька.)

Августик страдал, мучался и месяц не мог найти себе места.

Мишка пытался его успокоить:

— О ком ты переживаешь? Опомнись! Весь город говорит, что она «подстилка» Матиева. Вперемежку с проблядью мамочкой. Которая ее же и подкладывает — за подарки и золотые украшения.

Август не реагировал и сидел, бессмысленно уставившись в одну точку

Откуда он знал? Мишка продолжал:

— На твоем дне рождения мы втроем, по очереди, зажимали, целовали и лапали ее, как хотели. Она даже не сказала «не надо»! Она — это порок!..

— Что? — воскликнул, не поверив, Флан.

— Я, Виталик и Кролик. А Кролик просто залез ей в трусы, облапав все там и измяв ей груди.

— Такты, подлец, предал меня!

— Во-первых, я не знал, что ты втюрился в нее, ты мне ни слова не говорил. Во-вторых, при чем здесь я? В какой-то момент мы все трое вместе лапали ее и зажимали, поделив на три части. Она только стонала… от радости.

— Пошел вон! — заорал Флан, вскакивая. Его била лихорадка. Она, его богинюшка, его слабость и страсть, предала… предала сразу с тремя, какая дрянь, какая грязная тварь. Он схватил телефон, но звонить было некому. Некому было ни излить душу, ни пожаловаться.

Он вызвал Леночку и впервые, жестоко, сжимая зубы, разрисовал ее шею засосами, от мочки до мочки. Это были не поцелуи любви, а поцелуи ненависти к другой.

На следующий вечер, после репетиции, Нину-балерину провожать было некому. Он смотрел на ее выпирающие ключицы, большие, навыкате, глаза, подрезанные скулы, — ни в какое сравнение она не шла с грешницей Ларой.

Впрочем, в чем был ее грех? Ева первая вкусила яблоко, да и то по чьей-то высшей задумке.

— Я очень устала, сегодня была трудная репетиция, — вдруг сказала Нина. Она впервые обратилась к нему. — Где ты живешь?

Август до сих пор чувствовал немоту в ладонях из-за поддержек. Он пошел провожать ее, ему все равно было по пути. Проходя мимо дома Лары, он невольно вздрогнул. Оказалось, что балерина живет недалеко от него, около трамвайной линии. И в подъезде они остановились, чтобы отдышаться, пар выплывал у обоих изо рта.

— Спасибо, дальше я сама, — сказала она, переводя дыхание.

— Здесь темно, тебе не страшно?

— Я живу тут восемь лет и хожу всегда одна.

Он не мог оторвать взгляда от ее убогого пальто, ему хотелось сорвать, разорвать на куски и выбросить его. Он не мог поверить, что эта девочка, сияющая и блистающая в пачке каскадами балетных волшебных па, превращается в такое чучело, настоящее пугало, как только надевает это.

Она как будто чего-то ждала.

— Спокойной ночи, — сказал Август, и она стала подниматься, беззвучно ступая по ступеням. У нее была легкая, парящая походка балерины. Он подождал на всякий случай. Услышал, как щелкнула дверь, грубый, похоже, пьяный голос спросил:

— Где болталась? Опять будешь лапшу вешать — балетом занималась…

Дверь захлопнулась, ответа он не услышал. Август про себя порадовался, что родители его принадлежат к интеллигенции и — врачи. Хотя никому этого не показывал. Чем бы он потом ни занимался, он старался быть лучшим. Чтобы они, глядя на его успехи, могли гордиться им так же, как он ими.

Дома мама нежно спросила, как он себя чувствует после репетиции, а папа, объявив его «крон-принцем», пошел смотреть телевизор. Который, как правило, ничего хорошего не показывал.

На следующий вечер Нина попросила проводить ее снова.

В это же время Август сильно увлекся чтением, и особенно — поэзией. Юность всегда связана с сентиментальностью. Он читал все подряд из того, что стояло на книжной полке в кабинете. Ему нравились Лондон, Куприн, Конан Дойл, Жорж Санд. Тогда же он начал собирать библиотеку, заведя знакомство с дамой, заведующей отделом подписных изданий. Она оставляла ему дефицитные книжки. Как оказалось потом, она была пациенткой его отца. И, видимо, не только…

На Августа всегда оказывала большое воздействие печать: изображения, слова, картинки, фотографии. И если это было связано с противоположным полом, они дико возбуждали его, разжигая и воспламеняя буйную фантазию.

Впервые он прочитал слова, связанные с сексом, в нежно-салатном томе Есенина. Сергей Есенин был полузапрещенный поэт. И Август удивлялся и был поражен, что такое разрешили опубликовать. На всю оставшуюся жизнь он запомнил строчки этого поразившего его стихотворения:

Особенно волновало его воображение «изомну, как цвет», что-то гулкое, далекое, тревожно-доступное появилось в голове. И «унесу я пьяную до утра в кусты» — какое таинство, что там произойдет или случится?

Потом он невольно искал во всей поэзии намеки, штрихи, аллюзии, относящиеся или связанные с сексом или эротикой. «Изомну, как цвет…» он представлял, как мяли тело, шею, грудь, бедра. К голове начинала приливать кровь, воображение уносилось куда-то вдаль, его охватывала дрожь. Стихотворение было написано в 1910 году, он не мог поверить, что тогда уже об этом писали. Когда он вырос, ему попался роман, в котором описание женского полового органа, со всеми эпитетами и метафорами, занимало две с половиной страницы. Все течет…

Он поглотил насквозь пятисотстраничный том поэзии, но ничего похожего, никаких упоминаний больше не нашел. А в ушах по-прежнему звучало и представлялось:

Таинственно, непонятно, зовуще, сексуально, — притягивающе, завораживающе.

Теперь после каждой репетиции Август провожал Нину домой, она почему-то просила об этом только его. Ни с кем так старательно не танцевала она на репетициях, как с ним, когда он делал поддержки или заменял полностью заболевшего «главного принца». Роль которого он знал наизусть.

Получилось так, что Флан одновременно был вовлечен в отношения с тремя девочками: Леночкой, Ларой и Ниной. Не пересекаясь в жизни, одна другой никак не мешала, а наоборот: они дополняли друг друга для Августа. Он и в будущем будет поступать так, развивая нападение по всем направлениям. «Привычка свыше нам дана…»

В один из вечеров он нашел строфу, которая ему очень пришлась по душе, и он выписал ее в специальную тетрадь:

В один из поздних, предпоследних, зимних вечеров, от бессонья и фантазий, он открыл том Пушкина и, к своему удивлению, обнаружил:

(Только «гречанку» нужно было заменить на «полячку».)

Ах, как точно все. Как поразительно верно! Неужели в прошлом веке чувствовали так же, как он? Это успокоило его немного, но не до конца. Воспоминания о ней, лежащей на тахте, с задранным платьем, пьяной, без сознания, и чужие руки, шарящие по груди, вспыхнули в голове и рельефно предстали перед глазами.

Это успокаивало.

Август был сентиментален, эмоционален и чувствителен, но инстинктивно скрывал эти черты, стеснялся и прятал от всех, не зная этому названия. В следующие же пару лет он сильно увлекся сентиментализмом и романтизмом. Пока не открыл для себя символистов. И футуристов.

Тут он был не согласен. Он предпочитал целовать, но другие. Лучшее лекарство от любви — другая любовь.

Прошло еще две недели, а Флану даже в голову не пришло обнять или поцеловать Нину. Ему хватало плотских свиданий с Леночкой. Нина возбуждала у него желание, только когда была в черном трико и только когда танцевала. Когда она стояла во второй позиции, как стоят все балерины, перенеся вес на одно бедро и уперев руки в пояс, это его абсолютно не возбуждало. Но как только она взлетала в воздух и была изящна, притягательна, грациозна, тогда он, не отрываясь, со вновь вспыхнувшим желанием наблюдал за ней. Но стоило ей надеть платье, а поверх него пальто, ему уже ничего от нее не хотелось. С другой стороны — она не могла ходить с ним по улицам в балетном трико. Он сравнивал ее бедра и Леночкины, ее ноги и Леночкины, их спины, груди, плечи, талии — и не понимал, зачем ему менять «горячее» шило на «холодное» мыло. Он не был уверен, что у Нины существует вообще страсть к чему-либо, кроме балета.

Когда он держал ее за талию в своих руках, а от нее еще пахло сладким потом «Авроры» и бедра ее касались его выпирающей плоти, тогда он хотел исчезнуть с ней за кулисы и там измять, исцеловать это влажное гибкое тело. Но кончалась репетиция, она шла переодеваться и… от желания не оставалось ни следа. Ни воспоминания.

Как-то раз в центре он встретил Лару Лавицкую, недалеко от ее дома. Она остановилась и зовуще посмотрела на него, ожидая, что он подойдет. Он прошел мимо, глядя ей в глаза, чтобы она не подумала, что он ее не заметил. Ее нельзя было не заметить. Ее губки удивленно сложились. Еще никто не проходил мимо, когда останавливалась Лара.

Поздними вечерами после двух свиданий — с Ниной на балете и с Леночкой в подъезде, Август запоем читал, просыпая утренние уроки. Единственное, что ему нравилось в школьной программе, — это литература. В восьмом классе он уже читал «Идиота». В его тетрадь вписывались и, как с ветки, сыпались новые стихи. Конечно, о любви.

В один из вечеров Август пересилил себя и прикоснулся к ее холодным губам. Она стояла в первой балетной позиции. Он попытался согреть ее холодные губы, но из этого ничего не получилось, она была зажата. Руки ее были опущены вниз. Больше Август не провожал ее никогда. Его странный платонический роман с Ниной был окончен навсегда.

За исключением необычного финала. Премьера была назначена на девятое мая, в шесть часов вечера. Все были в костюмах, Нина — в ослепительной с блестками белой пачке. Но не было Меньшова, танцующего главную роль Принца. Спустя полчаса, как занавес должен был подняться, пришло сообщение, что мать не разрешила ему танцевать премьеру из-за больных почек и трудных поддержек. Все участники стояли на сцене как громом пораженные, слушая гул полного зала. Софич нервно глядела поверх Августа.

— Я не могу отменять премьеру, собрался весь город, газеты, телевидение.

Она внимательно посмотрела в глаза Августа:

— Ты помнишь всю партию, целый акт от начала до конца?

Только в эту секунду Флан понял, что это значило. Год работы, репетиций и труда всей школы ложится на его плечи. Он сглотнул ком в горле и кивнул головой. Нина смотрела на него грустными большими глазами.

— Начинаем, все по местам, — хлопнула в ладоши Софич. — Музыка — приготовились!

К своему ужасу, через минуту Август увидел, как расходятся кулисы. Он едва успел отступить за одну из них.

Они блистали с Ниной так, как будто танцевали первый и последний раз в жизни, как будто от этого зависело, будут они жить или нет. Нина летала по воздуху, едва касаясь сцены, окрыленная. А все трудные поддержки с взбрасыванием ее на плечо выходили у него, как будто она была легче пушинки. За весь балет он ошибся только дважды. Но эти ошибки были тут же затушеваны Нининой виртуозной игрой. После долгих криков восхищения и аплодисментов, едва закрылся занавес, он тут же опустился на сцену. Труппа, как по мановению волшебной палочки, обступила его кругом и стала громко хлопать в ладоши. Громче всех хлопала Нина. Она все понимала. Спустя мгновение она вышла вперед, замерла перед ним и присела в глубоком книксене, склонив, едва не касаясь пуантов, голову. Теперь им обоим оглушительно аплодировали, как будто взорвался фейерверк. Он встал, взял ее за талию, она поняла, приготовилась, и он, вскинув ее высоко вверх, пронес на руках по диагонали через всю сцену. Гром оваций разразился в ответ. Это был финал, и его лучшая поддержка, и ее лучшее па за целый год.

Мама была счастлива, а папа, как всегда критически относившийся к Августу и великолепно знающий балет, сказал:

— Я не знал, что ты танцуешь роль Принца. Теперь ты будешь не просто «крон-принц», а «Спящий красавец». Он подошел и, смеясь, обнял Августа:

— Мой сын — моя слабость.

Они танцевали с Ниной еще восемь представлений и даже получили какие-то грамоты от правительства города.

Город был подвержен своим страстям и своим модам… Златка была модница, одна из первых в городе. В этом сезоне все сходили с ума по водолазкам. Обтягивающим, тонким свитерам под горло с отворачивающимся воротником-стойкой. Водолазка — была писк, крик и визг, мечта наступающего сезона. В городе было всего две настоящих водолазки: одна — у диктора центрального телевидения Луизы Дачаевой, другая — у известного фарцовщика Иналика, с которым встречалась соседка Августа по парте Наташа Сотникова. Она была привлекательной блондинкой с двумя метрами распущенных золотых волос, от которых сходил с ума темноглазый Иналик.

Водолазки были безумно дорогим удовольствием, белая стоила 45 рублей, что составляло колоссальную сумму, примерно половину месячной зарплаты инженера. Цветные стоили вдвое больше. Это дорогое одеяние также называлось — «бонлонка», «гольф», и «батник». Златка насела на Августа, как львица, и добивалась, чтобы через Наташку он выбил по блату из Иналика две водолазки — ей и себе.

— Додуши свою Сотничиху, она с тебя глаз не сводит и в гости приходит. Пусть не целует Иналика на скамейке на аллейке, пока не достанет!

У Златки было хорошее девичье чувство юмора.

— А мне что за это? — пошутил Флан и тут же пожалел.

— Ах ты нахал, а дружба, а соседство, а подкормки жратвой, когда твоих родителей нет. А твоя ближайшая подруга Зарина — моя сестра!

— Я только пошутил! — поднял руки вверх Август.

— Не шути так. С любовью к шмоткам не шутят! — засмеялась Златка. Потом серьезно задумалась.

В это же время вошли в моду длинные, до колен, вельветовые кардиганы, без пуговиц и без рукавов.

— Ладно, достанешь к Первому мая водолазку, сошью тебе кардиган, если вельвет купишь.

У Златки уже был длинный жилет шоколадного цвета. Август мечтал о черном, так как темно-синего, его любимого цвета, во всем городе в продаже не было. Августу пришлось дать слово, так как о кардигане он мечтал уже полгода. Но со скользким Иналиком ему совсем не хотелось иметь дело.

И вот почему: прошлой осенью обалденно модным стали плащи «болоньи» темных цветов. В городе было не больше пяти таких плащей: на паре спекулянток, курсирующих в столицу за товаром и дефицитными вещами, на единственном сыне председателя совета министров, а также еще на паре-другой знаменитостей. И, конечно, у Иналика: с него начиналась мода, у него уже зимой была единственная на весь город дубленка.

Август напрягся в том октябре невероятно и через какие-то немыслимые, неведомые каналы достал два плаща «болоньи»: темно-синий — себе и шоколадный — Златке. Одинакового цвета ни в коем случае было нельзя. Они ходили в школу почти всегда вместе. Плащи стоили девяносто рэ, и то по большому блату. Что составляло месячную зарплату того же милого инженера. Августик две ночи и два дня упрашивал отца, и если б не мама, которая была без ума от сына, он бы ни за что не упросил.

Какие он испытывал чувства, когда, завязав узлом пояс на самой модной темно-синей «болонье», шествовал по центральному проспекту в школу, не передать. Златка шла радостная рядом, и они перехватывали, словно глотая разреженный воздух, взгляды всего проспекта на их необыкновенные плащи. Восторженные, изучающие, завидующие, любопытствующие. И оба были на девятом небе от счастья. Только год спустя после их покупки в городе стали изредка появляться на отдельных модниках плащи «болоньи».

Тогда они были в первой шестерке. Теперь же, когда дело касалось «бонлоновых» водолазок, Златка хотела быть в первой тройке. А уж если она чего-то очень хотела!..

В это время Август познакомился с симпатичным мальчиком Робертом, который жил на соседней улице и приходил иногда к ним во двор поиграть в футбол. Они быстро подружились и стали ходить друг к другу в гости, в кино. Проводили кучу времени вместе. Этой дружбе суждено было сыграть в жизни Августа необыкновенную роль.

В семье Чаруевых отнеслись к новому другу сына с большой симпатией и вниманием. Родителей Августа многие знали и очень уважали. Старший Чаруев был главой республики. Это была известная семья, и фамилия их не сходила с языка горожан. У них была огромная квартира с зигзагообразными коридорами-переходами и громадной кухней-столовой, где все время что-то готовилось, парилось, жарилось и мариновалось на зиму. У Роберта было три старших брата и три сестры. Мама его потрудилась на славу. Но из всех детей в доме жили только двое — Роберт и его сестра Лаура. Лаура заканчивала девятый класс и была одной из первых невест в городе. На которую положили глаз многие свахи, и через них нетерпеливые женихи уже присылали сундуки, набитые всем, чем угодно, от золота до тканей, в качестве выкупа для молодой красавицы. Короче, она была королевская невеста.

Квартира их находилась на втором этаже и имела два входа и выхода: один со стороны двора, другой — с улицы. Перед столовой тянулась большая длинная веранда, на которую снизу вела лестница.

Первый раз Август увидел Лауру, когда они с Робертом сидели как раз на этой веранде. Она поднялась наверх в ярком полосатом оранжево-золотистом платье. Европейского стиля.

Роб сидел, развалившись, в кресле-качалке, ожидая, когда мама их накормит, — они собирались в кино.

— Познакомься, это моя сестра.

— Лаура, — сказала она приветливо.

— Август, — вставая, представился он.

— Сидите, сидите, — останавливая, протянула руку она. — Какое необычное имя.

В городе было запрещено и не принято вставать перед девушкой. Девушкам — наоборот — нельзя было садиться в присутствии мужчины.

— Свободна идти, — командирским тоном сказал Роб.

— Что вы говорите! — улыбнулась Лаура. И, повернувшись к Августу, сказала: — Я была очень рада познакомиться с другом Робика, обычно он ни с кем меня не знакомит. Вы — исключение…

— Разговорилась, — сказал псевдонедовольно тот.

— До свидания, — неловко поспешил вставить Август.

— Надеюсь, мы еще встретимся, — улыбнулась вежливо она.

Лаура была на редкость воспитанной девушкой, с утонченными манерами, и совершенно не походила на националку внешним видом, у нее была европейская внешность.

Август знал законы кавказских семей, они ему нравились, и он ничего не ответил.

Через пять минут Лаура выглянула в окно из кухни:

— Мальчики, мама зовет вас обедать.

— Пошли, — сказал Роб и проворно вскочил, что не вязалось с его слегка полной фигурой.

За столом они сидели вдвоем. Подавала им сама мама. Женщины всегда ели после мужчин.

Друзья пошли смотреть фильм «Три мушкетера». Флан смотрел его, наверно, десятый раз и был опять в восторге от Констанции Буоанасье и от великолепной груди Миледи, которую играла потрясающая Милен Демонжо.

На следующий день поздно вечером Роб принес ему датский порнографический журнал, который привез из Питера его брат. На одном из снимков в ложбину абсолютно, совершенно голой женщины были сложены горкой различные драгоценности, полностью закрывая треугольник лобка. Складывалось впечатление, что ее холмик состоит из драгоценностей — драгоценный холм. Август был совершенно потрясен невиданным зрелищем, непредставляемым даже в самых ярко-буйных фантазиях. Он носил журнал в школу, где из-под парты показывал друзьям. Снимок произвел полный фурор и еще месяц обсуждался всей юношеской половиной класса.

Роб дал ему журнал на три дня. Август также показал его невзначай Златке (это был достаточно дерзкий поступок), но она совершенно никак не отреагировала. А возможно, это и была реакция. Август тогда еще не читал великого старика Фрейда. Он увлечется им сильно и тайно в институте.

Все последующие ночи Августу снилось лоно, между бедер обложенное драгоценностями. Он изо всех сил тянулся к этому лону, и, казалось, вот-вот коснется его, но дотянуться не мог.

Теперь все свое свободное время Август проводил с Робертом и через день бывал у них в доме. Изредка они встречали возвращающуюся Лауру, и она, поздоровавшись, растворялась в глубине дома. Однажды она предложила им сходить с ней в кино, так как ее одну вечером не выпускали на улицу, боясь, что своруют. Она с каждым днем расцветала, и вот-вот должно было закончиться ее окончательное формирование в девушку на выданье.

В кино она сидела со стороны Роба и внимательно смотрела на экран. Август не знал и не представлял, о чем она думала. Зато перехватывал большое количество взглядов, обращенных на нее.

Все выходные и праздники они гоняли футбол во дворе или Роб ходил смотреть на его тренировки по волейболу на стадион. Потом они обсуждали девушек-волейболисток, которые иногда играли на смешанных тренировках с мальчиками. Роб увлеченно слушал рассуждения Августа о девушках и девочках, изредка вставляя меткие, остроумные замечания.

Однажды вечером они сидели на веранде, когда появилась в красиво расшитом камзоле Лаура. И села в свободное кресло.

— Чего пришла, иди отсюда, — пробурчал Роб, чтобы показать, что он здесь главный.

— С вами пообщаться, — вежливо сказала она. — Добрый вечер, Август.

— Нечего с нами общаться, я и так тебя вижу каждый день.

— Тогда я поговорю с Августом, — сказала с легким вызовом сестра.

— Он с тобой не будет разговаривать, ты еще и без косынки! У нас дела. — Он повернулся к Августу: — Ты будешь с ней говорить?!

— Да, — ответил Август неожиданно, иначе было бы просто невоспитанно, это был их дом.

— Ну и говорите, — фыркнул Роб и ушел в дом. Они остались на веранде одни, первый раз за все время.

За окнами на кухне было темно, стояла юная ночь, сияла яркая луна, вокруг никого не было. Август и Лаура проговорили около часа, она оказалась умной, интересующейся девушкой.

— В семье все давят на меня, чтобы я начала носить косынку. Особенно старшие сестры и мать. А я не хочу подчиняться этим нелепым законам.

Не носить косынку после 15 лет было большим вызовом городу и нации.

Август молчал, он не знал, что сказать, ему нравились девушки в платках, шалях и косынках. И даже очень.

— Робик говорил тебе, что мы уезжаем летом в лагерь на море?

— Нет, — искренне удивился Флан.

— Мы туда ездим каждое лето, это под Сочи, там очень хорошо. А какие у Августа планы на лето? — спросила она и улыбнулась.

— Не представляю, пока только май. Я никогда ничего заранее не планирую.

— Может, поедешь с нами, Роб очень обрадуется, что у него будет близкий друг рядом.

— Я не знаю, насколько это удобно.

— Я попрошу Роберта, чтобы он попросил папу и, может, удастся устроить путевку.

Неловко попрощавшись и извинившись, что засиделся, Август возвращался домой.

Через неделю Лаура опять вышла к ним на веранду в красивом облегающем платье, едва касающемся колен. Роб уже раскрыл рот, как она, улыбнувшись, сказала:

— Август, можно я с вами поговорю?

— А чего это ты зовешь его на «вы», а меня на «ты»? — съязвил Роб.

— Так принято и воспитанно.

— Значит, со мной ты можешь обращаться невоспитанно? — заключил Роб.

Она была старшей сестрой его друга, и Август не мог отказаться.

— Да, конечно, — сказал он.

Она весело улыбнулась, глядя на брата.

— Он хороший мальчик и любит меня очень, только стесняется это показать, — объяснила Лаура.

— Вот еще, буду я девчонку любить! Не болтай глупости, — смутился Роберт. И вспомнил: — Да, Август, я говорил с папой, он объяснил, что это ведомственный лагерь какого-то министерства, и даже нас туда пускают как исключение.

Август и не ожидал другого.

— Но там через дорогу, прямо у моря, полно домиков, где сдаются комнаты курортникам… — добавила Лаура.

— Мы можем узнать и договориться, когда будем там, а ты приедешь позже, — договорил Роб.

— Я попробую уговорить родителей, — пообещал Август. Зная, что это будет нелегкий номер, чтобы его — одного — отпустили на море, за тридевять земель.

— Это будет мое последнее лето на свободе, — задумчиво сказала Лаура.

— А после школы куда? — спросил Август.

— В медицинский институт учиться.

— Она поедет в Питер, где учится наш старший брат, — добавил Роберт.

— Мальчики, а вам не хочется сходить в кино? И я бы к вам присоединилась.

— Нет!

— Да.

Сказали они одновременно.

— Нас большинство, — засмеялась Лаура, — ты должен подчиниться.

— Так и быть, но только из-за Августа. Ты идешь с ним, а не со мной. С моей стороны даже не думай садиться!

— Согласна! — воскликнула Лаура.

Они сидели рядом в темноте открытого кинотеатра с забавно-туманным названием «Дитр». Их локти нечаянно соприкоснулись. Потом коснулись еще. Такая случайность.

Августу довольно легко удалось убедить маму, и он получил согласие впервые один поехать на море. Через полтора месяца он окончил восьмой класс.

Приближался праздник — Первое мая. Они со Златкой уже готовы были надеть модные нейлоновые рубашки задом наперед, чтобы получился впереди воротник стойкой, а сзади пуговицы прикрыть кафтаном. Златка жутко психовала и переживала, что на демонстрации, где соберется весь город, у них не будет водолазок. Ей нечем будет потрясти общество. Август позвонил Иналику и встретился с ним в центре. Он час увещевал того и пообещал продать ему джинсы старшего брата с кожаной эмблемой фирмы «Ли». И тридцатого апреля, поздно вечером, тот, как «железная маска», таинственно появился в квартире Фланов. Он принес в пакете две белые водолазки одинакового размера. Рассчитаться за них нужно было второго мая. Естественно, ни у кого не было столько наличных денег. Мама после ухода таинственного гостя села с Августом в столовой и долго рассматривала последний крик моды — водолазки. Они были словно живые.

— А кому вторую?

— Златке!

— Сыночек, где мы возьмем такие большие деньги? Это половина моей месячной зарплаты. Отец ни за что не даст такую сумму. Ты знаешь, как он относится к деньгам.

Август щупал «бонлон» и не хотел ни о чем думать, кроме одного — завтра!

В шесть утра он позвонил Златке и сказал одно слово:

— Зайди.

Они прыгали и веселились в кабинете, как дети, словно спасшиеся после кораблекрушения.

Ее головка быстро кумекала:

— Но мы не можем идти вместе, черт, они одинакового цвета. Скажут — инкубаторские!

— Я иду с папой и его институтом, где он декан.

— Тогда все решено, — вздохнул с облегчением ее прямой носик. — Сколько запросил спекулянт? — молниеносно спросила она.

— Сорок пять за каждую.

— Проклятый фарцовщик! Небось своей Наташке за полцены все достает. — Она подумала. — Но я бы и за пять разноцветных водолазок его не поцеловала.

— Я не знал, что ты целоваться умеешь…

— Не умею. А то растрезвонишь по всему городу! Это я образно сказала.

— Я не знал, что ты образами мыслить умеешь. И потом, Корейко (Август так звал ее в честь подпольного миллионера Корейки), когда я кому что «растрезвонивал»?

— Я шучу. Ой, Августик, спасибо большое, я так рада! Сегодня мы им всем покажем! А что с деньгами делать будем? Ладно, после демонстрации решим. — И она неожиданно, в порыве чувств, поцеловала его в щеку.

Злата ушла. В семь утра был подан праздничный завтрак. Мама накануне приготовила оливье, холодец, винегрет. И в полвосьмого они пошли с папой к месту сбора на демонстрацию.

Август был одет в ослепительно белую водолазку, темно-синие, с искрой, приталенные брюки и черные остроносые модные мокасины. Вся улица, весь город, кто восхищенно, кто потрясенно смотрели на Августа.

На полпути отец, одетый в элегантный выходной костюм, спросил:

— Что это все так внимательно разглядывают тебя?

— Они смотрят на водолазку. Это сейчас самая модная вещь в мире. Все мечтают…

— Неужели этот ужас кто-нибудь еще может надеть, кроме тебя!

На другой стороне проспекта он заметил Роберта с сестрой. Они восхищенно, с удивлением осмотрели ослепительную водолазку и радостно помахали ему руками.

— Неужели им такое может нравиться?! — удивленно заметил папа.

— Еще как! — ответил Август.

— А что за девушка с твоим другом? Он уже встречается?

— Это его сестра, Лаура.

После демонстрации, около двух часов, они встретились со Златкой на лестнице и стали делиться впечатлениями, извергая потоки бессознательных восклицаний. Златка великолепно изображала реакцию каждого в школе — от директора до последней первоклассницы. (Интересно, понимали ли сами водолазки, что они неожиданно стали самыми модными в мире?)

— Златка, Роберт и Лаура пригласили меня пойти погулять по аллейке. Пойдем с нами…

— Это кто, Чаруевы, что ли? С правительственными детками якшаешься?

— А есть что-нибудь в этом городе, чего ты не знаешь?!

— Сомневаюсь, — засмеялась удовлетворенно она. — Но ты знаешь, что я не сплетница. Подожди, я только схожу жилет сверху надену, а то у нас… — и она повела плечами, — водолазки одинаковые. Моя водолазочка! — и она поцеловала рукав.

Они громко рассмеялись.

Она появилась с красиво расчесанными волосами, в застегнутом на все пуговицы жилете. Который делал еще более привлекательной и интригующей новоприобретенную драгоценность.

Август сказал:

— Папа дал пять рублей в честь праздника.

— И у меня десять!

— Загуляем! — заорали они и ударили друг друга по рукам.

— Познакомьтесь, — сказал Флан, — это Злата, а это Роберт и Лаура.

Все, церемонно приветствуя, кивнули. Первые полчаса разговор был только о водолазках. О них уже говорил весь город, две школы и один институт.

Роберт стал вдруг невероятно вежливым и воспитанным в присутствии Златки. Златка будоражила все умы. В городе никто не мог понять, почему она при обалденно стройных ножках и классной фигуре ни с кем не встречается, а все время ходит только с Фланом. (Или со своей близкой подругой.) И как они ни заявляли о своих братско-сестринских чувствах, никто в это не верил. Хотя Август считал ее действительно своей молочной сестрой. Они жили бок о бок пять с лишним лет.

— Ну, мальчики, — сказала Злата, остановившись, — как вы будете развлекать своих дам? — и незаметно сунула купюру Августу в задний карман. Он оценил ее жест.

— Кто любит мороженое? — спросил Флан.

— Кто же его не любит? — ответила вопросом на вопрос Златка.

— Я, — сказал Август.

— Будешь пить молочные коктейли!

Их он мог пить сутками.

— Тогда сначала мы идем в кафе-мороженое, а потом на вечерний сеанс в кино.

— Прекрасно, — негромко произнесла Лаура.

Они пошли по аллейке парами: впереди Злата с Лаурой, позади Август с Робертом. По местным строгим законам девушки рядом с мужчинами идти не могли.

В кафе-мороженое стояла очередь как минимум на час. Пока одна из официанток не узнала сына ее доктора и не освободила столик для них без очереди. Не слушая праздничную толпу.

— Я смотрю, весь город склоняется перед светлым именем — Август, — начала подкалывать его Златка. И они с Лаурой продолжали подшучивать над ним, пока Роб, будучи практиком, не воскликнул:

— Вы бы стояли час в очереди на жаре, если б не его фамилия. — И пожал Августу руку. — Не обращай на них внимания, они ничего не понимают.

— Да?! Что вы говорите?!

И разговор-спор разгорелся с новой силой. Август заказал на всех двадцать коктейлей, половину он сам и выпил, помимо этого они заказали себе разнообразных сортов мороженого. Город любил охлаждающие виды развлечений. А Август обожал взбитые до пены-паутинки молочные с сиропом коктейли. Лаура была в восторге от мороженого и даже съела третью порцию, прося прощения за свою слабость.

В кинотеатре «Кавказ» они посмотрели французский фильм «Фанфан-Тюльпан», который всем очень понравился. Потом долго гуляли и в честь праздника не расходились до одиннадцати часов.

Ночью Август лежал возбужденный, его очень впечатлили полуобнаженные девушки на экране и их выскакивающие груди из глубокого, ничего не скрывающего декольте.

Выпускные экзамены восьмого класса подступили в виде абсолютного кошмара, и Златка, которая дружила с дочкой министра просвещения, обещала, что достанет все контрольные и они спокойно решат все дома. Златка была отличницей в школе. Диктанта Август не боялся. Зато алгебру и геометрию — органически не терпел. Теперь за то, что он достал Злате первой в городе водолазку, она готова была делать для него что угодно.

Невероятно, но за день до экзамена Златка достала контрольные работы, два варианта. Все решила сама и дала переписать Августу. Тот, в свою очередь, поделился с товарищами.

Июньские экзамены Август сдал на две четверки и две пятерки, один пример он специально решил неправильно, чтобы не заподозрили, что он стал великим математиком. Лобачевским. Своими успехами он так поразил маму и папу, что был награжден поездкой на море. А папа щедрой рукой выделил ему на пропитание — три рубля в день. Хотя мама обещала еще добавить.

Весь июль Август гонял в футбол, играл за «Динамо» в волейбол и ходил с мальчишками на трек — купаться и кататься. Его удивлению не было конца, когда один раз поздно вечером он увидел Леночку, стоящую с Мишкой у того же подъезда, где они целовались наверху. Через сутки двор узнал потрясающую новость — Леночка начала встречаться с Мишкой.

В середине июля позвонил Роб и сказал, что они договорились о маленькой комнате с кроватью с первого августа и что скучают по нему и ждут.

Мама тут же достала билеты на поезд, и двадцать девятого июля Август впервые пустился в самостоятельное путешествие на Черное море.

Август никогда ничего не боялся и всегда рвался навстречу всему рискованному и опасному, результатом чего были разные невидимые шрамы: едва не выбитый снежком глаз, сломанный, но мастерски, великолепно вправленный нос, удар ломом по голове с сотрясением мозга и несчетное количество драк. В городе среди асов уличных сражений удивлялись, что он, не будучи кавказцем, так хорошо дрался и любил это делать.

Август сразу пошел в вагон-ресторан и купил три бутылки лимонада. Сладкую воду, соки и компоты он мог пить до одурения, потом пить опять. По вагонам ходили немые и продавали порнографические карты. Он купил две колоды, одну себе и одну Роберту. Каждая стоила один рубль.

На вокзале его никто не встречал, и он, взяв такси, поехал в лагерь «Скала». К большому удивлению Августа, Роберт вообще не обратил на него никакого внимания и, едва поздоровавшись, убежал к морю — купаться. И если бы не подошедшая Лаура, он бы вообще не знал, куда идти. Его поразило это легкое предательство друга, которых потом будет немало. Но что странно, обычно обидчивый и непрощающий, Август прощал ему все.

Лаура сама проводила его и познакомила с хозяином, который отвел их в маленькую комнатку на застекленной веранде, где стояла одна кровать, на спинке которой висело полотенце, и больше ничего там не было. Идти на веранду нужно было через две другие комнаты, где жили курортники. Койка стоила столько же, сколько папа выделил ему на целый день, включая питание.

Лаура предложила ему прийти после ужина и пообщаться. Август чувствовал себя неуютно, отчужденно, ему совершенно не понравилось жилье. Но хуже всего — что его собственный друг, ради которого он приехал, даже не обратил на него внимания.

До вечера Август знакомился с окрестностями, сходил к морю, успел сгореть (он был «белый мальчик») и к восьми часам пошел в лагерь. Он честно стал подумывать об отъезде, как только достанет обратный билет.

Лаура сидела с подружкой в беседке в самом центре лагеря и, завидев его, замахала рукой.

— Садись, я сказала Роберту, что ты придешь.

Подружку кто-то позвал, и они остались вдвоем.

— Как ты доехал? Легко нашел нас?

— Хорошо, спасибо. Здесь одна дорога, вдоль моря, и все знают Мацесту.

Из-за освещенной, ухоженной клумбы возник Роберт.

— Привет, Август, — сказал он и уселся на перила. — Как жизнь?

— Прекрасно, — сказал тот и внимательно посмотрел ему в глаза.

— Чем думаешь заниматься?

— Я думал, ты мне подскажешь.

— А я что, ты сам приехал.

Август вынул из кармана и протянул ему запечатанную колоду карт:

— Это тебе подарок.

— За что?

— Ну, что договаривался насчет комнаты, узнавал, звонил.

— А при чем здесь он, это я все сделала, Роберт и пальцем не пошевелил.

— Молчала бы, гамсель[2], когда джигиты разговаривают.

— Так что подарок причитается мне! — Лаура взяла колоду в руки и посмотрела. На обложке — голая большегрудая блондинка, склонив голову и присев, разглядывала что-то у себя между ног.

— Обнаженные девушки? Это для Роберта, меня они не интересуют. — И она передала ему карты.

Наступило неловкое молчание.

— Робик, я считаю, что если ты пригласил друга на море, то должен уделить ему хоть какое-то, но внимание…

Лаура была честная и прямая девушка.

— Я никого не приглашал, это ты пригласила, — огрызнулся Роберт.

— … а не пробегать мимо, не замечая.

— Раз такая хорошая, вот ты его и развлекай! — рявкнул Роб и вышел из беседки.

Август не мог поверить своим ушам.

— Не обижайся, у Роберта переменчивый характер. И через пару дней…

— Спасибо, — проговорил ошеломленный Август. — Не волнуйтесь, я просто соберу завтра вещи и уеду обратно.

— Пожалуйста, не надо обижаться, твои родители так хотели, чтобы ты отдохнул. Я обещаю уделить Августу максимум внимания. Хочешь, пойдем в аллеи погуляем или сходим к морю.

Он согласился, так как делать ему было абсолютно нечего. Впреди предстоял целый вечер. Он не знал здесь ни одной души.

Они разошлись в полночь, он поблагодарил Лауру за прогулку, она протянула ему руку на прощанье, и он пожал ее. Полночи Август не мог заснуть на узкой кровати, несмотря на доносившийся успокаивающий плеск моря, — он был потрясен предательством друга.

На следующее утро Лаура пригласила его посмотреть лагерный футбол. Играли на большом теннисном корте шесть на шесть. Они сели с Лаурой рядом на скамейку. В одной из команд заболел мальчик, и, внимательно осмотрев новые китайские кеды Августа, физрук лагеря подошел к Лауре и спросил, кто это такой.

— Это друг Роберта, он приехал к нам в гости.

— А он умеет играть в футбол?

Лаура прищурилась от солнца и кокетливо сказала:

— Думаю, не хуже ваших.

Ему тут же предложили сыграть в защите. В противоположной команде играл Роберт, который делал вид, что вообще его не знает. Август согласился, в результате он играл в полузащите и в нападении. Из трех забитых голов в матче два забил он. Он финтил лучше всех, за исключением Роберта, против которого он играл, не дав забить ему ни одного гола, зная все его финты. Сразу после матча физрук подошел к ним опять.

— Тигран, — представился громадный смуглый красавец.

— Август, — ответил сгоревший худощавый мальчик.

— Где ты так научился играть в футбол?

— Во дворе.

— А я думал, в спортивной секции. Мне нужен такой игрок, как ты, только в нападении. Я тебе предлагаю играть сразу за сборную лагеря.

Август не знал, что ответить.

— Будешь играть со своим другом…

Лаура вступила в разговор:

— Чего это он должен просто так играть за ваш лагерь?

— А что он хочет взамен?

Лаура, улыбнулась таинственно, сразу став агентом Августа:

— Хотя бы чтобы его кормили три раза в день и у него были силы бегать по жаре.

— Я сегодня же поговорю с начальником лагеря и постараюсь все устроить. Где ты живешь, далеко?

— Напротив, у моря, снимает комнату, — ответила агент Лаура.

— Небось одну койку?

Август грустно кивнул.

— Хорошо, можешь приходить и периодически ночевать в моей комнате.

— У него лучшая отдельная комната в лагере, — тихо сказала Лаура Августу.

— До вечера, — проговорил физрук, — встретимся после ужина.

Площадка опустела, кроме двух-трех человек. Роберт ушел, даже не попрощавшись.

— Лаура, неудобно получилось насчет еды в лагере…

— Наоборот, — расширились ее глаза, — здесь в окрестностях вообще негде питаться. Курортники все сами готовят. Это будет класс, если Тигран договорится. Я на него нажму, когда будем на море.

Потом, как будто вспомнив, она спросила:

— А ты, наверно, даже не завтракал сегодня?

Август смущенно отвернулся.

— Пойдем, я что-нибудь попрошу на кухне, компот с печеньем или фрукты.

Она взяла Августа за руку и попросила нежным взглядом следовать за ней. Его тронула эта забота. А поразила — мягкость ее руки. И выразительность глаз. Она его совсем не знала и так заботилась о нем.

Лауру удивила скромность Августа.

— Не стесняйся. Ты честно заработал трапезу, играя за лагерную команду и добившись для нее победы.

— Ты действительно смотрела?

— Я наблюдала за тобой, — сказала она многозначительно.

Уже на следующий день после первой игры сборной, когда они победили смешанную команду воспитателей и вожатых и он забил победный гол, об Августе заговорил весь лагерь. Лаура взяла над ним полное шефство, и все, кто хотел о нем что-либо узнать или поговорить с ним, обращались сначала к ней.

Лаура невольно располагала к себе — своей добротой, заботой, вниманием. Но для Августа она по-прежнему оставалась лишь сестрой друга, не более того. В лагере она была на особом положении, в силу своего возраста и поста, который занимал ее папа.

Теперь в жизни Августа появился распорядок. Под сильным нажимом его покровительницы «футболиста» присоединили к трехразовому питанию, он ел за одним столом с Тиграном и очень красивой турчанкой Айсидорой, воспитательницей старшего отряда, в котором формально числилась и Лаура.

С десяти до двенадцати был футбол. С двенадцати до половины второго — пляж и море. В четверть второго — обед, затем тихий час. С четырех до шести опять футбол. Потом ужин. А вечером каждый себя развлекал как мог. Через несколько дней в порыве благодарности за великолепную игру Тигран пригласил Августа в международный лагерь «Спутник».

Август надел единственные белые модные брюки, летнюю пеструю рубашку «парагвай», и к девяти они тронулись в путь. В лагерь было просто так не пройти, он строго охранялся, но у Тиграна везде были связи и знакомые. Его приятель служил заведующим танцплощадкой лагеря, знаменитой на все побережье. Там играли «живой» джаз и на паркетном полу танцевали настоящие «сокровища». С Тиграном они приблизились к освещенному помосту.

— В виде исключения покупаю тебе шампань-коблер, — улыбнулся физрук.

Рядом находился открытый бар, вокруг которого сидело и стояло множество молодых людей с бокалами. Август никогда в жизни не видел бара и был поражен. Это была совершенно другая жизнь. Все курили. Август никогда еще не видел таких пестрых ярких одежд.

Он впился глазами в танцевальную площадку, где под медленный томный блюз танцевали девушки в узких джинсах невиданной красоты. Он молниеносно погрузился совсем в другой мир и не мог оторвать от них взгляда. Это были неземные создания.

— Можешь себе представить, они все иностранки, — раздался голос над его ухом. — Ни одной нашей.

Август затаил дыхание. Никогда в жизни он не видел иностранок. Ни одной. Сколько он мечтал и грезил увидеть их живыми после журнальных картинок, почувствовать их влекущую разницу. Их притягивающие, заграничные черты. (Только потом, гораздо позже, он убедится, что русские девушки — лучшие, самые чувственные в мире.) Сколько он мечтал о Европе, Америке: поехать, увидеть, почувствовать…

— Выпьешь коктейль, и я тебя познакомлю с одной венгеркой, очень стройной, потанцуешь с ней.

Август чуть не захлебнулся градусной влагой. Он не мог представить себе в самом восторженном сне, что будет танцевать с живой иностранкой. Прикоснется к ее руке, плечу, талии, бедру.

Он залпом, не почувствовав, проглотил первый коктейль в жизни. Тигран уже был на танцевальной площадке и брал за локоть девушку в голубых джинсах. Джинсы уже были тогда на пике высокой моды, а цветные, не синие джинсы, считались чем-то заоблачным и недостижимым. Пара уже направлялась к Флану, и он чуть не провалился сквозь землю от страха. К нему шла живая, настоящая, неземная иностранка.

В очень красивой блузке и невероятно модных джинсах.

— Это Сирена, а это Август.

— Прифет, — сказала она с сильным, но очень милым акцентом. — Потанцуй!

Он не понял, что она хотела сказать.

— Она приглашает тебя танцевать, — перевел Тигран.

— Меня? — не поверил Август и почувствовал легкий озноб. — Я в жизни не танцевал с иностранкой.

— У них такие же… — начал сентенцию Тигран.

Сирена взяла Августа за руку и потянула в средину. Он едва успел передать свой бокал Тиграну.

Август любил танцевать и в разных лагерях, куда его каждое лето забрасывали родители, научился неплохо двигаться. Будем справедливы: он хорошо танцевал. К тому же балет…

Зазвучал медленный фокстрот. Но он не мог осмелиться взять ее за талию. Она сама обняла его за плечи и повела. С ней очень легко и приятно танцевалось. Ему еще ни с кем не было так воздушно и сладко танцевать, как с Сиреной. Август был грациозен в танце, сказывалось его балетное классическое воспитание. От ее кожи и волос исходили неземные запахи. Они в унисон двигались, попадая в такт, и очень тонко — в движениях — чувствовали музыку. Многие стали оборачиваться на ритмичную, стильную пару. Музыка закончилась, и раздались аплодисменты.

— Эщо, эщо, — запросила Сирена. Начался твист. И тут она показала все, что могла, такое, что не умела ни одна здешняя девушка, — раскованность и гибкость тела. Теперь они танцевали в центре площадки, и на них смотрели уже абсолютно все. Август старался как мог, но до нее, до ее быстрых, ломающих тело движений ему было еще расти и расти. В конце она сорвала гром аплодисментов.

На третьем танце он уже выкладывался как мог, чарльстон был его коронкой. Они танцевали полвечера вместе. И Тигран обещал привести его завтра, только для Сирены.

— Я не знал, что ты так классно танцуешь, — восхищенно говорил он по дороге. — Тоже во дворе научился?

Август улыбнулся в темноту морской ночи:

— Я балетом занимался чуть-чуть.

— То-то же, — с удовлетворением вздохнул Тигран. — Как тебе девочка?

— Великолепная. Такая легкая в танце.

— Я про другое.

— Про что? — не понял Флан.

— Хочешь с ней встретиться и пойти погулять?

— А ей будет интересно?

— По-моему, ты ей очень понравился. По крайней мере как танцор. А хорошему танцору и тореадору женщины отдают все.

Они весело рассмеялись, и Тигран уговорил Августа переночевать в его большой, пахнущей воздухом моря комнате.

В десять утра они пошли на матч сборной лагеря, который судил сам Тигран. Началось первенство лагерей Юга. И Август играл в команде центральным нападающим.

После ужина они опять направились в «Спутник». Сирена с кем-то танцевала, но едва завидя их, тут же оставила своего партнера и в танце подлетела к ним.

— Потанцуй! — с улыбкой воскликнула она. Но сначала Тигран, взяв за локоть, отвел ее в сторону. Они о чем-то говорили, жестикулируя, пока Август наблюдал за танцующими на площадке. Второй Сирены не было, но были уверенно и стильно танцующие девушки. Он все не мог поверить и охватить разумом, что все они — иностранки. Его помнили со вчерашнего вечера, ему улыбались, и кто-то подошел пригласить на танец. Возникшая Сирена замахала руками и что-то сказала по-английски. Флан, к сожалению, учил в школе немецкий.

Они начали танцевать. Теперь он чувствовал ее как свое тело и танцевал гораздо уверенней. Она глядела на него ласковым взглядом и всячески поощряла нежными улыбками. Август старался. Тигран нашел себе партнершу-француженку и танцевал рядом, наблюдая за ними.

Ближе к концу вечера Сирена вдруг выговорила на русском одну правильную фразу:

— Пойтем на море гулять.

Август улыбнулся, почувствовав, что кто-то научил ее этой правильной фразе. Они пошли вдоль берега фосфоресцирующего моря, среди летающих светлячков. Все было таинственно, прохладно, свежо и интригующе.

— Где вы живете? — спросил Август.

— В Будапешт, — ответила, улыбнувшись, она. — Сятем, — предложила Сирена на пустынном пляже, указывая на лежаки. Они сели друг против друга.

— Ты очень танцуешь! — сказала она.

Август понял, что она хотела сказать, и поблагодарил.

— Я очень хотела прийти видеть твой футьбол, но я завтра уезжал Ялта.

Август и не ожидал, что это неземное удовольствие — общаться с Сиреной — продлится. Вечной нирваны на земле не бывает. Он сидел смущенный, не зная, что сказать или сделать. Он первый раз в жизни был наедине с иностранкой. Она была совершенно из другого мира, абсолютно неведомого ему.

Волны, тихо плескаясь, танцевали свой полонез. Сюда еще доносилась музыка из лагеря.

— Потанцуй, — сказала она. Он встал, и они начали медленно танцевать на гальке, вплотную прижавшись друг к другу. Ее красивое лицо было совсем рядом, в сантиметре от его лица. Она прерывисто, нежно дышала. Он не мог осмелиться, она не была Леночкой, она была иностранкой. Он злился на себя и пытался найти хоть каплю исчезнувшей смелости. Но никак не мог решиться и переступить невидимый барьер. Ему было всего лишь пятнадцать лет.

На прощанье, после танца, они поцеловали друг друга в щеки, и она задержала его губы около своей щеки. Видимо, это был какой-то знак — для более опытного… Но Август его не понял.

Так закончился его молниеносный роман с иностранкой. Лежа ночами в кровати, он долго не мог заснуть, мечтая о том, как бы все было, если б она не уехала.

Через два вечера Тигран познакомил его с полькой, но она не умела танцевать, как Сирена. Хотя у нее были очень красивые губы и шея. Это напоминало ему кого-то…

Часто поздно вечером Тигран с турчанкой Айсидорой и Августом уходили в море на лагерной спасательной шлюпке. Когда заплывали далеко, Август пересаживался на весла, а они сидели сзади на корме и о чем-то таинственно смеялись. В лагере поговаривали, что у них был роман, но никто точно ничего не знал, и целующимися их не видели. Турчанка была загорелая, с курчавой головой, стриженной под мальчика, и с великолепной, как у статуэтки, фигурой. Смуглость ее тела возбуждала и звала коснуться этой необыкновенной кожи. Она строила глазки одновременно и Тиррану и Августу и была уже по-женски кокетлива. Ее возраст определить было трудно: есть такие вечно юные лица. Но никто в лагере не сомневался (вечно гамлетовский вопрос), что она давно уже была женщиной.

Когда они пристали к берегу, Тигран сказал, что гребле он его может подучить. Рассмеялся и добавил, что завтра вечером старший отряд идет на всю ночь в лес — печь картошку у костра. Он приглашает и Августа.

После вечернего ужина все запаслись рюкзаками, одеялами, картошкой, спичками и фонариками. Они шли около часа по темному лесу, ведомые Тиграном, как Данко, к костровой поляне. Роберт теперь все старался примазаться к Августу, наблюдая его необыкновенную популярность в лагере среди детей и среди взрослых.

Лаура была одета в тонкий сарафан и вместе с Тиграном закладывала картошку в яркий костер под уже обгоревшие внизу головешки. Потом Августу дали прут, которым нужно было прокалывать и вытаскивать из огня обуглившуюся снаружи картошку. Август никогда не ел запеченную картошку, и Лаура всячески старалась ему помочь. В три часа ночи все повалились сытые и сонные на разбросанные вокруг одеяла — спать. Тигран объявил, что разбудит всех к шести, чтобы к семи вернуться в лагерь. Костер догорал, ночь начала гаснуть тоже. Все легли вповалку. Лаура оказалась между братом и Августом, защищенная с двух сторон. Август пытался найти голове удобное положение, он еще никогда не спал без подушки. Лаура, увидевшая это, протянула свою руку и положила ему под голову. Это был дружеский жест, и Август оценил ее внимание к нему и заботу.

— Так будет удобней, — сказала она в бликах догорающего костра. Он не знал, что делать, и медленно, неуверенно опустился на ее руку. Все моментально уснули, убаюканные лесным воздухом. У костра невдалеке сидели сторожившие их Тигран и турчанка, они были ответственные за мероприятие.

Спросонья Август решил, что ему показалось… Он двинулся, шевельнул головой и почувствовал, как его губ касается что-то, еле ощутимо, будто нечаянно. Он попытался понять, что это. Август лежал на ее запястье, спиной к ней. Ему не почудилось и не померещилось: пальцы Лауры касались его губ. Его дыхание согревало их. Когда он вдыхал, то касания не было. Но когда он выдыхал, ее пальцы касались губ Августа.

Он был смущен тем, что неожиданно это нечаянное прикосновение ему так безумно понравилось, было приятно и странным, непонятным образом возбуждало. Стараясь дышать ровней, он выдохнул и снова ощутил ее нежные пальцы с тонкими ногтями. Испугавшись, что могут увидеть, хотя вокруг была абсолютная темнота, он приподнял голову и посмотрел — у догоревшего костра никого не было. Он осторожно, думая, что она спит, опустил голову на ее руку опять. Сомнений не было, пальцы то касались, то скользили, то перебирали, как по клавишам, его губы. Это все во сне, подумал он. И ему стало жутко стыдно, что он прикасается к пальцам спящей Лауры и пользуется ее бессознательным состоянием. Он хотел отодвинуться назад, но тогда бы он просто коснулся ее тела. А это был бы полный кошмар и нарушение всех земных табу.

Они были укрыты одним шерстяным одеялом до шеи. Он старался этого избежать, но, выдыхая, невольно скользил губами по ее пальцам. Несколько раз, случайно, он провел по ним языком, облизывая горящие губы. Это давало такое томное и сладкое ощущение, что он не мог ему сопротивляться. Он даже потянул один из пальцев внутрь губ, но вовремя остановился. Она что-то пробормотала, видимо, во сне, но рука ее оставалась под его шеей, и он лежал щекой на ней. Август дико боялся, что она подумает — если вдруг проснется, или, не дай Бог, почувствует его губы. Это было немыслимо и непостижимо: совершенно неприступная Лаура лежала рядом с ним, почти касаясь его. О которой он и думать бы не посмел, не говоря о том, чтобы приблизиться.

Так, с ее пальцами на губах, Август и не заснул до рассвета. Ощущая их близость каждую минуту.

Весь день он избегал встречи с Лаурой, ему было ужасно стыдно за свой скрытый нескромный поступок. Он даже не хотел представлять, как бы обиделась она, узнай о том, что произошло.

Поздним вечером Август сидел один в центральной беседке и продолжал думать о прошлой ночи. Раздались шорохи, и мелькнула тень.

— Добрый вечер, Август.

Он вздрогнул. Это была Лаура. Она вошла в беседку и медленно приблизилась к нему. Август опустил голову, лицо его пылало. Он старался не смотреть в ее сторону.

— Почему ты грустный? — спросила ласковым голосом она.

Она села рядом с ним. Стояла тишина. И вдруг она спросила:

— Можно, я положу голову тебе на колени? Я почти не спала прошлой ночью…

Сначала ему показалось, что ему показалось. От слов «прошлой ночью» его зазнобило. И вдруг, к своему изумлению, он почувствовал, что ее голова опускается на его колени. Глаза Лауры смотрели на его подбородок. Сначала ему померещилось, что он ослышался:

— У тебя очень нежные губы. Поцелуй меня… — и ее дыхание коснулось его шеи.

«Не может быть! — воскликнул он про себя, как безумный. — Это мираж».

Тогда она повторила:

— Не бойся. Мы одни, поцелуй меня.

Не соображая, что он делает и чем это грозит в будущем, кто у него лежит на коленях (царская невеста!), он стал медленно наклоняться к ней, она едва потянулась вверх, и через мгновение ее губы ощутили его губы и, сомкнувшись, они слились в поцелуе.

У него перевернулось все в голове и поплыло. Он в ужасе оторвал свои губы и встряхнул головой.

— Не стесняйся, никто не увидит. Я сама хочу… — И она снова потянулась губами к его губам.

Он не закрыл глаза, и теперь ее лицо было прямо у его лица, а зрачки смотрели в зрачки. Ее ждущие глаза стали медленно закрываться хвоей густых ресниц. И губы вложились очень мягко в его губы, и правая рука обвила шею Августа, притягивая к себе.

Какое-то время он ничего не помнил. Потом до него стали доходить звуки, движения, запахи.

Август совершенно не представлял, что же теперь делать и куда девать свои руки, которые он убрал, чтобы не коснуться ее, и теперь держал в воздухе.

Лаура открыла глаза, взяла его ладонь, накрыла своей и медленно-медленно опустила вниз, положив ее на грудь. Август вздрогнул, как от электрошока. И только минуту спустя ощутил, какая у нее упругая грудь, о которой он не то что не думал, но даже и не подозревал. Она носила свободные платья.

— Еще, еще, — попросила она. — Мне очень нравятся твои губы.

Раздались шаги. Это было второе, что его безумно поразило: она даже не подумала пошевелиться. Он отскочил как ужаленный. Сев на расстоянии. Шаги прошли мимо, в стороне.

— Не будь таким нервным, — нежно успокоила она.

И ее губы снова нашли его. Августу показалось, что она еще не целовалась никогда, так как поцелуи были детские, мягкие. Его ладонь ощущала, как вздымалась ее, неожиданно приятного размера, грудь. Но ему бы и в голову не пришло попытаться сжать ее. Просто его рука лежала на ее груди. Она увлеченно давала ему свои губы, и чувствовалось, что этим поступком она хочет переступить какой-то барьер. Он положил вторую руку на ее обнаженное плечо, она была в летнем платье без рукавов. Август попытался понять, что он ощущает, но не смог, все еще не веря до конца в реальность того, что происходит. Лаура, не дождавшись, положила свою руку на его, прижав ими свою грудь.

— Так приятно, — прошептала она. И свободной рукой нежно притянула голову Августа к себе.

У него был совершенно ошарашенный вид: он никак не мог прийти в себя от случившегося. И уж о каких-то действиях не помышлял тем более.

Они разошлись в четыре утра. И все это время ее голова лежала у него на коленях.

Он остался ночевать в лагере. Целый день играл в футбол, был на пляже, вдали от лагерного, и Лауру не видел.

Однако вечером, сразу же после отбоя, когда разрешалось ходить только воспитателям, она появилась в беседке. Август уже собрался идти в снимаемую мансарду досыпать за две прошлых бессонных ночи. Когда вошедшая бесшумно Лаура попросила:

— Останься еще на чуть-чуть.

Он не мог ей отказать: она была милая девочка и уделяла ему столько внимания. Сколько он и не ожидал. Такого, что он и не ожидал. Она села совсем рядом, он привстал со скамейки.

— Не надо быть таким вежливым и вставать: это я не должна садиться в твоем присутствии, — заметила мило она.

Август невольно улыбнулся ее интонации, вспомнив национальные традиции. Они находились в другом мире, далеко от своего города. Законы той жизни не имели отношения к этой.

— Ты не ожидал меня увидеть? — спросила принцесса.

Он не знал, что ответить. Он был смущен и не смотрел на нее.

— Август не рад?

— Что вы, вы…

— Сестра друга, и ты всегда мне рад — правильно?

— Примерно так.

— А как не сестра я не ассоциируюсь ни с чем в твоем сознании?

Она перешла с ним на «ты», но официально.

— С чем? — не понял Август.

— С кем. С девушкой, например.

— Конечно, конечно, — поспешил Август в ловушку.

— Значит, на девушку я все же похожа?!

Он старательно кивнул, не глядя.

— Тогда поцелуй меня!.. Их обычно хотят целовать… — и ее губы оказались около его лица. Ему некуда было деться, их плечи касались. Он поцеловал ее щеку, шею.

— Еще, еще, — шептала она, не давая ему остановиться. Потом, повернувшись, положила руки ему на плечи, а ее грудь прижалась к его груди. Он впервые невольно, не специально обнимал Лауру. Они целовались в центральной беседке лагеря, от одной этой мысли у него шуршало что-то в черепной коробке и шевелились волосы от ужаса на голове. Ее, казалось, абсолютно не волновала девичья репутация. В будущем она с лихвой докажет это. Она была очень смелая девочка в любви.

Август оторвался от ее нежных губ.

— Лаура, я хотел спросить…

— А разве еще не понятно?.. — мило полупошутила она.

— В ту ночь у костра вы спали?

— Нет, естественно, я млела от прикосновения твоих нежных губ к моим пальцам. И молила Бога, чтобы ты не останавливался.

Он взял ее кисть, задумавшись, и впервые поцеловал руку девушке. У нее была очень шелковая кожа и узкая кисть.

— Спасибо, — выдохнула она и наклонилась к его губам.

К трем ночи у него онемели все члены тела, кроме одного. Стояла августовская полупрохладная ночь, руки Лауры, как лианы, обвивали его и держали в своих объятиях. В эту ночь он не был смелей или решительней. Ее имя и положение невероятно сковывали его. Август не мог вести себя с ней свободно, как с другими. Лаура была сделана из высокопарадного царского материала.

Завтра предстоял полуфинальный матч по футболу, и он бессмысленно пытался собраться с мыслями, как он будет бегать по жаре и откуда возьмутся силы. Ночные свидания, оказывается, могут выматывать до… Лаура не выпускала Августа из своих объятий. Пока его голова не упала на ее плечо.

— У вас же завтра матч! — вспомнила она. — Я эгоистка. Пойдем я тебя провожу.

Она спокойно шла по территории лагеря и сама отвела его к домику, где за ним числилась кровать. Совершенно не волнуясь, что кто-то может их увидеть.

Матч он сыграл кое-как и сам удивился, что умудрился забить гол. Вечером он пропустил ужин и не появился в лагере. Зато куцый выцветший хозяин с непонятной усмешкой сообщил, что к нему — гостья. Это была Лаура. Они пошли гулять к морю, так как он не мог приводить к себе гостей на веранду. Из-за договора с куцым. Бред.

— Как вам удалось уйти из лагеря?

— Я забыла спросить, — улыбнулась она.

— Я целый день разбитый и играл никак.

— Тебе надо выспаться. А я со своими эмоциями… отвлекаю.

Он вздрогнул на слове «эмоциями». Ему нравилось слово «эмоции».

— Давай посидим на пляже, — сказала она. Они сели на пляже. И через минуту ее голова прислонилась к его плечу. Потом легла к нему на колени.

Он опять добрался до кровати только в пятом часу утра.

Через день был финальный матч по футболу на первенство лагерей Юга. Они играли с командой якутского лагеря «Алмаз» и были как-то немножко беззаботно и очень легко настроены на матч. Собрались абсолютно все, это был кульминационный момент в жизни лагеря на протяжении всего лета. Первый тайм прошел довольно легко, и они вели два-ноль. Оба гола были забиты после розыгрыша и с подачи Флана.

А во втором тайме все и началось. Якутские мальчики собрались и перегруппировались, терять им было нечего. Они «летели» два-ноль. Якуты были юркие и мускулистые, они начали носиться по корту с удвоенной скоростью. Сначала была ошибка вратаря, потом защитника — и счет стал два-два. А якуты и не думали останавливаться. Лучший вратарь — юркий Сенька, вдруг начал нервничать и пропустил глупый обидный третий гол, мяч медленно вкатился в ворота.

Август увидел встревоженный взгляд Лауры, ее глаза горели, лицо светилось, глядя на него. В них была вера и надежда, насчет любви он не знал. Но проигрывать на виду у этих прекрасных глаз он не собирался.

Август стал в воротах, заменив вратаря. Он хорошо ловил мяч и был очень прыгучим благодаря волейболу. Но не любил стоять на воротах во дворе, когда играли барыги, чтобы не выбили пальцы или не вышибли кисть мячом.

Команда воодушевленно ринулась вперед, зная, что он умрет на воротах и в одиночестве. Но не тут-то было. Якуты, как безумные, расстреливали его ворота на контратаках. Защита, положившись на него, полностью провалилась, и Август убивался между штанг изо всех сил. Сдирая кожу на локтях и коленях, — он не мог больше пропустить ни одного мяча.

Во время очередной прерванной им атаки он выбросил мяч на середину поля, прямо в ноги Роберту. Тот красивым маневром, обойдя сразу двух защитников, резко пробил по воротам. Вратарь опоздал на секунду, счет стал три-три. Оставалось всего пять минут, когда Август мельком увидел молящие глаза Лауры. Ради таких глаз он бы сделал гораздо больше, чем в кровь разбивал колени на твердом корте, стоя в воротах. Табло показывало, что пошла уже последняя минута. Сильный удар по воротам, и Август в падении прижал мяч к животу. Все замерли, ожидая, куда он выбьет. Неожиданно Август бросил мяч себе под ноги и рванулся вперед. Он сам повел мяч по полю и через мгновение мчался уже метеоритом между ошеломленными, ошарашенными противниками. Последний защитник, упав ему под ноги, не успел: Флан перескочил через него и влетел в штрафную площадку: он размахнулся и сильно пробил низом.

ГОЛ!!! Лагерь взорвался и взревел! В ту же секунду раздался финальный свисток. Они выиграли финал со счетом четыре-три, кубок и грамоты.

Собственная команда, подхватив его на руки, стала подбрасывать вверх. Потом Роберт упал на него плашмя и долго-долго не отпускал, благодаря. Вечером лагерь праздновал победу, и был бал-маскарад, и все танцевали.

Позже Тигран с турчанкой и Август поплыли далеко в море на лодке. Так далеко, что ели видны были редкие огоньки в горах над побережьем.

— Не на мою ли родину мы плывем? — спросила с улыбкой Айсидора.

Тигран открыл бутылку коньяка и настоял, чтобы все выпили чуть-чуть за победу. Айсидора смотрела на него с нескрываемым восхищением.

— Это был самый классный гол, который я видела, — сказала она.

— Откуда ты знал, что вратарь может выйти в поле и пройти от ворот до ворот сам? — спросил Тигран.

— Это из моей любимой книжки «Вратарь республики».

— Молодец, — сказала томно турчанка, — воплотил сказку в жизнь!

Приплыв на берег, они развели костер и до пяти утра обменивались впечатлениями.

Приближался конец августа. Двадцать восьмого все разъезжались.

Как-то раз, ближе к вечеру, Тигран загадочно отозвал его, прошептал, что «младая» турчанка хочет, чтобы он покатал ее на лодке. Айсидору поразила его победа и очень впечатлила.

— Я не знаю, о чем с ней говорить, — взмолился Август.

— Найдешь! Это тебе «подарок» от лагеря, — сказал Тигран неопределенно.

В те юные годы Август еще не умел и не хотел отказывать противоположному полу.

В летнюю полночь они вдвоем вышли в море. Берег был уже далеко позади, и лишь маленькие, едва видимые огоньки напоминали о существовании суши.

— Хватит, сложи весла, — попросила Айсидора. И села прямо напротив него. Ее жгучие бархатные глаза пристально смотрели в его глаза. Море фосфоресцировало изнутри, подчеркивая их близость друг к другу.

— Ты так увлечен Лаурой, что на меня целый месяц не обращаешь никакого внимания.

Август смутился.

— Мы просто дружим, — сказал Флан, не особо кривя душой, так как он не воспринимал их отношения как связь, роман или отношения. Все было воздушно и неопределенно.

— Так взгляни на меня хоть сейчас, — предложила Айсидора.

— Я смотрю, — сказал он.

— И что ты видишь?

— Загоревшую, стройную, смуглую девушку с красивой фигурой и…

— Что бы ты отдал, чтобы коснуться этой фигуры?

— Ничего. Мне нечего отдавать, — сказал честно Август.

— Ты сам: твои руки, глаза, лицо, кожа. У тебя очень красивые, вычерченные губы. Они, как магнит… притягивают.

Август невольно коснулся своих губ.

— Я, правда, не знал.

— В этом твоя прелесть! Что ты ничего еще не знаешь… И совершенно чист и непорочен. Поэтому я очень хочу тебя поцеловать. Ты не будешь против?!

И не дожидаясь ответа, она стала покрывать его лицо жаркими поцелуями. Совершенно не такими, к каким он привык. Флан тут же возбудился, и она мгновенно пленила его возбуждение своей рукой. Так свободно еще никто… Она стала сжимать своими губами его губы, а рукой — его плоть. Ее поцелуи почему-то сильно возбуждали. Его рубашка была расстегнута. Она скользила губами по его подбородку, шее и, целуя грудь отрывистыми прикосновениями, спустилась вниз. Застыв около пояса. Неожиданно он почувствовал, как ее щека прижалась к его паху, еще минута, и он с ужасом ощутил, как она целует через материю его плоть. Ее пальцы взялись за его пояс и начали расстегивать. Август окончательно смутился. И не от того, что эта смуглая, стройная воспитательница пять минут спустя уже целовала его член, и не от того, что она была привлекательна, а от того, что он не хотел терять в лодке свою невинность, от того, что не представлял, как это делается, — и ему было стыдно от этого.

Не говоря о том, что он должен был прийти к Лауре в лагерь, она ждала его. Он смущенно и неохотно отодвинулся. Она тут же села рядом, прижавшись голым бедром к его ноге. Она была в тончайшем бикини-купальнике, стройная, как статуэтка. Ее грудь приходилась ниже его плеча и уже вжималась в него. От нее пахло мускатом и свежим инжиром. От прикосновения груди к его телу Август всегда слабел. Она потянула свободной рукой его голову к себе и прижала к шее.

— Я тебе не нравлюсь?

— Нравитесь, — ответил честно он.

— Ты, кажется, стесняешься, мой маленький мальчик, да?

Она обняла его за талию и прижалась сильнее к его мускулистой груди. Неизвестно, чья грудь была тверже. Августик замер не дыша. Айсидора, наоборот, дышала, упираясь в него грудью все больше и больше. Лодка начала раскачиваться, так как их обнимающиеся тела не удерживали равновесия.

Жарко обнимая, она шептала ему нежно в ухо:

— Поцелуй меня, поцелуй, мой мальчик, — и сбросила с него рубашку.

И он послушно целовал. Ее смуглую, тонкую, натянутую, как тетива, кожу. А она только неистово дрожала, все сильнее вжимаясь в него.

На следующий день Лаура с ним не разговаривала. Зато Роб не отставал от него ни на шаг. Август стал звездой сезона. Роб предупреждал его малейшее желание. А поварихи испекли высокий потрясающий торт, на котором кремом-суфле было написано: «С победой!»

Когда ездили в город, Август тратил деньги без счета и на Роберта, и на Лауру. И последние дни сидел на совершенной мели, заняв пятьдесят рублей у Тиграна, в ожидании перевода от мамы.

Турчанка пригласила его на лодочную прогулку опять, и он, сам не зная почему, согласился. Август только не мог понять, какие у нее отношения с Тиграном, так как тот явно знал о ее юном увлечении.

Брат с сестрой улетали вечером домой, Август уезжал на следующий день на поезде. Прощаться с ним пришел только Роберт, и позже Флан понял почему.

— Ну, как турчанка? — спросил возбужденно он.

— И ты уже знаешь? Нормально!

— Расскажи, расскажи, — пытал Роберт.

Август не стал ничего рассказывать.

На вокзале он купил корзину вишни. Тигран и Айсидора на прощание синхронно махали руками, крича: до встречи следующим летом!

Первую половину дня Август был занят поеданием корзины вишни. В тамбуре, там был сквозняк. В купе было душно. Он смотрел в окно на проплывающие мимо курорты вдоль берега моря. Пока не проехали Туапсе, потом поезд ушел в глубь материка.

Мама соскучилась по Августу и обнимала его весь вечер. Папа был в научной командировке, он писал докторскую диссертацию.

Целый вечер нескончаемо звонил телефон, и до часу ночи он трепался со Златкой. Которая ему сообщила, что Зарина поступила в МГУ и через три дня уезжает учиться.

К самой Зарине Август относился с большим интересом и глубоко скрываемой симпатией. Она поцеловала его на прощание в ухо и обняла за плечи. От нее пахло французскими, неведомыми в городе духами.

Началась скучная пора — школа, и Август не знал, как избежать этой тоски и серости. Он хотел быть актером и поступить в театральное училище. Но до этого момента должно пройти два года. А пока он блистал на подмостках городского ТЮЗа, играя главные роли в молодежных спектаклях. Роберт почему-то придавал большое значение успехам Августа и всем рассказывал, какой он актер. В этот вечер они сидели на веранде их дома и трепались ни о чем. На лестнице, поднимающейся со двора, послышались шаги и неожиданно появилась его сестра Лаура. Коротко бросив «привет», она прошла мимо. Потом из кухни донесся ее голос:

— Мальчики, вы будете обедать?

Мальчики поблагодарили и отказались. Так прошел еще час в разговорах и воспоминаниях о летнем матче и победе. Вдруг Роберт встал и, не сказав ничего, загадочно исчез в коридорах дома. У него была такая странная привычка — уходить без предупреждения. Август думал уже отправиться домой, как неожиданно возникла Лаура.

— Добрый вечер, как дела?

Она смотрела напряженно и очень внимательно ему в глаза. Август думал, что ее летний каприз давно прошел и у себя дома она опять станет неприступной принцессой. Какой была для всех.

— Похоже, наши летние встречи не оставили у тебя глубокого следа?

— Почему вы так решили?

— Ты ни разу не позвонил со дня приезда.

— Я не знал, что это можно и нужно делать.

— Я скучала по тебе, — неожиданно сказала она. Август вздрогнул. — Я не хочу, чтобы наши отношения прерывались…

— Но это невозможно, тем более здесь, где каждый знает нас.

— Все возможно, если есть желание, — произнесла она загадочно, и ее искрящиеся глаза надолго погрузились в его.

Она еще что-то говорила, с намеками, но Август почти не слышал. Он не представлял себе подобное даже во сне.

— Роберт, наверно, уже не появится? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— А моя компания тебя уже не устраивает?

— Что вы, конечно, устраивает, — ответил вежливо Август, помня, в чьем доме находится и какую дистанцию надо соблюдать.

— Пойдем внутрь, я почему-то вся дрожу, холодно.

Она провела его через большой темный коридор, зал, ввела в какую-то комнату и заперла дверь, потом включила маленький ночник. Это был большой уютный кабинет с небольшим диваном-кроватью у стены.

— Здесь я сплю, когда занимаюсь поздно, — пояснила она. — Но у меня есть другая спальня, рядом с родительской.

Они впервые остались в комнате — наедине. Он не знал, что говорить и что делать. Ему было жутко неловко и непривычно.

(Портрет! — кричит с райка утомившийся читатель.)

Лаура была стройная, изящная девушка с достаточно развитой привлекающей грудью. По крайней мере Августа она влекла и интересовала — ее грудь. Она носила распущенные волосы или заплетала их в две шутливые косички сзади. Волосы были красивого темно-каштанового цвета. Лицо — европейского типа, с чуть удлиненными высокими скулами и большими глазами. Высокий открытый лоб завершал портрет воспитанной девушки с утонченными манерами. У нее были на редкость прямые ноги и очень стройные бедра. В городе она оценивалась по шкале между привлекательной и красивой. Поедающим ее жадными глазами женихам не было счета.

Но сейчас эта девушка, о которой мечтал весь город, стояла перед Августом и протягивала к нему призывно руки. И это ему льстило. В этом возрасте у него начало развиваться самолюбие. Тешило его, что все обивают парадное крыльцо, а он, не хотя и не желая, зашел с потайного хода. И не сам, а она завела.

Она сделала еще шаг к нему и страстно обняла.

— Август, я так скучала по твоим губам…

И она стала целовать его губы. Он отвечал на ее поцелуи, размышляя. «Будет трагедия», — ни к чему подумал он.

Она устала стоять и прошептала:

— Подожди, я постелю на диване…

От смущения и неловкости он встал за шифоньер и закрыл уши. В его присутствии девушка еще никогда не стелила постель. Собственно, в его присутствии девушки много чего еще не делали.

Ночник погас, вместе с этим наступила абсолютная темнота.

— Иди сюда, — позвала она. В свете, льющемся из окна, он увидел, как упало на пол ее легкое платье. Она осталась в трусиках и лифчике. Он подошел и приятно поразился размеру и упругости ее груди. Она была практически раздетой, городская принцесса. И сейчас молящими глазами смотрела на него и принадлежала только ему. На секунду Флана озарило, в чьем он доме и что собирается делать с царской невестой, и от этого у него побежали мурашки по коже.

— Сними свою рубашку… и брюки, — тихо попросила она.

Ему показалось, что он ослышался. Но нет. Август был рад, что надел новые нейлоновые плавки, которые купил на море. В те времена треугольных мужских трусиков еще и в помине не было. И плавки считались высшим шиком и модой.

— Какая у тебя фигура! — восхищенно сказала Лаура и поцеловала его плечи.

Август не знал, что у него есть «фигура».

Она потянула его за руку, и они опустились на белую простыню, на диван. Простыня была нежная, дорогая.

— Август, поцелуй меня и не стесняйся. Мы одни. Никто не придет, не бойся.

Август никогда ничего, к сожалению, не боялся. Хотя знал, что если бы вошли и застали его с Лаурой, — без стрельбы и резни не обошлось бы. Ее тело прильнуло к нему. Его поразило, что ее ничего не волнует: ни где они, ни кто они, так она была увлечена. Впрочем, Августу казалось, этим увлечением она хочет что-то кому-то доказать.

Они поцеловались. Она плавно опустилась на спину, прижавшись молодой и очень упругой грудью к его. Август, как мы помним, всегда слабел от прикосновения девичьей груди. И сейчас же они стали покрывать друг друга горячими поцелуями. Через пять минут он осмелел и поцеловал верх ее груди. Она туг же прижала целующую голову еще сильней. Он ощутил великолепную душистую плоть, от которой исходил божественный аромат. Она завела руки за спину и расстегнула лифчик. Август впервые прильнул поцелуем к ее красивому пурпурному соску и засосал его в рот. Она испустила громкий стон. Он начал целовать ее соски по очереди, как одержимый, засасывая плоть груди глубоко в губы.

— Еще, еще… — шептала она, извиваясь. — О, какие у тебя нежные губы. Не останавливайся!..

Он целовал груди Лауры, ласкал языком соски, засасывал их губами. От всего этого она была перевозбуждена. Ее дыхание прерывалось, худые руки с красивыми пальцами стискивали плечи Августа, тело судорожно прижималось к нему. Они стали кататься по постели. И во время перекатов возбужденный член невольно упирался в низ ее живота, в холм Венеры. И она замирала, стараясь удержать эту позицию, чтобы их органы как можно сильнее и дольше прижимались друг к другу. Он целовал ее щеки, губы, шею, груди, соски, даже опускался к животу и уже чувствовал языком впадину пупка. Лаура извивалась в объятиях все сильнее и сильнее, испуская сдавленные стоны. Его меч, казалось, продавливал ее ножны насквозь, но Лауру возбуждала эта упирающаяся вздыбившаяся твердость.

Она целовала лицо Августа, ее руки ласкали каждую пядь мускулистого тела, пальцы совсем нечаянно задевали его меч, но она не спешила их отдернуть и не смущалась, а очень неохотно переходила дальше и пальцы нежно ласкали его бедра, живот, ноги. Раскаленное возбуждение приближалось к взрывоопасной точке. Тела были переплетены в цепком объятии, и казалось, что нет на свете силы, способной разорвать их. Август почувствовал, что еще минута, и он разорвется на части. Жар их объятий был невыносим. Он резко оторвался от нее и сел на край кровати.

— Что с тобой, мой мальчик, — нежно шептала она, — тебе больно?

И стала нежно покрывать его спину поцелуями вдоль ложбинки позвоночника. У нее были мягкие и в то же время упругие губы. Мурашки побежали по его телу, Август не знал, что это так приятно, когда целуют спину.

Целуя, она опускалась от шеи к крестцу, потом опять поднималась вверх к шее. Стараясь двигаться так, чтобы ее соски одновременно касались его лопаток. И вот это дико, бешено возбуждало Флана.

Ромео и Джульетта оторвались друг от друга лишь к трем часам ночи. Август и представить себе не мог, что она такая ласковая и выносливая девочка. Совершенно неохотно Лаура выпустила его через парадную дверь, которая была ближе к кабинету. Они договорились встретиться завтра вечером. С такой темпераментной девочкой Август безусловно хотел встретиться еще. И еще, и еще.

Дома, едва полночный странник появился, произошел дикий скандал. Мама плакала, родственники искали его по всему городу, думая, что с ним случилось что-то. Каждую ночь в этом городе что-то случалось… Август сильно обиделся на маму — она впервые закричала на него.

Он засыпал, окутанный запахом Лауры, уставший и изможденный.

Томила сразу приготовила ему чай, угостила вкусными варениками и стала вкрадчиво расспрашивать о его амурных делах. Август ей очень нравился, она была уверена, что он еще маленький и невинный. Не то что ее гулящий муж. Она подозревала, что Золтан гуляет, так как муж возвращался то с помадой на шее, то на воротнике рубашки, которую она потом стирала, то появлялся обессиленный в три часа ночи, говоря, что репетировал с оркестром.

— Ты встречаешься с какой-нибудь девушкой или еще нет?

Август, стесняясь, без подробностей рассказал ей о своем романе.

— Как ее зовут?

— Лаура.

— Красивое имя. Кто ее родители?

Август невестке — первой — открыл страшную тайну, взяв с нее клятву, что она никому не расскажет. Ему необходимо было с кем-то поделиться.

— Ты не боишься? — широко округлились красивые небольшие глаза Томилы.

— Нет.

— Где вы встречаетесь?

— Ночью, у нее дома.

— Ты такой безумный и отважный?

— Она просит, я не могу ей отказать.

— Ты еще и джентльмен. И как далеко вы зашли? Не стесняйся, мне ты можешь рассказать все, я твоя родственница.

— Чуть позже, — сказал Флан, — я хочу помыться.

— Пойдем, я тебе дам полотенце, — сразу согласилась Томила. Дня близких — Мила. — Твой братик любит, когда я мою ему спину. Если хочешь, я помою и тебе.

— Спасибо, я сам, — поблагодарил Август.

Он вышел, закутанный в полотенце по плечи, Август стеснялся своего тела. Он ожидал, что Томила будет спать в спальне на большой кровати. Но оказалось, что там спит уже ее мама, которой надо было в пять утра вставать на работу.

— Мы будем с тобой спать в зале, на новой диван-кровати, — успокоила его Мила. — Надеюсь, ты меня не стесняешься. Полина рассказывала, как вы с ней спали, когда ты был младше.

Август покрылся легкой испариной, так как Мила, многозначительно посмотрев на него, улыбнулась.

— Давай полотенце, я повешу его сушить.

Она взяла из его рук полотенце и вышла. Август переступил со света в абсолютно темную комнату. Через минуту свет везде погас, и он услышал шелест надеваемой ею ночной рубашки

— Я боюсь спать одна, — сказала появляющаяся в темноте родственница. — Сегодня ты будешь защищать меня от всех ночных страхов.

— Не бойся, — сказал он задумчиво.

— Где ты любишь спать?

— У стены.

— Мы можем ложиться, — сказала жена его брата.

Он лег под легкую простыню и почувствовал, как она опустилась рядом. От нее и ее кожи чем-то очень приятно пахло. Совершенно неожиданно, с удивлением, Август почувствовал, что их ноги внизу вдруг коснулись. Он подумал, что она сейчас уберет свою и отодвинется, но складывалось впечатление, что она ничего не почувствовала. Ее нога касалась его. И она слегка ею шевелила. Совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы чувствовалось мягкое воздушное касание одной стопы о другую. Она завела ногу под его ступню и теперь слегка поглаживала свой подъем об его пятку. Так прошло минут пять. Она немного подвинулась, ища удобное положение для сна, но нога продолжала касаться его ступни.

— Я знаю, все Фланы любят спать, забросив ногу через бедро девушке. Не стесняйся, если ты так тоже привык, клади ногу, чтобы тебе было удобно. В конце концов, ты мой рыцарь.

Он заколебался. Она продолжала:

— Повернись ко мне и устраивайся поудобней. И мне не будет так страшно.

Их колени вдруг прикоснулись. Он почувствовал ее горячее тело сквозь тонкую ночную рубашку. Она положила ему руку на бедро и потянула его наверх. Нога Августа оказалась на ее бедре, как в седле, прямо на переходе в талию. У нее была классная, точеная талия. Она прижалась поближе, чтобы его ноге было удобней, и он, совершенно нечаянно, локтем задел ее грудь. Он сразу почувствовал и оценил ее величину и упругость. К своему ужасу он ощутил, что невольно, совершенно не желая и бессознательно, возбуждается, и еще секунда — она почувствует это. Он отодвинул свою попу к стенке. Которую она сразу же прижала рукой, сказав загадочную фразу:

— Это все естественно.

— Что все? — изумился Флан.

Она глубоко вздохнула. Они лежали, прижатые друг к другу. Он был возбужден помимо своей воли.

— Теперь мне не так страшно, — прошептала Томила, и ее дыхание коснулось его губ.

Она опять немножко подвинулась, и Августу уже некуда было отодвигаться назад. Он был прижат. Ее ноги водили по его ступне, как будто пытались согреться.

— Расскажи, чем вы занимаетесь с Лаурой, когда лежите в постели? — Она спрашивала совершенно невинно.

— Целуемся, — сказал Флан.

— Кто тебя научил?

— У меня была знакомая девочка Леночка, с которой я впервые поцеловался.

— Она тоже была невинной, как и ты?

— Да.

— Где же она теперь?

Ее дыхание овевало его лицо. Он почувствовал, как ее бедра подвинулись еще ближе. Вплотную. Дальше было некуда. Одно движение, и он уперся бы… Август лежал, боясь пошевельнуться. Но шевелилась она, ища обоюдно удобное положение для их тел. Августа очень возбуждало прикосновение ее ног к его пяткам. Он и не знал, что в ступнях существует такое количество нервных окончаний. Их губы находились уже в сантиметре друг от друга. Казалось, она чего-то ждала. Но он лежал с женой своего брата, и никаких мыслей, кроме стыда, что он невольно возбужден от ее нечаянных прикосновений, в голове Августа не возникало. Их ступни уже не касались, а слегка терлись друг об друга.

— Я начинаю согреваться, — нежно сказала она. — Спасибо… — и ее дыхание опять коснулось его губ. Грудь давила сильно в его локоть и плечо своей тяжестью. По ее упругости и овалу он чувствовал, какая классическая у нее грудь. Ему казалось, что он даже ощущает сосок, вмятый в его руку. Интересно, что тела их были слиты, но двигались только их ноги. К своему изумлению, Август понял, что ей нравятся эти касания и эти… трения. По их интенсивности и нежности он сообразил, что Томила и не собирается останавливаться. «А как же сон?» — подумал он.

— Я могу повернуться к тебе спиной, — предложила она, — если тебе будет удобней.

Он не возражал, ощущая ее изгибы сквозь рубашку, надеясь, что так их близость разорвется. Она повернулась к нему спиной, но так, что его возбужденный невольно член уперся прямо между ее выточенных, вылитых половинок. Она двинулась чуть влево, чуть вправо, пока он, не онемев, не почувствовал, что зажат ее упругими ядрами. Рукой она нежно придерживала его бедро на своей талии. Как будто ища более удобную позу, она почти нечаянно и не замечая скользила задом по его возбужденному органу. Он замер, не дыша, давая ей устроиться с комфортом, но она и не думала останавливаться, все еще в поисках удобной для сна позы. Ее роскошные половинки ерзали по его стволу, дико накаляя: чуть вверх, чуть вниз, чуть влево и вправо. Влево, вправо… Совсем неприметно. Когда же она остановится, подумал Август, и в этот момент с ужасом почувствовал: первое, что она без трусиков под рубашкой и половинки ее нежной и упругой попы елозят по его члену, второе, что волна (эх, да было поздно), та самая сладкая, сладчайшая волна, ни за что не удержавшись и не уцепившись, уже сорвалась и, сметая яростно и накрывая все на своем пути, помчалась вниз. Вперед. Да как! Его головка бешено задергалась. О, как божественно сладко ее сжала истома, и Тома-мила… Он почувствовал, что в ту же секунду она еще усилила телодвижения, как будто забывшись, и что он, к своему ужасу, весь мокрый. О, Боже… Она перестала двигаться и своей рукой, скользнув с его бедра, коснулась плавок.

— Ты совсем мокрый, пойдем я тебя помою… — как ни в чем не бывало сказала Томила.

Она встала, взяла его за руку, Августу было жутко стыдно, и повела его в темноте за собой.

Прежде чем он успел понять, что происходит, она быстро сняла его плавки и душем стала омывать еще не успокаивавшуюся плоть. Торчащую вертикально. Мо́я и разглядывая, что моет, она даже закусила сладко губу. Август пытался не смотреть вниз. От прикосновения ее рук (а ничьи руки не касались его там) он возбудился еще больше. Не стесняясь, она рассматривала все внизу.

— Какой прелестный аппарат, жалко, что я замужем… — и в ее голосе слышались все сожаления мира.

Она закончила купать Августа и «августика» и предложила:

— Давай я сполосну твои плавки, чтобы завтра они были чистые.

Он кивнул. Она сама вытерла его полотенцем, везде, и подтолкнула из ванны:

— Иди ложись. Я сейчас приду.

Август не представлял, как он будет спать рядом с ней голый. Даже, когда он спал один, он никогда не был полностью обнажен, так как от прикосновения к простыням сразу начинал возбуждаться.

Он лег под махровую тонкую простыню и невольно задрожал. От стыда, конфуза и мокрой оплошности. Она появилась без рубашки, в одних трусиках, но без лифчика. Грудь ее казалась смуглой в темноте и красиво выступала над ребрами. Высокая грудь, два больших шара.

— Я не люблю спать в рубашке и надела ее только из-за тебя. Но в ней жарко. Ты не против, если я буду без нее? Да и теперь… все твои страхи позади. — Последнюю фразу она произнесла очень тихо. Как она глубоко и наивно ошибалась. Или — умышленно.

— Конечно, конечно, — смущенно пробормотал он, стараясь ни о чем не думать.

Она мягко опустилась рядом. Лицом к нему. Ее бедра коснулись его бедер и так и остались.

— Давай немного поговорим, — предложила Томила, — если ты еще не хочешь спать?

Он кивнул в темноту, и она это почувствовала.

— Так до какой стадии вы дошли с Лаурой? Скажи мне.

Он перестал на мгновение стесняться, она так ласково спрашивала.

— Что я и она голые… лежим друг на друге.

— И все? В нее ты еще не входил…

— Нет, нет, — испугался он вопроса.

— И ты всегда перевозбужден, и тебе очень хочется?..

— Да, — прошептал, горя, он.

Томила задумалась. (Она очень хотела помочь ему…)

— Давай я тебе покажу кое-что, чтобы ты был опытным мальчиком и — научил ее. Это все естественно, — повторила она снова свою загадочную фразу. — Сядь рядом с моими бедрами, — попросила она. Август сел. — Я не буду снимать трусиков и показывать все до конца. Главное — начало, дальше ты поймешь сам.

Он замер, не дыша, сидя голый под простыней. Томила нежно начала:

— Лаура должна раздвинуть ноги, вот так. — И она раздвинула свои точеные ноги. — Ты видишь, как?

— Да, — сказал он.

— Ты можешь сам развести их ей рукой. Потом она должна выгнуться, чуть приподняв бедра и уперевшись, чтобы тебе было удобнее входить. — Она выгнулась, показывая наглядно то, о чем говорила, и приподняла бедра. — После этого ты можешь, направляя его рукой — вводить… Ты все понял?

— Не совсем, — честно сказал Август. Он видел все это в первый раз. И многое было непонятно. Почему именно такая поза. Ему казалось, что это должно быть по-другому.

Томила томно вздохнула.

— Ложись, я тебе покажу подробней.

Август опустился рядом с нею.

— Нет, нет, — улыбнулась она в темноте, — ложись на меня. Кто же еще тебя научит, как не сестра… Школ для этого нет.

Он сильно засмущался. Она потянула его за голые плечи — на себя.

— Не бойся, это только урок.

Август нечаянно задел ее приподнятое бедро, он был уже максимально, невероятно возбужден, как будто пять минут назад из него ничего не выплеснулось.

— О, как ты возбужден, — тихим шепотом сказала она. И стала опускать его грудь на свою. Ее руки скользнули по его спине и замерли. Он чуть не вскрикнул от восторга — прикосновения к ее груди. Совершенно забывшись!

— Ты чувствуешь, как свободно тебе внизу, потому что я раздвинула сильно ноги, — продолжала она урок. Он ничего не чувствовал, его била лихорадка. Он впервые лежал на настоящей женщине. Которая все знала и все умела. И ее ничему не нужно было учить!..

— Теперь начинай приближаться ко мне своим оружием. Не бойся, я в трусиках.

Но он был голый! Август замер, как парализованный. Ни о каком «приближении» не могло быть и речи. Она нежно опустила руки на его бедра и сильно потянула торс на себя. К своему ужасу, он почувствовал, как, скользнув вверх, он уперся в ее лобок и замер.

— Ты попал чуть выше, поэтому я тебе и говорила, что его нужно направлять… рукой. — Руки Августа были заняты ее плечами, он старался удержаться на расстоянии и не вдавливаться в нее полностью.

— Попробуй еще раз, не стесняйся!

Он толкнулся и скользнул — теперь вниз, к ее ягодицам, и, испугавшись, тут же вернулся в исходную позицию, на прежнее место.

— Не волнуйся, я тебе помогу, — прошептала она. Нежно коснувшись подушечками пальцев его ствола, она толкнула головку вниз. И в ту же секунду чуть сжала бедра, чтобы дать ей промахнуться или отклониться. В то же мгновение Август почувствовал, как уперся во что-то мягкое и сминающееся.

— Да, — жарко выдохнула она. — Теперь ты попал. Надавливай…

Он надавил, двинулся и ощутил, как тончайший нейлон трусиков стал уходить куда-то вглубь, не удерживая его головку. И как она сама стала погружаться во что-то неземное. И уже погрузилась на сантиметр…

— Ты чувствуешь? — томно спросила учительница Томила. Слегка прерывающимся голосом.

— Да, — выдохнул Флан.

— Мой милый, тебе мешают трусики. А так бы ты вошел, вдвинул до конца. А-а… — она потянула сладострастно губами воздух. — Теперь чуть назад, теперь вперед. О да… О да… Продолжай так же…

Август выполнил послушно несколько медленных, поступательных движений (он боялся дергаться…), чувствуя вминаемую обволакивающую зыбь нейлона.

— О да, — воскликнула она. — Ты точно попадешь. Очень точно! Но теперь остановись. Хватит. Иначе ты опять будешь мокрый. — Она заботливо сжала его бедра и нежно их погладила. Ее руки восхищали Августа своим умением, знанием и легкой цепкостью пальцев. — Полежи просто так на мне. Успокойся!

Ни у кого не возникло вопроса, почему он должен лежать на ней, чтобы успокоиться. Она потянула ученика наверх так, что головка попала ей в пупочную впадину, прижала его к своей груди и обняла.

Август лежал, не дыша. Боясь только, что сейчас вспенится безумная волна, взлетит, и все взорвется у нее на животе.

— Ты хочешь, чтобы я сняла трусики и показала тебе до конца? — прошептала ласково и заботливо Томила.

— Нет, — сильно вздрогнул он от одной мысли, что она — жена его брата… Правда, двоюродного…

— Как хочешь, — она слегка двигалась под ним и ее лобок оказался между его бедер. — Я тоже не стальная и молодая — такие уроки возбуждают…

Август частично успокоился, что с ним все нормально и не он один возбуждается… Он хотел медленно сползти и опуститься рядом. Она удержала его за плечи.

— Полежи еще чуть-чуть, ты такой горячий и так приятно согреваешь меня.

Он сдвинулся чуть вниз, чтобы облегчить ее грудь, и ненароком уперся в ее выступающий, пружинящий лобок. Она потихоньку начала двигаться под ним, вжимаясь в его член.

— Вы так с ней делаете? — прерывистым голосом спросила она. — Покажи…

— Да, — выдохнул, не соображая, Флан.

— А вот так?.. — и она стала водить, раздвигая и сдвигая бедра, зажимая и отпуская его член. — Тебе приятно? Ты так пробовал?

— Очень…

— Научи ее, пусть она так же тебе делает. Ты должен получать большое удовольствие. А вот так, — и она, раскрыв душу, показывала Августу разные движения, трения, вжимания и вращения. Он был абсолютно и совершенно поражен количеству всевозможных тело- и членодвижений.

— Как приятно тебя учить, — ласково промолвила Томила. — Завтра я тебе покажу еще разные интересные штучки. Ложись, тебе надо отдохнуть к школе. — Он опустился рядом. Она забросила его ногу на себя и крепко прижала Августа к голой груди, вытянувшись вдоль всего его тела.

— Какая у тебя нежная кожа, — пробормотала она, засыпая, — как у девочки. Ты лапочка, Август.

Август по-прежнему безумно мечтал стать актером. И в ответ на давление отца, на его слова, что пора решить, кем он думает стать, отвечал — актером кино. Август мечтал сыграть три любимых роли: Остапа Бендера, князя Мышкина и Печорина. Такой странный альянс. Ну, Печорина он уже играл — в жизни, только Бэл было много. На что отец, как ему казалось, не без тонкого юмора замечал, что он не только на вторые, но и на третьи роли «кушать подано» не будет принят. А возьмут его только на четвертые роли, есть такие: создавать шумы за сценой — упал таз, разбилось стекло, раздался свист. Сын ценил великую веру в него отца. Как это ни трагично заметить, отец до сих пор полосовал Августа ремнем за выходки в школе или проделки во дворе. И только маме удавалось закрыть его грудью и защитить обнаженного от ударов.

Все это, конечно, не могло не сказаться на психике Августа в будущем. Подразумевалось — что он, отец, делал это на благо Августа. И ему все позволено. По поводу чего сын «подрезал» родителя: «Достоевский говорил, что отец не тот, кто родил, а тот, кто воспитал». Старший Флан ненавидел эту фразу и смотрел с неприязнью на своего потомка. Но бывали и более дружеские времена и отношения между ними. Когда папа обнимал и целовал его, а сын утыкался губами во всегда гладко выбритую щеку отца, пахнущую свежестью.

В июне Лаура сдала экзамены и получила аттестат зрелости. Забавное название… Это было последнее лето, когда Августу не надо было сдавать экзамены, и мама с заботой спрашивала:

— Сыночек, куда ты хочешь поехать отдыхать?

Он хотел, как всегда, на море. Но думал это сделать в августе, так как Лаура умоляла его остаться в июле в городе. Пока она будет сдавать вступительные экзамены. Он не мог ей отказать, она боялась, что не перенесет долгую разлуку и бросит институт уже на первом курсе.

В то же время боевая подруга Златка сообщила, что будет поступать на следующий год в Московский университет. На что Август ответил, что будет поступать в театральный.

Вечером мама заварила ароматный душистый чай и начала с ним серьезный разговор.

— Августик, насколько серьезно твое увлечение — стать актером? Не проходящее ли оно, как другие: ты собирал марки, увлекался нумизматикой, танцевал в балете, играл на барабане, хотел стать волейболистом, гонщиком, ведущим не телевидении, режиссером и так далее.

— Я хочу стать актером кино.

— Это точно и окончательно? — улыбнулась мама.

— Да.

— Папа мечтает, чтобы ты стал врачом и пошел по нашим стопам.

— Ковыряться в человеческой требухе не хочу и не буду.

— Но если ты серьезно решил, то нужно готовиться к поступлению. Я слышала, что там по сто человек на место.

— Иногда и по двести пятьдесят.

— Тогда я обзвоню своих знакомых в Москве и узнаю, какие есть пути и связи.

— Большое спасибо! — воскликнул Август и поцеловал маму в щеку.

Через неделю мама сообщила, что ее ближайшая подруга Вия дружит с известным режиссером-постановщиком, который не только имеет колоссальные связи в ведущих театральных училищах, но и сам готовит учеников для поступления. Но сначала Август должен пройти через собеседование с ним…

Лаура улетала тридцатого июля, и это была ее последняя ночь с Августом. Она плакала безостановочно, вся грудь его и шея были мокрыми. Она целовала Августа везде и во все места. Август так и не понял, стала она женщиной после тех изнуряющих попыток или нет. В последнюю ночь, когда за стеной спали ее родители, он точно не собирался это проверять. В четыре часа ночи он бесшумно прокрался домой, в восемь утра она позвонила опять — прощаться. Она выла в голос, не стесняясь.

В августе вместо моря Август полетел с мамой в Москву — на собеседование с режиссером. Режиссера звали Леонид Жмуркин. Август ему, естественно, сразу понравился, но режиссер запросил невиданную по тем временам цену: 120 рублей в месяц — за два занятия в неделю. Но что было делать Августу со школой, ведь заниматься нужно было днем? Жмуркин предложил — у этого человека на все был ответ — вечернюю школу. Полностью она называлась «школа рабочей молодежи». Август явно не походил на эту «рабочую молодежь» — он был еще слишком юн.

Но мама со своими знакомствами и связями сумела все устроить. Она договорилась с двоюродной тетей и дядей, чтобы Август жил и питался у них — за деньги. Достала фиктивную справку, что он работает в какой-то строительной конторе. Съездила с ним в ближайшую вечернюю школу, директор которой был абсолютно очарован маминой внешностью, он в жизни не видел таких красавиц. И буквально в два дня оформил Августа в последний класс, приговаривая, что после дневной школы в вечерней ему нечего будет делать. Август воспринял эти слова буквально. К десятому сентября он должен был вернуться в Москву, к началу занятий.

Старший Флан был категорически против. Маме понадобилось десять дней, которые потрясли семью, прежде чем он согласился на этот «безумный поступок». Мгновенно весь город узнал, что Август уезжает учиться в Москву.

Златка ходила огорченная (уезжал ее близкий друг), приговаривая:

— Обскакал меня, злодей! Но ничего, следующим летом я тоже буду в Москве.

После сбора первого курса и общего знакомства их разбили на группы и отправили в колхоз на уборку винограда.

Август еще понятия не имел и не представлял, что это за «удовольствие»! А когда представил и увидел, даже у него закружилась голова. Такое происходило каждый год, и выезжали все курсы. Кроме пятого.

Его поселили в деревянном бараке с двадцатью другими студентами, спать нужно было на старых раскладушках, и после первого дня уборки винограда он не мог ни разогнуться, ни согнуться. На третий день он пошел к Зауру, который был назначен его ангелом-хранителем и работал на кафедре у отца Августа. Уже к вечеру он был назначен редактором местной стенгазеты и освобожден от уборки винограда. Газеты, которая еще ни разу не выходила. О чем знал начальник лагеря, тот же Заур. Вечером он пригласил Августа к себе в гости. Как начальник, он жил в отдельной палатке с деревянным полом. Он сидел, как паша, обложенный, вернее, обставленный яствами, фруктами, виноградным спиртом, наливками и винами, в окружении нескольких очень симпатичных девочек-одалисок. С которыми он сразу же познакомил Августа, представив его как сына проректора. И редактора! Студенточки стали живо расспрашивать его о папе, на третьем курсе им предстояло прослушать у него курс лекций по медицинской гигиене.

Веселое застолье продолжалось до глубокой ночи. Одна из девушек, судя по раскованности движений, оставалась с Зауром до утра. Заур сам проводил его к лагерю и, глядя прямо в глаза, произнес:

— Надеюсь, это, — он кивнул в сторону палатки, — останется между нами. Навсегда.

Ко всем прочим перипетиям, Заур был законным мужем Софии, старшей сестры Лауры, и у них была маленькая девочка. София же училась в Москве, в медицинской аспирантуре.

— Я знаю, что ты дружишь с Робертом, — продолжал начальник Заур.

— Я ничего не знаю и ничего и никого не видел, — сказал Август, улыбнувшись. — Никогда!

— Завтра можешь спать сколько тебе захочется. Больше в поле ездить не надо. А в час дня я тебя познакомлю с художником, с которым вы должны создать газету-шедевр. Спокойной ночи!

И они попрощались, обнявшись. Август проснулся от невероятной тишины в бараке. Он посмотрел на часы и не поверил: было двенадцать. Взяв полотенце, он пошел и умылся ледяной водой, горячая была только в душе, и то — раз в пять дней. Пройдя по совершенно безмолвному лагерю, он вошел в столовую. За столом сидел плечистый и упитанный кавказец, со стрижкой «бобриком» и огненно-рыжими волосами.

В ту же минуту появился Заур и представил их друг другу:

— Это Булат, художник, а это Август Флан — редактор.

Накачанный мужик, явно не похожий на студента никакого факультета, крепко пожал ему руку.

— Удачи! — пожелал руководитель и собрался отчалить.

— Заур, три дня нормальной еды не дают. Куска мяса не видели. Жрать хочется!

— Попробую что-нибудь придумать, — сказал он и ушел на кухню.

Август сидел и смотрел на виноградные поля, простирающиеся за тентом. И думал. Вскоре Заур принес громадное блюдо дымящегося вареного мяса с супным наваром.

Молодая повариха принесла им тарелки и хорошие вилки.

— Начальникам лагеря клево живется! — хмыкнул Булат.

— Теперь такое каждый день будете есть. Но первый номер должен выйти на следующей неделе!

«Художник» достал большой карманный нож и стал нарезать мясо.

— Август, поешь обязательно, — заботливо добавил Заур, — чтобы твой папа потом не ругал меня, что ты отощал.

Булат расправлялся с мясом, как тигр с газелью.

— Ты чего не ешь, а на меня смотришь? — спросил он между двумя проглоченными кусками. Они сидели вдвоем, друг напротив друга.

— Я вас хорошо знаю. У вас кличка Дон Педро, нас познакомили три года назад. Я дружил с Таей Мальсаговой.

Дон Педро был королем города, одно имя которого наводило трепет и ужас на весь центр. Он бесподобно дрался, часто один против пятерых, и окружен был такими «убийцами», что мимо их лавочки, где они обычно тусовались, боялись проходить. Он был живой легендой, и в городе о нем слагались предания и былины. Все, кто видел, говорили, что дрался он, как бог, и никогда не задумывался, пуская в ход короткий кинжал.

— Я действительно Дон Педро. Летом… — вспомнил Дон, — ты был мальчишка в шортах, — он говорил с акцентом. — Она сказала, что ты ее двоюродный брат.

— Названый.

— Знаем мы этих названых братьев! Потом от них сестры рождаются! — Он рассмеялся так, что расплескался навар из тарелки.

— Я не верю, что сижу с вами!..

— Ты филолог, что ли?

— Поневоле.

— Фамилия твоя мне знакома. У нас есть декан, мы должны ему сдавать экзамен…

— Это мой отец.

— У тебя классный мужик — батя! — Булат пожал ему руку. — Я люблю сильных и твердых мужиков. Он как скала.

— А почему вас все зовут Дон Педро?

— Когда-то я швырнул одного славянина в воду в треке и сказал: «Марш в воду, жаба!» С тех пор меня стали называть Дон Педро или Педро.

— Из «Человека-амфибии»?

— Это хорошо, когда филологи читают книги. Давай, неси ручки, карандаши, ватман. Начнем делать газету, вечером еще дружеская попойка предстоит.

Август принес все необходимое, и Дон Педро задал ему вопрос:

— Как газету назвать хочешь?

Он даже не претендовал на его редакторские полномочия. Август подумал:

— «Виноград»!

— Ты что, нас с тобой из лагеря вместе выгонят. Тут пока еще царит славянский социализм.

Август улыбнулся: никто бы не осмелился Дону Педро слово поперек сказать, не то что выгонять откуда-то. Но…

— Тогда пусть будут «Виноградные дни».

— Это хорошо. Какой шрифт хочешь?

Август не мог поверить своим ушам: король города спрашивал его — мальчика-первокурсника.

— Какой вы хотите.

— Я твой подчиненный. Ты начальник.

Они засмеялись вместе, от души, и Булат дал ему «пять». С этого момента, кажется, все и началось. Их могущественная дружба.

Булат тщательно, по линейке, выводил шрифты для заглавия и рисовал эмблему — виноград. Он очень неплохо рисовал, и Август был удивлен, что в этом «боевике» скрыты таланты художника.

— Пойди, друг, спроси у этой поварихи, может, даст чего попить. А то много мяса съел.

Август пошел и вернулся с маленькой кастрюлей компота.

— Хочешь с кухни начать? — спросил Булат.

— Можно. «Наша кухня кормит вкусно. Что ни день, то все капуста!»

Тот громко рассмеялся. Кухня долго еще вспоминала Августу этот каламбур, и внаглую ему давали самую невкусную еду. Пока, после наводки Булата, Заур не сделал им сильный втык. И пригрозил уволить всех, если Августа не будут кормить прилично.

— Заур хочет быть завкафедрой у твоего отца! — смеясь, шутил Булат.

Вечером он повел его в радиорубку и познакомил со своим ближайшим корешем Омаром.

— Заведующий радиорубкой, — сказал Педро и заржал. — Такой же, как я — художник, а ты — редактор!

Омар был породистый мужик, почти красивый, но со смазливым лицом и короткой стрижкой.

— Надо выпить по случаю знакомства, душа просит! — проговорил Педро.

«Радиорубщик» достал из-под кровати полиэтиленовый бидон с самогоном и две кружки.

— Откуда «добро»?

— У казаков в станице купил.

— Чистый? Иногда эти суки табак со сливовой кожурой туда добавляют, когда «гонят», потом душа через горло выходит.

Августу налили две трети кружки и, как гостю, дали выпить первому. Август никогда в жизни не пил водки, тем более самогона.

— Я не могу, — сказал он. — Без закуски — вырвет.

После эпиграмм в стенгазете Августа решили не посылать на кухню, чтобы его не побили половниками. И Омар сам пошел туда. Он принес капусту, соленые огурцы, два помидора и черный хлеб.

Август выдохнул, как научили новые друзья, и проглотил горячее пойло, колом застревающее в гортани. В пищеводе дико зажгло, Булат подал ему услужливо помидор и кусок хлеба.

— Ничего, потом клево будет!

Августа хватило на полчаса, после чего его вырвало в канаве, за домиком.

— Я тебе точно говорю, что казаки туда табак добавляют!

Булат с Омаром выпили уже по три кружки и закурили. Но им, видимо, было нелегко удерживать 60-градусную смесь в желудке.

— В следующий раз пробовать надо, — сказал Омар. — Можем завтра поехать в станицу снова.

— Только с Августом. Он будет дегустатором! — пошутил Педро.

Августа свело опять, его мутило всю ночь.

В шесть вечера, когда его новые друзья и покровители уехали в станицу, Август сидел один на лавке под деревом. Тогда и появились его две новые подружки, попавшие с ним в одну группу: Элка Люцфай и Машка Краснокофтова. Он сидел в расстегнутой рубашке и томился от жажды. Но ужин был только через час.

— Морская грудь душе покоя не дает! — пошутила, подойдя, Элка. Она была неугомонной подколыцицей, и ее шутки стоили Августу нескольких стычек с местным «контингентом». И если б не молва о его высоком покровителе, давно дошло бы до зверских драк и крови. Тем более что у Элки была привычка подкалывать и задевать сразу нескольких парней скопом. По одному ей было неинтересно.

— Августик совсем отощал на местных харчах, — улыбнулась Маша Краснокофтова.

Они сели рядом: одна с одной стороны, другая — с другой, и громко вслух принялись шутками оценивать проходящих мимо парней.

— Дошутитесь, Элла, — предупредил Август.

— А нам что, мы соскочим, тебе отвечать!

— Очень мило.

— Ты у нас знаменитый теперь.

— Почему?

— Редактор местной газеты, у которого в подчинении сам Дон Педро!

— Ну, язык у тебя.

— Хочешь попробовать? Август, тебя целовал кто-нибудь по-настоящему в губы?

— Нет, — честно ответил он.

— Поэтому у тебя и вид такой, нецелованный. А хочешь, я тебя поцелую?!

Он с интересом посмотрел на нее, но ничего не сказал.

— Откинь голову назад, приоткрой губы, закрой глаза и расслабься.

Август выполнил все ее команды, считая, что это шутка.

Она сразу накрыла его губы своими, коснулась его языка и медленно, сладко засосала внутрь.

Следующие пять минут Август абсолютно ничего не помнил. Всю свою жизнь потом он будет вспоминать этот поцелуй. Так больше никто не целовал его за все последующие годы.

Она удовлетворенно оторвалась от его губ и спросила:

— Хочешь еще?

— Да, — улыбнулся, пораженный, он.

Она поцеловала его еще два раза сказочными, но более короткими поцелуями.

— Ты его доцелуешь, что он сознание потеряет! — пошутила сидящая рядом Маша. — Он уже и так близок к обмороку.

— Ну что, целовал тебя кто-нибудь так?! — вопрошала волшебная целовалыцица.

— Где же ты научилась?

— Теперь никогда не забудешь. Я великая «динамистка»! Кто только не пытался меня сломать и как! Я разрешаю им все, и сама творю, — но только до трусов! Пусть делают что хотят, но трусики снять еще никому не удалось. Целка моя — только для мужа. Он будет первый.

Август не поверил. Они сидели на скамейке и целовались чуть ли не посреди лагеря, рядом сидела ее подружка. А Элка уже оседлала его и устроилась на коленях.

— И давно ты так защищаешь крепость?

— С восьмого класса. Первыми были футболисты, из команды моего брата. Долго бились, вся команда прошла. Пари заключали, что только не делали… И как!.. Вот она я вся, целая.

Она поцеловала Августа в шею, втянула нежную кожу ртом. Он опомнился, когда было уже поздно.

— Это засос тебе на память! Чтобы другие к тебе не подходили и рты не разевали.

— Если она так все остальное делает, — раздался голос с акцентом, бери ее пить самогон.

У скамейки стояли его новые друзья, Дон Педро и Омар, с канистрой самогона.

— С удовольствием, — воскликнула Элла, — все хотела попробовать местного напитка. Да настоящего мужика в лагере не найти!!

Друзья улыбнулись. Они пошли впятером в радиорубку. Квинтет пил весь вечер. Но споить этих девушек было невозможно, даже из шланга. Друзья зря надеялись. Они никого, кроме Флана, к себе не подпускали. Девки только вели себя развязно и болтали. А так…

В полночь Педро привел других девушек, а Август пошел провожать своих подружек, все еще под впечатлением от того поцелуя. Но Элла была не в его вкусе.

Стенгазета, вывешенная в столовой, произвела свой эффект, и у Августа даже появились поклонницы, так как в самом низу было написано, кто главный редактор.

— Добрый вечер, — услышал он женский голос и обернулся. Милое лицо, чуть удлиненное, в обрамлении темных волос.

— Меня зовут Уля, мы встречались у Заура на вечеринке, в ваш первый день…

— Да-да, вы были с подругой.

— Хотите, чтобы я ее пригласила?!

— И сразу раздела, — пошутил Флан.

— Вы становитесь звездой, — подколола Уля, стрельнув глазами в сторону стенда.

— Еще какой, повара теперь меня кормить не хотят или бросают в еду кучу перца!

— Я очень хочу покурить, но в лагере — девушке — неудобно. Вы не проводите меня?!

Он согласился, они вышли из лагеря и пошли по загрунтованной и спрессованной колесами грузовиков дороге. Пройдя километр, они свернули в лес и сели на вялую траву.

Она достала пачку и закурила, предложив ему взглядом. Август отрицательно покачал головой.

— Вы давно в институте? — спросил он, пока она выпускала душистые кольца дыма.

— Я учусь на втором курсе истфака.

— История, по-моему, очень скучная наука.

— У меня папа член-корр. «большой» Академии. А я живу с мамой — здесь.

Она, задумавшись, выпускала дым из приоткрытых губ. Что-то шелестело и шипело в лесу.

— Вы меня только за этим пригласили?

— Зачем? — она выбросила сигарету.

— Чтобы вы покурили.

— Нет, я хочу, чтобы мы… поцеловались.

— Как вы себе это представляете? — пошутил от неожиданности Флан.

— Вот так, — ее губы очутились около его лица. Они поцеловались: глупо было бы отказываться. Потом еще и опустились на траву, начав обниматься. У нее была на редкость тонкая талия и очень нежная кожа. Август уже целовал ее грудь и гладил между ног.

Августу начинал нравиться институт, в нем было столько всего — доступного. Он даже не представлял еще, сколько!

Они возвращались в лагерь, измученные долгими ласками и неудовлетворенные. Август очень не любил, когда процесс растягивался.

Около домика, где он теперь спал и находилась радиорубка, его уже ждал суд.

— Август! — воскликнул резко Педро. — Чтобы ты больше никогда не уходил из лагеря, не сказав, куда, или не взяв «сопровождения». Здесь казаки кругом. Отрежут «качан», не моргнув глазом. И тебе, и бабе! Мы с Омаром весь лагерь перепололи, пока кто-то не сказал, что видел тебя с девкой.

Августа тронула эта неожиданная забота, и он впредь пообещал докладывать, куда идет.

На следующий вечер, предупредив друзей и сообщив место, он пошел на свидание. Август знал в лесу одну поляну, на которой был большой стог сена. Уля была в легкой ситцевой юбке и какой-то почти детской распашонке. Которую она ему дала снять сразу, как и лифчик, едва они опустились на сено. Они начали нетерпеливо целоваться. Август поднял ее юбку и опустил руку в трусики. Через минуту разведки сдернул резко и их. Она очень сильно возбуждала его легкостью дыхания и нежными ласками, а от запаха кожи у него кружилась голова. Август раздвинул ее ноги бедрами и стал готовиться к решительному штурму. Он не сомневался, что голая, без трусиков, и такая сладкая и нежная, — она не будет сопротивляться. И они оба получат большое удовольствие. Иначе зачем бы она была здесь и целовалась, обнимаясь, с ним?! Он уже коснулся ее половых губок и стал надавливать. Как услышал шепот из губ, которые целовали его ухо:

— Я девушка…

— У каждого свои недостатки! — пошутил он и попытался резво вставить. Она дала ему войти на одну треть и начала извиваться от боли. Его головка выскользнула. Он пытался еще несколько раз, но мягкое сено не давало ему возможности прижать и распять ее, а ей давало возможность ускользать. От этих попыток и трений чека вдруг сорвалась, и он кончил между ее горячих нежных ног. В сено.

Август лежал, откинувшись, рядом, очень недовольный, и молчал.

— Но я хочу тебя, — шептала она, — ты мне нравишься!..

— Я заметил.

— Мы это обязательно сделаем через две недели в городе. Я хочу на кровати, с голубыми простынями. С горячей водой.

Ему стало скучно и неинтересно. К тому же он в жизни не видел голубых простыней, они всегда были белые. Кого интересовало, чего хотелось ей, если она не могла потерпеть одну минуту. Как укол! Он вспомнил Лауру и как она старалась доставить ему удовольствие.

Август вернулся в лагерь раньше, чем предполагал, идя на шаг впереди нее. В радиорубке шла попойка.

— Какой счет? — спросил Педро. — Ты ей засадил?

— Она еще девушка, — ответил Флан.

— Они тут большинство на первом курсе еще несломанные целки: их плохо в школе учили, — подколол Дон Педро, и все расхохотались.

— Их ломать надо, а потом ковать, — продолжал он. — У тебя есть молот, а у них наковальня!

— И я поутру в туалете видел — неслабый молот! — вставил Омар.

— Я не знал, что ты еще и мальчишками интересуешься! — ответил Булат, и они отбили друг другу по «пяти».

Позже в комнате погасили свет, так как на свидание к Омару постучалась красивая черкешенка Зарема. И он попросил их лежать на своих кроватях безмолвно. Что бы ни происходило!

В радиорубке была темень, хоть глаз выколи. Они лежали на кроватях, не шевелясь. Но Омару сломать ее в этот вечер тоже не удалось. Она шептала, что больно, что она девушка и что она потом скажет жениху? Как будто он этого не знал. Или его это волновало. В три ночи, промучившись пару часов, он пошел провожать девушку в барак.

На следующий день Уля удивила Августа, взяв у него в ротик. Он совершенно не ожидал этого, когда, перевозбужденный, водил ей членом по голой груди. Она, как бы нечаянно, обхватила его головку, будто та мешала ей, утыкаясь в подбородок. Он начал делать резкие движения вглубь, чувствуя остроту ее неприкрытых зубов. Почувствовав толчки, Уля нехотя вытолкнула маленького «флана» изо рта и сразу же зажала его между грудями. Потом мягко поцеловала Августа в щеку, он отстранился.

— Хорошо, в следующий раз я проглочу.

Августу положительно везло на девственниц.

На следующий вечер Педро удивил всех, приведя крупную большегрудую и крутобедрую девку. Она была ярко накрашена.

— Знакомьтесь, это Таня Волкова. И гасите свет!

Они думали, что он шутит. Но она спросила, какая кровать? И, сев на нее, посмотрела на лампочку. Свет погас, и они хотели выйти, чтобы не мешать серьезному разговору. Но Педро запер дверь на ключ и положил в карман.

— Не спешите, у нас будет необычный вечер. Я вам приготовил подарок!

Через несколько минут они услышали ее крик: «Глубже! глубже!», скрип, а потом визг кроватной сетки.

Судя по звукам, Дон Педро расправился с ней, как с врагом народа. Она стенала, орала и высоко подбрасывала крупные белые ляжки, светившиеся в темноте. Дон Педро только сопел и работал молча, как шахтер. Буравя!

Кончив, он встал с нее, крякнув. Омар и Август тихо комментировали, хихикая:

— «Хас-Булат удалой!» — цитировал Август.

Педро включил свет и надел брюки.

— «Санчо Панчо», — так они звали иногда Августа, — теперь твоя очередь.

— Ты с ума сошел, Булат!

— Мы должны стать с тобой братьями. С Омаром я уже давно стал.

— Это какими еще братьями?

— Называется — пиздобратья, — заржал Педро.

Август, оторопев, рассмеялся:

— При всех, да еще после кого-то, сразу…

— Не после кого-то, а после ближайшего друга. Это святое!..

— Не могу, Булат, что хочешь проси, только не это.

— Для друга вставить не можешь? Обязан это сделать, или ты не мужчина и не джигит!

— Хорошо, я не мужчина! — согласился, уворачиваясь Флан.

— Иди сюда, мальчик, не стесняйся, — хрипловато позвала Таня Волкова, лежащая на постели. Как ни в чем не бывало. Август посмотрел в сторону, откуда донесся голос. Она, стянув со спинки полотенце, вытирала себя между ног.

— Тебе очень понравится, — уверяла она. — Спроси его!

Педро взял упирающегося за руку и подтащил к кровати.

— Все равно должен ей засадить, иначе я тебя отсюда не выпущу.

Он взялся за пояс Августа.

— Хорошо, хорошо, — сказал тот, — только выйдите за дверь.

Педро улыбнулся:

— Таня, если он тебе не воткнет, скажешь мне? Я сам его на тебя затащу.

Август сел на край кровати, уверенный, что сумеет обмануть ушедших друзей. Он не успел даже понять, что происходит, как она расстегнула молнию на его джинсах и впилась губами в головку. Август абсолютно не представлял, что в такой странной ситуации может возбудиться. Еще через минуту она резко потянула его на себя, заваливая вниз, прижала к громадной груди и с нетерпением резко рванула и вставила его член в себя.

Август не успел еще толком понять, как лавина обхватила и проглотила его.

Он быстро поднялся с дородного тела.

— Хороший размер, — цокнула языком Таня и попросила: — позови еще кого-нибудь. Следующего.

Сначала ее выдрал Омар, потом снова Дон Педро, опять Омар, два раза, а она все хотела еще. Педро позвал своего дальнего родственника Руслана.

К трем ночи дорвавшуюся до… отправили к себе. Августу было тошно и смешно от этой процедуры. Он и не знал, что такое бывает.

— Теперь мы все братья, ты приобрел сразу трех! — объявил Дон Педро. — За это надо выпить!

Август подумал, что на этом приключение закончилось. Но напрасно он так думал.

На следующий вечер в комнату зашел Омар и сказал, что Волчица просила ему передать, что она ждет его в винограднике за домом.

Август думал, что это шутка, но Омар сам повел его туда. Она ожидала, куря папиросу и поставив ногу на проволоку.

— Мне срочно нужно с тобой поговорить.

— Что случилось?

— У меня большая проблема, без твоей помощи я погибла.

Август был добрый, доверчивый мальчик и, несмотря на вчерашнее «приключение», хотел помочь.

— Пойдем в виноградники, подальше от лагеря.

Он послушно пошел за Волковой Таней по кличке Волчица. Неожиданно она резко остановилась и вздохнула, он почувствовал ее табачное дыхание с примесью винограда. Здесь все ели виноград.

— Что случилось?

— Я хочу тебя, — сказала она и впилась ему в плечи. Он оттолкнул ее и, отвернувшись, пошел назад к лагерю. Она прыгнула на него сзади и повалила на землю, посреди виноградных лоз. Он обалдел от удивления и не мог поверить, что происходит.

— Я тебя изнасилую, — зашептала она. И стала жарко целовать его в ухо. Уши были слабым местом Августа…

Через пятнадцать минут он ворвался в рубку.

— Август становится джигитом и может оседлать уже Волчицу! — засмеялся Дон Педро, как и все в рубке.

— Омар, если ты еще раз позовешь меня к этой грязной бляди, ты мне больше не друг!

Омар и Педро обняли его и зашептали:

— Мы все братья, мы все братья!

А на следующий вечер случилось происшествие, о котором потом говорили еще полгода.

Друзья вдвоем поехали в девятом часу купить самогона.

Ходя по избам и ища «дергач» хорошего качества, они потеряли друг друга. Около часа Омар искал «брата» и решил, что тот уже в лагере. Он сел в ожидавший грузовик и помчался назад. Булата не было, он исчез, как в воду канул. Через мгновение весь лагерь был поднят на ноги по тревоге. Двадцать самых рослых «боевиков» набились в кузов грузовика, готовые к рейду на станицу. Омар вытащил из-под матраса длинный кинжал, похожий на меч, блестящий великолепной сталью.

Август бросился за ним.

— Ты куда? Жди здесь, если появится Булат, скажи, что мы поехали в станицу.

Август прыгнул в кабину третьим. Никто и не подумал останавливать ближайшего, младшего друга Дона Педро. Они наткнулись на Дона посредине дороги. Он действительно подрался сразу с четырьмя — из-за самогона, когда шел по улице. И те побежали собирать своих. Поэтому он обходил станицу задворками. Они понеслись вперед. По дороге Булат ругал Омара, что тот взял Августа с собой.

На окраине станицы произошел дикий бой с казаками — с кольями, финками, ножами. Омар, как бешеный, махал мечом. И Августа трогало, как он и Булат прикрывали его спереди и сзади собою, раздавая удары налево и направо. Мужикам.

Они разбили казаков на голову, его друзья были виртуозы в драке. Двух пропырнули ножами, остальные разбежались кто куда.

Все возвращались довольные собой и делились впечатлениями от боя.

Август весь горел и трепетал, несмотря на легкий ножевой порез на руке. Он первый раз участвовал в большом бою.

В полночь в рубку ворвался только что узнавший все Заур.

— Булат, я не могу поверить, что ты повез на бой в станицу 17-летнего пацана! Ты с ума сошел?!

— Этот пацан дрался резвей, чем я, и уложил двух козлов с правой!

— Что бы я его отцу говорил, если б с ним что-нибудь случилось?!

И он ощупал руки и каждую часть тела бойца. Заур был врач по профессии и в медпункте сам наложил тугую повязку Августу на рану. Друзья наблюдали и хвалили Августа за отвагу.

Они пили до рассвета. В этот раз самогон оказался очень хорошим, не зря они бились. Или Август стал к нему привыкать.

На следующий день Заур завел его к себе и сказал, что завтра в город едет легковая машина и он отправляет его отдохнуть домой, помыться и передать важные бумаги папе.

Вечером друзья пили самогон, вино и прощались до встречи в институте. Все понимали, что Заур убирал его от приключений подальше. Август еще не знал, каких грозных и влиятельных друзей он приобрел.

В конце ночи Омар опять попытался соблазнить и «испортить» прекрасную черкешенку на кровати в углу. Она жарко дышала, говорила ему ласковые слова, но кончил он между ее ног, не сумев снять с нее трусики.

Заур отправил с Августом два больших ящика отборного винограда, а также корзину свежих яблок ранет его отцу.

Мама была счастлива от внезапного появления сына. Папа был недоволен — что так Август не познает жизнь никогда. Он познавал…

Прошла неделя, и Август заметил странные маленькие узелки на волосках и почувствовал достаточно неприятный зуд в паху. После осмотра — папа скривился в усмешке и сказал:

— Поздравляю, ты стал настоящим мужчиной.

И попросил маму отвезти его в венерологический диспансер. Не называя ни в коем случае их настоящей фамилии.

Диагноз стал ясен после пренеприятнейшего, брезгливого похода в вендиспансер: лобковая вошь или, в простонародье, «мандавошки».

Мама была в легком шоке, переходящем в сильный. Старый врач объяснил, что надо сбрить все наголо и месяц мазать «свинцовой мазью». И, главное, следить, чтобы все это не перекинулось выше.

Мама передернула плечами:

— Куда еще выше?

— Может дойти и до бровей, — объяснил печально венеролог.

Август был уверен, что они убьют Волчицу и разрежут на куски ее тело — все вместе.

В первый же день встречи в институте, которая должна была быть радостной, он обрадовал своих «братьев». На следующий день все хором побежали в диспансер к его врачу. А Руслану пришлось сбрить даже брови… Они у него были слишком густые. Все готовили страшную месть коварной Волчице. До Августа уже дошли слухи, что на сборе винограда, по вечерам, она давала даже местным трактористам — в тракторе или на земле.

В пятницу вечером Волчица поймала его в коридоре, стоящего у окна.

— Ты хочешь пригласить меня на свидание? — спросила, хищно улыбаясь, она.

— На твоем месте я бы сгинул из института и не попадался никому на глаза!

— Ты мне нравишься, я хочу тебя. Хочу, чтоб ты меня страстно…

— Ты, проблядь, наградила нас всех… — Он понизил голос: — Это с какой швалью и грязью нужно спать, чтобы подхватить мандавошек.

— Это то, чем я вас наградила? — Волчица сразу нашлась: — За неделю до этого меня, предложив покататься, изнасиловал в колхозе шофер. Прямо в кабине…

Август взглянул на нее с отвращением.

— Трудно представить, что тебя кто-то может изнасиловать! Как можно изнасиловать блядь, если она по пять «обоймой принимает», не чихая.

— У меня бешенство матки, что я могу поделать?

— А это что значит?

— Что я все время хочу ебаться. Вот и сейчас…

Она резко схватила его член через брюки своей ладонью.

Август отпрыгнул как ужаленный. Ему показалось, что все венерические болезни мира скопились в ее руке.

— Пошла отсюда, пока я не расплющил тебя по стенке, шалава!

— Не надо так резко, мальчик, я еще надеюсь пойти на свидание с тобой, — хищно оскалилась Волчица. — Ты ведь не хочешь, чтобы весь институт знал, что «профессорский сынок» спал с «блядью», которая наградила его мандавошками.

Он не мог поверить своим ушам. И пошел быстро прочь, вон из института. Что бы вы думали — она пошла следом за ним.

Теперь она преследовала и ловила его каждый божий день в каком-нибудь углу и, шантажируя, пыталась зазвать к себе домой, угрожая раскрыть всем тайну, если он не переспит с ней еще.

— Если не хочешь ко мне домой, я согласна в парке! — улыбнулась нагло Волчица.

Через неделю Август не выдержал и рассказал все Омару. Тот не поверил и, выхватив нож, со словами:

— Я ей матку вырежу! — побежал искать Волчицу по институту.

Больше Августу она не попадалась никогда! И старалась обходить его за этаж. А под глазом у нее и на скуле долго сиял большой «фонарь».

Дон Педро улыбался:

— Теперь мы братья и по несчастью!

А дома отец с иронией приговаривал:

— Да, Август, да, Август! Удивил даже видавшего виды родителя. Это ж надо было такой омут найти. И в него броситься!..

Этот случай тоже, видимо, входил в половое воспитание Августа Флана. Так как с тех пор он панически боялся… бритых лобков, думая, что… а вдруг… и у нее… Но, как потом узнал, их часто брили при абортах.

Август старался больше никогда не вспоминать этого происшествия, в которое, справедливости ради надо сказать, он влип не по своей воле, и был безумно счастлив, когда врач ему сообщил, что он совершенно здоров.

Каждой красавице Бог что-то недодает — в страсти, в сексе или в темпераменте.[эпиграф]

У нее была лучшая фигура в мире и ноги совершенной красоты.[эпиграф]

Девушку звали Ирина, с необычной фамилией — Шампанская.

Она была ближайшей подругой Златки и в прошлом — ее одноклассницей. Август периодически встречал Ирину в городе. У нее была самая красивая фигура и самые стройные ноги, которые он видел в своей жизни. Она была всегда одна. К Ирине никто не осмеливался приблизиться по двум причинам: Злате было запрещено общаться с кавалерами, а подруга была предана ей не только душой, телом, но и образом мыслей. Второе: из-за ее совершеннейшей фигуры и потрясающей красоты ног. Казалось, и все были уверены, что такая красавица никого к себе не подпустит. Никогда!

За весь год Август не видел рядом с ней, даже поблизости, ни одного парня. А любовался ею весь город. Даст же Бог — но очень редко!

Златка уехала учиться в августе в Москву, и преданная подруга осталась одна. Август не видел ее весь сентябрь и только в октябре после занятий совершенно случайно столкнулся с ней на центральном проспекте.

Она подошла сама, он шел погруженный в свои размышления о… плеве Леды.

— Привет, Август, — последовала очаровательная улыбка.

— Здравствуй, Ирина.

— Ты не хочешь меня немного проводить, если у тебя есть время? От Златы писем не было?

Август не мог поверить, что она предлагает ему пойти рядом, что он может идти с этой неземной красавицей с очаровательной стрижкой по грешной земле, и земля не разверзнется у него под ногами.

Он смутился, не зная, что ответить.

— Ты свободен или занят? — спросила она учтиво.

— Нет, — ответил Август.

— К какой части моей фразы относится твое «нет»?

Она рассмеялась.

— Ты забавный. После отъезда Златы я совсем не могу ходить по улицам одна.

«Неужели у нее нет обожателя, который ходил бы следом за ней и целовал отпечатки, где ступали эти точеные ноги?» — мелькнуло у Августа в голове. Он старался даже не смотреть на ее натянутую, нежную кожу, на шею, лицо. Зачем зря распалять и без того буйную фантазию. Он смотрел мимо нее, эта красавица была недоступна, как замок в небе или дворец на неприступной скале.

Ира, стараясь скрыть удивление, растянула красиво вычерченные губы в улыбке:

— Август, я должна тебя уговаривать проводить меня?!

— Да, конечно, я провожу… Не надо уговаривать.

— Спасибо. Я думала, я могу рассчитывать на твою дружбу, какая у тебя была со Златой.

— Она была моя молочная сестра.

— Их может быть две, а не одна.

Он выдохнул давно сдерживаемый воздух: уж не предлагает ли она ему дружбу?!

— Когда Златка была здесь… — и Ирина завела долгий, бесконечный разговор об общей подруге. Собственно, это была единственная тема, которая их могла связывать.

Август относился к ней, скорее, не как к девушке, а как к изваянию. Или живой богине — на пьедестале. А такую можно только боготворить, говорить с ней нельзя.

— Чем ты занимаешься, Август? — вдруг заинтересованно спросила она.

— Учусь на филологическом факультете.

— Златка говорила, что ты поступал в театральный в Москве.

— Да, я очень волновался, горло сводила судорога, и ничего толком прочитать не смог. А ты?

— Я поступала в Москве, хотела учиться вместе с подругой. Но не добрала одного балла, сдала на все пятерки и одну четверку. Там жесткий конкурс был. Теперь буду работать секретарем на историческом факультете в твоем институте.

— Он не мой, я не дождусь, когда сбегу оттуда и поеду следующим летом поступать опять.

— Снова на актерский?

Они медленно шли рядом, не касаясь.

— Это моя мечта.

— Златка рассказывала, что ты играл в нашем ТЮЗе.

— Я не знал, что вы беседовали обо мне.

— Ты был и есть большая часть ее жизни, а она — моя ближайшая подруга. Естественно, мы беседовали о тебе. Не смущайся.

— Я постараюсь. — Хотя ее присутствие смущало его. Он не знал, что говорить, как себя вести.

— Я не знала, что ты такой скромный и застенчивый, Август. Я думала, что ты…

— Что я?

— Бой-мальчик и в обиду себя не дашь!

— Почему ты так решила?

— Я наблюдала за тобой, когда мы встречались и иногда шли втроем: я, ты и Злата.

Август и предположить не мог, что она обращала на него внимание. Она всегда шла с гордо поднятой головой, неприступная, недоступная.

— И что же ты… вынаблюдала?

— Какое интересное слово, — она улыбнулась. — Что ты очень милый мальчик.

У Августа свело в гортани и участилось сердцебиение. Она шла рядом как ни в чем не бывало. Грациозно переставляя свои ноги в изящных туфлях на танкетке. Август смотрел вперед, не решаясь взглянуть в ее сторону или просто повернуть голову.

Из окна доносилась модная песня «Очи черные» в исполнении Караклаевич.

— Так давно не слушала хорошей музыки, — произнесла задумчиво Ирина и обхватила себя за локти.

Август вздрогнул и, не думая, просто так, на всякий случай, брякнул:

— У меня есть хорошая американская музыка: Сэм Кук, Оттис Рединг, Рэй Чарльз, джаз, Билли Холидей…

— Джаз — это моя любимая музыка.

Он замер, потом оттаял:

— Если у тебя есть желание…

— Ну-ну?..

— То ты можешь…

— Ты приглашаешь меня в гости?!

— Можно сказать «в гости».

— С удовольствием! Это прекрасно, а когда?

Август быстро высчитывал, когда родителей не будет дома и он опять сможет пропустить институт.

— В пятницу.

— У меня как раз свободный день. Твоя квартира рядом со Златкиной, правильно?

Он не ожидал, что она так легко и непринужденно согласится. Примет его приглашение. Он думал, что завести ее в квартиру — просто невозможно.

— Во сколько ты хочешь, чтобы я приехала?

— С утра, часам к десяти.

Они шли по остывающему городу, слабый ветер шелестел оставшейся листвой, и ночь собиралась обнять его до рассвета. Ирина остановилась на трамвайной остановке.

— Отсюда идет прямой трамвай ко мне.

— Ты далеко живешь? — спросил Август.

— Минут тридцать. Но я часто остаюсь у бабушки в центре.

Он вдруг проверочно пошутил:

— После свиданий…

— Я не хожу на свидания. Никто бы и не осмелился пригласить. Златка мусульманка, а я везде появлялась только с ней.

Послышалось бреньканье трамвая, и через минуту он возник, залитый огнями, — в прохладной, таинственной ночной тишине.

— До встречи, Август, спасибо, что проводил. Одной непривычно…

— Я могу проводить тебя до самого дома.

— Не надо, там очень много хулиганов. Меня они не трогают, я местная, но если появляется кто-то чужой…

Август невольно улыбнулся:

— Меня они тоже не тронут, не волнуйся.

— Ты не боишься?

— Совершенно.

— Ты такой сильный.

— Наоборот. Я быстро бегаю.

Она звонко рассмеялась и села в трамвай. Яркий свет залил ее щеки и плечи.

Август возвращался домой в странных и необычных раздумьях. Его слегка знобило.

Ровно в девять тридцать утра позвонили. Август, одетый в джинсы и голубую рубашку, с легким замиранием сердца открыл дверь.

— Доброе утро, Август.

— Доброе утро. Я не ожидал, что ты приедешь.

— Я всегда выполняю свои обещания. По-моему, даже раньше приехала. Тем более что это я напросилась послушать хорошую музыку.

Она вошла и огляделась. Потом сняла легкий шарфик с красивой шеи и плащ, который Август сразу же повесил на вешалку.

— Чай, конфеты, компот?

— А из чего компот?

— Из чернослива и…

— Это мой любимый. Я с удовольствием выпью чашку.

Август угостил ее компотом в просторной кухне, потом проводил в кабинет, который на ночь превращался в его спальню.

Она села в глубокое кресло, и ее мини-юбка задралась, забравшись высоко вверх. Он старался не смотреть на ее ноги, особенно на колени. Так как оторвать потом взгляд от ее скульптурных ног, тонкой натянутой кожи, по-девичьи согнутых колен было невозможно. Он не хотел растравлять себя и поэтому сосредоточил свое внимание на выборе кассет. Для начала Август поставил хиты своего любимого певца Джеймса Брауна. Он заводил, как никто другой.

— Какая возбуждающая музыка, — через несколько минут задумчиво произнесла Ира.

— Он король соул-мьюзик.

— Что это значит?

— Эту музыку исполняют черные певцы. Она возникла как наследие блюзов, баллад и свингов. Дословно: музыка для души.

— Потрясающе, мне очень нравится! — она мягко улыбнулась Августу.

— Хочешь, я поставлю еще одного известного певца — Сэма Кука? Поверишь или нет, его застрелила белая любовница в самолете, от ревности.

— Неужели существует такая любовь?

— Куку было всего двадцать шесть, а он уже успел стать звездой американской музыки.

Август включил Кука. Ирина зачарованно слушала, и загадочная улыбка блуждала на ее губах. Он ходил по кабинету, бесцельно касаясь каких-то вещей, книг, китайских статуэток, не находя себе места, где сесть, — чтобы не видеть ее обнаженных ног и оголенных коленей. Красоту ее коленей и их форму он раньше даже не представлял, так как всегда смотрел на нее сзади, когда она шла, и видел только спортивно вычерченные икры и тонкие щиколотки.

Наконец Август расположился на диване. Но так, что его взгляд невольно упирался в ее божественные, скульптурные колени. Больше он ничего уже не видел, и даже не мечтал ни о чем другом…

Ее мини-юбка, приподнявшись, замерла на сильных литых бедрах, зовущая тень треугольника лежала между концом юбки и внутренней стороной бедер, уходящих под нее, вглубь.

Ирина почувствовала, что он безуспешно пытается оторвать взгляд от ее ног и потому блуждает глазами по разным предметам в комнате. Хотя взгляд невольно возвращался на один и тот же объект. И спросила:

— Можно я сяду с тобой рядом?

Август смутился, судорожно вздохнул и пробормотал:

— Да, конечно, ты — гостья…

Она села на расстоянии полуметра от него. На «пионерском» расстоянии.

— Что это значит?

— Что ты в гостях и любое твое пожелание — закон.

— Любое?! — ее глаза засверкали, что-то игривое и таинственное, смущающееся и дразнящее появилось в них.

— Абсолютно, — ответил Август, уже сам ничего не понимая. Он опустил глаза и опять увидел ее волшебные колени, выточенные ноги. Рука была уже наэлектризована безумным желанием — коснуться ее сокровищ. Которых никто, никогда еще, видимо, не касался. Кроме нее самой…

И тут она отправила Августа в нокаут:

— Можно, я положу голову к тебе на колени? — спросила вдруг статуя.

Август не мог поверить своим ушам!

— Да, — затаив дыхание и обреченно произнес он.

— Я почему-то устала сидеть прямо, — и она плавно опустилась головой на его колени. Он шевельнулся, и она сразу же повернулась навзничь, лицом вверх, чуть согнув ноги. Ее юбка опустилась к поясу, и Август увидел редчайшей красоты бедра, туго обтянутые белесовато-прозрачными модными чулками. У Августа перехватило дыхание, он замер.

— Поцелуй меня, — неожиданно попросила она.

Он еще не пришел в себя от первого нокаута, что она у него на коленях, как последовал второй. Август стал медленно наклоняться, и она слегка приподнялась навстречу его губам. Ее голова и шея замерли в воздухе. Их губы соединились. Но язык Августа она еще не впустила внутрь, ее белоснежные, жемчужные зубы были сжаты. У нее были мягкие-мягкие, очень нежные губы. А нижняя губка — чуть с отворотом и припухлостью, — ее целовать было особенно приятно.

Не прорвавшись сквозь зубы, он целовал ее щеки, глаза.

— Ты мне нравишься, — прошептала она, как положено. — А я тебе?..

Август поразился и тому, что она сказала, и еще больше тому, что она об этом спрашивала.

— Разве не очевидно, что нет, — пошутил он, и она рассмеялась.

— Ты забавный. Мне очень приятно с тобой. Поцелуй меня еще раз. Не быстро…

— Только если ты раскроешь свои зубы.

— А зачем их нужно раскрывать? — вполне естественно удивилась она. — Я думала, как раз наоборот, нужно стискивать!

— Наши языки коснутся.

— И это будет приятно?

Август подозревал, что она невинна, если она дружила с Златкой. Но не до такой степени…

— Ты все почувствуешь.

— А ты не укусишь его?

Он рассмеялся, и она раскрыла одновременно губы и зубы, мягко выдохнув. Он стал нежно касаться, а потом целовать ее язык, водить своим по ее нёбу и деснам. По тому, как она стала прижиматься к нему головой и притягивать его за плечи, он понял, что ей нравится. Однако, целуя ее, он не закрывал глаза, а невольно скользил взглядом по обнаженным ногам.

— Коснись их, — прошептала нежно она, — я чувствую, что тебе очень хочется.

Август целовал ее в губы и раздумывал. Прошло несколько минут, прежде чем он решился и опустил ладонь на ее колени, и ощутил их. О, что это было за ощущение! Такой божественной, шелковой, упругой кожи Август не касался никогда. Он чувствовал ее нежность даже через тончайший чулок.

Ее колени чуть дрогнули и разжались. Август с замиранием почувствовал, что его рука стала невольно скользить вниз, по внутренней части ноги, и уже коснулась края юбки у пояса. Как Ира тут же сжала бедра. Инстинкты и рефлексы.

Август замер от удовольствия и от зажима ее бедер. Он мечтал, чтобы ладонь его осталась там навсегда. И он все время испытывал это потрясающее, тревожное, возбуждающее чувство: как подушечки пяти пальцев сжаты ее чудесной, необыкновенной кожей.

— Хватит, — прошептала она.

Он и не думал двигаться дальше, Август был до предела удивлен, что она вообще с ним поцеловалась и они продвинулись так быстро так далеко. Ведь она хотела просто послушать музыку… (Глупый, он не понимал, что если женщина приходит, она всегда приходит за чем-то.) Август был уверен, что Ирина недотрога и кроме пары «детских» поцелуев в школе вряд ли кто вообще прикасался к ее губам.

Но как только он взялся опять целовать ее губы и ласкать язык, рот, нёбо, — она ослабила зажим. Рука опустилась еще чуть-чуть, и ее бедра стали сами слегка сжиматься и разжиматься.

Август чуть не вскрикнул от восторга.

— Ты первый, с кем я целуюсь… — выдохнула она.

Август должен был что-то ответить на это, как-то оценить. Но что? О, Боги, ему везло на девушек! Однако с ней он готов был на любые мучения. Одни только ее ноги…

Он придумал:

— У тебя нежные и очень сладкие губы, их так приятно целовать.

— Спасибо, Августик, — прошептала она и сама поцеловала, осмелившись, его в губы. Он дал ей свой язык, и она последовала его примеру: стала неумело целовать и чмокать его.

— Прости… я ничего не умею.

— Не волнуйся, я тебя всему научу.

— Я очень хочу, чтобы это сделал именно ты…

— Твое желание будет беспрекословно выполнено!..

Она вручала ему «охранную» грамоту на долгое время вперед.

— Только будь терпелив: я хочу и научусь… доставлять тебе приятное.

Он опять втянул ее губы с благодарностью в свои. Они целовались, уже не обращая внимания, что кончилась музыка. А Августа смущало теперь только одно: чувствует ли ее затылок, как что-то растет, восстает, набухает и движется под ее головой?

Во время очередного движения маленького «августа» (который на самом деле был достаточно большим) она вздрогнула, ощутив его.

— Что это? — спросила она с волнением.

Август жутко смутился, отвернувшись.

— Так это и есть… он? Прости, Августонька, я не хотела тебя смущать.

И она вдруг, совершенно неожиданно, поводила затылком по его бугру. Все натянулось, как тетива, внутри джинсов Августа.

— Прости, мой милый. Я не знала, я не представляла, что это такого разм… — она смутилась и поцеловала его в шею. Потом стала втягивать ароматную кожу губами внутрь, научившись уже у него.

— Поцелуй меня, еще, еще — возбужденно зашептала она.

Он целовал ее лицо без остановки, и в особенности нижнюю губку. Наконец Августу нужно было встать и пойти в ванную, пока внизу все не взорвалось от движений ее головы и скольжения затылка.

Он вернулся через несколько минут, проделав определенную процедуру. Возбуждение практически не улеглось.

— Тебе больно? От чего? — привстала она на диване. В ее голосе звучали нотки заботы и волнения. Августа это тронуло. Он по-прежнему не верил, что может быть действительно небезразличен этой красавице с неземной фигурой.

Он замялся:

— От… перевозбуждения.

— О, мой Августик… Что я могу для тебя сделать? Скажи, я все сделаю!

То, что он хотел, чтобы она сделала, он бы никогда не осмелился ее попросить, да еще на первом свидании.

— Не сейчас, не сегодня… потом.

— Не стесняйся, скажи мне. Я хочу, чтобы мы встречались…

— Правда? Ты этого хочешь?!

— Очень-очень. Я стеснялась тебе сама сказать. Девушка не должна говорить это первая.

— Я рад, что ты сказала.

— Я думаю, ты понимаешь, что музыка была только предлогом для встречи с тобой.

— Серьезно?

— Я поняла, что ты никогда не осмелишься пригласить меня на свидание. Столько времени зная меня. И пошла на хитрость…

— После долгих лет твоей дружбы со Златкой, конечно, я бы никогда не подошел к тебе с таким предложением. Я был уверен, что ты никогда не согласишься и что я абсолютно Ире неинтересен.

— Ты мне очень и очень нравишься. И я рада, безумно рада, что мы с тобой… поцеловались. И мне больше не нужно будет дрожать, трепетать и ожидать… первого поцелуя. И думать, поцелуешь ты меня или нет. И нравлюсь ли я тебе вообще.

— Ты правда этого ждала?

— Очень. Я только боялась, что могу быть тебе безразлична. Или ты испугаешься, что я… девочка.

— Это, конечно, много трудов… в будущем.

— Ты обещал быть терпеливым! А о каком будущем ты говоришь?

Ее прямота и неопытность сбивали с толку и возбуждали Августа.

— Не сегодня, как-нибудь в другой раз.

— Так у нас будет будущее? — по-своему интерпретировала его слова Ира. — А когда мы увидимся снова?

— Когда ты захочешь, хоть завтра.

— Я уже хочу, очень. Я желаю каждый день.

Он поцеловал ее в губы и сразу же стал возбуждаться. Она взяла его руку и положила себе высоко на бедро. Даже через тонкую ткань он почувствовал, как растянуты на ее бедрах трусики. Он боялся, что сейчас не выдержит и сорвет с нее легкую юбку, воздушные трусики и вопьется поцелуем в ароматную кожу и в арку, где сходились ее ноги. Первая девушка — которую он хотел поцеловать внизу. Август уже мечтал заласкать ее бедра — руками, языком, губами. От еле сдерживаемого желания и бессилия он глубоко вздохнул и задержал воздух.

— Я приеду завтра с утра. И ты будешь учить меня… новому. Я хочу чтобы ты не стеснялся, чтобы ты научил меня всему. И главное, пусть это доставляет тебе радость, а не боль, удовольствие, а не терпение. Я хочу делать тебе только приятное.

— Спасибо за… искренние слова.

— Это не только слова, это желания.

Их губы слились в прощальном поцелуе, а ее руки обвили его вокруг талии. Он так и не решился — сжать ее высокое бедро, переходящее в выступающую изящную попку.

Ее звали Галина, но позже ему сообщили, что у нее была кличка Марта. Она была самой загадочной дамой в жизни Августа Флана. Которую он не только никогда не понял, не познал, но даже не успел сообразить, как к ней относиться. Фея из леса, принцесса из замка, загадочная незнакомка, зовите как хотите. Но он так ничего о ней и не узнал.

С приятелем, который ему давал ключи от квартиры для ломания (назовем это мягче, «свидания с») Ирины, они пошли в один из зимних вечеров в кино. После сеанса, выходя из зала Дома офицеров (был и такой в городе), Август заметил даму в шубе ниже колен. Она распахнула одеяние, чтобы завязать внутренние тесемки, и в этот момент Август увидел ее роскошную фигуру — ноги, бедра, изгиб талии, выпуклость чрезмерной груди, и на нежной шее — привлекательнейшая женская головка. Она явно не была похожа на девочку, у нее было чисто женское, хотя и юное лицо. Юная женщина! Она была первая женщина, к которой Август смело подошел сам. Леночка, Лаура, Ольга, Леда, Ирина — все они были девушками.

Август вообще никогда ничего не боялся, кроме змей. И то, скорее, не любил их, а не боялся. Разве что опасался женщин-змей, и то только во второй, финальной половине своей жизни.

Дама запахнула шубу и двинулась вперед, Август шел сзади, пока они не спустились по ковровой дорожке на первый этаж и не вышли на улицу.

— Простите, я хотел вас спросить…

Было поздно, достаточно темно и довольно холодно. Ее кашемировый платок лежал на плечах, поверх шубы, слегка обнимая волосы. Она наконец-таки обернулась, около губ затаилась складка неудовольствия.

— Мы разве знакомы?!

— Вам так не холодно, уже декабрь?

— Благодарю за заботу, я люблю холод. Это все, что вы хотели спросить?

— Ваше имя?

— Зачем вам это? Галина.

— Меня зовут Август.

— Я очень рада, — с усмешкой ответила она.

— Могу я пригласить вас на свидание, скажем, завтра?

— Вот так сразу?! Я не знакомлюсь с молодыми людьми, тем более на улице.

— Считайте, что я старый, и это не улица.

— Прощайте… Август.

— Подождите, не уходите. В вас есть что-то необыкновенное.

Из-за ее спины возник бугай пролетарского вида.

— Он вам мешает, девушка?

Августу даже стало смешно. Вдвое смешнее от того, что они находились около дома Дона Педро, прямо под его окнами. Рядом тут же возник его друг-приятель, который сразу убрал бугая одной фразой:

— Вали отсюда, пока цел!

Мужик не заставил себя ждать и исчез. Видимо, в нотках голоса товарища Августа ему послышалась уверенность, что он может уйти отсюда не целым.

— Вы всегда ходите с телохранителями?!

— Откуда у меня могут быть телохранители? Это мой приятель.

— Вы достаточно известный мальчик в городе. Как и вся ваша семья.

Август удивился, но постарался не подать вида.

— Вы меня с кем-то путаете. Познакомьтесь, это мой друг…

Он удивился еще больше, что она знала о нем, и тем не менее…

— Очень приятно, — сказала нейтрально дама.

— Мы вас проводим, поздно, много разных ходит… — сказал джентльмен Август.

— Любящих знакомиться на улице?.. — она незаметно улыбнулась. — Меня не надо провожать, я уже взрослая. Прощайте, мальчики.

Она повернулась и быстро пошла вперед, через минуту исчезнув окончательно в темноте.

— Хочешь догнать или проследить, где она живет? — спросил верный друг.

— Я никогда ничего не делаю против желания девушки.

— Девушки я там не заметил. Девушка еще от тебя ни одна не уходила. Эта ушла легко. Поверь мне, у нее большой опыт.

Прошел месяц, прежде чем, пересекая центральный проспект, Август услышал:

— Уже не узнаете и не здороваетесь!!

Август остановился, взглянул и не поверил:

— Здравствуйте…

— Меня зовут Галина, напоминаю на всякий случай.

— Вы очень любезны. Я спешу, извините.

— О, вы обиделись, мой маленький друг. Ну, не стоит. Вам никто никогда не отказывал, а я осмелилась…

— Я правда спешу, к тому же не хочу…

— Я все поняла: вы не хотите со мной общаться. Я согласна. Дайте мне ваш телефон, и я сама позвоню. Когда говоришь с августейшей особой, гордость следует прятать в карман.

Август подумал и нехотя дал свой номер.

— А ваш телефон? — спросил он.

— Мне звонить некуда, — ответила она загадочно. — Но я обещаю позвонить вам на днях. Надеюсь, не забудете, что меня зовут…

— Постараюсь забыть, — сказал Август и улыбнулся ее чувству юмора.

Галина повернулась и так же неожиданно, как возникла, исчезла.

Нельзя сказать, чтобы Август особо ждал ее звонка. У него был институт — полон романов. На разных стадиях. С кем — в кино, с кем — слушание музыки, с кем — объятия в подъезде, и так далее.

Она не звонила две недели, пока совершенно неожиданно, за семь дней до Нового года не раздался звонок.

— Добрый вечер, это Галина. Помните такую?

— Она собиралась позвонить «на днях».

— Какой вы обидчивый, вы всегда такой?

— Я подумаю.

Галина рассмеялась тихим, приглушенным смехом, как будто сдерживаясь. Она всегда так смеялась, потом. У нее был неповторимый смех.

— Вы хотите пригласить меня в кино? — неожиданно спросила она.

— Только не на последний сеанс. Я боюсь темноты.

— Мой милый мальчик, — ласково и тихо проговорила она. — А мне показалось, что вы ничего не боитесь.

Они пошли в кино в тот же Дом офицеров, где он увидел ее в первый раз. Сеанс начинался в четыре часа дня. Август не боялся, к черту, никакой темноты, как и вообще никого в городе. Просто мама уехала в Москву покупать новую мебель для квартиры. А отец в этом семестре читал лекции на вечернем факультете и возвращался домой к одиннадцати.

Август сразу обратил внимание, что, как и в первый раз, она была без сумочки. Зато, похоже, карманы ее шубы были волшебные. Едва они вышли из кино, на протяжении которого он большей частью рассматривал ее профиль и его составные части, чем смотрел на экран, как она из волшебного кармана шубы достала шоколад под названием «Мишка», сорвала красивую обложку и развернула серебро.

— Хотите попробовать? — предложила она.

Август хотел, но другого. Он давно не встречал представительниц противоположного пола, которые так сильно и резко взволновали бы его или впечатлили. Внутренний голос спросил: а как же Лара, Ирина? Но никто не услышал. Август закинул удочку:

— Было бы неловкостью с моей стороны не предложить вам выпить чашку вкусного английского чаю, который нам привезли из…

— Если только… одну чашку.

— Можно и половину! — Август невольно вскинул руки вверх. Но Галина, естественно, не поняла этого движения и его радости. Или все прекрасно поняла. Кто женщину познает…

— Я живу в пяти минутах ходьбы отсюда.

— А если бы в пятнадцати?

— Вы могли бы не согласиться.

— На чашку чая?! Я вообще люблю ходить и гулять.

С легким, ощутимым трепетом и очень быстро Август завел ее в подъезд. Она послушно поднималась по ступенькам впереди него. Он молниеносно открыл дверь и завел ее внутрь.

Замерев, Август ждал, пока она снимет шубу, боясь разочароваться тем, что может увидеть. Главное, ее фигурой, лицо ему очень нравилось.

Она скинула шубу Августу на руки и сразу повернулась к нему. Его взгляд молниеносно скользнул по ее изгибам. Они были восхитительны.

— Вы не разочаровались? — спросила тихо, с вниманием она.

— О чем вы? — «не понял» Август.

— Нет, я так, о своем.

— Проходите, — и он пригласил ее в зал, с новым «накатом» на стенах, выполненным итальянским мастером. Только его мама могла откопать в этом городе итальянца.

— Я лишь сниму сапоги, чтобы не напачкать.

— Да, конечно. — Он как-то даже не подумал о том, что сапоги могут помешать. Чаепитию.

Они вместе прошли в зал, и Август не осмелился, заходя, взять ее за локоть.

— Как красиво! — воскликнула Галина.

— Это моя мамуля любит. Садитесь, пожалуйста.

Она села в кресло, стоящее между пианино и разложенной тахтой.

О чае за весь вечер так никто и не вспомнил. Но Галина не забыла, встала, принесла из кармана своей шубы шоколад и положила его на стол.

— Угощайтесь, пожалуйста.

Галина снова опустилась в глубокое кресло. Август взял маленький коричневый квадратик. Она была в черной шерстяной кофте и вязаной юбке. Ее грудь приятно и вызывающе выступала двумя шарами под обтягивающей тканью. Август отметил это про себя большим восклицательным знаком. Он любил впечатляющую грудь. У нее были элегантно подстриженные темные пышные волосы, одна непослушная прядь падала наискось на правый глаз, и она ее периодически отводила, стесняясь, за ухо. Но прядь выбивалась и падала опять.

— Вот я и у вас в гостях, — произнесла изящная Галина.

— Кто вы, откуда?

— А можно без автобиографических данных? Я не люблю говорить о себе и чтобы обо мне что-либо знали.

Самое удивительное, что за все время их таинственных, неожиданных, непредсказуемых встреч он так ничего и не узнал: ни где она живет, ни с кем, ни ее телефон, ни чем она занимается, ни кто она такая и что вообще в этом городе делает. Ноль, бублик, зеро.

Но ее лицо, глаза, высокая грудь, крутые, упругие бедра, тонкая талия — невероятно завораживали и притягивали Флана. До такой степени, когда уже не думаешь о биографических данных, а хочешь только… Чего он хотел, нетрудно догадаться. Того же, чего хотел «Костя Остенбахен от подруги своего детства Инги Зайонц».

Август отодвинул круглый стул от пианино и сел рядом. Он еще не мог представить, как найти тот мостик, который он сможет перешагнуть, прежде чем осмелится поцеловать ее. Или заключить в свои объятия, сжав цепкими (после занятий волейболом) пальцами ее плечи.

— О ком же тогда мы будем говорить? — продолжил он, взвесив остальные ходы и комбинации.

— А можно ни о ком не говорить?

— Чем же тогда мы будем заниматься? — удивился, по системе Станиславского, Август.

— По-моему… — она смутилась, — вы хотите меня поцеловать и не знаете, как это сделать.

Рот Августа от восхищения открылся.

— Ваша правда. Откуда вы знаете?

— Я догадлива. Разве я не права?

Август вдруг сильно смутился. И не мог произнести ни слова.

— Я подскажу вам выход. Для этого нужно наклониться ближе, взять меня за плечи и… поцеловать. Сначала в щеку.

— А потом? — спросил огорошенный всем этим Флан.

— Как вы спешите. Мы посмотрим. Я никогда ничего не загадываю на потом, я живу одним часом.

— Я… — начал было Флан, чтобы оттянуть неизбежный момент.

— Не стесняйтесь. У вас необыкновенные голубые глаза.

— А вдруг вам это будет неприятно? — Август иногда вел себя, как клоун.

— Наверно, поэтому я вам и предложила. Чтобы мне было неприятно!

Август попытался невольно улыбнуться и вдруг почувствовал, что какая-то сила, помимо его воли, наклонила ему голову, вскинула руки ей на плечи, а губы очень нежно и ласково коснулись ее щеки. Галина немного отклонилась, ее взгляд неожиданно затуманился, и она медленно повернула свой подбородок к его лицу. Августу не оставалось ничего другого, как обнять ее накрашенные губы своими губами и поцеловать их. Она слегка вздохнула, как будто решала, нравится ей это или нет, и вдруг Август почувствовал, как ее грудь неожиданно сильно прижалась к его груди. Легкий жар медом растекся по его жилам и низу живота. Август стал обнимать ее, не стесняясь, она позволяла, не сопротивляясь. У нее были чуть полные округлые плечи и очень женственная спина. Август был рад уже даже тому, что она с первого раза давала обнимать себя, постоянно отворачивая теперь губы, хотя и позволяя целовать себя в щеки, подбородок, шею, виски.

Нетерпеливым и, скорее, резким движением он поднял ее и пересадил на диван. И сразу же, не дав ей опомниться, мягко опустил на спину. Она пыталась приподняться, ей было неловко лежать навзничь, но Август уже пришпилил ее плечи своими ладонями, а губами пытался поцеловать ее губы, которые она по-прежнему несильно, но упорно отворачивала. Он стал покрывать поцелуями ее шею. И целовать уши. Она задышала горячей и чаще, грудь ее стала приподниматься, упираясь Августу в плечи. Ему очень нравилась упругость ее большой, спелой груди, которая к нему прижималась. Август уже больше ни о чем не думал, кроме как увидеть эту грудь, поцеловать, изласкать, вкусить и жадно всосать в губы сосок этой волнующей, толкающей его плоти.

Зацеловывая ее, он незаметно расстегнул на кофте маленькую пуговичку у самого горла. Он уже взялся за вторую, одновременно целуя ее приоткрывшуюся шею, как она остановила его руку. Ее пальцы были прохладны. Галина смотрела ему прямо в глаза. Горела люстра, он не мог сейчас встать и ее потушить. В каждом ремесле есть свои отвлекающие побочные неприятности. В соблазнении — свет!

— Вам неприятны мои поцелуи? — спросил великий провокатор.

— Наоборот, приятны.

Август расстегнул вторую пуговичку, и она сжала его руку сильней.

Женская логика уже в ближайшем будущем будет поражать Августа. Особенно когда они говорили «нет, нет», в безумии сжимая его тело и раздвигая ноги, обвивая ими его спину.

«Может быть, она еще девушка» — с ужасающим холодом подумал Август.

— Мы совершенно не знакомы.

— Вот я и хочу познакомиться, — проговорил тихо он. Она мягко и женственно улыбнулась. — Меня зовут Август.

— Не все сразу. Я только согласилась, чтобы вы меня поцеловали и исполнили свое желание. Я хочу сесть в кресло, опять.

О, как любил Август эти фразы «не все сразу», а постепенно, потом. Он дал ей сесть в кресло, чтобы через десять минут положить Галину на диван снова. Сказуемое скорее напоминало глагол «опрокинуть». Но суть не в лексике. А в чем тогда? В этот заход он расстегнул ее кофту чуть ниже (он был упорный мальчик и всегда добивался поставленной цели). И не дожидаясь возражений, возбужденно впился жадным поцелуем в верхушку ее груди. У Галины была роскошная высокая грудь, едва не выскакивающая из чашек лифчика. Она зашевелилась, но не так страстно и темпераментно, как извивались девушки от его поцелуев и как Август привык.

В самый подбородок Августу упирался верх ее лифчика и край шелковой комбинации. (Да, забывчивый читатель, поверите или нет, тогда все женщины носили комбинации! Рудимент, антиквариат прошлого века.) Он потянул все вниз и наконец лизнул языком ее сосок и, как безумный, стал его зацеловывать. Все больше и больше возбуждаясь от вида ее чудесной груди.

Целуя, он расстегнул кофту до конца, и, обцеловав страстно второй сосок, стал целовать ее живот, через тонкую комбинацию. Однако «соблазнителя» влекли уже бедра и ноги. Он стал сжимать правой рукой бедро и через юбку, как бы нечаянно, поглаживать ее лоно. Она сама не целовала Августа, но позволяла пока ему все, не хватая за руку.

Август был достаточно опытен и уже понимал, что самый главный рубеж, который выглядел, скорее, в виде узкого тоннеля, она без боя взять не даст. Да, будет бой! Если — не без войны. Он попробовал свой коронный прием — в сочетании с заботой:

— Ваша юбка может помяться…

На что она шепотом, тихо ответила:

— Тогда я сяду в кресло, чтобы она не помялась…

Больше Август решил с ней не говорить о превратностях материи, а только действовать. Он не надеялся, что сегодня, в первый же вечер, добьется чего-нибудь существенного, но в будущем он пришел к выводу, что никто, никогда, даже сами женщины не знают, когда они сдадутся, на чем, что их тронет, и они перестанут так рьяно защищать свой фронт. Как будто речь идет о жизни и смерти. Речь же совершенно идет о другом. Возможно, о продлении жизни… Но я зарассуждался.

…А сдаются они всегда, рано или поздно, не тебе, так другому, если уже допустили к ближним позициям и ближнему бою. Можно сказать — штыковому бою.

На юбке сбоку он нащупал молнию и бесшумно расстегнул ее. Юбка ослабла ровно настолько, чтобы пропустить его руку. Август уже гладил междуножье Галины, ее дельту и ласковую кожу ног поверх чулок. У нее действительно была потрясающе нежная кожа. Он удивился, не ощутив пояса, который носили в те времена все. За исключением, может, супермодниц — в Москве. Август еще не встречался с конструкцией чулка, где резинка верхушки держит его сама, — но идея ему очень понравилась. С поясами надо было долго возиться, если хозяйка оного не помогала.

Галина начала извиваться, и Август не понимал, было ли ей приятно, или она старается высвободиться от его руки, либо и то и другое вместе. Так продолжалось минут пятнадцать: объятия, движения, ускользание, ласки, полу-борьба. Юбка задралась вверх к талии, и Август вовсю зажимал ее бедра, попутно пытаясь решить проблему с ее трусиками, — как их снять. (И почему всегда так: мужчина должен добиваться, а женщина должна сопротивляться? А не наоборот! Нет ответа…) Но ее достаточно сильные молодые бедра, зажимание его руки — между и постоянное движение не давали Августу особой надежды на прорыв. Он попытался сжать ее устье через трусики, когда она вырвалась и сказала:

— Я сейчас приду.

Хозяин понял, что она наконец обиделась на его негостеприимство и пошла одеваться и поправлять прическу. Август был чересчур перевозбужден и огорчен. Туалет и ванная находились на другом конце коридора, и он не слышал, что там происходит.

Каково же было его удивление, когда он увидел вернувшуюся Галину в кофте, из-под которой виднелась комбинация, но без юбки и чулок. Его глаза округлились и расширились. Это был великолепный сюрприз.

— Я подумала, что вы правы: юбка действительно помялась…

Она села рядом и дала обнять себя без взаимных объятий. Август почувствовал запах свежей воды. Но тогда еще в его голове не мелькало: зачем женщина подмывается? Он этого не знал.

Он тихо зашептал:

— А может, снять комбинацию? Она может…

— Я знаю, что ты хочешь…

Август потянул ее на диван, и его рука сразу скользнула на ее бедро под комбинацию. Август чуть не закричал от восторга, когда до него дошло! Он был безумно и безгранично удивлен, что подушечки его пальцев касаются… волосков ее лобка, слегка влажных от воды. На ней не было трусиков. Интересная мысль, и не одна, посетила его разум: где она их оставила? Может, она забыла их надеть?.. Кто не был молод…

Не медля и не рискуя, он тут же ладонью развел ее бедра и сразу положил в устье свою ногу. Как бы застолбив территорию. А вы так делали, любезный мой читатель? Но век учись…

Она попыталась отодвинуться, высводиться, а потом тихо произнесла:

— А можно без света?..

Август чуть не взлетел к выключателю. Теперь он становился более уверенным: без света, без трусиков. И сейчас он расстегнет ее кофту…

В мгновенье потушив свет, он успел сдернуть с себя вельветовые джинсы, но не успел снять рубашку. И сразу опустился на Галину, прижавшись нижним «августом» к ее животу. Это тоже была проверка. (Ослику было б ясно! а он все проверял.) Она обняла его несильно и прижала голову к высокой груди, глубоко вздохнув. Август еще сомневался, сдастся ли она и готова ли, но правой рукой уже тянул комбинацию наверх, ощущая шелк ее кожи. Он попытался снять комбинацию заодно с кофтой, но она ни в какую не соглашалась, удерживая его руку. Пути Господни неисповедимы…

Понимая, что сейчас или никогда, Август быстро соскользнул ниже, упершись своим членом в ее лобковую кость. Хорошо — косточку. (Как ты придирчив, читатель!) Она охнула, но едва слышно. Он стал давить на ее лобок, прижимаясь. И едва она ответила ему движением, в котором было скорее поощрение, чем сопротивление, Август быстро сдернул свои трусики, и прохладный воздух охватил его плоть. Невероятно и еще больше возбудив. Его «август» опустился в самый низ ее лобка. Она не пошевелилась: молчание — знак согласия. Август, опустив бедра чуть ниже, приготовился к атаке. Уже никакие возражения или нежелания ее не помогли б: он безумно хотел Галину. Она и не возражала, лишь сжалась и затихла. Август приподнял ее за бедра и сделал первый рывок. Уже в следующее мгновение почувствовав, как его клинок вонзился и вошел во что-то очень влажное, тесное и горячее. Как будто в шелковый бархат. Августа сразу же обволокла неведомая истома и восторг настолько, что он невольно вскрикнул: «О-о!..» И сделал первое возбужденное движение, и второе. В фехтовании оно зовется «колющим», я бы назвал его пронзающим, вонзающим. Если не нравится моя классификация, предложите лучше. Она лежала неподвижно, словно стеснялась или боялась пошевелиться. Август подхватил ее ноги под коленками, закинул вверх, выгнул ее и стал резко, всем торсом, как в судорогах, вонзаться в ее истомное отверстие. Там было сладко, тесно и влажно. Она не издавала ни звука, не делала ни одного движения, а полностью предоставляла ему творить все, что хочется. Стонал Август: вот он, этот момент: первые секунды отдавания женщины, возобладания ею. Отдачи и сдачи. Август двигался все быстрей и сильней. Чувствуя, как закипевшая, безумная волна катится к головке члена. Он сделал еще пару резких качков, протыкающих ее, казалось, насквозь, и — огненный шар, прокатившись по стволу, ударив в мозг, взорвав и то и другое, вырвавшись, унесся в нее и там разлился, на миллионы…

Август почувствовал капельку пота на шее. Она так и была в застегнутой шерстяной кофте, он с благодарностью слизнул эту капельку, поцеловав ее в шею. В ключицу, в щеку, он хотел поцеловать ее в губы, но она опять мягко отстранилась.

Галина лежала неподвижно. Август возлежал на настоящей женщине, ставшей уже его. Это была первая женщина — женщина в жизни Августа. Неожиданно она поцеловала его в шею, сама, и сказала очень тихо:

— Мне нужно в ванную.

Август продолжал лежать на ней, ощущая негу, истому и благодарность.

— Пожалуйста, — прошептала она, — мне очень нужно или будет поздно…

Он опустился рядом, и Галина тут же выскользнула из его рук и бесшумно исчезла.

Август лежал довольный и удовлетворенный, не в смысле секса. Победа далась с первого раза! Для него это всегда будет потом важным моментом.

Она появилась через три минуты с юбкой в руках. Он забрал у нее юбку и потянул на диван. Она легла. Победу нужно было закрепить. Молодой, горячий, темпераментный Август хотел ее снова.

— Уже поздно, мальчик, — проговорила, смущаясь, она. — Где твои родители? Ты ведь не один живешь?

Вместо ответа он развел ее ноги своей ногой и опустился на ее грудь грудью. Ему не верилось, но маленький «август» был опять готов к бою.

Через пять минут все было кончено. Она не сопротивлялась, но весь акт пролежала тихо, безмолвно и неподвижно.

На сей раз она вернулась из ванной в юбке и в чулках. Август тут же вспомнил:

— Я провожу вас…

— Только никогда не надо меня провожать.

Он хотел поцеловать ее в благодарность за удовольствие и за то, что она стала его женщиной (и теперь это останется навсегда, на всю жизнь), но она опять отстранилась.

— Когда мы увидимся снова? — спросил Август.

— Я не знаю.

— Но у вас есть телефон?

— Я позвоню тебе сама.

— Когда?

— Я правда не знаю. Но я позвоню.

— Честно?

Она улыбнулась невольно.

— Да. Я всегда говорю правду. Кажется, я пока оправдала ваши ожидания…

Она их превзошла. Галина уже была в прихожей и быстро надевала шубу.

— Вы забыли ваш шоколад, — напомнил Август.

— Я принесла его для тебя.

Галина неловко, мягко улыбнулась и бесшумно исчезла за дверью.

Уже в пустоту Август проговорил «спасибо». Он был очень тронут этим жестом.

Август почувствовал запах ее кофты на своем теле, и, опомнившись, пошел в ванную. Где смыл остатки спермы, так и не подумав почему-то, что она могла забеременеть. А возможно, он считал, что женщины должны сами об этом знать. Или думать.

Она не звонила уже третий день, и Август извелся в ожидании звонка. Звонила Леда, звонили другие. Наконец телефон зазвонил, и Август, взяв трубку, услышал:

— Это Галина.

— Что случилось?

— Я была занята, прошу прощения.

— Когда мы увидимся?

— Когда ты захочешь.

— Сегодня.

— Только я приеду сама, не надо меня встречать.

— А вы знаете, где находится…

— Я все помню и знаю, не волнуйся. Я буду в шесть часов вечера, это удобно?

— Это восхитительно.

Она рассмеялась и повесила трубку.

Август томился и мучался все это время: он не хотел и думать о том, что больше никогда не сожмет ее сдобного нежного тела.

В шесть вечера в дверь тихо постучали. Август предусмотрительно постелил простыню на диване в зале.

Галина вошла и сразу протянула ему громадную плитку шоколада.

— Это Августу.

— За что? — пошутил он, слегка покраснев.

— Просто так. За то, что ты мальчик, — мягко улыбнулась она.

Август помог ей снять ту же шубу, она была снова без сумки, и пригласил ее в зал. Он никогда не задумывался, почему они ни разу за все время не были в его кабинете. Кроме одной ночи.

Она мельком взглянула на белоснежную простыню и, ничего не сказав, села в кресло.

— Ты умеешь играть на пианино? — она уже называла его на «ты». Это был прогресс.

— Я окончил две музыкальные школы, но помню только «Очи черные» и «Цыганочку».

— Сыграй, пожалуйста.

Август сыграл. И стал рассматривать ее. Она была в облегающем шерстяном платье. Волосы тщательно уложены, с прядью, опять падающей на правый глаз. Он подошел к ней, чтобы обнять и не терять времени на прелюдии, но она проворно выскользнула из его рук, отскочила в другой угол комнаты и встала у телевизора.

Август слегка удивился: она вела себя так, как будто в прошлый раз между ними абсолютно ничего не было. Она не подпускала его к себе, ходя вокруг круглого, полированного, красивого стола, дразня и улыбаясь.

— Что случилось? — удивился неопытный Август.

— Ничего, я просто хочу поговорить.

— В прошлый раз вы сказали, что не хотите ни о чем говорить.

— А сейчас — хочу!

Уму непостижимы две тайны: женщина и смерть.

— Но я хочу вас поцеловать, я очень скучал.

— Потом, — выдохнула ласково она.

— Когда потом, у нас всего три часа времени!

— Это ужасно много, — улыбнулась Галина.

— Для чего? — спросил Флан.

— Для одного поцелуя!

Август медленно обходил вокруг стола, пытаясь схватить ее нежно за руку. Так продолжалось минут пятнадцать — игра в «ловитки». Назовем это «сексуальные салочки», есть и такие. Пока, наконец, хитрым маневром ему не удалось поймать ее за плечи. Август стал целовать ее шею, которая ему очень нравилась. Август всегда предпочитал и любил больше целовать шею, нежели губы. Он ожидал дальнейшего сопротивления, но она не вырывалась. Губы она по-прежнему целовать не давала, а если изредка, как будто украдкой, целовала Флана, то очень коротким, отрывистым поцелуем. Как только Август взялся за ее бедра, которые его сильно возбуждали, и попытался поднять юбку, в надежде коснуться обнаженной кожи, она приложила все силы, чтобы вырваться. И сказала:

— Я сама.

Он развел руки в недоумении, но послушно стал ждать.

— Ляг, — тихо проговорила она, это был не приказ и не просьба. — Я сейчас приду.

Он схватил ее за руку, не веря.

— Я обещаю, я сейчас приду.

И она, мягко высвободившись, вышла из зала.

Август медленно, в задумчивости, погасил свет, снял рубашку и джинсы и сел на диван. Он надеялся, что сегодня вечер будет вечером объятий, стонов и поцелуев. Но после ее вырываний и убеганий он не поверил своим глазам, когда она вернулась опять в комбинации. Сняв платье и чулки, она, однако, набросила на плечи какую-то из его рубашек, висевшую в ванной.

Пять минут у Августа ушло, чтобы уложить ее на лопатки на диван. Рубашку она ни за что снимать не хотела, как он ни бился. На вопрос «почему?» ответом было загадочное молчание. Она даже переставала дышать, но не отвечала ни на один его интимный вопрос.

Она пропустила его руку между своих голых под комбинацией бедер. Но как только он забрасывал ногу между ее колен, начинала сильно сжимать их, не давая раздвинуть.

После десятиминутного сопротивления и его поцелуев она неожиданно сдалась и дала ему лечь на себя, потом медленно, в раздумье, развела ноги. Но не широко, а едва-едва, ровно настолько, чтобы ему с трудом хватило пространства втиснуть свой торс между ее нежных сильных бедер.

Дальше все происходило точь-в-точь как в первый раз, один к одному: она лежала неподвижно, словно боясь пошевелиться. Он забрасывал ноги Галины вверх, переламывая их пополам, попадал в горячее влажное отверстие, начинал делать резкие движения, стараясь вонзиться до конца к о н ц а. Ее слегка полный зад, который она не желала приподнимать, мешал ему погрузиться на полную глубину — до упора, плюс нераздвигающиеся как следует бедра. Через три минуты подобных движений он, давя крик удовольствия, кончал, целуя и кусая ее шею. Она не издавала ни звука, а только лишь учащенно и глубоко дышала. Август даже не мог понять, что она чувствует, когда он на ней, в ней, с ней. Ответных телодвижений никогда не следовало, звуков — тоже. Хотя она, когда он вставлял уже, давала ему делать все, что он захочет.

Потом она шла мыться и возвращалась в той же ненавистной Августу комбинации, которую он готов был разорвать на куски. Говорила, что ей пора уходить, но по его мановению ложилась рядом и через какое-то короткое время как бы нехотя опять отдавалась, уступая себя ему.

За час Август кончил три раза и только сейчас осмелился прошептать ей на ухо:

— Тебе понравилось? Ты… кончила?

В ответ, как всегда, были молчание и тишина. И лишь единственный раз Галина прижалась к его шее, поцеловав его дольше обычного.

Август так и не мог понять, нравится ли он ей, возбуждает ли это ее, нравится ли ей сам акт и нужен ли он ей вообще. Рано или поздно она всегда уступала ему, но тихо, беззвучно, без страсти и темперамента, лишь иногда неожиданно стиснутые плечи или учащенное дыхание наводило на мысль, что она что-то испытывает. Но почему так тайно, тихо, бесшумно?

У Августа никогда еще не было настоящей женщины, а тем более такой загадочной. Он ничего о ней не знал, совершенно ее не понимал, но с каждым свиданием хотел Галину все больше и больше. Уж очень сладкими были оргазмы внутри нее и то, что он ощущал потом.

В следующий раз, надевая шубу (когда она все же отдалась ему после «салочек» и прочего), дама достала из кармана большую плитку шоколада и, стесняясь, произнесла:

— Это тебе.

— За что? — полуулыбнулся Август.

— Ты очень, очень милый мальчик.

Это была ее единственная похвала и комплимент ему, и она мягко, застенчиво улыбнулась. Провожать себя, несмотря на поздний вечер, она категорически не позволила.

Теперь Галина приезжала к Августу через день. Потому что он требовал — и страшно обижался, если она не находила времени. Галина не хотела его обижать. И всегда уступала, как капризничающему малышу. Она мало говорила, ни о чем не спорила, всегда с тихим интересом слушала его и из-под пряди волос внимательно разглядывала Флана, словно пытаясь изучить что-то или запомнить в его лице.

Но едва он видел вздыхающую грудь, спелые женские губы, бедра, колени, светящиеся сквозь прозрачные чулки, как безумно хотел и желал ее. И ничего не мог с собой поделать. Ему не хватало ни терпения, ни выдержки просто так сидеть с ней и разговаривать, он даже не успевал предложить ей чай, будучи гостеприимным мальчиком. Ему хотелось сразу возлечь на нее и задушить в своих объятиях. Пусть тихую, молчаливую, но уступающую, сдающуюся, отдающуюся ему. Ему — и никому другому.

Все их свидания происходили одинаково: сначала начинались «сексуальные салочки» и он никак не мог затащить ее в постель. Потом она, устав сопротивляться, шла в ванную, успев выключить свет в зале. Возвращалась Галя довольно быстро, но всегда в комбинации и тонкой кофточке. Единственное, чего удалось добиться Августу, и то не сразу, а со временем, чтобы она снимала лифчик и он мог свободно целовать ее грудь. Его восхищала ее большая, мягкая и в то же время упругая грудь. Он целовал Марту не больше десяти раз, она уже чувствовала, что он перевозбужден, и теперь сама, мягко и нешироко раздвинув ноги, с готовностью пропускала его «августа» внутрь себя.

Только один раз с ее губ сорвался стон, когда ему показалось, что он пронзил ее до горла. Август всегда кончал в нее, она не возражала, она не говорила ни слова о беременности, она вообще ничего ему не говорила. Тихо шла в ванную, возвращалась и бесшумно опускалась рядом, зная, что он хочет ее еще. Едва она ложилась, он возбуждался даже без прикосновений к его телу, лишь ощущая соприкасание ее бедер через тонкую комбинацию.

За вечер она обычно отдавалась ему три-четыре раза. Август был юн, он готов был продолжать это еще и еще, пятый, шестой раз, но страх неожиданного прихода отца раньше времени останавливал.

В этот вечер, после нежных и особо откровенных актов, Галина вдруг разрешила Августу проводить ее до трамвая. Падал мягкий редкий снег. Она шла, взяв его под руку, чтобы не поскользнуться. Когда совершенно неожиданно он услышал до боли знакомый голос:

— Куда это ты бредешь, не глядя?

Они оба подняли голову, оторвавшись от разглядывания снежинок и льдинок под ногами. Перед ними стоял отец Августа, еще стройный, красивый, привлекательный мужчина средних лет, выше сына на голову.

— A-а… познакомься, папа…

— Галина, — мягко сказала его спутница.

— Очень приятно, а я отец Августа.

— Я о вас много слышала.

— Надеюсь, хорошее?

— Даже очень, моя подруга учится у вас на факультете.

— Я польщен. Уверен, что Август как джентльмен проводит вас до дома.

— Спасибо, — произнесла Галина. — Рада была познакомиться.

И они тронулись дальше. Еще б чуть-чуть — и отец застал бы их раздетыми, подумал Флан. Голыми! Впрочем, Галина никогда не была голой, на ней всегда была надета темная комбинация.

— Только до трамвая, — повторила она на остановке.

— Но почему? — никак не мог понять Август. (Город был темный и отрицательных элементов в нем было хоть пруд пруди.)

— Так будет лучше.

— Несмотря на приказ папы?

— Я думаю, это будет не первый раз, когда…

Уже услышав шум подходящего трамвая, Август достал единственный рубль, который отец оставлял ему на день, и протянул ей, чтобы она заплатила за трамвай.

Галина, вдруг покраснев заметно, резко оттолкнула его руку, вскочила в яркий вагон трамвая и, как показалось Августу, обиделась.

Целых три дня она не звонила. Больше процедуру предложения денег Август не повторял. Тогда женщинам деньги были не нужны от мужчин. Сегодняшним дамам только и нужно, что деньги. Все течет, все изменяется.

Приближался Новый год. Для Августа было два самых торжественных праздника — Новый год и день его рождения, который следовал сразу за Новым годом — пятого января.

— Где ты собираешься встречать новогоднюю ночь? — спросил его папа за поздним ужином. — Хочешь со мной у родственников?

— Нет, па, спасибо. Я буду с девушкой.

— Той самой, с которой я встретил тебя на улице?

— Да, скорее всего.

— Куда вы пойдете? Привлекательная, необычная дама.

— Не решили еще.

— Но ночевать ты вернешься, надеюсь, домой?

— Если не вернешься ты.

— Ах, вот уже как!

И они оба рассмеялись.

На следующий вечер папа ушел в театр, и к Августу в гости приехала Галина. Он отложил «сексуальные салочки» на полчаса. Зная, что их не избежать, и спросил:

— Где ты хочешь встречать Новый год?

— А Август?

— С тобой.

— Но мне некуда пригласить тебя, — сказала тихо Галина.

— Я приглашаю. Мои друзья уехали в Москву на праздники и оставили мне ключи от квартиры в центре.

— Мы будем только вдвоем?

— Еще одна пара. Мой приятель из института, он певец в студенческом ансамбле, и его девушка.

— А кто будет все готовить? Ты хочешь, чтобы я?

— Его подруга все приготовит, а с нашей стороны алкоголь и прохладительные напитки.

— У меня есть бутылка…

Августа безумно трогала ее доброта, всегда.

— Не волнуйся, пожалуйста, у папы все шкафы и тумбочки забиты бутылками, подарками от больных. Лишь бы хватило сил донести.

— Я тебе помогу.

— Тогда двинемся отсюда, скажем, в девять часов, а с ними я договорюсь на полдесятого.

Галина встала, пошла в прихожую и опять из кармана шубы принесла красивую плитку шоколада.

— Спасибо большое, но… — начал было Август.

— Это тебе спасибо, — промолвила она.

— За что? — искренне удивился он.

— За продолжение того, что продолжается.

По крайней мере теперь он понял, что ей приятны их свидания.

— Мне нравится встречаться о тобой. Только жаль, что ты боишься гулять со мной в городе.

— Я не боюсь… Я боялась, что тебе нравятся одни малолетки.

— Честно, не очень. Они ничего не знают и их многому надо учить.

Она застенчиво улыбнулась. Но как только он шагнул к ней, быстро переместилась на другую половину зала. «Сексуальные салочки» начались.

Он даже не спрашивал ее, почему, зная, что ответом ему все равно будет молчание.

— Давай, пожалуйста, не сегодня… — попросила Галина.

— Сегодня и только сегодня! — воскликнул Август.

На этот раз она сдалась быстрее, и через миг он уже находился на ней. Ее комбинация была скомкана к талии, и он беспрепятственно гладил ее голые, возбуждающие его бедра.

К великому удивлению и неверию Августа, когда он стал на ощупь входить в нее, не сразу попадая, она, едва коснувшись его члена, направила головку вглубь своего лона и сразу убрала руку ему на плечо.

— Это было приятно, — сказал Флан, — коснись еще.

Но она опять лежала молча, не двигаясь.

— Почему ты боишься меня касаться или целовать? Что тебе мешает?

Она вдруг обняла его плечи и совершенно неожиданно крепко поцеловала, взасос. Потом прошептала:

— Возьми меня… Только нежно.

Он брал ее, как она просила — нежно, но темпераментно. Взорвавшись в сладком оргазме через несколько минут.

Но его по-прежнему волновал и мучил вопрос — что же испытывала она?!

В институте Август давно заметил, что на него все время смотрит одна и та же девушка. Где бы он ни появлялся, он всегда ловил ее безмолвный взгляд. Она была достаточно высокой, с крупной рельефной фигурой и носила высокую прическу «бабетта». (Которая называлась по имени героини Брижит Бардо.) Поверх «бабетты» был завязан прозрачный, почти незаметный, маленький шарфик. Она была националка, они были обязаны носить что-то на голове: платок, шарф или косынку. Те, кто посмелее и помоднее, носили лишь легкую, едва заметную повязку. «И волки целы и овцы сыты». Именно такая была завязана поперек ее высокой, взбитой прически на голове. Внешне она ничем не напоминала кавказскую девушку, хотя в, лице ее и было что-то экзотическое, нерусское. Ну да в России много кровей перемешалось. Как нигде в мире. Только двести сорок лет татаро-монгольского ига чего стоили лицам женщин. Кстати, нигде в мире нет красивее женщин, чем в России. Это заявляет умудренный скорбью автор, помыкавшись по всему белу свету.

Августу вполне хватило романов о Лаурой и Мадиной, и к новым флиртам, к новым «бэлам» он не стремился. К тому же отец был категорически против, зная, что это кончается стрельбой, поножовщиной и кровной местью. У него был один сын, и терять его он не собирался.

Девушкам также было запрещено встречаться с иноверцами под страхом ссылки в село, обривания наголо головы, погребения в черный платок и обета вечной девственности, без замужества и жизни рабы, прислуживающей своим горным родственникам. Раз в год такое случалось в городе и, когда это происходило, об этом долго, настойчиво и пугающе ходила молва. Смелая, изящная, преступившая законы девушка хоронилась заживо. А если б она не была изящной — на нее б никто не позарился.

В Москве на каникулах у Августа произошел один из самых бурных, темпераментных романов, который он до сих пор переживал и ощущал во всех затаенных уголках юного тела.

Однако Август постоянно ловил взгляды восточной красавицы и даже привык к ним, невзначай или искоса разглядывая ее фигуру. Или, проходя мимо, нечаянно погружался взглядом в глаза — у нее были большие, будто с легким испугом, черные глаза.

Каждый день она приходила в новом платье и косынке в виде повязки. Косыночка обязательно гармонировала с цветом платья и была продернута золотой ниткой. Качество нарядов и их количество говорили, что она из зажиточной, богатой семьи.

Вернувшись на лекцию после перерыва, Август, к своему удивлению, обнаружил в книге «Древнерусская литература» записку, написанную красивым, крупным, старательным почерком, с наклоном.

«На Главпочтамте Вас ожидают два письма. Пожалуйста, прочтите их.

И не судите меня строго… Я все знаю и понимаю — между нами пропасть».

Август решил, что кто-то из веселых сокурсниц разыгрывает его, но так как путь домой все равно пролегал мимо Главпочтамта, то он на минуту зашел в него и предъявил в окошко на букву «Ф» студенческий билет.

К его изумлению, ему протянули два письма, подписанные тем же красивым почерком. Лаура обычно писала ему на домашний адрес.

На лекции Август открыл первое письмо. Своим высокопарным, страстным, пылким слогом оно могло посостязаться с персидскими или китайскими поэтами романтических веков.

В письме было признание, что она уже давно, почти год, безумно, страстно и безнадежно влюблена в Августа. Она подробно и нежно описывала каждую черточку его лица и фигуры. Как она любуется им и его одеждой, походкой, ногами, руками, взглядом, и всем, всем, что исходит от него.

Август никогда не читал и не встречал такой страстности в слоге, а начитан он уже был к этому времени предостаточно. Во втором письме она раскаивалась, что осмелилась написать первой и первой переступить через все законы и запреты, правила и приличия и объясниться в любви, будучи девушкой. И что ее на этот шаг толкнуло отчаяние. Но, писала она, ее чувства гораздо сильней и стихийней, гораздо глубже и безумней, чем все правила, приличия и представления. Она просила простить ее, не судить строго и позволить лишь изредка, когда она совсем не сможет справляться со своими чувствами, писать ему. И предавать свои эмоции и волнения бумаге. Внизу без прощания стояло лишь одно имя — «Бэла».

Он не думал, что имя настоящее. Август убрал письма в папин кожаный портфель, который носил, и задумался. По некоторым деталям было ясно, что она училась с ним в одном институте, иначе у нее не было бы столько времени наблюдать за ним. Но в заведении, в котором находилось около тысячи человек, половина из них девушки, определить ее было невозможно. Даже при помощи его всемогущих друзей. Да он бы и не попросил, это значило бы открыть тайну таинственной незнакомки. Несмотря на это, Августу захотелось взглянуть на нее хотя бы издали. Только раз. Его поразили высокий эпистолярный слог и ее страстная любовь.

Письма стали приходить по два в неделю, как минимум на шести листах, исписанных красивым, старательным почерком. О, она была умна, тонка и наблюдательна. Из писем скаладывалось впечатление, что у нее была возможность наблюдать за ним почти каждый день, кроме воскресенья. И этот день был днем ее траура, когда она не видела Августа. На его курсе и в группе не было ни одной Бэлы, хотя это мог быть, и скорее всего был, псевдоним. Прекрасно известный всем, кто знаком с творчеством Михаила Юрьевича Лермонтова. В посланиях не было ни одной ошибки, из чего Флан предположил, что она учится либо на факультете иностранных языков, либо на русском.

Его слегка интриговала и интересовала внешность загадочной поклонницы, как интересовали и интриговали ее письма с подробным описанием Августа и его действий. И все в превосходной степени!

Дама, разглядывающая Августа, продолжала это делать, но теперь это было реже — может, раз-два в неделю. Складывалось впечатление, что она устает смотреть на него без всякого продолжения.

Заниматься приходилось во вторую смену, до семи вечера. Темнело рано, снег превращался в мокрый дождь, дождь превращался в мокрый снег. В природе все было взаимообусловлено. Было отчего-то тревожно на душе. Никуда не хотелось выходить из дома, и Август сидел все время и читал: от Есенина до Чехова, от Паустовского до Тургенева, от Достоевского до Лермонтова. Лермонтов был его любимым писателем, а «Герой нашего времени» — любимым произведением.

В субботу, возвращаясь из института очень поздно (Август еще играл в экспериментальном театре), он увидел перед собой стройную фигуру и ноги с легкой, изящной кривизной. Становящиеся сексуальными еще больше — от облегающих их икры лайковых сапог.

Приблизившись и почти поравнявшись, он узнал высокую прическу с газовым платком. Она вздрогнула, когда их взгляды встретились. Август замер лишь на секунду.

— Мне показалось, и простите, если это не так, что вы довольно часто смотрите на меня. Вы хотели что-то спросить или сказать?

— Нет, ничего, — едва промолвила она, пытаясь ускорить шаг.

— Но вы все-таки смотрите на меня уже достаточно давно, — продолжал Август.

— Вам показалось. Простите, если это вас раздражает. Больше этого не повторится.

— Меня зовут Август.

— Я знаю ваше имя — давно, — почти прошептала она.

— А как вас зовут?

— Я не могу… тогда все станет ясно, — как будто говоря сама с собой, пролепетала она.

— Что ясно, кому ясно, я ничего не понимаю.

— Нам нельзя разговаривать, извините, я спешу.

— Кто вам это сказал, почему нельзя? — остановился Август и нечаянно взял ее за руку, чтобы остановить ее бег.

И в ту же секунду он почувствовал, как все ее тело пробила судорога, которое вдруг ослабло, словно сломавшись в его руке.

— Пощадите меня, — взмолилась она. — Хорошо, раз вы этого хотите. Я не могу вам отказывать ни в чем… Вы для меня превыше законов. Меня зовут Бэла, — почти трагически прошептала она.

Август впервые смотрел в глаза безумной, глубоководной необыкновенной любви. Август внимательно разглядывал ее лицо под светом, падающим от ближайшего фонаря.

Она, смущенно краснея, опустила глаза.

— Вам опасно стоять здесь рядом, за мной всегда следят или в отдалении сопровождают родственники.

— Я быстро бегаю, — пошутил Август.

— Я знаю, что вы никогда не побежите, я даже знаю ваших друзей… Прошу вас, дайте мне номер телефона… если это возможно и не неприлично с моей стороны. Мне стыдно, простите… Я не должна поднимать на вас глаза. Но мне так хочется вас видеть… Я вам позвоню сама. Не судите, Бога ради. У вас ведь тоже есть Бог.

Август назвал пять цифр своего телефона, которые она, задохнувшись, впитала, как эликсир. Словно вдохнув вместе с воздухом целительную влагу. И не успел он моргнуть, как ее фигура уже стала теряться, растворяясь в тенях деревьев и редких фонарей.

Как на следующий день узнал в институте Август, Бэла была наполовину кабардинка и наполовину черкешенка. Он вспомнил, что у его любимого героя тоже была Бэла и тоже черкешенка. Но то была другая Бэла.

И в XIX веке не было телефонов. В девять вечера его Бэла позвонила сама. Ее тихий голос произнес:

— Добрый вечер. Я только сейчас смогла позвонить, когда осталась одна, — голос ее был ласков, нежен и трепетал.

— Добрый вечер, — сказал Флан.

— Я не верю, не могу поверить, что разговариваю с вами. Я никогда бы не осмелилась и мечтать об этом. Вы были очень добры, дав мне свой телефон.

— Право, пустяки.

— Для меня это значит больше, чем весь мир. Я только молю Бога, чтобы вы не очень сердились, что я была так навязчива и наблюдала за вами все эти полгода. Я не могла отвести взгляда, как только вы появлялись. У вас безумно красивые синие глаза. Они завораживают, поглощают и притягивают, как магнит. Вот уже полгода, как каждый раз, засыпая ночью, я молю Бога, чтобы он подарил мне живое свидание с вами.

— Хотите приехать ко мне в гости? И ваше желание исполнится.

— Что вы?! Это невозможно. Я бы мечтала увидеть вас, вашу комнату, предметы, на которые вы смотрите и которые не понимают, как они счастливы! Я бы хотела быть одним из этих предметов…

— Что же вас останавливает?

— Мои родственники живут в вашем доме и даже в вашем подъезде.

— Значит, вы все про меня знаете.

— Каждый ваш вздох, каждый ваш шаг.

— А зачем вам это?

— Я люблю вас, видите, я осмелилась это сказать. Давно и безумно. Безнадежно. Я ваша раба, я сделаю для вас все, что вы пожелаете. Только пожелайте, и я исполню все ваши требования, приказы, капризы.

Августу было очень приятно слышать такие слова.

— Я желаю, но вы боитесь приехать в гости.

— Я бы отдала полжизни за одно свидание с вами. Но я боюсь за вас, у меня совершенно безумные родственники.

— Не бойтесь, я уже большой мальчик.

Тем паче, что при его «убийцах» друзьях…

— Вы не мальчик, вы мой Бог!

— И что же мы будем делать, — попытался пошутить Август, — раз вы так боитесь?

— Простите, я должна попрощаться, меня зовут.

Ее интригующие Августа звонки продолжились через два дня. Часто она звонила поздно вечером, когда могла бесшумно пробраться к телефону. Говорила она только об одном: о своей любви, неземной и нереальной, к Августу Флану. Сожалея, что их свидание никак невозможно.

В субботу, выходя из института, он встретил Омара, своего друга с уборки винограда и великого кулачного драчуна. Он также дрался великолепно головой, о чем ходили разные легенды.

— Куда ты пропал, брат мой? — спросил тот с улыбкой. Август не хотел вспоминать эпизод, как они стали «братьями».

Они шли медленно, болтая обо всем, вспоминая виноградные дни и приключения.

Совершенно неожиданно их обогнала девушка с очень стройной фигурой в замшевом пальто.

— Кто это? — заинтересованно спросил Август.

— Это? Бэла, учится со мной на одном факультете. Клевая фигура и морда.

— А какие ножки!

— Даже и во сне не думай, — полупошутил Омар. — Братья пасут ее как зеницу ока. Особенно после…

— После чего, после чего?

— …У нее был бурный роман с Казбичем, он работал в цирке, в конной джигитовке, наездником. Они должны были пожениться. Но за неделю до свадьбы все резко и неожиданно окончилось.

— А что случилось?

— Этого я тебе не могу рассказать. Я дал клятву.

— Какую клятву, кому?! Я думал, что мы лучшие друзья и…

— Я твой лучший друг и очень ценю тебя и твоего отца. Но клятву нарушить не могу. Казбич был моим другом, пока не уехал. К тому же какая разница, ты с ней все равно не сможешь встретиться. Даже при твоем таланте Дон Жуана, о котором поговаривают в городе.

— Хочешь «на пари»?

— На что угодно, что ты ее даже не поцелуешь!

Они поспорили, крепко пожав друг другу руки. Потом долго пили пиво и курили сигареты Августа «Мальборо», привезенные из Москвы.

Поздно вечером Бэла позвонила.

— Как прошел ваш день? Я видела вас дважды сегодня и мое сердце замирало.

— Я тоже вас видел. У вас очень красивая фигура.

— Спасибо, из ваших уст это звучит, как… Айнди вам ничего не говорил?

— Он много что мне говорил.

— А о чем, если не секрет?

— О разном, у него хорошо подвешен язык. Что вас интересует?

— Обо мне?

— А он что-то должен был мне говорить?

— Нет, что вы, я просто так спросила… простите, — она сильно смутилась. — Я вообще была не вправе спрашивать вас об этом, это ваши друзья и ваш мир.

— Он скорее приятель. Но не о нем речь. Бэла, я хочу, чтобы мы увиделись. Так дальше продолжаться не может. Или мы увидимся, или…

— Нет, нет, не надо «или», — взмолилась она. — Я что-нибудь придумаю, только дайте мне время. Ваше желание для меня священно!

Еще через день она перезвонила:

— Добрый вечер. У меня хорошие новости: моя мать уезжает с родственниками в село на два дня. Я могу… пригласить вас в гости… на ужин. Я очень хорошо готовлю.

Август задумался.

— Если вам это удобно и вы не против, — задохнулась она.

— С удовольствием. Когда и где?

Она объяснила Августу, где живет и что будет ждать его в шесть часов послезавтра.

— А где ваш отец будет, с нами?

— У меня нету отца, — ответила грустно Бэла. — Я буду вас ждать с большим нетерпением. Я не верю, что мы впервые окажемся… вдвоем.

Тщательно одевшись и причесавшись, Август захватил с собой бутылку лимонного спирта. Этот спирт был волшебный, девяностоградусный, который надо было разводить водой. И перед которым никто не мог устоять. Обычно Август с бутылкой спирта ни к кому в гости не ездил. Но в этом случае он был уверен почему-то, что без нее они не разберутся. Как это ни сакраментально и банально не звучало.

Август был достаточно заведен и возбужден. И дал себе слово, что несмотря ни на что, девушка она или нет, но Бэла должна стать его в этот вечер, и начихать на все законы шариата. Или адата! Или сопромата. Если она хочет доказать свою любовь к нему.

Поездка заняла у него час, и точно в шесть вечера он позвонил в ее дверь! Бэла встретила его радостная и счастливая, совершенно или почти совсем раскрепощенная у себя дома. Ее большие черные глаза с поволокой сверкали.

— Я совсем одна, не волнуйтесь, заходите.

— Я не волнуюсь, — Август переступил порог.

Стол был уже накрыт, и на нем горели две большие белые свечи.

Она была в черном шифоновом платье, слегка расклешенном книзу. Верхняя часть от шеи до начала груди была прозрачна.

— Я готовила все сама, так что не судите строго.

— Я не буду, — пообещал Флан и попросил бутылку с чистой питьевой водой.

— Что это? — спросила, широко округлив глаза, Бэла.

— Подарок. Это лимонный спирт, который я хочу, чтобы вы попробовали. Это необыкновенная штука.

— Я никогда в жизни еще ничего не пила. Кроме бокала шампанского, один раз — на Новый год.

— Тем более надо попробовать.

— Ради вас я согласна на все.

Август оценил ее готовность и налил разведенный им спирт в две рюмки.

Бэла подала на колени ему голубую матерчатую салфетку. Но стояла рядом и не садилась.

— Садитесь, я вас жду.

— Я не могу сидеть в присутствии мужчины. Или рядом с ним за столом. Если только он… не предложит и не разрешит сам.

Август был польщен и восхищен. Вот какими должны быть все девушки! Вот это воспитание. А Европа!.. А Америка!.. Что тут говорить.

Только после его разрешающего жеста она нерешительно и скромно присела за стол.

Август поднял полную рюмку.

— Я даже предоставляю вам первый тост.

— Что вы, что вы! — вконец смутилась Бэла. И вдруг, неожиданно для самой себя, спросила:

— Можно я поцелую вашу руку?

Август вздрогнул, не зная, что ответить. Она быстро и робко прильнула к его руке поцелуем. Он ощутил влажность ее губ на своей коже.

— Простите, пожалуйста… Я так мечтала вас увидеть, воочию. Я не сдержалась. — Она невысоко подняла рюмку и произнесла: — За мою любовь! За вас!..

Август, опустив глаза, выпил. Увидев, как он выпил, выпила и она. Задохнулась, покраснела, но справилась. Она ухаживала за ним, как за божеством, подкладывая на его тарелку приготовленные ею салаты.

Август взял быстрый темп. Ему надо было еще как-то выбраться из этой глуши. На восьмой рюмке Бэла сказала, что у нее сильно кружится голова. И попросила проводить ее и посадить на кровать. Если он не против, и извинилась за… Август встал и помог подняться ей. Она едва не упала на кровать, успев сбросить босоножки с каблуками. Его рука поддерживала ее голову, опуская на высокую подушку.

Губ Августа коснулось ее дыхание. Его рука как бы нечаянно легла на ее грудь. Она глубоко-глубоко вздохнула и затрепетала.

Август наклонился. Он поцеловал сначала ее шею, потом щеку, но его волновало только одно — где расстегивается шифоновое платье. Когда он был перевозбужден, выносить долгие сексуальные увертюры было сложно и немного больно. Кровать была мягкая и опять — с пуховой периной. Как раз такой, какую Август «любил». Он провел по одному боку ее платья, потом по второму, молнии нигде не было. Шифон был ниже колен, и он потянулся вниз. Скользнув рукой под платье, он почувствовал, как она вся напряглась и задрожала. Горели свечи на столе, горели свечи.

— Где расстегивается ваше платье?

— На спине… — выдохнула она испуганно.

Август попытался ее приподнять.

— У меня нет сил, мой любимый, простите. Я так ждала этой минуты.

Август не сомневался, что она станет его в этот слегка загадочный вечер. Он еще никогда не приезжал к девушке на квартиру, тем более к девушке, которая любила его без ума и была готова отдать ему свою жизнь. (Возможно, жизнь, но не «целку». Об этом он как-то не подумал.)

Сев на край кровати, он приподнял Бэлу и провел замочек по молнии от шеи до крестца. Едва он коснулся и провел рукой по ее нежной упругой спине, как она задрожала еще больше и затрепетала. Лифчик с нее Август просто уже сорвал, порвав петельки на застежках пуговичек. (Поверишь, читатель, или лучше: помнишь, читатель! когда-то были пуговички на лифчиках.) И едва она упала на подушки, как он мгновенно разделся сам. Бэла лежала смуглым телом на белых простынях и розовой подушке, и единственное, что отделяло его от входа в «рай наслаждений» или «гефсиманский сад», — капроновые черные трусы. Они не были треугольные, а были квадратные, но туго обхватывающие ее спелые бедра. О, как Август уже хотел забиться между этих бедер и… Он опустился рядом с Бэлой, прижался и повел рукой, проведя по ее бедрам. Упругие и нежные, они словно звали и умоляли погрузиться в них, разрезав саблей, и, обняв их, исторгнуться в сладостном, сладчайшем оргазме, не выходя наружу. Бедра были потрясающие, нетронутые, не лапаные, не мятые, совершенно девственные и высокие, как у статуи. Бедра были произведением человеческого искусства. Август уже предвкушал, как раздвинет их, приподнимет, как первопроходец, прорвется первый сквозь барьеры, ряды ее губок, разрушая все на своем пути. Сломав ту самую тончайшую маленькую преграду — пленочку, из-за которой было столько трагедий в мире и шума — в истории человечества. Может, правда, «много шума из ничего», ведь это ж всего два сантиметра в диаметре ненужной пленки. Но какой важный вход, проход, тоннель, галерея, отверстие, павильон, арка, поле боя, битв: колчан, ножны, отверстие, футляр, дырочка, дупло, секрет, душа снизу, дуся, бокал, фарватер, роза, шахна. И вход во все это охраняется не многоголовой гидрой, не мифическим чудовищем Цербером, или красным драконом, а тоненькой, тонюсенькой пленочкой.

Август гладил ее ноги с внутренней стороны, касаясь упругих икр. Бэла пыталась робко целовать его шею и плечи. Он уже водил рукой у входа в заветный туннель. Бэла постанывала.

— Мой любимый… — шептала как будто в беспамятстве она.

Час пробил, он быстро взялся за ее трусики, но она схватила их рукой.

— Я без них не должна!..

Август сначала не поверил своим ушам и с силой дернул их вниз. Но она не отпускала, послышался звук рвущегося капрона, и трусики сползли на бедра, обнажив ее смуглый, темный лобок. Пышно заросший волосками. Все было чисто, девственно, опрятно. Ни малейшего запаха, который бывает часто у женщин, кроме аромата душистой девственной кожи. Август возбудился уже до взрывоопасного состояния. Он просто сорвал с ее шелковых бедер остатки трусиков и быстро опустился на Бэлу, раздвинув торсом ее бедра. Она впилась ему в плечи своими пальчиками и застонала. Его клинок был уже готов к тарану и осаде. Но не крепости, а ворот в райскую, нежную кущу, и, налившись кровью, дико возбужденный и овеваемый свежим воздухом, выпущенный на волю, вибрировал, увеличиваясь неимоверно в размере, перед самыми вратами. Август, зажав и распяв ее плоть, сделал первый рывок-толчок, но она успела и рукой схватила маленького большого «флана». Это было первое удивление Августа за сегодняшний вечер. Откуда взялись силы и прыть у пьяной и готовой Бэлы, было непонятно. Август чуть не взорвался от прикосновения и плена ее нежной и твердой руки. Член и яички были его самыми чувствительными и эрогенными зонами.

— Я… девушка, — прошептала она, — и девственница.

— Это прекрасно!.. — воскликнул Август, чувствуя влажность уже около ее входа.

— Я не могу… — она гладила его яички, возбуждая Августа все больше и больше. — Какой ты прекрасный… внизу. Как это сладко…

Август хотел, чтобы им было сладко обоим. И есть только один глагол для обоюдной сладости. Щадя нервы и глаза читателя, не буду называть его, пока.

— А как же безумная любовь?.. — отвлекал он, тем временем все ближе подводил свой таран к наружним губкам и уже касался их. Собираясь ворваться туда, неожиданно и резко, до самого конца. Конца!

Она словно почувствовала и стала извиваться, удерживая его внизу.

— Я люблю тебя безумно и сделаю все, что ты прикажешь или пожелаешь… Все!.. Но только не туда…

— Но почему? — уже не соображая и ничего не понимая, воскликнул Август. Она изнывала от любви и неги — под ним.

— Я зашита. Там…

— Что-что?

— Меня зашили, я не могу.

— Но я хочу тебя — сейчас! — не понимая, о чем она говорит, настаивал Август. И никто не осмелился б отказать (да никто и не делал этого) напору его желаний.

— Я все сделаю для тебя, мой любимый, каким только способом ты захочешь. Только не туда… — Она сжимала его член и плечи двумя руками одновременно. Август в это время зажимал, фиксируя половинки ее бедер, переходящих в попу, чтобы она не смогла увернуться и он мог врезаться в ее ущелье. И насадить на него. На свой меч, клинок, рапиру, острие. Он знал, куда ему нужно прорваться и как!

— О как ты хочешь меня, Господи! Как это прекрасно, как я рада, — волновалась Бэла, чувствуя его мощь. — Но мы же взрослые люди, есть так много способов. Разных… Я исполню любой твой каприз… Любой!..

Август прижал ее плечами, сжал ее половинки, развел торсом бедра и, рванувшись вперед, почувствовал, как головка вошла уже внутрь и влажные губки обхватили ее.

— Нет, мой любимый, нет!.. Пожалей меня, пощади… — Бэла с новыми силами, а не обреченностью, завертелась под ним, выворачиваясь. Август ненавидел и зверел, когда ему говорили «нет». И этого никогда не происходило. Август попробовал еще раз: он скользнул по шелку кожи внутри ее бедер, ткнулся в отверстие, слегка припорошенное нежными волосками, и вдруг почувствовал, что сейчас все взорвется к чертовой, девственной матери, оросив ее пах, губки и бедра океаном спермы.

Как почувствовав миг, переломный и сокрушающий все на своем пути, она рванулась, скользнула быстро вниз и жадно схватила губами его пульсирующую головку, проглотив за нею и весь член.

Сдавленный вопль разочарования и экстаза вырвался из Августа одновременно с лавиной несущейся толчками спермы — в ее рот.

Бэла едва не захлебнулась и не задохнулась от мощно стреляющего оружия, упирающегося в ее верхние дыхательные пути.

Август был раздражен. Он сам не знал чем, — всем! Хотя для первой осады он и проник глубоко. Но не на ту глубину, на которую хотелось, и не в тот тоннель. Собираясь, он думал провести ночь в ласках и нежностях с Бэлой. Теперь… Ему было отчего-то неприятно, через минуту он уже быстро одевался, не оборачиваясь.

— Куда же вы, мой любимый?

— Домой.

— Не уходите, я сделаю все, как вы желаете. Я, правда, немножко пьяна.

Но даже несмотря на опьяненное состояние владелицы, цитадель осталась до конца не сломленной.

Август тихо прикрыл дверь за собой и быстро спустился по лестнице. Была полночь; он шел на автобусную остановку, даже не зная, ходят ли автобусы. Он никогда на них не ездил. Да еще в такой глухомани.

Едва он пересек непонятный пустырь между домами, как услышал:

— Эй, ты!!.

Он обернулся, не представляя, кто в столь поздний час может интересоваться его незаметной личностью.

— Дэньги есть? — спросил голос с сильным акцентом.

— На автобус и на газированную воду, — Август всегда говорил правду.

В двух шагах от него, пошатываясь, стоял рослый кавказец.

— Какой вода, дурак, что ли! Давай дэньги! Дэньги давай.

Августа никто никогда в этом городе даже про себя не осмелился бы оскорбить. Не то что высказать вслух подобное.

— Пошел бы ты на… козел, — пожелал Август и повернулся, чтобы продолжить свой путь. В следующую секунду он услышал щелчок автоматического ножа, когда-то мечту его юности. Щелчок этот он хорошо знал.

— Я тебя зарэжу! — воскликнул акцентный кавказец.

Нельзя сказать, чтобы Августа особо взволновал нож — с его волейбольной реакцией. Однако нацмен был нажравшийся, следовательно, траектория его движений была непредсказуема. Спиной к ножу стоять было несерьезно. «Горло бредит бритвою», но спина не ножом. Он резко повернулся и, к своему удивлению, увидел, что пьяный кавказец взмахнул ножом в его направлении. Август отскочил, но пьяный сделал выпад снова. Август не думал, что он так серьезно нажрался. Еще через минуту это напоминало бой быка с тореадором. Только в опровержение всех законов эволюции — бык пытался вонзить «пику» в тореадора. При очередном выпаде быка Август вдруг почувствовал острую боль в мизинце и взглянув, увидел кровь, капающую с пальца.

Концом ножа тот все-таки зацепил его.

Август наконец разозлился. Он никогда не мог драться, не разозлившись — без завода. Подпустив «быка» поближе, он подпрыгнул высоко и пробил ножницами: левой ногой попав сильно в пах, а правой — с лету — в лицо. Тот взвизгнул от неожиданности и боли и свалился. Август никогда не бил лежачих, закон чести, а пачкать руки об него он тоже не собирался.

Раздался звук, и, к великому удивлению Августа, из ниоткуда вдруг возникло и, что самое невероятное, остановилось такси. Их год в городе можно было не поймать. Шофер в кепке, с папиросой, изрек:

— Если в центр, садись, подвезу, а то белые мальчики из этого поселка живыми иногда не уходят. — И засмеялся собственной шутке.

В центр они ехали минут сорок, правда, километр тогда стоил десять копеек. Поднявшись наверх, Август взял у мамы несколько рублей, сказав, что потом все объяснит.

Больше в институте Бэла не попадалась ему никогда. И письма от нее тоже больше не приходили.

Через несколько дней он встретил Омара и, когда тот спросил, сообщил, что проиграл пари. Так как даже не смог поцеловать ее.

И купил ему в уплату проигрыша десять кружек пива.

Если брать за аксиому, что он у нее есть.

Ведьма.