— Ну, этого уже просто не может быть! — крикнул я, распахнул дверь и ворвался в чулан.

Вот тут-то мне и открылась ее первая тайна — что в теле нашей собаки живет душа индийского волшебника. Правда, как я потом понял, эта душа, вселившись в ее тело, не принесла с собой всю ту силу творить чудеса, что была у нее в прошлом. Она принесла лишь частицу той силы. Этой частицы нашей собаке хватало только на то, чтобы сотворить себе жаркое или утку, да и то лишь раз в два месяца. Или же совершить, взамен мясной трапезы, два-три других небольших чуда. После этого ей приходилось ждать целых два месяца, а то и больше, пока к ней возвращалась сила сотворить себе следующий обед. Или какое-нибудь иное маленькое чудо.

Но у нашей собаки была и вторая тайна. Когда я неожиданно ворвался в ее чулан, она была так потрясена, что разинула пасть и жалобно воскликнула:

— Ой, нет!

И тут мне открылось, что она вдобавок умеет еще и говорить. Она говорила, как человек, но и эта ее способность, как оказалось, тоже была ограниченна. Ее хватало лишь на несколько коротеньких разговоров в течение целого дня.

С тех пор мы с ней время от времени обменивались несколькими словами на всякие темы. Конечно, когда мама нас не слышала. И вот что интересно — сколько бы мы ни говорили, моя собеседница ни разу не объяснила мне, почему она хранит свои чудесные возможности в тайне. Но потом со мной произошла совершенно невероятная история, о которой я сейчас вам расскажу, и тогда я это понял сам.

И это, и многое другое.

История, о которой я хочу рассказать, как раз и началась в том доме отдыха, куда я отправился, чтобы высмотреть себе жену. Мы с собакой жили там в одной комнате и разговаривали больше обычного. Однажды разговор зашел обо мне. Я рассказал ей о себе, о своей жизни, о своем отце, о своем детстве. А заодно и об одном своем страстном желании, которое сопровождало меня все дни моего детства. Я хотел стать львом.

— Почему же ты никогда не рассказывал мне об этом? — спросила наша собака.

— Я боялся показаться смешным, — признался я. — Ведь это мое странное желание не имеет никакого логического объяснения.

— Но ты только что сказал, что в детстве был маленьким и слабым, — сказала собака. — А маленькие и слабые часто мечтают стать большими и сильными, как лев. Кроме того, не исключено, что ты уже когда-то был львом. А потом, в наказание за дурные поступки этого льва, твоя душа переселилась в человека.

— Какие такие дурные поступки мог совершить лев, чтобы заслужить такое странное наказание? — удивился я.

На это наша собака не ответила. Она никогда не была львом. Но она сказала, что душа индийского волшебника переселилась в ее тело в наказание за все те злые чудеса, которые этот волшебник совершил тысячу лет назад.

— Они могли переселить его душу в блоху, — заметила она, — но он все-таки совершал и добрые чудеса тоже, поэтому они ограничились переселением его души в собаку.

— Кто это они? — спросил я. — Кто мог превратить его в собаку?

Она не ответила и на этот вопрос. Может быть, не хотела рассказывать, а может, и сама не знала. Или же ей запрещено было говорить об этом. Переселение душ, если оно вообще существует, это секрет индусов. У нас, у европейцев, есть на этот счет другие секреты. Например, как душе попасть в рай. Или в ад.

— Знаешь, — помолчав, сказала собака, — а ведь я могу превратить тебя во льва…

Я так и прыснул.

— Когда? — только и смог я спросить сквозь смех.

— Этого я и сама сейчас не знаю, — так же серьезно ответила она. — Всему свое время.

На следующий день мы с ней вернулись домой, и я тут же забыл весь этот разговор.

Она тоже испугалась. И когда я отпустил ее, она беспомощно рухнула на пол и проговорила голосом того индийского чародея, который таился в ее теле:

— Я думала… Я думала… Ты ведь так хотел быть львом….

Я было замахнулся, но в последнее мгновенье остановил себя.

— Не убивай меня! — заскулила она. — Кто же вернет тебе твой прежний облик!..

Она могла мне не напоминать — я ведь и сам только что подумал об этом. Но я не успел ей ответить. В коридоре послышались покашливания и вздохи. Это мама, шаркая комнатными туфлями, шла посмотреть, что за шум в моей комнате. Видно, ее разбудили мои тяжелые львиные метания, потому что к моему обычному храпу по ночам она давно уже привыкла.

— Боже, что же делать?! — снова заскулила собака, осознав наконец, какой ужасный подарок она мне преподнесла. В эту минуту я жалел, что ее волшебника не превратили в блоху. Ну ничего, в следующем воплощении они превратят его в микроба. В бактерию! В вирус! Теперь он это заслужил!

— Объяснить ей, что произошло? — спросила собака.

Я угрожающе замахнулся на нее лапой.

— Я верну тебе человеческий облик, как только опять накоплю силы, — поспешила она меня утешить.

Я кивнул в знак одобрения. Но улыбнуться не смог. Видно, львы неспособны улыбаться. Поэтому я лишь покачал головой. И опять остановил себя в последнее мгновенье, потому что мне опять захотелось ее прикончить. Я вдруг ощутил, что очень голоден, а глядя на нее, понял, что вижу нечто, пригодное в пищу. Безусловно пригодное. И возможно, даже вкусное. В любом случае откормленное и в хорошем состоянии. Только очень маленькое. На один укус, который меня не насытит. Но тут мои мысли прервал звук маминых шагов. Она уже была у двери. Что будет, когда она увидит меня? Точнее, когда вместо меня она увидит льва в моей комнате? А сам я исчез, и кровать поломана, а ночная пижама как будто разодрана в клочья. И шкаф сломан. Скорее всего, она решит, что лев ворвался к нам с улицы и растерзал ее единственного сына. Может быть, лучше все-таки рассказать ей правду? Нет, она не сможет поверить в такое. Ее сын превратился во льва?! Нужно любой ценой избавить ее от этой ужасной мысли.

Я мотнул головой, указывая собаке на коридор. Она поняла.

— Я задержу ее и позабочусь о ней, пока ты вернешься.

Я закрыл себе пасть лапой.

— Я поняла, — добавила она. — Я не открою рта.

Выдержит ли мама горесть моего неожиданного исчезновения? Не будь я так голоден, я, может быть, попробовал бы оплакать ее судьбу. Впрочем, я не знал, умеют ли львы плакать. Но все равно — у меня уже не оставалось ни секунды. Я даже не стал открывать ставни. Одним огромным прыжком бросился прямо через закрытое окно и под звук расколотых деревянных рам и разбитого стекла приземлился на траву снаружи. И в ту же минуту услышал мамин крик:

— Спасите! Моего сына похитили! Спасите…

В соседних квартирах стали распахиваться окна, появились люди, начался переполох. Но маминого голоса я больше не слышал. Она, наверно, упала в обморок. Только слабый лай нашей собаки еще какое-то время достигал моего слуха. Ну, идиотка, ну, злодейка! Я еще воздам ей по заслугам! Хотя бы сделала меня львом говорящим. Хотя бы оставила мне руки под гривой, руки с пальцами, хотя бы одну руку. Счастье еще, что внутри я остался прежним собой. Иначе я бы мог растерзать ее, а то и кого-нибудь из соседей или даже… Нет, не дай Бог! О такой возможности я боялся и подумать.

Впрочем, думать у меня не было времени. Я выскользнул со двора на улицу, нырнул в темноту и помчался из тени в тень, избегая уличных фонарей. Я уже сообразил, у кого можно искать помощи. Конечно же у Цвики, лучшего из моих друзей. Не у того Цвики Большого, который то и дело колотил меня, когда мы вместе учились в школе, а у Цвики Маленького, с которым мы сидели за одной партой с первого по восьмой класс и с которым у нас была общая коллекция марок. А главное — мы вместе играли во львов.

Большой черный кот пересек мне дорогу.

«А что, львы едят котов?» — на миг задумался я и сам себе удивился: вопрос я задал как человек, а голод почувствовал как лев. Моя пасть буквально заполнилась слюной. Я ударил кота лапой и тут же с аппетитом его проглотил. Что называется, в один присест.

Какая-то собака в соседнем доме начала лаять, как сумасшедшая. Я поскорее нырнул в знакомый подъезд. Цвика, его жена Рухама и двое их детишек жили в квартире на верхнем этаже. Я поднялся по ступенькам, облизывая губы, на которых остались следы кошачьей крови. Еще подумают, что я убил кого-то на улице. Но, оказавшись у двери их квартиры, я вдруг задумался. Что делать, если мне откроет Цвика? И что делать, если мне откроет его жена? Который сейчас час? Может, подождать, пока заплачет их маленький? Нет, ночью к детям встает только Рухама. Наверно, лучше всего позвонить и спрятаться на крыше. Можно будет увидеть, кто откроет дверь. А впрочем, какая разница? В любом случае это не может пройти гладко. Главный вопрос в том, заметит ли Цвика Маленький те знаки, которые я ему подам или же испугается до смерти и ничего не заметит? Решит, что лев вырвался из зоопарка и случайно забрел к ним в подъезд. Испугается насмерть и от страха перестанет соображать. Даже не сможет задать себе простой вопрос: почему этот лев не вламывается в квартиру, а звонит в дверь, как человек?

Тут я должен объяснить, какие знаки я собирался ему подать. Когда мы с ним в детстве играли во львов, мы принимали, конечно, в расчет, что львы не умеют говорить. Как же нам общаться? И вот мы придумали себе разные звуки как бы львиного рычания и каждому звуку дали свое значение. Например, один короткий рык означал «нет», два — «да», три коротких рыка — «не знаю», один длинный рык с закрытым ртом — «давай мириться», длинный рык с открытым ртом — «давай драться», короткое рычание — «я голоден», мощное рычание — «я голоден, я сержусь, я большой лев! Удирай, если тебе дорога твоя жизнь!». Мы сделали себе словарь и записали в нем по алфавиту все виды рычаний, числом примерно в полсотни, но потом этот словарь куда-то затерялся, и с тех пор мы удовлетворялись ограниченным числом рыков, которые я упомянул выше. Помнит ли Цвика этот наш словарь? Меня мучили опасения. Но выбора не было. Мой голод все усиливался, и я крайне нуждался в его помощи. В помощи близкого человека, который меня узнает. Который поверит мне и не будет меня бояться. Которому я смогу довериться сам. Это главное. И еще одно — мне нужен был человек, которого я смогу убедить не открывать никому, кто я на самом деле и где нахожусь, чтобы это, не дай Бог, не достигло маминых ушей. Потому что ее любящее сердце не выдержит моего превращения. Я снова облизал губы. Поднял свою тяжелую лапу и нажал на звонок.

Ничего не произошло. Я снова позвонил длинным звонком и услышал, как Рухама зовет мужа: «Цвика! Кто-то звонит в дверь! Проснись, Цвика!»

Где-то в глубине квартиры раздались недовольное ворчание и шумные покашливания. Ему тяжело было проснуться, бедняге. Но что поделаешь, дружба — это не только игра. Ради друга, попавшего в беду, иногда приходится и чем-нибудь пожертвовать.

Я услышал его шаги, приближающиеся к двери, и голос шедшей за ним Рухамы:

— Не открывай! Раньше спроси, кто там! Загляни в глазок на двери! Не открывай, ты слышишь меня, Цвика?

Он слышал и не слышал. Видно, еще не совсем проснулся, потому что, подойдя к двери, сначала шепотом спросил сам себя:

— Кто это там?

А потом повернул ключ и приоткрыл дверь. Я сразу же вставил лапу в открывшуюся щель. Он попытался захлопнуть дверь, но напрасно. Я уже открыл ее нараспашку и ступил в прихожую. Цвика бросился назад по коридору и захлопнул за собой дверь в квартиру. Я закрыл лапой входную дверь, чтобы соседи, если их разбудит шум, не могли войти внутрь, а потом лег на пол, стараясь как можно больше сжаться. Лишь бы не быть таким пугающе огромным. Уж лучше походить на чучело или на большую мохнатую игрушку.

— Что случилось? — испуганно воскликнула Рухама за дверью.

Цвика не отвечал. Он словно окаменел. То ли от потрясения, то ли от страха, но какое-то время он не мог ничего выговорить. Наконец я услышал, как он шепчет не своим голосом:

— Там… лев пришел…

Рухама расхохоталась. Ну конечно. Мне тоже время от времени снилось, что я лев. Или охочусь на львов. Или что… нет, мне ни разу не снилось, что лев приходит ко мне в гости и звонит в мою дверь. Это уж слишком. Скорей всего, Рухама подумала, что ее муж спятил. Лев, видите ли, пришел наконец к нему в гости. Но стоило ей приоткрыть дверь, как смех ее оборвался каким-то странным воплем, словно бы от внезапного удушья. Этот жуткий вопль мог бы издать какой-нибудь лев, если бы рычал в обратную сторону, вовнутрь себя, в живот. А потом она свалилась без сознания. К счастью, у нее было много волос, сплошные кудряшки, роскошная прическа «афро», иначе бы она изрядно ударилась головой о плитки пола. Ее спасла эта грива на голове. Настоящая львиная грива! Как это я никогда не обращал внимания на ее волосы? Ведь вот почему, наверно, Цвика Маленький на ней женился! И не только грива — в Рухаме все было львиное: маленький, сплюснутый нос, желтоватое лицо, длинные ухоженные ногти. И зелено-желтоватые глаза.

«Какой ужас, — подумал я. — Это так, значит, я выгляжу».

Но я не бросился ей на помощь. Я по-прежнему продолжал лежать в прихожей в ожидании Цвики.

И тут он появился в проеме двери. С револьвером в руках. Я поднял голову и издал тихий мирный рык. Я рычал довольно долго, не открывая пасть и все время качая головой, чтобы напомнить ему, что этот знак когда-то означал у нас «Да». А что еще я мог сделать? Но Цвика, все такой же испуганный и дрожащий, явно не обратил внимания на мои знаки. Может быть, ему уже чудилось, что я вот-вот оторву руку или ногу его сокровища с кудряшками на голове. Он поднял трясущимися руками револьвер и выстрелил в меня. И тогда я одним ударом лапы выбил этот дурацкий револьвер из его рук и выбежал на лестницу. Я мчался вниз. оставляя за собой переполох и смятение. Стук открывающихся и хлопающих дверей. Чьи-то крики. Детский плач.

Оказавшись наконец на улице, я побежал в сторону парка Независимости. Там я свалился на траву, усталый и запыхавшийся. Вода. Это было первое, в чем я сейчас нуждался. Я нашел туалет. Дверь была заперта. Одним ударом я разнес дверь, вбежал внутрь и бросился к крану над раковиной. Увы, я не мог всунуть под кран мою огромную гривастую голову — не хватало места. Разбивать раковину я не хотел. Мне нечем было заткнуть ее, чтобы снова заполнить. Но выхода не было. Я понюхал унитаз. Воняет. Тогда я одним ударом лапы сломал одну из раковин, отбросил ее в сторону, открыл кран и долго, жадно пил прохладную и чистую воду.

Это было мое первое достижение в роли настоящего льва.

Напившись, я вернулся на траву, улегся и стал размышлять. Мысленно я уже вычеркнул всех своих друзей из списка возможных спасителей. Или, точнее говоря, не спасителей, а возможных помощников. Если уж у меня ничего не получилось с Цвики и Рухамой, то нечего было рассчитывать на успех у кого-нибудь другого. И вдруг я вспомнил о нашей приятельнице Белле, маминой молодой подруге. Вот уже много лет она была маме вроде сестры. Но кандидаткой в мои жены она не была. Маме даже в голову не приходила такая возможность. Ну конечно, Белла! У нее были два преимущества перед Цвикой и всеми остальными моими друзьями: во-первых, она была слепая, а это означало, что она не испугается моего вида. А во-вторых, она страдала бессонницей и ночи напролет, до самого утра, читала книги, напечатанные азбукой брайля, слушала транзистор, воткнув в ухо наушник, и курила трубку. Ей сказали, что трубка здоровее, чем сигареты.

На этот раз я не стал звонить. Одним прыжком поднялся на веранду и увидел, что дверь, как я и надеялся, открыта. Я проскользнул внутрь. Она не подняла голову, услышав скрип, и только сказала:

— Кици?

Она решила, что это ее кошка.

С тихим мурлыканьем я прополз возле ее кресла и лег рядом с ее ногами. Она опустила руку и рассеянно погладила мою гриву. Потом, уже с явным страхом, пощупала мою голову — и упала в обморок. Я поймал ее лапами, чтобы она не упала на пол, осторожно положил на кровать и стал лизать ее лицо, пока она не пришла в сознание.

— Я сплю или, может быть, сошла с ума, — сказала Белла самой себе и снова пощупала мою голову. И тут же опять упала в обморок. На этот раз мне уже некуда было ее нести, она и так лежала в кровати. Поэтому я просто сидел у нее в головах и опять лизал ее лицо, пока к ней вернулось сознание. Я понял, что сделал ошибку. Ведь я не мог установить с ней связь. У меня не было никакого способа что-нибудь ей объяснить. А рыком, даже самым теплым и дружеским, я мог ее только напугать.

И вдруг я сообразил. На самом деле у меня есть способ установить связь с людьми. Нужно им писать. Но как удержать ручку или карандаш львиными лапами?

Я все еще размышлял об этом, когда на улице послышались сигналы машин полиции и «скорой помощи». Не в мою ли это честь? Но как они меня нашли? Оказывается, я недооценил мужество и хладнокровие Беллы. Даже дважды упав в обморок, она все же в конце концов поднялась с кровати. Я решил, что ей нужно в туалет, а она, видимо, пробралась к телефону и позвонила в полицию. Не знаю, стал бы я препятствовать ей, даже если бы догадался, куда она направляется. Я не хотел, чтобы она еще раз падала в обморок. Это могло закончиться инсультом. Поэтому я тут же выпрыгнул через веранду на улицу. Мне некуда было больше бежать. Я понял, что должен немедленно покинуть город.

Я бежал через окраины Иерусалима, прячась от ранних прохожих, и вспоминал, как мама говорила мне:

— Ты всегда недоволен тем, что у тебя есть. Ты хотел купить себе машину «пежо», а когда мы купили «пежо», ты захотел «сааб». Ты хотел покрасить свою комнату в светло-зеленый цвет, а сейчас ворчишь, что белый намного лучше. Ты и в детстве был такой. Просил фруктовое мороженое, а получив его, говорил, что хочешь ванильное с шоколадом. Просил омлет, а когда получал, заявлял, что на самом деле хотел глазунью.

Верно, я всегда был таким. Я давно хотел быть львом, но тогда это была только игра. Я просто развлекался, мечтая об этом. Ведь превратись я во льва, то смог бы свести счеты со всеми своими врагами в школе, где я был самым слабым. Точнее, вторым из самых слабых. Я бы задал страху этому мерзавцу Цвике Большому, и Йоси, и хвастуну Авнеру, и Янкеле-зазнайке. Поймал бы их одного за другим. Не растерзал бы, конечно, но хорошенько напугал. И нашего учителя математики, доктора Шайера, я бы тоже напугал, да так, чтобы он запомнил на всю жизнь. Но вот я на самом деле стал львом — и что мне сейчас делать? Ведь теперь это уже не игра, теперь я действительно лев. Огромный, как мне кажется, хотя я плохо разбираюсь в львиных размерах. В любом случае довольно крупный лев с густой гривой. Из-за этой гривы голове и шее было все время жарко, а заднице холодно. Впервые в жизни я подумал, что львы в этом смысле устроены неправильно. Эта грива была бы куда полезней на другой части тела.

Тем временем я уже миновал последние дома поселка Кфар-Шилоах и продолжал быстро бежать дальше по тропе, извивавшейся между голыми холмами на берегу ручья Кедрон и уходившей в сторону Иудейской пустыни.

Я бежал и вспоминал, как меня всегда удивляло, что Иерусалим буквально граничит с пустыней.

Странно, но сны у меня были — львиные. Мне снилась просторная, залитая солнцем саванна, на которой паслись несчетные стада антилоп и зебр, я видел кабанов, страусов, буйволов, газелей, жирафов, носорогов и слонов, и бесчисленные стада этих животных покрывали равнину до самого горизонта. Я лежал рядом с тремя львицами и другим большим львом, и несколько львят играли с моим хвостом. Тишина. Только птичьи голоса. И вдруг я стал человеком. Львицы и лев, увидев это, вскочили на ноги и оскалили зубы… Я проснулся в ужасном страхе и тут же стал щупать себя. Увы, я все еще оставался львом. Снаружи было темно. Мама всегда говорила, что плохие сны — наказание обжорам. Может быть, это было мое наказание за чужого осла?

Я заснул опять, а когда проснулся во второй раз, долго не мог понять, та ли это еще ночь, когда я уснул, или уже другая. И вдруг подумал: какая разница? Это ночь, и я сплю. Когда проснусь, тогда и решу, что делать. Не надо огорчаться раньше времени. Это было любимое выражение нашей собаки, будь она проклята. Все-таки жаль, что я не проглотил ее сразу же. Получила бы по заслугам. Подумать только, какое легкомыслие! Неужели она действительно думала, будто я хочу быть львом? Наверно, с ее точки зрения лучше быть львом, ведь она-то родилась собакой? А о моей маме она подумала?! Ведь мое исчезновение погрузит ее в бездну отчаяния! А я даже не могу объяснить ей, что произошло. И вдруг мне пришло в голову, что наша собака только сделала вид, будто воплощает в жизнь мечту моего детства, а на самом деле у нее был какой-то тайный умысел. Но какой? Сколько я ни думал, ничего логичного мне в голову не пришло.

Я снова уснул. На этот раз сны мои были человеческие. Мне снилось, что я обуваю и зашнуровываю старые ботинки. Продеваю шнурки пальцами в круглые отверстия и завязываю «бабушкиным» двойным узлом. Потому что когда идешь, а шнурок тянется за тобой, ты можешь наступить на него и упасть… О Боже! Кто знает, когда я снова увижу маму, и сумею обнять ее, и смогу на самом деле зашнуровать свои ботинки.

Я думаю, что меня разбудил не свет, а жажда. Где же мне найти здесь воду? Наверно, нужно вернуться в Кфар-Шилоах. Поселковых собак я не боялся, но там я несомненно встречу людей. Нет, туда нельзя возвращаться при дневном свете. Только ночью, после полуночи, когда все спят. Я осторожно выглянул наружу. Солнечный свет был мягкий, как всегда в послеобеденные часы. Какой это был день недели, я не знал, и это меня на мгновенье обеспокоило, но тут я вспомнил во всей полноте о своем положении. Я был львом. Я не должен был спешить на работу или делать покупки, читать газету или смотреть телевизор. Я не иду с Рахелью вечером в кино, и у меня нет завтра совещания. Я не иду гулять с нашей собакой. У меня вообще нет никаких обязанностей. Я просто лев, которому очень хочется пить. Лев, страдающий от жажды в Иудейской пустыне. Лев, которому снятся шнурки от ботинок.

Сначала я решил было идти дальше, до самого Иордана. Решение правильное, если бы я хотел и дальше скрываться от людей в пустыне. Но я вдруг вспомнил о минах, которые военные расставили там вдоль границы. Нет, не имеет смысла оставаться в пустыне. У меня нет выбора — я должен обязательно наладить связь с какими-нибудь людьми. С другой стороны, если подумать, ведь такой лев, как я, лев-человек, может быть настоящей находкой для предприимчивого человека. С помощью такого необычайного льва можно легко разбогатеть. Многие люди будут готовы заплатить, чтобы увидеть меня. Как это мне не пришло в голову с самого начала? Ведь я же — настоящее «золотое дно»! Нет, в цирк идти мне не стоит. Слишком тяжелая работа. Лучше выступать по телевидению. Или быть артистом в театре. «Смотри-ка, эдак я еще стану миллионером», — думал я с пересохшим от жажды ртом. О, чего бы я только не дал в эту минуту за пару ведер воды!

Я снова стал перебирать в уме своих друзей и знакомых. Кто из них сможет быть моим импресарио и кормильцем? Мне уже пришли на память несколько подходящих кандидатов, но как им открыться, как изложить свой план?! Я понял, что прежде всего нужно связаться с Цвикой. Объяснить ему, кто я такой. Я мог бы это сделать, если бы только у меня были ручка, бумага и достаточно времени. Ведь я всегда смогу напомнить ему мелочи из нашего общего прошлого, известные только нам двоим. Конечно, я должен позаботиться, чтобы он не объявил обо мне публично. Но в этом вопросе на него можно положиться. Я должен сделать все, лишь бы уберечь маму от подобных сенсаций. При первом удобном случае нужно послать ей телеграмму, которая ее успокоит. Я, правда, не смогу объяснить ей, что делаю и где нахожусь, но она будет знать, что я жив, здоров и скоро вернусь.

Скоро? Ведь нашей собаке понадобилось несколько лет, пока она накопила в себе достаточно волшебных сил, чтобы превратить меня во льва. Неужели мне тоже придется ждать годы, чтобы снова обрести свой человеческий облик? Нет, она должна постараться, думал я. А если за это время она, не дай Бог, попадет под машину? Или сдохнет от старости? От самой этой мысли дрожь прошла по моему телу. Я жалел, конечно, не ее — я жалел себя. Кончить жизнь в облике льва казалось мне сейчас самым страшным, что может случиться с человеком. Не говоря уже о том, что львы и не живут долго. Уж наверняка не сто двадцать лет, как мы друг другу желаем, и даже не восемьдесят, как я надеялся прожить. Интересно, какой возраст был у льва, в тело которого моя собака меня переселила? Лет десять? Больше? Я читал кое-что о львах. Я не помнил точно, но они, несомненно, не живут дольше тридцати лет. Даже если я лев пятнадцати лет, у меня есть еще время вернуться в свой человеческий образ. Но тут меня снова разволновала мысль о нашей собаке — доживет ли она до того времени, когда сможет вернуть мне меня? «Проклятая тварь!» — выкрикнул я в гневе. Мое проклятие, понятно, внутри маленькой пещеры прозвучало страшным ревом. Конечно же он был слышен далеко снаружи. Я взял на заметку, что, поднимая голос, следует быть осторожней.

Решив окончательно, что мне нечего делать в пустыне и нужно связаться с людьми — и прежде всего с Маленьким Цвикой, — я успокоился. Но жажда докучала мне по-прежнему. Можно было бы, конечно, поискать корыта с водой для скота, из которых пьют и бедуины, но при одной мысли об этом мой нос немедленно почуял вонь, идущую от таких корыт. А ведь вода, скорее всего, приходит туда чистая, по трубам. Что, львы так чувствительны к запахам? Или это всего лишь остатки человеческой брезгливости? Как бы то ни было, мне представилась в воображении огромная ванна, доверху наполненная чистой водой. Не попробовать ли подобраться к плавательному бассейну в Кфар-Шилоах? Или к трубам для орошения, проложенным там вдоль пересохшего русла реки? Там-то я найду воду.

Я решил дождаться темноты и вернуться обратно вдоль русла Кедрона. Но видно, я где-то ошибся, потому что вместо долины Геенома дорога вывела меня в новый район в одном из иерусалимских пригородов. Не мог же я ворваться в какую-нибудь квартиру, чтобы попить воды! И тут я вспомнил о водяных баках, стоящих на крышах домов в Иерусалиме. В облике льва мне не трудно будет надорвать жестяную крышку и расширить отверстие, потянув ее зубами. «Моими зубами?» — подумал я с улыбкой, вспомнив о львиных клыках у меня во рту.

Был ли я и правда так уж несчастен и зол на нашу собаку? Моя улыбка явно не указывала на это. Конечно, в первый момент моего превращения я здорово испугался. Я человек привычек. Любое изменение в своей жизни я всегда ощущал как кризис, к которому надо долго приспосабливаться. Но такое изменение, как сейчас, — его нельзя сравнить ни с чем, что может случиться с человеком в жизни. Однако сейчас, как мне казалось, я уже начинал чувствовать запах увлекательных приключений, которые мне предстоят в будущем. Меня поддерживала надежда, что в один прекрасный день я снова стану человеком. Но зато пока — пока я разом избавился от всей своей старой жизни. От работы, довольно скучной. От всех привычных жизненных обязанностей, начиная с еды и мытья посуды и кончая разными общественными обязанностями. Обязанности жениться, например. Все это осталось далеко позади. Сейчас все в моей львиной жизни было для меня новым и неизвестным. И мне предстояло все это испробовать. Это означало — хорошо рассчитывать каждый шаг и решать проблемы, с которыми я раньше никогда не сталкивался. И не только я. Никто ни разу не сталкивался с такими проблемами. Разве только это случилось с кем-нибудь другим в далеком прошлом и осталось для нас неизвестным.

Видимо, все эти размышления и были причиной того, что я сбился с пути. Но сейчас я вспомнил о водяных баках, и это показалось мне верным спасением от мучившей меня жажды. Быстро и бесшумно, как кошка, я поднялся по ступеням самой близкой лестничной клетки и оттуда выбрался на крышу. Мне сразу почудился запах человека. Я осмотрел крышу. Кто может быть на крыше ранним утром? Вор? Нет, это была пара молодых людей — парень и девушка. Я сделал вид, что не заметил их. Я боялся, что они так испугаются, что прыгнут вниз и убьются. Я подбежал к одному из баков, содрал с него жестяную крышку и с наслаждением припал к воде. Но не успел я сделать несколько глотков, как вокруг дома вдруг завыли сирены полицейских машин. Повсюду зажглись окна, и, глянув с крыши вниз, я увидел, что дом окружен. Очевидно, кто-то меня увидел и сообщил в полицию.

«Будь сдержан и осторожен, — подумал я про себя, — иначе получишь пулю. Среди полицейских хватает горячих голов».

Я лежал и терпеливо ждал. Сейчас, наверное, привезут врача-ветеринара или работника зоопарка, у которого будет ружье для стрельбы усыпляющими пулями. И вдруг мне пришло в голову, что, если они усыпят меня на крыше, им придется тащить меня вниз. Как же они это сделают? А вдруг они просто сбросят меня с крыши? Ведь тогда я все кости переломаю. Я встал и направился к выходу на лестницу. Но было уже поздно — снизу поднимались тяжелые шаги. Я быстро оглядел всю крышу и обнаружил еще один выход. Я взломал закрытую дверцу, прыгнул вниз, на лестницу, и побежал вниз. Но когда я уже был на нижнем этаже, на лестнице вдруг вспыхнул свет и я увидел, что передо мной стоит полицейский. Он тоже увидел меня, выхватил револьвер и выстрелил.

Пуля попала мне в плечо. Я распластался на земле, притворившись мертвым, и сквозь полуприкрытые веки — закрывает ли раненый лев глаза? — следил за его движениями. Держа меня на прицеле, он медленно-медленно отступал назад. Но тут свет на площадке погас, и полицейский выскочил наружу с криком: «Он здесь! Я его ранил! Он лежит здесь!»

Я услышал шум толпы, собравшейся снаружи, и потом голос с крыши: «Я спускаюсь!»

Я остался один в темноте. То есть в темноте для человека. Но я был львом и видел хорошо. Я вскочил. Наконец-то у меня было чем писать и на чем писать. Я намочил лапу в крови, которая накапала из плеча, и написал на стене:

НЕ СТРЕЛЯЙТЕ, Я — ЧЕЛОВЕК.

И тут же лег под этой надписью. На лестничной площадке опять зажегся свет. На этот раз вошел какой-то штатский в сопровождении двух полицейских с ружьями. Они увидели надпись.

— Кто это написал на стене? — закричал штатский.

На площадке появился полицейский, который стрелял в меня, и удивленно посмотрел на надпись.

— Никакой надписи раньше не было, — объявил он с уверенностью.

— Он ранен в плечо и в переднюю правую лапу, — сказал кто-то.

— Это, наверно, дрессированный лев! — закричал один из полицейских.

— Я думаю, его научили писать! — то ли серьезно, то ли со смехом откликнулся второй.

— Может быть, «человек» — это его кличка? — пытался угадать штатский.

И тогда я медленно-медленно, чтобы не испугать их, поднял правую лапу, снова окунул ее в кровь и написал на стене:

НЕ УСЫПЛЯЙТЕ МЕНЯ.

Но пока я писал, в меня уже впился усыпляющий шприц. Однако перед тем, как потерять сознание, я еще успел добавил на стене большими буквами:

ДУРАК!

Я поднялся на ноги — медленно, тяжело, с могучим зевком, обнажающим клыки и коренные зубы. И тут толпа разразилась восторженным ревом и бурными аплодисментами.

— Он встал! — крикнул кто-то, как будто это требовало специального объявления.

— Напиши нам! — крикнул еще кто-то, и вся толпа поддержала его. Они скандировали хором:

— На-пи-ши-нам! На-пи-ши-нам! На-пи-ши-нам! На-пи-ши-нам!

Я вдруг почувствовал жгучую боль в плече. Оно было перевязано. Наверно, из меня вытащили пулю. Интересно, останется ли у меня шрам, когда я снова стану человеком. На мгновенье меня охватила глубокая грусть. Мне вдруг стало невыносимо жалко себя. А вдруг я никогда не вернусь к своему человеческому облику? Я вздохнул. Но этот вздох вырвался у меня из пасти как пугающий львиный рык, и в толпе снова раздались бурные аплодисменты и возгласы: «На-пи-ши-нам!»

А потом кто-то вдали стал что-то кричать. Вначале его заглушала толпа, но в конце концов эти пронзительные и настойчивые крики привлекли внимание окружающих, и общий гомон немного стих. И тогда я тоже расслышал. Это был визгливый голос Маленького Цвики, друга моего детства:

— Я принес ведро с краской! Дайте мне пройти! Я принес ведро с краской! Ему же нечем писать! Дайте мне пройти! Я принес ведро с краской!

Толпа явно пыталась освободить ему дорогу, но это оказалось не так уж легко. Были и такие люди, которые пытались воспользоваться случаем и протиснуться по его следам поближе к моей клетке. Вспыхнули ссоры и драки. Какая-то женщина закричала: «Вы меня задушите!»

Но Цвика продвигался. Я мог различить это по завихрениям в толпе. И вдруг во мне проснулось сильное желание раскрыть им всю правду о себе. Но я тут же подумал, что это может стать большим потрясением для мамы. да и смогу ли я доказать этой толпе, что я — человек, превратившийся во льва? Меня одолевали сомнения. «Нет, лучше подождать и посмотреть, как будут развиваться события», — решил я, представив себе маму, которая стоит перед моей клеткой и пытается поверить, что этот лев — ее сын. Ни за что! Я никогда не причиню ей такой боли!

Так что же мне им написать? Лучше всего что-нибудь короткое и убедительное. Но в чем я должен их убедить? Потрясти их я могу с легкостью самой способностью писать. Однако следует ли мне доказывать, что в глубине души я — человек? Если я откроюсь перед ними, возникнут трудности. Начнут спрашивать, кто мои родители. Где я учился. Мой адрес. Но если я просто лев, они так и оставят меня в клетке. Будут видеть во мне необычное животное, забавный курьез природы. Займутся всевозможными исследования, может быть даже захотят вскрыть меня, чтобы посмотреть, что там внутри. Только этого мне не хватает. И вдруг я вспомнил одно из любимых выражений мамы: «Самая лучшая ложь — это правда». Ну конечно — именно так я и должен себя вести!

Тем временем Цвика добрался до клетки, таща за собой складной стул и большое жестяное ведро с краской. Только потом он рассказал мне, что у него не сразу появилась мысль принести в зоопарк краску. Он был одним из первых, кто пришел в зоопарк еще вчера ночью, сразу после того, как обо мне сообщили в новостях. И поскольку он провел возле моей клетки так много часов, у него было время поразмышлять о разных вещах. Среди прочего он пытался представить себе, что будет, когда этот лев проснется. Как он сможет писать? И тогда Цвика пожертвовал своим местом в первом ряду, которое тем временем стало дороже золота. Он протолкался назад в толпе, которая уже теснилась вокруг, и пошел за краской. Гуашью, которую легко стереть. И хорошо, что он подумал об этой детали. Цвика с трудом протолкался до клетки, но сам был весь в пятнах краски. И многие люди, которые наталкивались на него в давке, тоже оказались заляпаны гуашью.

Цвика поставил стул перед клеткой, где для него с трудом освободили место телевизионщики, встал на него и попробовал протолкнуть ведро внутрь. Но оно оказалось слишком широким и не проходило между прутьями.

— Открыть дверь в клетку! Где работники зоопарка?

— У кого есть ключ?!

— Нет! Не открывайте! Нельзя открывать!

Последний крик издал человек, который явно был испуган мыслью, что я вырвусь на свободу. Часть толпы поддержала его. Другие продолжали кричать:

— Открыть! Ключ! Дайте ключ!

Я обратил внимание, что «Открыть!» кричали в основном мужчины. Женщины проявляли больше осторожности. Потом один из американских журналистов нашел пустую жестяную банку. Он попытался передать ее Цвике, но, увидев, что его усилия напрасны, просто передал банку стоящему рядом человеку, тот — соседу, и так она пропутешествовала над людскими головами и достигла своего назначения подобно плате за проезд, которую передают в набитом автобусе, когда кто-нибудь вошел через заднюю дверь. Цвика плеснул часть краски в банку и просунул ее внутрь, в клетку. Я был совсем рядом с ним и, увидев, как он взволнован, едва сдержался от смеха. Жаль, что львы не могут по-настоящему выразить свои чувства, когда им весело!

Пока банка путешествовала, телекамеры и фотоаппараты журналистов усердно фиксировали все происходящее. Теперь настала моя очередь. Жмурясь во вспышках света, я окунул лапу в краску, и вся толпа замерла в молчании. Слышался только щебет птиц в клетках и визг взволнованных обезьян.

Я встал на задние лапы и написал:

Трудно описать тот переполох, который начался в толпе. Некоторые вопили:

— Это обман! Это блеф! Он переодет! Где застежка-молния!

Другие кричали:

— Это просто реклама! Не верьте им! Дурили нас тут всю ночь!

— Обманщики! Негодяи!

— Врача! Приведите ветеринара! Пусть этого льва проверят!

Случилось то, чего я боялся, и даже хуже того. Впрочем, если вдуматься, то с какой-то стороны даже хорошо, что люди так недоверчивы. Не так уж быстро можно надуть их и продать им сомнительную историю. Но с другой стороны, по той же причине они не верят, когда случается что-то необычное. Даже если это правда. Они требуют тысячи доказательств и авторитетных мнений.

— Врача!

— Премьер-министра сюда!

— Министра обороны!

Но вот кто-то крикнул издалека:

— Пропустите меня к нему! Я осмотрю его! Я доктор Перельман!

Несколько голосов поддержали его:

— Это Перельман! Мы его знаем!

— Поднимите его на руки!

Доктора Перельмана подняли на руки, как раньше подняли жестяную банку, и стали передавать над головами, пока он не достиг клетки. Тут же нашелся и работник зоопарка. Правда, ему тоже не удалось проложить себе дорогу к клетке и пришлось передавать ключи из рук в руки. Доктор Перельман взял ключи, открыл клетку и заколебался на мгновенье. Наверно, думал: может, это все-таки лев.

Стоявший поблизости солдат крикнул:

— Доктор Перельман, у меня есть оружие, я могу прикрыть вас!

— У него есть оружие! Дайте ему пройти! — закричали люди из толпы.

Я издал один хороший рык, и все замолкли от страха. А потом погрузил свою лапу в краску и написал:

— Входите, доктор, он не опасен!

— Он дрессированный!

Правда, одна женщина закричала:

— Не входите! Лев настоящий! Нельзя полагаться на таких диких кошек!

Но голоса любопытных были громче. Толпа шумела, подбадривая доктора войти в мою клетку. В точности как толпа болельщиков, когда подбадривает свою футбольную команду.

Выполняя волю народа, доктор Перельман еще раз повернул ключ, и железная дверь открылась. Он ступил внутрь и какое-то мгновенье размышлял, закрывать ли дверь за собой. В конце концов закрыл, но запирать на замок не стал.

Я привык, что врачи всегда вначале смотрят мне горло, и поэтому развалился перед врачом и разинул пасть. Врач потрогал мой язык, проверил глаза, оттянул гриву и посмотрел в уши. Потом вынул прибор для проверки ушей и снова посмотрел в уши и горло, освещая себе их темные глубины. А под конец сделал мне знак перевернуться и осмотрел мой живот. Цвика воспользовался моментом и вслед за врачом тоже вошел в клетку. Несколько человек попытались было ворваться следом за ним, но он благоразумно запер дверь.

— Маляр! Внутрь вошел Маляр! — закричали люди в толпе. После того как он сообразил принести мне краску, к нему уже приклеилось это прозвище.

Доктор закончил свое дело, поднялся на ноги и поднял руку, требуя тишины. Все это время кинокамеры бойко жужжали, а журналисты торопливо чиркали в своих блокнотах. Когда все успокоились, доктор провозгласил слегка хриплым голосом:

— Господа, этот лев настоящий, и я могу в этом поклясться, хотя я врач человеческий. Нет сомнений, это настоящий лев.

Кто-то крикнул:

— Лев-человек?!

— Если можно так сказать, — ответил врач и тихо добавил про себя: — Господи, какая чушь…

Потом Цвика открыл ему дверь, но доктору не удалось выйти. Несколько мужчин и женщин, которые все это время толпились у двери, ворвались внутрь и, немного поколебавшись, начали щупать меня, дергать за гриву и щипать. Одна женщина даже уколола меня булавкой. Я отшвырнул ее одним ударом, но, увы, слишком сильно. Она натолкнулась на решетку клетки и сломала руку. Снова начался переполох. Все, кто был в клетке, в испуге отступили. Тогда я издал раздраженное рычание, и они мигом выскочили наружу. Остались только Цвика-Маляр, доктор Перельман и женщина, лежавшая в обмороке.

В толпе снова послышались крики:

— Он опасен! Чудовище! Хищник!

Я написал на стене:

НЕ СМОГ РАССЧИТАТЬ СИЛУ. ИЗВИНИТЕ!

Доктор и Цвика вынесли женщину наружу, а потом Цвика вернулся в клетку и объявил:

— Всех просят разойтись! Лев устал!

Никто не сдвинулся с места.

— Маляр, выходи оттуда! — кричали люди. — Ты ему не хозяин! Много о себе думаешь! Принес краску, а думаешь, что купил льва!

Я снова обмакнул лапу в краску и написал:

МАЛЯР — МОЙ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ.

Цвика прочел написанное, и я увидел, что он счастлив.

Тем временем перед клеткой появился мэр города. Несколько конных полицейских проложили ему дорогу. Он прочел мои надписи на стене. Нижнюю уже трудно было разобрать. На нее стекла краска от тех, что выше.

Я поднялся и лапой указал ему на надпись, назначающую Цвику моим представителем. Потом указал на Цвику. Мэр посмотрел на меня. Он был явно потрясен. Я повторил те же движения. Только тогда он пришел в себя и торопливо кивнул мне головой.

— Мы не сможем разогнать толпу, — сказал полицейский офицер. — Когда одни уйдут, придут другие. Я предлагаю, господин мэр, убрать льва отсюда.

— Куда же мы его денем? — спросил мэр.

— Не знаю, — сказал офицер. — Но о месте можно подумать.

Я сильно постучал лапой по полу клетки, так что даже прутья задрожали. Они должны знать, что и у меня есть мнение по таким вопросам. И поскольку на стене уже не было места, я написал прямо на бетонном полу:

ДОМ МАЛЯРА. КРЫША.

— Но моя жена… — начал было Цвика, но потом увидел слово «крыша». Он побледнел, схватился руками за голову и явно хотел что-то сказать, но я толкнул его лапой на землю и закрыл ему рот. Цвика рассказал мне потом, что слово «крыша» в первый раз вызвало в его сознании мысль обо мне. Откуда лев знал, что они живут на последнем этаже, под крышей? Ведь накануне он не прошел в их квартиру дальше коридора.

Толпа впала в истерику. Стоявшие подальше думали, что я разорвал Маляра. Стоявшие впереди и на самом деле испугались. Но Цвика быстро пришел в себя. Он поднялся на ноги и закричал:

— Я в полном порядке! Было минутное недоразумение!

Мэр тем временем выбежал наружу и закрыл клетку. Полицейские выхватили револьверы и направили на меня. Цвика успокоил всех. Он расточал улыбки во все стороны. Потом взобрался на решетку, чтобы все могли убедиться, что он цел и невредим. Это было очень смешно. Как мне не хватало человеческой способности улыбаться! Он был похож на обезьяну в костюме, которая висит, вцепившись в решетку своей клетки. Придет день, когда мне будет возвращен человеческий облик, и тогда я напомню ему этот день и посмеюсь вместе с ним.

И вдруг я сам чуть не упал в обморок. Я увидел маму, которая подошла к клетке вместе с нашей собакой.

К счастью, меня отвлек полицейский офицер.

— А знаете, это неплохая идея, — сказал он, обращаясь к мэру. — Этот его «представитель» сможет уложить его на крыше переночевать, раз уж у него квартира под крышей. А там увидим…

— Правильно, — сказал Цвика.

— Но лев не может поехать туда при дневном свете, — сказал доктор Перельман. — Вся эта толпа бросится следом за ним.

— Так что же, поселить его в здании полиции? — спросил офицер.

— Я должен немедленно собрать специальное совещание городского совета, — сказал мэр. — Доставьте его каким-нибудь образом в мэрию.

Тем временем Цвика сидел и смотрел на меня с удивлением и любопытством. Я посмотрел на него пронзительным взглядом, чтобы он не вздумал задавать мне вопросы. Но я видел, что вопросы так и теснятся у него на языке и ему тяжело. Он никак не мог понять, как я узнал, что он живет в квартире под крышей?

В конце концов он пошел к двери клетки и открыл ее передо мной. Толпа отступила, и я вышел наружу. Кони полицейских испугались и чуть не вызвали несчастье. Они поднялись на задние ноги и испуганно заржали. Полицейские тут же отъехали, чтобы в давке никто не пострадал.

Цвике никак не удавалось проложить нам дорогу. Толпа напирала на нас со всех сторон. Тогда я обогнал его и пошел впереди. Люди освобождали мне дорогу, хотя самые любопытные пользовались случаем и щупали мою шкуру. Кто-то даже потянул меня за хвост. Я повернулся и угрожающе зарычал. Но какая-то старуха все равно уколола меня своим зонтом. И тут я снова увидел маму, на этот раз совсем близко. У меня сжалось сердце. Она была бледна, плохо причесана и одета в свое домашнее платье — то, в котором она никогда не выходила на улицу. А наша собака уставилась на меня взглядом, полным вины и уныния. Я оскалил на нее зубы, и она зашлась громким лаем, демонстрируя понимание моего намека. Я действительно хотел намекнуть ей, пусть поторопится. Но тут же подумал — да, конечно, пусть поторопится, но не слишком. Потому что, по правде говоря, я уже начал получать какое-то удовольствие от своего необычного положения.

Мы приехали в мэрию. Цвика наконец-то убедил водителя, что меня можно не опасаться, и тот провел нас в помещение рядом с залом заседаний. Часть комнаты освободили от стульев, и я улегся там на полу. Потом встал и притащил зубами ковер, который лежал у входа. Цвика засмеялся и помог мне расстелить его на полу.

«Даже в саванне львы не лежат на холодных скалах, — подумал я. — Разве только когда им очень жарко».

— Ты хочешь чего-нибудь до того, как начнется совещание?

Я кивнул головой. Я мог изобразить ему «да» со времен школы, когда мы еще играли во львов, но решил отложить это до беседы с глазу на глаз, у него дома. «Рухама, Рухама, — подумал я, — что еще тебя ждет». И улыбнулся про себя.

— Чего же ты хочешь? — спросил Цвика.

Я посмотрел на него с молчаливым упреком. Как мне сказать ему, чего я хочу? Пусть спросит! Через мгновенье он понял, что спрашивал неправильно, и задал прямой вопрос:

— Ты голоден?

Я отрицательно покачал головой.

— Хочешь пить?

Я кивнул головой.

Цвика поднял телефонную трубку и позвонил в отдел обслуживания. Через несколько минут появились несколько полицейских, у каждого в руках — по два ведра воды. Наконец-то я напился вдоволь! Мэр города, полицейский офицер и несколько членов мэрии уже сидели на своих местах в зале заседаний, а я все продолжал пить, ведро за ведром. Наконец пустые ведра забрали и заперли двери. Мэр открыл совещание.

— Господа, — сказал он, — мне кажется, нам подвернулась замечательная приманка. Тысячи туристов наверняка хлынут в наш город, чтобы посмотреть на пишущего льва. Не следует ли выделить для этих показов здание городского театра?

— Позволю себе с вами не согласиться, — сказал полицейский офицер. — После того как схлынет первый восторг и льва несколько раз покажут по телевидению, интерес спадет. Возможно, приезжие и после этого будут приходить, чтобы поглазеть на необычайного льва, но специально для этого люди вряд ли станут приезжать из-за морей и океанов. И то же самое с его размещением. Обещаю вам, что где бы он ни жил, через неделю-другую соседи привыкнут к его виду. Так что нам достаточно позаботиться только о ближайшем периоде. Несколько недель сохранятся толпы любопытных, дорожные пробки и тому подобное. А потом люди привыкнут и займутся своими обычными делами.

Ученые и врачи, которые присутствовали на заседании, явно были воодушевлены куда больше, чем этот офицер. Они то и дело подходили ко мне, чтобы зарегистрировать ту или иную деталь. Это мешало мне спать. Я лежал с закрытыми глазами и изо всех сил старался отвлечься от бесконечной болтовни. Но потом пришла очередь вопросов.

— Кто научил тебя писать? — спросил мэр.

— Извините, господин мэр, — вмешался Цвика, — вы должны задавать вопросы так, чтобы он мог ответить на них «да» или «нет» простым кивком или покачиванием головы. Здесь нет возможности писать ответы.

— Надо сделать ему специальное устройство для письма, — заметил один из ученых. — Что-нибудь такое, что можно прикрепить к его пальцу.

Это было отличное предложение. Я удовлетворенно зарычал и, чтобы подчеркнуть свою радость, подошел к ученому и лизнул ему щеку. Он побледнел, но героически выдержал мою благодарность.

— У львов большой палец на передних лапах гибче всех остальных, — сказал один из зоологов, специалист по кошачьим. — На него и нужно прикрепить такой прибор.

— А по-моему, лучше повесить ему на шею дощечку, на которой он мог бы писать когтем, — предложил кто-то другой. — Писать и потом стирать написанное.

— Правильно, — воодушевился Цвика, — такую дощечку удобно повесить на шею.

Он глянул на меня, и я утвердил эту идею кивком головы.

— Можно подвесить ее на резиновой ленте, так что она окажется у него на груди и не будет ему мешать, — предложил городской инженер. — А когда лев захочет писать, он оттянет ее левой рукой… то есть, извините, левой лапой, а правой будет писать.

— Если это лев-правша, — заметил кто-то.

Все засмеялись.

— Могут возникнуть некоторые проблемы со стиранием написанного, — задумчиво сказал специалист по львам. — Обычно это действие требует тренировки пальцев.

— Можно устроить так, чтобы дощечка вытягивалась с помощью широкого кольца. Я думаю, он легко научится это делать. А ты как думаешь? — повернулся ко мне городской инженер.

Я кивнул головой в знак согласия. Поднялся и сел перед ними. «По-моему, они могли бы именовать меня „господин лев“», — подумал я. Но как сделать им это замечание?

— Нам срочно нужно дать ему имя, — сказал министр туризма. — Это — как торговая марка. Разве вас удовлетворяет «Пишущий лев»? Может быть, у кого-нибудь есть лучшее предложение?

— Если я правильно следил за тем, что этот лев до сих пор писал, он везде именует себя «Человеком».

— Нет, он хочет сказать, что он сам есть человек, — сказал Цвика, — а не просто называется «Человеком».

По залу прошел шорох.

— Но он не человек, — сказал доктор Перельман, — то есть не рожден от человека. Он лев в полном смысле этого слова. Может быть, дрессированный лев или, может быть, заколдованный, если вы захотите поверить в такую чепуху, но он лев, а не человек.

— Запишем предложения, — предложил мэр и стал записывать имена, которые продолжали предлагать для меня присутствующие: «Пишущий лев», «Человек», «Лев-человек», «Львиный человек», «Лев разумный».

— Но если он утверждает, что он человек, — сказал вдруг полицейский офицер, — то ведь у него наверняка есть имя, адрес, семья…

Все взгляды повернулись ко мне, но я ничего не ответил.

— Это самый важный вопрос, — сказал один из ученых. — Нужно выяснить это сразу же после того, как мы соорудим ему постоянное устройство для письма. Кто-нибудь должен немедленно заняться этим делом.

— Цахи, — обратился мэр к городскому инженеру, — будь любезен взять на себя это задание.

— Прямо сейчас? — огорчился городской инженер, который явно не хотел пропустить первое интересное совещание в мэрии за все сорок лет свой работы.

— Мы будем вам очень благодарны, — осторожно надавил на него полицейский офицер.

Я не боялся их расспросов. Я уже все обдумал, ответ был готов: «У меня есть имя, адрес и семья, но я не смогу их открыть. Мои родители могут умереть от горя». Это было длинное, но исчерпывающее предложение, и я, конечно, смогу написать его, когда мне установят соответствующее устройство. Я напишу «родители», чтобы не привлечь чрезмерное внимание моей мамы. Ведь она, наверное, читает в газетах каждое слово о «пишущем льве», следуя своей многолетней привычке читать все измышления, которые в основном заполняют страницы газет. Когда я вновь стану человеком, я все расскажу ей. Впрочем, я не был в этом до конца уверен. Она мне не поверит, даже если сама история очень ее позабавит.

— Вернемся к имени, — сказал мэр. — Для привлечения туристов лучше, чтобы это было одно слово. Может быть, сократим? Например, ЛевоВек, а? Или ЛевПиш? ЛевРаз?

— Я думаю, нам стоит придерживаться имени «Лев Пишущий», — сказал Цвика. — Таким его уже видели десятки миллионов телезрителей во всем мире. И так же как ко мне сразу прилипла кличка «Маляр», так слова «Лев Пишущий» тотчас напомнит каждому, о ком идет речь.

— А со временем к нему пристанет какое-нибудь уменьшительное прозвище, — примирительно сказал министр туризма, — и все будут довольны.

— У меня есть идея, — сказал Цвика. — У моего сына есть игрушечный лев, и он зовет его Хопи. Как это вам нравится?

— Вы правы, — решительно сказал мэр. — Его научное имя пусть будет «Лев Пишущий». Как это будет по-латыни? А в средствах связи или в рекламах министерства туризма пусть будет Хопи.

Его предложение было одобрено дружными аплодисментами всех присутствующих.

— По-латыни он, наверно, будет называться Лео-Скриптор, — сказал кто-то из ученых.

Я знал подлинного Хопи, маленького и мягкого игрушечного льва, с которым сын Цвики, трехлетний Шай, спал после того, как героически отказался от соски, чтобы по ночам сосать его ухо.

И тут вдруг я и сам заснул, прямо посреди их заседания. И больше уже не слышал ни слова из того, что там еще говорилось.

Я проснулся, потому что кто-то энергично тряс меня.

Это Цвика тянул меня за гриву с криком:

— Хопи! Хопи!

Кто это Хопи? Игрушка Шая, верно. Но ведь сейчас это мое имя. Глупый сон. Но я тут же понял, что не сплю. Я — лев по имени Хопи. По-латыни Лео-Скриптор. Лев Пишущий. Я поднял голову. Мы были одни в зале заседаний. Только стаканы, бутылки, наполовину пустые тарелки с печеньем и пепельницы, полные окурков, указывали на то, что здесь только что закончилось продолжительное и важное совещание.

— Уже первый час ночи, — сказал Цвика, — мы должны ехать домой. Я пригнал свою машину, чтобы не привлекать внимания. Рухаме я сказал, что скоро приеду. Но не сказал, что ты тоже придешь. Надеюсь, она не очень раскричится…

Я зевнул. Цвика от неожиданности даже отпрянул.

— Что это было, зевок? — спросил он.

Я утвердительно кивнул головой и несколько раз постучал лапой по полу. В свое время я расскажу Цвике, что эти удары заменяют мне смех. Люди ведь тоже хлопают в ладоши и топают по полу, когда от души смеются.

Цвика поднял заднее сиденье в своей машине, и я улегся там. По дороге я опять уснул, и ему опять пришлось меня будить, когда мы приехали. Улица была пуста. Во всех домах вокруг, во всех окнах было темно. Несомненно, все спали. Вполне вероятно, что мы сможем подняться незаметно для всех.

Мы беззвучно прокрались по лестнице. Цвика снял туфли, открыл входную дверь и через квартиру провел меня к двери, выходящей на крышу. Дверь скрипнула. Мы на мгновенье застыли, прислушиваясь. Но никто не проснулся. Я вышел наружу. Цвика принес два одеяла. Одно он расстелил поверх циновки, которая лежала на крыше, а другим укрыл меня — на улице действительно было прохладно.

Наконец-то я смогу спокойно поспать до утра. Пока меня не обнаружит Рухама или кто-нибудь из детей. И тогда начнется скандал.

— Что ты делаешь, — вдруг закричала Рухама и вскочила на ноги. — Ты что, не можешь принести чистую воду?! Чего ты льешь на меня эту вонючую гадость?

И тут она увидела меня. Я продолжал сидеть неподвижно, и она проговорила только: «Ой…» — и слегка пошатнулась, но тут же выпрямилась.

— Эй, ты… — сказала она, немного подумав. — Ты понимаешь, что я говорю?

Я кивнул головой.

— Мы с Цвикой будем твоими официальными представителями? Это правда?

Я отрицательно покачал головой. Потом указал лапой на Цвику.

— Он имеет в виду, что его официальным представителем буду только я, — сказал Цвика и удовлетворенно улыбнулся.

— Но ведь я твоя жена! Мать твоих детей! — крикнула Рухама.

— Успокойся, — сказал Цвика. — Это чистая формальность. Просто он настаивал на том, чтобы только я представлял его. А деньги будут идти нам обоим. Ведь счет в банке у нас с тобой все равно общий.

Потом он повернулся ко мне и спросил:

— Скажи, Хопи, ты имел в виду, что мы с тобой разделим доходы от представлений?

Я кивнул головой в знак согласия.

— Две трети тебе и одна треть нам?

Я отрицательно покачал головой.

— Четверть?

Я нарисовал на полу перед собой воображаемый круг и разделил его надвое.

— Идиот! — крикнула Рухама. — Ты что, не видишь, что он предлагает тебе половину?! А ты отказываешься от половины и хочешь четверть! Ей-богу, у этого льва больше ума, чем у тебя.

И тут случилось нечто неожиданное. Рухама подбежала ко мне, обняла мою гриву и поцеловала в обе щеки. Это так тронуло меня, что я высунул язык и щедро облизал ее лицо. Она онемела от потрясения, но и это вытерпела героически. Потом подняла таз со стиркой, который стоял у ее ног, и вышла на крышу развесить белье для сушки.

— Ты голоден? — спросил Цвика.

Я не был голоден. И пить мне тоже не хотелось. У меня была другая проблема, посерьезней. Я схватился зубами за его штаны и потащил за собой в туалет. Он понятливо закивал. Тогда я указал ему лапой на унитаз. Сиденье было для меня чересчур маленьким.

— Что же нам делать?! — закричал Цвика. — Рухама! Иди сюда!

Она прибежала, испуганная.

— Нет, нет ничего не случилось, — торопливо сказал Цвика и объяснил ей проблему.

Я всегда знал, что все дела ведет здесь она. По крайней мере, подает идеи. И действительно, она тут же предложила поставить в их обширную ванную комнату унитаз того рода, который иногда используют в общественных местах, — без сиденья, просто место над дырой, чтобы поставить ноги. И Цвика тут же позвонил сантехнику.

Но что делать пока? Рухама поняла мой вопрос без единого моего слова. Она потащила меня за собой за гриву и показала на ванную.

— Не стесняйся, — сказала она мне и улыбнулась.

Может, она все-таки не такая злюка, как мне казалось всегда? Или это видение будущих миллионов ее так изменило? Да, деньги наверняка сделали свое дело, даже деньги, которых не было еще и в помине. Но не в этом суть. Главное, что она перестала меня бояться. Может быть, раньше, когда я еще был человеком, она чуралась меня, потому что боялась? Нужно будет проверить это, когда я снова стану человеком.

— Слушай, так это действительно ты? — задал мне Цвика судьбоносный вопрос, когда мы вновь остались наедине.

Я кивнул.

— Как это случилось? — взволнованно спросил он.

Я сделал рукой движение, будто пишу. Он вздохнул.

— Извини, придется подождать, пока принесут твою дощечку для письма. Нет иного выхода.

Но первыми пришли сантехники. Поторговавшись о цене, они согласились сделать работу немедленно. Я лежал закрытым в спальной комнате. Удары молотков не помешали мне уснуть. Я проснулся, только когда в комнату вошли три человека. Одного из них я уже знал — это был тот офицер из полиции. Они принесли устройство для письма. Наконец-то. С ними пришли сапожник и хозяин магазина игрушек. Они несли с собой кожаные и резиновые ремни и много дощечек разного размера. Нам пришлось немало потрудиться, прежде чем мы сумели собрать нечто приемлемое. Дощечка была прикреплена на резиновых петлях прямо под моим подбородком, и я мог оттянуть ее до самого пола и распластать на нем, прижав левой лапой. Карандаш оказался лишним — я писал на дощечке когтем большого пальца правой лапы. А потом тем же ногтем тянул за медное кольцо, чтобы вытащить дощечку, стереть с нее написанное и вернуть на место.

Поначалу писать было нелегко. Мне пришлось потренироваться. Я занимался этим каждую минуту, свободную ото сна. Но мне все время хотелось спать. «Почему я так устал? — думал я. — Неужто все львы спят так же много? Судя по нашему коту, это вполне возможно». И действительно, позже эта догадка получила подтверждение некой специалистки по львам. Но не буду опережать события. Вернусь лучше к своим успехам. В конце концов, в результате больших усилий, с длительными перерывами на отдых и с помощью корявых букв мне удалось объяснить Цвике, что со мной произошло, какова была роль нашей собаки во всей этой истории, а главное, передать ему мое беспокойство о маме. Не дай Бог, чтобы она узнала, что я ее сын. Строго предупредив его об этом, я послал Цвику на почту отправить ей телеграмму:

— Итак, ты действительно мой Дуду, да? — засмеялся Цви и похлопал меня по плечу. — А помнишь, как мы с тобой играли во львов?

Конечно, я помнил. Я написал ему, что, если бы он прислушался к рыкам, которые я издавал, когда пришел к нему в первый раз, он избавил бы и меня, и себя от многих неприятностей.

— Ты прав, — сказал он, схватившись за голову. — Сейчас я вспоминаю. Я действительно обратил внимание на твои рыки, но я был так испуган, что это не дошло до моего сознания. Ну конечно! Длинный рык с закрытым ртом: «Я хочу мира!» Где был мой разум!

Кто-то позвонил в дверь. Я вскочил, чтобы спрятаться в спальне.

— Не нужно, — крикнула Рухама, открывая дверь, — это дети!

Как обычно, по дороге из школы старший захватил домой маленького. Я улегся на пол, с любопытством ожидая, как будут развиваться события. Они оба были мне симпатичны, хотя, пожалуй, поднимали слишком много шуму. Я надеялся, что Рухама подготовит их к моему присутствию, чтобы они не испугались. Я вспомнил, как мне представляли незнакомых гостей, которые приходили к нам, когда я был в возрасте Цвикиных детишек. Правда, те гости не были львами или тиграми. Самое большее, один дядя был худой, а другой толстый. Один молодой, а другой седой, как дедушка.

Но Рухама не сказала им ничего. Они ворвались в комнату и тут же застыли у входа. Я и глазом не моргнул. Затаил дыхание. И вдруг маленький восторженно закричал:

— Это лев из телевизора!

Большой испугался и отступил. Маленький увидел, что большой боится, и сказал:

— Не бойся, Гиди, я буду тебя защищать.

Цвика и Рухама рассмеялись. Они взяли детей за руки и подвели ко мне.

— А можно его потрогать? — спросил маленький Шай.

— Он настоящий, — сказал Гиди с восхищением.

Рухама положила руку на плечо старшего сына. А Цвика засунул руку мне в гриву.

— А что это у него на шее? — спросил большой.

— Устройство для письма.

— Правильно! — воскликнул маленький. — У меня тоже есть такое!

— Он будет жить у нас на крыше. Мы построим ему там комнату, — объяснил Цвика.

— Он умеет писать? — спросил Гиди.

Цвика отступил назад и сказал:

— Еще как!

Тогда я поднял голову и распластал дощечку на полу, чтобы написать на ней их имена.

Маленький Шай при виде моих телодвижений сначала онемел от страха, а потом закричал в восторге:

— Он двигается! Взаправду! Он двигается!

И я почувствовал его мягкую ладошку у себя на спине. Большой тут же подошел ко мне, тоже положил мне на спину ладонь и погладил.

Я написал их имена:

Учитель истории таращил глаза то на меня, то на дощечку. Наконец он сел с тяжелым вздохом в кресло и больше не открывал рта в течение всего визита. Было видно, что он сразу же мне поверил. Учительница зоологии была возбуждена и взволнованна. Она пыталась подойти ко мне так близко, как позволяла вежливость, и как будто ненароком касалась то моей лапы, то кисточки на хвосте. Я решил облегчить ей задачу — лег у ее ног и написал на дощечке:

Я видел, что она уже готова показать меня своим ученикам. Но преподаватель Библии категорически возражал.

— Я не могу допустить, чтобы звери приходили в школу и лежали в классе во время уроков, — сказал он.

Тогда Цвика вкрадчиво спросил его:

— А может, вы воспользуетесь этим, чтобы показать детям, каким был тот лев, который стал символом колена Иуды?[1]

Что же касается учителя арифметики, то он устроил мне настоящий экзамен по своему предмету. И несмотря на мою давнюю ненависть к арифметике, этот экзамен я выдержал с честью.

— Господа, — сказал наконец директор школы, — мы пришли сюда не для того, чтобы обследовать это животное и проверять его знания. Мы пришли, чтобы понять, насколько полезным или вредным будет для детей, если мы позволим Гиди иногда приводить его в школу.

И тут мы с Цвикой решили использовать трюк, который он придумал заранее. В комнату вдруг ворвались Гиди и Шай, набросились на меня, стали тянуть за уши и хвост и щекотать меж ребер, а потом маленький Шай обнял меня и глубоко погрузил свои ручки в гущу моей гривы.

Гиди задал ему приготовленный отцом вопрос:

— Давай поиграем втроем в прятки? Или в холодно-горячо?

А Шай сказал:

— А может, в салки-догонялки?

Представление было абсолютно убедительным, и учителя тут же согласились, что, если родители не будут возражать, Гиди получит разрешение привести меня в школу.

Встречи с родителями растянулись на две недели, причем каждый вечер к нам приходили родители из другого класса. Мы уже заранее знали, что они спросят, что сделают и что мы ответим на каждый вопрос. А Гиди и Шай вообще вели себя, как профессиональные артисты. И всегда находилась какая-нибудь женщина, которая хотела меня ущипнуть, и какой-нибудь мужчина, который хотел заглянуть мне в горло. А также двое-трое таких, которые сначала смертельно боялись меня, а после представления Гиди и Шая немного оттаивали. В конце концов, все родители согласились, чтобы я приходил в школу, но с условием, что, если хоть один ребенок в школе испугается, мои посещения немедленно отменят.

И действительно, среди детей — особенно среди маленьких — нашлось несколько таких, которые, увидев меня впервые и вблизи, стали дрожать от страха. Так что с этой точки зрения первое мое посещение школы обернулось полным провалом. Тогда было решено, что я буду только провожать Гид и в школу и сразу возвращаться. Против этого никто не возражал. А тем временем Гиди и Шай стали приглашать тех детей, которые меня боялись, приходить к нам в дом вместе с родителями. Короче говоря, в течение полутора месяцев мы не занимались ничем, кроме этой просветительской деятельности, и в конце концов она принесла желанные плоды. Теперь я мог всякий раз, когда мне хотелось, идти с Гиди в школу, и никто уже не видел в моем появлении чего-то особенного. Я был просто кем-то, кто выглядит совершенно иначе, чем все они, и не умеет говорить, а только писать.

В классе у Гиди мне были рады, особенно в дни контрольных по арифметике. Подсказать им правильные ответы я не мог, поэтому писал их на своей дощечке, а если учитель следил за мной, я, как будто от безделья, то почесывался, то стучал когтем по полу. А дети уже знали, что почесывания левого уха означает тысячи, а почесывания правого уха — единицы. К сожалению, я был не в силах помочь им в более сложных заданиях, потому что не мог нашептать им ответ, но, если они незаметно для учителя показывали мне свое решение и вопрошающе смотрели на меня, я мог кивнуть или покачать головой: «да» или «нет».

Конечно, я не ходил в школу каждый день. С меня довольно было двенадцати лет моей человеческой жизни, которые я сам в ней провел. И в садик Шая я приходил лишь изредка, да и тогда не заходил внутрь. Там было слишком много детей, которые меня боялись.

Малышей ведь не заинтересуешь умением писать на дощечке или отвечать «да» или «нет» на заковыристые вопросы. Они, наверно, думали, что так делают все львы. И видели во мне просто дрессированного зверя, злого и опасного хищника, и не более того. Даже после пожара.

Пожар в садике вспыхнул из-за утечки горючего в подвале, где находилась установка для отопления. Гиди был в тот день на ежегодной школьной экскурсии, и Рухама попросила меня привести Шая из садика домой. Я всегда делал это с удовольствием. В этот раз я пошел немного раньше и уже издали увидел дым и услышал крики с улицы:

— В детском саду что-то горит! Надо вызвать пожарную команду!

Я бросился бежать, опережая других бегущих. Добравшись до садика, я увидел, что весь нижний этаж уже охвачен пламенем. Я сразу понял, что дети попали в ловушку, потому что не могут выйти из здания обычным путем. И действительно, через несколько минут я увидел на крыше воспитательницу и ее помощницу, вокруг которых толпились перепуганные дети.

Я не стал терять времени. Протиснулся сквозь толпу — что было нетрудно, потому что передо мной расступались, — и побежал к соседнему дому. Там я поднялся наверх и одним махом перепрыгнул на плоскую крышу горящего дома. Шай тут же подбежал ко мне и повис на шее. Но к его большому удивлению, я тотчас стряхнул его с себя, схватил в зубы его штаны и рубашку и вот так, неся его в зубах, как львица львенка или кошка котенка, одним прыжком перенес на соседнюю крышу. Потом сразу же вернулся на горящий дом, сопровождаемый аплодисментами и криками собравшейся внизу толпы. Теперь, однако, я столкнулся с проблемой: дети боялись меня не меньше, чем огня, а может быть, даже больше. Огонь был еще внизу, и только дым ел им глаза, а я был рядом, со всеми своими клыками и когтями. Но воспитательница, лишь мгновенье поколебавшись, стала хватать детишек одного за другим и передавать мне в пасть, а я, ухватив зубами их одежду, раз за разом прыжком переносил этих детей на соседнюю крышу, не обращая внимания на их перепуганный визг. Ребятишек было двадцать три, так что я управился с ними довольно быстро и под конец перенес таким же манером и их воспитательницу, а вот с помощницей дело оказалось сложнее, потому что она категорически отказалась от моей помощи. Но когда пламя вырвалось из лестничной клетки прямо на крышу и его языки стали лизать кровельное железо, она потеряла сознание и упала. В таком состоянии мне не составило особого труда перенести и ее. Да она и не была особенно тяжелой. А тем временем прибыли пожарные и начали гасить огонь.

С того дня дети из садика тоже согласились, чтобы я иногда приходил к ним вместе с Шаем. А когда настал праздник Пурим[2], эти малыши и дети из начальной школы, где учился Гиди, пригласили меня прийти посмотреть на их маскарадные костюмы. И в кого, вы думаете, нарядились большинство из них? Конечно, во львов. Но я тоже нарядился. Надел сапоги, перчатки, шляпу и пальто и попробовал ходить на задних лапах, притворяясь человеком. А для пущей убедительности Цвика всунул мне в рот трубку и привязал ее ниткой к одному из моих зубов, чтобы она не упала, когда я зевну. Скажу вам по секрету, на четырех лапах ходить куда легче. А уж бегать и прыгать — вообще нет сравнения. Но вот рук, конечно, не хватает. Я думаю, что если в один прекрасный день найдется способ изготовлять людей по проекту, то стоит придать им хотя бы шесть конечностей — четыре ноги и две руки. Мне кажется, такое создание было бы совершенным существом. Быстрым, ловким и в то же время способным выполнять любую самую тонкую работу. Вы не можете себе представить, с какой завистью я следил за детьми в садике, когда они рисовали, лепили или учились складывать бумагу. Я пообещал им, что когда снова стану человеком, то научу их многим другим способам складывания, потому что в своем человеческом образе был специалистом в этой области. И что интересно: они были единственными, кто видел во мне обычного зверя — не страшного льва, а просто большое животное с гривой. И в то же время только они поверили мне, когда воспитательница объяснила им, что я написал на своей дощечке для письма. А написал я следующее:

КОГДА Я СНОВА СТАНУ ЧЕЛОВЕКОМ…

Вообще, с детьми мне было много легче и интересней, чем со взрослыми. Например, Шай и Гиди задавали мне самые что ни на есть разумные вопросы, вроде:

«Когда тебя щекочут, ты чувствуешь то же, что мы, когда нас щекочут? Тогда почему ты не смеешься?»

«А плакать ты можешь?»

«Почему ты не стесняешься ходить голым?»

«Когда ты женишься, кто у тебя родится — дети или львята?»

«А с кем ты поженишься, с львицей или с женщиной?»

«Ты останешься у нас навсегда?»

«Что у тебя в животе? Там сидит маленький человек?»

«Это правда, что ты был когда-то маленьким и учился в школе вместе с папой?»

«Это правда, что ты был самым слабым в классе, кроме папы?»

И так далее и тому подобное. Вопросы, вопросы, много вопросов.

Мама снова села, и я наконец решился закрыть пасть. Меня тоже разбирало любопытство. Но ее ответ поразил меня.

— Вообще-то ничего особенного, — сказала мама, — просто у него там сломанный зуб, и я не обратила бы на это внимания, если бы это не был тот самый зуб, который когда-то сломался у моего Давидика. На той неделе, когда он исчез, он как раз должен был идти к дантисту. Надеюсь, он не запустил свои зубы там, где сейчас находится. — Она снова вздохнула. — Надеюсь, там есть зубные врачи.

И вдруг она разрыдалась.

Я торопливо нацарапал на своей дощечке, что сочувствую, но не понимаю, почему она плачет, и Цвика передал ей содержание моей записки.

— Я беспокоюсь о своем сыне, господин лев, — сказала мама, сморкаясь.

Рухама подала кофе и пирог. Я съел только половину своего куска, да и то из вежливости. Потом мама собралась уходить. Поднялся и я. Проводил ее до двери и вышел за ней на лестничную площадку. Нашу собаку она взяла на руки. Я спустился за ней по ступенькам, и мы вышли на улицу. Она поставила собаку на ступеньку и посмотрела на меня с тревогой. Но потом тяжело вздохнула и пошла. Так мы и шли по улице втроем — она, я и собака. Люди указывали на нас пальцем, но близко не подходили. Они уже привыкли ко мне и к моим прогулкам. И я проводил ее к ее дому и поднялся за ней по ступеням.

— Вот здесь я и живу, — объяснила мне мама. — Заходите, пожалуйста. У меня есть шоколадный торт. Мой сын очень любил такие торты. Может быть, вы тоже согласитесь отведать… даже съесть весь, если хотите. Он все равно не пишет, когда собирается вернуться.

Я кивнул головой в знак согласия и зашел вслед за ней в нашу квартиру. По правде сказать, я очень разволновался. Здесь все было, как прежде. Мама завела меня в мою бывшую комнату. Кровать была починена, шкаф и окно тоже были как новые. Только в шкафу все еще не доставало зеркала. Мама пригласила меня сесть и спросила, выпью ли я чего-нибудь. Я написал на моей дощечке:

Мама засмеялась и наполнила ведро водой из ванной. Я вежливо выпил его. Она принесла пирог, отрезала себе кусочек и подала мне остальное. Пирог мигом исчез в моей пасти.

— Вы любите музыку, господин лев?

Я кивнул головой. Тогда мама достала мои любимые пластинки и поставила несколько из них. Она объяснила мне, что это пластинки, которые любит ее сын. И снова вытерла слезы в уголках глаз. Может быть, рассказать ей правду? Все с самого начала? Ведь я могу представить ей тысячу тысяч свидетельств, что я на самом деле ее сын. Напомнить ей разные детали, известные только нам двоим. Из детства. Или даже из последних лет. Мне почему-то казалось, что она и сама начинает что-то подозревать, пусть даже бессознательно. Я было уже подтянул к себе дощечку для письма и выдвинул коготь большого пальца, но — остановил себя. Пусть лучше верит в мое якобы секретное задание. И подозревает сколько ей хочется. А я буду посылать ей каждую неделю успокоительные телеграммы.

Мама вышла из комнаты, чтобы принести себе сахар. Я быстро написал на дощечке:

КОГДА ТЫ ВЕРНЕШЬ МЕНЯ В ПРЕЖНЕЕ СОСТОЯНИЕ? Я ОЧЕНЬ ЗОЛ!!!

Я подвинул дощечку к собаке. Она прочла, и я сразу же стер написанное.

— Это займет еще много времени, — проговорила она своим странным голосом индийского волшебника. — Но я стараюсь.

Мама вернулась.

— Кто-то разговаривал здесь, господин лев? — с беспокойством спросила она.

Я отрицательно покачал головой. Мама улыбнулась про себя.

— С тех пор как мой сын исчез, — сказала она, — мне то и дело кажется, что я слышу его голос. Я не уверена, что вы сможете меня понять. Вы, я думаю, не в силах представить себе, что чувствует мать, когда в один прекрасный день… что я говорю?! в одну страшную ночь ее единственный сын внезапно исчезает из дома, и притом самым странным, поистине непостижимым образом, а потом только посылает тебе странные телеграммы, которые ничего не объясняют. Я даже не знаю, где он находится! Это сводит меня сума…

Она помолчала, а потом как-то странно взглянула на меня и задала тот же вопрос, который когда-то задал мне Гиди:

— Вы когда-нибудь… Я хотела спросить… Вы когда-нибудь были женаты?

«Что мне ей сказать? — раздумывал я. — Конечно, правду, как она любит». Я отрицательно покачал головой. Мама что-то хмыкнула. Похоже, она мне не поверила.

— Вы имеете в виду, что не были женаты, как это принято у людей? А была ли у вас жена-львица?

Я решил соврать, чтобы не вызывать у нее лишних подозрений, и кивнул в знак согласия. Теперь я был в ее глазах самым обычным львом, как все. Во всяком случае, в этом отношении.

— Где это было? В Африке?

Я снова соврал. Ложь во спасение разрешается. У нее есть даже название, которого, правда, нет в словаре — «Чистая ложь».

— Я тоже была замужем, — вздохнула мама. — Тридцать лет.

И она стала рассказывать мне о моем отце — и то, что я уже знал, и кое-какие детали, которые мне были неизвестны. В основном смешные детали. Наша собака слушала ее и виляла хвостом с явным удовольствием.

— А вы ей нравитесь, моей собаке, — сказала мама.

Я написал на своей дощечке:

А КАКИМ БЫЛ ВАШ СЫН?

В ответ я услышал рассказ о себе. Обо всем, что я знал, но в особом ракурсе. Может, это был ее вариант для львов. Каким я был изнеженным мальчиком и как отец не мог научить меня отвечать ударом на удар. Я только плакал, а потом в школе дети всегда били меня. Отец хотел научить меня борьбе дзюдо или боксу, но повторилось то же самое. Я не хотел отвечать на удары. Видно, она и в самом деле так думала. Нет, это верно, в детстве я действительно не хотел отвечать на удар, но вовсе не потому, что с раннего возраста был убежденным противником насилия. Я просто боялся ответить и получить вдвойне. «Может, я был труслив? — подумал я вдруг. — Знала ли наша собака об этом, когда превращала меня во льва?» Я уже не помнил, рассказывал ли я ей все эти подробности, когда мы с ней были в доме отдыха.

На прощанье мама пригласила меня иногда приходить выпить ведро теплой воды и съесть целый шоколадный пирог, а если захочу, то и два. Я шаркнул лапой и кивнул. И действительно, с того дня я навещал ее каждую неделю, в четверг, и с радостью видел, что ее настроение все более улучшается после очередной телеграммы, которую она накануне получала от меня из очередной далекой и неназванной страны.

Я откликнулся на эти новости одним-единственным словом:

Мы купили билеты. У меня, понятно, не было никаких вещей, так что мне нечего было паковать. Рухама и дети поехали с нами в Хайфу. Расставание было тяжелым.

Поднявшись на палубу, мы увидели там старого англичанина и мальчика в возрасте Шая. Говорили они, понятно, по-английски, и я обрадовался, что у меня будут товарищи по путешествию, с которыми я смогу общаться. После третьего гудка корабль поднял якорь и отошел от причала. Мы еще долго видели Рухаму и двух детей, которые махали нам белыми платками. Я думаю, что Рухама захватила с собой платки специально для этой цели.

Как я уже сказал, на корабле было пять удобных кают. Каюта номер пять была отведена мне, а соседняя, четвертая, — Цвике. В кабине номер три жил капитан, а в двух остальных расположилась английская семья из четырех человек: двое молодых, дедушка и внук. Старика звали Уильям Симпсон, его сына — Уильям Симпсон-Второй, а его внука — Уильям Симпсон-Третий. Женщину величали, разумеется, «госпожа Симпсон». Это была семья охотников за львами. В самых страшных снах мне не могло прийти в голову, что когда-нибудь моими соседями окажутся люди, охотящиеся на таких животных, как я. Впрочем, поначалу я этого не знал, и мне казалось, что это обычная английская семья, в которой почему-то не хватало няни для мальчика. Их профессию я узнал только на третий день плавания, когда во время прогулки по палубе встретил старого Симпсона, и он, очевидно по привычке, поднял свою трость, направил на меня и сделал вид, что стреляет. Его внук сначала испугался, увидев меня почти рядом. Он спрятался за спиной деда, но потом вспомнил, видимо, что он будущий охотник, выглянул из-за дедовой спины, нацелился в меня игрушечным ковбойским пистолетом и тоже крикнул: «Пафф!» Чтобы доставить им удовольствие, я тут же перевернулся на спину и притворился убитым.

Дедушка Уильям радостно воскликнул:

— Мы попали! Лев убит! Где наши грузчики? Где шкуродеры?!

Потом он повернулся к внуку, который все еще прятался за ним, и объяснил ему, что я не настоящий лев, я только похож на тех львов, которых так часто показывают по телевизору. Мальчик осмелел, и дед подвел его ко мне познакомиться. Они оба пожали мне лапу — сначала дедушка, потом внук. Как положено настоящим джентльменам, они вежливо представились, и вот тогда-то я узнал, какова их семейная профессия.

Наутро, в четвертый день нашего плавания, я встретил маму маленького Уильяма. Она гуляла с сыном на палубе. Мальчик с возбуждением указал на меня пальцем и рассказал матери, как он вчера «охотился» за мной вместе с дедушкой. Мать сделала ему замечание:

— Да, я видела, Уильям, но не нужно показывать пальцем. Это невежливо.

«Смотри-ка, — подумал я, — ее вовсе не беспокоит, что снаружи я лев, и она ведет себя со мной вежливо и уважительно, зная, что внутри я человек». Она тоже мне понравилась, и я уже хотел это как-то выразить, но тут по палубе пронесся сильный порыв ветра и снес ее шляпу. Я подпрыгнул и ухитрился поймать ее своими когтями. Когда я возвращал ее, то увидел, что немного порвал ткань. Тем не менее госпожа Симпсон ничего не сказала — просто поблагодарила меня, надела порванную шляпу на голову и продолжила свою прогулку с сыном.

А вот господин Симпсон-Второй мне не понравился. В нашу первую встречу он молча глянул на меня, мысленно оценивая, очевидно, стоимость моей шкуры и гривы, и продолжил читать свою книгу.

Уже на пятый день плавания палуба корабля превратилась в африканскую саванну, по которой бегал лев, то есть я, и где в засаде прятались охотники, то есть старый господин Симпсон и его внук. До конца плавания я съел деда Уильяма шестьдесят шесть раз, а его внука восемьдесят семь раз. У деда было больше опыта. Он убил меня девяносто шесть раз, а внук — всего лишь тридцать девять. Может быть, даже меньше, но я иногда притворялся, что убит, чтобы он не так огорчался. Его отец пользовался ясной погодой, чтобы загорать на палубе и читать свою профессиональную литературу, и по-прежнему мне не нравился. Он тоже не особенно мной интересовался. Его жена, напротив, мило улыбалась мне всякий раз, когда мы встречались.

Матросы вначале возбуждались, когда видели меня — наверно, потому, что я был не просто лев, но и телевизионная звезда. Однако через несколько дней они ко мне привыкли, и я уже не производил на них большого впечатления.

Через одиннадцать дней мы прибыли в Нью-Йорк. Там мы попрощались с семейством Симпсон. Они пожали руку Цвики и мою лапу. Даже Симпсону-Второму, этому профессиональному охотнику за львами, пришлось, несмотря на явное отвращение, совершить это ритуальное «лапопожатие», чтобы не позорить себя при всех. И с этим мы расстались.

Пока мы были на корабле, я думал, что стал их товарищем и теперь мы никогда не потеряем связь. Но в минуту прощания я вдруг отчетливо понял, что мы никогда в жизни больше не увидимся и это наше знакомство на корабле относится к тем «знакомствам на час», у которых нет продолжения. На мгновенье мне стало грустно, но потом я подумал, что у нас все равно не было общего языка.

Я не знал тогда, что меня еще ждет сюрприз.

— Он болен, я его заменяю, — ответил новый летчик.

Я попрощался с секретарем. Пока мы летели в обычном направлении, у меня не возникало никаких опасений. Но потом вертолет резко свернул, а двое сопровождающих выхватили пистолеты и направили на меня.

— Не двигаться, — сказал один из них.

Я понял, что это похищение. Но кто меня похитил и зачем? Выкуп? Конкурирующая кинокомпания? Другой телеканал? Цирк? Рекламная фирма? Невероятно. Ведь им придется держать меня взаперти, они не смогут выставить меня на обозрение. Но тут летчик повернулся ко мне, и не успел я понять, что он собирается делать, выстрелил в меня иголкой со снотворным.

Когда я очнулся снова, то не мог подняться. И с большим трудом вспомнил, что со мной произошло. Потом медленно открыл глаза и увидел, что я лежу на деревянном полу в маленькой узкой комнате. Стены в комнате были белые, на стене напротив находилось небольшое зарешеченное окно. Я услышал шаги и закрыл глаза. Дверь открылась, и, глядя сквозь сомкнутые ресницы, я увидел длинноносого ученого в сопровождении четырех вооруженных людей. Они схватили меня за лапы, потащили по коридору и подняли по ступеням в лифт. Из лифта меня доставили в большой зал и положили на стол. Вокруг стола стояли люди в белых халатах. Длинноносый ученый тоже был в халате. И тут я увидел, что один из них открывает стеклянный шкаф и вынимает оттуда операционные инструменты — пилы, кусачки, ножницы, щипцы и многое другое. Другой человек в халате подошел ко мне со стороны головы. Я понял, что это анестезиолог и что сейчас мне на лицо наденут маску. Вот оно что! Моя шерсть встала дыбом. Эти люди похитили меня, чтобы прооперировать. И затеял все это длинноносый. Неслучайно он так категорически настаивал на необходимости анализа моих тканей. Он утверждал тогда, что, даже если это будет стоить мне жизни, никакой риск не соизмерим с пользой, которую принесет человечеству решение загадки моего превращения во льва. И, вспомнив это, я впервые обратил внимание на тот факт, что он ведь, в сущности, верил, что я — человек. Или, по крайней мере, допускал такую возможность и хотел проверить ее научным способом. Он единственный. Это говорило в его пользу.

Но я не успел додумать свою мысль — в зале погас свет.

— Перебои в электричестве, — сказал кто-то.

Я открыл глаза и тихо, бесшумно привстал на столе. Я хорошо видел и понимал, что они, напротив, не видят ничего. Один из них подошел к окну и сказал:

— Какая темень!

— Неужели? — насмешливо спросил кто-то.

— А где лев? — тревожно спросил другой. — Зажгите хотя бы спичку!

Они сгрудились вокруг стола, и я тотчас воспользовался этим — схватил длинноносого зубами, спрыгнул со стола и быстро потащил его к двери. Потом мощным ударом лапы разбил дверь и выскочил из зала. Он пытался сопротивляться — махал руками и ногами, пробовал лягаться, — но все его усилия напоминали мне сопротивление детей, которые тоже размахивают руками и ногами и напрасно орут, когда родители несут их куда-то. Я закрыл ему рот левой лапой и побежал с ним наверх. Я слышал, как мои преследователи бегут по ступеням вниз. Они были уверены, что я попытаюсь выбежать из здания. Забыли, что я — властелин крыш. Здание было пусто, во всяком случае, нигде поблизости не слышались человеческие голоса. Это было, по-видимому, служебное здание, из тех, которые к вечеру пустеют. Я подумал было взломать одну из дверей, но вспомнил о системе сигнализации — она может отреагировать на мой удар, и тогда меня разыщут. Я поднялся на последний этаж. Дверь на крышу была заперта. Я рискнул и взломал ее, надеясь, что эта дверь не имеет сигнализации. Я не помнил, на сколько этажей я поднялся со своей ношей. Звуков погони за собой я не слышал, да и после того, как дверь с грохотом распахнулась, никто вроде бы не бросился на шум. Я выскочил на крышу и свалился с ног, как после тяжелой изнурительной работы. Длинноносого ученого я положил рядом, по-прежнему закрывая ему рот лапой. Он стал показывать мне знаками, что задыхается. Я приподнял лапу. Он судорожно втянул воздух. Видно, моя лапа закрывала ему не только рот, но и нос.

— Ты намерен убить меня? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Я только хотел проверить… — он перевел дыхание —… хотел проверить… это очень важно для науки, для человечества…

Я кивнул головой. Он был поражен.

— Ты хочешь сказать… ты хочешь сказать, что не возражаешь?

Я освободил его. Он сел и попытался заправить рубаху в брюки. Я распластал на полу свою дощечку и, не сводя с него глаз, нацарапал когтем:

ДА. ПРИ УСЛОВИИ.

В темноте ему трудно было прочесть, что я написал. Он стал лихорадочно рыться в карманах, потом нашел зажигалку и при свете ее слабого пламени с явным волнением прочел мои каракули.

Вы спросите, почему я согласился? Просто потому, что тоже хотел знать, как я превратился во льва.

Все дальнейшее было делом техники. Из-за перебоев с электричеством меня вернули в мой отель, попутно непрерывно извиняясь. Потом потребовалось согласование с телекомпаниями, чтобы операция, а главное, анестезия не помешали съемкам. И наконец, был назначен врач, которому предстояло наблюдать за ходом операции и определять границы хирургического вторжения в мое тело.

Мы не вернулись на место похищения. Операция была проведена в больнице, и о ней сообщалось по всем средствам связи. Однако результаты оказались неоднозначными и как нельзя более странными. Я думаю, что пройдет еще немало лет, прежде чем ученые расшифруют эти результаты. А до тех пор мне и всем другим заинтересованным лицам, видимо, не суждено удовлетворить свое законное любопытство.

Приземлился я благополучно. С большим усилием, с помощью зубов и когтей, освободился от парашютов, оставив их там, где они упали, поднял глаза и увидел самолет, который кружил надо мной, чтобы убедиться, что все в порядке. Я выполнил один из своих рекламных трюков: встал на голову, чтобы таким образом сигнализировать, что я жив и здоров. Самолет вернулся и пролетел надо мной, покачивая крыльями на прощание. Я лег на землю, на мягкую траву и следил за ним, пока он исчез за горизонтом. И тут вдруг понял, что сейчас я и не человек, и не лев. Кажется, я впопыхах совершил ужасную ошибку. До того, как отправляться в Африку, мне следовало выучить обычаи здешних львов, их способы охоты и их социальное поведение. Но я так горел желанием бежать, исчезнуть, избавиться от того, что делал в Нью-Йорке, что ни о чем другом не подумал. И в результате оказался здесь, умея только рычать, да и то не зная, когда это следует делать. И тут меня наполнила безграничная жалость к себе самому. Я лежал где-то на границе Кении и Танзании и не имел ни малейшего представления, что мне делать. Потому что в качестве настоящего льва, если не считать рычания, я умел еще только спать — и ничего больше.

Я нашел гигантский камень, заметно возвышавшийся над своим окружением, и спрятал свои человеческие пожитки в яме у его подножья. Покончив с этим, я посмотрел налево, направо, вперед, назад, вверх и вниз — и почувствовал, что, умей я плакать, залился бы сейчас горючими слезами.

Так началась африканская глава моей львиной жизни, но прежде чем говорить о ней, я хочу закончить рассказ про Цвику.

Еще до вылета в Кению он сообщил нашим рабочим, охранникам, секретарям и секретаршам о предстоящем увольнении. Они были страшно недовольны, и кто-то из них поспешил известить обо всем полицию. Тот же человек или кто-то другой сообщил о происходящем в прессу. Начался переполох. На вылете нас остановить не успели, и Цвика вернулся на своем маленьком самолете в аэропорт в Мехико в полной уверенности, что вся операция прошла с успехом. Он попрощался с летчиком, и тот действительно выполнил свое обещание и исчез, как будто его проглотила земля. Этот летчик был единственным свидетелем того, что произошло, и все-таки не соблазнился получить вознаграждение, которое полиция обещала за любую информацию обо мне. Цвику же арестовали сразу же по приезде домой. Его допросили и освободили под залог. Цвику обвинили в убийстве пишущего льва Хопи и присвоении его имущества. Какое наказание дают за убийство льва? Не такое уж страшное. А если это лев-человек? Такого случая закон пока еще не предусмотрел.

Цвика устроил пресс-конференцию, на которой объявил перед камерами, что лев Хопи вернулся в свой человеческий образ и не хочет открывать свою личность и новое место жительства. Он представил документы, которые свидетельствовали, что я уполномочил его после моего исчезновения действовать по своему усмотрению во всем, что касается моего имущества. Документы эти были подписаны моей львиной подписью и эта подпись была, как вы помните, заверена нотариусом. Интересно, что, несмотря на все эти наши предосторожности, в полицию стали тотчас обращаться десятки людей, каждый из которых утверждал, что это он является бывшим пишущим львом Хопи, и заявлял, что сейчас он отказывается от своей подписи, выданной в львином состоянии, и требует возврата своего имущества. Следователи допрашивали каждого из таких претендентов, задавая вопросы о разных деталях моей жизни как льва, и сумели быстро изобличить часть из них в явном мошенничестве. Но были и такие, которые хорошо изучили каждую мелочь моей жизни по газетным статьям и рассказам моих бывших сотрудников, так что выявление их обмана потребовало длительного расследования. И еще долгое время после моего исчезновения то и дело появлялся очередной такой «бывший лев», чтобы попытать счастья.

В полуденные часы, голодный и подавленный, я улегся отдохнуть в тени. «Они все плевать на меня хотели», — думал я. Я пробовал утешить свое самолюбие, сказав себе, что у меня просто нет опыта. Я вспомнил львицу из кинофильма, которая выросла среди людей. Когда ее выпустили на волю, ей пришлось научиться искусству охоты. Я решил, что нужно отыскать в этих местах настоящих львов и подсмотреть их обычаи.

В ту же ночь, а может быть, на следующую я услышал львиный рев и наутро нашел большую стаю львов. Я подошел к ним, изо всех сил пытаясь показать свои мирные намерения. Там было три самца и примерно восемь львиц. Большая стая с множеством львят, которые бегали вокруг. Взрослые лежали, сытые и спокойные, наверное, после успешной ночной охоты. Им, видимо, улыбнулась удача. Когда я приблизился, два льва поднялись и пошли мне навстречу. Я остановился. Нет, они не показались мне такими уж дружелюбными. Я вспомнил, что когда-то читал о том, как звери охраняют свою территорию, свое жизненное пространство. Уж не нарушил ли я их границы? Что, львы тоже охраняют свою территорию? Похоже было, что так и есть.

Позже я узнал, что был прав. Но в эту минуту я еще не понимал, собираются они напасть или только идут обнюхать меня вблизи, как это делают собаки. Однако угрожающие ворчание и рык львов быстро поставили меня в известность об их намерениях. Я решил не рисковать. Хорошо, что я уже напрактиковался в искусстве бега, потому что один из них даже погнался за мной. Я то и дело оглядывался, но он продолжал преследовать меня. Однако я обратил внимание, что он все время сохранял постоянную дистанцию. Может быть, он хотел всего лишь прогнать меня и не имел в виду настоящую схватку? Когда он наконец отстал, я свалился на землю, еле дыша. И больше уже не подходил к этой стае.

Должен со стыдом признаться, что первой моей едой в саванне была черепаха. Я съел ее с большим аппетитом. И все время утешался тем, что один из моих человеческих друзей очень любил черепаховый суп. Честно говоря, я охотно съел бы еще одну черепаху, но, увы, не нашел кандидата.

Немного утолив аппетит, я улегся на траве, размышляя о своей горькой судьбе. Потом попробовал унюхать или услышать что-нибудь съедобное. Я обратился в слух, и до моих ушей донесся чей-то обнадеживающий писк. Я пригляделся и увидел в кустах самку страуса, охраняющую стайку птенцов. Я облизал губы и поднялся, чтобы снова попытать счастья. Может быть, это покажется вам не очень красивым, но голод освободил меня от всяких этических соображений, свойственных человеку.

Мне удалось подойти к ним довольно близко, но тут вдруг появился взрослый страус — очевидно, отец — и встал передо мною, как будто желая предложить мне себя вместо жены и детей. Ну что ж, прекрасно. Я готов был принять эту благородную жертву. Особенно вдохновил меня его спотыкающийся бег. Он словно прихрамывал. Я бросился на него, но он, очевидно, изменил свои намерения и бросился прочь. «Не убежишь, хромой!» — весело подумал и погнался за ним. Но он вдруг перестал хромать и помчался так быстро, что оставил меня далеко позади, задыхающегося и выбившегося из сил. Черт возьми! Я посмотрел назад и убедился, что тем временем страусиха исчезла вместе со всеми своими детенышами. Да, они красиво меня разыграли, эти страусы…

Мне трудно оценить, сколько времени я скитался в саванне один, голодный и глубоко удрученный. Может, неделю, может, две. Иногда я подходил к камню, у подножья которого спрятал в земле свою человеческую одежду, деньги и паспорт. Я смотрел на засыпанную яму, где они лежали, и мне казалось, что я смотрю на могилу, в которой похоронено мое прошлое и мои надежды на лучшее будущее. Постепенно я перестал верить, что когда-нибудь воспользуюсь вещами, там захороненными. И в глубоком унынии уходил оттуда на новую безуспешную охоту.

А потом мне выпала невероятная удача — я нашел друга. Это был лев-самец, такой же одинокий, как я. Настоящий лев. Не заколдованный собакой и не превращенный из человека. Я сразу увидел, что его поведение отличается от поведения семейных львов. Он неторопливо подошел ко мне, смело лег рядом и вдруг начал себя вести, как маленький львенок, — стал играть с моим хвостом. Я подумал, что, может быть, это его способ выразить дружелюбие. Мне бросилось в глаза, что я крупнее, чем он. Кстати, я был больше и львов из той враждебной стаи, и это — хотя до сих пор не принесло мне особой пользы — порождало во мне некую гордость. Хотя бы в этом вопросе наша собака поработала на совесть.

Я был рад встрече с этим львом-одиночкой. Наконец-то я научусь охотиться. Он действительно преподал мне несколько уроков добывания пищи, и я понял, что все мои представления о львиной охоте были ошибочны в своей основе. Мое человеческое восхищение львами растаяло. Но зато я научился оставаться в живых.

Еще до захода солнца мой приятель поднял голову, с любопытством следя за стаей орлов, круживших в небе. Потом он поднялся. Я тоже встал и пошел следом за ним. И действительно, вскоре мы обнаружили стадо гиен, рвущих тело мертвой зебры. Со страшным рычанием мы с ним вдвоем набросились на гиен и разогнали их во все стороны. Наконец-то что-то поели. Жаль только, что опоздали и нам не так уж много досталось.

Ранним вечером мы спустились попить к реке и попытались поймать там одну из антилоп-гну, когда большие их стада спускались, как и мы, к воде. Чертов страус предупредил стадо громкими воплями. И в эту ночь мы легли спать полуголодными. Но посреди ночи услышали завывания шакалов, вскочили, поспешили на голоса и нашли леопарда, который только что поймал добычу. Он не успел ею воспользоваться — мы неожиданно напали на него в самом начале трапезы и прогнали без всяких угрызений совести. На этот раз мы насытились, и еще осталось кое-что для собравшихся вокруг шакалов.

Прошли недели, а может быть, и месяцы. Наша дружба окрепла, мы превратились в пару бродячих львов. Начался сезон засухи, лето в саванне, и большинство стад кочевали в сторону туч, которые висели вдали, над горами. Мы тоже двигались вместе со стадами, чтобы вернуться, когда наступит сезон дождей. Все это время мы сами только иногда выходили на охоту. Обычно мы удовлетворялись тем, что удавалось стащить у других — гиен, леопардов, гиеновидных собак, — а разок-другой, когда не оказывалось чего-нибудь получше, нам приходилось даже есть падаль. Помню, один раз это был утонувший бородавочник, и благодаря моей человеческой сообразительности нам удалось вытащить его из воды. Однажды мы съели шакала, и это оказалось совсем неплохо. После черепахи, которая была моей первой самостоятельной добычей, я уже не брезговал ничем съедобным. Правда, я все еще немного стеснялся воровства, но мой друг не знал таких чувств, а ведь он был львом настоящим.

Как-то раз я потерял его на обратном пути в саванну. От раза к разу я слышал львиные голоса, но своего друга долго не мог найти. А возможно, это время мне показалось долгим, потому что я лихорадочно искал его и поэтому спал меньше обычного. Не знаю, искал ли он меня тоже или, может быть, мы встретились случайно. Во всяком случае, встретившись вечером на берегу водоема, мы оба очень обрадовались. Мы лизали друг другу морды и терлись головами. Это была почти человеческая дружба. Во всяком случае, я хотел в это верить.

Удалившись оттуда на изрядное расстояние, я наконец-то позволил себе лечь отдохнуть. Охотник лежал передо мной и не двигался. Но по его дыханию я знал, что он жив. Он был вооружен пистолетом и ножом для сдирания шкур. Я осторожно перекусил его пояс, снял с него пистолет вместе с кобурой и раздавил между зубами. Нож я оставил ему. Я не боялся его. Пролежав так с четверть часа, я почувствовал прилив новых сил. Мой пленник по-прежнему притворялся мертвым. На что он надеялся? Если я притащил его аж сюда, так неужели я не решусь съесть его только потому, что он якобы умер? Я уже начал жалеть его. В конце концов, это человек, а не животное. Пусть даже охотник, приехавший в заповедник убивать защищенных законом животных. Пусть даже охотник за львами. Я перевернул его лицом кверху — и отпрянул. Это был Уильям Симпсон Второй. Тот самый Уильям-отец, охотник за львами. Прощаясь с ним в нью-йоркском порту, я не думал, что мы встретимся при таких обстоятельствах. Я еще помнил, как он пожал мне лапу из чистой вежливости. Он еще не узнал меня, потому что не открывал глаз. Тогда я положил лапу ему на грудь. Он очень осторожно, почти незаметным движением попытался добраться до своей последней надежды — охотничьего ножа на боку. В сущности, то была даже не надежда на жизнь, а надежда на достойную смерть. Смерть бойца. И несмотря на мое отвращение к его занятию, этими своими хладнокровием и смелостью он вызвал у меня уважение. Я отодвинул лапой его руку от ножа, и моя реакция была, как видно, такой человеческой, что он с удивлением поднял веки. Вначале он не мог отвести глаз от моего взгляда. Но потом глянул на что-то странное, висящее в моей гриве, и увидел дощечку для письма. И тут у него вырвался вздох удивления и одновременно огромного облегчения. Он попытался сесть, но я ему не дал. Пусть знает, кто здесь король.

— Ты намерен прикончить меня? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда почему ты держишь меня? Почему притащил сюда? Накормить своих детенышей?

Я отпустил его и написал на дощечке:

Я НЕ УБЬЮ ТЕБЯ РАДИ ТВОИХ ОТЦА И СЫНА, НО ТОЛЬКО ЕСЛИ ТЫ ДАШЬ ЧЕСТНОЕ СЛОВО НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ОХОТИТЬСЯ В ЗАПОВЕДНИКАХ. И ЕЩЕ ОДНО: ТЫ НИКОМУ ОБО МНЕ НЕ РАССКАЖЕШЬ.

Это письмо заняло у меня много времени, потому что я уже давно не писал. Все это время он неотрывно смотрел на меня. Я дал ему сесть. Потом он сказал очень серьезно:

— Я никогда больше не буду охотиться в заповеднике. Даю честное слово.

По правде говоря, я не так уж поверил ему. И поэтому написал:

ЕСЛИ ВЕРНЕШЬСЯ, УМРЕШЬ.

Он улыбнулся и сказал:

— Клянусь тебе жизнью моего сына и моей жены, что я больше никогда не буду охотиться в заповедниках.

У него была та же улыбка, что у его сына Уильяма-младшего. Может быть, я в нем ошибся тогда, на корабле? Жалко, что я не мог говорить, я бы сказал — пусть, несмотря ни на что, передаст привет своим отцу, жене и сыну. Он махнул мне рукой на прощанье и пошел обратно к своей машине, а я отправился посмотреть, что там с зеброй, которую он убил. Уже издалека я увидел, как мой друг отгоняет от нее стадо шакалов и начинает есть на глазах у орлов, нетерпеливо ожидающих своей очереди. Я присоединился к нему, время от времени поднимая голову и оглядываясь в поисках раненой львицы. Но в тот день я больше ее не увидел.

Встреча с этой львицей была первым знаком предстоящего поворота в моей кочевой жизни. Тогда я еще не знал, что в будущем она станет моей подругой. Я снова встретил ее как-то ночью. Мне не спалось — вой шакалов лишил меня покоя. Я направился в их сторону и обнаружил, что какая-то львица только что растерзала там зебру и шакалы окружили ее, пытаясь отнять у нее добычу. Я решил защитить ее, хотя не знал, было это решение льва, увидевшего самку, или рыцарский поступок скрытого во мне человека. Как бы то ни было, мне удалось прогнать эту воющую стаю. Возможно, я бы даже присоединился к ее трапезе, но есть мне не хотелось. Когда рассвело, я увидел заживающий шрам на ее плече и сразу понял, что мы уже встречались.

В то утро мой друг лев был явно чем-то встревожен. Он беспокойно бегал с места на место, рыча и нюхая воздух. «Может быть, он учуял мою львицу и ее добычу», — подумал я. Но потом я и сам почувствовал уже знакомый запах стаи львов. Я не знал, как вести себя в таких случаях — бежать или выжидать развития событий? В конце концов, я решил вести себя так же, как мой друг. И когда он вышел против ветра на отчетливый и сильный запах, ударивший в наши носы, я последовал за ним. Там, на поляне, действительно расположилась небольшая львиная семья — большой самец и две львицы. Одной из них была та, со шрамом. При свете дня мне были ясно видны темные пятна на телах этих львиц, и я понял, что обе они еще молоды, потому что такие пятна обычно характерны для подрастающих львят.

Мой друг поднял голову, тряхнул гривой и издал воинственный рык, сердито подняв хвост. Я сделал то же самое. Я видел, что он намерен сражаться, и решил поддержать его в предстоящей схватке. Мы вышли на бой. Я думал, что чужой лев испугается, но он яростно сопротивлялся. Интересно, что львицы не бросились ему на помощь. Возможно, сражение кончилось бы серьезными ранами для нас и совсем плохо для него, но я предпринял чисто человеческий маневр: когда мой друг напал на чужого льва спереди, я обошел его и попробовал напасть сзади. И тогда он покинул поле боя. Попросту говоря, удрал. А мы громким рычанием провозгласили нашу победу (а заодно, как я понял потом, и захват окружающей территории вместе с двумя молодыми львицами).

С того дня моя жизнь круто изменилась. Наконец-то я понял, что охота вовсе не входит в обязанности льва-самца, так что стыд, который я раньше переживал в связи со своими охотничьими неудачами, не был так уж оправдан. Теперь я проводил целые дни в ленивом покое, потому что нашей с другом обязанностью была в основном охрана захваченной территории. Еду должны были добывать львицы. Поэтому я лежал и дремал на утреннем теплом солнце или же следил за львицей с зарубцованным плечом, которая вызывала у меня все возрастающий интерес. В этой дремоте, то и дело переходившей в сон, я проводил большую часть суток. Время от времени мы оба, я и мой друг, поднимались и устрашающим рычанием прогоняли предполагаемую дичь в сторону наших львиц, залегших где-то в траве. Мы лишь изредка присоединялись к ним, чтобы помочь в охоте. Зато к трапезе мы присоединялись всегда.

Постепенно я понял, что и наши львицы охотились совсем не так, как я пытался охотиться вначале. Они редко гнались за добычей — куда чаще они сначала бесшумно подкрадывались к ней, а потом неожиданным и мощным рывком бросались на нее из засады. И еще одно. Пару раз случалось, что большой леопард выхватывал добычу у второй нашей львицы. Хотя я и слышал ее отчаянные вопли, но не бросился к ней на помощь. Мне не хотелось подниматься. Тем более что я выбрал себе в подруги другую львицу. Однако и мой друг тоже не сдвинулся с места, и это подтверждало, что я вел себя, как положено льву. Он, наверно, уже забыл наши первые дни, когда мы кормились воровством, но у меня была человеческая память, и я по-прежнему помнил все, что было вначале. Кто знает, какая судьба ожидала бы меня в саванне, если бы я не встретил его. Я мог превратиться в бездомного бродягу, воровать добычу и всю жизнь есть падаль.

Что касается моей будущей подруги, то она, конечно, не знала, что я выбрал ее. Я, во всяком случае, не мог знать, известно это ей или нет. К тому же я пока еще только размышлял о ней. В бытность человеком я тоже много размышлял о своей будущей подруге, но так и не нашел себе подходящей. Неужто мне суждено начать свою семейную жизнь в облике льва? Кто знает. В моем странном положении все было возможно. Жаль только, что в таком случае моя мама не сможет познакомиться со своей невесткой. Впрочем, это даже лучше. Для мамы, конечно.

И еще в одном отношении я вел себя не как настоящий лев. Когда львицы, моя или моего друга, приносили добычу или звали нас к добыче, которую им тяжело было тащить домой, они не давали детенышам есть, пока не наедались сами. И мой друг тоже без всяких угрызений совести отшвыривал львят своими огромными лапами. Но я всегда позволял им схватить кусочек мяса из моей порции, и вскоре они поняли это и стали набрасываться на добычу с той стороны, где стоял я. Я все время недоумевал — как же так: если сейчас, в сезон изобилия, они не дают детенышам есть, пока не насытятся сами, то что будет в засушливый период?

Ответ не заставил себя долго ждать.

Согласно моему человеческому расчету, сезон засухи начинался в июне, а уже в июле или в начале августа в саванне вспыхнул первый пожар. Большинство стад покинули эти места еще раньше, и тут остались в основном лишь антилопы, которые довольствовались малым. В тот день я первым почуял запах гари и сразу понял, что произошло. Понял, как лев, и понял, как человек. Я вскочил и стал будить своих товарищей. Они тяжело поднялись и тоже понюхали воздух. Как объяснить им, что мы должны немедленно бежать? Но огненный столб уже приближался, а вскоре появились и языки пламени, несущиеся с ветром, и всем стало ясно, что нужно уходить. Антилопы уже опережали нас. Птицы покинули кусты и деревья, издалека тяжело шагали стада слонов, мимо нас бежали другие звери, тоже спасавшиеся бегством. Странное дело — по дороге я заметил в кустах маленькую антилопу, которая не двигалась с места. Я не был голоден и попробовал прогнать ее оттуда. Но она не убежала. Наверно, должна была во что бы то ни стало дождаться мать. Даже когда приближался пожар?

Мы вернулись, сделав огромный круг по местности. Ветер уже сменил направление. Это было через день или два. Может быть, три. Большинство животных ушли, и начался самый тяжелый период в жизни саванны. Лишь изредка какой-нибудь из наших львиц удавалось поймать антилопу, и мой друг начал есть рядом со мной, чтобы ничего не доставалось львятам. Теперь им по большей части не оставалось ни крошки. Я не понимал этого. Лишь много позже до меня дошла логика львиных поступков. Это была логика сохранения вида, жестокая и бесчеловечная. Если взрослые останутся в живых, они могут породить новых детенышей. А если взрослые умрут от недоедания, некому будет продолжить вид. Поэтому в стесненных обстоятельствах взрослые должны есть первыми.

Но я все равно хватал небольшие куски добычи, оттаскивал их подальше и там позволял львятам выхватить их у меня. Возможно, этим я спас их от голодной смерти. И в этом я поступал как человек — по законам более развитой общественной жизни.

И вдруг она схватилась обеими руками за голову. Закрыла глаза, снова открыла их, поморгала и уставилась на меня. И почему-то рассмеялась. Зачем-то схватила одеяло, лежавшее на заднем сиденье, смело выпрыгнула из машины и направилась прямо ко мне.

Невероятно! В моей голове промелькнула мысль, что она, наверно, заметила мою дощечку и поняла, кто я. Я почувствовал жгучую радость. Мне вдруг безумно захотелось вернуться к людям. Но внезапно я ощутил что-то странное — мне стало холодно, и что-то кололо мне колени и ладони, как будто они стали голыми. То ли короткая трава сухого сезона стала жесткой и колючей, то ли моя кожа вдруг смягчилась.

Я не понимал, что со мной и почему эта женщина так смело идет ко мне.

— Ты Хопи, — сказала она вдруг, уже издалека. — Ты лев из телевизора.

Я кивнул головой.

Она засмеялась.

— Говори, ты ведь уже можешь говорить.

Я отрицательно покачал головой.

— Да ты посмотри на себя, человек, посмотри!

И я посмотрел.

О Боже. Это свершилось! Я уже не был львом. Я был взрослым голым человеком, стоявшим на четвереньках, как ребенок. Вы только представьте себе — человек стоит на четвереньках, голый, как новорожденный, с одной только детской дощечкой для письма на шее, и разговаривает со взрослой одетой женщиной!

Но тут она поспешно набросила на меня одеяло, и я поднялся на ноги. На две ноги! Я хотел было зарычать от радости. Но рычать я не мог. Я уже не был львом. Я был человеком. И первое, что я произнес в качестве человека, было:

— Кто вы?

— Дина, — сказала она, — Дина Абрамсон. И я сейчас увидела такое, чего ни один человек на свете не видел до меня и, как мне кажется, не увидит после. Я увидела, как лев внезапно превратился в человека. Как в детской сказке, по взмаху волшебной палочки.

— Что вы делаете здесь одна?

Мой голос звучал жестковато и хрипло, как будто я не разговаривал годы. Но ведь мое горло все эти годы действительно не было моим. И вдруг мне пришло в голову, что, может быть, стоит вообще вычеркнуть это время из моей жизни. Ведь не только горло все это время не было моим все мое тело. «Надо бы посоветоваться об этом с Цвикой, — мелькнуло у меня в уме. — А впрочем, — тут же подумал я, — начиная с этой минуты, я сам смогу решать все свои проблемы!»

— Я вхожу в состав группы исследователей поведения львов, и мы вчера прибыли на место, — объяснила Дина.

— Очень интересно, сказал я, хорошенько кутаясь в одеяло, словно опасаясь, что она сейчас начнет меня исследовать. Я с удивлением посмотрел на свои голые ноги, торчавшие из одеяла. Ногти были длинноваты. И то сказать — все-таки я не стриг их несколько лет. Я стянул одеяло с плеча и посмотрел — шрам от выстрела полицейского был на месте. Я пощупал под одеялом свой живот. Шрам от операции длинноносого тоже сохранился.

— Странно, — сказал я вслух.

— А что, раньше у вас не было шрамов? — спросила Дина Абрамсон.

— Нет. Я получил их, пока был львом. Не правда ли, странно?

Она коснулась моего плеча.

— Да, этот шрам настоящий, — сказала она сочувственно. И тут же добавила: — А знаете, вы ведь спасли мне жизнь. Или, может быть… Или, может быть, вы сами хотели мной пообедать?

Я засмеялся. У нее были очаровательные зеленые глаза. Она была больше чем красива.

— Может быть, я смогу помочь вам в вашем исследовании, — сказал я. — Как-никак, а у меня есть некоторый личный опыт львиного поведения.

Она тоже рассмеялась.

— И еще у меня к вам большая просьба, — сказал я уже серьезно. — Не рассказывайте никому, что видели меня, когда я был львом.

— Почему? Как вас зовут, кстати?

— Давид. Давид Розен.

— Очень приятно.

Она протянула мне руку.

Меня не оставляла мысль о шрамах. Этот вопрос не давал мне покоя. Сегодня я думаю, что он не оставит меня до моего последнего дня.

Я объяснил ей свою просьбу. Никто не поверит ее рассказу о превращении льва в человека. Подумают, что она сошла с ума. И на меня тоже будут смотреть с подозрением. Что уж говорить о юридических осложнениях и о сердце моей мамы. Немного подумав, она тоже поняла, что об этом нельзя рассказать, не вызывая подозрений относительно рассказчика и его вменяемости. А также относительно человека, который выдает себя за бывшего льва.

— Я был бы вам благодарен, — сказал я, — если бы вы подвезли меня в одно место. Это недалеко, примерно полчаса езды.

— Конечно, — сказала она.

Минут через сорок мы доехали до камня, у подножья которого я спрятал свои вещи. Я переживал радостные мгновения, хотя уже давно не верил, что они когда-нибудь наступят. Как раньше я на глазах Дины превратился из льва в человека, так сейчас из голого человека, завернутого в одеяло, я превратился в человека одетого и цивилизованного. Правда, небритого. Я пощупал свою бороду. Это была большая борода, которая слишком долго росла без ухода.

— Ваша борода производит сильное впечатление, — сказала она, увидев выражение моего лица.

— Она у меня новая, — сказал я. — Когда я превратился во льва, я был выбрит дочиста. Конечно, если подумать о моей гриве, то это лишь жалкое напоминание.

Я провел несколько месяцев в лагере экспедиции и внес кое-какой вклад в исследование поведения львов в этом районе. Несколько раз видел издалека «моих» детенышей. Я узнавал их по матери. А ее безошибочно узнавал по шраму. Но своих детенышей без нее я бы опознать не смог. Все мои чувства изменились. Ладно, обоняние, — у меня и в бытность львом это чувство не было особенно хорошим, и я зачастую чуял какой-нибудь необычный запах только после того, как другие звери поднимали голову и втягивали воздух. Но вместе с гривой и хвостом у меня исчезли также чуткий слух и острое зрение. Мне пришлось снова купить себе очки. Зато ко мне вернулись пальцы. Это и в самом деле чудесный инструмент — наши тонкие и как будто бы слабые человеческие пальцы. И увы, я уже не смогу больше бегать с львиной скоростью. Зато мне не придется спать большую часть суток.

Я влюбился в Дину. Привез ее домой и представил своей маме. Но еще из Африки я написал маме много писем, поддерживая у нее чувство, будто я все это время находился в очень важной и секретной командировке. Мама очень гордилась мною. А у нее в комнате я нашел целую кипу газетных вырезок, посвященных льву Хопи.

— Почему ты собирала эти вырезки? — с невинным видом спросил я.

— Просто так, это было интересно, и я хотела, чтобы ты прочел, когда вернешься, — сказала она.

Наша встреча была очень волнующей. Объятия, поцелуи. Мне даже захотелось лизнуть мамины щеки, но я поборол это желание. Потом мама долго целовала Дину. Нашу собаку я тоже встретил с радостью. Когда мы остались наедине, она начала извиняться. Она объяснила мне, что боялась вернуть мне человеческий облик, пока я был среди львов. Иначе она бы сделала это уже несколько месяцев назад.

— Так ты все это время знала, где я и что делаю? — спросил я, потрясенный.

— Да, — сказала она.

— Каким образом?!

Об этом она отказалась говорить. Я поднял ее на руки и заглянул глубоко в глаза. У нее был совсем не собачий взгляд. Кто знает, может быть, она на самом деле была умнее, чем я предполагал. Может быть, она знала, что делает, и только притворялась древним индийским волшебником, который исполняет желания, не вникая в их суть. Ведь она изменила мою жизнь. И изменила к лучшему. Не сделала ли она это намеренно?

Цвика стал богачом. Впрочем, и я тоже — он разделил между нами накопленные за это время доходы строго пополам. Его Рухама не изменилась. Но изменился я, и теперь мы с ней стали друзьями. Их дети подросли, но не переставали рассказывать мне о льве, который жил у них дома, учил Гиди арифметике и помогал ему делать уроки.

— А я, — рассказал мне маленький, — приходил ночью спать с этим львом на ковре.

— И ты помнишь об этом? — спросил я.

— Нет, — сказал он с огорчением. — Я сам не помню, но мне рассказала мама.

— А я помню, как это было, — сказал с гордостью Гиди.

Кое-кто все-таки догадался, кем я был. Может быть, угадаете кто? Попугай. Я уже рассказывал, что Цвика принес его моей маме. И в тот момент, когда я вошел в дом, этот попугай вдруг открыл рот и зарычал, как лев.

— Он никогда так не рычал, — сказала пораженная мама. — Почему он зарычал при виде тебя, Давид?

И еще одна деталь. Когда я сел читать, попугай вдруг спустился на спинку моего стула и начал переворачивать мне страницы. Как он узнал, что я — это я? Ведь во мне уже ничего уже не осталось от льва — кроме, разве, снов. И еще — шрамов.

А под самый конец я хочу рассказать, что у нас с Диной родился сын. Я хорошенько проверил в больнице, кегли у него случайно хвоста или львиных ушей. Нет, он был во всех отношениях человеческим ребенком.

Но мы дали ему имя Лев.