Из метрической книги Уткинской Богородицкой церкви г. Тамбова за 1884 год.

Октябрь

Месяц и день рождения: 16

Месяц и день крещения: 17

Имена родившихся: Мария

Звание, имя, отчество и фамилия родителей и какого вероисповедания:

Коллежский секретарь Александр Алексеевич Спиридонов и законная его жена Александра Яковлевна. Оба православные.

Рождество 1889 года в небольшом деревянном доме на Козловской улице города Тамбова, принадлежащем коллежскому секретарю Александру Алексеевичу Спиридонову, проходило по обычному ритуалу: елка, подарки, запах апельсинов, кутья и груда лакомств.

По обряду, на первый день приходили священники, пели «Рождество Твое, Христе Боже наш», их угощали окороком и наливками. Потом Александра Яковлевна Спиридонова и ее старшая дочь, Женя, которой недавно исполнилось уже двадцать три, принимали гостей, приезжавших с визитами.

Женя была невысока, худа и не очень хороша собой, в отличие от своей еще не старой и по-женски обаятельной матери. Вообще, среди четырех сестер Спиридоновых Жене, очевидно, досталась участь дурнушки. Хотя сестры ее еще были достаточно малы, но уже твердо обещали стать хорошенькими.

Особенно прелестна была любимица всех домашних, пятилетняя Маруся, — живая, подвижная как ртуть, со своевольно оттопыренной яркой нижней губкой и облачком светлых кудряшек, обрамлявших нежное детское личико.

Не только для Маруси, но и для других младших детей — девятилетней Юли и семилетней Людочки, оживленных и возбужденных в предвкушении детской елки, назначенной на второй день Рождества, гораздо привлекательнее парадных визитов в гостиной было то, что происходило на кухне.

Днем приходили колядовать ряженые со своими незатейливыми лакомствами: орехами, рожками, винными ягодами, и им взамен дарили платье, всякие ненужные вещи. Девочки пели вместе со всеми рождественские гимны и получали свою долю рожков и орехов, которыми тут же набивали рты. Няня Аннушка только укоризненно качала головой, но ради великого праздника нравоучениями не досаждала.

Вечером, позднее, пришли сослуживцы отца с женами, студенты и барышни — подруги Жени. Из гостиной слышались веселые голоса и смех, а потом заиграли на рояле: Гайдн, Моцарт, Шопен…

Младшим же девочкам накрыли стол в детской. А после ужина они сидели у камина, прислушиваясь к доносившимся легким звукам вальса, и Юля на правах старшей читала вслух из большой красивой книжки, подаренной мамой на Рождестве, — «Сказки», сочинения господина Андерсена. Было по-праздничному неспокойно и томительно, Юлин голосок журчал, как вода в ручейке по камешкам, размеренно и неторопливо. Сказка попалась длинная, о калошах счастья, и маленькой Марусе, утомившейся долгим слушанием, страшно захотелось съесть еще немного кутьи. Она тихонько вышла, чтобы не мешать чтению и длинным коридором пробралась на кухню.

Кухарка и няня Аннушка неторопливо чаевничали, позволив себе небольшой роздых в праздничной суете. Худенькую фигурку в дверях поначалу никто не заметил.

— Так что, Анна Филипповна, — степенно говорила кухарка, дуя на дымящийся в блюдечке янтарно-коричневыч чай, — тут Степану и расчет. А я когда еще говорила, не станет Тимофей Иваныч Собакин у себя в кучерах пьяницу горького держать, ох не станет. По-моему и вышло.

Аннушка сочувственно закивала, пытаясь изобразить на своем круглом веселом лице грусть и сожаление:

— Верно люди говорят: «Пришла беда, отворяй ворота». Как занемогла Аграфена, все у Степана пошло наперекосяк. А теперь вот остался сам без работы, да жена лежит — не встает, да дочка-малолетка…

— Да уж, Настенку жальче жалкого, — вздохнула кухарка. — Снег на дворе, а она в дырявых ботинках бегает да в кофте материной. Ручки-ножки как палочки, того гляди, ветром сдует…

Она еще повздыхала, громко отхлебнула из блюдечка и тут заметила Марусю:

— Чего вам, барышня?

Аннушка тоже увидела девочку и собралась было вскочить:

— Нужно что, Марья Александровна?

— Нет, я кутьи еще хотела, — смущенно сказала Маруся, — сиди, Аннушка, сиди. А о ком вы сейчас говорили?

— Да о дочке соседского кучера, о Настенке. Степана-то Тимофей Иваныч рассчитали, в запое Степан который день, так что придется теперь девчонке его идти милостыньку просить, горемычной… — начала было кухарка и осеклась, поймав предостерегающий Аннушкин взгляд.

— Вот, барышня, вам кутья, — Аннушка щедро положила кутью на тарелку, — да и идите в детскую… Юлия Александровна что, читает вам?

— Да, читает…

— Ну, вот и славно. — Аннушка ласково погладила девочку по голове и подтолкнула к дверям. — Вот и хорошо. Послушайте сказки, а я скоро приду и помогу вам спать лечь.

С полной тарелкой кутьи Маруся пробралась на свое место у камина. Юля строго взглянула на сестренку, но не прекратила чтения. Длинные «Калоши счастья» наконец закончились.

— Я тоже хочу кутьи! — еле дождавшись конца, крикнула Людочка и умчалась на кухню за своей порцией. Юля осуждающе пожала плечами, как большая:

— Если вы не будете слушать, то я и читать не буду.

— Будем, будем, миленькая! Читай! — Маруся ласково потянулась к сестре, ей совсем не хотелось обижать Юлю.

Вернулась Людочка:

— Аннушка говорит, что еще одну сказку прочтем — и пора спать.

Юля, очевидно гордая своим положением старшей, перелистнула страницу. Маруся украдкой вздохнула, приготовившись к очередной скучной истории, — она была еще слишком мала, чтобы понять всю прелесть рассказов Андерсена. Но следующая сказка неожиданно увлекла ее.

Это была история о девочке-сиротке, которая в рождественскую ночь стоит на улице одна-одинешенька и продает спички. Она заглядывает в окошки богатых домов и видит там нарядные елки, счастливых детей и вкусного жареного гуся на столе. А бедная девочка голодная и почти совсем раздета. Спички у нее никто не покупает, она замерзла, но идти ей некуда…

Маруся почувствовала, как от жалости к бедной сиротке у нее самой начинает щипать в носу и слезы уже готовы политься из глаз. Она не удержалась, всхлипнула раз-другой, и не успела Юля закончить чтение, как Маруся громко и безутешно разрыдалась. Сестры бросились к ней.

С кухни прибежала испуганная Аннушка:

— Что случилось? Что с вами, мое золотко?

— Девочка… — сквозь слезы попыталась объяснить Маруся, — девочка…

И снова заплакала.

— Ее сказка расстроила, — серьезно сказала Юля. — В книжке у Андерсена девочка замерзла до смерти. Она была очень бедная, и ее никто не любил, кроме бабушки, а бабушка тоже умерла…

Услышав Юлины объяснения, Маруся совсем зашлась в плаче.

! — Ну что вы, барышня, — успокоительно зашептала Аннушка, прижав к груди золотистую Марусину головку, — что вы… Это ж в книжке все написано! Ничего этого и нет вовсе! Ну, успокойтесь, успокойтесь скорее, а то сейчас маменька услышит, прибежит и расстроится.

Упоминание о маменьке подействовало. Маруся совсем не хотела ее расстраивать, а потому героическим для пятилетнего ребенка усилием сдержала слезы.

Но и много позже, уже лежа в своей кроватке, она долго еще тихонько всхлипывала от жалости, вспоминая, как девочка из сказки просила бабушку взять ее к себе на небо.

Утром Маруся проснулась первой. Весь дом еще спал, — видно, гости вчера разошлись очень поздно. Осторожно, стараясь не потревожить сон сестер, она выбралась из кроватки и, босая, в одной рубашке, подбежала к окну. Подоконник был высоко, Марусиного роста хватало только на то, чтобы дотянуться до него подбородком. Тогда она вскарабкалась на высокий стул и уткнулась носом в стекло.

Несмотря на праздники, улица жила своей обычной жизнью. Мимо дома проехала телега с дровами, дворник Феофан расчищал у крыльца снег, нападавший за ночь. Из-за угла показалась маленькая щуплая фигурка. Худенькая девочка, закутанная в рваный платок, приблизилась к дому, нерешительно посмотрела на окна, а потом, вздохнув, побрела прочь. Маруся услышала, как Феофан окликнул ее:

— Чего тебе нужно, Настенка?

— Да думала, может, помочь чем, — зябко кутаясь, сказала девочка. — Может, на кухне или поручение какое будет. А пет, так, может, поесть что дадут ради праздника…

— Попозже загляни, — добродушно посоветовал Феофан, — может, и будет.

Девочка по виду была чуть старше Маруси, но Марусю никогда не отпустили бы на улицу без шубки и капора в такую погоду. «Ох, — подумала Маруся, — это же Настенка, та самая, дочка кучера Степана! Про нее еще кухарка сказала, что ей придется милостыньку просить!»

Настенка шла от дома Спиридоновых вверх по улице, и чем дальше она удалялась, тем больше наблюдавшей за ней Марусе казалось, что Настенка и есть та самая бедная девочка из вчерашней сказки. Не дойдя до конца улицы, Настенка, видно, передумала и повернула обратно. Вернувшись к их дому, она вошла во двор и присела на выступ у поленницы.

— Подожду чуток, — объяснила она Феофану. Потом вздохнула и добавила как-то по-старушечьи: — Чего без толку шляться…

«Если она будет так сидеть, — подумала Маруся, — она совсем замерзнет, как та сиротка». Ну уж нет! Нельзя допустить, чтобы Настенка тоже замерзла до смерти! Ведь у нее даже и спичек, чтобы погреться, нет!

Маруся слезла со стула, прошлепала обратно к кроватке и начала быстро одеваться. Натянув чулки, она уже хотела обуть новые ботиночки, подаренные родителями на Рождество, как вдруг остановилась, посмотрела на свою обновку и даже взяла в руки. Ботиночки были чудо как хороши и так славно пахли дорогой кожей. Внезапно ей в голову пришла одна идея. Решительно тряхнув головкой, Маруся отставила родительский подарок и достала из-под кроватки старые башмачки.

В этот момент в детскую вошла Аннушка. Увидев, как Маруся сосредоточенно напяливает платье задом наперед, она кинулась к своей любимице:

— А она уже и не спит, ласточка моя, а я-то пришла ее будить! Давайте помогу, пуговки на спине, вы сами не справитесь!

Когда с непослушным платьем было покончено и Аннушка стала будить Люду и Юлю, Маруся тихонько выскользнула из детской, прижимая к груди свои чудные новые ботиночки. Только бы Настенка никуда не ушла со двора!

После завтрака, прошедшего в некоторой спешке, девочек стали наряжать к предстоящему празднику. Детские елки у Спиридоновых всегда проходили шумно и весело, едва ли не веселее, чем «взрослые» гости первого дня Рождества. Даже старшая Женя еще совсем недавно не могла удержаться от того, чтобы не поучаствовать в елочных забавах.

Гости ожидались к полудню, но до этого предстояла еще масса всяких мелких хлопот. Аннушка торопливо заканчивала причесывать Люду, расправляя на ее макушке синий атласный бант, в топ новому Людиному платью, воздушно-голубому с мелкими синими цветочками. Юля терпеливо дожидалась своей очереди, держа в руках розовые ленточки для кос. Маруся, уже причесанная, в белом нарядном платьице, делавшем ее похожей на ангелочка с рождественской открытки, сидела в уголке и рассматривала картинки в новой книжке Андерсена.

Послышались стремительные легкие шаги, и в детскую вошла мать. Люда вырвалась из рук Аннушки и бросилась к ней навстречу:

— Мамочка, а миндальное пирожное сегодня будет?

Миндальное пирожное было любимым Людиным лакомством.

Александра Яковлевна перекрестила дочь и ласково обняла ее худенькие плечики:

— Будет, будет. Ну что, Аннушка, барышни готовы?

— Сей минут, матушка. Юлии Александровне осталось головку причесать.

Аннушка торопливо, но аккуратно расчесывала Юлины каштановые волосы.

— Мамочка, а можно мне сегодня косу крендельком уложить? — серьезно спросила Юля. — Чтобы было как у тебя.

— Нет, доченька, лучше не стоит, — так же серьезно, но пряча в глазах улыбку, ответила Александра Яковлевна. — Некрасиво, когда девочке делают прическу взрослой дамы. Ты же не хочешь, чтобы над тобой смеялись?

Юля вздохнула и ничего не сказала. В глубине души она была уверена, что уже достаточно взрослая, уже ходит в гимназию, но с мамой спорить не стала — Юля была послушной девочкой.

— А где же Маруся? — лукаво спросила мать, оглядев комнату и притворяясь, что не видит младшей дочери. — Что она ко мне не подходит?

Маруся, отложив книжку в сторону, медленно встала и сделала два шага навстречу Александре Яковлевне. Это было совершенно на нее не похоже: обычно Маруся первая бежала навстречу матери и бросалась ей на шею. Александра Яковлевна присела и заглянула своей любимице в лицо.

— Что такое? — спросила она шутливо. — Что мы сегодня такие важные? Или празднику не рады, или подарки не те?

Она поцеловала Марусю. Потом слегка отстранила ее от себя и оглядела с головы до ног, поправила пышный бант на платьице и повернулась к Аннушке:

— А почему Маруся в старых ботиночках? Они сюда совсем не идут.

Аннушка, на секунду оторвавшись от Юлиной косы, кинула быстрый взгляд на Марусины ножки.

— Ой, барышня, и правда, что же это вы? Сейчас переоденем.

— Нет, — решительно сказала Маруся, высвобождаясь из материных рук. — Нет.

— Почему? — изумленно спросила Александра Яковлевна. — Неужели они тебе не нравятся?

— Нравятся, — Маруся прикусила выступающую

нижнюю губку и исподлобья посмотрела на мать с каким-то странным, отчаянно-решительным выражением.

— Тогда в чем же дело?

— Их у меня нет.

— Как? — опешила Александра Яковлевна.

В детской воцарилась тишина. Люда и Юля смотрели на сестру широко раскрытыми глазами, а Аннушка даже выпустила из рук Юлину косу.

— Я их подарила — В наступившей тишине Марусин голосок прозвенел как колокольчик.

Аннушка охнула от удивления. Александра Яковлевна нахмурилась:

— Как это — подарила? Кому?

Взгляд Маруси стал еще решительнее:

— Я их подарила Степановой Настенке. Мамочка, Настенка такая бедная, ей совсем нечего надеть, и на Рождество ей никто ничего не дарит. Ей теперь придется милостыньку просить, мне ее так жалко, так жалко… Я должна была что-то сделать, понимаешь, должна! Ведь и Иисус Христос велел помогать бедным, а это же его праздник!

Александра Яковлевна изумленно смотрела на свою младшую дочь. Что она говорит? Странно было слышать слова о долге от пятилетнего ребенка. А между тем нужно было ей что-то ответить…

— Но, Маруся, — с трудом подбирая нужные слова, начала мать. — Ты могла сказать мне, мы бы вместе что-нибудь придумали, и Настенка не осталась бы без подарка. А эти ботиночки получила ты. Я их выбирала, думая, как ты им обрадуешься… Нехорошо передаривать то, что дарят тебе.

— Я и обрадовалась, — упрямо сказала Маруся и вдруг не выдержала и заговорила быстро, горячо и словно просительно: — Я обрадовалась им, мамочка, но я еще больше обрадовалась, когда отдала их Настенке. Правда, правда! Понимаешь, я теперь знаю, что она не будет мерзнуть, и мне от этого еще радостнее… В этом ведь ничего плохого нет, правда, мамочка?

Александра Яковлевна, ничего не говоря, притянула Марусю к себе. Девочка обвила ее шею руками и уткнулась лицом в материнское плечо. Аннушка хотела было что-то сказать, но, поймав предостерегающий взгляд своей барыни, прикусила язык. Александра Яковлевна гладила золотые Марусины кудряшки, а в глазах ее были и невольная гордость поступком дочери, и тревога за нее. Бедная маленькая Маруся, девочка ее родная, как она будет жить с таким открытым сердцем потом, когда вырастет?

Тамбовская женская гимназия в 1895 году ничем не отличалась от всех прочих провинциальных гимназий Российской империи. Длинные коридоры с холодными полами, и череда классных комнат, и стеклянные двери в ряд. Лязгающий звонок, траурно возвещавший начало и радостно-заливисто — конец урока. Молитвы, молебны. Царские дни. Аккуратные гимназистки в форменных коричневых платьицах и строгих фартуках. Дни отождествлялись со страницами в дневнике, и уроки, уроки, уроки… Неделя кончалась четкой подписью с ехидной закорючкой — подписью классной дамы.

У гимназисток второго класса день сегодня начинался с немецкого. Преподавательница, желчная, сухая, как палка, немка Мария Оттовна Тальберг славилась на всю гимназию иезуитскими методами опроса. Войдя в класс и небрежным кивком разрешив ученицам сесть, она начинала невыносимо долго водить длинным носом по журналу вверх-вниз. Девочки просто замирали от ужаса. Вызовет или на этот раз пронесет?

Наконец, выбрав жертву, Мария Оттовна принималась ее терзать: приторно-ласковым голосом сначала спрашивала заданный урок, а потом немилосердно гоняла по всему пройденному курсу. И при этом, не отрываясь, смотрела, смотрела на отвечающую из-под полуопущенных век, как удав на кролика. Глаза у Тальберг мутные и словно стеклянные, взгляд тяжелый. Под таким взглядом редкая девочка не собьется. А раз сбившись, несчастная начинала путаться все больше и больше и, наконец, замолкала.

А немке только того и надо: «Что же вы, милостивая государыня. Очень печально. Придется поставить вам удовлетворительно. Это самое большее, чего вы заслуживаете». И хорошо еще, если Мария Оттовна выводила все-таки «удовлетворительно» — вполне могла влепить и «неуд».

Поэтому обычно перед немецким в классе устанавливалась тишина почти как на самом уроке, только слышен шелест страниц учебников. Гимназистки утыкаются в книги, спешно повторяя заданное.

Но сегодня даже приближающийся урок Тальберг не мог перебить тревожное настроение, царящее в классе. Оставив книжки, девочки сгрудились в кучку у третьей парты возле окна, за которой сидела крошечная ученица, обладательница толстой каштановой косы и самолюбиво оттопыренной нижней губки.

Вчера с ней произошло нечто такое, что нарушило привычную гимназическую жизнь.

Уже примерно с неделю по гимназии ходили слухи, что Маруся Спиридонова из второго класса написала какой-то рассказ, зло высмеивающий нелюбимых учителей и гимназические порядки и даже саму начальницу. Об этом говорили не только второклассницы, но и старшие девочки: сестры Маруси, Люда и Юля Спиридоновы, учились в той же гимназии. И вчера наконец рассказ был прочитан вслух перед публикой.

В доме Спиридоновых, на антресолях, в бывшей детской сестер, а теперь комнате Люды и Маруси, собралось человек десять. Александр Алексеевич днем на службе, Александра Яковлевна — редкий случай — поехала в гости, оставив самого младшего в семье, малыша Колю, на попечение няни. Коля был поздним и долгожданным сыном Спиридоновых, и мать престо надышаться на него не могла…

Столь подходящий момент, когда взрослые отсутствовали, и решено было использовать для чтения первого литературного опыта младшей сестры. Хотя мать свободу своих дочерей ни в чем особенно не стесняла, подобное Марусино сочинение она вряд ли бы одобрила.

В роли публики выступали знакомые гимназистки. Из Марусиных одноклассниц на чтение пришли только Клаша Семенова, тоже поступившая вместе с Марусей сразу во второй класс, — Маруся с ней за последнее время довольно близко сошлась, и Роза Гармиза— маленькая, болезненная девочка, младшая сестра Ани Гармиза, подруги Юлии Спиридоновой. Остальные слушательницы — старшие гимназистки из классов Юли и Люды, постоянно бывавшие в доме и давние Марусины знакомые: Ванда Колендо, Аня Гармиза, Надя Лукашевич, Лиза Обет…

Девочки с трудом расселись в маленькой комнате. Марусе было немного не по себе — все-таки первое публичное выступление, но она храбрилась и старалась скрыть смущение.

— Да ты не бойся, — подбодрила Ванда Колендо, высокая красивая девочка-полька.

Ванда вне стен гимназии была живой и бойкой, а на уроках почему-то сразу делалась похожей на зимнюю муху. Она перебиралась из класса в класс еле-еле на тройках, гимназию терпеть не могла и готова была заранее признать Марусино произведение превосходным. Сама-то она ничего подобного в жизни бы не написала. Вот рисовать — это да, рисовала Ванда замечательно, а водить ручкой по бумаге… Только под диктовку, и то с ошибками.

— Не бойся, не бойся, — закивала и Роза Гармиза. — Ты же сочинения пишешь почти лучше всех.

Маруся слегка откашлялась и, не поднимая глаз от тетрадки, начала чтение. Впрочем, несмотря на смущение, читала она громко и довольно выразительно.

Рассказ назывался «В классе», и в нем действительно доставалось всем. Не было ни одного преподавателя, чьи смешные или слабые стороны остались без внимания. Даже добрейшего батюшку, отца Михаила, у которого редко кто по закону Божьему получал ниже «хорошо», не пощадил Марусин язычок. Даже преподавателя словесности, строгого и толстого Николая Николаевича Галкина, так благосклонно относившегося к Марусиным иногда слишком вольным выступлениям на уроках.

Но особенно пострадала классная дама. Прозвище Двухвостка, придуманное Марусей, шло ей как нельзя больше. Действительно, даже внешне высокая и тощая надзирательница второклассниц напоминала плетку-двухвостку, а уж натуру ее Марусино прозвище передавало совершенно точно. Впрочем, ей-то как раз досталось по заслугам.

Двухвостка жизни своим подопечным не давала. Вечерами она без устали выслеживала в городе учениц тамбовской гимназии, и стоило ей заметить какую-нибудь девочку в не положенном по уставу месте — на Базарной площади, или после семи вечера на Знаменской или на Дворянской, или в кондитерской, пусть даже и с родителями, — обязательно запишет и оставит в классе без обеда.

А еще у классной дамы была премерзкая манера подкрасться незаметно к группке учениц, что-либо обсуждающих между собой, и подслушать, о чем они говорят. Не гнушалась и подглядыванием за ученицами из-за стеклянных дверей класса.

Но больше всего Двухвостка любила читать нравоучения. Распекала она свои жертвы тихим мерным голосом, напоминавшим шипение змеи. Нотация длилась очень долго, иногда по часу, и все это время нужно было стоять прямо и смотреть Двухвостке в лицо.

Если насмешки над батюшкой и не вызвали безусловного одобрения слушательниц, то страничка, посвященная ненавистной надзирательнице, прошла у публики на «ура».

Слушательницы просто стонали от смеха, когда разошедшаяся Маруся, голосом и мимикой великолепно пародируя классную даму, стала читать за нее нотацию. Вынеся традиционный и неизбежный Двухвосгкин приговор: «На два часа в классе без обеда!», Маруся на секунду подняла глаза от тетрадки и вдруг замолчала. Девочки сначала в недоумении посмотрели на чтицу, потом тоже стали оборачиваться к дверям. Смех тут же смолк, и в комнате повисла зловещая тишина.

В дверях стояла сама Двухвостка, прямая как палка, с вытянутым окаменевшим лицом. Очевидно, она подслушивала за дверью, но, не выдержав насмешек, шагнула вперед, обнаружив свое присутствие.

Молчание становилось угрожающим. Классная дама обвела девочек ледяным взглядом, подолгу задерживаясь на каждом лице, чтобы лучше запомнить. Потом повернулась и, так и не сказав ни слова, спустилась по скрипучим деревянным ступенькам. Было слышно, как хлопнула входная дверь.

Девочки переглянулись.

— Ну вот, — после долгой паузы сказала Люда, — и что теперь будет?

Вопрос повис в воздухе.

— Может, и не выгонят, — наконец нерешительно предположила Аня Гармиза. — Но выговор точно сделают и оценку по поведению снизят.

Ванда сказала с досадой:

— И откуда она только взялась?

— Она же любит по домам ходить, — вздохнула Клаша. — Проверяет, кто чем дома занимается, и все такое… Вот и пришла, и поднялась незаметно.

— Наверное, велела Аннушке не докладывать о своем присутствии, — предположила Юля и задумчиво добавила: — Маму жалко.

— Да уж, родителей теперь точно у всех вызовут…

Маруся, до сих пор молчавшая, упрямо вздернула подбородок и решительно захлопнула тетрадь:

— Никто из вас ни в чем не виноват. Я сочинила, мне и отвечать. Мне одной, понятно? Так я им и скажу!

И вот сейчас второй класс ждал последствий вчерашнего события. Стало известно, что уже послали в канцелярию Дворянского собрания за отцом Спиридоновой, Александром Алексеевичем.

Марусе сочувствовали почти все, кроме первой ученицы и гордости гимназии Марии Гольден. Маша училась на одни пятерки и не понимала, зачем из учебы устраивать балаган. Если эту задаваку Спиридонову выгонят, так ей и надо! Но открыто высказывать свое мнение о происшедшем Маша не решалась: среди учениц гимназии «пятерки» были не в почете, на отличницу Гольден и так смотрели косо. У большинства девочек в дневниках постоянные тройки перемежались редкими четверками.

Прозвеневший звонок заставил учениц неохотно разойтись по своим местам. В класс вошли немка и Двухвостка. Мария Оттовна, как всегда, поздоровалась обычным сухим кивком и разрешила ученицам сесть. Но не успели еще опуститься крышки парт, как классная дама отчетливым ровным голосом вызвала:

— Спиридонова! К начальнице!

Маруся не торопясь встала и направилась к выходу. Двадцать пар глаз смотрели на нее не отрываясь. Двухвостка тоже смотрела, а по губам ее змеилась иезуитская улыбка. Когда Маруся была уже на полпути к двери, она ехидно добавила:

— Вернись и книги возьми с собой.

Девочки взволнованно переглянулись и зашептались. С книгами! Значит, все-таки исключают…

Маруся так же нарочито спокойно вернулась, собрала книги и вышла. Двухвостка обвела торжествующим взглядом класс и удалилась следом.

После занятий Клаша прибежала к Спиридоновым. Маруся сидела у себя наверху одна — Люда и Юля еще не вернулись из гимназии — и казалась совершенно поглощенной книжкой. Она сосредоточенно накручивала на палец кончик толстой косы, лежащей на груди, — этот жест у Маруси появлялся, когда ее внимание было занято чем-то без остатка.

— Ну что? — с порога выпалила Клаша. — Тебя ведь не исключили?

По гимназии уже пронеслась весть, что Спиридонова остается учиться.

Маруся вздрогнула и оторвалась от книжки:

— Строгий выговор с предупреждением и «удовлетворительно» по поведению.

У Клавдии округлились глаза от ужаса и сочувствия. Все девочки, даже отпетые троечницы, имели по поведению только «отлично». Редко-редко появлялись в дневниках четверки, а троек вообще не было никогда и ни у кого. Даже у Ванды Колендо, хронической троечницы, по поведению всегда было пять. «Удовлетворительно» — это же скандал на всю гимназию! А Маруся, кажется, по этому поводу совсем и не переживает… Вон как спокойна!

Клаша поставила портфель, уселась на стул напротив Маруси и с интересом заглянула ей в лицо:

— Ты расстроилась?

— Вот еще! — Маруся презрительно передернула худенькими плечиками.

— Совсем-совсем? — недоверчиво переспросила Клавдия.

— Не понимаю, почему я должна расстраиваться, — Маруся откинула на спину мешавшую ей косу. — Ведь все, что я написала, чистая правда, ведь так?

— Так, — растерянно сказала ее подруга. — Но…

— А раз так, то это им должно быть плохо и стыдно.

— Но, Маруся, — Клавдия, раньше и сама в глубине души так считавшая, теперь все-таки засомневаюсь: — Это же обязанность учителей в гимназии… Они же должны нас воспитывать…

— Ну что ты говоришь! — сверкнула глазами

Маруся. — Разве палка может воспитывать? Она может только бить! Воспитывать! Не воспитывают они, а мучают детей! Мы же без разрешения Двухвостки шагу стушить не можем! Чуть что — сразу «два часа без обеда»!

— Двухвостка — да-а, — протянула Клавдия, внезапно вспомнив, что Маруся в своем сочинении посмеялась не только над надзирательницей, но и над словесником Николаем Николаевичем, и над добрым отцом Михаилом. Вот уж над ним совсем зря— отец Михаил и мухи не обидит… Двухвостка — да, но ведь ты и о других тоже…

— Для человека палочная дисциплина благом быть не может! — решительно отрезала Маруся, словно не услышав робкого Клашиного возражения. — Никогда!

После происшествия с рассказом жизнь Спиридоновой в гимназии сильно осложнилась. По учебе придраться к Марусе было трудно — ее отметки, хоть и не блестящие, были все же гораздо лучше, чем у остальных девочек. Но Двухвостка не забыла своего унижения. Что бы ни случилось в классе, она признавала Спиридонову виновницей и добилась-таки, что тройка по поведению против Марусиной фамилии украсила итоговую годовую ведомость.

Как-то раз, уже в разгар весны, кто-то забыл закрыть кран наверху в умывальне. Вода лилась и лилась, затопила всю комнату и начала просачиваться вниз.

А непосредственно под умывальней находился кабинет самой начальницы гимназии, госпожи Гененберг. На белоснежном потолке уже расплылось грязновато-желтое пятно, капли успели испачкать лежавшие на столе бумаги, когда происшествие наконец заметили.

По странному стечению обстоятельств у второклассниц опять был урок немецкого. Мария Оттовна как раз водила по журналу своим длинным носом, выбирая очередную жертву, как вдруг дверь распахнулась и в класс быстро вошла торжествующая Двухвостка.

— Спиридонова, — громко вызвала она, — пройдите к начальнице!

Девочки стали оборачиваться. Не знавшая за собой никакой вины, Маруся чуть заметно пожала плечами и направилась к двери. По рядам пробежал шепоток. Гимназистки недоуменно переглядывались: всю перемену Спиридонова на глазах у одноклассниц прогуливалась по коридору с Клашей Семеновой и с Юлей Крыловой. А на предыдущей перемене весь класс задержала француженка, диктуя фразы, которые следовало перевести к завтрашнему дню. Почему же Спиридонову вызывают к начальнице?

Перешагнув порог кабинета госпожи Гененберг, Маруся вежливо поздоровалась и прошла на середину комнаты. Следом за ней вплыла Двухвостка, плотно прикрыла за собой дверь и застыла в углу с ехидной улыбочкой. Стол, за которым сидела начальница, почему-то стоял не по центру, а был сдвинут в сторону. Начальница, невысокая поджарая дама лет сорока, похожая на засушенную мимозу, некоторое время молча разглядывала девочку, потом разлепила тонкие губы и прошелестела:

— Так, так. Отлично. Ну, и что вы можете сказать в свое оправдание?

Маруся посмотрела на нее в полном недоумении:

— Простите?

— Чья это работа, Спиридонова? — выступила из своего угла Двухвостка.

— Какая… работа?

Начальница молча подняла палец вверх. На потолке продолжало расплываться некрасивое пятно.

Крупная капля сорвалась и упала на пол в небольшую лужицу на паркете. От этого звука Маруся непроизвольно поежилась.

— Прекратите пожимать плечами, — ледяным тоном сказала начальница. — Что за вульгарные манеры! Итак, Спиридонова, я вас спрашиваю: зачем вы это сделали?

— Что?

— Прекратите притворяться! — Голос начальницы стал резким и сухим. — Этим вы ничего не добьетесь. Зачем вы устроили потоп, Спиридонова? Хотели нам что-то доказать?

— Но я ничего не устраивала! — искренне удивилась Маруся. — Это не я!

— Она лжет, — взвизгнула Двухвостка. — Мерзкая, дрянная девчонка! Она все время лжет! Испорченная лгунья!

Маруся резко повернулась в ее сторону:

— Я не лгу! Вы не смеете меня оскорблять! Вы… — голос ее зазвенел и сорвался.

— Молчать! — Начальница стукнула карандашом по столу. — Что вы себе позволяете!

— Но я действительно ни в чем не виновата! — Марусе удалось овладеть собой и говорить почти спокойно. — На перемене я никуда не отлучалась. Все ученицы могут это подтвердить.

— Значит, она сделала это на предыдущей перемене! — ехидно заметила классная дама.

— На предыдущей перемене наш класс задержала мадам Глисская.

— У вас, Спиридонова, на все есть оправдания! — Начальница смотрела по-прежнему холодно, но в голосе ее явственно слышались нотки сомнения. — Придется вызвать вашего отца. Мне жаль его. Иметь такую дочь, как вы, — большое горе для родительского сердца.

Маруся уже совсем пришла в себя.

— Я не виновата, — ровно сказала она. — Я сегодня не поднималась в умывальню, и это могут подтвердить многие в классе. Вы можете опросить девочек.

В кабинете установилось непродолжительное молчание. Начальница в первый раз за время разговора посмотрела в сторону Двухвостки, потом кивнула:

— Ладно, Спиридонова, идите пока в класс. Но помните — следствие еще не закончено.

Маруся, кипя от негодования, развернулась и вышла.

На перемене вся гимназия обсуждала случившееся. Сама Маруся, объяснив причину вызова, говорить на эту тему отказалась.

По дороге из гимназии Машу Гольден нагнали Люба Исаева и Наташа Денисова.

— Ну, что ты думаешь о сегодняшнем случае? — Наташа от возмущения тряхнула головой так энергично, что даже платок сбился. — Чуть что — сразу Спиридонова!

Маша пожала плечами:

— Я, конечно, ничего не хочу сказать… Но…

— Что «но»? — с вызывом спросила Наташа. — Что «но»?

— А ты уверена, что она действительно этого не делала? — Маша поджала губы. — Эта Спиридонова совершенно несдержанная особа.

— Да как ты могла подумать… — Наташа остановилась. — Зачем бы Маруся стала открывать в умывальной кран?

Маша еще раз пожала плечами:

— Не знаю. Я же говорю — совершенно несдержанная особа.

— Но, Маша, — робко вмешалась в спор Люба Исаева, тихая и религиозная девочка. — Может быть, и могла… Но ведь Маруся сказала, что этого не делала. А Маруся никогда не говорит неправды.

Маша усомнилась:

— Так уж и никогда?

— Никогда, — негромко, но твердо сказала Люба.

После рождественских каникул первое занятие образовательного кружка Маруси Спиридоновой было назначено на пятницу. Обсуждали статью Герцена «О развитии революционных идей в России». Доклад делала, разумеется, Маруся — у нее был к этому вкус, она любила читать и рассказывать.

Кроме Маруси Спиридоновой, в роли докладчика иногда выступала ее сестра Юля, — Люду эти собрания совершенно не интересовали, она терпеть не могла всякую нелегальщину. Время от времени доклады делали Наташа Денисова и Саша Делицын — ученик последнего класса тамбовской мужской гимназии. Он и его Товарищ Коля Васильев были постоянными слушателями кружка. Саша, красивый семнадцатилетний юноша, темноглазый и светловолосый, очень нравился Ванде Колендо, которая тоже не пропускала ни одного занятия. Повзрослев, Ванда превратилась в настоящую красавицу. Высокая, стройная, с удлиненным нежным лицом, обрамленным каштановыми локонами, и яркими, чуть раскосыми зелеными глазами, она уже успела разбить не одно мужское сердце. Правда, Ванда приходила сюда отнюдь не потому, что интересовалась литературой. Ей хотелось настоящей жизни, бурной и яркой, а в сонном провинциальном Тамбове чтение запрещенных книг превращалось в самое увлекательное из возможных приключений. Тайна, объединявшая всех членов их образовательного кружка, крайне импонировала натуре Ванды.

В кружок еще входили сестры Гармиза, Аня и Роза. Правда, с начала года Розе не удалось еще ни разу прийти к Спиридоновым — мышечная астения, которой она страдала чуть ли не с семи лет, начала быстро прогрессировать, и ей пришлось оставить вообще всякие занятия.

Самым юным членом кружка был Аркаша Сперанский, худенький бледный гимназист четырнадцати лет, смешливый и застенчивый. Он обычно тихонько садился в уголок и слушал, изредка вставляя реплики и задавая вопросы. Но реплики его всегда были точны, а вопросы уместны.

— «Ужасный, скорбный удел уготован у нас всякому, кто осмелится поднять свою голову выше уровня, начертанного императорским скипетром; будь то поэт, гражданин, мыслитель — всех их толкает в могилу неумолимый рок. История нашей литературы — это или мартиролог, или реестр каторги. Погибают даже те, кого пощадило правительство, — едва успев расцвести, они спешат расстаться с жизнью…»

Этой выразительной цитатой Маруся закончила чтение, подняла глаза от тетрадки и обвела взглядом слушателей, ожидая возражении или дополнений. Возникла небольшая пауза.

— Я думаю… — начал было со своего места Саша Делицын, но то, что он думал, так никто и не узнал.

Хлопнула входная дверь, в передней послышались громкие голоса Потом заскрипела лестница, ведущая на антресоли, и через секунду в комнату вошла Женя Спиридонова — Евгения Александровна, как ее обычно называли Марусины и Юлины подруги, ведь Женя была намного старше, — и с ней незнакомый студент.

— Ну вот, как я и предполагала, мы застанем всех сразу, — весело сказала Женя. — Вот тебе, Володя, племя младое, незнакомое. Жаль, к докладу опоздали. Ведь опоздали?

— Опоздали, — подтвердила Юля. Она одна не растерялась, остальные ничего не могли понять и недоуменно переглядывались.

Студент же смотрел на всех присутствующих с веселым любопытством. Лицо у него было выразительное, хотя и некрасивое: широкоскулое, с небольшими прищуренными глазами и насмешливым ртом. От его высокой массивной фигуры в комнате сразу стало тесно. Марусе почему-то пришло на ум странное сравнение — молодой медведь, вылезший весной в первый раз из берлоги, с таким же доброжелательным любопытством осматривает мир. «Где-то я его уже определенно видела, — подумала она. — Только вот не припомню, где и когда».

— Хочу представить вам студента Московского университета Владимира Вольского, — отрекомендовала гостя Женя. — Впрочем, наверное, большинство с ним и так уже знакомо.

«Ах, Вольский! Ну конечно», — вспомнила Маруся. Вольских в Тамбове знали все — город-то небольшой, и круг образованных людей весьма ограничен. А присяжный поверенный Казимир Казимирович Вольский был человеком не только образованным, но и весьма состоятельным: имел свой дом на Большой улице и три имения в Тамбовской губернии. В тамбовском обществе Казимир Казимирович пользовался большой популярностью и слыл либералом. Оба его сына учились в университете в Москве. Старший, Владимир, на математическом факультете, младший, Михаил, пошел по стопам отца и подал на юридический.

Разумеется, раньше Вольские и Спиридоновы общались домами, но тогда Маруся была еще слишком мала — в том же году, когда она поступила в гимназию, Владимир окончил курс и уехал в Москву. Потом они, возможно, и виделись — навещал же он Тамбов и родителей хоть изредка, — но в Марусиной памяти эти встречи как-то не отложились.

А вот Ванда Колендо, очевидно, не сразу, но узнала пришедшего: по крайней мере, улыбнулась она ему так, как улыбаются хорошим знакомым. И Марусе от этого почему-то стало досадно. Хотя Ванда старше на три года и Владимира должна помнить лучше.

— Ну как там, в Москве? — спросил Саша Делицын. — Вы приехали на каникулы? А что Миша, тоже приехал?

Михаил Вольский, закончивший тамбовскую мужскую гимназию три года назад, начитанный и блестяще образованный юноша, прекрасный оратор и любимец девушек, был тайным Сашиным кумиром.

— На каникулы, — как-то странно усмехнулся Владимир. — А в Москве сейчас здорово. Происходит явственное брожение в умах и сердцах…

— На самом деле он приехал жениться, — перебив гостя, насмешливо объявила Женя.

— Поздравляю, — красивое лицо Ванды расцвело улыбкой — Если не секрет, на ком?

— Не секрет, — насмешка исчезла из глаз Владимира, они стали теплыми и ласковыми. — На Валентине Николаевне Лукьяненко.

Коля Васильев и Саша Делицын переглянулись. Брат Вали Лукьяненко, Анатолий, учился в их классе, но о предстоящей свадьбе сестры даже не заикался.

— Они же уже Бог знает сколько жених и невеста. Помолвлены еще до того, как Володя в Москву уехал, — пояснила Женя. — Просто вы, молодежь, таких давних событий помнить не можете.

Известие о предстоящей свадьбе сразу настроило присутствующих на лирический лад.

Тут кстати в комнату заглянула Аннушка и спросила, не подать ли чаю. А за чаем какие могут быть серьезные обсуждения? Герцен как-то отошел на второй план, и разговор перекинулся на более светские темы. Вспомнили о театре и от Владимира, как от человека столичного, потребовали отчета в новых постановках.

В Москве сейчас гремело имя Станиславского — слава чеховской «Чайки» докатилась и до Тамбова. Вольский, по счастью, «Чайку» видел, кроме того, видел и другие спектакли МХТ— «Эдду Габлер», «Царя Федора», «Потонувший колокол»… Ибсена и Гауптмана никто из присутствующих не читал, пришлось Владимиру кратко пересказывать содержание пьес, и на сегодня политика была забыта за литературой.

Когда гости разошлись по домам, Женя, сразу утратив веселость, сказала сестрам:

— Вольского отчислили из университета.

— Да что ты! — всплеснула руками Юля. — Все-таки отчислили?

Маруся переводила взгляд с одной сестры на другую:

— Что значит «все-таки»?

Женя пояснила:

— У него уже были неприятности с полицией в девяносто седьмом. Его даже высылали административным порядком в Тамбов, но дело удалось замять. Кажется, какой-то родственник Елизаветы Леопольдовны, его матери, служит в Петербурге. Впрочем, точно не знаю.

У Маруси от возмущения оттопырилась нижняя губка, — как в детстве, когда она собиралась заплакать. Такой интересный человек, а она с ним почти не знакома!

— Почему же вы никогда мне ничего о нем не рассказывали? Он же приезжал и раньше, а у нас не бывал?

Женя пожала плечами:

— Приезжал очень ненадолго. А рассказывать — да как-то повода не было.

— За что его хотели выслать?

— Распространение нелегальной литературы.

— А сейчас за что?

— Он член партии социалистов-революционеров и на рабочем кружке делал доклад по «Эрфуртской программе» Каутского. Кстати, — Женя открыла объемистую сумку и извлекла из ее недр две небольшие книжки и стопочку брошюр, — Володя тут кое-что мне оставил. Только, девочки, пожалуйста, осторожность и еще раз осторожность.

Этой ночью Маруся долго не могла заснуть. Перед глазами стояло насмешливое лицо Владимира Вольского, его взгляд, его улыбка. Она попробовала припомнить Валю Лукьяненко— наверняка ведь где-нибудь с ней да встречалась. Как же ей повезло, этой Вале… «Фу ты, о чем я только думаю! — Маруся внезапно рассердилась на себя. — Мне-то до нее нет никакого дела! Пусть себе женятся. Но с этим Вольским надо поговорить поподробнее. И книжек у него еще взять».

В шестом классе тамбовской женской гимназии шел урок закона Божьего. Давно прошли времена, когда эту науку преподавал гимназисткам добрейший отец Михаил. Ему на смену пришел отец Петр Виндревский, строгий и суровый по виду и по нраву. Объясняя урок, он имел привычку неторопливо расхаживать между рядами, останавливаясь то перед одной, то перед другой партой. Теперь девушки на законе Божьем должны были быть крайне внимательны: в любой момент отец Петр мог поднять ученицу и попросить повторить сказанное.

Темой сегодняшнего урока был Великий потоп. Ровный густой голос отца Петра действовал на слушательниц усыпляюще, да и тусклый февральский день за окном не прибавлял бодрости.

Внезапно отец Петр замолк на полуслове, остановившись перед Капитолиной Пупыниной, толстой круглолицей девицей с такими румяными щеками, словно она их свеклой натерла.

— Нуте-с, сударыня, — пророкотал отец Петр, — извольте повторить, сколько пар чистых Ной взял в свой ковчег?

Капитолина поспешно вскочила, хлопнув крышкой парты. На ее добродушном глуповатом лице — явное недоумение.

— Вы не слышали вопроса, сударыня?

— Слышала… — пролепетала Капитолина.

— Так отвечайте.

Капитолина молчала, понурив голову.

— Так, сударыня, — подытожил отец Петр, — вопроса вы не слышали. Позвольте узнать, чем же вы занимались?

Капитолина залилась краской и опустила голову еще ниже.

Отец Петр наклонился и извлек из парты Пупыниной учебник закона Божьего. Учебник сам собой раскрылся, и из него выпала тоненькая брошюрка. Взглянув на нее, отец Петр окаменел.

Брошюрка называлась «Студенческое движение в России» — издание Союза русских социал-демократов, Женева, 1899 год.

…В тот же день вечером в дом Спиридоновых на Козловской прибежала взволнованная Клаша Семенова. Они с Капитолиной снимали комнаты у одной квартирной хозяйки, поэтому Клаша первая должна была узнать результаты педагогического совета. Его собрали сегодня вечером по случаю такого чрезвычайного происшествия.

У Спиридоновых уже сидели Ванда Колен-до, Аня Гармиза и Наташа Денисова — все члены образовательного кружка. Именно Наташа дала незадачливой Капитолине крамольную брошюру.

— Ну что? — накинулись все с расспросами на вошедшую Клашу. — Что решили на педсовете? Что Капитолина?

Клан а, едва отдышавшись, доложила:

— Плохо. Капка сначала отпиралась, говорила, что книжицу ей подбросил незнакомый студент, которого она якобы встретила, когда ехала с каникул в Тамбов.

— Поверили?

— Как же! Сам Егоровский, председатель совета, насел на нее — опишите, говорит, этого студента поподробнее. А вы же знаете Капку — у нее в голове мысли еле-еле поворачиваются…

Клаша скорбно свела тонкие бровки. Наташа Денисова смотрела на нее потемневшими от страха глазами.

— Ну и что дальше? — нетерпеливо сказала Маруся. — Чем кончилось-то?

Клаша вздохнула:

— В общем, выдала она Наташу. Сейчас сидит, плачет, идти сюда боится.

— Ox… — вырвалось у Наташи. — Что же теперь будет?

Аня Гармиза раздраженно бросила:

— Сама виновата. Зачем дала этой дуре книжку?

— Это случайно вышло, — в глазах у Наташи стояли слезы. — Она зашла ко мне вчера вечером, я перебирала книги. Капка заметила брошюру. Что это, говорит, такое? Дай посмотреть! А вы же знаете Капу — она как начнет ныть, так и не отделаешься. Вот и выпросила. Что же теперь будет?

Юля Спиридонова обняла Наташу за плечи:

— Подожди расстраиваться. Может быть, все обойдется.

— Нет, — в отчаянии прошептала Наташа. — Я знаю, меня уволят.

Маруся смотрела на подругу, и у нее сердце разрывалось от жалости. Ну что тут скажешь? Конечно, Наташа права. Она не Капка, она никого не выдаст, но из гимназии придется уйти. А ведь уже шестой класс, остался всего год до окончания!

Ванда Колендо, закончившая гимназию в прошлом году еле-еле на тройки, пожала плечами:

— Если и уволят — не стоит так-то уж отчаиваться. В той жизни, которая нам предстоит, гимназический аттестат вряд ли понадобится.

Юля с сомнением посмотрела на Ванду, но ничего не сказала.

Когда девушки ушли и сестры остались одни, Маруся долго нервно ходила по комнате, потом остановилась и решительно тряхнула головой:

— Я пойду на педсовет и признаюсь, что брошюру Наташа взяла у нас.

Юля грустно усмехнулась:

— Зачем? Чтобы тебя тоже уволили из гимназии? Наташе ты этим не поможешь.

— Все равно!

— Нет, не все равно! — горячо сказала Юля. Сама она получила аттестат уже три года назад и теперь училась на зубного врача. — Нет, не все равно. Ванда глупости говорит, что образование ни к чему. Ты должна нормально закончить гимназию, а потом будет лучше, если ты закончишь и дополнительный восьмой класс, чтобы получить диплом домашней учительницы. Все-таки профессия. С деньгами становится все труднее, папа из сил выбивается, а Коля еще маленький.

Маруся с отчаянием посмотрела на сестру:

— Думаешь, я не понимаю? Но ведь по отношению к Наташе это будет нечестно!

— А по отношению ко мне и к Жене это будет честно? — спросила Юля. — Брошюра-то не твоя, а Женина. И неприятности будут в первую очередь у нее. Да и Наташе такая жертва не нужна.

При обыске у ученицы шестого класса Денисовой изъята общая тетрадь, в которой обнаружены:

1. Выписки из «Темного царства» Добролюбова, из биографии Герцена, из П. Леру и других сочинений о борьбе различных направлений XIX века.

2. Краткие цитаты, как то: «труден путь общественного обновления», «лучше быть недовольным человеком, чем довольной свиньей», и подобные им.

3. Отрывки из стихотворений Некрасова,

4. Список книг для чтения, среди которых: Герцен «Кто виноват?», Чернышевский «Что делать?», Писарев, Ткачев, Якушкин…

Ученице 6-го класса Наталье Денисовой педагогическим советом предложено подать прошение об увольнении.

23 марта (1905 год)

В 10 часов утра ученики Тамбовского Екатерининского Института в количестве 150 человек прекратили занятия и подали начальству петицию, состоящую из 18 пунктов.

Вследствие насилий над учениками, желавшими заниматься, директор Алякритский вызвал полицию и кавалерийские части, которые окружили Институт со всех сторон. Воинские команды дежурили всю ночь и часовые охраняли общежитие, где находились незабастовавшие ученики, против которых было сильное озлобление, а также и квартиру директора.

Анна Авдеева, урожденная Черникова, переехала в Тамбов из Козлова меньше года назад. Перемену места жительства продиктовали семейные обстоятельства: мужу Ани, купцу Михаилу Авдееву, решительно не правилось увлечение жены новомодными идеями. Он пытался отвлечь ее сначала уговорами, потом угрозами, но Аня была упряма. Она продолжала ходить на занятия образовательного кружка, читала запрещенную литературу, даже встречалась с нелегалами.

Главная же причина такого неподобающего Аниного поведения заключалась в том, что в Козлове ей было смертельно скучно. Муж и его друзья вели бесконечные разговоры о купле-продаже, о товаре, о ценах па хлеб, о каких-то спекуляциях… Все это было буднично, серо, уныло. И жены купцов, с которыми Михаил понуждал Аню общаться, казались ей на редкость глупыми и бестолковыми. Варенья, соленья, новые рецепты, журналы мод…

Фи! И дети. У Авдеевых детей не было — Аня не хотела детей. Зачем? Чтобы тоже включиться в однообразную круговерть купеческого быта? То ли дело ее знакомые студенты, люди образованные, воспитанные… И говорить с ними интересно. В их нелегальном кружке был даже один инженер.

В конце концов раздор между супругами зашел так далеко, что они сочли за благо разъехаться. А если бы Михаилу Авдееву сказали, что его благоверная вступила в революционную партию, он вообще отрекся бы от такой жены.

Сейчас Аня снимала квартиру напополам с Аркадием Сперанским, товарищем по партии социалистов-революционеров. Михаил, узнай он об этом, устроил бы скандал: жена в нарушение всех приличий живет на одной квартире с молодым человеком, позорит честное имя Авдеевых — разврат, да и только!

Но Ане на приличия было глубоко наплевать, главное — и весело, и так удобно для работы. Деятельной Аниной натуре постоянно требовалось какое-то занятие, и она взялась за печатание нелегальной литературы. В квартире Авдеевой и Сперанского стоял гектограф, на котором размножали прокламации. А писать тексты для прокламаций — одна из любимых Аниных партийных обязанностей, в которой она изрядно поднаторела. Вот и сейчас Авдеева трудилась над очередным шедевром — нужно было поддержать забастовку учащихся Екатерининского института.

Маруся собрала отпечатанные протоколы заседания Дворянского собрания и сложила их вместе аккуратной стопочкой. Еще со времен гимназии у нее осталась привычка хранить все бумаги в строгом порядке.

Гимназия осталась в далеком прошлом. Даже не верилось, что это именно она, Маруся Спиридонова, чуть не до слез расстраивалась и переживала, когда пришлось забрать документы из восьмого класса. Теперь страдания по поводу так и не полученного диплома домашней учительницы казались Марусе мелкими, себялюбивыми и недостойными. Теперь в ее жизни была другая цель, цель, во имя которой можно отдать и саму жизнь…

Кто бы знал; какой тошной с тех пор, как появилась эта цель, ей кажется тихая бумажная работа в канцелярии! Как раздражают глупые комплименты, которые чиновники отвешивают хорошенькой юной машинистке!

Однако служащие в канцелярии Дворянского собрания не должны даже заподозрить существование этой цели. Для них она по-прежнему остается просто Марусей Спиридоновой, дочерью покойного коллежского секретаря Александра Алексеевича, сгоревшего в полгода от неизлечимой болезни, бедной Марусей, которой пришлось пожертвовать собой и своим будущим ради матери и маленького брата, бросить учебу и пойти зарабатывать деньги.

Если бы начальник канцелярии, добрейший Владимир Алексеевич Апушкин знал, во что ввязалась дочь его покойного друга Александра Спиридонова, он бы пришел в ужас. Но Владимир Алексеевич ни о чем таком и не догадывался: Маруся по-прежнему была усердна, исполнительна, со своими обязанностями справлялась превосходно, а что делалось в ее душе — про то знала только она одна.

Большие стенные часы в приемной отбили три и три четверти. Маруся закрыла ящики стола и заглянула в соседнюю комнату к Апушкину:

— Владимир Алексеевич, я могу идти?

Получив разрешение, сдернула с вешалки пальто и быстро направилась к выходу.

Хлопнула входная дверь, Маруся Спиридонова, раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, влетела в тесноватую прихожую квартиры и, даже не скинув мокрого пальто, сразу поспешила в Анину комнату.

Анна сидела за столом, обложившись книгами и конспектами. При виде подруги она живо подняла голову:

— Ну что? Есть новости?

— Полиция и кавалерийские части всю ночь дежурили у общежития и у квартиры Алякритского.

— К забастовке больше никто не присоединился?

— Никто. Но сегодня в пять в думе собрание Общества попечения о детях. Заслушают петицию учащихся. Киншина собирается выступить как член общества. Вчера поздно вечером социал-демократы собирались на даче в Инвалидной, обсуждали ее речь. Нам непременно надо быть в думе.

— Непременно, — Анна встала из-за стола. — Может быть, выступить и не получится, но быть надо. Жаль, Володя в Баку.

На прошлой неделе Владимир Вольский — один из лидеров тамбовских социалистов-революционеров — уехал по партийным делам в южные губернии. Марусе тоже было жаль, что он так далеко, и жаль не только из соображений партийно-революционных. Вот если бы Владимир…

— Но зато Михаил должен прийти, — стараясь не выдать своих мыслей, по-деловому сказала Маруся. — Он, кстати, был вчера в Инвалидной. Если получится, возьмет слово после Катерины Михайловны.

— Да уж, — пожала плечами Аня. — Что-что, а говорить господин присяжный поверенный хорошо умеет. Известный любимец публики и женщин.

— Он хороший адвокат, — примирительно улыбнулась ее подруга. — И отличный оратор.

Маруся догадывалась, что Михаил Вольский не слишком симпатичен Анне, но обсуждать его с Авдеевой не хотела — опять же по мотивам глубоко личным. Ей не хотелось слышать, как плохо отзываются о брате Владимира, даже если этот отзыв принадлежал лучшей подруге Ане Авдеевой.

— Вот, — Анна, чтобы переменить тему, протянула Марусе исписанный карандашом листок бумаги, — посмотри приблизительный набросок. Можно будет распространить сегодня же на собрании. Одобряешь?

Маруся пробежала глазами текст.

— Хорошо. А успеем отпечатать?

— Аркаша с Женей Кудрявцевым размножат на гектографе. До пяти еще масса времени.

Собрание происходило в помещении городской думы. Кроме членов общества и родителей учащихся, на собрание прибыло большое количество земских служащих, рабочих и учащихся В текущих делах собрание заслушало петиции учащихся г. Тамбова, после чего председатель собрания предложил выразить сочувствие изложенным требованиям учащихся и сообщить их Московскому Педагогическому Обществу. Тогда член Общества Е. Н. Киншина произнесла речь, в которой отметила, что волнения среди учащихся не случайны, а есть неизбежное последствие как внутреннего устройства государства, так и невыносимого полицейско-бюрократического строя школы.

В зале было душно и тесно, а публика все прибывала и прибывала. Люди стояли в дверях, толпились в проходах, но толпа не раздражала, — наоборот, настроение у всех было радостно-приподнятое, лица оживленные.

«Как на Пасху, на Крестный ход», — почему-то вдруг подумалось Марусе. Когда она была маленькой, она очень любила праздник Пасхи — за то единение, соборность, которое чувствуют люди в пасхальную ночь. И потом, наутро, все улыбаются и целуются, поздравляют друг друга.

Но сейчас она поскорее отбросила эти воспоминания и насмешливо качнула головой. «Да разве Пасха может сравниться с тем, что происходит сейчас? — подумала Маруся. — Какой выдуманный Бог может объединить людей сильнее, чем это сделает революция?» А в революцию Маруся сейчас верила безоглядно, фанатично, так, как раньше верила в Христа. По-другому она просто не умела — или все, или ничего. То, что для многих девушек было средством от скуки, для Маруси сделалось единственной жизненной целью. Она еще не знала, как это страшно, когда все многообразие жизни сводится к одной-единственной цели…

— Хорошо говорит Катерина, — наклонившись к Марусе, шепнула Анна Авдеева. — Только вот уж слишком либеральничает. Жестче надо бы, жестче.

Киншина как раз дошла до обличения казенщины, царящей в гимназиях и убивающей в учениках все живое. Маруся кивнула и оглянулась назад, на Ванду и Аню Гармиза, мол, уж мы-то знаем всю подноготную этой системы… Аня озорно подмигнула, а красивое лицо Ванды прямо-таки расцвело — правда, непонятно, то ли от горячего одобрения речи Киншиной, то ли вообще от всего происходящего. Ванда любила шумные собрания, толпы народа. Марусе иногда даже казалось, что Ванде все едино — что сходка рабочих, что народное гулянье. Уж такая у нее натура — обязательно должна чувствовать себя в гуще жизни. И пусть вокруг будет побольше мужчин, готовых восхищаться ее красотой. Мужчин, на которых можно испробовать свои неотразимые чары.

Гул голосов постепенно стихал. Киншину слушали внимательно.

— Подожди, то ли еще будет! — вдруг радостно заметила Ванда. — Посмотри налево, сбоку, — Вольский пришел!

Теперь происходящее на сцене Ванду почти не интересовало — все ее внимание было направлено налево. Она даже досадливо закусила губку: интересующий ее объект был слишком далеко.

Маруся посмотрела в указанном направлении. Михаил Вольский, как всегда элегантный, стоял, небрежно прислонившись к стене. А неподалеку, всего в двух шагах от Михаила, Маруся увидела Клашу Семенову.

Клаша, видимо, заметила ее еще раньше. Поймав Марусин взгляд, она кивнула и улыбнулась так ласково и приветливо, что у Маруси невольно сложилась ответная улыбка. Невидимая нить понимания, связывавшая девочек в детские годы, словно вновь протянулась между ними.

Но это длилось не больше секунды. В следующее мгновение Маруся поджала губы и отвернулась. Ее лицо сразу сделалось сухим и неприветливым, каким-то некрасивым. А когда она через некоторое время вновь посмотрела в ту сторону, Клаша исчезла. Проснувшаяся было в Марусиной душе прежняя нежность к Клаше уступила место озлоблению. Маруся поморщилась, как от зубной боли: «Приходила поглазеть из любопытства». Странно, что Вандино легкомыслие Маруся прощала. Но к Клаше у нее был другой счет.

Клаша Семенова — первое и пока самое серьезное Марусино разочарование. Их пути начали расходиться давно, но окончательный разрыв наступил год назад — почти сразу после того, как Спиридонова вступила в партию социалистов-революционеров. Идеи, целиком завладевшие Марусиным воображением, Клаше были абсолютно чужды, но прежняя, годами выработанная привычка все обсуждать с подругой не могла исчезнуть вот так вдруг, в один день. Поэтому они продолжали встречаться, хотя тягостными были эти встречи. Разговоры постепенно превращались из диалогов в монолог: Маруся говорила, а Клаша слушала, слушала… И Марусины речи ей совсем не нравились. Как-то раз она набралась храбрости и робко возразила:

— Но, Маруся, разве все непременно должны включиться в борьбу? Даже женщины?

Маруся оторопела:

— А какая разница — женщины, мужчины?

— Ну как же, — Клаша почувствовала себя увереннее. — Ведь мы же женщины. Мы должны в первую очередь думать о семье, о детях… Мы отвечаем за них.

— О каких детях? — не поняла Маруся. — У нас же еще нет детей…

— Так будут, — сказала Клаша. — Обязательно будут, иначе зачем мы на свете живем?

У Маруси от возмущения чуть дыхание не перехватило:

— Так ты что, считаешь, что наше предназначение только детей рожать? Как любая животная самка?

— Ну почему же, — смешалась Клаша. — Не только рожать, но и воспитывать.

— Как ты можешь?! Ты посмотри на этот мир — кругом несправедливость, горе, слезы! И ты еще собираешься плодить несчастных? Прежде чем думать о детях, надо переделать жизнь, для них же переделать, чтобы в будущем они были счастливы!

Маруся заходила из угла в угол по комнате. Клаша, чуть помолчав, спросила:

— И сколько времени ты собираешься… переделывать?

— Столько, сколько потребуется! — бросила разгневанная подруга.

— Но, Маруся, — тихо, но твердо возразила Клаша, — тогда ведь наши дети так никогда и не родятся.

— Пусть! Если это надо для будущего и революции — пусть.

Маруся с вызовом посмотрела на Клашу.

Но ту сбить было невозможно.

— Нет, не пусть. Я не хочу отдавать свое настоящее ради неведомого будущего. Я хочу семью, и мужа, и детей…

— …и дом в деревне, и варенье варить, — зло и насмешливо продолжила Маруся.

— Да, и варенье варить, — прошептала Клаша, опустив голову.

Маруся выпрямилась во весь свой небольшой рост.

Глаза ее гневно сверкнули:

— Вот не знала…

— Что не знала? — сказала Клаша уже совсем еле слышно.

— Не знала, что ты предательница!

— Маруся! — Клаша попыталась схватить ее за руку. — Что ты делаешь, Маруся, опомнись! Мы же подруги!

Марусины глаза сузились в две злые щелочки:

— Подруги? Мне не нужны такие подруги!

— Но мы же… Мы же с детства вместе! Ты же мне как сестра! Я же люблю тебя!

Маруся дернула плечом:

— Отстань!

Клаша выпустила Марусину руку и горько прошептала:

— Ты же сама потом жалеть будешь…

— Я? Никогда!

Она уже открыла дверь и собралась с треском захлопнусь ее за собой с другой стороны, как вдруг услышала:

— Мама говорит, что друзей трудно найти и больно терять…

Маруся оглянулась и гневно выпалила Клаше в лицо:

— А мне и не нужны такие друзья! Мне нужны друзья-соратники в моем деле!

«И зачем она сюда пришла?» — опять подумала Маруся, раздражаясь все больше и больше. Таким, как Клаша, не место среди ее товарищей.

А обстановка в зале все накалялась.

<…> Речь Киншиной сразу подняла настроение слушателей и перенесла их внимание на общие темы. После Киншиной попросил слова местный эсэр М. К. Вольский. Речь его, длившаяся более часа, была еще резче, еще более зажигательна, она дышала ненавистью к существующему правительственному и учебному строю и до такой степени воспламенила всю публику, что далее вести собрание было невозможно. Поднялся страшный шум, крики: «долой самодержавие» и пение революционных песен. Собрание само собою закрылось, и около 12 часов ночи все вышли на улицу. Здесь толпа около 300 человек, состоящая из учащихся, земских служащих и рабочих, с пением революционных песен медленно потянулась по Большой улице по направлению к Екатерининскому Институту, имея в виду силою освободить заключенных институтцев.

Когда участники демонстрации подошли к зданию Института, то здесь они были окружены войсками и полицией и препровождены в 1-ю часть. Здесь в страшной грязи и холоде их продержали до трех часов утра, некоторых отпустили, а 52 человека отправили в тюрьму. Путь от части до тюрьмы был ужасен. По команде кавалерийского офицера: «Гони их, гони!» солдаты чуть не бегом двинулись с задержанными, подгоняя задних тычками и прикладами. причем били прикладами даже девиц. Площадная ругань, крики, стоны, бег по колени в грязи под ударами прикладов — все это создавало ужасную картину бесчеловечного произвола.

Господину Прокурору

Тамбовского Окружного Суда

24-го марта у Екатерининского Учительского Института между 11–12 часами ночи мы вместе с другой публикой были окружены солдатами и, без всякого предупреждения разойтись, отведены в 1-ю часть.

Там нас продержали на дворе в грязи в течение 3 часов и, несмотря на неоднократные заявления публики, в помещение не впустили.

Из части под конвоем тех же солдат, чинов полицейского отряда или под начальством офицера (учитель гимнастики в Екатерининском Учительском Институте) публика была отправлена в тюрьму и вот тут началось грубое издевательство и избиение.

Публику буквально гнали, гнали по страшной грязи (многие пришли в тюрьму не только без галош, но и без обуви вообще).

Солдаты били прикладами ружей как попало и по чему попало, толкали и оскорбляли — офицер при этом присутствовал.

Мы утверждаем, что избиение это было организовано заранее, так как 1) публика держалась корректно и не давала ни малейшего повода к насилию, т. к. 2) на обращение публики к конвойному офицеру он не обращал внимания и смеялся и 3) в части были жандармский полковник, полицмейстер, другие чины полиции, конвойный офицер, туда же вызывали по нескольку человек конвойных солдат.

Мы считаем арест наш незаконным, поведение полиции и конвойного офицера — грубым произволом и насилием и требуем немедленного освобождения всех арестованных, расследования дела и привлечения к ответственности виновных лиц.

Авдеева, А. Гармиза,

Р Коникова, В. Колендо, М. Спиридонова

31 марта 1905 года

Уже десять дней девушки провели в тюрьме. Их всех — и Ванду, и Марусю, и обеих Ань — Авдееву и Гармиза— определили в одну довольно просторную камеру — при желании можно было посадить в нее арестованных вдвое больше, чем теперь. Но, как шутили девушки, размеры — единственное достоинство этого помещения Холодно было почти как на улице — отопление еле-еле грело, и хоть вода не замерзала, зато изо рта шел пар. Мало того что холодно — было так сыро, что на каменных стенах оседали капельки влаги, а под отсыревшими тюфяками на асфальтовом полу образовывались мокрые пятна. Хорошо еще, хоть еду можно было получить в передачах из дома, потому что тюремная баланда была абсолютно несъедобной.

Этот день начался как обычно — подъем, завтрак, прогулка по тюремному двору… На прогулку пошли все, кроме прихворнувшей Ани Авдеевой и Маруси. Маруся не вставала уже пятый день — к простуде, полученной в ночь ареста, добавились сильные головные боли от слабости и нервного перенапряжения, часто шла носом кровь.

Испуганные девушки потребовали вызвать врача — тот хоть и не сразу, но пришел. Сделать, правда, все равно ничего не смог. Сказал, что единственно возможное лечение — перемена обстановки, но это не в его силах.

Денек выдался серый, промозгло-мартовский, хоть уже и начался апрель. Слабый свет, проникавший в камеру через небольшие оконца высоко под потолком, не мог рассеять сумеречный полумрак. Анна сидела на своем тюфяке, уткнувшись в недавно выпущенную книжечку «босяцких» рассказов Горького. Буквы дешевого шрифта сливались перед глазами. Не в силах больше напрягаться, Анна провела по лбу рукой, вздохнула и отложила книгу.

Из того угла, где лежала Маруся, послышался слабый кашель.

— Аня…

— Да?

Анна подошла к Марусе и присела у нее в ногах:

— Я думала, ты спишь. Сделать для тебя что-нибудь?

— Да нет… Что тут сделаешь.

Маруся чуть улыбнулась и опять закашлялась. Аня сочувственно погладила ее по руке. Приступ кашля на этот раз прошел довольно быстро. Аня нахмурилась и сказала:

— Надо тебе выбираться отсюда как можно скорее. Почему ты не хочешь, чтобы за тебя похлопотали? Если бы Женя знала, в каком ты состоянии… По здоровью тебя бы отдали на поруки.

— Нет уж, — Маруся упрямо покачала головой. — Не хочу никаких поблажек. Почему мне должно быть лучше, чем вам? Мы выйдем отсюда только все вместе.

— Но, Маруся…

— Я же сказала — нет. Да и ничего со мной не случится.

Ну почему она такая упрямая, подумала Анна. Если уж вобьет себе что-то в голову, так не переубедишь. Решила, что с ее стороны нечестно и непорядочно бросать товарищей, и теперь готова уморить себя — лишь бы быть со всеми вместе. Сказать по правде, Марусино самопожертвование Анну слегка раздражало. Глупо все это. Но вслух она, разумеется, ничего не сказала.

— Аня, — Маруся тронула подругу за рукав и улыбнулась, — а ты знаешь, это даже хорошо, что я сейчас в тюрьме.

Анна посмотрела на нее в полном недоумении:

— Чего же хорошего? Что ты вот-вот чахотку подхватишь?

— Да нет, я не об этом… Ты помнишь, как я вела себя тогда… Ну, тогда, когда у Жени в первый раз делали обыск.

Аня невольно усмехнулась:

— Да уж помню…

Это было не так давно — в ноябре прошлого года. На квартире у Евгении Александровны в доме Спиридоновых проходила так называемая подпольная дискуссия. Обсуждали резолюцию, только что принятую Женевской группой партии эсеров «О боевых дружинах в деревне». Текст резолюции привез Герман Надеждин, накануне вернувшийся из Саратова. У саратовских товарищей связь с эмиграцией налажена лучше, чем у тамбовцев. Всего на дискуссию собралось человек двенадцать — пятнадцать — в основном эсеры, эсдеков было мало.

Вдруг в самый разгар прений, около двенадцати ночи, под окнами раздался топот коней, послышались шаги, грохнули открываемые с улицы ставни, и сразу вслед за этим — настойчивый стук в дверь:

— А ну, открывайте!

На долю секунды в комнате повисла зловещая тишина. Стук повторился. Маруся вскочила и метнулась к двери:

— Жандармы! Мы пропали, погибли!

Ее нервное худенькое лицо перекосилось от ненависти и страха, в голосе — истерика:

— Что же теперь будет? Что делать? Что делать?

Аня Авдеева молча подошла к ней, обняла за плечи и усадила на место. Маруся схватила Анину руку так крепко, что потом остались красные пятна.

— Что же будет?

— Сидите спокойно, на вопросы не отвечайте, протокол не подписывайте, — быстро проговорил Надеждин. — У кого что есть, живо выкладывайте и жгите.

И сам подал пример, скомкал текст резолюции, поджег его и кинул на пол. Присутствующие стали торопливо выбрасывать в импровизированный костер прокламации и записи, сделанные только что во время обсуждения. Шаги полицейских уже слышались на лестнице. В дверь застучали.

— Сидите спокойно, — еще раз повторил Надеждин.

Дверь под ударами распахнулась, ворвались городовые и жандармы с револьверами в руках. Вслед за ними на пороге возник пристав:

— Именем закона прошу не трогаться с места!

А никто и не думал трогаться. На полу догорали еще какие-то бумажки, валялись кусочки писем, прокламаций…

Начался обыск. Жандармы искали повсюду, чуть ли не мебель вверх дном переворачивали. Задержанные, в основном люди опытные в такого рода делах, с интересом наблюдали за их манипуляциями. Хозяйка квартиры, Женя Спиридонова, стояла у двери, скрестив руки на груди, с безразличным и отстраненно-спокойным лицом.

Платон Михайлов, медлительный добродушный парень, пересел поближе к самому младшему «подпольщику», гимназисту Саше Ежову, взял его за руку и успокаивающе шепнул:

— Не надо бояться.

— А я и не боюсь, — Саша доверчиво посмотрел на Платона. В глазах у него действительно не было страха, только любопытстве. Все происходящее он воспринимал как игру. — Даже забавно, что это они…

— Прекратить шептаться! — прикрикнул на них пристав. — Молчать, если не хотите схлопотать по морде!

Впрочем, тон у пристава был буднично-равнодушным, и грозился он больше по обязанности.

— Офицер, здесь дамы, — насмешливо напомнил Юрий Шамурин. Эсер Шамурин занимался подпольной работой уже несколько лет, обыск для него — дело обычное и привычное, как и для пристава.

— Молчать! — повысил голос пристав. — Ты кто такой, чтобы мне указывать?

И пристав, и Шамурин хорошо знали свои роли — где прикрикнуть, где сбавить тон, где ядовито сострить, а где гордо смолчать. Сейчас полагалось прикрикнуть.

— Да как вы смеете! — вдруг взвилась из своего угла Маруся. — Как вы смеете грубить! Вы… Вы…

Шамурин от неожиданности даже вздрогнул и с удивлением взглянул на нее.

— Не кипятитесь, барышня, — насмешливо сказал пристав, почему-то вдруг сразу успокоившись, и тоже с интересом посмотрел на девушку. Марусино возмущение приятно разнообразило обычную монотонность обыска. — Не такое у вас сейчас положение, чтобы кипятиться.

Лицо Маруси пошло красными пятнами от гнева:

— Полицейская ищейка! — с ненавистью выдохнула она.

Женя метнула на сестру быстрый предостерегающий взгляд.

— Маруся! — Аня Авдеева, сидевшая рядом с ней, укоризненно покачала головой: — Не надо, Маруся.

Маруся же явно хотела еще что-то добавить, но под взглядами сестры и подруги сумела сдержаться.

Пристав раздумчиво поднял брови, словно решая, стоит ли опять рассердиться или нет, но потом, видно, решил не тратить эмоции на взъерошенную пигалицу.

После того обыска никого не арестовали. Жандармы ушли около двух ночи, потом разошлись и остальные, все, кроме Ани. Она осталась у Спиридоновых ночевать.

Аня Авдеева словно снова увидела перед собой разоренную комнату, спокойную Женю, пытающуюся кое-как прибраться, и нервно бегающую из угла в угол Марусю — лицо пылает, волосы растрепались, руки стиснуты на груди.

— А почему ты сейчас об этом вспомнила? — заинтересовалась вдруг Аня.

Маруся приподнялась на локте.

— Ты знаешь, я ведь тогда уж-жасно боялась. — Она даже зажмурилась, представив свой тогдашний страх. — Уж-жасно боялась, что нас сейчас арестуют и отправят в тюрьму. Поэтому и кричала, и кипятилась. Чтобы перебороть себя. Мне казалось, что тюрьма — это очень-очень страшно.

— А теперь? — спросила Аня.

Маруся улыбнулась почти торжествующе:

— А теперь вижу, что не очень. И в тюрьме можно жить.

Аня грустно покачала головой:

— Лучше бы не надо.

— Нет, — возбужденно продолжала Маруся. — Я теперь знаю, что смогу. Я все смогу, я вынесу, если надо будет, и тюрьму, и ссылку, и каторгу. Страшно только в первый раз…

Аня собралась было что-то сказать, но тут в камеру ворвались возвратившиеся с прогулки девушки. Едва дождавшись, пока за надзирательницей закроется дверь. Ванда достала из-за пазухи смятый листок:

— Смотрите, что я принесла! Мальчики наши какие молодцы, заявили протест! А мы что же, сидим здесь как клуши на насесте!

На листке было аккуратно выведено мелким красивым почерком:

Господину Прокурору

Тамбовского

Окружного Суда

ЗАЯВЛЕНИЕ

Мы окончательно отказываемся выносить дольше наше заключение. Мы не бесчувственные куклы, чтобы выносить все, чему вздумается кому-то нас подвергать. Достаточно было бы и того варварского насилия, которому нас подвергли при аресте. Но нет — очевидно, этим не удовлетворились. Наше заключение в тюрьме по своим условиям есть сплошное глумление над нашим человеческим достоинством. Право вредить здоровью и лишать жизни людей — право палача, но не тюремщика. Какими статьями закона оправдывается такое, например, условие тюремного заключения, как отсутствие коек или нар при асфальтовом поле? Ведь это постоянная угроза здоровью. Такие камеры, как наша, — это прямо морилка. Грязь, темнота, холод, сквозняки и сырость— и при этих условиях мы вынуждены были спать на полу, на тюфяках набитых гороховой соломой. Сырость доходит до того, что под тюфяками на асфальте образуются мокрые потные пятна. Все мы больны, но при этих скотских условиях даже лечение кажется насмешкой. Может быть, поморить более или менее долгий срок в таком варварском каземате самый удачный способ отделаться от людей, «опасных для спокойствия города» (выражение г. тов. прокурора).

Сегодня двенадцатый день нашего «морения» в такой тюрьме, а мы даже и не знаем, за что сидим. Мы настаиваем на своем освобождении и отказываемся принимать пищу, пока не получим удовлетворительного ответа на это вполне законное, при отсутствии материальных оснований к нашему заключению, желание.

Политические заключенные: А. Сперанский, В. Гроздов, А. Потапьев, Евг. Кудрявцев, И. Белов, И. Чемряев, П. Михайлов, М. В. Котрохов

5 апреля 1905 года, 11 часов дня

Прочитанное письмо вызвало у девушек в камере приступ энтузиазма.

— Вот так вот и надо! — прокомментировала Ванда. — Мне за нас просто стыдно.

— Хорошо, что ты предлагаешь? — сказала Анна.

— Написать нечто подобное!

Аня Гармиза тряхнула черными кудряшками:

— Уже писали… Не помогает!

Ванда решительно вздернула подбородок:

— Еще написать! Писать до бесконечности!

— Так уж прямо и до бесконечности? — не удержалась Авдеева от насмешки.

Вообще-то Ванда права, ребят нужно поддержать, но излишний Вандин энтузиазм Анне претил. Такая уж у этой Колендо натура: во всем хочет быть первой. А уж если дело хоть каким-то боком касается мужчин — тем более.

— Девочки, вы недооцениваете значение таких писем, — Маруся Спиридонова, приподнявшись на локте, внимательно слушала разговор. — Я тоже считаю, что писать нужно до бесконечности. И потом, надо не просто писать. Надо сделать так, чтобы содержание наших протестов стало известно за стенами тюрьмы. Наше заключение — не только наша личная беда. Это дело всей революционной общественности!

Она хотела еще что-то добавить, но зашлась в приступе кашля. Авдеева и Гармиза подскочили к постели:

— Маруся! Что, опять?

— Может быть, дать водички?

Маруся замотала головой, стараясь справиться с приступом. Наконец кашель отпустил, и она, отстранившись от рук заботливо поддерживающих ее девушек продолжила:

— Конечно, дело всей революционной общественности! Как вы не понимаете, мы должны подавать пример в борьбе!

— Марусенька, — всплеснула руками Аня Гармиза, — ну какая борьба в тюремной камере?

Маруся с вызовом посмотрела па нее:

— Бороться можно и нужно везде.

В результате письмо было написано и передано тюремному начальству, а копии розданы в соседние камеры.

Господину Прокурору

Тамбовского

Окружного Суда

ЗАЯВЛЕНИЕ

12 дней как мы арестованы и до сих пор не соблюдена даже тень законности — мы не знаем, в чем нас пытаются обвинять. Протестуя против такого грубого нарушения наших элементарных прав, мы требуем освобождения или немедленного предъявления нам формального обвинения и ведения дела судебным порядком.

Авдеева, Гармиза,

Коникова, Колендо, Спиридонова.

5 апреля 1905 года (11)

На следующий день последовало еще одно письмо:

Господину Прокурору

Тамбовского

Окружного Суда

ЗАЯВЛЕНИЕ

Присоединяясь к заявлению товарищей, требуем немедленного освобождения всех незаконно арестованных 24-го марта. Впредь до освобождения объявляем голодовку.

Авдеева, Гармиза,

Коникова, Колендо.

Вторично просим Вас приехать в тюрьму для личных переговоров.

Авдеева, Гармиза,

Коникова, Колендо.

6 апреля 1905 года

И еще:

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО

Козловская ул., д. Спиридоновых, № 57

Евгении Александровне Спиридоновой

Евгения Александровна!

Пишу Вам по поручению Маруси — она лежит. Читать ей, конечно, не буду того, что сообщаю Вам — иначе она не согласится отсылать письмо, а Вам знать настоящее положение теперь необходимо. Она больна — результатом чего эта болезнь, здесь говорить не буду, Вы, вероятно, и сами знаете: те условия, при которых нас арестовали… Теперь мы, требуя освобождения, объявили голодовку. Ее с трудом убедили пока не присоединяться, присоединение к голодовке было бы равносильно смерти через 4–5 дней…

У нее страшное кровотечение носом, доктор был 2 раза (Никишин). Вы должны сделать все возможное для ее немедленного освобождения, т. е. действовать на прокурора и министра. За советом обратиться можно к одному из порядочных присяжных поверенных, например, Тимофееву, Вольскому, Мягкову и т. д.

6 апреля 1905 года

Ванда Колендо

Такой способ борьбы оказался действительно эффективным. Меньше чем через неделю все арестованные были освобождены.

— Маруся! Мария Александровна!

Маруся, целиком поглощенная своими мыслями, не сразу заметила невысокого полного господина, спешившего к ней через улицу. Владимир Алексеевич Апушкин, начальник канцелярии Дворянского собрания! Они не виделись уже месяца три — почти с тех пор, как Маруся вынуждена была уволиться из канцелярии.

— Маруся! Уф, наконец-то я вас догнал! Иду за вами уже минут десять, но где уж мне, старику, поспеть за такой юной и проворной дамой.

— Здравствуйте, Владимир Алексеевич, — Маруся вежливо поклонилась, и они вместе пошли по Большой в направлении к Дворянской.

— Как дела дома, как мама, как Коля? — Апушкин взял Марусю под руку, примеряя свою семенящую походку к шагам девушки.

— Спасибо, все в порядке. Мама здорова, Коля учится.

— А сестры? Людочка что, все у нее хорошо ли? Евгения Александровна не слишком устает?

Люда уже несколько лет как вышла замуж и жила в Балашове.

— Спасибо, все нормально. А как вы, Владимир Алексеевич?

— Да помаленьку, помаленьку. Слава Богу.

— Как Софья Львовна?

— Ничего. Мигрень только вот замучила. А так — ничего, слава Богу.

Некоторое время они шли молча. Маруся очень тепло относилась к Апушкину, но совершенно не представляла, о чем с ним говорить помимо здоровья родных.

— А я ведь заходил к вам на Козловскую, — неожиданно сказал Владимир Алексеевич, — недели две назад и третьего дня тоже.

— Да?

— Александра Яковлевна говорит, вас почти никогда не бывает дома.

Маруся промолчала.

— Она так волнуется за вас, Марусенька… и за Женечку. Маруся, — Апушкин с трудом подбирал слова, — я знаю, я не вправе вмешиваться в вашу жизнь, но как старый друг семьи я не могу… До меня доходят странные слухи. Вы поддерживаете знакомства, не совсем подходящие для девушки вашего круга и возраста. Конечно, я никого не хочу обвинять, но то, что в марте вы оказались в тюрьме…

— Владимир Алексеевич, — вежливо, но холодно прервала его Маруся, — не будем об этом говорить.

— Марусенька…

— Пожалуйста, Владимир Алексеевич.

Марусин тон был столь сух и холоден, что Апушкин тут же смешался и смущенно закашлялся. Слава Богу, они дошли уже до угла, Владимиру Алексеевичу надо было сворачивать на Дворянскую. Он приподнял шляпу:

— Ну что же, очень рад был вас повидать.

— Ия вас. До свидания, кланяйтесь от меня Софье Львовне.

Маруся, распрощавшись с Апушкиным, быстро пошла прямо, собираясь чуть дальше спуститься к Цне. Если бы она оглянулась, то увидела бы, что старик остановился и смотрит ей вслед. Взгляд у него и печальный, и понимающий…

Но Маруся не оглянулась. Встреча с Апушкиным оставила в душе неприятный осадок. Владимир Алексеевич все еще никак не может привыкнуть, что маленькая девочка, которую он в детстве качал на коленях, выросла и теперь сама решает свою судьбу. И решает не так, как, по мнению Апушкина, следовало бы.

Даже когда в марте этого года Маруся, вместе с другими участниками демонстрации, попала почти на месяц в тюрьму, добрейший Владимир Алексеевич отказывался верить ее принадлежности к революционной партии. Он долго заступался за Марусю, когда потребовали уволить ее из канцелярии как неблагонадежную, но его заступничество успеха не имело. Да Маруся и сама бы оттуда ушла — слишком много времени стала отнимать партийная работа.

Теперь Маруся Спиридонова была уже не просто членом Комитета партии социалистов-революционеров. Этим летом она вступила в боевую дружину эсеров — мощную тайную организацию, готовившую и проводившую террористические акты. Все лето она почти каждый день ходила упражняться на специальные стрельбища, оборудованные партийцами в лесочке за Цинским мостом. Сейчас Маруся уже запросто выбивала шесть из десяти, — неплохой результат, особенно если учесть, что в первый раз она взяла в руки браунинг меньше трех месяцев назад. Но Спиридонова всегда была упорной.

Вот и сейчас она опять шла на стрельбище. Правда, уже начало октября, темнеет рано… Распрощавшись с Апушкиным, Маруся взглянула на часы — без двадцати три, если поторопиться, еще часа три светлого времени у нее в запасе есть. Она прибавила шагу и неожиданно сразу за перекрестком Большой и Дворянской нос к носу столкнулась с Анной Авдеевой.

— Ох, — запыхавшись от быстрой ходьбы, проговорила Аня, — как удачно, что я тебя встретила! Я как раз к тебе и шла. Ты что, опять за мост собралась?

— Да, а что такое? Мы договорились на сегодня с Платоном.

— Отменяется. Пойдем скорее к Вольскому, Платон, наверное, уже там.

От неожиданности Марусины щеки вспыхнули ярким румянцем. Аня не любила Михаила, поэтому ходила в этот дом либо по исключительной партийной надобности, либо… Неужели?..

— Что, Владимир уже вернулся? — как можно небрежнее спросила она. — А я думала, он будет не раньше ноября.

Владимир Вольский по партийным делам уехал в Баку.

Аня, поглощенная своими мыслями, не сразу поняла, что сказала Маруся:

— Владимир? Да нет, он тут ни при чем. Пришли инженеры из мастерских. Кажется, мы тоже присоединимся к забастовке.

Марусе тут же стало досадно. Она разозлилась на себя — расчувствовалась, как кисейная барышня, когда надвигаются такие события. Железнодорожники Москвы и Петрограда бастуют уже давно, неужели и они в Тамбове наконец сподобятся? Она взяла Аню под руку и прибавила шаг:

— Пойдем скорее.

В просторном доме Вольских на Большой улице фактически жили три семьи: старики Вольские, Казимир Казимирович и Елизавета Леопольдовна с младшей дочерью, тринадцатилетней Юлей, Михаил и его жена Маша, и Владимир Вольский. Владимир опять был на положении холостяка — Валя, не выдержав то ли революционных увлечений мужа, то ли его беспокойного характера, года три назад уехала в неизвестном направлении. Что именно произошло между супругами, никто точно не знал, но поговаривали, что урожденная девица Лукьяненко нашла себе нового мужа, и вроде бы из офицеров. Владимир теперь даже имени своей жены не упоминал, словно ее и не было никогда.

Обычно все встречи и дискуссии проходили на квартире у Владимира, но сегодня собирались у Михаила…

В полицейских документах Михаил Казимирович Вольский значился председателем Тамбовского социал-демократического комитета. А известный тамбовский писатель и историк Петр Черменский во всех своих работах называет его видным эсером. Вероятно, и то и другое не совсем соответствовало реальности. Вряд ли Михаил Вольский действительно всерьез принадлежал к какой-либо революционной партии; скорее всего он был сочувствующим, но сочувствующим горячо. Он выступал на сходках и митингах, разбрасывал прокламации, жертвовал деньги на нужды бастующих. По его совету во время одной из забастовок в Козлов были отправлены делегаты за продуктами для рабочих тамбовских мастерских. Красноречивый не только на словах, но и на бумаге, Михаил Вольский активно сотрудничал с газетами и даже сам хотел издавать газету «Голос труда». Учитывая всю его разностороннюю деятельность, не так уж и важно, кому он больше сочувствовал, эсерам или социал-демократам.

Кроме того, отношения между рядовыми большевиками-эсдеками и эсерами обострились значительно позднее. Тогда же, в 1905-м, идеологически непримиримые споры велись в основном руководящими верхушками, пока члены обеих партий бок о бок делали одно общее дело, не слишком разбирая, какой лозунг для них главнее — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» или «В борьбе обретешь ты право свое!». По крайней мере, похоже, что в Тамбове дело обстояло именно так, — там даже полиция не могла отделить зерна от плевел, овец от козлищ, эсеров от социал-демократов.

Присяжный поверенный Михаил Вольский — неважно, эсер или эсдек, — был одним из самых популярных в городе людей. В тех же самых полицейских документах описан довольно показательный случай. После объявления манифеста 17 октября демонстрация учащихся двигалась по Гимназической улице и встретила Михаила Вольского. Демонстранты приветствовали известного, как теперь бы сказали, «правозащитника» аплодисментами. Вольский сказал речь, в которой призвал всех разойтись по домам, и его тут же и беспрекословно послушались.

Считаясь отличным адвокатом и слывя либералом, он имел прекрасную практику, приносящую очень неплохой доход. Да и вообще Вольские были люди не бедные — собственный дом на главной улице Тамбова и три имения в Тамбовской губернии что-нибудь да значили… Так что Михаилу, в отличие от пролетариата, было что терять, помимо цепей. И меньше чем через год он признается себе, что терять-то ему ох как не хочется…

…На этот раз собрание проходило в квартире Михаила. Авдееву и Спиридонову там явно не ждали: публика собралась сплошь солидная, гимназистов и семинаристов не было вообще, рабочих, кажется, тоже. Зато здесь присутствовали инженеры из железнодорожного депо Бейкман и Гиттерман и новый инженер Лесневский. В большом кресле в углу комнаты устроился Лев Брюхатов, большой приятель Михаила, по убеждениям вроде бы примыкавший к эсерам. Из женщин, кроме Маруси и Анны, была Екатерина Михайловна Киншина, жена городского врача, и еще какая-то незнакомая девушка, наверное служащая в железнодорожной конторе. С Екатериной Михайловной считались и эсдеки и эсеры — она была одной из старейших партиек в Тамбове; кроме того, на ее даче в Инвалидной регулярно устраивали собрания и сходки.

— И вот вообразите. — скорчив забавную гримаску, рассказывал маленький инженер Гиттерман как раз в тот момент, когда девушки вошли в комнату (Гиттерман был обрусевший немец, так и не смог избавиться от легкого акцента). — Вообразите, Дмитрий Егоров направляет губернатору петицию! Просит охранить склад и добро от посягательств.

Аня и Маруся переглянулись. Дмитрий Егоров — старший компаньон известной в Тамбове фирмы «Торговый дом Прасковьи Николаевны Егоровой с сыновьями». В Тамбове он имел репутацию одного из самых прижимистых людей города. При чем же тут Егоров?

— А много ли добра-то на складе? — поинтересовался Брюхатов, попыхивая сигарой. — Или так, больше воду мутят, чтоб конкурентов постращать или от платежей увильнуть?

Брюхатов вполне соответствовал своей фамилии — толстый и вальяжный, он так удобно развалился в глубоком кресле, что, казалось, составлял с ним одно целое.

— Да хватает, — усмехнулся Гиттерман, — пшеница, рожь, мука — Бог знает сколько пудов, триста вагонов стоят на станции. А еще в железнодорожных баках залито пудов двадцать нефти…

«Ну, — подумала Маруся, — теперь все понятно. Слухи о неизбежности забастовки пошли гулять по городу».

— Ах-ах, — притворно вздохнул Бейкман. — Бедная Прасковья Николаевна!

— Господа, господа! — призвал Вольский к порядку развеселившихся инженеров. — Мы здесь не для того собрались, чтобы заботиться о благосостоянии купцов Егоровых. Следует выбрать наиболее оптимальную дату для начала забастовки. Как настроения у рабочих? Те, с кем я говорил, крайне недовольны расценками. Машинистам например платят гроши — всего одиннадцать рублей…

Он откинул со лба непокорную прядь, и Маруся невольно залюбовалась: какой 1 истый лоб, какие светлые глаза! Вот так же, наверное, выглядел и Данко. (Она недавно прочла «Старуху Изергиль» Горького.) Да, ничего не скажешь, красивый брат у Владимира! Даже слишком красивый…

Вольский обвел взглядом присутствующих и веско сказал:

— Экономические требования — наш главный козырь. Если его хорошо разыграть, то экономическую забастовку можно плавно перевести на политические рельсы. Требование созыва Учредительного собрания…

Договорить Вольский не успел. Дверь стремительно распахнулась, и в комнату быстро вошел инженер Георгий Давидович. Лицо у него было странно возбужденное и расстроенное одновременно.

— Ну вот, — Давидович швырнул на стол какую-то бумажку, — больше ждать нечего.

Вольский взял бумажку. Маруся разглядела, что это был телеграфный бланк.

— «Уполномоченные дороги Архангельский и Орлов арестованы в Петербурге», — прочел он и пожал плечами: — Что ж, действительно, больше ждать нельзя. Да и нечего. Начнем прямо завтра.

ТЕЛЕГРАММА

Петербург

Товарищу Министра

Внутренних Дел,

Заведывающему Полицией.

Седьмого октября рабочее депо, телеграфисты станции Стасово Московско-Казанской забастовали. Все поезда были задержаны. Восьмого забастовала Рязанско-Уральская. и рабочие мастерских Козлов, Тамбов прекратили работы. Девятого забастовала Юго-Восточная, десятого Сызранско-Вяземская. Все забастовки произошли по телеграфному распоряжению свыше. Служащие, рабочие мастерских неохотно подчинились распоряжению, говоря: это забастовка господская. Общее настроение добродушное, никаких манифестаций, недоразумений не было. В Тамбове пока спокойно. В Козлове забастовщики силою заставили прекратить работу правительственной почтово-телеграфной конторы. Через час по прибытии войска действия возобновились. Происходят сходки рабочих, мастеровых в полосе отчуждения. Ораторами выступают высшие служащие дороги инженеры Давидович, Мельхесидеков. Ярко выделяются среди местных революционеров деятельным участием в сходках и разжигательными речами Вольский, Брюхатов, Мягков. Последние дни настроение учащейся молодежи было напряженное, но учение продолжалось. Сегодня забастовали все средние учебные заведения. Демонстрации не было. Половина семинарии забастовала, другая распущена. Архиереем все должные меры приняты.

11 октября 1905 года

Губернатор Фон-дер-Лауниц

Телеграмма Тамбовского губернского предводителя дворянства князя Челокаева Министру Внутренних Дел Дурново:

29 октября 1905 года

Губерния в опасности. В уездах Кирсановском, Борисоглебском сожжены, разграблены более 30-ти владельческих усадеб. Ежедневно получаются известия о новых разгромах. Возможные меры приняты, но войск мало, часть их отозвана в Москву, Воронеж. Прошу обеспечить защиту.

Осень в 1905 году на Тамбовщине была ранняя и какая-то бестолковая.

В переулках на селе — грязи по колено. Люди ходят вдоль плетней, держась руками за колья, хозяева огородов лаются на чем свет стоит:

— Тебе, паразиту, жалко сапоги замарать, а мне плетень потом чини!

— Да накидай камней, ежели умный такой!

— Сам и накидай, руки небось не отсохли!

Но в такой грязи никакие камни не спасут…

Полевые работы давно закончены, и уже почти месяц, начиная с Покрова, в Воронцовке, как и в прочих деревнях губернии и России, начали играть свадьбы. Самое веселое время на селе. Только в этом году почему-то было совсем не до веселья…

С трудом перебравшись через жидкое грязное месиво, в которое превратилась деревенская улица, Антип Степанов отворил калитку своих соседей Серегиных и, пройдя через палисадник, летом радостно сиявший желтыми подсолнухами, а сейчас унылый и мокрый, оказался в темных и теплых сенях.

Федор Серегин, коренастый молодой мужик, обладатель великолепной ярко-рыжей шевелюры и такой же бороды, сидел на лавке и чинил упряжь.

Перешагнув порог горницы, Антип степенно перекрестился на образа:

— Бог в помочь! Мир вам, и я к вам. Здравствуй, хозяин.

— Здорово и тебе, сосед, — Федор отложил работу. — С чем пожаловал?

— Да вот, разговор один есть.

— Сурьезный разговор-то?

— Да уж нешуточный, — Антип не торопясь извлек из-за пазухи бутылку. — Я и прихватил кой-чего. Чтоб не всухую…

— Коли так, погоди чуток, — Федор приподнялся и зычно гаркнул: — Хозяйка! Эй, хозяйка!

Из-за пестрой лоскутной занавески появилась его жена, грузная румяная молодуха:

— Чего кричишь-то? Здравствуй, сосед!

Антип с удовольствием взглянул на ее полное лицо:

— Бог в помочь.

— Ты, это, вот что… — Федор поднял кустистые рыжие брови. — Вот что. Собери-ка нам чего-нибудь, да поживее!

Анна улыбнулась и, быстро и споро поворачиваясь, кинулась выполнять мужнино распоряжение. Ее полные руки ловко метали на стол тарелки, словно по волшебству появились соленые грибочки, меленькие, отборные — один к одному, квашеная капуста, огурчики — только из кадушки… От нарезанного щедрыми ломтями еще теплого хлеба пах.\о знакомо и уютно… Серегины — люди не бедные, хозяйство у них крепкое. Сам Федор — мужик рукастый, а уж за Анной не всякая бабенка в работе утонится. Одна беда — уж который год живут, а детишками Бог Серегиных все не благословит…

Собрав на стол, Анна оставила мужиков одних, снова скрывшись за пестрой занавеской, отделявшей горницу от кухни.

Выпив по маленькой и удовлетворенно крякнув, когда на зубах хрустнул крепкий грибок, Антип приступил к своему «сурьезному разговору»:

— В болдыревской экономии-то, слыхал?

— Что? — Федор тоже подцепил на вилку грибок.

— Ребятки-то плетень повалили…

— Ну?

— А давеча, слышь, того… сожгли его совсем…

— Ну?

— Что «ну»? — Антип заерзал на скамейке. — Что «ну»? Болдыревскую землицу-то, говорят, делить будут… Закон-то такой вышел— манифест царский — по нему землю теперича крестьянам все одно раздадут. А пока суд да дело — вон Акимов Прон уже нарезал себе лучший кусок. Тот, слышь, у выгона…

Федор аж привстал:

— Иди ты!

— Верно говорю! Плетень пожгли и землю сразу разметили. Кто первым подсуетился — тому и лучшее…

У Федора от возмущения усы затопорщились.

— Да Прошка же хозяин никудышный! Он и что имеет, засеять как следует да собрать не может! За что ж ему?.. За какие такие заслуги?

— Вот и я об том же! — Аким оживился. — Ия об том же толкую! За что?

Он снова разлил самогон по стопкам, приподнял свою и сквозь стекло прищурился на свет:

— Чистый как слеза. Ну, будем!

Мужики выпили, закусили грибочками и огурчиками. Но Федора настолько огорошила и оскорбила услышанная новость, что вторая стопка радости не принесла.

— Так, говоришь, Прошка ужо взял себе надел?

— Ну, — Антип придвинулся ближе и жарко зашептал: — Прошка взял вот. А нам с тобой кто мешает?

Федор насупился:

— Об чем ты, не пойму.

Но Акима уже разобрало.

— Что мы, хуже Прошки, что ль? Нет! Так пошли в экономию, выберем и себе землицы. Застолбим, пока другие не расчухались.

Федор с сомнением посмотрел на соседа:

— Болдыревскую землю брать? А забыл, что летом за бунты в Борисоглебском-то уезде казаки творили? Нагайкой по заднице захотел?

— Так ведь не болдыревская земля уже! — убедительно сказал Антип. — Наша, по цареву повелению, наша теперича! То летом… Летом манифеста-то не было. А теперича — вот он тут! Так что смотри, не мы, так другие растащут. Добро б хозяева, а то так, навроде Прошки…

Федор смотрел на него — ив глазах уже металось сомнение пополам с жадностью…

Из донесения жандармского полковника Семенова в Петербург:

<…> Устная пропаганда особенно проявилась с разрешением 14 мая сего года издания в г. Тамбове газеты «Тамбовский голос». <…> Негласный редактор сначала был присяжный поверенный Михаил Казимирович Вольский — руководитель социал-демократической партии в городе Тамбове, в последнее время до закрытия газеты таким же негласным редактором был дворянин Лев Дмитриевич Брюхатов, ныне заявивший себя конституционалистом-демократом, а до сего руководивший в г. Тамбове социал-революционной партией <…>.

Женя резко распахнула входную дверь, чуть не сбив с ног младшую сестренку, — та как раз собиралась на улицу. Маруся невольно отскочила в сторону:

— Ох, как ты стремительна!

— Извини, пожалуйста.

Женя улыбнулась и стала разматывать платок.

— Можно поинтересоваться, куда ты отправляешься на ночь глядя?

— Можно, — Маруся с вызовом посмотрела на сестру. — К Вольским.

Женя ничего не сказала, лишь вопросительно подняла брови.

— У Вольских сегодня будут железнодорожники, — пояснила Маруся. — Хочу пойти послушать, что скажут.

Она выждала еще секунду, но так как Женя продолжала молчать, решительно развернулась и вышла.

Женя вздохнула и стала медленно подниматься по лестнице к себе наверх. Едва войдя в комнату, тут же опустилась на стул и принялась расшнуровывать высокие ботинки — так находилась за день, что ног под собой не чуяла.

Женя Спиридонова была профессиональной массажисткой и на отсутствие клиентуры не жаловалась — ее постоянно вызывали к больным и детям. В иной день приходилось бывать больше чем в десяти домах.

Значит, Маруся опять пошла к Вольским… Женя покачала головой. Ей решительно не нравилась та короткость в отношениях, которая установилась между ее порывистой младшей сестренкой и Владимиром Вольским. Женя знала, что он нравился Марусе, — понравился сразу, еще в тот первый вечер, когда Женя привела его на заседание Марусиного образовательного кружка. Пожалуй, сестра догадалась о Марусиных чувствах даже раньше, чем сама Маруся, но не приняла их всерьез. Ну, нравился и нравился — мало ли кто нравится девушке в шестнадцать-семнадцать лет! Да и Вольский тогда только женился и был полон чувств к молодой жене. Правда, меньше чем через два года после свадьбы Валя Вольская — урожденная Лукьяненко — бросила мужа и уехала с каким-то заезжим офицером.

Но к тому времени Маруся как раз вступила в партию и страстно увлеклась партийной работой. Она по натуре — человек цельный и отдается владеющей ею страсти целиком, не отвлекаясь ни на какие другие чувства. Идея революции напрочь вытеснила из ее бедовой хорошенькой головки обычные девичьи мысли о любви…

Но с недавнего времени Женя стала замечать, что между Марусей и Владимиром что-то происходит. Еще в начале весны до его поездки на юг, он стал бывать у Спиридоновых все чаще и чаще, и их разговоры с Марусей становились все дольше и дольше. Даже когда в разговор встревал кто-то третий, все равно чувствовалось, что эти двое заняты только друг другом. А уж когда Владимир две недели назад вернулся из Баку, их с Марусей стало просто водой не разлить.

Вообще-то Женя и сама думала, что характерами они как нельзя более подходят друг другу: Маруся — страстная, увлекающаяся натура, и он тоже— горячая голова… Но ведь формально Владимир женат и разводиться, кажется, не собирается. Да и Казимир Казимирович с Елизаветой Леопольдовной явно не одобряют увлечения сына Марусей… Слава Богу, мама пока еще ничего не заметила! Александра Яковлевна вряд ли обрадуется, узнав, что ее любимица влюбилась в женатого.

Женя покачала головой и вздохнула. Впрочем, что ж теперь делать, будь что будет. Как это Аннушка говорит: «От судьбы и под лавкой не спрячешься»…

В доме Вольских, в квартире, занимаемой Владимиром, проходило импровизированное предстачечное собрание. Накуренная комната полна народу — здесь были и эсеры, и эсдеки, и даже два-три гимназиста. Так получилось, что почти все «демократы» — Екатерина Киншина. Николай Павлов и Юрий Шамурин — разместились за круглым столом рядом с обоими Вольскими, Владимиром и Михаилом. Там же усадили и гостей — троих молодых железнодорожников, членов стачечного комитета.

На диване у окна сидели эсеры: Коля Васильев, Платон Михайлов и Аня Авдеева, на диванном валике примостился Герман Надеждин, чуть поодаль притулился к стене Валентин Гроздов, веселый насмешник и балагур, выходивший сухим из самых невероятных переделок. Опоздавшая Маруся присела на стуле возле двери рядом с Валей Гроздовым.

Как раз когда она вошла, один из гостей — рыжий здоровый парень в синей косоворотке — начал читать какой-то документ. Маруся вопросительно взглянула на Валентина. Тот понял и поясняюще шепнул: «Обращение Комитета к железнодорожным служащим, мастеровым и рабочим».

— «Конференция депутатов от 29 железной дороги совместно с центральным бюро Всероссийского железнодорожного союза, — звучным голосом читал рыжий рабочий, — присоединяется к постановлениям Советов рабочих депутатов Петербурга и Москвы и объявляет с 7 декабря всеобщую политическую забастовку».

Парень сделал значительную паузу и вопросительно взглянул на сидящих за столом. Так как никто ничего не сказал и не возразил, он чуть смущенно откашлялся и продолжил:

— «Мы берем на себя возвращение войск из Маньчжурии и доставку этого войска в Россию гораздо скорее, чем это сделало бы правительство. При этом обращаемся к нашим братьям военным в Маньчжурии, чтобы они сами во время следования поездом оказывали содействие нашим организациям и поддерживали порядок, установленный нами. Пассажиров, захваченных забастовкой в пути, мы доставим до ближайшего большого города в направлении их следования. Кроме того, мы примем все меры для перевозки продовольственного хлеба голодающим крестьянам и провизии для товарищей наших. От старого правительства ждать более нечего, оно изжило себя.

Итак, товарищи, сильно и дружно включайтесь в борьбу за свободу всего народа. Мы не одни, голодный пролетариат, трудовое крестьянство и сознательная часть армии и флота уже восстали за народную свободу, за землю, за волю».

Рыжий замолчал, поднял глаза от бумажки и опять нерешительно обвел взглядом слушателей. При этом выражение лица у него было, как у школьника, ожидающего объявления отметки экзаменационной комиссией.

Комиссия молчала, и пауза грозила затянуться. Первым ее нарушил Михаил Вольский.

— Ну что ж, по-моему, неплохо, — одобрительно заметил он (хотя чуткая Маруся уловила в его голосе скрытое снисхождение). — Главное сказано. Только вот я бы уточнил предложение о путях выхода из кризиса. Как это там у вас? Позвольте, пожалуйста!

Он перегнулся через стол и небрежно взял из рук рабочего бумажку с текстом:

— Вот это место: «От старого правительства ждать больше нечего, оно изжило себя». И дальше я бы добавил, — Вольский заглянул в свои записи: — «Только Учредительное собрание, избранное на началах равного, прямого и тайного голосования, выведет Россию из того положения, в которое поставило ее преступное правительство. И до тех пор, пока существует военное положение усиленной охраны, пока свободе слова, печати, собраний и союзов, неприкосновенности личности угрожает опасность, всеобщая политическая забастовка не может прекратиться. Она должна продолжаться». Согласны?

Рыжий смущенно пожал плечами:

— Неплохо.

— Ну что, товарищи, — Михаил Вольский обернулся к сидящим на диване, — вы согласны вставить этот кусок в обращение?

— Почему бы и нет, — кивнул Надеждин. — Войне с Японией конец, а война с правительством до победного! Хорошо.

Остальные тоже закивали и заулыбались, только Аня Авдеева сидела с каменным лицом. Нет, она была не против добавления к тексту обращения, — просто не могла пересилить свою неприязнь к Михаилу. «И перед кем он все время рисуется? Позер несчастный!»

— Так в чем же конкретно состоит моя задача? — спросила Маруся, стараясь не выбиться из того строго делового тона, который она взяла на собрании.

— Ты должна просто потолкаться в толпе, послушать, о чем говорят. Выяснить, как настроены рабочие. Только ни в коем случае не встревать в разговоры и не заниматься агитацией.

Маруся и Владимир неторопливо шли в сторону Козловской. Он, слегка склонившись, вел ее под руку: Марусина голова едва доставала ему до плеча. Так повелось еще с весны, что после собраний Вольский провожал Марусю до дома. Было довольно поздно — собрание закончилось около десяти. Свежевыпавший снег так приятно поскрипывал под ногами, и ночь такая тихая… Чуть подморозило, но ровно настолько, чтобы не дать снегу тут же превратиться в грязное месиво.

— Не понимаю, зачем это нужно. И так понятно, что рабочие двумя руками за забастовку, — Маруся упрямо вздернула подбородок.

— Ну, ты все-таки сходи, — уклончиво улыбнулся Владимир и, тут же посерьезнев, сказал: — Слушай, я давно хотел тебя спросить…

— О чем?

— О приговоре.

Скорее почувствовав, чем заметив, как сразу замкнулось Марусино лицо, он быстро добавил:

— Если не хочешь, можешь ничего не говорить.

Маруся с вызовом взглянула на него:

— А что тебе непонятно? Что я хотела избавить мир от этой мрази? — Заметив, что Вольский невольно поморщился, горячо продолжила: — Да-да, мрази. Если я тогда, в октябре, решилась убить Луженовского, зная о его преступлениях лишь с чужих слов, то теперь, когда я была там, в этих деревнях, и все видела своими глазами… Когда я вспоминаю мужиков, сошедших с ума от истязаний, безумную старуху мать, у которой пятнадцатилетняя красавица дочь бросилась в прорубь после казацких ласк, то никакие силы ада не остановят меня от выполнения задуманного…

Маруся до крови прикусила губу.

Владимир успокаивающе и сочувственно погладил ее по руке:

— Я знаю, все знаю. И понимаю тебя. А спросить хотел не об этом. Вернее, попросить…

Вольский замолчал, словно подыскивая нужные слова.

— Очень часто тот, кто выполняет казнь над мучителями народа, потом гибнет на эшафоте. И гибнет с радостью, потому что, идя на акт, не скрывает ни своего имени, ни сущности поступка. Это понятие и оправданно: пусть негодяи знают, за что расплачиваются. Такая гибель едва ли не больше служит нашему делу, чем сам акт возмездия. Но, Маруся…

Он остановился. Маруся выжидательно смотрела на него.

— Маруся, если дойдет до этого… Я хочу, чтобы ты пообещала мне, что постараешься остаться в живых.

Повисло напряженное молчание. Такой просьбы она явно не ожидала — просто об этом не думала — и теперь не знала, как быть. А он ждал.

Собравшись с духом, она вздохнула и тихо, но твердо сказала:

— Извини, Володя. Но такого обещания я дать не могу. Ты же сам понимаешь…

Опять молчание.

— Понимаю.

Он взял Марусю под руку и повел дальше. Марусе казалось, что сердце у нее в груди бьется так гулко, что его слышит вся улица. Почему он об этом заговорил именно сейчас?

Они и так шли небыстро, а когда до Марусиного дома осталось всего ничего, Вольский совсем замедлил шаг. И Маруся тоже едва переставляла ноги, с ужасом думая: вот сейчас они подойдут к двери, настанет неизбежная минута расставания, и неизвестно, как все сложится завтра и потом…

Внезапно Владимир остановился и как-то сердито проговорил:

— Нет, это невозможно!

Маруся вопросительно вскинула на него глаза. Он наклонился, его лицо оказалось совсем близко:

— Я знаю, что не имею права говорить то, что сейчас собираюсь тебе сказать. Но теперь, когда мне завтра выступать на сходке, а ты в любой момент можешь быть призвана исполнить приговор над Луженовским… Я женатый человек, старше тебя на Бог знает сколько лет…

— Всего-навсего на семь, — улыбнулась Маруся, — не так уж и много.

Разговор принял неожиданный для нее оборот, но в глубине души она давно ждала и хотела этого.

— Все равно. Я женат… Но ты ведь знаешь, это только формально. Валентина давно от меня ушла, и… — Владимир словно споткнулся.

— Не надо об этом, — тихо сказала Маруся, — не вспоминай, если тебе так больно.

Никогда прежде Владимир не упоминал о своей жене, эта тема для них была запретной. Да Марусе никогда и не хотелось не то что о ней говорить, даже вспоминать о ее существовании.

— Нет, — Вольский говорил с каким-то страстным напряжением. — Нет. Было больно когда-то, казалось, все на свете бы отдал, чтобы она вернулась. А сейчас я не хочу, чтобы она возвращалась. Сейчас я понял то, что Валентина чувствовала едва ли не с самого начала — наш брак был ошибкой. И я ей не подхожу, и не такая женщина нужна мне.

Тут Владимир на секунду замолчал, словно собираясь с духом.

— Мне нужна такая, как ты.

У Маруси перехватило дыхание. Она молчала, растерянная и смятенно-счастливая, ожидая следующих слов и боясь поверить услышанному.

— Я не говорю — сейчас. Я понимаю, тебе трудно вот так ответить. Но если ты не против… Если ты меня хоть немного любишь… Пусть не сейчас, но скажи, что ты согласна стать моей невестой потом, когда я стану свободным. Скажи, и я обещаю, что незамедлительно начну дело о разводе.

Маруся коротко вздохнула, хотела что-то сказать — и не смогла, только смотрела в его взволнованное лицо сияющими глазами. А он ждал, и, чем дольше длилось молчание, тем тревожнее становился взгляд.

— Маруся — нет? — спросил он упавшим голосом.

— Нет, — решительно и звонко сказала она. — Нет.

Вольский отстранился. Он вдруг весь как-то осунулся и постарел. Но Маруся притянула его к себе за рукав и выдохнула:

— Нет — потому что я не хочу ждать так долго.

Ждать, пока ты разведешься. Я люблю тебя, Володя.

Она увидела, как засияли в ответ его глаза, и торопливо продолжила:

— Ведь люди называют женихом и невестой тех, кто хочет пожениться. Я очень хочу быть твоей женой, но сейчас нельзя. А стать твоей невестой не потом когда-нибудь, а прямо сейчас — этого-то нам никто не запретит. Раз нельзя женой, я хочу быть твоей невестой.

— Маруся… Это правда, Маруся?

Вместо ответа она приподнялась на цыпочки и порывисто прижалась губами к его щеке. Потом отстранилась и отступила к двери:

— Правда.

— Маруся!

Владимир сделал движение, словно хотел обнять ее, но удержался, лишь бережно взял обеими руками ее маленькую нежную ладошку.

— Марусенька моя…

— И что это они тут делают в столь поздний час? — послышался вдруг совсем рядом насмешливый голос. Они бы давно заметили Женю, шедшую по пустой улице к дому со стороны Большой, если бы не были так заняты друг другом.

Евгения Александровна подошла к двери и остановилась:

— А я часа два назад вышла к Маше Дипнер на Покровскую, думала, вернусь, все уж дома будут. Ан нет! Добрый вечер, Владимир Казимирович. Спасибо, что проводили мою сестру, однако час уже поздний. Маруся, ты идешь в дом?

Вольский выпустил Марусину руку. Внезапное появление Жени застало его врасплох, но не смутило. Зато Маруся покраснела до ушей — хорошо, в темноте незаметно:

— Я…

— Идет, идет, — ласково сказал Вольский. — До свидания, Маруся, до завтра. Завтра мы ведь еще поговорим?

— Поговорим, — кивнула Маруся. — Береги себя.

Маруся старалась протолкаться сквозь плотную стену чужих спин поближе к выступавшим. Одета она была как простая работница и ничем не отличалась от прочих женщин, мелькавших в толпе. Правда, женщин здесь было совсем немного — в основном толпу составляли мужчины-железнодорожники. Выражения лиц самые разные: попадались лица и суровые, и отчаянные, и весело-бесшабашные.

Наконец она подошла так близко, что могла хорошо видеть людей, теснившихся возле импровизированной трибуны. Вон и Владимир, стоит рядом со «студентом», веселый и оживленный. Теперь, когда Маруся видела его среди товарищей, у нее возникло странное чувство — смесь восхищения, гордости и какого-то чисто женского тщеславия. «Неужели этот необыкновенный человек любит меня? Именно меня, хотя мог бы выбрать кого угодно — красавицу Ванду, или умную Аню Авдееву, или… Но он выбрал меня. И он действительно меня любит…» От этой мысли, от непривычной уверенности в ответном чувстве на Марусю вдруг нахлынула теплая волна счастья.

Но она не собиралась долго нежиться в приятноличных переживаниях. Не для того она здесь. Возникшее на мгновение сияние в глазах погасло, и она снова стала той целеустремленной Марусей Спиридоновой, несгибаемой партийкой, какой ее уже привыкли видеть окружающие.

Вот, наконец, к Владимиру подошел плечистый железнодорожник, очевидно тоже член стачечного комитета. Маруся видела, как Вольский кивнул, улыбнулся и легко вскочил па трибуну.

— Товарищи, — его голос без особого усилия перекрыл равномерный гул толпы. — Товарищи! Правительство, уступившее под давлением всеобщей октябрьской забастовки и объявившее высочайший Манифест о свободе слова, собраний, союзов и неприкосновенности личности, теперь отказывается от своего манифеста. Вместо свободы слова оно закрывает лучшие газеты, вместо свободы собраний разгоняет их, вместо свободы союзов грозит тюрьмой в железнодорожных и почтово-телеграфных союзах, вместо неприкосновенности личности арестовывает Совет рабочих депутатов в Петербурге, членов Крестьянского союза в Москве и прочих граждан в других городах России. Оно выбрасывает сотни тысяч фабрично-заводских рабочих на улицу, оно укрощает голодных крестьян с помощью генерал-адъютантов и пулеметов. Оно предает военно-полевому суду восставших солдат и матросов…

— Верно, правильно! — раздались крики в толпе. Однако кричали в основном возле самой трибуны.

Вольский откинул упавшие на лоб волосы — он был без шапки — и продолжил:

— Товарищи, каждый из нас понимает, что без этих свобод и наших союзов ваше экономическое правовое положение не только не улучшается, но становится еще хуже. Правительство накануне банкротства, и вы рискуете потерять даже те сбережения, которые внесены вами в пенсионные и сберегательные кассы. Запрещая и нарушая свободы, объявленные манифестом 17 октября, правительство, таким образом, само становится мятежником. Поэтому крамольники не те, кто борется за свободу, а само правительство, которое нарушает им же изданные законы. Дольше терпеть нельзя, товарищи, правительство вызывает нас на новый бой…

С трудом стряхнув наваждение, под которое она всегда попадала, слыша голос Вольского, Маруся очнулась и вздохнула. Опять мелькнула мысль: «Какое счастье, что он не только умен, и красив, и любит меня, но и думает так же, как я, и готов отдать жизнь за наше общее дело…»

Взяв себя в руки, она незаметно огляделась, стараясь понять, как реагируют рабочие на выступление ее любимого. Маруся стала потихоньку пробираться назад, втираясь в толпу и прислушиваясь к разговорам, чтобы понять настроения железнодорожников. Неподалеку она заметила гимназиста Колю Иванова — гоже члена партии социалистов-революционеров, посланного на сходку с той же целью, что и Маруся. И Коля ее увидел, подмигнул и начал пробираться в противоположную сторону. «Зачем же он сюда в форме пришел, дурачок», — досадливо поморщилась Маруся, продвигаясь в толпе от центра к периферии.

Как выяснилось, шумное одобрение оратору выказывали лишь те, кто стоял в передних рядах. Чем дальше от трибуны и выступающего, тем мрачнее и озадаченнее становились лица слушателей.

— Эк загнул, — негромко сказал коренастый пожилой человек, оказавшийся рядом с Марусей, судя по лицу и одежде, машинист. — Перевернул все с ног на голову!

— Да, умен господин, — насмешливо откликнулся его товарищ, возрастом чуть помоложе, но тоже далеко не юноша. — Вот только одного не учел. Если свобода совести — значит, и выбор свободный. А по-ихнему, все поголовно должны бороться только за их дело. Можешь ли ты, хочешь ли — их это не интересует. Должны — и все тут. Кто не с ними, тот против них. И если кто у них, у революционеров, даст слабину — задавят без пощады. Какая же это свобода? С одной стороны, они мне свою волю навязывают, с другой — правительство. Так я уж лучше с правительством соглашусь, оно-то попривычнее.

Маруся закусила губу, стараясь совладать с собой и не вмешаться в разговор. Она просто кипела от возмущения. Да как они могут такое говорить, как могут сравнивать? Революционеры и правительство — одно и то же? Наглая ложь! Правительство старается для себя, а ей и ее товарищам для себя ничего не надо, они же хотят лучшей жизни для них, для этих вот рабочих! И она, Маруся Спиридонова, сознательно, добровольно отказывается от всех свобод и благ для своей личности, подчиняя себя интересам общего дела…

И вдруг ей почему-то вспомнилась Клаша Семенова. Несчастные Клашины глаза и дрогнувшие губы, когда Маруся объявила ее предательницей. Как изменилось тогда Клашино лицо — словно Маруся хлестнула ее по лицу…

На какую-то секунду Марусю пронзила острая жалость к давней подруге и такое же острое сожаление. Не о том ли сейчас говорил этот машинист? В конце концов, разве Клаша виновата, что она хочет выйти замуж и растить детей, а не бороться за счастье народа? Разве она не имеет права выбрать? «Виновата, — сурово одернула себя Маруся. — Не такое сейчас время, чтобы выбирать. В борьбу должны включаться все без исключения, только тогда она кончится победой».

Мысль о Клаше мелькнула и пропала. Маруся стала выбираться из толпы, по-прежнему всматриваясь в лица и незаметно прислушиваясь к разговорам. Задание свое она выполнила, пора уходить. Теперь надо дождаться вечера, когда вернутся Вольский со «студентом» — Леонидом Владимирским — и расскажут обо всем подробно…

Маруся и представить себе не могла, что это был последний день их так и несостоявшейся любви. В следующий раз она увидит Владимира Вольского только через одиннадцать лет, в 1917-м. А одиннадцать лег — слишком долгий срок. И к тому времени Вольский и Спиридонова во взглядах разойдутся слишком далеко — так далеко, что даже воспоминания о былом и сожаления о небывшем не помогут им понять друг друга.

Из донесения жандармского полковника Семенова в Петербург:

Сходка (в Тамбовских вагонных мастерских) была собрана образованным перед забастовкой особым Стачечным Комитетом, допустившим на сходку частных лиц из г. Тамбова, преимущественно принадлежащих к крайним революционным партиям. На сходке пелись революционные песни, произносились революционные противоправительственные речи <…>. Главными ораторами были Вольский и студент Леонид Григорьев Василевский <…>.

При арестовании сходки были даны в мастерских тревожные свистки, призывавшие рабочих из города, по-видимому для оказания противодействия воинским частям, а когда лица, участвовавшие в сходке, числом 272 чел., были направлены в губернскую тюрьму, то при выходе из ворот мастерских неизвестным лицом был брошен в сторону сопровождавших толпу казаков разрывной снаряд в виде цилиндра из белой жести с зажженным фитилем, каковой снаряд не разорвался лишь от соприкосновения со снегом, причем фитиль погас. <…> Таковых снарядов было выброшено из толпы всего три, один в виде шара черного цвета, впоследствии не обнаруженный, причем по указанию воинских чинов, один из жестяных снарядов был брошен учеником 8 класса Тамбовской Гимназии Николаем Ивановым, единственным гимназистом, бывшим в толпе в форме.

Тогда же, 9 декабря, в дом Вольских на Большой улице вечером заявились жандармы. Обыск продолжался несколько часов. А после обыска арестовали и младшего брата Владимира, Михаила Вольского.

В связи с происшедшими событиями собравшийся на следующий день комитет решил не откладывать более исполнение приговоров над Богдановичем и Луженовским.

Выписка из судебного постановления по делу об убийстве вице-губернатора Богдановича:

Суд признал крестьянина Максима Катина и именующего себя крестьянином Иваном Кузнецовым виновными в том, что они, исполняя приговор Тамбовского Комитета партии социалистов-революционеров, каковой Комитет приговорил Тамбовского Вице-Губернатора к смерти, по предварительному между собой соглашению 15 декабря 1905 года, вооружившись пистолетами системы Браунинг, пришли: Катин к подъезду Губернаторского дома, а Кузнецов к воротам двора того же Губернаторского дома, и, когда около двух часов дня Вице-Губернатор подъезжал к дому Губернатора, то Кузнецов не выстрелил в Вице-Губернатора только потому, что последний ехал очень быстро. Когда Вице-Губернатор, проехав ворота, остановился у крыльца, то Катин выстрелил в него, причинив этим выстрелом рану, от которой Вице-Губернатор скончался 17 декабря 1905 года. При этом суд признал, что Кузнецов и Катин совершали это убийство по приговору Тамбовского Комитета партии социалистов революционеров, членами коего они состояли и решившего убить Статского Советника Богдановича как Тамбовского Вице-Губернатора, то есть должностного лица, своими служебными распоряжениями стеснявшего противозаконную деятельность Комитета.

Суд постановил: крестьянина Рязанской Губернии Скопинского уезда Вослебовской волости села Вослебы Максима Лукина Катина, 21 года, и именующего себя крестьянином Владимирской Губернии того же уезда Борщинской волости деревни Кадыево Иваном Кузнецовым, 22 лет, как признанных виновными: Катин в убийстве должностного лица, Тамбовского Вице-Губернатора, Статского Советника Богдановича, а Кузнецов в сообщничестве в этом убийстве, по лишению их всех прав состояния, подвергнуть каждого из них смертной казни расстрелянием <…>.

Из письма Луженовского губернатору фон дер Лауницу от 16 декабря 1905 года:

<…> Чувствую, что за мной начинают охотиться, ну да Бог не выдаст, свинья не съест.

Ужасно жаль Богдановича и его жену и как досадно, что казаки не изрубили этих подлецов на месте. Обидно умирать, зная, что убийцы будут оправданы. <…>

До Крещения оставалось всего три дня, но мороза зима дождаться уже отчаялась. С неделю несло вьюгой; теперь же снег успокоился, но погода все равно стояла пасмурная и довольно промозглая.

На железнодорожном вокзале города Борисоглебска было весьма людно: везде народ и вещи, из буфета доносились запахи съестного. Однако на платформе, против ожидания, пароду не слишком много, да и те, кто был, торопились скрыться в здании вокзала. Ожидали прибытия курьерского из Тамбова. Этим поездом ехал советник губернского правления Гаврила Николаевич Луженовский.

Железнодорожный жандарм, унтер-офицер Хитров, высокий, сутулый — шинель мешком висит на его нескладной фигуре, — наблюдал, как постепенно пустеет платформа. Маленький круглый человечек в потрепанном пальто появился в дверях вокзала и, потоптавшись немного в нерешительности, подошел к Хитрову:

— А что, ваше благородие, долго ли простоит курьерский?

— Сколько надо, столько и простоит, — благодушно ответил Хитров, кинув вниз на вопрошающего снисходительный взгляд.

Человечек кашлянул, потом робко продолжил:

— А что, ваше благородие, к поезду совсем нельзя будет подойти?

Хитров опять посмотрел вниз, на этот раз в некоторой подозрительности:

— А зачем?

— Жена у меня прибыть должна-с… Хотелось бы встретить непосредственно… Так сказать, у вагона.

Хитров усмехнулся:

— У вагона не получится, казаки не подпустят. И правильно сделают.

— Позвольте узнать-с, почему же? — взволнованно поинтересовался кругленький человечек.

В другой раз унтер-офицер не снизошел бы до объяснений, но сегодня Хитров был настроен вполне доброжелательно. Почему бы и не поговорить — все скорее время пройдет.

— А потому, — сказал он назидательно. — Вот откуда я, например, знаю, что ты за человек?

— Борисоглебский мещанин Ситников, — поспешил отрекомендоваться собеседник.

— Хм… — Хитров пожал плечами. — Назваться-то как угодно можно. А каких убеждений? Вдруг что дурное на мыслях имеете?

— Помилуйте-с! — слегка даже обиделся Ситников. — Я благонамеренный гражданин…

— А вот этого я и не знаю. Поручиться не могу. Сейчас время тяжелое. Крамола зашла так далеко, что доверять нельзя никому, даже чинам полиции и жандармерии. А уж благонамеренные граждане такое творят, что не приведи Господь!

Хитров размашисто перекрестился.

— Но, ваше благородие… — попытался возразить Ситников, — я ничего такого-с…

— Даже чинам полиции и жандармерии! — внушительно повторил Хитров, подняв палец вверх. — Единственно, в ком можно быть до конца уверенным, — так это в казаках.

Лицо кругленького Ситникова вытянулось помимо воли. Жестокости и бесчинства казаков в окрестных деревнях давно уже стали притчей во языцех. Да и в самом Борисоглебске казаки чувствовали себя силой и держались в высшей степени вызывающе. Ходили по частным домам с подписным листом и предлагали подписать денег в свою пользу.

Давеча вот к соседке, вдове чиновника госпоже Слепаковой, явился на кухню казак — в одной руке подписной лист, в другой нагайка. Вызвал хозяйку и потребовал денег. А попробуй не дай — не посмотрит, что вдова чиновника, так нагайкой и огреет! Дала она ему три рубля, и еще была счастлива, что дешево отделалась!

Ситников хмыкнул. Кум недавно рассказывал — уж непонятно, правда ли, нет ли, — раз пришли вот так же и в дом к жандармскому ротмистру Белявскому. По ошибке, конечно. Потребовали денег и вдруг узнали, что хозяин дома — жандармский чин. Куда весь гонор сразу делся, — стушевались, извинения просили, чтоб только до начальства не дошло. «Так им, ворюгам, и надо, — злорадно подумал Ситников, — чтоб в другой раз неповадно было!»

Хитров заметил реакцию своего собеседника и решительно подтвердил:

— Да-да, казаки — единственные, кто еще может поддержать порядок. И бьют они за дело, только за дело. Если подчиняетесь требованиям порядка, никто вас не тронет. Так что, господин хороший, лучше ждите свою супругу в вокзале…

Хитров хотел еще что-то добавить, но в этот момент вдали показался дым курьерского. Ситников счел за благо отступить на несколько шагов и скрыться во дворе станции.

Когда поезд остановился, из вагонов высыпали казаки, — вновь прибывшие смешались со встречающими. Серые шинели заполнили изрядно опустевшую платформу. Они расчищали путь, разгоняя немногочисленных оставшихся штатских во все стороны. Наконец, на площадке вагона первого класса появилась грузная фигура Луженовского. Хитров весь подобрался, хотя Луженовский был довольно далеко и явно не обратил никакого внимания на железнодорожного жандарма.

Гаврила Николаевич, тяжело пыхтя и отдуваясь, преодолел вагонные ступеньки. Был он огромного роста, широкоплечий и непомерно толстый. Даже не толстый, а жирный, жирный настолько, что, казалось, нет у него ни мускулов, ни костей, а один только мягкий желтый жир. Лицо у Луженовского было тоже жирное, как масленый блин, и такое же желтое, опухшее. Большие навыкате глаза смотрели прямо перед собой — взгляд их тусклый и как будто сонный, веки тяжелыми и дряблыми тряпками повисли над глазами. Толстый мясистый рот полураскрыт, словно у Луженовского не хватало сил сомкнуть губы вместе. Нос под стать лицу — тоже большой и мясистый.

Гаврила Николаевич был, что называется, мужчиной средних лет: ему можно было дать лет сорок или около того. На самом же деле ему недавно сравнялось тридцать четыре, хотя из-за своей полноты Луженовский казался старше. На темной курчавой голове — Гаврила Николаевич вышел без фуражки — не было еще ни одного седого волоса.

Плотного кольца из казаков, каким Луженовский обычно окружал себя на станциях, в Борисоглебске не получилось, — охрана, разгоняя публику, слишком увлеклась. Особенно усердствовал красивый высокий военный с роскошными темными усами — один из приближенных Луженовского, казачий есаул Петр Аврамов. Громко покрикивая «а ну, разойдись», он орудовал нагайкой направо и налево, не разбирая, на кого попадет. Прочие старались от Аврамова не отставать. И никто не заметил маленькой изящной фигурки гимназистки на площадке вагона второго класса…

Маруся смотрела перед собой, но не видела ни платформы, ни казаков. Крики и шум не воспринимало ее сознание. Все чувства сосредоточились на одном человеке — на жирной, оплывшей фигуре в шинели, на Гавриле Николаевиче Луженовском. Слишком долго она ждала этого момента. Нервное напряжение, в котором Маруся жила все предыдущие дни, достигло апогея. Неужели судьба наконец представила удобный случай? И может статься, что единственный. Медлить нельзя.

Все мысли и чувства исчезли. В этот момент Маруся не сознавала себя человеком, личностью — сейчас она только орудие в руках партии социалистов-революционеров, орудие такое же послушное, как послушен ей самой маленький браунинг. Измерив глазом расстояние до цели, она приподняла муфту, в которой был спрятан револьвер… Потом ей казалось, что это длилось очень долго, на самом же деле прошли лишь секунды…

После первого выстрела Луженовский охнул и присел на корточки, держась руками за живот. На шинели появилось и стало расти алое пятно. Луженовский судорожно дернулся сначала вправо, потом влево. Капли крови падали на снег, расплываясь яркими пятнами В памяти вдруг вспыхнуло: «Красное на белом, красное на белом…» Все так же, действуя как автомат, Маруся быстро сбежала с площадки и выстрелила еще несколько раз, целясь почти наугад, постоянно меняя позицию. Раз. другой, третий… Луженовский грузно осел на платформу. Что ни говори, стреляла она отменно. Цели достигли все пять выстрелов.

Никто ничего не мог понять. Аврамов застыл с открытым ртом, так и не опустив поднятую для очередного удара нагайку. Однако, услышав второй выстрел, он опомнился и кинулся к Луженовскому. Краем глаза успел заметить, что его приятель и собутыльник, помощник пристава Тихон Жданов, оглядываясь, бежит к Луженовскому с другой стороны платформы. Казаки заметались в растерянности — один человек стреляет или несколько? Откуда? Изменник проник в отряд охраны? Марусю никто пока не заметил— на хорошенькую гимназистку попросту не обращали внимания.

«Вот удобный случай, чтобы скрыться», — как-то отстраненно и невпопад подумала Маруся, однако на этой мысли не задержалась. И почти сразу, словно в ответ, в ушах зазвучали ее собственные слова, те, которые так недавно она говорила Владимиру: «Казнить Луженовского — это только половина дела… Моя смерть должна довершить остальное». Она должна, должна…

Звонкий девичий голос перекрыл прочие шумы и звуки всеобщего смятения:

— Расстреливайте меня!

Все обернулись — маленькая гимназистка, выкрикнувшая эти слова, медленно подносила к виску револьвер. Однако выстрела не последовало. Стоявший неподалеку казак обладал хорошей реакцией: в мгновение ока подскочил к Марусе и прикладом сбил ее с ног. Маруся упала, револьвер отлетел на несколько шагов в сторону.

Аврамов, оставив лежавшего на снегу Луженовского, подскочил к девушке.

— А, так это ты, сука! — выкрикнул он с остервенением и со всего размаха пнул Марусю в живот сапогом. Она чуть охнула и скорчилась от боли. Аврамова это только раззадорило. Он намотал на руку тяжелую косу девушки и поднял ее вверх за волосы. Маленькая круглая шапочка отлетела в сторону, голова беспомощно откинулась, и обнажилась трогательно тонкая, белая, почти детская Марусина шея. Аврамов грязно выругался и хлестнул свою жертву по голове нагайкой. Удар пришелся отчасти на шею и на лицо. За первым ударом последовал следующий, потом еще. Яркобагровые полосы вспухали на нежной коже. «Красное на белом, красное на белом…» После очередного удара Маруся почувствовала, что теряет сознание.

— Бейте ее! Бейте! — дико кричал Аврамов, с размаху бросая свою жертву на снег и снова пиная изо всех сил. — Бейте же!

Стоявшие до сих пор в оцепенении казаки тут словно с цепи сорвались. Они стегали маленькое, совсем девчоночье худенькое тело нагайками, изощряясь друг перед другом, кто сильнее ударит. Били ногами, обутыми в тяжелые кованые сапоги.

Мех Марусиной шубки намок и слипся от крови, волосы беспорядочными грязными клочьями падали на лицо и на плечи, нагайки превращали одежду в лохмотья. Сна давно ничего не чувствовала, ничего, словно бы уже умерла. А казаки все били, били, били…

Все звуки доносились как сквозь толстый слой ваты, и только пронзительный до визга крик Петра Аврамова вкручивался в сознание, как штопор в деревянную пробку:

— Бейте, бейте! Засечь! Совсем засечь ее!

А потом она уже и этого не слышала, — все смешалось и завертелось в красно-белом месиве…

Случившиеся неподалеку пассажиры смотрели на избиение, пораженные ужасом и нереальностью происходящего. На площадке вагона первого класса застыл солидный господин в дорогой шубе — мировой судья — города Борисоглебска господин Коваленко. Его благообразное холеное лицо страдальчески подергивалось, словно от зубной боли, рот перекосился. Несколько раз Коваленко порывался вмешаться, но останавливался, не решаясь перечить разъяренным казакам. Высокий худой старик, по виду чиновник, стоял в нескольких шагах от Спиридоновой, когда она пыталась покончить с собой. Он так и остался там же вынужденным свидетелем жестокой и безобразной сцены. Еще несколько человек, привлеченных звуками выстрелов, толпилось поодаль, в их числе и унтер-офицер Хитров, совершенно потерявшийся в происходящем.

В какой-то момент казаки на минуту расступились, и глазам невольных наблюдателей предстало зрелище растерзанного девичьего тела, еще недавно бывшего маленькой аккуратной гимназисткой. Кто-то тихо ахнул.

— Ох, изверги… — тихо выдохнули в толпе.

Аврамов оглянулся и словно только сейчас заметил, что на платформе, помимо казаков, еще есть люди. Глаза его злобно сверкнули.

— Бей всех, кто тут есть! — дико взревел он. — Всех в нагайки, к такой-то матери!

И сам подал пример, с размаху хлестнув старика чиновника, на беду стоявшего довольно близко.

Оставив недавнюю жертву лежать на потемневшем от крови снегу, казаки бросились исполнять приказ своего подъесаула. Удары падали направо и налево без разбору. Толпа в ужасе кинулась врассыпную. Мировой судья Коваленко, наконец опомнившись, поспешил скрыться в вагоне, сочтя за благо переждать там до окончания событий. Унтер-офицер Хитров несколько замешкался и попался на глаза Тихону Жданову.

— Что стоишь как пень на дороге! — завопил Жданов, поднимая нагайку.

— Я… — попытался что-то сказать Хитров, но нагайка уже обрушилась на его голову. Закрываясь руками, он поспешно бросился наутек. Остановился Хитров, только оказавшись во дворе станции. — Не люди, а звери! — пробормотал он возмущенно, морщась от боли. — Жалобу подам на бесчинства!

Когда на платформе никого, кроме казаков, не осталось, Аврамов вспомнил о виновнице событий. Он подошел к недвижному маленькому телу, распластанному на платформе. Казак, охранявший преступницу, слегка посторонился. Аврамов приподнял голову девушки носком сапога. Голова безжизненно мотнулась и упала. Аврамов смачно сплюнул.

— К исправнику ее! — решил он. — На дознание!

Марусю схватили за ногу и поволокли по платформе. Юбки задрались вверх, бесстыдно обнажив часть туловища. Но то, что казаки тащили по платформе, не было молоденькой стыдливой девушкой. Избитому и окровавленному куску человеческого мяса, в которое усилиями Аврамова превратилась аккуратная гимназистка, уже было все равно. Нестерпимая, невыносимая боль заслонила и стыд, и все другие чувства.

Совместными усилиями Марусю усадили на извозчика — она была как тряпичная кукла, совершенно неживая, — и повезли, на квартиру к исправнику Протасову.

По дороге она не то чтобы пришла в себя, но сознание вернулось. Маруся даже сама смогла подняться вверх по лестнице, ведущей в квартиру. Однако у самой двери силы вновь оставили ее. Остановившись на верхней площадке, она привалилась спиной к стене, тяжело дыша и стараясь превозмочь боль. Аврамов, шедший следом, тоже остановился. Он стоял прямо против нее, сильный, наглый, и, не стесняясь, рассматривал с головы до ног. Глаза у него были слегка навыкате и какие-то мутные, вероятно от пьянства, на щеке сидела крупная некрасивая бородавка. Почему-то при виде этой бородавки Марусю чуть не стошнило.

Взгляд Аврамова остановился на Марусиных руках.

— А где же револьвер ваш, барышня? — с издевательской усмешкой сказал он.

Маруся скорее угадала, чем услышала, о чем ее спрашивают. Попробовала ответить — из горла вырвалось какое-то хрипение, потом удалось тихо произнести:

— Выронила, когда вы били меня на станции.

Аврамов усмехнулся еще шире:

— Как ваша фамилия?

«О чем он говорит?»— подумала Маруся. Она видела, как шевелятся его губы, но слов не разбирала.

— Я не здешняя, — наугад сказала она.

— Я спрашиваю, как ваша фамилия? — мгновенно раздражаясь, повторил Аврамов.

— Я не здешняя, тамбовка, — с трудом выговорила Маруся.

Дышать почему-то становилось все тяжелее и тяжелее, и уши опять словно ватой заложило. Аврамов размахнулся и ударил Марусю в лицо. Голова ее стукнулась о стенку. Маруся подняла руку и провела по лицу — на белой ладони остался красный кровавый след.

— Зачем вы меня бьете? — Собравшись с силами, она говорила тихо и внятно, глядя прямо в наглые пьяные глаза казачьего подъесаула. — Предавайте суду, расстреливайте, вешайте, но зачем истязаете меня?

Аврамов коротко хохотнул и, не отвечая, втолкнул Марусю внутрь квартиры.

Воздух в квартире исправника был затхлым и спертым. Окна по случаю прибытия раненого решили не открывать, а комнаты давно не проветривались.

Гаврила Николаевич находился в сознании; мучительные боли от ран едва ли заглушались постоянными впрыскиваниями камфары. Еще на станции, в вагоне поезда, куда Луженовского перенесли с платформы, его осмотрел случившийся тут же железнодорожный врач Ещенко. Гаврила Николаевич, морщась от боли, без звука претерпел процедуру осмотра. Когда врач закончил, Луженовский, скрывая страх под вымученной улыбкой, спросил нарочито бодрым тоном:

— Ну что, доктор, есть ли какая-нибудь опасность?

Ещенко задумчиво пожевал губами:

— Как вам сказать… Легкие, конечно, сильно пострадали, но большой опасности не представляют, а вот живот… М-да…

— Уверяю вас, легкие совсем не пострадали, — вмешался стоявший неподалеку помощник полицейского надзирателя Новиков. — Их высокоблагородие курят-с. Вот только что изволили папироску выкурить.

Ещенко пожал плечами, явно не убежденный доводами Новикова, и сказал, что больному необходимо впрыскивание камфары. Срочно послали в ближайшую аптеку.

С тех самых пор камфару впрыскивали постоянно, но заметного облегчения это не приносило. Со станции Гаврилу Николаевича со всей осторожностью перевезли в дом исправника Протасова. Хозяин с тех пор находился при Луженовском безотлучно, приезжали и другие. Для приезжих справиться о здоровье в соседней комнате накрыли стол с водкой и закусками. Была отправлена телеграмма в Тамбов губернатору фон дер Лауницу и родным Луженовского. Ждали приезда в Борисоглебск его матери и жены, Веры Константиновны.

Отправив арестованную в полицейский участок, в квартиру воротился Петр Аврамов. Подойдя к столу и выпив подряд несколько рюмок водки, он подсел к постели раненого. Лицо Луженовского, и обычно бывшее нездорового цвета, теперь стало совсем восково-желтым. Он лежал на спине, щеки дряблыми складками свисали на подушки, глаза почти скрыты веками. Заметив Аврамова, Луженовский шевельнул губами, словно хотел что-то сказать. Аврамов наклонился к нему:

— Что, Гаврила Николаевич?

— Как… — губы разлеплялись с трудом, а раз разлепившись, никак не хотели сомкнуться обратно, — как… там?

Аврамов понял, что речь об арестованной.

— Все будет сделано как надо, — успокоил он раненого. — Пока молчит, но в конце концов обо всем расскажет, не сомневайтесь. С ней пока Тихон.

— При ней… что-нибудь нашли?

— Тихон нашел дорожную корзинку с книгой, кажется «Странички жизни». Говорит, книга из местной публичной библиотеки.

Луженовский с трудом кивнул. Тут накатил очередной приступ боли, он охнул и шумно, со всхлипом втянул в себя воздух.

— Ох, Гаврила Николаевич! — вдруг завыл Аврамов, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. — Ох, что ты наделал! Угораздило же тебя!

Исправник подошел к подъесаулу и похлопал его по плечу, призывая успокоиться. Луженовский сделал знак, что хочет еще что-то сказать. Аврамов прекратил на полуслове причитания и наклонился к постели раненого.

— Ты вот что, Петя, — прошелестел Луженовский, — вот что… Поезжай-ка в здешнюю библиотеку с обыском… Видно… рассадник крамолы…

— И то верно, — поддержал исправник, — возьми двадцать казаков и две подводы, отправляйся живо, не теряя ни минуты, скорее! И будь мужествен! А потом — в участок, продолжай свое дело.

Аврамов преданно посмотрел на Луженовского и поднялся.

— Я вернусь, Гаврила Николаевич, — обернулся он с порога, — доложить, что и как.

В полицейском участке было холодно как в могиле. На каменном полу камеры, мокром и грязном, лежала, скорчившись, маленькая обнаженная фигурка. Сознание возвращалось медленно, толчками. Вероятно, немало тому способствовал холод. Первое движение Маруси, когда она пришла в себя, — подтянуть колени к подбородку. Все тело страшно болело, после побоев на нем живого места не осталось, одна сплошная рана. Превозмогая боль, Маруся все же сжалась в комочек, стараясь хоть немного согреться. Встать сил у нее совсем не было.

Сколько времени прошло с тех пор, как ее привезли в участок, она не знала. Может быть, два часа, а может быть, двое суток. Ее обыскали, раздели, а потом втолкнули в эту камеру. Следом вошли Жданов и Аврамов.

— Что, камеру не топят? — спросил Тихон Жданов, потирая руки.

— Никак нет, — отрапортовал стоявший у двери жандарм.

— Ну вот и отлично, — Жданов улыбнулся, — и не топите. Так-то барышня быстрей разговорится. Правда, барышня?

Маруся не ответила. Она ощущала голой спиной ледяной холод, идущий от каменного пола.

— Что молчишь? — Жданов, угрожающе оскалившись, сделал к ней шаг и замахнулся. — У, ты…

Память вдруг услужливо подсказала Марусе слова, сказанные Владимиром так давно — или так недавно? «Идя на акт, не надо скрывать своего имени и сущности поступка. Пусть негодяи знают, за что расплачиваются». А она и не собиралась этого скрывать.

Еле шевеля разбитыми губами, Маруся тихо, но спокойно выговорила:

— Я готова назвать свое имя и объяснить, почему я сделала то, что сделала.

— Ах, она готова! — Аврамов недобро сощурил глаз. — Что ж, послушаем.

Он повернулся к жандарму у двери:

— Выйди-ка отсюда, любезнейший.

Жандарма тут же как ветром сдуло. Аврамова боялись — слухи о его крутом нраве распространились по всему уезду, а уж в Борисоглебске-то, на своем служебном месте, он особенно старался.

Как только за жандармом закрылась дверь, подъесаул повернулся к арестованной:

— Ну что, барышня, давай выкладывай. Кто ты будешь?

«Гимназистка, — почему-то вертелось в голове у Маруси. — Я — гимназистка…»

— Ученица седьмого класса тамбовской женской гимназии… — чуть слышно прошептала она.

— Звать как?

— Мария Александрова… — она хотела добавить «Спиридонова», но голос оборвался, и стало нечем дышать.

— Так, значит, Александрова. Гимназистка… Из хорошей семьи, наверное, — протянул Аврамов. — Смотри-ка, Тихон, какая цаца нам досталась!

Аврамов подошел к Марусе почти вплотную. От него сильно несло перегаром. Приподняв ее избитое лицо за подбородок, он выдохнул:

— А теперь, дорогая, будь умницей и дальше. Скажи, кто твои товарищи? Ведь не одна же ты пустилась на такое дело, а?

Маруся молчала. Тогда Аврамов сильно ударил ее.

— Тихон, лови! — Он приподнял Марусю за волосы и ногой перебросил в другой угол камеры, где стоял Жданов. Жданов, в свою очередь, пнул Марусю к подъесаулу. От этого толчка она рухнула на каменный пол лицом вниз. Громко лязгнули зубы, и изо рта потекла кровь.

«Весельчакам» забава явно понравилась. Однако, повторив ее еще раза два, они решили усовершенствовать развлечение. Жданов встал девушке на спину и начал бить беззащитную жертву нагайкой, приговаривая:

— Ну, барышня, скажи нам зажигательную речь! Ну, давай, сука, давай!

Аврамов понаблюдал за ним минуты две, потом прикурил папироску, затянулся и притушил горящий окурок о Марусино тело. При этом он пристально смотрел ей в лицо. У Маруси в глазах потемнело от боли, но она смолчала. Аврамов заметно разозлился:

— Смотрите какая! Ну же, кричи!

«Умру, — подумала Маруся, — а кричать не буду. Не дождутся, такой радости я им не доставлю». Она уже не чувствовала своего тела, сознание уплывало, и это было благом, позволяющим терпеть невыносимые мучения. «Только бы не бредить! Ничего не сказать в бреду…»

— Кричи, дрянь! У нас целые села коровами ревели, а эта девчонка ни разу не крикнула ни на вокзале, ни здесь! Тихон, иди сюда!

Жданов с усмешкой подошел и встал у Маруси в ногах:

— Ну?

— Смотри, какие изящные ножки! А ну-ка, поставь ее на них!

Жданов подхватил Марусю под мышки. Стоять она уже не могла и бессильно повисла на руках своего мучителя.

— Ах, какие ножки! — издевательски повторил Аврамов и сапогом наступил Марусе на ступни. Стало слышно, как хрустнули косточки.

— И еще, и еще, — приговаривал Аврамов, давя каблуком маленькие пальцы. — Больно, дорогая?

Но Маруси словно уже и не было — за пределом человеческого терпения наступает забвение, амнезия, потеря ощущений, когда уже не сознаешь ни себя, ни окружающее.

Чувства стали к ней возвращаться только спустя некоторое время, когда Маруся вдруг обнаружила себя сидящей на узком подоконнике тюремного окна. Слева от нее сидел Жданов, справа — Аврамов. Она была как в тисках зажата между их потными сильными телами.

— Нравится ли вам так, барышня? — совсем близко наклонившись к ней и дыша перегаром, спросил Аврамов. — Не правда ли, мы умеем обращаться с дамами?

Тиски смыкались все крепче и крепче. Маруся не проронила ни звука.

— Ах ты… — Жданов безобразно выругался. — Ну погоди же! Мы тебя на ночь казакам отдадим!

— Ну, нет, — недобро усмехаясь, сказал Аврамов. — Сначала мы, потом казакам…

Он сгреб Марусю в охапку и грубо прижал к себе:

— Кричи!

Она молчала.

Тогда Аврамов со всего размаха ударил ее по голове. Левый Марусин глаз уже после побоев на вокзале совершенно заплыл, часть лица представляла собой сплошное кровавое месиво. Удар Аврамова пришелся как раз на эту часть.

От нестерпимой боли Маруся дернулась и снова потеряла сознание.

В публичную библиотеку Аврамов и Жданов явились в сопровождении полусотни казаков. Вот как описывала газета «Русь» их действия в библиотеке.

«Войдя в первую комнату, где было порядочно народа, пришедшего менять книги (тут были учащиеся, горничные, дворники, все те, кто обычно приходит за книгами), Аврамов зычным голосом крикнул: «Оставаться на местах, иначе стрелять буду!..» Казаков выстроил в шеренгу и приказал навести ружья.

Такие предосторожности он принял там, где половина была женщины, и все до одного невооруженные. Такая сила понадобилась ему там, где никто не хотел оказывать никакого сопротивления, где люди собрались не для битв, а для просветительных мирных целей.

Приняв все необходимые военные меры против столь опасного противника, Аврамов храбро приступил к обыску.

Аврамов принял на себя более приятную роль, как он сам выразился вслух при всех присутствовавших, обыскивать барышень.

Эти обыски он производил так бесцеремонно, позволял себе водить рукой по нескольку раз по таким местам, где обыкновенно ничего не хранится, да и не может храниться, так что одна из барышень не выдержала столь бессовестного и наглого отношения и крикнула резко:

— Я не позволю вам так обращаться со мной. Можете убить, если хотите, но этих вещей я не позволю вам делать!

— Ах, mademoiselle, помилуйте! — ведь это так приятно! — фамильярным тоном ответил любезный Аврамов и продолжал ее обыскивать тем же приемом.

— Если вам приятно, то мне противно! Слышите! Оставьте, я вам говорю! — в страшном негодовании воскликнула девушка.

Тут тон офицера сразу переменился, и резким, грубым голосом он крикнул:

— Молчать, сударыня! Ни слова!..

И воцарилось гробовое молчание. Только нервно подергивалось лицо бедной девушки, все залитое красным румянцем; слезы стыда и оскорбления еле удерживались на ее прелестных глазах. Она растерянно смотрела на окружающих; она не понимала, за что он оскорбил ее? Почему он так нагло осквернил ее целомудрие и чистоту? Неужели только потому, что она бессильна и слаба, а у

него 25 свирепых казаков, вооруженных ружьями, нагайками, готовых броситься по первому мановению его руки…

Из тяжелого раздумья вывел ее резкий, грубый голос Аврамова: «Ты жид?» Этот вопрос относился к мальчугану лет 17-ти, стоявшему неподалеку от барышни. Тот ответил: «Я еврей».

— А, ты еврей! а не жид… очень приятно познакомиться с вами, господин иерусалимский дворянин! — и при этих словах хлесткие удары по лицу посыпались на бедного еврея.

Он молчал, еле удерживаясь от крика вследствие сильной физической боли; бил он его действительно сильно и как-то умело и ловко, так что скоро лицо окровянилось и брызги крови попали на окружающих. Одна из таких капель попала на руку одной молоденькой барышне. Она в ужасе вскрикнула:

— У меня на руке кровь!.. Что вы делаете? Изверг!

Аврамов быстро повернулся, увидал красивое, пухленькое личико с протянутой вперед хорошенькой рукой, сразу весь переменился, улыбнулся, вынул из кармана платок и со словами: «Ах! pardon, mademoiselle! какая с моей стороны неосторожность!..» — вытер ей с руки каплю крови. Она с чувством омерзения выдернула свою руку, когда тот задержал ее в своей руке.

Затем Аврамов моментально вновь переменился, повернулся к своей прежней жертве, к мальчугану-еврею. Заметив на его лице капли слез, которые тот не смог сдержать, несмотря на то, что прилагал все усилия к тому, Аврамов со свирепым лицом вновь размахнулся и начал наносить ему сплеча удары по лицу, приговаривая:

— Вот как… Ты плачешь? Так вот тебе за твои нежности… Получай!.. Еще!.. Не плачь, иеруса, химский дворянин! — и удары сыпались хлестко и часто.

Обыск продолжался. Все понимали, что судьба каждого из них находится в полной зависимости от страшного произвола этого дикого, жестокого человека, который быстро переходит из состояния кровожадного зверя к состоянию умиленного похотливыми побуждениями сладострастника, не могущего равнодушно видеть женское лицо, женскую фигуру. Все понимали это и с ужасом ждали развязки. Она не замедлила явиться.

В читальне под столом нашли кем-то выброшенную нелегальную брошюру. Кому она принадлежала — неизвестно. Аврамов рассвирепел и крикнул: «Если не скажете, кто это сделал, я вас всех перестреляю! Слышите, пусть лучше сознается тот, кто это сделал, нежели пострадают невинные люди!» Никто не сознавался, Аврамов несколько раз повторил свою страшную угрозу, и все были уверены, что он ее приведет в исполнение. Ждали расстрела. По его предыдущим выходкам никто не сомневался, что ему ничего не стоит пролить кровь тридцати — сорока человек Минута была ужасная; все ждали смерти.

Вдруг Аврамов, посоветовавшись со Ждановым, приказал всех до единого отправить в тюрьму, а библиотеку закрыть. Всю толпу окружили казаки и повели к тюремному замку, где их продержали от трех дней до недели, не найдя за ними никакой вины. По дороге казаки позволяли себе самые грубые, циничные выходки, ругались, острили; грозили нагайками тем, кто отставал или замедлял шаг. К библиотеке приставили часовых, и три недели она была закрыта.

По натуре своей Аврамов человек дикий, в высшей степени несдержанный, не умеющий владеть собой и подчинять эмоции своей воле. Переходы его из одного состояния в другое совершаются в нем быстро, не оставляя никакого следа.

Много пьет, и это заметно на его лице. По свидетельству казаков, его считают в своей команде человеком злым и жестоким, что видно из его обращения с лошадьми и нижними чинами.

Перед возвращением в участок Аврамов снова заехал на квартиру к исправнику.

Луженовскому за это время лучше не стало: боли хотя и не усиливались, но и не утихали, лицо приняло какой-то восковой оттенок, щеки еще более обвисли. Он лежал на постели, огромный, как гора. Половина туловища прикрыта одеялом, жирная волосатая грудь обнажена, чтобы облегчить дыхание. Только что состоялся врачебный консилиум. Решено было повременить с перевозкой раненого в Тамбов хотя бы сутки.

И опять Аврамов, прежде чем подойти к раненому, влил в себя несколько стопок водки, одну за другой, подряд, почти не закусывая.

— Что, Петр Федорович, — поинтересовался исправник, — как все прошло?

Аврамов махнул рукой:

— А! Арестовали барышень и жидов, отправили в участок, после разберемся… — Он опрокинул очередную стопку и смачно хрустнул огурцом. — Нашли кое-что… Нелегальное. Под стол бросили, думали, не заметим.

— Ну и?

Аврамов ухмыльнулся:

— Расстрелять их всех надо было к чертовой матери! Но мы с Тишкой решили — надо бы сначала дознание провести. Тихон-то в библиотеку со мной поехал, а потом снова в участок вернулся.

— А что ваша гимназистка?

— Пока молчит. Сейчас в камере без сознания. Но это мы еще посмотрим, и не такие у нас коровами ревели! — Аврамов стукнул кулаком по столу. — А как Гаврила Николаевич? Что доктора говорят?

— Да плохо… Прибытие матушки его ждем с минуты на минуту.

Аврамов заглянул в соседнюю комнату. Луженовский недвижно лежал на постели, и непонятно было, в сознании ли он или нет. Подъесаул подошел и наклонился над раненым. Луженовский продолжал смотреть прямо перед собой. Аврамов схватился за голову и зарыдал.

— Эх, Гаврила Николаевич, — выкрикнул он сквозь пьяные слезы, — эх, как же мы теперь без тебя-то! Друг, что же это такое!

Внезапно он вскочил и ударил себя в грудь.

— Я! Я во всем виноват! Недоглядел! Допустил Гаврилу одного выйти из вагона!

— Да Господь с тобой, Петр Федорович, — попытался утихомирить его исправник. — О чем ты говоришь?

— Моя вина! — буйствовал Аврамов. — Недосмотрел! Из-за меня погибает Гаврила!

— Да полно! — Исправник обнял его за плечи и повел к столу. — Давай выпьем за его здоровье! Даст Бог, поправится.

Он налил себе и Аврамову еще по стопке.

Через некоторое время Луженовского снова осмотрел врач, дежуривший в соседней комнате. После осмотра покачал головой:

— Без особых изменений. Две пули в живот чрезвычайно опасны.

Притихший Аврамов нерешительно кашлянул и спросил:

— Что, господин доктор, возможен ли благоприятный исход?

Врач пожал плечами:

— Будем надеяться. А теперь, после осмотра, я могу отлучиться на полчаса и пойти к арестованной.

— Зачем? — удивился Аврамов.

Врач пожал плечами:

— Посмотреть ее и оказать помощь.

— Какую такую помощь, позвольте спросить? — прищурился Протасов.

— Медицинскую, — сухо пояснил врач. — Она в ней нуждается, так как ее сильно избили.

Лицо исправника из любезного сразу сделалось жестоким и неприятным.

— Нет, — резко возразил он. — Этого не надо. Ни доктора, ни следователя я к ней не пушу. Сегодня же вечером ее отправят в Тамбов.

Аврамов, дождавшись конца разговора, повернулся и вышел из квартиры. «Я из нее, дряни, душу вытрясу», — бормотал он, сбегая вниз по ступенькам.

В тот же день вечером в кухню к врачу, который днем дежурил у Луженовского, явились странные посетители. Кухарка вызвала барина. Он пришел не сразу, оторвавшись от обычного вечернего чтения газеты. На пороге переминались с ноги на ногу два мужика.

— Что вам угодно? — сердито поинтересовался хозяин квартиры.

— Вы уж извините нас, господин доктор, — робко начал один из пришедших. — Только вот отрядили нас спросить… Что, правда ли Луженовский ранен серьезно?

— Правда. Две пули в живот, задеты легкие и рука.

— Ну и как он… — после минутной заминки спросил другой. — Возможно ли выздоровление?

— Нет, — сухо сказал доктор. — После такого ранения — определенно нет.

Лица мужиков просветлели.

— Есть Бог на небесах, он и явил свою милость! — широко перекрестились они. — Спасибо, господин доктор, на добром слове!

Мужики ушли. Кухарка, вытирая руки о передник, спросила:

— Что барин, звать ли вас в другой раз-то? Это уж третьи, почитай, за сегодня. И как пить дать придут еще!

— Зови, — разрешил доктор. — Хорошие новости должны быстро распространяться.

В одиннадцать вечера арестованную привели в комнату, где ее ожидал судебный следователь. На Марусю было страшно смотреть: распухшее от побоев тело, голова небрежно перевязана, а лицо превратилось в синюю вздутую маску с багровыми кровоподтеками. Ее усадили на стул, поддерживая сзади и сбоку, — без поддержки она не могла сидеть, все время падала. Следователь сначала в ужасе посмотрел на девушку, потом постарался справиться с собой и спросил почти спокойно:

— Ваше имя?

Она смотрела на него, явно не понимая вопроса. Один глаз у нее заплыл совершенно, второй же еле-еле раскрывался.

— Ваше имя? — растерянно повторил следователь.

— Красное… Красное и белое…«— пробормотала Маруся еле слышно.

— Что?

— Они все бегут… одно за другим, одно за другим…

Следователь отодвинул от себя бумагу и ручку.

— Я не могу снимать показания, — решительно сказал он. — Арестованная бредит. Ей необходима медицинская помощь.

Стоявший за спиной Маруси жандарм оглянулся и вопросительно посмотрел на Жданова, прислонившегося к дверному косяку. Тот равнодушно пожал плечами:

— Это дело тюремной администрации.

Следователь, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты.

По телефону разыскали железнодорожного фельдшера Зимина. Ему было приказано сопровождать арестованную во время переезда в Тамбов до станции Терновка.

Дорогу до вокзала Маруся не запомнила. Сознание вернулось, только когда ее втаскивали в вагон. Первое, что она услышала, — гиканье, свист и грубая площадная брань, которой Аврамов награждал ее, казаков, фельдшера, всех, кто подворачивался под руку. Заметив, что арестованная приходит в себя, подъесаул отпихнул поддерживающего ее казака:

— А ну, оставь барышню! Она к твоим рукам непривычная, правда ведь?

Казак ухмыльнулся и отошел. Чтобы не упасть, Маруся прислонилась спиной к стенке купе. Аврамов подошел к ней вплотную, сощурился и вдруг закричал:

— Ну, стреляй же в меня, стреляй! Ну, что же, ведь ты убила Луженовского, убивай и меня!

От него невыносимо несло перегаром, бородавка на щеке дергалась, как жирный черный паук. Фельдшер Зимин, робко наблюдавший из угла эту сцену, вдруг подумал, что маленькая избитая девушка едва до плеча Аврамову достает, и шире он ее раза в три, а вот поди ж ты… Боится он ее, что ли? Или просто так забавляется?

Однако эта забава Аврамову скоро надоела. Он отошел от Маруси на шаг и сказал с пафосом:

— Хорошо тебе все-таки от нас досталось. И правильно- на то мы и казаки, чтобы избивать таких, как ты.

Перед глазами у Маруси опять все поплыло, и она стала медленно сползать по стенке. Зимин успел ее подхватить.

— Воды… — выдавила она из себя, — пожалуйста, дайте воды…

Аврамов, еще не успевший отойти, услышал.

— Не давать! — обернувшись к Зимину, приказал он. — Ничего не давать.

Аврамов оглядел присутствующих, остановил взгляд на приставе Новикове и распорядился:

— Отведите ее в купе второго класса и закройте там.

А Луженовский все это время по-прежнему лежал в квартире исправника. Состояние его было безнадежно, и он об этом догадывался. Но смерть, назначенная ему, была настолько ужасной, что такой и врагу добрые люди не пожелают.

18 января Гаврилу Николаевича перевезли в Тамбов. При нем неотлучно находились его мать и жена, губернатор фон дер Лауниц постоянно справлялся о его здоровье. Хотя врачи определенно ничего не говорили, сам Гаврила Николаевич понимал, что обречен. Еще из Борисоглебска он велел исправнику отправить тамбовскому губернатору телеграмму: «Умираю. Попросите у Государя за детей. Берегите себя». Поздно вечером, до приезда матери, пожелал причаститься, — не верил, что увидит следующее утро. Однако смерть к нему не спешила — Гаврила Николаевич прожил еще двадцать шесть мучительных дней.

Умирал Луженовский долго и страшно — после Марусиного выстрела здоровый организм тридцатичетырехлетнего мужчины все еще боролся, пытаясь сохранить остатки жизни, теплившиеся в разлагавшемся заживо жирном теле. Гноящиеся раны смердели так, что невозможно было находиться не только у постели больною, но и в соседней комнате. Потом началось рожистое воспаление живота, грозящее перекинуться на все тело. Особенно мучительны были перевязки — к бинтам прилипали не только сгнившая кожа, но и большие куски живого мяса.

Говорил он мало, когда был в сознании, стонал от боли. Если боль отпускала, лежал, уставив глаза в потолок, и о чем-то думал. Вспоминал ли прошедшее, жалел ли о содеянном? Этого не знает никто.

Как-то раз, впрочем, от него услышали: «Действительно, я хватил через край…»

Отпевали Луженовского на сыропустной неделе в Кафедральном соборе города Тамбова. Служили ректор Тамбовской Семинарии архимандрит Феодор, кафедральный протоиерей Озеров и законоучитель тамбовской мужской гимназии протоиерей Бельский. Похоронили его в фамильном склепе дворян Луженовских. в имении Токаревка.

Однако память по себе Гаврила Николаевич оставил в Тамбовской губернии долгую. Говорят, в 1906 и 1907 годах по многим деревням крестьяне заказывали молебны за здравие Марии-избавительницы, впрочем, может быть, это только слухи. Зато достоверно известно другое: спустя десять лет, уже после Февральской революции 1917 года, пришедшие с фронта солдаты на празднике Пасхи сломали фамильный склеп, извлекли останки Луженовского и до вечера таскали их по улицам, свистя и улюлюкая. Потом, вдоволь натешившись, на площади у церкви разложили громадный костер. В ею огне и сгорело то, что некогда было тамбовским помещиком, советником тамбовского губернского правления Гаврилой Николаевичем Луженовским.

В купе второго класса, куда Марусю определил Аврамов, вместе с ней находились фельдшер Зимин и пристав Новиков. Новиков уснул почти тотчас же, сладко похрюкивая носом на соседней полке, а Зимин сидел у Маруси в изголовье и время от времени смачивал ей губы водой. Маруся полуспала, полубредила. Ей чудилось, что она снова ночует на станции Жердевка, а Луженовский уже проехал, она опоздала, опоздала… «Ах, нет, — внезапно очнувшись от какого-то толчка, вспомнила она. — Все случилось. Я сделала все как надо».

Зимин легонько тряс ее за плечо.

— Барышня, послушайте, — шепотом сказал он. — Четвертый час ночи… Сейчас будет Терновка, мне выходить.

— Да… — Маруся никак не могла понять, что он ей говорит. — Да…

— Барышня…

Вдруг дверь купе широко распахнулась. На пороге стоял Аврамов. Зимин резко отшатнулся от. Маруси — так велик был страх перед казачьим подъесаулом. Поезд замедлял ход.

— Терновка, господин фельдшер, — обманчиво вежливо сказал Аврамов. — Вам выходить.

Зимин, ни слова не говоря, взял саквояж и поспешно вышел. Аврамов сел па его место, вытянул ноги — они заняли почти все свободное пространство купе — и посмотрел на Марусю. Она тоже села, хотя опухшее, израненное тело отозвалось на перемену положения невыносимой болью.

— s Ну что, Мария Александровна, не желаете ли подкрепиться? — Аврамов любезно улыбнулся и выложил на столик плитку шоколада.

Маруся не ответила, но взгляд не отвела.

— Не хотите шоколаду, могу предложить водки, — продолжил Аврамов тем же тоном. — Только прикажите, сейчас же принесут. А может быть, у вас есть еще какие пожелания? Так сказать, мне неведомые?

— Только одно, — с трудом усмехнулась Маруся разбитыми губами. — Проследите, чтобы веревка, на которой меня будут вешать, оказалась крепкой. А то в нашей несчастной России не только самодержавие, но и веревки гнилые.

Она намекала на казнь декабристов, но Аврамов, разумеется, намека не понял:

— Ну зачем же говорить в такую ночь о столь мрачных материях?

Пересев к Марусе поближе, Аврамов протянул руку и провел пальцем по ее груди. Блузка давно порвалась и служила плохой преградой коротким волосатым пальцам с квадратными холеными ногтями. Маруся отшатнулась. На лице ее появилось выражение гадливости:

— Как вы смеете!

— Смею, — Аврамов придвинулся совсем близко, навалился, дыша ей прямо в лицо нестерпимым перегаром, — еще как смею! Какая атласная грудь, какое изящное тело!

Маруся забилась в его грубых объятиях, пытаясь вырваться, ударилась головой о стену. От боли опять помутилось перед глазами. Она испугалась, что может снова потерять сознание и стать совсем беззащитной. Попробовала крикнуть — голос пропал, из горла вырвалось какое-то сипение. Пристав Новиков, храпевший на соседней полке, пошевелился во сне, но глаз не открыл.

Однако Аврамов не стал продолжать задуманное. Он ослабил хватку, потом совсем отстранился.

— И зачем вы так скрежещете зубами, — игриво заметил он, потрепав Марусю по подбородку. — Вы сломаете ваши маленькие зубки.

Перед тем как выйти из купе, Аврамов оглядел ее с головы до ног и сально улыбнулся.

— Я еще зайду, — многообещающе сказал он, закрывая дверь, — проведать.

Всю дорогу до Тамбова Маруся боролась с собой, пытаясь не уснуть и не забыться. Аврамов приходил почти каждый час. Насильные ласки продолжались. Как-то дело зашло особенно далеко, — Аврамов, пытаясь раздвинуть ей ноги, стал бить в колени сапогом. По счастью, на этот раз голос ей не отказал — Марусин крик разбудил пристава. Конечно, она понимала, что Новиков — невелика защита, но все-таки при третьем лице даже такой мерзавец, как Аврамов, на насилие не отважится.

В Тамбове. Аврамов отвез Марусю в городскую тюрьму и сдал местным властям.

Когда в тюрьму явился врач для освидетельствования, Спиридонова отказалась подвергнуться подробному осмотру— со стороны живота, груди и спины. Остальные части тела она показала. На них найдено: лицо все было отечное, в сильных кровоподтеках с красными и синими полосами. В течение порядочного промежутка времени Спиридонова не могла раскрыть рта вследствие страшной опухлости губ, по которым наносились удары. Над левым глазом содрана кожа размером в серебряную монету в пятьдесят копеек, обнажив живое мясо. В середине лба имеется продолговатая гноящаяся полоса, на которой содрана кожа. На правой стороне на лбу, ближе к волосам, тоже содрана кожа порядочного размера, но какого размера, в протоколе не указано. Левая сторона лица особенно сильно отечна. Вследствие страшной опухлости этой части лица (очевидно, били правой рукой или с правого плеча) левый глаз закрылся, и в течение недели доктор не мог его открыть д\я освидетельствования целости глаза, настолько сильно стухли оба века.

Затем через неделю, когда опухлость век несколько уменьшилась и доктору удалось открыть глаз, то глаз ничего не видел. По мнению врача, произошло кровоизлияние в сетчатку. В настоящее время зрение начинает понемногу возвращаться: больная различает контуры предметов, различает решетку на окне: отличает белый цвет от черного.

Правый глаз тоже сильно пострадал; вся часть около глаза сильно отекла, веки опухли, оставив только маленькую щелку, через которую больная могла смотреть на окружающее. Зрение правого глаза сильно уменьшено.

Кисти рук были синие, отечные, сильно вспухшие, потому что особенно сильно были избиты и носили следы ударов нагайки. Левая кисть особенно сильно вспухла и имеет большие кровоподтеки; над мизинцем левой руки содрана кожа с обнажением мяса величиною с серебряный пятак. На левом предплечье несколько сильных кровоподтеков и красных полос от нагаек. Эти красные полосы имеют особенный характер: в середине проходит белая глубокая полоса с очерченным контуром, а по краям две красные, расплывающиеся широко в сторону.

Кисть правой руки была вся отечная и сильно вспухшая: правое плечо тоже отечное, в полосах красных и синих.

На ладонной стороне левой кисти были кровоподтечные полосы между пятым и четвертым пальцами.

Ступни обеих ног страшно отечные, есть кровоизлияния и красные полосы от нагаек; такие же полосы и кровоизлияния имеются на бедрах и на коленях. На ступнях ног имеется содранная кожа. Около колен на обеих ногах тоже есть содранная кожа порядочного размера. Большой палец одной ноги сильно опух и окровавлен от удара чем-то тупым.

Шея вся отечная, сильный кровоподтек распространяется из-под правого уха назад, за спину, надо думать, оттого, что на шею мучители наступали сапогами и давили.

Легкие совершенно отбиты, и в них произошло кровоизлияние, поэтому у Спиридоновой все время шла горлом кровь, так что приходилось давать сильные кровоостанавливающие лекарства, после чего кровь, немного унималась.

Переломов, вывихов, повреждений других внутренних органов, кроме перечисленного, не наблюдалось; быть может, отчасти потому, что она не давалась осматривать.

Когда ее привезли в тюрьму, — значится в протоколе, — Спиридонова не могла совершенно двигаться, была в бессознательном состоянии, постоянно бредила поездом и казачьим офицером; потом стали появляться промежутки ясного сознательного состояния, когда она очень хорошо говорила, вспоминала все подробности прошедшего, рассказывала доктору о тех мучениях, которым подверглась со стороны казачьего офицера и полицейского чина, а затем вновь впадала в бред.

Эти состояния часто чередовались друг с другом. На первом допросе следователя в Тамбове Спиридонова отвечала все очень сознательно до того момента, когда подошла к рассказу об убийстве Луженовского. Тогда она начинала бредить, и следствие было прервано. Когда моменты сознательного состояния стали все чаще проявляться и она начала понимать окружающее, тогда ею овладели галлюцинации. Страшные галлюцинации ее преследовали и нарушали ее покой; чаще всего галлюцинировала она казачьим офицером и поездом, в котором возвращалась в Тамбов…

И тут мы в своем повествовании подошли, наконец, к одному из самых «пикантных» вопросов, волновавших публику и тогда, в начале века, и сейчас, в конце этого столетия. А именно — была ли Мария Спиридонова действительно изнасилована Аврамовым по дороге из Борисоглебска в Тамбов? Прямых указаний на это нет. Туманные намеки В. Владимирова, проводившего «журналистское расследование» по свежим следам, на то, что «факт был», по сути дела, так и остаются ничем не подтвержденными догадками. Владимиров в качестве доказательства приводит вопрос, якобы заданный Спиридоновой врачу: «Какие признаки заражения сифилисом?» Кстати, сама Мария Спиридонова категорически отрицала, что кого-либо из врачей об этом спрашивала.

Мария Спиридонова утверждала — и это правда, — что всю дорогу от Борисоглебска до Тамбова она находилась в полубессознательном состоянии, а временами сознание и совсем ее покидало. Поэтому она точно не помнит, не может сказать, что именно происходило в поезде. На этом основании Владимиров и многие другие сделали вывод, что она просто не могла сознаться перед публикой, девическая гордость не позволила ей во всеуслышание объявить о своем позоре, о надругательстве, которому она подверглась.

Однако Спиридонова весьма подробно рассказывала, как именно приставал к ней Аврамов, не особенно при этом щадя свои чувства и не чураясь подробностей. Рассказывала потому, что нужно было для дела, ей важно продемонстрировать, пусть даже на своем примере, насколько прогнила система имперского правосудия. Для дела она не жалела никого, и себя в том числе.

Но даже для дела Мария Спиридонова не умела лгать. Разоблачая систему, она говорила только о том, в чем была железно уверена, что действительно было. И об изнасиловании, имей оно место в действительности, сказала бы не дрогнув.

Ну подумайте сами: могла ли девушка — в каком бы состоянии она ни находилась — не заметить, изнасиловали ее или нет? А то, что она была девушкой, видно из писем Владимира Вольского — ее жениха. Их отношения безусловно чисты и трепетны.

Кроме того, рассматривая версию об изнасиловании, нужно учитывать и состояние психики Спиридоновой. Она с детства была крайне возбудимой, нервной натурой, склонной без остатка отдаваться одной идее, при этом впадая чуть ли не в одержимость. Потом эти качества усилились, в минуты сильного душевного напряжения появлялись и галлюцинации… В трезвые минуты Мария понимала, что некоторые ужасы выдуманы ею самой, они лишь плод ее больного воображения. А бывало и так, что Спиридонова не могла отличить галлюцинацию от яви…

И наконец, последнее. Каким бы подлецом ни был Петр Аврамов, честь мундира в те годы была штукой серьезной…

Листовка партии социалистов-революционеров:

В борьбе обретешь ты право свое!

К КРЕСТЬЯНАМ

Братья-крестьяне! 15 декабря 1905 года был убит в Тамбове вице-губернатор Богданович, а ровно через месяц на станции Борисоглебск тяжело ранен его главный помощник — Луженовский.

Ложные правительственные телеграммы и продажные газеты сообщили, что верные слуги царя и Отечества были поражены дерзновенной рукой. Рассмотрим же, крестьяне, дерзновенна ли рука, поразившая этих господ, и были ли они слугами парода.

В октябре месяце, когда начались крестьянские волнения, когда крестьяне заявили, что так дальше жить нельзя, что они пухнут с голоду, мрут от нищеты и бедности, то преданные народу Богданович и Луженовский ринулись в села и начали творить над голодными и обнищавшими крестьянами суд и расправу. Они отдавали своим сотрудникам дикие приказания: «Меньше сажайте в тюрьму и больше расстреливайте». Все было сказано этими словами. Народ был для них кучей бессловесных и бесчувственных скотов, которых можно побить сколько хочешь в угоду царя и помещиков. Вы. крестьяне, были отданы в безграничное распоряжение кровожадных палачей, казаков и полиции. Царский манифест, который давал разные свободы и неприкосновенность личности, был взят обратно. Везде засвистали нагайки над окровавленными крестьянскими спинами, — застонали крестьяне под ударами палачей. А эти якобы слуги родины не могли насытиться и жаждали все более и более крови народной, их мучений и истязаний. В Александровке были перепороты все домохозяева, начиная с крайнего двора, в Павлодаре замучены до смерти семь человек, в Алешках — пять, в Липягах — девять, а во многих селах по избитым и уже потерявшим сознание крестьянам казаки ездили на лошадях, чтобы продлить их мучения. И все это творилось над вами за одну попытку улучшить свое убогое существование. Вам негде было искать управы на озверелых начальников, ибо все они заодно с Луженовским и Богдановичем. И терпеливо переносили вы все оскорбления и унижения от верных слуг царя и злодеев народа, вы не ждали ниоткуда помощи. Но ваши первые защитники и друзья социалисты-революционеры смыли кровью палачей все оскорбления, полученные вами от них.

Все зверские поступки над крестьянами Луженовского, Богдановича и других, им подобных, заставили тамбовских социалистов-революционеров приговорить их к смерти, Они избивали, они мучили и истязали народ, — и за это должны быть наказаны. Они намеревались всю свою жизнь посвятить истреблению тюрьмами и смертью друзей народа, — и за это они понесли достойную кару.

15 декабря 1905 года близ дома губернатора Фон-дер-Лауница социалист-революционер, простой рабочий Максим Катин, с товарищем Иваном Кузнецовым, убил из револьвера первого палача — Богдановича. Тамбовское начальство поспешило их казнить, думая запугать этим других революционеров. В полсутки Максим Катин с товарищем были осуждены начальством и расстреляны.

Но ровно через месяц на станции Борисоглебск, также по приговору социалистов-революционеров, был тяжело ранен и другой палач — Луженовский. Ничто не спасло его от революционеров и суда народного. Он жаждал крови и пал окровавленный, пораженный пятью пулями. Исполнительница приговора, еще юная девица, член партии социалистов-революционеров Мария Спиридонова, избитая и изувеченная казаками, была отвезена в Тамбов.

Итак, наказаны главные палачи и истязатели крестьян Тамбовской губернии. Вечная память и слава смелым товарищам, непоколебимой рукой отомстившим за стоны, слезы и кровь крестьян. Они вели сограждан против произвола. насилия, несправедливости и, жертвуя жизнью, мстили за все оскорбления и глумления над народом, за все безобразия царских правителей, царских слуг и помещичьих приспешников. Смерть всем палачам и истязателям, обагрившим свои руки в крови народа! Они надеются тюрьмами и нагайками запугать народ, они стараются тюрьмами и нагайками выбить из его головы свободные мысли об улучшении своей жизни, они хотят держать народ в рабстве, чтобы делать его упряжным бессловесным скотом, на спинах которого они будут кататься, жир наедать и получать от царя-батюшки высокие чины и золотом шитые мундиры. Они победили вас, крестьяне, безоружных, неорганизованных, когда каждое село действовало врозь и отдельно. Но эти палачи ничего не сделают, когда мы выйдем с оружием в руках, когда мы одновременно начнем борьбу с царскими приспешниками, помещиками, правителями.

Итак, вооружайтесь, крестьяне, кто чем может, соединяйтесь в братства, в союзы целыми округами!

После бесконечной подачи прошений, уклончивых ответов на них и канцелярской волокиты, длившейся более двух недель, Александра Яковлевна получила наконец свидание со своей младшей дочерью.

Свидание назначили на 4 февраля, и продолжаться оно должно было не более двадцати минут.

Александра Яковлевна долго сидела в приемной. Офицер, который ее встретил, казался чем-то смущенным, но взволнованная и растревоженная предстоящей встречей с Марусей мать не обратила на это внимания. Ее провели длинным коридором мимо унылого ряда одинаковых дверей, отпирая и запирая бесконечные решетки, пока она не очутилась в маленькой, почти пустой комнате с низким потолком. Кровать, стоящая у стены, пустовала: Маруся лежала на полу в дальнем углу камеры без движения; голова ее была обложена компрессами.

Александра Яковлевна на секунду застыла, скованная ужасом: ей показалась, что Маруся не дышит. Между ней и дочерью стоял офицер. Она отстранила его как нечто неодушевленное, в два быстрых шага очутилась перед лежащей Марусей и опустилась на колени:

— Доченька!

Маруся не шевельнулась.

Подошел офицер, тоже встал на колени рядом с больной.

— Мария Александровна, к вам мать пришла на свидание, — он говорил громко, почти кричал.

Маруся открыла глаза.

— Марусенька моя! — Александра Яковлевна хотела погладить дочь по щеке, но офицер перехватил ее руку:

— Не положено! Между арестованной и вами должна соблюдаться дистанция.

Он заставил Александру Яковлевну отодвинуться и сам втиснулся в маленькое пространство, отделявшее мать от дочери.

Маруся с усилием улыбнулась:

— Ну что же… Как дома, все ли здоровы? Как Коля?

— Все Хорошо, родная моя, все хорошо…

Александра Яковлевна понимала, что нельзя спрашивать о том, что пережила ее дочка в эти семнадцать дней заключения, нельзя спрашивать и о побоях, которые привели Марусю в столь плачевное состояние. Нельзя говорить и о том страшном, что совершила ее дочь, за что она попала в эту камеру. Александру Яковлевну заранее и строго предупредили, что единственные дозволенные темы — домашние дела и здоровье родных.

— Коля учится, привет тебе посылает.

Маруся вздохнула:

— Хорошо. Он обязательно должен учиться дальше, мамочка. Он очень способный мальчик. Он должен потом закончить университет. Я, конечно, уже не смогу, но Женя и Юля помогут тебе с деньгами на его содержание.

У Александры Яковлевны задрожал подбородок.

— Ну что ты говоришь, Марусенька… Может быть, все еще обойдется.

— Нет, мамочка. Но ты не беспокойся, не убивайся за меня. Так было надо. — В глазах Маруси мелькнул лихорадочный огонек. — Поверь, я умру с радостью. А у тебя еще останется, кроме меня, четверо детей. Ты всем им нужна…

— Ну что ты… Ну что ты говоришь-то… — по щекам старой женщины покатились, застревая в морщинках, долго сдерживаемые слезы. — Маруся, можно ли так!

Маруся попыталась приподняться на локте и сказала с неожиданной силой:

— Мамочка, не надо плакать. Я ни о чем не жалею. Хотя нет… Жалею, что не успела покончить с собой и досталась живой этим палачам.

Теперь уже не огонек, а пламя горело в ее глазах. Пламя одержимости. И откуда у нее только силы взялись?

— Марусенька! — испуганно прошептала мать. — Подумай, что ты говоришь-то, Марусенька… Грех!

— Эти темы обсуждать не положено, — вмешался офицер.

Не положено…

А что делать, если домашние, частные дела из-за дочерей так переплелись с политикой? И нельзя рассказать, что через четыре дня после Марусиного покушения на Луженовского в доме, в Жениной квартире, был обыск, что жандармы забрали Марусин личный дневник — черную клеенчатую тетрадку, которую она так берегла и никому не показывала, — что забрали и Женины личные письма, а сама Женя арестована… Впрочем, об этом-то Маруся, скорее всего, знает — в тюрьме новости об арестованных распространяются быстро.

Глотая слезы, Александра Яковлевна принялась было торопливо говорить о Балашове, о Людиной семье, — ее муж отпустил в Тамбов побыть с матерью, сейчас Люда ждет возле тюрьмы, «если бы ты могла встать, моя девочка, ты бы ее увидела», о бабушке, о всяких домашних мелочах… И вдруг замолчала, взяла Марусину руку и прижала к груди. Офицер хотел что-то сказать, но, взглянув в измученное материнское лицо, сдержался. Инструкции инструкциями, однако и у офицера сердце не камень. Он тоже отец, понимает родительские чувства.

Так они и пробыли оставшиеся минуты свидания. Перед уходом Александра Яковлевна наклонилась и подоткнула Марусино одеяло — тем же привычным материнским жестом, как если бы ее дочке было пять лет и мать заглянула попрощаться с ней перед сном.

У ворот Александру Яковлевну ждала Люда. Она подхватила мать под руку:

— Ну что, мамочка? Как Маруся?

Александра Яковлевна взглянула на дочь, и Люде стало не по себе — мама словно постарела на десять лет.

— Совсем… плохо, да? — Голос Люды упал до шепота.

— Пойдем отсюда.

Две женщины медленно двинулись вверх по улице, подальше от этого страшного дома. Люде казалось, что прохожие украдкой оборачиваются и смотрят им вслед. Маруся в Тамбове стала знаменитостью, и ее родные тоже вызывали нездоровый интерес. Досадливо поморщившись от очередного нескромного взгляда, Люда вдруг вспомнила слова любимого героя юности, графа Монте-Кристо: «Любопытные пьют нашу кровь, как мухи пьют кровь раненой лани». В глазах прохожих она не находила участия и сострадания — только опасливое любопытство обывателей.

«Какая мерзость! — подумала Люда. — Бедная Маруся».

А Александра Яковлевна, казалось, ничего этого не замечала. Она медленно шла, опираясь на руку дочери и глядя прямо перед собой. Душой она была все еще там, в холодной тюремной камере, рядом со своей маленькой Марусей.

Завернув за угол, Спиридоновы почти тотчас столкнулись с пожилой женщиной в черном, которую тоже вела под руку молодая. Елизавета Леопольдовна Вольская шла в тюрьму на свидание к младшему сыну. Жена Михаила, Маша, сопровождала ее в надежде вместе со свекровью попасть к мужу.

Увидев Александру Яковлевну, Вольская остановилась.

— Ну как? — участливо спросила она. — Виделись с Марусей? Как она?

— Спасибо, — через силу улыбнулась Александра Яковлевна, — неважно. Совсем неважно.

Вольская все поняла и покачала головой. В городе говорили, что Мария Спиридонова никак не может оправиться от побоев, что она тяжело больна, не встает, что камера, где ее держат, сырая и холодная… Значит, правда? Елизавете Леопольдовне до слез стало жалко несчастную мать: никто не поймет ее лучше, ведь в той же тюрьме и ее собственные мальчики, Мишенька и Володя. В таких же сырых и холодных камерах. А у Володеньки слабое здоровье… Хорошо хоть их не били, как били Марусю.

— А вы тоже на свидание? — спросила Люда. — К Владимиру или к Михаилу?

— К Мишеньке, — Елизавета Леопольдовна печально улыбнулась. — Уж третий день безуспешно ходим. Но сегодня обещали точно пропустить.

— И Машу?

— Бог даст, пропустят, — голос у жены Михаила был тихим и мелодичным, как колокольчик.

— Мишенька подал прошение в Совет министров, — Вольская открыла сумочку и, немного порывшись в ней, достала сложенный пополам листок синей бумаги. — Вот копия, посмотрите.

Люда развернула листок. Четким мелким почерком было выведено:

Санкт-Петербург,

Его Сиятельству

Председателю Совета Министров

ТЕЛЕГРАММА

Четыре месяца арестован по неосновательным подозрениям. Обвинение не предъявлено. Грозит административная ссылка. Покорнейше прошу Ваше Сиятельство принять участие, содействовать освобождению.

Присяжный поверенный

Михаил Вольский

Сквозь зарешеченное окно камеры проникало достаточно света, чтобы вполне свободно читать и писать. Правда, читать ей было тяжело — один глаз до сих пор не видел, — а писать Марусе не разрешали. Часовым строго-настрого приказано: если увидят в руке Спиридоновой карандаш, немедленно докладывать начальству.

Среди часовых попадались и такие, которые слишком рьяно исполняли приказы. Был один солдат, рыжий здоровенный детина, который просто жизни ей не давал. Казалось, что он не отходит от глазка, наслаждаясь выпавшей ему ролью строгого надзирателя. К заключенной он обращался не иначе как «Эй, ты!». Во время его дежурств Марусе даже приходилось ложиться спать не раздеваясь, — ну, не могла она разоблачаться на глазах у этого рыжего любопытствующего хама!

А между тем день суда близился. Это ее будоражило, заставляя все время пребывать в лихорадочно-приподнятом настроении. Да, ее осудят, она погибнет. Но погибнет, как Жанна д'Арк — на костре, за свой народ! Погибнет, как раньше гибли мученики за веру… Как боярыня Морозова— какие у нее замечательные глаза на картине Сурикова!

Впрочем, что за странные мысли приходят ей в голову! При чем здесь религия? Что там какие-то христианские святые, умершие во имя Бога, который ничего не сделал, чтобы уничтожить несправедливость, царящую на земле! Он — не смог или не захотел, а люди — новые святые, революционеры, к которым принадлежит и она, Маруся Спиридонова, — эти люди сделают то, что не смог сделать Иисус Христос. И не будет больше, никогда не будет девочек со спичками!

Маруся вспоминала Чернышевского — последний сон Веры Павловны, в котором великий писатель рассказывал о будущем устройстве мира. Она действительно считала Чернышевского великим и преклонялась перед ним, а сейчас даже чувствовала себя героиней «Что делать?». Рахметов мог спать на гвоздях, готовясь к предстоящим испытаниям. Но ведь она, Мария Спиридонова, прошла через такие же и более страшные испытания! И готова ко всему, и к смерти… Да, она примет смерть радостно, без жалоб и стонов, она гордо посмотрит в лицо своим палачам!

— Эй, ты! Куда уставилась-то?

Грубый окрик рыжего детины вырвал Марусю из восторженных грез о подвиге. Однако так сразу вернуться к грубой действительности она не могла и смотрела на часового отсутствующими глазами, воображая себя, смелую и гордую, на эшафоте.

— Ну че, не слышишь, что ль? — повторил детина. — Кому говорю, перестань глазеть!

— Вы мне?

Она постаралась сказать это как можно более гордо и независимо, все еще чувствуя себя новой Жанной д'Арк.

— А то кому же!

— Почему же мне нельзя смотреть?

Детина на секунду растерялся, потом рявкнул:

— Не положено!

Маруся улыбнулась, но голову не опустила.

Однако надо подумать о том, что она будет говорить в суде. Ее речь должна прозвучать подобно разорвавшейся бомбе. Да, так и будет! Она подготовит им настоящую бомбу!

Только бы на суде не было Аврамова! Увидеть еще раз его сытую лоснящуюся морду— это выше ее сил.

Маруся словно снова почувствовала ползущие по ее телу волосатые пальцы, липкие толстые губы и содрогнулась от отвращения. Хорошо, что ей недолго осталось мучиться этими воспоминаниями. Смерть не только даст ей возможность принять муки за правое дело, она еще избавит от позора.

А вдруг… Вдруг она ошибается, ее все-таки помилуют? Что тогда?

Мысль о самоубийстве все чаще и чаще приходила ей в голову. Еще свежа была в памяти история с Ветровой — петербургской студенткой, изнасилованной жандармом. Поскольку власти отказывались признать факт изнасилования, Ветрова опрокинула на себя керосинку и подожгла платье. Она умерла страшной смертью — сгорела заживо, но умерла не зря: по стране прокатились волны протеста.

И у нее, у Марии Спиридоновой, не меньше силы духа, чем у Ветровой…

Однако о самоубийстве пока думать рановато, пока нужно бороться другими средствами. Впереди — суд. Жалко, что она все еще не оправилась от аврамовских и ждановских побоев, еще слишком слаба. Эти приступы головной боли, которые путают мысли… Речь, которая будет произнесена на суде, почти сложилась в голове, но ее надо бы записать для верности.

В течение нескольких дней Маруся старалась использовать для записей каждый миг, когда за ней наблюдали не слишком пристально. Слава Богу, рыжий детина дежурил через двое суток на третьи. Другие часовые не были так строги. Кажется, они даже жалели Спиридонову.

Записи Маруся хранила во французской булке, переданной мамой из дома. Булка была довольно большой. Маруся аккуратно разломила ее пополам, выщипала кусочек мягкой серединки и под румяными поджаристыми корочками прятала свою драгоценную рукопись.

Время шло. Кончался февраль, на допросы ее больше не вызывали. Суд мог состояться со дня на день.

Но первый день весны оказался крайне несчастливым.

Возле дверей Марусиной камеры дежурил тот самый ненавистный рыжий детина. Ей показалось, что сегодня он ухмыляется еще более омерзительно, чем всегда. А может быть, и не показалось? После завтрака в камеру вслед за часовым вошла надзирательница.

— Арестованная, встаньте!

Маруся поднялась с жесткой койки, застеленной казенным серым одеялом.

— Отойдите к дверям!

Спиридонова сделала несколько шагов в указанном направлении. Рыжий детина остановился у нее за спиной. Надзирательница откинула одеяло, сбросила тощую подушку и принялась перетряхивать постель.

— В чем, собственно, дело? — возмущенно спросила Маруся. — По какому праву?

Надзирательница не удостоила ее даже взглядом. Вместо нее ответил часовой:

— Велено обыск у тебя произвесть. Так что стой спокойно и жди.

Судя по всему, он был страшно доволен очередным Марусиным унижением.

У Маруси все внутри похолодело, сердце словно подскочило и забилось где-то в горле. Обыск? У нее? Неужели все-таки выследили?

Покончив с постелью, надзирательница встряхнула три толстые книги, переданные Марусе из тюремной библиотеки, а потом стала внимательно осматривать нехитрую утварь заключенной. Чашку, тарелку, чайник… Вот сейчас, сейчас… Неужели все-таки? Нет, не может быть! Это слишком несправедливо! Маруся стала белой как мел. Так и есть: добралась до булки и разломила ее. Свернутые в трубочку тонкие листочки рассыпались и разлетелись по полу. Надзирательница подхватила на лету один из них:

— Это что? В карцер захотела?

Маруся молчала. У нее пропал голос.

— Это что? — грозно повторила надзирательница.

— Недозволенные записи, — услужливо подсказал рыжий. Лучше бы он этого не делал: начальственный гнев обратился на него.

— А ты куда смотрел?

— Виноват, — быстро заморгал, детина бесцветными ресницами. — Не уследил… Может быть, не в мое дежурство?

— Ладно, разберемся…

Надзирательница подобрала листы и быстро вышла из камеры. Рыжий потоптался на пороге, пригрозил арестованной кулаком и тоже вышел, зло хлопнув дверью. Лязгнула тяжелая проржавевшая щеколда.

Маруся на дрожащих ногах пересекла камеру и рухнула на развороченную постель. Лучше бы ее снова жестоко избили! Все, все кончено! А вдруг суд завтра или послезавтра? Да если даже и через неделю — все равно она не успеет восстановить записи. А если бы и успела — теперь ее речь заранее известна врагам. А говорить в суде то, что заранее известно, бессмысленно. Они уж точно успеют подготовиться и ответить.

Этот случай сказался на ее здоровье — она опять слегла. Приступы кашля, и без того частые, усилились. Началось кровохарканье. Но нет худа без добра — в связи с обострением болезни заключенной было предоставлено дополнительное свидание с родными.

На свидание к Марусе пришла сестра Женя.

На этот раз оно проходило не в камере, а в специально отведенной комнате. Жене разрешили сесть рядом с сестрой, но за руку взять не позволили. На свидании присутствовал жандарм-соглядатай.

Маруся плохо выглядела: красные пятна на щеках, под глазами — громадные темные круги. Женя покачала головой:

— Ну как ты, девочка?

— Как видишь, — Маруся слабо улыбнулась. — Это все ничего. Просто сплю плохо, да вот еще кашель… Слава Богу, недолго осталось.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь. Суд уже скоро, а после… Думаю, что приговор будет вполне определенным.

— Марусенька, ничего нельзя знать заранее.

Маруся пожала плечами:

— Не обманывай себя. В моем случае скорее всего — смерть через повешение.

— Маруся!

— Да нет, ты знаешь, я не боюсь, — в Марусиных глазах зажегся огонь. — Поверишь ли, я жду этого с нетерпением. Мне иногда даже снится, как я буду висеть.

Женя непроизвольно поежилась: при этих словах ей стало как-то жутко. Однако она быстро взяла себя в руки и попробовала возмутиться:

— Какую, однако, чушь ты несешь!

— Нет. Это не чушь. Зачем мне жить? Я свое предназначение уже выполнила. А вот если меня казнят, повесят, то по всей стране прокатится волна протеста. Смерть моя послужит славе революции.

Опять этот страшный фанатичный огонь в ее глазах! Женя покачала головой:

— Ты не права. И жизнь твоя тоже нужна революции. Еще больше нужна. Ты представляешь, сколько ты сможешь сделать, оставшись в живых?

Маруся не ответила лишь опустила голову.

— Девочка моя, — ласково сказала Женя, — тебе еще рано торопиться на тот свет. Ты еще не сделала и половины из того, что можешь сделать, поверь мне.

— Нет, — Маруся горько улыбнулась. — Я уже ничего больше не смогу. Мне просто не хватит здоровья, все оно здесь, в тюрьме осталось. Кому нужен немощный революционер? Спартанцы, кажется, добивали раненых, и правильно делали.

— Маруся! Вот это уж совершеннейшая чушь и глупость! — Подобных слов от сестры Женя просто не ожидала. Как ей только в голову могло такое прийти!

— А здоровье… Здоровье поправится, у тебя молодой сильный организм.

— Знаешь, — голос Маруси упал до шепота, — я бы все равно не смогла жить. После того что со мной сделали… сделал…

Женя поняла, что она имеет в виду Аврамова.

— Но послушай, — тоже шепотом ответила она: — все проходит, все забывается. Пройдет время, и…

— Нет. Если меня помилуют, моя история будет банальным случаем, одним в ряду многих. Я, конечно, могла бы покончить жизнь самоубийством, но это было бы повторением поступка Ветровой.

— Что ты, что ты! И не думай!

— Это было бы повторением поступка Ветровой… — снова сказала Маруся. — А я не хочу повторяться. Я тогда найду свою дорогу.

— Что ты задумала?

— Да так, ничего. Все-таки будем надеяться на смертный приговор.

Это свидание произвело на Женю тягостное впечатление. Похоже, что ее сестра твердо решила умереть — так или иначе. В этой тяге к смерти было что-то ненормальное, болезненное, фанатичное. И слова сестры на Марусю не производят никакого впечатления.

Может быть. мама?… Нет, с мамой нельзя говорить об этом. В прошлый раз Маруся и так ее «утешила»: сказала, что с ее смертью Александра Яковлевна не так уж много потеряет, ведь у нее останется еще трое детей. Бедная мамочка потом долго не могла прийти в себя. Как она плакала: «Женечка, неужели она думает, что я люблю ее меньше вас всех? Ведь для матери каждый ребенок— как палец на руке, какой ни отними, все одно больно!» Нет, с мамой о Марусиных настроениях говорить не стоит.

В конце концов Женя решила переговорить об этом с товарищами. Надо постараться совместными усилиями убедить Марусю не совершать непоправимого. Вот если бы Вольский… Женя, разумеется, знала о нелегальной тюремной почте. Надо ему передать, чтобы он в каждом письме, в каждой записке пытался отговорить Марусю от мыслей о смерти. Может быть, хоть Владимира она послушается…

Суд состоялся 11 марта.

В этот день распогодилось: выдалось настоящее весеннее утро, с капелью, и небо было ярко-синим, как на картине Левитана.

На улицах о г тюрьмы до здания суда было довольно много народа. Ждали, когда повезут Спиридонову. Были в толпе студенты Екатерининского института, гимназисты и гимназистки, рабочие и просто любопытствующие обыватели. Таких, пожалуй, было больше всего.

Марусю в суд везли на извозчике. Рядом с ней сидел жандарм, вокруг верхами гарцевали казаки. Она была бледна, только на щеках горели красные пятна лихорадочного румянца.

Как только раскрылись ворота тюрьмы, в толпе раздались приветственные выклики: «Мужайся, товарищ!», «Мы с тобой, Маруся!»

Один из казаков развернулся и лениво хлестнул нагайкой воздух:

— А ну, прекратить безобразия!

Маруся вгляделась в толпу, выискивая взглядом тех, кто кричал. В первую секунду она ощутила острый укол разочарования. Молодежи было не так уж много. Вокруг в основном обыватели, скучающая тамбовская публика в поисках предстоящего развлечения. На лицах написано опасливое любопытство. Ага, вон там четыре мальчика в гимназических шинелях пытаются пробиться поближе к извозчику. И рядом — студенты… «Держись, Маруся!» Чего-то подобного она и ожидала, только в еще больших масштабах, честно говоря, почти надеялась, что поездка в суд выльется в демонстрацию протеста, и настроилась вести себя соответственно.

Но демонстрации, конечно, не получится. Полиция хорошо поработала: многие из потенциальных возмутителей спокойствия были арестованы, другим пришлось бежать из города… Конечно, все лучшие люди города — в тюрьме, на свободе остались единицы, здесь некому бунтовать и возмущаться.

А вот когда ее вели по тюремным коридорам, почти из всех камер слышалось пение революционных маршей и «Вечной памяти» — так товарищи посылали свой привет ей, мученице за свободу…

Спиридонова подняла руку в приветственном жесте, улыбнулась, приготовляясь все же ответить тем, кто кричал. Но тут извозчик хлестнул лошадь, и она рванула вперед с неожиданной для такой старой клячи прытью.

На улицах по пути следования до здания суда тоже было много народу. Но на этот раз из толпы слышались не только восторженные выкрики, но и проклятия. Некоторые старушки опасливо крестились, завидев Марусю, — так крестятся, оберегаясь от нечистого духа.

Когда извозчик наконец остановился, одна из женщин пробралась почти к самой пролетке и громко прошипела: «Убийца! Гореть тебе в аду!» Но Марусю это уже совсем не трогало. Она пыталась сосредоточиться перед предстоящим выступлением.

Заседание суда проходило при закрытых дверях, но непостижимым образом все, что делалось и говорилось в зале, в тот же день к вечеру стало известно и в городе.

Речь Марии Спиридоновай, записанная адвокатом Николаем Тесленко:

«Да, я убила Луженовского и хотела бы дать некоторые объяснения.

Я — член партии социалистов-революционеров, и мой поступок объясняется теми идеями, которые исповедуют партия и я, как член ее, и теми условиями русской жизни, при которых эти идеи должны реализовываться.

Народное недовольство существующим порядком приняло решительную и грозную форму революции, т. е. вооруженных сопротивлений властям, нападений на правительственных лиц и открытых уличных столкновений с войсками. Правительство попробовало применить обычный метод удовлетворения нужд народных — пули, штыки, пушки, — но это не подошло, и тогда придуман был манифест о свободе.

Одновременно с манифестом были изобретены остроумные проявления истинно народных чувств в виде черносотенных погромов. Манифест был, конечно, плодом ловкой стратегии, удачным тактическим шагом… (Прокурор прерывает и требует прекратить, председатель разрешает продолжать)… и только…

Как только бюрократия увидела, что манифест можно взять, она его взяла и вернулась на испытанный, любезный сердцу путь репрессий. Ужасы реакции были несравнимы с предыдущими. За 2–3 месяца по смертным приговорам убито до 200 человек; беспокойная интеллигенция засажена в тюрьмы; всякие оппозиционные общества прикрыты, печать придушена; ловкая организация шпионства старается парализовать деятельность таких обществ; вооруженные восстания подавлены. Бюрократия создала условия, при которых голос народного недовольства не доходил до верховной власти, и представляла, что страна достигла максимального благополучия. В области усмирения крестьянских беспорядков деятельность бюрократии особенно блестяща и должна быть записана в ее летописях золотыми буквами. <…>

Не буду говорить об усмирении крестьян в целых губерниях или одной Тамбовской; возьму один уезд и одного в нем кровавого работника — Луженовского. Напомню несколько деревень, где он был (далее перечень сел)… Все это села — многие я не помню, — которые представляют из себя после Луженовского картину такого же опустошения, как болгарские деревни после нашествия турок. В деревне Павлодаре убито 10 чел.: Щербаков, трое Зайцевых, Островитинов, Дубровин Александр и др.

Семье Зайцевых было возможно содержать Пашу Зайцева в Екатеринославском учительском институте. Это был честный, чистый, горячий юноша. «Всю свою интеллигентность, свои знания я принесу на служение своим братьям в деревню», — говорил он. Другой его товарищ, тоже крестьянин, Островитинов, был с ним в том же селе. Они выступили отвечать Луженовскому, который на нестройный гул всех мужиков отвечал залпом.

Их замучили. Их мучили в течение четырех дней.

В деревню ехал Александр Дубровин, социал-демократ.

Социал-демократы в настоящее время непосредственно не нападают на собственность, и они не проповедуют крестьянам захвата земель и орудий сельскохозяйственного производства. Дубровин ехал, чтобы убедить крестьян не жечь усадьбы, потому что по-социал-демократически думал и говорил он (в этих усадьбах, — говорил он, — в этих усадьбах будут крестьянские школы и больницы). Он ехал к крестьянам, чтобы их озлобленное, стихийное движение урегулировать, придать ему разумность и закономерность. Его схватили, не зная, кто он и каковы его цели, и замучили его в течение четырех дней. Когда через 4 дня его родственницам, под видом случайных путешественниц, удалось проникнуть к его трупу, — они не узнали его.

Вместо статного красавца, Дубровин представлял из себя кучу лохмотьев, мяса, кистей и крови. Последний день он задыхался, просил воды — ему не давали; он подползал к открытой двери и глотал свежий воздух. С возгласом: «Куда, собака!» — казак гнал его в угол нагайкой. В селе же Павлодаре ранено до 40 человек. В деревне Березовке Карп Васильевич Клеманов, крестьянин, сошел с ума от истязаний; в с. Песках двое сошли с ума.

Кроме расстрелов, засеканий и медленного замучивания под нагайками, употреблялись еще меры усмирения: полное расхищение крестьянских пожитков, хлеба (всего), зажигание крамольного села с двух концов и насилия над женщинами. К стопам бюрократии Луженовский со своих триумфальных поездок клал победные трофеи, в виде убитых крестьян, разоренных хозяев, изнасилованных женщин и избитых детей. Забыла, надо вставить, как Луженовский, по приезде в село, распоряжался согнать сход раздеть мужиков и уходил отдыхать, пить или обедать, оставляя мужиков на коленях в грязи или снегу.

О Луженовском как об идейном родоначальнике, вдохновителе и организаторе такого позорного явления в русской жизни, как черная сотня, говорить не буду: все об этом знают и знали. Луженовский является, в глазах тамбовского комитета партии социал-революционеров и моих, как члена его, воплощением зла, произвола, насилия, типичным выразителем всех страшных черт бюрократии. Он быстро продвигался по служебной лестнице, и в недалеком будущем перед ним блистала перспектива всемогущей диктатуры в Западном крае или другом гонимом месте, где бы он разгулялся на просторе во всю ширь своей натуры. Он становился крупным столпом того здания, в котором задыхается народ. Он был народный угнетатель, и никакой меры обуздания, кроме смерти, найти на него было нельзя. <…>

Тамбовский комитет партии с.-p., как и вся партия, задачей своей деятельности ставит защиту интересов трудящихся масс, защиту их чести и счастья; партия хочет в настоящее время добиться таких политических и экономических условий, при которых народ вольным шагом шел бы к социализму, к планомерной организации всеобщего труда на всеобщую пользу, к такому строю, при котором великие слова: братство, равенство и свобода людей станут действительностью, а не мечтой. И во имя человеческого достоинства, во имя уважения к личности, во имя правды и справедливости, тамбовский комитет и я вынесли смертный приговор Луженовскому.

Из речи на суде защитника Н. Тесленко:

Гг. судьи, от вас требуют смертного приговора. Загляните же в вашу совесть глубже, пытливее, проницательнее. Загляните! Находите ли вы там ту величайшую степень негодования и возмущения против подсудимой, без которой вы не можете послать ее на казнь? От вас требуют не наказать Спиридонову, но лишить ее жизни, убить не в равном бою с вооруженным врагом, но умертвить беззащитную и беспомощную. У нас, русских, в нашем правосознании нет идеи: око за око и за смерть смерть. Смертный приговор до глубины души возмущает чувство справедливости русского народа. Чтобы широко применять смертную казнь, нужны особые условия в жизни государства, когда правительство перестало судить и управлять, но лишь беспощадно истребляет своих врагов.

Ужасное дело казней возложено на военные суды. Их заставляют выносить смертные приговоры, и только смертные приговоры. Я знаю, все сделано для того, чтобы заставить вас послать на эшафот Спиридонову. Но разве суд— заведение, в котором вслед за заказом появляется требуемое исполнение? Разве суд— машина для наложения штемпелей на обвинительные акты? Я не хочу этому верить. Суд — глубокое испытание человеческой совести, и к ней, к вашей совести, я обращаюсь. При свете ее рассмотрите содеянное подсудимой — и вы увидите не одинокую Спиридонову, убивающую Луженовского, вы увидите всю страждущую Россию. Вы увидите сотни Спиридоновых и тысячи Луженовских и тот ужас, который гнетет и давит нас. <…>

Не ищите объяснения лишь в программах и учениях партий. Могучее чувство негодования двигает рукой не одних революционеров. Во время французской революции Марат вселял ужас в сердца приверженцев старого порядка. Он погиб от руки такой же чудной и благородной девушки, имя которой служит предметом поклонения и восхищения. Каждый Марат должен найти свою Шарлотту Корде. И в этом, быть может, великий закон человеческой совести.

Итак, событие это не стоит одиноко. Оно связано с тысячей других событий. Судьбы Луженовского и Марии Спиридоновой — это судьбы русской революции. Еще в октябре тамбовский комитет партии социалистов-революционеров приговорил Луженовского к смерти. Затем манифест 17 октября, амнистия, и Луженовский также амнистирован. Но увы! 17 октября было лишь мимолетным лучезарным сиянием, озарившим на мгновение русскую жизнь. А там все пошло по-старому. Опять полилась кровь. Опять Луженовский… Но забывают, что, если льется кровь, она всегда льется с двух сторон. Мировая трагедия, поставленная теперь на сцене русской жизни, создала этот процесс. И нельзя убивать одного за грехи всего народа.

Но в этом деле есть нечто такое, что изгоняет самую мысль о карательном приговоре. Я стою перед вами в недоумении и не знаю, что я должен делать: защищать ли Спиридонову или, наоборот, требовать для нее помощи и возмездия. Я не знаю, что вы должны делать, карать или спасать ее.

Вы выслушали потрясающую повесть подсудимой о нечеловеческих мучениях, которым ее подвергали. Вы не усумнились в правдивости ни одного ее слова. Да и нельзя сомневаться. Каждую пытку, каждый удар мучители занесли в протокол, написанный на ее теле, и здесь, на суде, прочитанный врачом. Истязания длились двенадцать часов. <…>

Это даже не пытка с целью исторгнуть рассказ о сообщниках. Это нечто более утонченное. Пытка— физическая боль. Здесь же, кроме того, было бесконечное унижение, надругательство над самыми нежными и деликатными чувствами человека и чистой, непорочной девушки. Я не знаю никого, кто не содрогнулся бы от ужаса и негодования, слушая страшную повесть о страданиях Марии Спиридоновой.

Что же значит осудить теперь, после этого Спиридонову? Это значит добить ее. Когда в римском цирке падал измученный и израненный боец-гладиатор, пресыщенные зрители опускали руку вниз, и раздавался страшный крик: «Добей его!» Разве можете вы на своем приговоре написать римское pollice verso?

Русское правительство одержало много великолепных побед над своими врагами. Неужели для полного торжества ему надо еще добить этого беспомощного, безвредного и больного врага?

Перед вами не только униженная, поруганная, больная Спиридонова. Перед вами больная и поруганная Россия. Каждый день вести о смертных приговорах и казнях электрическим током проносятся по всей стране и наносят новые и новые удары по старым незажившим ранам. Казните Спиридонову, и вздрогнет вся страна от боли и ужаса. Когда-нибудь надо положить предел этому озлоблению. Надо сказать слово умиротворения. На вашу долю может выпасть счастье сказать это впервые.

Идите же в совещательную комнату и возвращайтесь оттуда с оливковой ветвью мира, а не с поднятым мечом.

ПРИГОВОР

По указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА 1906 года марта одиннадцатого дня, временный военный суд в городе Тамбове <…> постановил:

1) Подсудимую Марию Александровну Спиридонову, по лишении всех ее прав состояния, подвергнуть смертной казни через повешение

2) Вещественные доказательства: экземпляр воззвания хранить при деле, а все прочие, как не имеющие рыночной ценности, уничтожить

3) Судебные издержки взыскать из имущества осужденной, а при несостоятельности ее принять таковые на счет казны

4) Приговор сей, по вступлении в законную силу, но до обращения к исполнению, представить, на основании ст. 19 правил о положении усиленной охраны, на утверждение Командующего Войсками Московского Военного Округа.

В конце марта временный военный суд города Тамбова вынес особое постановление, в котором ходатайствовал о смягчении приговора Спиридоновой: в связи с неизлечимой болезнью — туберкулезом легких — заменить смертную казнь бессрочной каторгой.

Министру Внутренних Дел

Представляю настоящее дело согласно отношения Главного Военно-Судного Управления от 3 сего Марта за № 298 на благовоззрение Его Высокопревосходительства, не признаю ходатайство временного военного суда в гор. Тамбове в особом постановлении о смягчении приговора по недостаточности веских к тому причин, заслуживающих внимания, с своей стороны намерен утвердить приговор без смягчения участи подсудимой Спиридоновой. Прошу не отказать о последующем уведомлении.

Приложение. Дело в особом пакете и переписка на трех листах.

Командующий войсками

Московского военного округа

генерал-лейтенант С. Гершельман.

ТЕЛЕГРАММА

Москва, Командующему войсками

По делу Спиридоновой думаю правильнее уважить ходатайство военного Суда.

Министр Внутренних Дел П. Дурново Зашифрована и отправлена 20 Марта 1906 г.

Письмо М. Спиридоновой товарищам по партии:

Моя смерть представлялась мне настолько общественно ценною, и я ее так ждала, что отмена приговора и замена его вечной каторгой подействовала на меня очень плохо: мне нехорошо…

Скажу более — мне тяжко!

Я так ненавижу самодержавие, что не хочу от него никаких милостей…

М. С.

Прощальное письмо М. Спиридоновой:

Итак, мнение моих товарищей: я должна теперь забыть и Жданова, и Аврамова, и в будущем быть терпеливее при неизбежных в положении каторжанки оскорблений.

Вы хотели бы дать мне больше сил и бодрости, чтобы я могла снести все испытания.

Не надо больше!

Я могу снести очень многое; я могу выдержать новые пытки, я не боюсь никаких мучений и лишений. Я скажу только: «Пусть!.. Мы все-таки победили!» И эта мысль будет делать меня неуязвимой.

Пусть меня бьют, пусть заставляют терпеть голод и холод и непосильную работу, — ничего.

Только одно не смогу снести — удар по лицу. Если он будет, боюсь, что меня в тот же день не станет. Вы это помните… и простите!

Я уверена, вы простите и поймете меня, когда меня не станет в живых после подлого насилия.

Во всех других случаях все ужасы мертвящей скуки, унижений и лишений найдут во мне только презрение.

Не бойтесь за меня!

Разве вы не знаете, что я из породы тех, кто смеется на кресте.

Смеялась же я, теряя сознание под прикладами, смеялась, радостно слушая смертный приговор, — буду смеяться и в каторге.

Ведь выносить муку придется за идею, а идея так прекрасна, так велика, что перед нею меркнут все личные ощущения. Прощайте или до свидания, родные, друзья мои.

Буду весела, бодра, счастлива, буду держать голову высоко до тех пор, пока ее не покроют волны, как говорит Тургенев.

Будущее не страшит меня: оно для меня неважно, — важнее торжество идеи.

Маруся

Тамбовскому Губернатору

г. Янушевичу

ПРОШЕНИЕ

Имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство разрешить мне свидание с женихом моим Владимиром Казимировичем Вольским, находящимся в заключении в Тамбовской Губернской тюрьме, в возможно непродолжительном времени ввиду близкого утверждения и выполнения приговора надо мною.

М. Спиридонова

Владимир Вольский — Марии Спиридоновой:

(Письма были обнаружены при уборке камеры М. С.)

1

С досадливым чувством сажусь писать — хочу говорить с тобой и только с тобой, родная моя, и вместо этого письмо мое попадет в чужие, враждебные руки. Поневоле пишешь подцензурно, сдерживаешь слова, стесняешься в выражениях, а это, не правда ли, очень неприятно, особенно, когда любишь…

Твое заявление губернатору. как слышно, попало в его руки, надо ли его печатать? Думаю, да. Все, что вертится вокруг твоего имени, имеет значение. Из письма к тебе старых испытанных борцов ты увидишь, что есть глубокие основания ставить тебя так высоко, как ты есть у меня, не в силу легкомыслия и увлечения. Ты сильна сама по себе и ты вдвойне сильна благодаря своей идее… Впрочем, я не хочу писать тебе о том, как я ценю тебя, скажу только, что у меня не хватило бы слов и оборотов для выражения того с. р. чувства и настроения, которым я полон к тебе. Ты «смелый сокол», который умел летать, но не умел ползать… Я думаю, что моя Маруся теперь поумнеет, что дикие образы реже будут посещать ее милую горячую головку, она совладает с своими нервами и не будет глупить с голодовками и самопроизвольной смертной казнью. Маруся, ведь ты теперь каторжанка «бесправная», и правы те, кто говорят: что тебе надо свершить второй подвиг, суметь «жить»… Но ты свершишь его, если только тюрьма и болезнь не сильнее всего. Ты, знаю, готова улыбаться, а мне, право же, очень больно думать о смерти моей Маруси, какой бы всеполной готовности я ни имел идти за нею…

В Тамбове работишка идет швах — увлеклись… В пропавшем [письме] писал, что доволен твоим ответом мне, и пояснил свое то, неудобопонятное: принцип всякого действия — расширение; удовлетворения быть не может, психика самочувствия, положенная в основу поведения, повела бы к рекомендации всем заняться [террористическими] акциями, т. к. они ведут к полноте жертвы. Усмотрев это в твоих письмах, я восстал против такого принципа, а потому удовлетворился твоим письмом.

А теперь еще несколько слов от себя для тебя. Прежде всего я тебя очень, очень люблю и хотел бы отдать тебе дотла все свои силы и свои легкие (довольно крепкие пока, я клянусь), все, кроме sisteme nerveux (грамотно ли? кстати я заметил, что ты пишешь без ошибок, что далеко не у всех бывает…), которая очень плохой подарок. С таким прибавком ты бы скоро выздоровела, в глаза бы насмеялась смерти и поработала бы на страх врагам. А я бы поспешил с одними нервами обойтись. Это было бы «семейным» разделением труда… Я так хочу, Маруся моя, чтобы ты жила, одолев все преграды, и мне даже в груди больно, когда ты кашляешь. Жаль, что у меня зрение плохое, мне очень хочется видеть тебя ясно… близко и поцеловать. Маруся, ты мне очень правишься и я иногда жалею, что не поцеловал тебя, когда видел последний раз… а ведь это можно было? После всего: люблю тебя.

2

Моя дорогая ворчунья. Ей Богу, никогда не позабывал о тебе и всегда, когда имелась возможность, спешил напомнить о себе весточкой, но увы ни одного ответа никогда не получил. Мне казалось, что ни одна моя записка не попала к тебе и писать безответно, без уверенности, что именно ты читаешь их, мне не улыбались.

Наступает наконец момент решения нашей участи. Многие, а вместе с ними и я, и «дачник» отправляемся в ссылку. Впрочем, когда и что, будет трудно сказать с точностью, потому что сведения о нас находятся еще в Департаменте полиции. Дачник очень доволен таким оборотом его дела и мечтает уже о возвращении из ссылки вольным и невольным образом. Об этом же думаю и я.

Моя непоседливая натура вряд ли сумеет приспособиться к однообразию ссыльных, а потому и участь моя будет решаться исключительно от моего хотенья, а что это за хотенье, конечно, ты можешь предположить.

Настроение у всех живое и бодрое — даже «папа-мама», который тоже будет ссылаться — с надеждой г упованием смотрит на будущее. Все без исключения видят в своей поездке маленькое parti-de-plaisir, а потому беспокойства она ни у кого не вызывает, кроме, правда Семеныча, который немного хандрит. Тюремная стена совершенно не препятствует новостям, которые широким потоком идут к нам в камеры, хотя, правда, проходя через фантазирующие головы сидящих, зачастую принимают форму какой-нибудь грандиозной нелепости вроде восстания или амнистии, что варьируется на разные лады. Так что однообразия не замечается. Все бы обстояло хорошо, только вот ты, дорогая Маруся, не нравишься мне. За последнее время, судя по выдержкам из твоих писем, я вижу, что твое настроение ухудшилось а потому ухудшается и здоровье. Вполне понимаю твою досаду, но с другой стороны скажу словами Гершуни: «Умирай смело, а живи бодро и радостно», — ты еще нужна нам, Маруся — нужна— а потому— жить, жить и жить…

Кто знает, что сбудется в жизни со мною

И скоро ль. на радость соседских врагов,

Могильной засыплюсь землею.

Мой дорогой Олег — думаю, что врачи не порадуются, думаю, что Маруся будет крепка, весела и здорова, а что сбудется в жизни — то посмотрим. Помнишь ли ты грандиозное дело экспроприации 800 тыс. из Московского банка — сделали ли это социалисты-революционеры, как оказалось, не Московский Комитет — официально отказался от этого дела и он был вполне справедлив, потому что это сделала Московская оппозиция (ох уж мне эти оппозиции!) и Московскому Комитету, кажется, ничего не попадет, хотя ведутся усиленные дипломатические сношения.

Не могу утерпеть, чтобы не сообщить тебе одного случая из русской и отчасти с-р жизни. В Севастопольской тюрьме, по газетным сведениям, в камере № 21 — где содержалось два с-р — одного фамилия Князев — другого не помню — была обнаружена тайная типография, но которой печаталась тюремная газета «Бомба» и прокламации «военной организации партии с.-p.». Обнаружена она только потому, что однажды сидящие неловко выбросили из окна прокламации на двор — где стоял военный караул. Когда градоначальник и тов. прокурора явились в тюрьму, то один из них, трагически ухватившись за голову, воскликнул: «Боже, даже и в тюрьме!» Неправда ли, какой милый, хороший народ эти с.-р.?!

…Крестьянское движение как будто не удалось, и вообще политические горизонты теперь тихи, спокойны, исключая, конечно, с.-p., которые не умеют свыкаться с мирными настроениями — то там, то здесь бурлят и напоминают о себе террором. Но это затишье, как мне кажется перед бурей — публика организуется — открываются полулегальные профессиональные союзы — деятельно работает Крестьянский Союз, то там, то здесь вспыхивают крестьянские беспорядки.

Для того, чтоб был последний Вал девятый, роковой — Нужны первые усилья, Нужен первый вал— второй!

Валы идут… будет и девятый вал… Шлиссельбуржцы шлют тебе привет, к ним присоединяюсь и я. Товарищи здоровы. Илюша освобожден — вместе с ним освобожден и «муж своей жены», наш оппозиционер, как это ни странно. Будь здорова, дорогая, а я тебя крепко обнимаю, если мои медвежьи лапы не повредят твоему здоровью, и целую.

Р. S. Из полицейских курьезов:

В Четверг на Страстной был арестован некий Степан Николаевич Слетов, который приезжал в свой родной город поклониться могиле своего отца. Его арестовали на вокзале, когда он думал отправляться в Москву, где он занимается, кажется, редакторством в одной из библиотек «Колокола». Арестовали его по бумаге от 1901 года, где сообщалось, что он бежал и должен быть арестован. Он, конечно, по выяснении недоразумения освобожден, но сам по себе случай доказывает полную бестолковость полиции. Сидел он в нашей камере…

Письмо В. Вольского Тамбовскому губернатору Б. М. Янушевичу:

Ваше Превосходительство!

Я решил обратиться к Вам с частным письмом, ибо таким образом можно свободнее высказать то, что нужно, нежели в официальных бумагах, проходящих через массу чиновных рук и стесняющих самой формой «бумаги» по начальству. В этом письме, идущем помимо конторы тюрьмы, я хочу высказать то, что сказал бы на личном приеме без свидетелей.

Я и невеста моя — М. А. Спиридонова получили отказ в просьбе разрешить нам свидание. Я — просто отказ, она же с мотивом, что Вольский не может быть женихом, ибо он 6 лет женат. Таким образом, вместо простого немотивированного произвола, рассчитанного- как всегда, по отношению к нам — политическим, на создание наибольших оскорблений и угнетения, в отказе приведен именно тот формальный чисто мотив, о котором, как о негодном, я говорил в своем на Ваше имя прошении.

Что значит быть женихом и невестой. Это значит, быть в таких взаимных отношениях, в которых оба лица желают вступить в брак. Под последним подразумевается постоянное сожительство двух лиц, скрепляемое во многих странах религиозным обрядом. Вот именно в этом отношении к Марии Спиридоновой я и состою. Я ее люблю, как свою невесту, и если сверх ожиданий она не умрет после тех отвратительно-гнусных истязаний, преступно примененных к ней правительством, и даже выйдет на волю, то будет моей женой — о чем я заявлял и заявляю. Обратите внимание на следующее: если бы не было у меня и у нее сильных, глубоких мотивов, разве счел бы я возможным, не нелепым заявить администрации о своем близком знакомстве с девушкой, за политическое убийство осужденной на смерть… И после этого не верить, что только истинная связь могла побудить меня и ее просить свидания! Я женат, да! Вы спрашивали моего отца, действительно ли Спиридонова моя невеста. Не говоря о странности этих вопросов, ибо я человек взрослый и самостоятельный, вышедший из-под опеки родителей, я думаю, следовало бы спросить его, женат ли я и где моя жена? Четвертый год я с нею не живу и не знаю, где она, ибо четыре года, как она ушла к другому человеку, с коим, может быть, живет и до сих пор. Вот и это Вы могли узнать у моего отца, и притом точно. Неужели серьезно, а не только для оскорбительной формальной отговорки, можно говорить, что я, как не разведенный формально, не могу быть женихом. Повторяю, это оскорбление мне, да и моей невесте, которая, конечно, знает о моей формальной несвободе. Вам не менее моего известно, что люди женатые и жившие с семьей заводят семьи на стороне и чиновничья мораль с этим мирится. Вам известно, что дают свидания, не справляясь по бумагам. И Вы сочли нужным отказать под таким предлогом…

Владимир Вольский, № 13 камеры,

Тамбовская губернская тюрьма

Поезд шел на восток. Поезд как поезд, обычный пассажирский, если бы не прицепленный к нему особый вагон. В этом вагоне на каторгу везли «лишенных всех прав и состояния» шесть молодых женщин, шесть особо опасных государственных преступниц. Анастасия Биценко убила в Саратове генерала Сахарова, одного из пяти генералов, посланных для подавления крестьянского восстания. Александра Измайлович, сама дочь генерала, воевавшего в Маньчжурии, покушалась на жизнь минского губернатора во время еврейского погрома в этом городе. Лидия Езерская пыталась убить могилевского губернатора Клингенберга. Ревекку Фиалку арестовали в Одессе и судили за организацию лаборатории бомб. Мария Школьник участвовала в теракте против черниговского губернатора. И — Мария Спиридонова, Маруся, которой, как Насте Биценко, Сане Измайлович и Мане Школьник, смертную казнь заменили вечной каторгой. Очевидно, решили: хоть и преступницы, а все-таки женщины. Правда, и женщин-террористок в те годы расстреливали и вешали немало.

Лето и осень 1906 года в России были неспокойными. Еще слишком свежи оставались в памяти события прошлого декабря. Казалось, только вчера возводились баррикады в мятежной Москве. Идея бунта еще не отпустила умы и сердца людей. По всей стране вспыхивали восстания. Крестьяне громили помещичьи усадьбы, жгли и грабили, а в ответ правительство посылало войска, и лилась, лилась кровь… Казалось, что конца этому не будет.

Боевая организация эсеров продолжала активно действовать. В Полтавской губернии был убит губернский советник Филонов, один из руководителей подавления крестьянских бунтов. Летом 1906 года эсеркой Коноплянниковой застрелен Мин, командир Семеновского полка, усмирявшего декабрьское вооруженное восстание на станциях Московско-Казанской железной дороги. Мин мертв, а Коноплянникова осуждена на смертную казнь через повешение. Еще один «кровавый круговорот зубчатого колеса»…

Поезд шел на восток. Первые дни дороги его встречали на станциях только маленькие группки энтузиастов, но потом молва и посылаемые вперед эсерами и эсдеками телеграммы сделали свое дело, и путь «вечниц»-каторжанок обратился в настоящее триумфальное шествие. Саня Измайлович даже пошутила, что будто бы не арестованных везут под конвоем, а они сами, как по заданию партии, едут, чтобы собрать массовки и митинги и укрепить святое дело революции.

Первая крупная «массовка» была в Сызрани. На Сызранской станции стоял целый поезд солдат, возвращавшихся с фронта, с Дальнего Востока, домой. Они окружили вагон с террористками плотной толпой, слушали, расспрашивали. Каждая из девушек назвала свое имя и рассказала, за что идет на каторгу.

Самой популярной на этой «массовке» стала Настя Биценко, — ее приветствовали громким «ура» за убийство Сахарова. Солдаты — люди военные, они лучше ориентируются в преступлениях генералов, чем губернаторов. Жертвы остальных осужденных были штатскими, и их почти не знали. Правда, про Спиридонову и солдаты что-то слышали.

Однако дальше, в Кургане, «вечниц» ожидала уже не «массовка», а громадный митинг. Поезд еще не успел подойти к вокзалу, но прильнувшие к окнам девушки видели, как из зданий железнодорожных мастерских высыпали люди. Размахивая фуражками и засаленными картузами, они бежали к «арестантскому» вагону. Послышались крики: «Стой! Куда прешь, стой, чертяка!»

Кричали машинисту.

Словно повинуясь этим приказаниям, поезд остановился. так и не доехав до платформы.

— Спи-ри-до-но-ва! — скандировали в толпе. — Спи-ри-до-но-ва!

— Да здравствует Спиридонова!

— Привет Спиридоновой!

Маруся, полулежавшая у окна — ее опять мучили приступы кашля, — улыбалась. Настя Биценко усмехнулась чуть ревниво:

— Тебя встречают.

Маруся пригладила обеими руками волосы и только собралась было подняться, как Маня Школьник громко закричала:

— Смотрите, смотрите! Что там такое!

Все опять бросились к окнам.

Со стороны станции надвигалась огромная пестрая толпа. Может, тысяча, может, две тысячи людей с красными знаменами все ближе, ближе… Можно уже разобрать надписи на знаменах: «Да здравствуют товарищи соц-демократы в Государственной Думе», «В борьбе обретешь ты право свое». Слышалось пение: «Отречемся от старого мира…»

Подошли к вагону и остановились, обступили его со всех сторон.

— Спи-ри-до-но-ва!

— Привет товарищу-борцу Спиридоновой!

Когда Маруся вышла на ступеньки, к ней потянулись сотни рук.

— Говори, товарищ!

Чуть приметная горделивая улыбка мелькнула на ее губах, мелькнула и исчезла. Что ж, нечто подобное она и ожидала. Так и должно быть, — она, Маруся Спиридонова, представляет сейчас для них, для этой толпы, всю партию социалистов-революционеров. Как хорошо, что она, предвидя такую ситуацию, уже продумала свою речь…

— Теперь идет последний, решительный бои, — Маруся говорила четко и звонко, черпая силы в устремленных на нее тысячах пар глаз, — и мы должны победить во что бы то ни стало, не жалея жертв. Знайте, что пожертвовать своей жизнью не трудная и не ужасная вещь. Теперь нужно смело смотреть в глаза смерти, теперь нужно отнестись к своему благополучию так же, как муравьи относятся к себе, придя к глубокому ручью. Передние ряды бросаются в воду и своими телами составляют мост, по которому все их муравьиное стадо переходит на зеленый берег. Наши жизни, наши усилия, наши иногда нечеловеческие страдания — все это такое хорошее зерно, из которого вырастет великое, роскошное дерево свободы народной. Помните и день и ночь, что вам нужно полное и всестороннее освобождение, и политическое и экономическое. Боритесь с капиталом так же яростно и доблестно, как сейчас боретесь с самодержавием, и вы победите!..

Не только рабочие-железнодорожники внимательно слушали Марусины слова. В двух шагах позади нее, прижав стиснутые руки к груди и затаив дыхание, стояла Маня Школьник. Когда Маруся замолчала, Маня повернулась к Езерской:

— Ох, как все правильно-то, Лидия Павловна! А я вот так красиво говорить совсем не умею…

Езерская ничего не сказала, лишь с чувством пожала Манин локоть, во всем с ней соглашаясь. По губам Насти Биценко, наблюдавшей эту сценку, поползла ехидная усмешка.

— А может быть, так красиво говорить и не стоит? — чуть слышно, словно про себя пробормотала Настя. — Так откровенно искать дешевой популярности…

Но Маня не расслышала этого замечания, продолжая восторженно, во все глаза, смотреть на Марусю.

После митинга в Кургане Маня и Лидия Езерская стали относиться к Спиридоновой с каким-то почти романтическим обожанием, Ревекка Фиалка была почтительно-приветлива, а Настя — приветливо-осторожна. Лишь одна Саня Измайлович слегка дичилась знаменитой тамбовской террористки и избегала обращаться к Марусе напрямую.

Впрочем, саму Марусю мало волновало отношение к ней се подруг по несчастью: всю дорогу она так плохо себя чувствовала, что почти не вставала с постели. Кровохарканье не усиливалось, но и не проходило.

Однако стоило только поезду подъехать к очередной станции, — девушки дивились, откуда у Спиридоновой силы берутся! Она выступала на всех митингах, днем и ночью подходила к окну по первому зову встречавших и говорила, говорила с ними…

Если бы девушки знали, что у Маруси всегда при себе было достаточно сильное средство для поддержания бодрости духа: смятый листочек бумаги, который она доставала из-за пазухи, любовно разглаживала на коленях и перечитывала вновь и вновь. Строки, обращенные к ней — к ней, недавно еще ничем не примечательной обычной тамбовской гимназистке, — легендарными шлиссельбуржцами: Гершуни, Карповичем, Сикорским, Созоновым… Петр Карпович убил в 1901 году министра просвещения Боголепова, убил в знак протеста против преследований революционных студентов. Дело Егора Созонова и Сикорского до сих пор было на слуху у всех: убийство шефа жандармов Плеве вызвало бурное ликование среди эсеров и даже эсдеков и волны репрессий со стороны правительства. И такие люди, такие известные люди пишут к ней!

Это письмо было опубликовано 5 июля в петербургской газете «Мысль», но копия попала в Тамбовскую тюрьму значительно раньше, еще весной, в конце марта. Подписали его знаменитые террористы и— Гершуни! Сам Григорий Гершуни, создатель боевой организации эсеров, организатор убийства министра внутренних дел Синягина!

Получить от Гершуни такую характеристику: «Вас уже сравнивали с истерзанной Россией. И вы, товарищ, несомненно, — ее символ. Но символ не только измученной страны, истекающей кровью под каблуком пьяного, разнузданного казака, — вы символ еще и юной, восставшей, борющейся, стойкой и самоотверженной России. И в этом все величие, вся красота дорогого нам вашего образа…»

Она, Мария Спиридонова, по мнению Гершуни, — символ, воплощение страдающей России! Такие слова многого стоят… И она не обманет их ожиданий! Не посмеет обмануть…

Курганская демонстрация встревожила начальство, и вагон с будущими каторжанками перед прибытием на большие станции решили отцеплять от поезда, оставляя на ближайшем полустанке.

Перед Омском вагон остановили в восьми верстах от города. Однако продержали там недолго, прицепили паровоз, и снова тронулись в путь.

— Смотрите-ка, прямо царский поезд, — невесело пошутила Настя Биценко. — Как государь император с семьей едем. Интересно, что случилось?

— Дак омчане требуют вашей доставки, — объяснил один из конвойных солдат, паренек со светлым пушком над верхней губой. Этот паренек, простодушный и молоденький, относился к своим арестанткам с почтительным интересом. И вообще конвойные подобрались не вредные, даже старались, как могли, облегчить девушкам путешествие.

— Говорят, народищу собралось— страсть! — продолжил паренек и, понизив голос, добавил: — Освобождать вас там будут, сказывают!

И точно: когда «царский поезд» на всех парах прикатил в Омск, там стояла громадная толпа, не меньше пяти тысяч. И опять люди обступили поезд со всех сторон, требуя выпустить арестованных на площадку вагона.

И опять раздавались в толпе требовательные выкрики:

— Спиридонова! Спиридонова! Где Спиридонова?

Маруся, весь перегон лежавшая пластом, решительно встала и первой вышла на площадку. К ней потянулись сотни рук:

— Ура Спиридоновой!

Глядя в это людское море, она почувствовала, как сердце ее наполняется неизъяснимой гордостью. Вот оно, то, о чем писали ей Гершуни и товарищи! Она для тех, кто так настойчиво требовал ее появления, ждал ее слов, — действительно символ революции, символ новой России!

И опять она говорила речь — почти то же, что и в Кургане. И опять ее слушали не просто внимательно, а ловили на лету каждое ее слово.

После Спиридоновой выступали Биценког Фиалка, Измайлович, — девушки одна за другой, по очереди, выходили на площадку. Страсти накалялись. В толпе присутствовал фотограф, — в конце концов потребовали, чтобы он сфотографировал осужденных на площадке всех вместе. Поколебавшись, начальник конвоя, полковник, ярый монархист, но и джентльмен, разрешил-таки съемку. Потом эта карточка — девушки на лесенке вагона, окруженные восторженной толпой, — широко разошлась по всей стране.

Полковник же сурово поплатился за свой либерализм: он тоже попал в объектив фотографа и вскоре был уволен со службы.

Поезд простоял в Омске почти три часа, но возбуждение толпы не угасало. Когда уже сами каторжанки стали просить отпустить их, не задерживать пассажирский поезд, люди вняли просьбе, но весьма своеобразно. Они снова отцепили арестантский «царский» вагон и покатили его по рельсам вручную.

Девушки воспротивились, вагон вернулся на свое место в состав, но народ не угомонился. Машинисту велели ехать медленно, часть толпы пошла рядом с вагоном, кто-то забрался на крышу… Хриплый мужской голос запел «Отречемся от старого мира», остальные подхватили, — и так шли до первого полустанка, верст восемь или десять.

Слегка ошеломленные происшедшим, юные «вечницы» долго обсуждали омские события.

— Потрясающе! — возбужденно восклицала Маня Школьник. — Просто потрясающе! Как растет сознание рабочих! Помните того старика?

Почему-то самое большое впечатление на Маню произвел старый матрос на костыле, просивший, как милостыню, взять от него несколько папирос и медную монету.

Маруся в обсуждениях участия не принимала.

Совсем обессилев от волнений дня, она лежала на полке, зажав в руке скомканный платок, и покашливала, но пока не сильно. Рядом, на столике, стоял большой букет полевых цветов. Его передала молоденькая монашенка с запиской: «Марии Спиридоновой, страдалице-пташке от монашек Н-ского монастыря».

Начальник конвоя вошел на половину девушек, мельком взглянул в сторону громко говорившей Мани и остановился рядом с Марусиной полкой:

— Мария Александровна…

Маруся вскинула на него глаза:

— Да?

— Я должен поблагодарить вас.

— За что?

— Если бы вы в Омске сошли с лесенки вагона и вошли в толпу, я застрелился бы на месте.

Маруся иронически улыбнулась:

— Ну что вы, господин полковник, не вам одному присуще благородство. Я же знаю, что солдаты сделали бы с людьми, которые рискнули освободить нас. У вас ведь наверняка был приказ в таком случае стрелять по толпе без разбора. Ведь правда был?

— Нет. Такого приказа у меня не было.

Маруся прищурилась:

— Что же, если бы мы были в этом уверены — тогда стоило бы попытаться.

— Спасибо, что не попытались, — невозмутимо ответил начальник конвоя.

— Пожалуйста.

— Мария Александровна… — полковник откашлялся, словно решая про себя, стоит ли продолжать разговор с арестованной.

— Что?

— Хотел спросить у вас… То, что вы говорите этим людям на митингах, вы говорите искренне и серьезно?

— Что вы имеете в виду?

— Ваше сравнение людей с муравьиным стадом.

Маруся вскинула брови:

— Разумеется, и искренне, и серьезно. А что вас удивляет?

— Да нет… Просто ваше сравнение представляется мне крайне неудачным.

— Это почему же?

— Муравьев гонит инстинкт, ему одному они и подчиняются. А люди — они все-таки не муравьи. Помимо инстинктов, у них еще есть разум, дающий умение анализировать и оценивать. Следовательно, и свобода выбора, свобода решения. Вы же призываете эту свободу у них отнять. Но думающий человек не станет бездумно подчиняться. То есть вы…

— Что?

Полковник усмехнулся:

— Получается, что вы призываете к безумию.

У Маруси от негодования кровь прихлынула к щекам:

— Демагогия и софистика!

— Почему же?

— Вы что же думаете, что я или кто-либо из моих товарищей не осознавали, не понимали, на что мы идем, решаясь на акт? И что нам грозит смерть? Прекрасно понимали и осознавали! Это было в высшей степени обдуманное и сознательное решение, продиктованное и разумом, и чувством.

— Хорошо. Но вы ведь призываете и других следовать по вашему пути. По-вашему, все, как один, должны участвовать в бунтах против законной власти. А кто не с вами, тот против вас и безоговорочно становится врагом, так ведь?

Маруся пожала плечами:

— Разумеется. Это борьба не на жизнь, а на смерть, и в стороне от нее остаться невозможно. Каждый должен выбрать, на чьей он стороне.

— Должен? Кому должен? Вам? А по какому праву?

— Я думаю, что это право я заслужила, готовясь отдать собственную жизнь за счастье и честь народа, — медленно проговорила Маруся. — Причем отдать ее с радостью.

Полковник покачал головой, хотел что-то сказать, но тут Маруся зашлась в приступе кашля. На поднесенном к губам платке появились кровавые пятна. Полковник участливо наклонился к ней:

— Подать вам воды?

— Нет, спасибо, — через силу проговорила Маруся, — сейчас пройдет.

Полковник как-то странно посмотрел на нее.

— Боже, Боже! Совсем девочка, — бормотал он себе под нос, уходя. — Совсем девочка, и уже пропащая! Будь прокляты те, кто внушили ей такие мысли…

Митинги, подобные омскому и курганскому, повторялись и на других станциях. Но не все встречавшие были единодушны в своих восторгах.

На одной маленькой станции в Сибири, говоря очередную речь, Маруся встретилась глазами с пожилым мужчиной, по виду рабочим. Он стоял до-вольно близко к открытому окну, служившему на этот раз трибуной, и смотрел на выступавшую исподлобья, угрюмо и недружелюбно. Маруся даже слегка сбилась, поймав этот взгляд, но быстро справилась с собой.

Однако, когда она закончила говорить и пожимала протянутые ей руки, рабочий протолкался совсем близко и спросил:

— Что ты делаешь, безумная? Зачем баламутишь народ?

Маруся, высоко подняв брови, холодно взглянула на него. Но на старика ее суровость не произвела никакого впечатления:

— Думаешь, героиня? Безумная и есть. Послал тебя дьявол России на погибель…

Стоящие рядом услышали его слова. В толпе закричали:

— Контра! Жандармский прихвостень!

Через минуту старик был вытолкнут из толпы и исчез.

Эта встреча долго мучила Марусю. Если бы он говорил зло, гневно — тогда другое дело, тогда она не брала бы это в голову. Обращать внимание на вражеских прихвостней — нет уж, извините! Но злобы в голосе старого рабочего не было, в нем слышалась какая-то беспросветная тоска. Словно он видел нечто такое, чего она. Маруся, не замечала…

Нет. он же один, только один такой, успокаивала она себя. А другие смотрят на нее как на освободительницу, как на героиню, принявшую на себя муки несчастной России… И тех, других, много, очень много! А значит, все правильно. Значит, все, что она делает, не зря.

Из воспоминаний Александры Измаилович:

В Сретенске, конечном пункте железной дороги, мы провели дней пять, и за это время от забайкальского военного губернатора из Читы успело прийти несколько телеграмм о немедленном продолжении нашего пути. Мы ждали тут на этапе личных обысков и всевозможных грубостей, наслышавшись от наших конвойных и встречающейся публики о зверском нраве начальника сретенской конвойной команды Лебедева. Но нас встретило совершенно другое. Лебедев был временно удален. Его место заступил еще молодой интеллигентный офицер

Нас навещала сретенская интеллигенция и окружала нас самыми трогательными заботами.

Прошла через Сретенск в эти дни небольшая партия политиков-анархистов и три эсера. С некоторыми из них мы были уже знакомы по Бутыркам. Встретились мы с ними как с близкими товарищами, так давно мы не видели никого из нашей братии. Они пробыли сутки и пошли дальше — часть в Акатуй, часть — беспартийные матросы и солдаты — в Алгачи. Только тут мы узнали, наконец, окончательно, что нас везут в Акатуй и что шлиссербуржцы там От нас уходила как-то мысль, что едем на каторгу— ведь впереди была встреча с любимыми, правда, пока только издали, товарищами, но которых мы еще сильнее полюби ли вблизи. Нам передали наши гости телеграмму из Ака туя от них: они радовались, что мы едем к ним.

Один из сретенцев дал нам на дорогу два поместитесь них тарантаса. Весь крохотный Сретенск высыпал на улицу, когда мы торжественно в допотопных рыдванах двигались в сопровождении массы солдат. Махали, платками шапками, поминутно передавали нам через конвойных жестянки с ананасами, цветы, конфекты, деньги. Рабочих здесь не было. Преобладали солидные господа, нарядны барыни, подростки-гимназисты.

Два или три станка нас сопровождал офицер, затем переменился новый конвой, и офицер со сретенскими солдата ми поехал назад. Без офицера нам стало гораздо свободнее. Мы вволю могли насладиться диким привольем бесконечных сопок и цветущих степей. С этапа отправлялись часов в 5–6 утра. Около полудня располагались в каком-нибудь хорошем местечке, обыкновенно около речушки, и здесь часа три валялись на траве, купались, разводили огонь и готовили себе чай. Конвойные без боязни отпускали нас далеко. Куда мы могли уйти без помощи с воли, без лошадей, не зная дороги?

Никто из нас шестерых не пользовался так вовсю этим коротким пребыванием на лоне природы как я. Ведь через несколько дней за нами опять должны запереться тяжелые ворота, быть может, надолго. Я шла первые дни целые станки пешком, сбросив обувь, и купалась в каждой речке. Скоро пришлось сдаться и сесть в экипаж, ноги, обожженные горячим песком, натертые и исколотые, сильно давали себя знать.

Марусе было очень трудно проводить целые дни в неудобной позе в тарантасе код горячими лучами солнца. Она не жаловалась, конечно. Молча и неподвижно лежала она рядом с Л. П. (Езерской) и против меня, когда я присаживалась, и только по крепко сжатым губам и сдвинутым бровям видно было, как болело у нее все тело.

В Кавыкучи-Газимурах на дневке начальник газимурского конвоя, принимая нас, объявил, что нас отправляют в Мальцевскую женскую каторжную тюрьму.

— Как в мальцевскую? В Сретенске нам объявили, что было от губернатора распоряжение послать нас в Акатуй.

— Я ничего не знаю. Я должен вас отправить в единственную женскую тюрьму — в Мальцевскую.

— Справьтесь у губернатора. Мы не поедем дальше, пока не будет получен ответ.

Начальник конвоя запросил телеграммой не губернатора, а начальника Нерчинской каторги, жившего в Горном Зерентуе. Нам это было не с руки: начальник каторги мог, как и газимурский капитан, не знать о таком распоряжении губернатора, хотя такое действительно было, но мы чувствовали здесь какое-то недоразумение, конечно, весьма счастливое для нас. Грустно было думать, что недоразумение это будет рассеяно… О Мальцевской мы уже слыхали. В Сретенске нам передали письмо от Фрумкиной. бывшей в то время в Чите. Она очень энергично убеждала нас «беречься Мальцевской», которую она знает по личному своему опыту, и употребить все старания, чтобы попасть или в Акатуй или в Горный Зерентуй.

Судьба нам улыбнулась… Ответ гласил: «Отправить в Акатуй»…

Ближе, ближе к Акатую. Рисовали себе местность Ака-туя, расположение тюрьмы, жизнь за акатуйскими стенами… И делились друг с другом своими фантазиями.

От последней остановки (Александровский завод — 18 верст до Акатуя) места стали некрасивые, однообразные… голая степь и невысокие голые сопки. Недовольные, мы смеялись над мечтами друг друга.

За несколько верст до Акатуя мы встретились с мужчиной и женщиной, ехавшими в тележке, судя по виду, интеллигентами. Они, поравнявшись с нами, остановились, пристально оглядели нас, молча поклонились и вдруг, круто повернувшись назад, быстро покатили назад к Акатую.

Мы ничего не поняли и только рассмеялись от неожиданности.

Въехали в деревню Акатуй. Отсюда осталось до тюрьмы версты 2–1,5. Два унылых ряда изб, задами своих служб упирающихся в голые сопки, широкая каменистая дорога в гору между ними, по которой страшно трудно было тащиться усталым лошадям, и над всем этим немилосердно палящее солнце. Избы были почти все хорошие, солидные, совсем непохожие на покосившиеся хаты великорусской деревни. Но отсутствие зелени и полное безлюдье на улицах — не видно было даже ребят — придавали унылый, вымерший вид деревне.

В Сретенске мы узнали, что Карпович выпущен в вольную команду и живет в деревне. Теперь мы старались угадать, в какой именно избе живет он. Ждали, что вот-вот где-нибудь в воротах покажется его рослая бородатая фигура.

Проехали деревню с великим трудом. Моя лошадь совсем не хотела идти (я была за кучера на одной из подвод), как я ее ни понукала. Дорога шла легче, ровнее между веселым перелеском. Сверкали молодые березки под солнцем, пестрели цветы на траве. Мы жадно глядели вперед. Акатуй открылся перед нами неожиданно, весь сразу, как по знаку волшебника. Прямо перед нами церковь, вся в зелени деревьев; мне бросился в глаза не серый, как обыкновенно, а какой-то красноватый оттенок бревен; необыкновенно красиво оттенялась зелень на красноватом фоне. С обеих сторон горы, снизу доверху покрытые лесом, они идут двумя цепями далеко вперед, а там исчезают в таинственной синеватой дымке.

— А вон тюрьма, — показывают конвойные, давно слезшие с подвод и чинно шагающие со всех сторон наших экипажей с винтовками на плечах, как будто они так шли всю дорогу.

Белые, не очень высокие стены резко выделяются среди зеленой поляны и зеленых же гор. Вот мы у ворот. Здесь нас подхватила живая шумная волна, увлекла за собой, оглушила криками приветствия и громом революционных песен, осыпала цветами… Как сквозь сон, широко открытыми, ничего не понимающими глазами глядели мы на раздвинувшуюся перед нами завесу, в каком-то заборе, украшенную цветами и громадной надписью: «Добро пожаловать. дорогие товарищи». Она раздвинулась, и мы очутились в каком-то дворике среди нескольких десятков мужчин, женщин и детей. Они что-то кричали нам, широко улыбались, пели. И детишки впереди, маленькие, загорелые, в ярких рубашонках и платьицах, пели тоже и бросали в нас цветами. Кругом везде, со всех четырех сторон маленького дворика, деревья, гирлянды цветов, флаги, красивые надписи без конца: «Да здравствует социализм», «В борьбе обретешь ты право свое», «Да здравствует партия соц. — рев.»… А в одном уголке особенно красиво убраны гирляндами зелени и цветов на полотне фамилии нас шестерых и наверху слова «Слава погибшим… Живущим свобода»… Всего этого, конечно, сразу, мы, оглушенные и ослепленные неожиданностью, не могли разобрать, рассмотреть, а уже только потом рассмотрели, когда пришли в себя немного. Мы стояли под звуками «Марсельезы» и дождем цветов, смущенные, растерянные. Я совершенно не знала, куда деться со своим облупившимся от солнца носом, пыльными босыми ногами, лыком вместо давно потерянного пояса. Все это до смешного не шло к устраиваемым нам овациям. Оправившись немного, я стала искать в толпе знакомых товарищей. Их не было впереди. Еле-еле я нашла где-то в самом конце выглядывавшего Гершуни и где-то сбоку Созонова. Они все подошли к нам, когда смолкло пение, и расцеловались с нами. Повели нас в наше помещение: отдельный коридор и пять крохотных каморок. Все это, как и дворик, примыкавший к этому помещению, было украшено срубленными лиственницами, березами и флагами.

Мужчина и женщина, встретившие нас за несколько верст перед Акатуем, оказались каторжанином Кларком и его женой. Они посланы были коммуной на разведку, едем ли мы, чтобы быть готовыми к встрече, причем им строго было воспрещено товарищами разговаривать с нами. Могло ли нам, ехавшим на каторгу, при встрече с ними прийти в голову, кто они?

Как сон прошел весь этот день. Какие-то дамы, как потом мы узнали, жены каторжан, повели нас в баню, потом кормили обедом, снимали. Григорий Андреевич (Гершуни) водил нас по всем общим камерам и знакомил нас со всеми товарищами. Потом в том же дворике за длинными столами среди зелени, цветов и флагов все вместе пили чай.

Сейчас же по приезде нашем заходил к нам начальник тюрьмы. Расшаркивался, пожимал руки и все спрашивал, удобно ли будет нам в этих каморках.

С каким смехом вспоминали мы свои опасения за деньги и письма при приемке…»

Тюрьма, куда поместили шесть знаменитых каторжанок находилась в маленькой деревушке Ака-туй, и в истории русского революционного движения она сыграла не последнюю роль. Туда ссылались сначала декабристы, потом — польские повстанцы 1863 года. Одно время тюрьма была необитаема, но после перестройки в 1889 году в ней снова стали размещать политических.

Режим в Акатуе поначалу был не слишком суров. Заключенные пользовались известными льготами: им позволено было носить собственную одежду, получать книги, общаться друг с другом. Кроме того, в Акатуе же находились Гершуни, Созонов, Петро Сидорчук и многие другие знаменитые арестанты. Так что, шутила Маруся, компания подобралась весьма подходящая…

Много лет спустя она напишет в своих воспоминаниях о том времени: «…было полное приволье. Выпускали гулять на честное слово далеко в лес… А в деревушке за две версты от тюрьмы жило несколько десятков семей заключенных — жены, дети с целым домашним скарбом и хозяйством, даже с коровами. Отцов и мужей отпускали к ним с ночевкой. Они просто там жили дома со своими и являлись в тюрьму только показаться. В самую тюрьму на весь день тоже приходили дети, жены и матери и толкались по двору и камерам как равноправные члены одной большой тюремной коммуны. Внутрь стража заходила только на поверку. В пределах каменных стен жизнь каторги пользовалась полной автономией…»

Это раздолье будет длиться до начала 1907 года…

Сегодня у Сани Измаилович был счастливый день — она получила письмо. То есть письма из дома, от матери, отца и сестры вообще-то приходили не так уж и редко, и всем им Саня страшно радовалась. Но это письмо было особенным. Это было письмо от Карла.

Привезла его невеста Егора Созонова Маша, а уж как оно к Маше попало — это разговор особый. Письма политических политическим доставлялись не официальными путями, а с оказией.

Каждый Машин приезд вызывал в Акатуйской колонии необычайное оживление. В небольшую избу Егора набивалась куча народу. Поначалу все внимательно слушали рассказы гостьи, глотая свежие новости с воли. Потом не выдерживали, начинали перебивать, вставлять замечания… Через некоторое время закипали такие жаркие споры, что в них можно было и голос сорвать…

В самый разгар спора Саня тихонечко вышла из избы и направилась к себе — в маленькую комнатку женского барака. Там она бросилась с разбега на кровать — пружины жалобно взвизгнули — и принялась перечитывать письмо, жадно впитывая каждую строчку.

«Любовь моя, — писал Карл, — я скучаю по тебе каждый день, каждую минуту…» После десятого прочтения, когда буквы уже сливались перед глазами, а содержание накрепко отпечаталось в памяти, Саню отвлек скрип открывающейся двери:

— Можно?

Саня подняла голову и увидела на пороге Марусю Спиридонову.

— Я тебе не помешаю?

— Нет-нет, что ты!

Саня подвинулась, уступая ей место рядом с собой на узкой кровати.

— А я заметила, как ты вышла, — Маруся уютно устроилась в уголке, — и решила, что стоит потом заглянуть к тебе.

Саня с нежностью посмотрела на подругу. Щеки у Маруси горели. — очевидно, спор был жарким и ее оппонентам сильно досталось. Там, у Созонова, она, казалось, целиком была поглощена политическими проблемами. Но сейчас, в полумраке комнаты, сидела не живая легенда социалистов-революционеров, а ее лучшая подруга, любимая, надежная и все понимающая.

Когда Саня увидела ее в первый раз, она и подумать не могла, что отныне им с Марусей быть неразлучными до самой смерти.

Сейчас ей уже странно вспоминать тот день.

Все они — будущие каторжанки, назначенные на пересылку, — стояли посреди сборной Бутырки и вяло пререкались с полковником. Из-за этих пререканий не сразу и заметили, как в глубине открылись железные решетчатые двери, пропустив маленькую тоненькую девушку в белом платочке.

Первой увидела девушку Маня Школьник — восторженная круглолицая Маня, у которой Спиридонова была образцом для подражания, недосягаемой героиней. Она рванулась было к ней — и вдруг остановилась, словно натолкнувшись на стену. Саня Измайлович тоже сделала несколько шагов к вновь прибывшей, даже взяла ее за руку, по тут же инстинктивно отшатнулась.

У девушки в белом платочке светлые глаза были обрамлены огромными черными кругами, на щеках горели два ярко-красных пятна, губы плотно сжаты, а во всех чертах лица — холодная отчужденность. Особенно во взгляде, смотревшем сквозь присутствующих.

Спиридонова поздоровалась и потом стала отвечать на вопросы конвоира — таким же безразличным тоном, сквозь стиснутые зубы, не поворачивая головы, уставя глаза в пространство.

Саню поразило, что в этих светлых глазах под сдвинутыми бровями не светилось ни искорки жизни. Они были не то чтобы мертвы, просто как-то неправдоподобно неподвижны. И в то же время в них словно скрывалась некая тайна, глубоко-глубоко запрятанная…

Измайлович и Школьник отошли на несколько шагов и робко посматривали на Спиридонову из-за свода сборной. Тогда чужое, далекое выражение Марусиного лица отозвалось в Сане горечью и оттолкнуло ее от Спиридоновой не на один лишь миг, а на много-много дней…

Давно уже те дни остались в прошлом. И непонимание, казалось стеной стоявшее между девушками, как-то незаметно растаяло. Хотя и сейчас самой себе Саня признавалась, что ее первое предубеждение против Маруси возникло отнюдь не на пустом месте. II дело не только в том, что Маруся в сборной Бутырки не кинулась на шею подругам по несчастью.

Саня Измайлович терпеть не могла картины, о которых много и громко говорят, терпеть не могла нашумевшие книги и модных писателей. То, что на устах у всех, по глубокому Саниному убеждению, редко бывает действительно интересным. К тому же «притча во языцех» быстро теряет индивидуальность и превращается в «общее» место.

А в Спиридоновой давно уже никто не видел нормальную обычную девушку. Ее индивидуальность как бы стерлась, и она стала ходячим памятником всем эсеркам-террористкам, неким воплощением самопожертвования во имя революции. И никто не замечал, что у Марии прелестная фигурка, изящные узкие руки и ноги, чудные волосы. Все отзывы о ней звучали как заученные, заштампованные фразы, Правда, и сама Спиридонова, казалось, почти не помнила, что она живая, нормальная женщина, и воспринимала себя только как орудие и символ борьбы.

Кстати, именно поэтому возникали постоянные трения между Марусей и Настей Биценко, Настя была уверена, что Спиридонова рассчитанно работает на собственную популярность. Для этого — и письма в газеты, и выставленные напоказ страдания, и постоянные речи на митингах, стихийно возникавших в дороге.

Что ж, внешне, может быть, все так и выглядело, но теперь-то Саня знала, как Марусе нелегко постоянно быть символом и орудием революции. Слишком тяжелым грузом легла эта ненужная слава на ее тоненькие плечики. И теперь, хочешь не хочешь, приходилось ее нести. Бедная Мария — человек ответственный…

Пожалуй, только оставшись вдвоем с Саней, Маруся позволяла себе хоть немного побыть не памятником, а просто слабом девушкой двадцати двух лет от роду…

Именно эту двойственность так хорошо почувствовала Саня тогда, в сборной, при первом взгляде на Марусю. Железная, несгибаемая, сдержанная революционерка, не живая, не теплая, словно сошедшая со страниц политической брошюры, с сосредоточенным мертвым взглядом, — такой Спиридонова всем и казалась. Но в глазах — тайна, и эта тайна — глубоко запрятанная, мятущаяся Марусина душа. Страдающая, сомневающаяся в правильности пути, по которому эсерка Спиридонова идет так твердо…

И только ей, той Марусе — обладательнице ранимой души, ей единственной Саня могла рассказать о Карле…

Карл был давним поклонником старшей Саниной сестры. Катя Измаилович, очень красивая, всегда оживленная и деятельная, бессознательно кокетливая, притягивала к себе мужчин как магнитом. Не один Карл сходил с ума по ее быстрым черным глазам.

Деятельный Катин характер и толкнул ее в революцию. С таким же азартом, с каким она организовывала литературные и музыкальные вечера, запойно читала книги и скакала наперегонки верхом в отцовском имении под Минском, Катя ринулась в водоворот подпольной работы. Через короткое время она уже считалась знаменитостью среди минских эсеров, ей поручали самые ответственные задания. А Саня обожала сестру и тянулась за ней. Вслед за Катей она вступила в партию, вслед за Катей решилась посвятить себя террору.

Боевая организация эсеров постановила провести несколько терактов — ответов на еврейские погромы. У Кати было свое, отдельное задание, а Саня должна была вместе с товарищем, Васей Пулиховым, застрелить минского губернатора. Покушение не удалось, они все попали в тюрьму. И Кате, и Сане грозила смертная казнь. Тогда же было арестовано много членов боевой организации, и Карл в их числе.

Через некоторое время Кате удалось бежать и перейти на нелегальное положение. Камеры Сани й Карла находились одна под другой. Они оживленно перестукивались, часами вели беседы о Кате, — эта тема не надоедала ни ему, ни ей.

А потом… Потом они узнали, что Кати больше нет. Она стреляла в адмирала Чухнина, ранила его, и ее расстреляли прямо во дворе полицейского участка. Карл хотел покончить с собой. Единственное, что могло вытащить его из бездны отчаяния, — постоянные и долгие разговоры с Саней.

Именно в этих разговорах — уже после Катиной смерти — они вдруг поняли, как им хочется жить. Раньше жизнь и смерть воспринимались немного нереально, по-книжному. Свобода, борьба, террор — красивые слова, красивые чувства… Как-то не думалось, что и те, кого они хотят лишить жизни, — тоже люди. Хотя все они и имели конкретные имена и фамилии, все равно почему-то представлялись некими далекими фигурами, абстрактными носителями зла в казенных мундирах. Абстрактное зло уничтожить нетрудно… Да и сами террористы больше думали о тех зажигательных речах, которые они скажут на суде, чем о том, что их ждет после суда.

Теперь же, когда не стало близкого человека — нет и уже никогда не будет, — все вырисовывалось в другом свете. Смерть — холодное, мерзкое ничто. Небытие. И они, юные, двадцатилетние, слишком рано, не вовремя столкнулись со смертью и поэтому научились ценить жизнь.

И тогда же к ним пришла любовь. Как ни кощунственно это звучит, но Катина смерть помогла родиться их с Карлом любви.

Месяц в тюрьме стал их медовым месяцем, — пусть и в разных камерах, но все равно, они провели его сердце к сердцу.

Сейчас Карл отбывал ссылку на Севере и писал Сане с любой оказией. Правда, не так уж часто они случались, эти оказии…

— Ну что, как он? — спросила Маруся, глядя в распахнутые, светящиеся счастьем глаза подруги. — Как?

Саня вздохнула:

— Да так же, как и мы. Долго еще — шесть лет осталось…

Между ними было условлено, что, когда у Карла кончится срок ссылки, он приедет к Сане в Акатуй. Хотя бы повидаться. Этой надеждой Саня жила от письма до письма.

Счастливая Саня!

От Вольского писем не было. Да и не могло быть — Владимир Казимирович Вольский вместе с родителями, а также братом Михаилом и его женой отбыл на лечение в Швейцарию. Иногда Маруся с горечью говорила себе, что, вероятно, там, в Лозанне, путешествуя по Швейцарским Альпам, просто не хочется думать о Нерчинске и Акатуе. И об ужасной Мальцевской женской тюрьме, чей призрак постоянно маячит в отдалении. Рано или поздно их переведут туда… Впрочем, о Мальцевской тюрьме, равно как и о Владимире, Маруся тоже предпочла бы не вспоминать. Но — не получалось…

Саня словно прочла ее мысли.

— Из дома ничего не сообщают? — осторожно спросила она.

— Все здоровы, — сдержанно отозвалась Маруся.

Саня по опыту знала, что, когда подруга начинает говорить таким тоном, лучше не настаивать. Иначе Маруся снова превратится в образ-символ, эсерку Спиридонову. Но тем не менее рискнула:

— От него… ничего не слышно?

— Нет.

Голос сух и строг — запретная тема! Как-то в порыве откровенности Маруся рассказала Сане о своем женихе. И, кажется, теперь в этом раскаивалась. Она не хотела, чтобы ее жалели, пусть даже лучшая подруга, ведь Горький сказал, что жалость унижает человека!

— Все-таки это несправедливо! — не удержалась Саня.

Губы Маруси плотно сжались. Она уже готова была сказать резкость, но вдруг в коридоре послышался веселый топот и в Санину комнату ворвалась Маня Школьник:

— А вы что сидите здесь в темноте? Меня товарищи послали звать вас к столу. Самовар кипит, прямо разрывается! А Настя опять Петро поддразнивает, он уже чуть не плачет! Санечка, иди, разнимай!

— Сейчас, сейчас, — рассеянно сказала Саня.

Чуткая Маня уловила настроение девушек.

— Я не вовремя? — смутилась она.

— Да нет, что ты, — улыбнулась Маруся. — Просто Саня письмо от Карла получила.

Про то, что у Сани Измайлович есть жених, знали все в Акатуе. Маня вздохнула:

— Счастливая ты, Санька!

— Да уж, такая счастливая, — поморщилась Саня. — Я «вечная», у него семь лет ссылки…

— Все равно. Ты же знаешь, что он есть, живет, любит тебя…

Недоговорив, Маня безнадежно махнула рукой. Внезапно ее обычно веселое лицо как-то болезненно сморщилось, казалось, еще немного — и заплачет, разрыдается в голос. Маруся приподнялась и усадила ее на кровать:

— Что такое, что с тобой?

— Да нет, ничего, сейчас пройдет, — Маня шмыгнула носом, стараясь успокоиться. — Сейчас…

Но слезы все-таки побежали по круглым щекам. Маруся ласково, как младшую сестренку, обняла ее за плечи, а встревоженная Саня пыталась заглянуть в глаза:

— Манечка, да что?

— Так, вспомнила… — Маня вдруг подняла голову, — вспомнила, что было… Одного человека… Очень хорошего человека.

Она вытерла лицо совсем по-детски, размазывая слезы пятерней.

— Когда я оказалась в камере… Ну, в Чернигове, после акта… В общем, я знала, что меня должны повесить. Может быть, даже сегодня ночью. Но эти слова почему-то казались мне бессмысленными. Не могла я умереть просто так, сейчас!

Девушки переглянулись, и Саня чуть слышно прошептала:

— Я понимаю…

Но Маня услышала и запнулась. Тогда Маруся ласково погладила ее по волосам:

— Мы все понимаем. Продолжай, Манечка!

— Этой ночью меня не повесили. Прошел еще один день, и к вечеру я опять стала думать — вот, сейчас! Но нет, опять пронесло. И так шесть дней, — Маню передернуло, — брр! Шесть дней каждый вечер смерти ждала…

Девушки опять переглянулись — тоже знакомое чувство, им всем пришлось пройти через такое. Но все это Маня уже не раз рассказывала и раньше…

— Ну вот. — продолжила Маня, — а на седьмой день — стук в стену. Я прямо подскочила от радости — у меня сосед есть! Хоть одна живая душа! Стучу: «Кто вы?» Ответ: «Шпайзман». Коля!

Девушки, кажется, наконец-то начали понимать. Коля (настоящее имя его было Аарон) Шпайзман вместе с Маней участвовал в покушении на черниговского губернатора. Но потом он был расстрелян…

— И… что же? — тихо спросила Саня, сочувственно дотронувшись до Маниной руки.

— Он мне простучал: «Я не хочу, чтобы ты умерла!» Он любил меня. Он, оказывается, так меня любил! А я и не замечала… Мы же давно дружили, очень давно!

Маня не удержалась и заплакала.

— А потом, — проговорила она сквозь слезы, — я услышала его шаги по коридору. Его повели во двор. Он подошел к моей двери и сказал: «Прощай, моя любимая. Прощай, моя дорогая». Я закричала: «Коля, Коля!» Но он, кажется, меня уже не слышал…

Казалось, Маня опять перенеслась в тот далекий зимний день. Глаза ее невидяще уставились в стену. Сане стало ее смертельно жалко:

— Манечка…

Но Маня словно не услышала своего имени. Она тихо и быстро проговорила:

— Потом я прислонилась к стене, через которую разговаривал Коля. Это так странно… и страшно — его там уже не было. Его уже вообще нигде не было.

На несколько минут воцарилось молчание. Маруся подумала, что только что о том же рассказывала Саня — и почти теми же словами. «Им больше досталось, чем мне, — промелькнуло у нее в голове. —

Ожидание собственной смерти — да, это я хорошо знаю. Но я еще ни разу навсегда не теряла любимых». Хотя… С Владимиром они вряд ли снова свидятся. Но в глубине Марусиного сердца все-таки теплилась надежда, в которой она и самой себе не признавалась. Как говорила няня Аннушка, пока человек жив, все возможно…

Маруся унеслась мыслями так далеко, что негромкий голос Мани заставил ее вздрогнуть:

— Потом кто-то осторожно открыл мою дверь, — Маня продолжила прерванный рассказ, — я повернулась, думая, что теперь моя очередь. Едва брезжил рассвет, как я тогда думала, — последний в моей жизни и в Колиной. Хотя Коля не дожил до рассвета.

— И что?

— Это был начальник тюрьмы. Не знаю, как я поняла, что он пришел с места казни. От него словно пахло… смертью. Так мы стояли друг против друга долго… минут пять. Потом он повернулся и вышел.

— И что? — опять спросила Саня.

— Я легла на постель. Не спала, конечно, лежала с открытыми глазами. И когда часы во дворе пробили десять, явился ко мне какой-то чиновник и сообщил, что смертную казнь заменили каторгой. Ну, вы знаете, что это значит. «Дарована жизнь!» Дарована!

Маня нервно усмехнулась. Сейчас она была на себя не похожа Куда девалась веселая порывистая девушка, искренняя и смешливая? Эта Маня выглядела устало, будто повзрослела сразу на десять лет.

— Он уже давно ушел, а я все лежала неподвижно на койке, пытаясь осмыслить то, что мне сказали. Но знаете, как странно. — Манины губы искривились в горькой усмешке. — Во мне после смерти Коли образовалась внезапная пустота. В душе я ничего не ощущала. Словно… словно оборвалась нить моей внутренней жизни и я тщетно пытаюсь связать концы…

— Ты любила его?

— Не знаю… Но уверена— это могло бы стать любовью. Мы могли бы жить долго и счастливо и умереть в один день… Но — не судьба.

Они опять помолчали, думая о Манином рассказе, о собственных судьбах… Невеселое это было молчание.

Вдруг Маруся словно очнулась.

— Каждый сам выбирает себе судьбу, — жестко, даже слишком жестко сказала она. — И, раз выбрав, нужно уметь не жалеть о своем выборе. Все-таки любовь к людям значит гораздо больше, чем любовь между мужчиной и женщиной. Нужно любить без эгоизма, отдавать всю себя ради высокой цели. Ради борьбы за свободу и счастье. Это — высший вид любви. А все другое уж как получится.

Сейчас она говорила так, как говорила на митингах. Потом встала, как бы заканчивая разговор. Но Сане почему-то показалось, что последняя тирада была скорее обращена Марусей не к Мане, а к самой себе. Не ее, а себя убеждала она в правильности выбора. Не ее, а себя убеждала отказаться от мужской любви. И в который уже раз Саня поразилась: какая, вероятно, жестокая внутренняя борьба кипит за этим твердокаменно-невозмутимым фасадом несгибаемой революционерки!

— Конечно, — поддержала Спиридонову Маня Школьник, тоже поднимаясь на ноги. — Конечно, так.

То ли под воздействием последних Марусиных слов, то ли под воздействием авторитета Спиридоновой Маня немного успокоилась.

Саня тоже неуверенно кивнула, не решаясь спорить, а про себя подумала; что не за революционные идеалы, а за встречу с Карлом готова отдать все что угодно. Подумала — и тут же, скорее по привычке, устыдилась своего малодушия.

В Акатуе, однако, Спиридонова, Измайлович и другие пассажирки «царского поезда» пробыли недолго. В феврале 1907 года начальник каторги Метус телеграфировал начальнику Акатуйской тюрьмы Зубковскому, что «политические женщины» должны быть немедленно переведены в Мальцевскую тюрьму.

Метус был специально послан в Нерчинскую каторгу с заданием «дисциплинировать» политкаторжан и старался на этом поприще как мог. Установленный им режим был невыносим. За малейшую провинность заключенных били, сажали в карцер на целую неделю и заковывали в кандалы. До Метуса политических не подвергали телесным наказаниям, он первый стал применять к ним розги.

Но Метус не учел, с кем имеет дело. Социалисты — революционеры отнюдь не собирались спускать начальнику каторги его «нововведений». По приговору партии эсеров Метус был убит в Чите, и толпа укрыла стрелявшую от полиции.

Из воспоминаний Марии Школьник:

…Мы пробыли в дороге несколько дней, останавливаясь на ночь в отвратительных дырах, называемых сибирскими этапами. Наконец мы добрались до Мальцевской тюрьмы.

Старая Мальцевская тюрьма была переполнена уголовными женщинами. Всех шестерых нас поместили в одну камеру. В камере было два окна, из которых мы могли видеть каменную стену.

Холод, сырость нашей камеры и пища, состоявшая из черного хлеба, «баланды» и чая без сахара, еще сильнее расстроили наше здоровье. Лидия Езерская совершенно заболела. При тюрьме не было больницы, и мы уговорили начальника вызвать врача из Горного Зерентуя. Доктор приехал.

— Что я могу сделать? — сказал он. — Все зависит от начальника каторги Метуса. Вызовите его и попросите перевести больных в одиночные камеры. Они теплее и суше.

Мы немедленно послали заявление Метусу, который жил в Горном Зерентуе. Недели через две он приехал. Войдя к нам в камеру, он не поздоровался и стоял, не глядя на нас. В ответ на нашу просьбу перевести больных в одиночки он грубым тоном буркнул что-то и вышел. После этого мы никогда больше не вызывали его.

Время в мальцевской тюрьме тянулось медленно. Дни, месяцы и годы протекали в тяжелом однообразии. Сначала нас было только шесть политических, но постепенно это число увеличилось вновь прибывавшими с разных концов России, и скоро нас стало много. Прибытие новых каторжанок было единственным событием, нарушавшим монотонность нашей жизни. Но новости, которые они приносили, и их собственное настроение скоро блекли в атмосфере тюрьмы, и они, в свою очередь, начинали ждать прибытия новых, которые могли бы оживить их умирающие надежды.

Те, которые были осуждены на определенный срок, считали дни и месяцы. Они знали, что, если только они вынесут эту жизнь, дождутся окончания срока каторги, они увидят луч свободы — если можно назвать свободой жизнь в отдаленном уголке Сибири.

Вера в скорое освобождение России постепенно уничтожалась тягостными сомнениями, наполнявшими наши души. Бродила ли я бесцельно по нашему тюремному двору на прогулке, или ворочалась долгие ночи без сна на своей жесткой постели, эти мысли мучили меня беспрестанно.

Но каково бы ни было наше положение, положение уголовных каторжанок было еще хуже. Сибирская администрация боялась до некоторой степени делать с политическими то, что она делала с несчастными уголовными женщинами. Напротив тюремной стены стоял барак, где жили уголовные вольно-командки, отбывшие тюремный срок. Одна половина этого барака была занята солдатами, которые, следуя примеру своего начальства, совершали всяческие насилия над беззащитными женщинами. В течение последнего года моего пребывания там две женщины умерли почти одновременно вследствие такого обращения с ними. Бывали случаи, когда женщин убивали, если они сопротивлялись. Одна татарка, имевшая двухлетнего ребенка, была задушена в первую же ночь по ее выходе из тюрьмы.

Я не знаю ни одного случая, когда администрация или солдаты были бы наказаны за эти преступления. Мы доносили о таких случаях губернатору, но он ни разу не назначил следствия, и я уверена, что наши жалобы не шли дальше тюремной канцелярии. Эти ужасы страшно мучили нас, и мы всегда жили под их впечатлением.

Самое тягостное время для нас было, когда высшее начальство приезжало осматривать нашу каторгу. Эти посещения не приносили нам ничего хорошего; чтобы показать, что в тюрьме проводится строгая дисциплина, мы должны были одевать к приезду начальства кандалы, прятать книги и т. д. Единственное преимущество для нас от этих визитов было то, что за несколько дней до их приезда наша пища обычно улучшалась, так как в это время местная администрация боялась присваивать деньги, которые отпускались на содержание тюрьмы. Обкрадывание заключенных в сибирских тюрьмах было традицией и практиковалось в большой мере. Начальник Мальцевской тюрьмы Покровский продавал не только полотно и одежду, предназначавшиеся для заключенных, но даже пищевые продукты и дрова. Для ремонта тюрьмы присылались значительные суммы, но мы продолжали мерзнуть, так как начальство предпочитало прикарманивать эти деньги, вместо того, чтобы производить ремонт.

Было одно только светлое пятно на мрачном фоне нашей безрадостной жизни, это — горячее дружеское чувство, которое мы питали друг к другу. Это чувство поддерживало нас в часы горьких испытаний.

Минуло одиннадцать лет — одиннадцать лет каторги. Одиннадцать лет — с двадцати одного до тридцати двух, — самый расцвет женской красоты и женской жизни, были подарены Марусей Спиридоновой «святому делу революции».

Многое произошло за это время. Из шести пассажирок арестантского «царского» поезда, с триумфом проехавшего по России с запада на восток, самой удачливой оказалась Маня Школьник: спустя некоторое время ей удалось бежать и нелегально перебраться через границу. Несколько раз товарищи по партии пытались организовать побег и Марии Спиридоновой, но все попытки провалились. Так что для нее, как и для Насти Биценко и Сани Измайлович, свобода пришла только вместе с Февральской революцией.

За эти годы Мария привыкла думать о своем будущем только в связи с политикой. Здоровье оставляло желать лучшего: хоть каверны в легких и зарубцевались, пережитое не прошло бесследно. Нервная, взвинченная, легко возбудимая, она страдала бессонницей и головными болями.

Да и внешне Мария очень изменилась: утратила юную свежесть, высохла, движения стали резкими и угловатыми. Словом, стала такой, какой ее и хотели видеть товарищи по партии.

После освобождения она моментально включилась в политическую борьбу, сразу попав в центр событий.

Среди эсеров наконец произошел давно назревавший раскол. В начале декабря семнадцатого проходит первый съезд новой партии, партии левых эсеров. Спиридонова становится заместителем председателя ее ЦК, последовательно пытавшегося отстаивать интересы радикально настроенного крестьянства и рабочих, сохранивших связь с деревней.

Левые эсеры поддерживали большевиков. Они не только помогали им бороться за власть, но и разделили эту власть с ними, вплоть до 1918 года, Ленин признавал, что с Советом крестьянских депутатов второго созыва у большевиков установился тесный контакт только потому, что на съезде была принята не большевистская, а эсеровская аграрная программа.

Мария Спиридонова пользуется среди партийцев громадным авторитетом. Ее выбирают председателем чрезвычайного, II и III Всероссийских съездов Советов крестьянских депутатов, председателем временного и II Исполкомов Всероссийского Совета крестьянских депутатов, председателем крестьянской секции и членом Президиума ВЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, — сколько громких титулов! Она— признанный лидер и заслуженный борец, «железная женщина». Но все-таки женщина…

С 13 апреля 1917 года в Петербурге в Таврическом дворце проходило совещание представителей крестьянских организаций и Советов крестьянских депутатов. Совещание, которое должно было подготовить Всероссийский съезд крестьянских депутатов, намеченный на май.

Временное бюро по созыву съезда заседало с самого утра. Составляли предварительный текст резолюции о необходимости организации крестьянства «снизу доверху». К полудню объявили небольшой перерыв.

Разминая затекшие ноги, Мария вышла в коридор и достала очередную папиросу. «Ох, не надо бы столько курить», — мелькнула мысль. Она пристрастилась к курению много лет назад, еще на каторге. Правда, признавала только папиросы, махорку совсем не выносила.

В Таврическом было шумно и людно. Приехали представители двадцати губерний, народ собирался кучками и группками, не смолкали разговоры… Мария хотела было пробраться к распахнутому окну, чтобы хоть немного глотнуть свежего воздуха, и вдруг замерла на полдороге. Неужели?.. Да нет, не может быть! Этот высокий человек, стоящий к ней вполоборота и что-то горячо объясняющий худому сутулому парню… Владимир?! Откуда? И, словно почувствовав ее взгляд, высокий человек обернулся.

— Маруся!

— Володя!

Восклицания вырвались одновременно.

Вольский быстро пробормотал извинения своему собеседнику и, не спуская с Марии глаз, шагнул ей навстречу:

— Ну, здравствуй…

Показалось это или нет — он хотел обнять ее, но словно споткнулся, натолкнувшись на невидимую преграду. А она уже овладела собой и приветливо протянула руку:

— Здравствуй.

Народу прибывало. Стоял гул голосов, все время туда-сюда сновали какие-то люди. Вольский огляделся, потом решительно взял Марию под локоток и отвел к подоконнику. Здесь, в довольно глубоком оконной нише, их никто не потревожит.

— Маруся, какая неожиданность! — Он говорил излишне возбужденно, может быть, от смущения. — Ты здесь! Какими судьбами?

— Такими же, что и ты. Крестьянский съезд — наше прямое дело.

— Но послушай, я страшно рад тебя видеть! Слышал, что тебя освободили… Давно?

— Месяц назад. Собственно, в Петербурге я всего десять дней.

— И как?

— Осматриваюсь потихоньку.

— Знаю я твое «потихоньку»! — засмеялся Вольский. — В самой гуще событий, как и прежде! Ты не меняешься…

Сказал — и осекся: на самом-то деле Маруся очень изменилась. Внешне — ничего прежнего, постарела, подурнела. Вот только разве что глаза… Хотя нет, и глаза стали другими, жесткими. Только в первый момент она посмотрела на него так, как раньше смотрела юная Маруся.

Она все поняла и усмехнулась:

— Одиннадцать лет в Нерчинске красоты не прибавят.

— Ну что ты такое говоришь…

— Ладно, не будем об этом. Скажи лучше, как ты?

Вольский добродушно развел руками:

— Вернулся вот два месяца назад из Швейцарии, как раз вовремя. Марусенька, ведь сбывается наконец все то, за что мы боролись!

Мария едва заметно усмехнулась. Мы боролись! Она — там, в Сибири, на каторге, а он — в Швейцарии и в Германии, во Франции… Все такой же энергичный, живой, красивый. Кажется, годы не оставили на нем отпечатка. Когда он последний раз писал ей, пять лет назад, шесть? Впрочем, и до этого письма были редки.

— Маруся, ты слышишь меня? — словно издалека донесся до нее голос Владимира. Он прервался на полуфразе и недоуменно посмотрел на нее.

— Да? Извини, задумалась. Что ты сказал?

— Я говорю, сейчас самое время провести земельную реформу. Учредительное собрание…

— Да, — перебила она, — да, мы как раз готовим сейчас проект резолюции о Советах крестьянских депутатов. Первое, что необходимо сделать, — немедленно передать землю крестьянам.

Вольский прищурился:

— Постой, постой… Как это — немедленно?

Спиридонова решительно затушила папиросу и с силой сказала:

— Безотлагательно, и чем скорее, тем лучше.

Вольский иронически поднял брови:

— Да? А тебя не смущает незаконность подобной передачи?

Но его ирония на нее нисколько не подействовала.

— Не смущает. Пока вы будете ждать Учредительного собрания, пройдет время весеннего сева. Надо брать всю землю тотчас, устанавливать строжайший порядок через Советы крестьянских депутатов.

Теперь они смотрели друг на друга холодно и оценивающе, словно дуэлянты, встретившиеся у барьера.

— Ты рассуждаешь, как большевики.

— Что же, в данном вопросе мы с ними солидарны.

— Но… — Вольский запнулся. Господи, что же это творится! Они когда-то так любили друг друга, встретились после стольких лет разлуки, и что же — сразу заговорили о политике!

— Что «но»?

— Давай лучше сменим тему. Расскажи мне, как ты. В Тамбов заезжала? Как дома?

Мария сказала словно нехотя:

— Заезжала ненадолго, на два дня.

— Как Александра Яковлевна?

Мария прикурила следующую папиросу:

— Не очень. Все никак не оправится после смерти Коли.

Вольский сочувственно кивнул:

— Мне писали. Жаль, ужасно жаль мальчика… Но что же делать, болезнь не спрашивает. А сестры как?

Мария пожала плечами:

— Нормально.

На самом деле поездка в Тамбов оставила в душе непроходящую горечь. Встреча с сестрами радости не прибавила. Юля выучилась на зубного врача, вышла замуж, добилась приличной практики и совершенно не интересовалась политикой. Люда — вся в муже, доме и детях. Женя, усталая и больная, живет вдвоем с матерью и ухаживает за ней. Бедная мама, похоронив единственного сына, стала совсем старой и дряхлой, часто заговаривается, даже родных с трудом узнает. Вот и Марусю она не сразу узнала… Господи, как это было тяжело!

Мария могла бы сказать, что почувствовала себя дома абсолютно чужой и ненужной, но зачем Вольскому знать это… Она вздохнула и повторила:

— Нормально. А твои как?

Вольский замялся:

— В порядке. После смерти отца Михаил управляет имениями, да и адвокатская практика в Тамбове у него неплохая. От политики отошел совершенно, мы с ним редко видимся. 11 сын у него уже большой, от второго брака. Ты знаешь, Маша давно умерла, он женился во второй раз…

— Так же давно, — Мария не удержалась и добавила: — Вроде бы после Машиной смерти и года не прошло, как он уже стал счастливым новобрачным.

— Ну…

— Да нет, я никого не осуждаю. Ну, а ты как?

— Что я! Живу помаленьку.

Она помолчала, потом сказала внешне непринужденно:

— Я слышала, ты тоже женился?

Вольский досадливо поморщился:

— Ну, в общем, да. Она…

Мария перебила:

— Поздравляю. Я за тебя рада.

Тогда, дома, когда Женя ей осторожно сказала о женитьбе Вольского, Мария даже сама удивилась, насколько спокойно это восприняла. Та любовь — прошлое, ушедшее. Старые чувства не воскресли, — а ведь она этого и ждала, и боялась. Может быть, она вообще не способна больше любить?

Разговор явно не клеился. Мария глубоко затянулась, отбросила окурок и взглянула на часы:

— Ну ладно, мне, пожалуй, пора. Пойду. Перерыв кончился, снова вернемся к делам. Да и тебя твой собеседник уже заждался.

— Постой…

— Что?

Он смотрел на нее в нерешительности.

— Что, Володя?

А он и сам не знал, зачем ее остановил. Но говорить что-то надо было, и Вольский, немного помявшись, предложил:

— Может быть, встретимся после заседания? Поговорим подробнее…

Мария сухо улыбнулась:

— Боюсь, ничего не выйдет. Очень много дел. А поговорить… Что ж, как-нибудь поговорим, когда случай выдастся.

Его это задело:

— Когда же?

— Сегодня, завтра, через неделю. Во всяком случае, на съезде мы точно увидимся.

Она быстро, не оглядываясь, прошла к дверям и скрылась б комнате. Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов. В этот момент ей казалось, что отныне с личной жизнью покончено навсегда. Отныне все ее силы, вся энергия, вся страсть будут принадлежать только святому делу революции.

Вот так судьба и развела их. Но к Владимиру Вольскому она оказалась не менее сурова, чем к его бывшей любимой. Он решительно не принял большевистский переворот в октябре семнадцатого, участвовал в «белом движении», вместе с другими лидерами правых социалистов-революционеров и центристов был в армии Колчака. Потом сменил лагерь: в начале 1919 года от партии правых эсеров откололась так называемая уфимская делегация — группа, признавшая законность советской власти и начавшая с ней активное сотрудничество. Эту-то группу и возглавил Владимир Казимирович. В августе того же года они стали называть себя «Народ», потом — «Меньшинство партии социалистов-революционеров». Впрочем, дело не в названии. Участь их была предрешена: как только власть большевиков достаточно укрепилась, чтобы не нуждаться в поддержке «иноверцев», последовали аресты и расстрелы. И Владимир Казимирович Вольский вместе с остальными кончил свою жизнь в советской тюрьме в конце тридцатых годов.

Пятого января 1918 года Мария Спиридонова баллотировалась на пост председателя Учредительного собрания и получила 153 голоса. Однако председателем стал Виктор Чернов, лидер правых эсеров, набравший голосов почти в два раза больше. Поскольку большевики и левые эсеры оказались в меньшинстве, они поспешили выйти из Учредительного собрания. В это время Спиридонова, как и ее партия, целиком на стороне большевиков. Она одобряет разгон Учредительного собрания, то есть одобряет диктатуру, положившую конец зарождавшейся демократии. Той самой демократии, тем самым свободам, за которые так ратовала юная Маруся в тамбовском революционном кружке.

Но союз левых эсеров с большевиками не мог длиться бесконечно…

Конец зимы 1918 года сулил долгожданное событие. Брестский мир, который должны были подписать Россия и Германия, положил бы конец участию молодой республики в первой мировой войне.

В правительстве фактически образовались три группировки, выдвигавшие свои предложения по Брестскому миру. Первая — Бухарин и труппа «левых коммунистов», а также левые эсеры — одобряла идею революционной воины: нужно продолжать воевать, отступая в случае необходимости до Урала, не брезгуя, если потребуется, и приемами партизанской войны. Организация сил должна происходить в ходе сопротивления. Сторонники такой политики не сомневались, что в самый трудный момент на выручку русским рабочим придут рабочие Запада. Еще немного — и в странах Западной Европы вспыхнут революции. Бухарин считал, что в схватке мирового империализма с мировым же социализмом нужно поставить на карту все — вплоть до самой власти Советов ибо в противном случае, при капитуляции на внешнем фронте, эта власть все равно рискует утратить смысл своего существования и стать чисто формальной.

Вторая группировка — по существу, группировка Троцкого — также решительно стояла за отказ от принятия империалистического мира. Троцкий считал, что согласие с условиями немцев приведет к отрыву от революционного движения Запада. Снова зазвучали обвинения: «большевики — немецкие агенты». Выход из сложившейся ситуации Троцкий видел в следующем: «Военное сопротивление невозможно, поэтому необходимо довести переговоры до открытого разрыва, до нового наступления Германии, так, чтобы капитулировать пришлось уже перед очевидным применением империалистической силы и вырвать тем самым почву из-под ног инсинуаций и подозрений, будто переговоры являются только прикрытием уже состоявшейся сделки…» Как видно из этих слов, обвинение большевиков в том, что они делали революцию на немецкие деньги, и в те годы многим казалось отнюдь не беспочвенным. Цитата взята из книги «Мирные переговоры в Брест-Литовске». Далее в тексте Троцкий признается, что именно последний аргумент представлялся ему наиболее важным и решающим.

Общеизвестным выражением этой позиции Троцкого стала формула, вошедшая во все учебники по истории СССР: «Ни мира, ни войны, а армию распустить».

Третье предложение по Брестскому миру исходило от Ленина. В данном случае его поддерживало меньшинство партийных руководителей. Ленин и его сторонники отстаивали необходимость заключить мир любой ценой. Основные их аргументы: отсутствие армии, способной к сопротивлению, и усталость народа России от войны. Конечно, революция на Западе, которая непременно произойдет, принесет молодой советской республике спасение. Но никто не может точно предсказать, когда произойдет эта вожделенная революция. Пока же не следует забывать, что Россия — единственная в мире страна победившей революции. И поэтому необходимо обеспечить ей хотя бы «короткую передышку» для внутренней стабилизации и создания боеспособной армии. Иначе погибнет Советская власть.

Разногласия не ограничивались членами правительства и верхушкой партии большевиков. Раскол произошел и в самой партии. Большинство партийцев было против мира. В особенности против него были настроены парторганизации рабочих центров и областей: Петрограда, Москвы, Урала, Донбасса, Иваново-Вознесенска, Харькова — так называемый авангард революции. Они продолжали выступать против принятия германского диктата вплоть до апреля — мая 1918 года, когда мир уже был заключен. Проведенный в самый драматический момент переговоров опрос крупных Советов по телеграфу показал: 262 были за мир, 233 — против. Среди первых преобладали сельские Советы, среди вторых — городские.

Против мира выступали в основном те, кто находился близко к правящим кругам. Иначе были настроены массы. В анкете для делегатов VII экстренного съезда ВКП(б), созванного в марте для одобрения Брест-Литовского мирного договора, один из членов московской делегации писал: «Большинство сознательных активных работников на местах за войну… Массы несознательные… за мир во что бы то ни стало». Именно эти «массы несознательные» позволили Ленину уточнить и укрепить свои позиции. На вопрос о войне солдаты отвечаем! что не будут больше сражаться. Почти все военные организации были за мир.

«Смерть не страшна! Будь что будет!» — героически писали большевики — рабочие Донбасса, призывая к продолжению военных действий. А вот крестьянские резолюции были куда прозаичней: «За заключение хотя и позорного, но необходимого в настоящий момент мира».

Мария Спиридонова, опираясь на крестьянские резолюции, решилась пойти против мнения своей партии и вызвать осуждение товарищей, поддержав сторонников Ленина. Она выступила за «позорный мир», то есть опять наперекор всему и всем, не побоявшись ответственности, поступила так, как ей подсказывала ее тревожная совесть.

История переговоров в Бресте хорошо известна. Позиция Троцкого позволяла сохранить компромисс между различными точками зрения советских руководителей — большевиков и левых эсеров — до тех пор, пока можно было тянуть время на переговорах. В ораторских поединках блистательный глава советской дипломатии вполне успешно противостоял возглавлявшему немецкую делегацию Кюльману. Но после подписания договора с Центральной Радой — правительством объявившей себя независимой Украины — немцы и их союзники значительно усилили свои позиции. Именно тогда, 9 февраля, немцы ультимативно потребовали подписания договора на поставленных ими условиях.

В ответ днем позже Троцкий в речи на заседании политической комиссии объявил: «Мы выходим из войны. Мы извещаем об этом все народы и их правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий, противостоящих войскам Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии. Мы ждем и твердо верим, что другие народы скоро последуют нашему примеру…

В связи с этим заявлением я передаю объединенным Союзническим делегациям следующее письменное и подписанное заявление:

«Именем Совета Народных Комиссаров, Правительства Российской Федеративной республики настоящим доводим до сведения правительств и народов воюющих с нами союзных и нейтральных стран, что, отказываясь от подписания аннексионного договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным. Российским войскам одновременно отдается приказ о полной демобилизации по всему фронту».

Заявление подписали члены советской делегации в Брест-Литовске Л. Троцкий, А. Иоффе, М. Покровский, А. Биценко и В. Карелин. Последние двое — члены ЦК партии левых эсеров. Для Анастасии Биценко — той самой Биценко, которая застрелила в Саратове генерала Сахарова и потом отбывала каторгу вместе со Спиридоновой, совсем Марии Александровне не симпатизировавшей, но тем не менее при расколе партии эсеров оказавшейся в том же «левом» блоке, — для нее участие в переговорах в Бресте было одним из последних заметных политических действий. Больше ни под одним документом такого ранга ее подписи не появится.

Правда, политический статус этого документа тоже невысок. Ведь Троцкого на подобное заявление на самом деле не уполномочивали ни Совнарком, ни партия. Это была исключительно его личная инициатива.

Противник находился в растерянности недолго. Уже 18 февраля немцы возобновили наступление на фронте, опрокидывая слабые заслоны русских войск. Уцелевшие от старой армии части обращались в бегство или отступали, не оказывая сопротивления. На ходу предпринимались попытки организовать оборону с помощью первых добровольческих отрядов, но это не могло существенно повлиять на ход военных действий. В такой обстановке на срочно созванном заседании ЦК партии большевиков Ленин, угрожая отставкой, добился санкции на подписание мира.

Новые условия были гораздо тяжелее прежних. Вместо оговоренных в первоначальном проекте договора ста пятидесяти тысяч квадратных километров Германия оккупировала около миллиона квадратных километров территории России и установила контрибуцию в шесть миллиардов марок. Помимо утраты оккупированных территорий Россия должна была отказаться от Эстонии и Латвии, вывести войска с Украины и из Финляндии, заключить с Украиной сепаратный мир, уступить туркам некоторые районы Закавказья. Унизительный договор был. подписан 3 марта делегацией во главе с другим членом ЦК, Сокольниковым, которым заявил, что подчиняется необходимости, «не имея возможности выбора». Договор был ратифицирован 15 марта на IV Чрезвычайном Всероссийском съезде Советов.

Одним из следствий Брестского мира был разрыв между большевиками и левыми социалистами-революционерами. Они с самого начала выступали против мира с Германией, причем поддерживали в большей степени даже позицию Бухарина, чем Троцкого. Левые эсеры не ограничивались критикой договора: они хотели, чтобы каждый Совет, каждая воинская часть самостоятельно решали, соглашаться па этот мир или нет, продолжать сражаться или нет.

Когда IV съезд ратифицировал договор, левые эсеры вышли из правительства. Решение о выходе отнюдь не было единодушным: Мария Спиридонова не одобряла его, считая, что теперь «революция может пройти мимо нас». Однако партийная дисциплина заставила ее подчиниться мнению большинства. Но тем не менее, прислушиваясь к мнению Спиридоновой, партия левых социалистов-революционеров не сожгла за собой все мосты: большевикам было обещано «содействие и поддержка» в той мере, в какой «Совет Народных Комиссаров будет проводить в жизнь программу Октябрьской революции». Таким образом левые эсеры сохранили за собой посты не только в Советах и ВЦИКе, но и в целом ряде других государственных органов.

Следует отметить, что разрыв произошел не только из-за Брестского мира. Второй его причиной была политика хлебных реквизиций, продиктованная голодом в городах. Хлебные реквизиции по мнению Спиридоновой, являлись бесспорной причиной для разрыва с большевиками. Кстати, и после того, как левые эсеры вышли из правительства, в крестьянских Советах их влияние по-прежнему было значительным. В некоторых случаях оно даже усилилось: их представительство на V съезде Советов в июле 1918 было более многочисленным, чем на IV съезде…

Такого невероятно жаркого лета в Москве давно не помнили. Столбик термометра у Исторического музея в тени поднимался до тридцати четырех. Дождь не приносил облегчения: крупные капли падали и словно бы тут же испарялись в изнуряющей духоте.

К вечеру жара чуть-чуть спадала, но раскаленный воздух остывал медленно, не принося в дома долгожданной прохлады.

Окна в первом этаже здания на углу Воздвиженки и Моховой, где помещалась крестьянская секция ВЦИК партии левых эсеров, были распахнуты, как и во всех остальных домах на улице. Но в отличие от прочих окон эти задернуты занавесками так плотно, что любопытствующий наблюдатель не нашел бы ни единой нескромной щелочки.

Шло заседание ЦК ПЛСР.

В комнате вокруг круглого дубового с гола сидели члены Центрального Комитета партии: Камков, Карелин, Фишман, Трутовский, Черепанов, Саблин, Майоров, Прошьян… Карелин и Прошьян, кроме того, были наркомами Советского правительства: Карелин — наркомом имуществ, Прошьян — почт и телеграфов. Здесь же присутствовали заместитель председателя ВЧК Александрович и чекисты Блюмкин и Андреев.

Вела заседание Мария Спиридонова.

— …Я считаю, что в интересах русской и международной революции необходимо в самый короткий срок положить конец этой «передышке», как ее называют Ленин и компания, — голос Спиридоновой звучал торжественно и отчетливо. — А для этого возможен только один путь — террор.

Наступила тишина. Вот и сказано. Собственно, эта идея давно носилась в воздухе, но последнее слово оставалось за Спиридоновой. Она спокойно оглядела присутствующих и продолжила:

— Необходим целый ряд террористических актов. Они подтолкнут народ к открытой борьбе. Наша задача — начать восстание. Какими силами мы располагаем?

— На нашей стороне отряд Попова, — сказал Александрович. — Приблизительно шестьсот солдат и матросов.

— Это я знаю. Но кроме того, мы договаривались, что вы разработаете проект боевых дружин.

— И это сделано.

— Хорошо, позже вернемся к этому и рассмотрим подробнее. Главное — начать. А крестьянство и рабочий класс нас поддержат. Ведь поддержат, как вы считаете, товарищи?

За всех ответил Борис Камков:

— Думаю, поддержат. Конечно, необходимо провести соответствующую агитацию, К террористическим актам приурочить объявление в газетах, что наша партия берет на себя ответственность за недавние события на Украине.

— Вы имеете в виду агитацию железнодорожных крушений и взрыв арсеналов? — деловито уточнил Карелин.

— Именно.

— Отлично. И кроме того, не забывать о связи с партийцами на местах. Все местные организации нашей партии необходимо призвать к решительным действиям.

— Предлагаю для учета и распределения всех партийных сил организовать специальное бюро.

— Хорошее предложение. Итак, организуем бюро в составе… Конечно, Мария Александровна, кто еще?

— Предлагаю Голубовского и Майорова.

Мария оценивающе посмотрела на предложенных кандидатов и кивнула:

— Я согласна. Голосуем?

Состав был утвержден единогласно.

Илья Майоров, несмотря на свою относительную молодость — ему недавно исполнилось двадцать восемь, — был эсером со стажем, сейчас — членом ЦК ПАСР и автором Закона о социализации земли. В партию Илья вступил десять лет назад, еще будучи студентом. Однако закончить обучение не успел — был арестован и отправлен в ссылку. Майорова, как и Спиридонову, освободила лишь Февральская революция.

С конспиративной квартиры полагалось уходить поодиночке, но так получилось, что Илья Майоров и Мария Спиридонова на этот раз вышли вместе. У подъезда он как-то неловко спросил:

— Вам в какую сторону, Мария Александровна?

— В Леонтьевский переулок. А вам?

— Можно, я вас провожу? — сказал он вместо ответа.

Ну вот, плати за свою известность! И этому хочется лично пообщаться со знаменитой Спиридоновой! А она-то думала, что удастся хоть немного сосредоточиться, обдумать некоторые вещи, предвкушала одинокую прогулку…

Мария пожала плечами, хотела было резко сказать, что это противоречит правилам конспирации, но взглянула на него — и неожиданно для себя согласилась.

Они не торопясь направились в сторону Леонтьевского, где в бывшем особняке графини Уваровой помещались Центральный и Московский комитеты ПЛСР. Некоторое время оба молчали.

Этот человек был Спиридоновой не слишком хорошо знаком. Они, конечно, довольно часто встречались на партийных заседаниях, по Майоров в основном отмалчивался. Редко вставит замечание-другое, правда всегда по делу. И на митингах Майоров практически не выступал, — похоже, он и вообще говорить не любил. Тем не менее Мария заметила, что Майоров пользуется у товарищей известным авторитетом. Его считали очень образованным человеком, в основном он слыл знатоком крестьянского вопроса. Кажется, он и сам родом из деревни. Или нет?

— Расскажите о себе, — вдруг попросила Мария.

Майоров смутился:

— Я? Да, собственно, и рассказывать нечего.

— У вас есть семья?

— Есть… Отец и сын. Семья из трех мужиков.

Спиридонова внимательно посмотрела на него, но уточнять насчет жены не стала. Потом спросила:

— Вы ведь, по-моему, из крестьян?

— Да.

— А откуда именно?

— Из Казанской губернии. Есть там в Свияжском уезде такая деревня Гордеевка, — улыбнулся Илья и добавил: — Ничего себе была деревня, богатая.

— А теперь?

Майоров развел руками:

— Давно дома не был. Думаю, что плохо. Теперь в деревне какое богатство!

— Поэтому ты так хорошо и разбираетесь в крестьянских делах… Так сказать, знаете проблему изнутри, — подытожила для себя Мария.

Майоров усмехнулся:

— Вообще-то не совсем точно. Б деревне я провел детство. А с десяти лет жил в Казани. Сначала гимназия, потом университет.

— Так ваш отец был обеспеченным человеком?

— Не нуждались, хотя и достатка большого не было. — Улыбка у Майорова стала еще шире и добродушней. — Отец мальчонкой свез меня в город и предупредил, чтобы на него особенно не рассчитывал и сам думал о жизни. С пятого класса я уже давал уроки.

Спиридонова подумала, что у этого Ильи Андреевича вполне типичная судьба революционера. Он был ей симпатичен: светлые глаза, взгляд честный, открытый и при этом какой-то детски-наивный. И улыбка хорошая. А он ведь ссылку с тюрьмой прошел… Интересно, сколько ему лет? Он явно моложе ее лет на пять-шесть… Впрочем, может быть, и больше.

Она продолжила допрос с пристрастием:

— На каком факультете вы учились?

— Сначала на медицинском, потом — на естественном.

— Почему же решили перейти?

Майоров покраснел, и досадливо сказал:

— Это разве важно? По личным причинам.

— Ну что ж, — не стала она настаивать. В конце концов, это действительно не так уж и важно.

Некоторое время они опять шли молча. Потом Майоров неожиданно сказал:

— У меня умерла мама.

— Что? — Мария не сразу поняла, о чем он.

— Вы спросили, почему я оставил медицинский факультет.

— Да?

— У меня умерла мама. Она умирала долго и мучительно, врачи ничем не могли помочь… И я разуверился в медицине.

Мария взглянула ему в лицо — лоб Ильи прорезала горькая морщинка, глаза потемнели и словно ввалились. Она вдруг поняла: он же до сих пор переживает свое бессилие перед смертью дорогого человека! Видно, мать занимала большое место в его жизни…

Повинуясь внезапно возникшему импульсу, она остановилась и взяла его руки в свои ладони, ласково прошептала:

— Ну, будет, будет…

Майоров вдруг наклонился и коснулся губами ее запястья.

Сцена длилась всего несколько секунд. Потом Мария, словно опомнившись, резко выдернула руку и быстро пошла вперед.

Майоров шел с ней рядом и молчал. После этого признания и жеста оба чувствовали себя неловко — будто перешли некую грань, отделяющую людей, грань, переступать которую Мария Спиридонова давно себе запретила.

У особняка Уваровой она сухо простилась со своим спутником, подчеркнуто по-товарищески протянув для пожатия руку.

Шестого июля, около трех часов пополудни, адъютант военного агента лейтенант Леонгард Мюллер просматривал почту: бумаги и депеши, присланные из Берлина.

Лакей возник рядом со столом почти бесшумно: результат многолетней выучки. Хорошие слуги должны быть в доме незаметны. Мюллер поднял голову:

— Что вам, Пауль?

— Господин советник посольства просит вас пройти в малиновую приемную.

— Передайте господину советнику, что я освобожусь через десять минут.

— Простите, — лакей почтительно наклонил лысеющую голову, — господин советник настаивает, что это срочно.

Мюллер едва заметно поморщился:

— Хорошо, сейчас.

Он аккуратно сложил бумаги в красивую кожаную папку, щелкнул замочком и не торопясь направился к выходу.

Малиновая приемная — прохладная просторная комната, обставленная дорогой кожаной мебелью, комната как будто еще из прошедших, спокойных времен. Первый советник германского посольства в Москве доктор Рицлер стоял у окна, сжимая в руке какую-то бумагу.

— Взгляните, Леонгард.

Мюллер пробежал глазами написанное. Это было предписание председателя Чрезвычайной комиссии Дзержинского, в котором два лица уполномочивались для переговоров с графом Мирбахом по личному делу.

— Вы что-нибудь понимаете, Леонгард? Какие личные дела могут быть у ЧК с господином послом?

Мюллер пожал плечами:

— Не представляю. Но господ чекистов придется принять.

Через пару минут в приемную провели двоих мужчин. Один, смуглый брюнет, одетый ь черную пиджачную пару, усатый и бородатый, с пышной спутанной шевелюрой, отрекомендовался Блюмкиным. Другой, рыжеватый, с маленькими усиками и горбинкой на носу, в коричневом костюме и цветной косоворотке, представился председателем революционного трибунала Андреевым.

Когда все четверо расселись вокруг овального мраморного стола, доктор Рицлер осведомился, что господам угодно.

Блюмкин усмехнулся:

— В бумаге все написано. Мы уполномочены поговорить с графом Мирбахом по его личному делу.

— Вы можете изложить это дело мне, — заметил Рицлер. — Я первый советник посольства.

— Вы же слышали, — сказал Блюмкин. — Это личное дело, и касается оно непосредственно господина посла.

— Но я уполномочен и на личные переговоры.

Блюмкин нахмурился:

— Господин советник, я обязан придерживаться определенного поручения. Мы будем говорить только непосредственно с графом Мирбахом.

— Но..

— Боюсь, что это дело такого рода, что вы все равно решить ничего не сможете.

Мюллер и Рицлер переглянулись. Недавно в посольство поступили сведения, что на жизнь Мирбаха готовится покушение. Может быть, Дзержинский прислал этого нахального лохматого революционера, чтобы сообщить какие-то конфиденциальные сведения?

Доктор Рицлер поднялся:

— В таком случае, господа, я пойду уведомить господина посла о вашем посещении.

Трое оставшихся за столом молчали. Мюллеру стало немного не по себе: в этом молчании было что-то тревожное.

Через несколько минут Рицлер вернулся и пригласил «товарищей из ЧК» в малую приемную:

— Господин граф сейчас выйдет.

Еще несколько минут тягостного молчания. Наконец послышались шаги. Распахнулись тяжелые двери, и в приемную вошел граф Мирбах, посол Германии в России.

После приветствий посол опустил свое грузное тело на услужливо пододвинутый стул и выжидательно посмотрел на Блюмкина, признав в нем руководителя этой странной делегации:

— Так что вы хотите, господа?

— Я уполномочен переговорить с вами касательно вашего родственника. — отчеканил Блюмкин, глядя послу в лицо, — Касательно некоего графа Роберта Мирбаха.

— Это ошибка, — сухо сказал посол. — Меня уже об этом предупреждали. Граф Роберт Мирбах мне лично незнаком и является венгерским подданным…

— Однако сам Роберт Мирбах утверждает обратное. Вот у меня здесь есть документы, подписи на которых вам хорошо известны, — Блюмкин потянулся за кожаным портфелем, стоявшим рядом с его стулом. — Например, подпись датского генерального консула Гакстгаузена. Согласно этим документам, Роберт Мирбах замешан в шпионаже…

— Я повторяю, господа, это ошибка. — Мирбах кинул досадливый взгляд на доктора Рицлера. — Ко мне это все не имеет никакого отношения.

— Может быть — предупредительно вмешался доктор. — имеет смысл господину" послу дать письменные разъяснения по этому делу через комиссара Карахана?

Мирбах утвердительно кивнул и уже хотел подняться, как в разговор вмешался второй посетитель, до этого не проронивший ни слова.

— Может быть, вы все-таки хотите узнать, какие меры со стороны революционного трибунала будут приняты по отношению к графу Роберту?

Мирбах опять переглянулся с Рицлером.

— Ну что ж, пожалуй…

— Это я вам сейчас покажу, — сказал Блюмкин и полез в портфель.

Все дальнейшее происходило очень быстро. Блюмкин выхватил из портфеля револьвер и выстрелил через стол сначала в посла, а потом в Рицлера и Мюллера. Немцы были без оружия. В первый момент от шока и неожиданности они даже не сделали попытки бежать — так и остались словно пригвожденные к месту.

Первым опомнился посол. Он вскочил и бросился к выходу в зал, но его взял на прицел Андреев. Блюмкин, выпустив еще пару пуль в сторону Мюллера — тот пригнулся и поэтому остался цел, — кинулся преследовать посла.

Через секунду последовал взрыв бомбы, брошенной Андреевым в зал из приемной. Раздался оглушительным грохот падающей штукатурки и осколков разбитых стекол. Доктор Рицлер и Леонгард Мюллер инстинктивно бросились на пол.

Прошло несколько секунд, — их вполне хватило «товарищам из ЧК», чтобы выпрыгнуть в окно и добежать до поджидавшего их автомобиля.

В зале на полу лежал граф Мирбах — в луже крови, с разбитой головой. Рядом с ним валялась вторая неразорвавшаяся бомба.

Граф был мертв.

Как развивались события дальше, подробно за-фиксированно в «Заключении обвинительной коллегии верховного революционного трибунала при ВЦИК Советов по делу о контрреволюционном заговоре ЦК партии левых социалистов-революционеров и других лиц той же партии против Советской власти и революции»:

По показаниям Дзержинского, уже в три часа пополудни он узнал об убийстве Мирбаха по прямому проводу из Совета Народных Комиссаров. Отправившись в посольство и с первого взгляда установив, что подпись на удостоверении, представленном Блюмкиным, была подложная, Дзержинский отправился лично в штаб отряда Попова, куда (ему донесли) скрылся Блюмкин.

В штабе Попова Дзержинский после первых расспросов принялся за осмотр помещения, когда вошедшие Прошьян и Карелин сообщили ему, что Мирбах убит по постановлению ЦК партии и что Блюмкина искать нечего. В ответ на это Дзержинский объявил их арестованными. В соседней комнате Дзержинский заметил Трутовского, Черепанова, Александровича, Фишмана, Камкова, Спиридонову. Все были вооружены. В это время в комнату вошел Саблин и потребовал от Дзержинского сдачи оружия. Тот отказал, но был моментально окружен наводнившими комнату матросами и обезоружен. Трепалова, прибывшего вместе с Дзержинским, обезоружила Спиридонова лично. На устроенном тут же митинге Спиридонова, Попов и другие обвиняли Советскую власть в предательстве Мирбаху, матросы обвиняли ее за то, что отнимают муку у бедняков, причем Черепанов и Саблин с торжеством заявили ему, что «вот-де у вас были октябрьские дни, а у нас будут июльские», что «мир все равно сорван», что они власти не хотят, «пусть немцы займут Москву— и у нас будет так, как на Украине, — они же опять уйдут в подполье»…

Настроение у всех было радужное, постоянно передавались известия о присоединении к повстанцам ряда полков, о помощи от Муравьева с фронта, о приходе рабочих делегаций и т. д…

По показаниям Саблина, арест Дзержинского и Смидовича был произведен для самозащиты в качестве заложников, так как все время ЦК рекомендовал придерживаться строго оборонительных действий. Поведение ЦК не изменилось, даже когда пришло известие об аресте отправившейся на съезд Спиридоновой и всей съездовской фракции левых эсеров…

В городе в это время один из эсерских отрядов попытался занять телеграф, как потом объясняли, с целью известить страну о происходящем в Москве.

За ночь, однако, положение изменилось.

Занятие телеграфа было последним успехом повстанцев. По показаниям свидетелей… телеграф был занят отрядом человек в сорок, не знавших точно, зачем они пришли, и отвечавших, что для охраны. Лишь второй отряд, предводимый Прошьяном, объявившим, что Совет Народных Комиссаров арестован, был настроен более воинственно. Прошьян арестовал комиссаров Ермоленко, Маслова и Ефретова и отправил их в штаб Попова. Тогда же член ЦК почтово-телеграфного союза Лихобадин отправил телеграмму, в которой предписывал задерживать и не передавать телеграмм за подписями Троцкого, Ленина и Свердлова. В этой телеграмме партия левых эсеров впервые названа «правящей ныне партией»… Установлена картина, имевшая место на телефонной станции. Явившаяся группа лиц потребовала включения выключенных по приказу Аванесова комиссаром Пупко телефонов штаба Попова. Но пока пришедшие искали других телефонов, явившиеся новые отряды советских войск заняли вновь телефонную станцию, и время было повстанцами упущено. Свидетели занятия телеграфа и телефона, точно так же как и многие из арестованных в штабе Попова, все удостоверяют, что солдаты-поповцы — матросы и красноармейцы — очень смутно понимали, в чем дело. Из занимавших же телеграф многие были в явно нетрезвом состоянии. В штабе Попова солдатам все время раздавали сапоги, баранки, консервы…

После получения известий об аресте Спиридоновой, съездовской фракции и появления первых патрулей советских войск по приказанию Саблина и Попова было отдано распоряжение о задержании всех автомобилей. Митинги в Покровских казармах имели своим результатом «присоединение» полков Советского, Мартовского и отряда Винглинского (число перебежавших не превышало 50 человек)… Присоединившиеся ничем, кроме заявления о присоединении, себя, по словам Саблина, не проявили. С утра началась перестрелка оружейная и пулеметная, достигшая своего максимума часам к 10-ти. Отряд Попова потерял 2-х убитыми и 20 человек ранеными. С момента очень удачного обстрела штаба из орудий Попов объявил о необходимости отступления. К 11-ти часам ушла первая группа, через час — вторая. Перед уходом Саблин распорядился освободить арестованных, когда все уйдут, и уехал сам. По показаниям арестованных, «уход» был довольно своеобразен — через окна и заборы в довольно беспорядочной, форме под звуки рвущихся снарядов и крики арестованных: «Трусы»…

Так кончился мятеж левых эсеров.

И еще один документ.

Показания Спиридоновой Марии Александровны:

Я состою членом ЦК партии левых эсеров. У нас состоялось постановление о необходимости убить германского посла графа Мирбаха в осуществление принятого нами плана — расторгнуть Брестский мирный договор. ЦК партии выделил из себя очень небольшую группу лиц с диктаторскими полномочиями, которые занялись осуществлением этого плана при условиях строгой конспирации. Остальные члены ЦК никакого касательства к этой группе не имахи. Я организовывала дело убийства Мирбаха с начала до конца. Узнав о совершенном убийстве, я отправилась с докладом на съезд Советов для объяснения этого акта и для принятия ответственности перед лицом всех трудящихся и перед Интернационалом. Убийство агентов германского империализма, свивавших гнездо контрреволюции в самом центре РСФС Республики, есть только один из частных актов борьбы пашей партии со всяким империализмом и с его представительством, борьбы против всяких соглашательств и союзов с каким бы то ни было империализмом. С негодованием отвергаю распространяющееся обвинение ЦК партии в вольном или невольном союзе с английской, французской и всякой другой буржуазией. Программа нашей партии и пути ее ясны и прямы…

Во всех постановлениях ЦК партии свержение «большевистского» правительства ни разу не намечалось. Все происшедшее является результатом стремительной защиты русским правительством убитых агентов германского империализма и самозащиты ЦК партии, свершившего это убийство…

Ввиду того, что у нас были опасения, что немцы, имея связь с мирбаховскими военнопленными (вооруженными), могут сделать внутреннюю оккупацию Москвы и что к ним примкнут белогвардейские элементы, мы приняли меры к мобилизации левоэсерских боевых сил. Думаю, что телеграф был занят для использования его для осведомления об убийстве Мирбаха и объяснений этого акта.

10 июля 1918 года М. Спиридонова.

Мария Спиридонова верна себе — она целиком берет на себя ответственность за случившееся, стараясь выгородить товарищей по партии. В чем, в чем, а уж в трусости ее никак не обвинишь…

ПРИГОВОР

Именем РСФСР революционный трибунал при Всероссийском ЦИК Советов в заседании своем от 27 ноября 1918 года… постановил:

Попова объявить врагом трудящихся, стоящим вне закона, и, как такового, при поимке и установлении личности расстрелять.

Прошьяна, Камкова, Карелина, Трутовского, Магеровского, Голубовского, Черепанова, Блюмкина, Андреева, Майорова, Фишмана заключить в тюрьму с применением принудительных работ на три года,

Спиридоновой и Саблину, принимая во внимание их особые прежние заслуги перед революцией, смягчить меру наказания и заключить в тюрьму сроком на один год.

Мотивы, по которым Мария Спиридонова практически возглавила мятеж, она изложила позже в своем письме Центральному Комитету партии большевиков, написанному уже под арестом в ноябре 1918 года:

«Ваша партия имела великие задания, и начинала она славно. Октябрьская революция, в которой мы шли с вами вместе, должна была кончиться победой, так как основания и лозунги ее объективно и субъективно необходимы в нашей исторической действительности и она была дружно поддержана всеми трудящимися массами.

Это была действительно революция трудящихся масс, и Советская власть буквально покоилась в недрах ее. Она была нерушима, и ничто, никакие заговоры и восстания не могли ее поколебать. Правые эсэры и меньшевики были разбиты наголову, не редкими репрессиями и стыдливым нажимом, а своей предыдущей соглашательской политикой. Массы действительно отвернулись от них. Губернские и уездные съезды собирались стихийно, там не было ни разгонов, ни арестов, была свободная борьба мнений. спор партий, и результаты выборов обнаруживали всюду полное презрение масс к соглашательским партиям правых с.-р. и меньшевиков.

Они погасли в пустоте. Террор против них был излишен. И так было бы до сих пор, если б был верен курс вашей политики, если бы вы не изменили принципам социализма и Интернационала. Ваша политика объективно оказалась каким-то сплошным надувательством трудящихся.

Вместо социализованной промышленности — государственный капитализм или капиталистическая государственность, принудительно эксплуатационный строй остается с небольшой разницей на счет распределения прибыли — с небольшой, так как ваше многочисленное чиновничество в этом строю сожрет больше кучки буржуазии.

Вместо утвержденной при всеобщем ликовании 3-м съездом Советов рабочих и крестьян социализации земли, вы устроили саботаж ее, и сейчас, развязав себе руки разрывом с нами, Левыми Социалистами Революционерами, тайно и явно, обманом и насилием подсовываете крестьянству национализацию земли — то же государственное собственничество, что и в промышленности…

В вопросе о войне и мире вы приняли «решение» о подписании Брестского мира, который, быть может, уже сделал-таки свое — задушил нашу революцию. И вы имеете еще поразительную смелость уверять народ, что ваше соглашательство с германским империализмом — «передышка» дала нам богатые результаты. Что это она нам дала? Извратила нашу революцию и задержала на полгода германскую, ухудшила отношения к нам английских и французских рабочих, когда на западные фронты обрушились все освобожденные нами военные силы Германии, что унесло у них сотни тысяч жизней, и создала почву и возможность для англо-французского правительства вмешаться в наши дела с негласной нравственной санкцией рабочего народа в большинстве при против меньшинстве народа. Брест отрезал нас от источников экономического питания, от нефти, угля, хлеба, а ведь от этого-то прежде всего и гибнет наша революция.

Брест — это предательство всей окраинной и Украинской революции немецкому усмирению. Мы «передыхали» в голоде и холоде, внутренне разлагаясь, пока вырезались финские рабочие, запарывались белорусские и украинские крестьяне и удушались Литва и Латвия…

Своим циничным отношением к власти советов вы поставили себя в лагерь мятежников против Советской власти, единственных по силе в России, своими белогвардейскими разгонами съездов и советов и безнаказанным произволом назначенцев-большевиков. Власть советов — это. при всей своей хаотичности, большая и лучшая выборность, чем всякая Учредилка, Думы и земства. Власть советов — аппарат самоуправления трудовых масс, чутко отражающий их волю, настроения и нужды. И когда каждая фабрика, каждый завод и село имели право через перевыборы своего советского делегата влиять на работу государственного аппарата и защищать себя в общем и частном смысле, то это действительно было самоуправлением. Всякий произвол и насилие, всякие грехи, естественные при первых попытках массы управлять и управляться, легко излечимы, так как принцип не ограниченной никаким временем выборности и власти населения над своим избранником даст возможность исправить своего делегата радикально, заменив его честнейшим и лучшим, известным по всему селу и заводу. И когда трудовой народ колотит своего делегата за обман и воровство, так этому делегату и надо, хотя бы он был и большевик, и то, что в защиту таких негодяев вы посылаете на деревню артиллерию, руководствуясь буржуазным понятием об авторитете власти, доказывает, что вы шли не понимаете принципа власти трудящихся, или не признаете его. И когда мужик разгоняет или убивает насильников-назначенцев — это-то и есть красный террор, народная самозащита от нарушения их прав, от гнета и насилия. И если масса данного села или фабрики посылает правого социалиста, пусть посылает — это ее право, а наша беда, что мы не сумели заслужить ее доверия. Для того, чтобы Советская власть была барометрична, чутка и спаяна с народом, нужна беспредельная свобода выборов, игра стихий народных, и тогда то и родится творчество, новая жизнь, живое устроение и борьба. И только тогда массы будут чувствовать, что все происходящее — их дело, а не чужое. Что она сама творец своей судьбы, а не кто-то ее опекает и благотворит и адвокатит за нее, как в Учредилке и других парламентских учреждениях, и только тогда она будет способна к безграничному подвигу. Поэтому мы боролись с вами, когда вы выгоняли правых социалистов из советов и ЦИК. Советы не только боевые политико-экономические организации трудящихся, они и определенная платформа. Платформа уничтожения всех основ буржуазнокрепостнического строя, и если бы правые делегаты попытались его сохранить или защитить в советах, сама природа данной организации сломила бы их, или народ выбросил бы их сам, а не ваши чрезвычайки, как предателей их интересов.

Программа октябрьской революции, как она схематически наметилась в сознании грудящихся, жива в их душах до сих пор, и не масса изменяет себе, а ей изменяют…

Именем рабочего класса творятся неслыханные мерзости над теми же рабочими, крестьянами, матросами и запуганным обывателем, так как настоящие-то враги рабочего класса чрезвычайке попадаются очень редко. Ваши контрреволюционные заговоры, кому бы они могли быть страшны, если бы вы сами так жутко не породнились с контрреволюцией? Когда Советская власть из большевиков, Левых Социалистов-Революционеров и других партий покоилась в недрах народных, Дзержинский за все время расстрелял только несколько неприятных грабителей и убийц, и с каким мертвенным лицом, какой мукой колебания. А когда Советская власть стала не Советской, а только большевистской, когда все уже и уже становилась ее социальная база, ее политическое влияние, то понадобилась усиленная бдительная охрана латышей Ленину, как раньше из казаков царю или султану из янычар. Понадобился так называемый красный террор… Да, Ленин спасен, в другой раз ничья одинокая, фанатичная рука не поднимется на него. Но именно тогда отлетел последний живой дух от революции, возглавленной большевиками. Она еще не умерла, но она уже не ваша, не вами творима. Вы теперь только ее гасители. И лучше было бы тревожней жить, но сберечь этот дух живой. И неужели, неужели Вы, Владимир Ильич, с вашим огромным умом и личной безэгоистичностью и добротой, не могли догадаться не убивать Каплан. Как это было бы не только красиво и благородно и не по царскому шаблону, как это было бы нужно нашей революции в это время нашей всеобщей оголтелости, остервенения, когда раздается только щелканье зубами, вой боли, злобы или страха и… ни одного звука, ни одного аккорда любви…

Должно прийти время и, может быть, оно не за горами, когда в вашей партии поднимется протест против удушающей живой дух революции и вашей партии политики. Должны прийти идейные массовики, в духе которых свежи заветы нашей социалистической революции. Должна быть борьба внутри партии, как было у нас с эсерами правыми и центра, должен быть взрыв и свержение заправил, разложившихся, зарвавшихся в своей бесконтрольной власти, во властвовании, должно быть очищение, и пересмотр, и подъем. Должно быть возрождение партии большевиков, отказ от губительных теперешних форм и смысла царистско-буржуазной политики, должен быть возврат к власти советов, к октябрю…

И я знаю, с такой партией большевиков мы опять безоговорочно и беззаветно пойдем рядом рука об руку.

В этом письме много уязвимых мест. Взять хотя бы рассуждения Спиридоновой о Советской власти: конечно, она права, когда называет установившийся в стране режим не властью Советов, а властью только большевиков, диктатурой. Однако Советская власть кончилась не в июле восемнадцатого, с разгромом партии левых эсеров, а значительно раньше. Реальная власть Советов существовала в России всего несколько месяцев — с февраля по октябрь семнадцатого, а к тому, чтобы ее уничтожить, приложили руку и левые эсеры, в том числе и Мария Спиридонова. Не упомянуто здесь и о том, что левые эсеры поначалу поддерживали подписание Брестского мирного договора.

Но есть в письме и бесспорные вещи: о красном терроре, о многочисленном чиновничестве, впоследствии действительно «сожравшем» страну. Кстати, к девяностому году, после семидесяти лет так называемой Советской власти, число бюрократов в хозяйственном и партийно-советском управлении превысило 18 миллионов человек, — это число почти совпадало с численностью самой Коммунистической партии.

Хотя Спиридонова и находилась под арестом, тем не менее ей нелегально доставляли письма с мест, письма от очевидцев событий, мало чем отличающихся от событий 1905–1906 годов. Летом восемнадцатого то тут, то там вспыхивали бунты крестьян против новой власти: в Тамбовской, в Пензенской губерниях, в Тульской, на Урале, — почти по всей стране. Бунты — и жестокое подавление этих бунтов большевиками.

Я знаю о Пензенской губернии, — писала Спиридонова. — В Пензенской губернии пороли крестьян, расстреливали, и все, что полагается, они приняли в положенной форме в установленном порядке. Сначала их реквизировали. порой и расстреливали, потом они стали стеной (кулацкое восстание— говорили вы), потом их усмиряли, опять пороли и расстреливали. Наши левые социалисты-революционеры разговаривали с десятками этих поровших крестьян «интернационалистов». С каким презрением говорили они о глупости русского мужика и о том, что ему нужна палка. И какой дикий шовинизм вызвали эти отряды «интернационалистов» в деревнях — передать трудно.

Цитирует она и отдельные письма крестьян:

Ставили нас рядом… Целую одну треть волости шеренгой и в присутствии двух третей лупили кулаками справа налево, а лишь кто делал попытку улизнуть, того принимали в плети. По приближении отряда большевиков надевали все рубашки и даже женские кофты на себя дабы предотвратить боль на теле, но красноармейцы так наловчились, что сразу две рубашки внизывались в тело мужика-труженика. Отмачивали потом в бане или просто в пруду, некоторые по нескольку недель не ложились на спину. Взяли у нас все до чиста, у баб всю одежду и холсты, у мужиков — пиджаки, часы и обувь, а про хлеб нечего и говорить. «Матушка наша расскажи, к кому же теперь пойти, у нас в селе все бедные и голодные, мы плохо сеяли — не было достаточно семян, у нас было три кулака, мы их давно ограбили, у нас нет «буржуазии», у нас надел 3/4—1/2 на душу, прикупленной земли не было, а на нас наложена контрибуция и штраф, мы побили нашего большевика-комиссара, больно он нас обижал. Очень нас пороли, сказать тебе не можем, как. У кого был партийный билет от коммунистов, тех не секли». Велели нам красноармейцы разойтись. А мы собрались думать, что нам делать, как спастись от разорения.

Мы все по закону сполна отвезли на станцию. А они опять приехали. Велели со сходов уйти. Мы их честно стали просить оставить нас. Обед сготовили, все несем, угощаем, что хотят берут, даем без денег, не жалуемся. А они пообедали и начали нас всячески задирать. Одного красноармейца поколотили. Они нас пулеметом, огнем. Убитые повалились… И вот пошли мужики потом. Шли шесть волостей стеной, на протяжении 25 верст со всех сторон, с плачем, воем жен, матерей, с причитаниями, с вилами, железными лопатами, топорами. Шли на Совет.

Эти получаемые ею письма воскрешали в памяти Луженовского и бесчинства казаков в Тамбовской губернии тогда, двенадцать лет назад. За что же она боролась, за что полжизни провела на каторге? И в ноябре восемнадцатого Мария Спиридонова обвиняет Ленина и все руководство партии большевиков: «Этой крови вам не смыть, не очиститься от нее даже во имя самых «высоких» лозунгов». Может быть, написав эти строки, она и вспомнила: как-то раз, примерно год назад, перед разгоном Учредительного собрания, Ленин, в ответ на ее упрек в аморальности, высоко поднял брови: «Мораль? Морали в политике нет, а есть только целесообразность».

Уничтожать, обсекать на голод целые деревни было целесообразно, а открыто репрессировать знаменитую Спиридонову — нет. Слишком большой резонанс имела бы казнь или длительное содержание под стражей столь прославленной революционерки.

Ровно через два дня после вынесения приговора В ЦИК на заседании Президиума 29 ноября 1918 года постановил применить амнистию к М. А. Спиридоновой и освободить ее из заключения.

А еще через некоторое время — прошло меньше месяца — Ленин предложил Председателю ВЦИК Свердлову «принять к сведению, что Спиридонова ведет партийную пропаганду».

А она и не собиралась держать свои взгляды в тайне. После амнистии она продолжала активно выступать на митингах и выступала с успехом. По крайней мере, слушали ее лучше и внимательнее, чем некоторых большевистских ораторов.

На одном из митингов в качестве оппонентов встретились Мария Спиридонова и будущий организатор Института красной профессуры Николай Бухарин.

Немного позже Бухарин, выступая свидетелем по делу Спиридоновой, скажет: «Все речи Спиридоновой поражали своей логической несообразностью, (были сплошным истерическим криком и свидетельствовали о ее полной неуравновешенности». А Спиридонова, в свою очередь, так напишет о Бухарине: «Не имея силы и таланта и, главное, внутренней правоты для ответа, он ничего более не нашел, как использование грязнейших личных инсинуаций, до которых в свое время не унижалась другая правительственная партия (правых эсеров), пока она с честью не передала свое защитное знамя в руки другого правительства, большевистского. И как «неуравновешен» и «болезненно истеричен» был редактор «Правды» Бухарин на том моем митинге. Как он разжигал страсти. Искаженное страшное лицо, красные, совершенно выкаченные глаза, сжатые кулаки, рубящие воздух, дикий визжащий голос».

Однако тот же Бухарин признавал, что никогда не сомневался в «субъективной честности» Марии Александровны. Даже Ленин, скупой на хорошие слова о своих противниках (даже если эти слова и справедливы), о Спиридоновой говорил, что она «человек, в искренности которого ни я, ни кто другой не сомневается». Так, возможно, эта безусловная честность и искренность, несомненно, сквозившие в каждом слове речи Спиридоновой, и действовали на аудиторию сильнее и мощнее, чем могли бы подействовать самые безупречно логически выверенные аргументы. Живое и сильное чувство всегда вызовет ответную реакцию…

Результатом успешных выступлений стал новый арест. 10 февраля 1919 года Спиридонову поместили в особую тюрьму — в Кремль.

Арест Спиридоновой совпал с принятием ВЦИК «Положения о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию», в котором вся земля объявлялась государственной собственностью и передавалась в непосредственное заведование народных комиссаров. По этому положению все виды единоличного землепользования признавались отживающими, а крупные совхозы и колхозы провозглашались наиболее перспективной (по сути говоря, единственно возможной) формой ведения хозяйства. Это постановление противоречило декрету о земле. Лозунг «Земля — крестьянам» при власти большевиков оказался фикцией. А ведь именно за него, за этот лозунг, по сути, и боролась Мария Спиридонова и за это снискала такую популярность среди крестьян.

Теперь ее снова ждал суд— уже третий по счету суд в ее жизни.

Из письма Марии Спиридоновой Н. И. Ривкину:

…Если бы Вы знали, если бы Вы поняли только, какое преступление делают сейчас большевики, душа нас. Они убивают и держат в тюрьме единственную революционную и честную силу, авторитетную в глазах народа. Из партийной ревности, из партийного самолюбия, не умея справиться с горем и нуждой сами, они и другим не дают и лучше нанимают нечестных преступных людей, чем дают нам жить и работать на пользу, счастье и свободу нашего народа. Никогда я так не хотела быть свободной, как сейчас, никогда. Большевики, как слепые, гонят всю Россию в одну яму, откуда мы не выберемся.

Судьба жестока к революционерам. Ступив на этот путь человек не всегда вполне осознает, что будущей реальностью для него становятся либо тюрьма, либо каторга, либо существование под чужим именем — нелегальщина. Первое и второе Марии Спиридоновой хорошо знакомы. Теперь же ей довелось испытать и третье — все прелести жизни на нелегальном положении. И когда! После долгожданной и победившей революции… Раньше скрывались от царской охранки, и это было вполне естесственно, нормально, в порядке вещей. Теперь же прятались от бывших своих, которые лютовали свирепее, чем царское охранное отделение.

Те полтора года, которые Спиридонова нелегально провела на свободе, были временем отчаянного сопротивления «диктатуре пролетариата». По всей стране нарастало недовольство политикой нового правительства, и это недовольство жестоко подавлялось. Ленин в России призывал использовать репрессивный опыт Великой французской революции. Новые суды были названы трибуналами, приговоры этих судов не могли быть обжалованы. Приговор никем не утверждался и должен был приводиться в исполнение в течение 24 часов.

Однако «спасать страну» предполагалось не только расстрелами и казнями, но и репрессиями, обрекавшими на голодную смерть сотни тысяч людей.

Жизнь на родной Спиридоновой Тамбовщине в 1918—1920-х годах подробно описал чиновник из Петрограда, некто Окнинский. В 1918 году, спасаясь от голода, он приехал с семьей в Тамбовскую губернию. Окнинский служил делопроизводителем в одном из волостных Советов Борисоглебского уезда до 1920 года. Потом ему удалось эмигрировать в Латвию. А некоторое время спустя появились его воспоминания «Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в Тамбовской губернии с ноября 1918 года до ноября 1920 года».

Из воспоминаний А. Л. Окнинского:

…Борисоглебский уезд несколько раз входил в состав прифронтовой полосы. Вследствие этого крестьянам волости приходилось ежедневно, во всякое время давать иногда до 20 и более подвод бесплатно…

Более всего возили разных воинских чинов, их снаряжение и продовольствие, причем последнее часто бралось от волости. После воинских чинов первое место в этом отношении занимали разные ревизоры и инструкторы, большею частью зеленая молодежь, часто плохо грамотная и невежественная, не знающая совсем того дела, по которому приехала, но очень самолюбивая, нахальная, самоуверенная и решительная, сильная своей безответственностью, как члены большевистской партии… Всех их не только нужно было отвезти куда-нибудь, самое близкое верст за десять, но и накормить. Кроме того, все «ревизоры» и «инструкторы» норовили и еще что-нибудь получить: кто масла коровьего, кто подсолнухов, кто проса… Это. собственно и было целью их поездок по волостям, а никак не ревизии или инструктирование. Помимо всего этого, почти каждый день по телефонограмме из Борисоглебска получалось приказание прислать туда или два воза ржаной соломы или воз сена, или две меры овса, или несколько пудов проса и т. п.

Все это сейчас же раскладывалось по селам, по числу едоков в каждом, и все это не шло в счет продналога. От всех этих поборов и тяжелой бесплатной подводной повинности волость воем выла, а потом еще больше завыла, как был объявлен дополнительный сбор ржи в соответствии с посевной площадью каждого двора.

Из материалов «Архива партии социалистов-революционеров» 1919–1920 гг.:

Двухгодичный опыт по строительству государственного социалистического сельского хозяйства принес печальные результаты. В Тамбовской губернии около 40 000 десятин бывшей помещичьей земли были отданы под советское хозяйство. На этих государственных фермах работали не только их собственные рабочие (около 30 тыс. человек), но и насильно мобилизованные крестьяне. Хотя Ленин и другие большевистские лидеры многократно и публично заявляли, что Советская власть решила не прибегать к принудительному труду для обработки земель государственных хозяйств, насильственная мобилизация проводилась в неограниченных масштабах… Но даже при всех этих чрезвычайных мерах сельское хозяйство не только не является образцом для подражания, но и иллюстрирует развал и разорение деревни.

Вот несколько фактов. Урожай 1919 года оставлен под снегом, без присмотра, в скирдах, уничтожается грызунами на ссыпных пунктах и в амбарах. Большая часть скота в советских хозяйствах страдает от болезней и гибнет в огромных количествах. Многие поля в запустении. В итоге деятельность этих ферм сводится к нулю.

Советские хозяйства Тамбовской губернии к концу сельскохозяйственного года не только ничего не дали государству, но и обратились к продорганам с просьбой о 2 млн. пудов корма для скота и людей. Всю зиму крестьяне под угрозой реквизии были обязаны обеспечивать из своего скудного запаса корм для рабочего скота советских хозяйств. В 1920 году поля совхозов были вспаханы и засеяны большей частью с помощью принудительного труда дезертиров и крестьян, которых силой оружия заставляли возделывать не свои собственные земли, а поля советских хозяйств. Так было в деревне Мельгуны Тамбовской губернии, где вооруженная охрана находящегося по соседству сахарного завода блокировала все выходы из деревни и, стреляя в воздух, применяя насилие, заставила крестьян отправиться на обработку полей, принадлежащих мельгуновскому государственному сахарному заводу.

Крестьяне выражали естественное возмущение и спрашивали: «Чем, собственно, большевистский социализм отличается от крепостного права». Вынужденные трудиться для совхозов и поставлять им фураж, крестьяне невольно забрасывают собственные хозяйства. В результате — резкое сокращение посевных площадей, даже по официальным данным, безусловно заниженным, достигает в Тамбовской губернии 15 процентов крестьянских пахотных земель; ненормальная продовольственная политика Советской власти сказывается на росте недосеянных полей.

Многочисленные натуральные налоги, вся тяжесть которых ложится на крестьянские хозяйства, действительно сильно напоминают крепостное право… Крестьянин лишен выбора места, времени и рода работы. В Советской России он превращен в обычную рабочую лошадь, в бесправную и бессловесную скотину.

Из воспоминаний А. Л. Окнинского:

К весне 20 года местное население осталось совсем без соли. Ее, крайне нужную и неоднократно обещанную, населению не выдавали, и достать ее можно было только у железнодорожников, главным образом у кондукторов, по расчету за 1 фунт соли пуд муки или 10 фунтов пшена, и то не всегда. Крестьяне по этому поводу говорили:

— Без сахара мы можем прожить, без табака тоже как-нибудь обойдемся — хоть травки покурим, а без соли никак не обойтись: никакой охоты есть нету, а без еды — кака уж работа!

И вот как только после весенней распутицы дороги стали проходимы, мимо наших окон потянулись на юго-восток паломники… за солью. Называю их паломниками потому, что вид у них был странников-богомольцев: худые, истомленные почернелые, с котомками за плечами и с посохами в руках. Состояли они большей частью из пожилых и старых женщин и подростков. Шли они по трое-четверо, но были и пары и одиночки; последние состояли из отставших по слабости от какой-нибудь партии. Шли они из Тамбовского, также Козловского и еще более дальних уездов. И шли они мимо нас круглые сутки…

Из «Архива партии социалистов-революционеров»: О положении в тамбовской деревне 1919–1920 гг.:

В случае отказа отдать продовольственным отрядам «излишки» запасов крестьян арестовывают целыми толпами, конфискуют их имущества — и у богатых, и у средних. И даже у бедных. Такие конфискации, пускающие крестьян по миру, происходят в большинстве уездов Тамбовской губернии. Обычно солдаты заставляют самих крестьян нагружать телеги зерном, добром и утварью, сельскохозяйственными орудиями, и изъятая собственность везется в ближайший губернский или уездный город, где чаще всего и оставляется и телега, и лошадь, и крестьянин возвращается домой нищим, если он не арестован.

Однажды конфискованное крестьянское добро и скот повезли из деревни Троицк-Дубрава Козловского уезда не в ближайший уездный город, а в Тамбов, и треть скота пала в дороге от недостатка кормов и усталости.

В Кирсановском уезде… практикуется следующий метод наказания крестьян: всю их собственность конфискуют, взрослых забирают в лагеря принудительных работ, а детей — в приюты. Такой случай произошел в деревне Оржевка.

Собранные насильственно зерно и картошка часто поедаются крысами па складах и просто на улице. Зимой 1919–1920 годов около 60 000 пудов картошки погибло вследствие этого на Покрово-Марфинском складе, несколько тысяч пудов — на Якоревском складе и т. д. В деревне Шульгино… 4000 пудов конфискованного зерна съели крысы и т. д. и т. п.

Не встречая никакого сопротивления со стороны терроризированного населения, уполномоченные Советской власти в выборе карательных мер перешли границы всего человеческого… Зимой 1920 года губернский комиссар продовольствия Гольдин приказал, чтобы крестьяне сдавали продработникам картошку размером не менее чем яйцо, пригрозив, что, если она будет мельче, телега и лошадь, которые доставят урожай, будут конфискованы. Этот указ не был просто угрозой: лошадь и упряжь Романа Молодцова, крестьянина деревни Токаревка, были конфискованы за подвоз к Токаревскому складу мелкой картошки. В Больше-Липовецком уезде крестьянин, отказавшийся сдать хлеб, был зарыт в землю по пояс, и его держали в таком положении до тех пор, пока он не согласился расстаться с последним своим хлебом.

…Перед Пасхой тамбовские губернские продотряды получили из Москвы, из Наркомата продовольствия, телеграмму с приказом послать в Москву в адрес ЦК РКП (б) вагон гусей. Приказ был исполнен. Тамбовский комитет поступил точно так же, и члены партии и их родственники получили 30 пудов гусей. Потребительские кооперации были национализированы, и потребительские общества из добровольных организаций превратились в… административные учреждения.

Все это, естественно, не могло не вызвать протеста со стороны крестьянства. Сначала это были просьбы и жалобы к тем комиссарам и начальникам, которые казались им более справедливыми, на тех, кто творил несправедливость и бесчинства.

В ответ, однако, покатился вал репрессий и террора, в конечном счете и вызвавший крестьянскую войну (по сравнению с которой разинщина или пугачевщина выглядят как детские игры).

А. Н. Окнинский о повстанческом движении в тамбовских деревнях;

…Я упоминаю о борцах против большевистской власти в Тамбовской губернии, которых я называю «зелеными». К тамбовским «зеленым» не применимы названия ни «лесных братьев», ни «камышанников» не только потому, что в тамбовской губернии не было ни больших лесов, ни больших камышей, где можно было скрываться, но преимущественно потому, что зеленые в означенной губернии состояли исключительно из одних враждебных советской власти крестьян, а не из крестьян, потерпевших во время междоусобицы как от красных, так и от белых, и поэтому особенно анархически настроенных…

Начало «зеленым» в Тамбовской губернии положили весной 1919 года военные дезертиры, как из подлежащих призыву на военную службу, так и из бежавших из Красной армии. Потом к ним присоединились особенно обиженные советской властью крестьяне, а затем к 21 году в зеленых, т. е. во врагов советской власти, превратились уже все крестьяне Тамбовской губернии.

Образовавшиеся зеленые из военных дезертиров после посещения летом 19 года уездов Тамбовской губернии карательными отрядами перестали прятаться у себя в селах, как это они делали до карательных отрядов, а стали меняться местожительством со своими родными и знакомыми в других волостях и работать за них в их селах, а те в свою очередь у них.

«Зеленые» же не из дезертиров, а из особенно обиженных большевиками крестьян… жили у себя в селах, как всегда, и лишь собирались в условленных местах перед выполнением террористических актов против большевиков, в которых принимали участие всегда крестьяне из чужих волостей, неизвестные в тех местах, где они совершали расправы с большевиками, после чего они тотчас же возвращались в свои села к обычным своим занятиям… В то время растерянности большевиков в губернии «зеленые» из дезертиров под видом большевицких разведчиков свели счеты в селах с более вредными им большевиками. В 20 году уже «зеленые» повели сильный террор, который затем в 21 году вылился в массовое восстание крестьян.

Из отчета президиума Тамбовского уездного исполкома о работе за май — октябрь 1920 года:

…За последнее время, с 20-х чисел, работа в волисполкомах протекает в ненормальных условиях. Эсеро-антоновские банды продолжали разрушать административный аппарат на местах, убивали советских работников, как коммунистов, так и беспартийных, сжигали в волисполкомах не только бумагу, но даже и мебель.

…Для борьбы с бандитами, для восстановления Советской власти на местах президиумом были командированы ответственные работники… но усилия их разбивались, сопротивление банд во многих селах вспыхивало по нескольку раз.

…Из-за жестокости, проявленной бандитами по отношению к коммунистам и советским служащим, а также уничтожения во многих волисполкомах всего аппарата, всех документов, печатей, архива и т. д. волисполкомы попали в совершенно катастрофическое положение.

Телеграмма тамбовских руководителей о крестьянском восстании в губернии:

8 сентября 1920 года

В Тамбовской губернии в Кирсановском, Борисоглебском и Тамбовском уездах в течение трех недель происходит крупное восстание… Вследствие острого недостатка войск, винтовок и патронов в губернии организованному военному Совету не удалось своевременно задавить повстанческое движение, которое теперь разрослось до громадных размеров и имеет тенденцию разростаться, захватывая новые территории. В ряде случаев войска отступали перед бандами повстанцев из-за недостатка винтовок и патронов. В результате восстания бандами расстреляно свыше 150 деревенских коммунистов и продработников и отнято у наших мелких отрядов до 200 винтовок и 2 пулемета. Разгромлены четыре совхоза. Вся продработа остановилась. Неоднократно обращались в Орел, окрвоенком, в сектор ВОХР, в Москву, в ВЧК и ВОХР, однако до сих пор не получили достаточного количества надежных войск и, главное, винтовок. Поэтому обращаемся к Вам, как к последней инстанции, могущей оказать нам помощь… Кроме того, необходима присылка войск для продработы, в противном случае не выполним разверстку. Указанные обстоятельства вынуждают губисполком и губком, после совещания со Свидерским, командировать Шлихгера в Москву для личного доклада.

Член коллегии Наркомпрода Свидерский

Предгубисполкома Шлихтер

Предгубкома Мещеряков

В конце января 1920 года Ленин дает указание членам Совета обороны РСФСР:

«1. Наличный хлебный паек уменьшить для неработающих по транспорту, увеличить для работающих. Пусть погибнут еще тысячи, но страна будет спасена». Не о стране здесь речь— о власти большевиков. Чтобы спасти одних, можно погубить других.

На заводах и фабриках то и дело возникали забастовки. Рабочие митинговали, требуя улучшить условия жизни.

А ведь рабочий был привилегированной фигурой при этой власти. К крестьянам же относились немногим лучше, чем к «врагам революции». Так, например, позже, в самый пик голода, 2 апреля 1921 года Ленин предлагал созвать совещание наркомов «по вопросу об оздоровлении фабрик и заводов путем сокращения количества едоков…». Увольнению подлежали рабочие «из крестьян, мобилизованных армейцев и т. п.».

В отношении крестьян Ленин высказывался весьма жестко: «Крестьяне далеко не все понимают, что свободная торговля хлебом есть государственное преступление: «Я хлеб произвел, это мой продукт, и я имею право им торговать» — так рассуждает крестьянин, по привычке, по старинке. А мы говорим, что это государственное преступление. Свободная торговля хлебом означает обогащение благодаря этому хлебу, «это и есть возврат к старому капитализму, этого мы не допустим, тут мы будем вести борьбу во что бы то ни стало».

На сегодняшний взгляд, странная, дикая, извращенная логика…

Лидер правых эсеров Виктор Чернов заметил: «Октябрьской революции не было. Был октябрьский переворот. Он был преддверием эволюции от Ленина-Пугачева к Ленину-Аракчееву. Он был преддверием драпирующейся в красные цвета, но самой доподлинной контрреволюции».

Основными оппонентами Ленина, призывавшими перейти от политики «военного коммунизма» к новой экономической политике, были руководители меньшевиков и эсеров. «Даже лучшие из меньшевиков и эсеров защищают как раз колчаковские идеи, помогающие буржуазии и Колчаку с Деникиным прикрывающие их грязное и кровавое капиталистическое дело. Эти идеи: народовластие, всеобщее, равное, прямое избирательное право, Учредительное собрание, свобода печати и прочее», — писал вождь мирового пролетариата.

Именно этими идеями, которые так не нравились Ленину, и руководствуется сейчас весь цивилизованный мир…

В одной из квартир большого серого дома, расположенного в конце Тверской, шло очередное заседание ЦК партии левых эсеров. Квартира принадлежала Борису Камкову и считалась относительно безопасной; именно поэтому партийцы собрались у него. Спиридонову всячески оберегали от возможных неприятностей: она никак не желала быть осторожной.

Доклад делал сам Камков:

— Рабочие постоянно бастуют. Есть нечего, условия жизни ужасные. Большевики расстреливают недовольных. По нашим сведениям, в Туле расстреляно 20 человек, в Казани — 60. Народ долго не выдержит. Следует ожидать, перелома. Должен же быть конец пассивности и терпению!

— Они — маньяки, — бросила Ирина Каховская. — Маньяки собственного величия и непогрешимости. Посмотрите, что они сделали со страной! Они требуют от всех такого рабского молчания, такой безропотности и покорности — хуже, чем от бесправных крепостных! И рабочие вряд ли с этим смирятся.

Ирина Каховская была потомком по боковой линии декабриста Петра Каховского. Она почти ровесница Спиридоновой, младше ее всего на два года. И судьбы их удивительно похожи: в том же 1906 году Ирина покушалась на жизнь жандарма и была приговорена к пятнадцати годам каторги. Именно там она впервые встретилась с Марией.

Потом, после освобождения, Каховская стала одним из активнейших членов партии левых эсеров. В октябре 1917-го была членом Президиума Второго съезда Советов, возглавляла агитационно-пропагандистский отдел ВЦИК.

Однако в событиях 6 июля участия не принимала. В это время Ирина принимала участие в организации убийства генерал-фельдмаршала фон Эйхгорна, потом сидела тюрьме у украинских националистов в ожидании смертного приговора. Однако убить женщину, в жилах которой течет кровь декабриста, не так-то просто. В последний момент Ирине удалось бежать.

В Москве она сразу стала одной из активных партиек и поэтому довольно тесно общалась с Марией. Хотя не только поэтому. С каждым днем они симпатизировали друг другу все больше и больше.

— Считаю, что Каховская права, — жестко сказала Спиридонова. — А маньяки опасны для масс еще и тем, что хорошо умеют прикидываться нормальными людьми. Поэтому необходимо их всячески разоблачать. А для этого наши товарищи должны сами поступать на фабрики и заводы, должны органически сливаться с массами, приобретать влияние и связи, участвуя в повседневной жизни рабочих, и ежедневно, ежечасно бороться за их права. Главное, в чем мы испытываем сейчас недостаток, — это умелые пропагандисты…

После окончания заседания, проводив последнего гостя, Камков вернулся в комнату. Спиридонова полулежала в большом кресле, откинув голову на спинку и закрыв глаза. Он встревоженно шагнул к ней:

— Что с тобой, Маруся?

— Да так. Что-то чувствую себя неважно.

Камков с сомнением посмотрел на нее. Неважно — слабо сказано. Глаза Марии лихорадочно блестели, на щеках — красные пятна. Когда она пришла, то что-то вскользь сказала о своем нездоровье, просила не садиться к ней слишком близко — вдруг заразит.

Камков переспросил:

— Что, совсем плохо?

— А, пустяки. Пройдет.

Он взял ее за руку:

— Господи, да ты вся горишь!

Через час Мария уже металась по постели, никого не узнавая и бредя. Температура поднялась до сорока. Это был тиф.

В середине ночи, часов около двух, на лестнице в парадном поднялся страшный шум. Голосила соседка снизу:

— Ой, голубчики, что ж вы делаете, родненькие! Да не она это, не та проклятущая, кого вы ищете!

— Молчи, бабка! А то и тебя возьмем, — отвечал ей чей-то суровый бас.

«Опять облавы, — как-то отстраненно подумал Камков. В другое время он бы страшно встревожился, но сейчас его голова была занята болезнью Марии. — Лишь бы она не услышала эти вошли…»

Но больная не слышала ничего.

Вдруг раздался резкий и требовательный звонок, и сразу после этого в дверь забарабанили кулаком:

— Откройте, ВЧК!

Тут Камков очнулся. Он метнулся к дверям, потом обратно, посмотрел на Спиридонову: она была без сознания.

— Открывай, твою мать! — ревел за дверью чекист.

Камков решился и пошел к дверям.

— Что вам здесь нужно? — напористо спросил он, помня, что лучший способ защиты — нападение. — Я работник правительства..

Крупный немолодой чекист неласково усмехнулся:

— Извини, товарищ, перед ЧК, как перед Господом Богом, все равны. Велено арестовать Марию Спиридонову. Есть сведения, что она находится в этом доме. Так что разрешите осмотреть квартиру.

Он бесцеремонно отодвинул Камкова с дороги и прошелся по комнатам. Перед постелью остановился, вгляделся пристальнее в лицо лежащей:

“ А это кто? У вас есть документы на эту женщину?

— Она больна, — сдержанно сказал Камков. — Она очень больна. У нее тиф.

Чекист слегка отшатнулся, видимо испугавшись, но быстро взял себя в руки. Он достал из-за пазухи мятый снимок, бросил взгляд на фотографию, потом на больную:

— Да вот же она!

— Неужели вы ее арестуете? — возмутился Камков. — Она же не может встать, она без сознания!

— Ну так пусть лежит арестованная! Здесь мы оставим охрану, а вам, товарищ, придется пройти со мной.

— Но…

— Не возражайте.

Когда Камков спускался по лестнице в сопровождении двух бравых чекистов, ему вслед все еще неслись душераздирающие вопли соседки снизу:

— Спирина она, Спирина! Доченька моя Спирина по мужу, за что вы ее берете!

— За компанию, — усмехнулся один из чекистов.

Из письма Александры Измайлович:

Первые месяцы вообще наши тюремщики были необычайно любезны. Не прибегали к насильственным переводам с одного места на другое, пускали Бориса, давали свиданья и другим товарищам (Каховская, Богоявленская). С месяц продержали в Марусиной квартире. Стража — человек 5–6 чекистов — держали себя в высшей степени корректно, всячески старались, чтобы больная не видела и не слышала их. Мы с Борисом ничего не говорили с М. об аресте, да она и сама никогда не разговаривала об этом. Вообще, она почти постоянно молчала, стиснув зубы, а если говорила, то всегда шепотом и [тайно] от других, боялась громкого голоса. Она все время жила своей внутренней больной жизнью, своими кошмарами, вне действительных условий. Но основное в ее кошмарах было одно: неволя, тюрьма, сознание творящихся насилий над другими и над ней. Ее окружают постоянно то царские жандармы и казаки, то ленинские чекисты. Их образ принимали приходящие к ней доктора. Мы с Борисом становились, приводя их, сообщниками тюремщиков в ее глазах, предававшими ее.

В таком состоянии привезли ее, с нашего согласия, из ее квартиры в лазарет ВЧК (для сотрудников, а не для заключенных). Внешние условия здесь были лучше, чем в ее комнатушке.

Самый перевоз сильно встревожил ее. Главным образом, вероятно, автомобиль, связанный уже с впечатлениями предыдущих арестов и поездок в суд и из суда. Первое время на новом месте ей стало гораздо хуже. Ночи проходили в сплошных галлюцинациях.

Мы с Борисом старались изо всех сил создать ей впечатление воли. Он уходил, приходил, мы мирно разговаривали около нее старались смеяться, читали вслух, ели, пили чай. Он оставался часто ночевать. Заходили на короткое время Ира Каховская, Соня Богоявленская — живчик, молодая, веселая, способная расшевелить покойника. К Соне М. не могла привыкнуть, но приходы Бориса и Иры действовали на нее заметно благотворно. Не принимая сама участия в наших беседах, она любила садиться около и смотреть на нас. Лицо становилось спокойнее, из глаз уходило постоянное выражение тоски или ужаса. После трех месяцев почти сплошь бессонных ночей, повергавших нас с Б. в немалое изумление, — как может существовать человек, почти не подкрепляясь сном, — стала спать часов 5–6 в сутки. У пас явилась надежда, что болезнь уйдет, лишь бы только нормальные условия, прежде всего воздух, движение (тут ни о каких прогулках речи не могло быть, как и в ее квартире, и мы безвыходно просидели в четырех стенах больше 7 месяцев).

В феврале 1921 года начались разговоры об освобождении Марии Спиридоновой, Бориса вызывали в ВЧК и показывали документы об освобождении по болезни ее и А. Измайлович. Дело было якобы только за чьей-то подписью, чуть ли не начальника секретного отдела ВЧК Самсонова, который болел и не мог подписать бумаги. Измайлович отправила почти все книги и белье на квартиру Богоявленской.

Весь февраль дурачили с освобождением. В марте же вышло «как раз наоборот». Напутанные, очевидно, Кронштадтом, коммунисты стали хватать всех, кто не пресмыкался перед Чрезвычайкой. Один за другим были арестованы Борис, Ира Каховская, Соня Богоявленская. Об освобождении Марии Спиридоновой замолчали совершенно. «Где у нас гарантии, что она не выздоровеет по освобождении». Так мотивировал оставление больной в тюрьме Дзержинский.

Три месяца прошли в абсолютной замкнутости. Мария стала беспокойнее. Наступавшая весна, потом лето сделали жизнь в тюрьме совершенно невыносимой. Измайлович, женщине здоровой и физически, и психически, было очень тяжело безвыходно сидеть в четырех стенах даже без получасовой прогулки, полагающейся при самом строгом тюремном режиме. Для Марии Спиридоновой, нервнобольной и туберкулезной, это означало шаг за шагом развитие болезни. Она и развилась.

Жаркий июньский день близился к вечеру. Сегодня Александра потребовала у тюремщиков сделать ванну для своей подруги и подопечной: она заметила, что после ванны Марии становилось немного легче.

Требование было выполнено с неожиданной предупредительностью. Но на этот раз благотворное воздействие теплой воды оказалось весьма кратким.

— В чем дело?

— Успокойтесь, пожалуйста. Моя фамилия Пюкенен, я следователь ВЧК.

— Да?

— По постановлению ВЧК должен срочно перевезти вас в другое место. Вот бумага, ознакомьтесь.

Измайлович растерянно взяла протянутый ей листок:

— Как — в другое место? В какое другое?

— Узнаете своевременно.

— Но это невозможно! Абсолютно невозможно! Мария Александровна только что уснула…

— Значит, вам придется ее разбудить.

— Но послушайте… Такой внезапный переезд, без всякой подготовки, может вызвать резкое ухудшение ее состояния!

— Ничего.

— Но он ее просто убьет!

— Не убьет. Я должен это постановление привести в исполнение сегодня же, немедленно. Так что поднимайте свою больную. Даю вам на сборы час.

Измайлович покачала головой:

— Я отказываюсь вам подчиниться.

— Ах, вот как? — нехорошо прищурился следователь. — Отказываетесь? В таком случае Спиридонову перевезут и без вашего участия.

Выхода не было. Александра вошла в комнату и взглянула на спящую Марусю. Боже, как сильно она исхудала за эти дни! Щеки ввалились, волосы космами разметались по подушке, дыхание неровное. Как будто лежит древняя старуха, а не женщина, которой не исполнилось еще и тридцати пяти!

Она наклонилась над постелью и тихо тронула больную за плечо. Та сразу же открыла глаза. От испуга и настороженности этого взгляда у Александры защемило сердце. До чего же ее довели! Мария и на свою подругу смотрит как загнанный, затравленный зверь…

— Марусенька, вставай…

Больная беспокойно дернулась. Александра успокаивающе погладила ее по руке:

— Ничего страшного. Нас просто переводят в другое место…

На сборы понадобилось даже меньше часа. — V Глубокой ночью арестованных привезли на «новую квартиру» — в психиатрическую Пречистенскую лечебницу (она существует и поныне, только называется по-другому, Институт судебной психиатрии имени Сербского).

Их ввели в сырую, явно нежилую комнату с наглухо заколоченными рамами, с тяжелым запахом, который устанавливается в никогда не проветриваемом помещении. Измайлович растерянно огляделась. По сравнению с этим пристанищем их прежняя комната на Варсонофьевском, не то чтобы уютная, но по крайней мере сухая й светлая, казалась просто райскими чертогами.

— И как вы себе представляете наше житье: здесь? — спросила она у следователя. — Один здешний воздух способен здорового уморить, а уж больного в два счета в гроб вгонит!

Пюкенен подошел к окну и осмотрел деревянный переплет, после чего примирительно заметил:

— Не волнуйтесь, верх окна открывается. С утра проветрите.

Спиридонова тихонько стояла в углу комнаты, вжавшись в стену, и явно ждала, пока уйдут следователь и чекисты. Как только они вышли, она сейчас же кинулась к окну и стала исследовать переплет, пытаясь пилить деревянные рамы пальцами и кистями рук. Измайлович бросилась за ней:

— Марусенька, что ты, Марусенька, что ты делаешь, — приговаривала она, стараясь отвести больную от подоконника.

— Решетка, — сквозь зубы процедила Мария, упорно двигая ребром ладони по переплету. — Решетка, надо ее выставить, перепилить…

— Марусенька, успокойся, сядь. Я сама ее перепилю.

— Ты не сможешь…

— Сядь, отдохни. Я сейчас все сделаю.

Александра достала перочинный ножик и, чтобы, успокоить больную, стала выставлять рамы, пытаясь раскрыть окна. В конце концов ей это удалось.

Сразу пахнуло ночной свежестью, наполненной ароматом тополей и берез. Измайлович полной грудью вдохнула прохладный воздух.

— Вот и все. Видишь, окно открыто, решеток нет…

Но Мария в эту ночь так и не легла. В тоске она металась от стены к стене, а утром, когда пришел врач, забилась в самый темный угол. Но больше всего Александру беспокоили даже не ее страхи, а то, что Мария, видимо, решила уморить себя голодом.

Из письма Александры Измаилович:

Она наотрез отказалась принимать пищу и даже пить воду. Все мои уговоры, мольбы, упреки, все мои хитрости (я расставляла еду на всех концах комнаты) — ничто не действовало. Она не объясняла мне, почему не ест. Только шептала о чекистах и жандармах, которые везде кругом, — и за дверью, и за окном, и даже в комнате за креслом и столом.

Я была в совершенном отчаянии. Доктора стали говорить об искусственном питании. Это было бы гибелью для нее. То главное, чем она больна, ненависть и ужас перед насилием, достигло бы перед этим действительным актом насилия таких размеров, которых бы она не выдержала даже физически. Сыграла бы здесь роль и ассоциация этого акта насилия со всеми изощренными издевательствами, которые она перенесла в 1906 году от царских жандармов и казаков. Я наотрез отказалась от применения искусственного питания.

Ища средств ее спасения, я схватилась за одно: может быть, Борис… сумеет повлиять на нее, и она будет есть. Девятого июня, в конце пятого дня ее сухой голодовки, я написала в ВЧК о желательности привоза Бориса. В тот же день вечером его привезли из внутренней тюрьмы ВЧК.

Она узнала его и хорошо отнеслась к нему. Но… наша цель не была достигнута.

Упорно, с сознательностью как будто совсем здорового человека она продолжала не есть. На пятый-шестой день она стала сильно слабеть. Лежала неподвижно с исхудавшим лицом и застывшими в выражении тоски и ужаса глазами, часто хватаясь за сердце. Спала часа 3–4 в сутки. Пульс отбивал 120–130, доходя при появлении врачей, пугавших ее, и до 160. Я стала класть ей днем и ночью холодную мокрую тряпку на сердце, что давало ей заметное облегчение.

Борису удалось два раза вытащить ее в садик, когда она особенно тосковала. Идти она уже не могла, он вынес ее на руках и положил в саду на скамейку. Но она продолжала лежать с закрытыми глазами и вся тряслась мелкой дрожью. Был теплый вечер: другой раз тоже теплое, очень раннее утро. Потом этого нельзя было повторять — ей, видимо, трудно стало даже ворочаться в постели. На седьмой день голодовки (сухой, что нас особенно пугало), мы послали заявление в Президиум ВЧК, требуя единственной меры, которая может спасти Марусю, ее немедленного освобождения…

В комнату заглянул часовой.

— Гражданка Измайлович, вас требуют спуститься во двор для беседы.

Измайлович и Камков, сидевшие у постели Марии, встревоженно переглянулись. Мария же ничего не слышала — с утра она находилась в полубреду, никого не узнавала. Александра поднялась:

— А в чем дело?

— Идите, велено. А потом велено привести вас, гражданин, — часовой ткнул пальцем в Камкова.

За столом во дворе лечебницы торжественно восседали несколько человек. Александра настороженно пробежала глазами по их лицам: три врача, она их хорошо знает, и еще двое незнакомых, женщина и мужчина.

— Мы пригласили вас, товарищ Измайлович, — откашлявшись, начал главврач, — для того, чтобы ознакомить со следующим документом, касающимся больной Онуфриевои…

Саня про себя усмехнулась. Онуфриевой здесь величали Марусю, хотя инкогнито даже раскрывать было не перед кем. Все — и врачи, и больные, и даже посетители — и так знали, что Онуфриева и Спиридонова — одно лицо.

Он поправил пенсне на носу и поднес ближе к глазам лежавшую перед ним бумажку.

— Член Президиума ВЧК товарищ Самсонов предлагает мне, как старшему7 врачу, применить к Онуфриевой искусственное питание. Но рекомендует сделать это только с согласия ее партийной опекунши Александры Адольфовны Измайлович. Так что требуется ваша подпись.

От возмущения Измайлович даже не нашлась что сказать. Они хоть понимают, что собираются сделать? Да нет, все они прекрасно понимают, пытаются только переложить ответственность за Марусину смерть со своих плеч на плечи ее друзей. Ну так не получится!

— Дайте мне бумагу, — внешне спокойно потребовала она. — Я вам напишу свой ответ.

Александра подсела к столу и на секунду задумалась. Сидящий рядом врач сказал, обращаясь к главному:

— А что, деньги на новую амбулаторию собираются отпускать, или как? Работаем, можно сказать, на керосинках…

— Потерпи, Богдан Семеныч, — добродушно ответил главный, — бумага уже ушла, а скоро только сказки сказываются…

Они перекинулись еще парой-тройкой фраз. Обсуждали текущие дела. Александру вдруг охватила страшная злость. Там, в двух шагах от них и по их вине, умирает человек, а они говорят о всякой текучке! От злости сразу пришли на ум нужные слова.

— Вот, — протянула она врачу бумагу. — Ознакомьтесь.

Главврач сначала пробежал глазами написанное, потом медленно и отчетливо прочитал вслух:

— «Предоставление мне выбора — применять насильственное кормление или нет — совершенно равносильно предоставлению мне выбора способа смертной казни над больной. Решительно отказываясь от применения искусственного питания и выбирая способ казни более замедленный и менее мучительный, я еще раз указываю, что смерть Спиридоновой всецело ложится на теперешних вершителей судеб России».

За столом воцарилось зловещее молчание.

— И это все? — после непродолжительной паузы спросил мужчина, тот самый, незнакомый Измайлович.

— Нет, — ядовито ответила она. — Могу еще поблагодарить вас за своеобразный либерализм, возвращающий нас ко временам Сократа. Ему, как известно, тоже предложили самому выбрать способ смерти.

Мужчина зло взглянул на нее:

— Вы свободны.

Подобная же сцена повторилась и с Камковым.

Особенно ужасны были ночи. Когда Мария засыпала на час или на два, казалось, что она не дышит. Начались отеки лица.

Никакие уговоры не могли поколебать ее очевидной решимости умереть. Дать знать на волю, чтобы оттуда потребовали ее спасения. Но вокруг были или чекисты, или шпики, или провокаторы, или необычайно трусливые человечки.

По двору мимо окна ходили только двое больных: один — бывший чекист, попавшийся в воровстве, другой — белогвардеец, искалеченный, подобно многим другим жертвам, чрезвычайными допросами до полной потери человеческого облика. Около двери дежурили несомненные чекистки, заводившие провокационные разговоры и выказывавшие утрированные знаки сочувствия и возмущения правительством…

На десятый день голодовки Борису удалось-таки дать Марусе выпить два глотка чаю. Это было уже началом победы. Очень мало, раза два в сутки, она стала пить. Но попытка дать ей выпить чаю со взбитым желтком не удалась и вызвала гнев и вообще отказ от питья. Пришлось быть осторожнее с хитростями.

На двенадцатый день голодовки, 15 июня 1921 года, Бориса Камкова взяли, внезапно, обманом. Вызвали за дверь и быстро вернулись за его курткой и папиросами.

Внезапное его исчезновение произвело на Спиридонову удручающее впечатление. Она дня два искала его глазами и своим слабым шепотом звала: «Борис, Борис…» Доктора говорили, что она умирает.

На четырнадцатый день, вечером 17 июня, когда Мария уже совсем ослабела, Александра Измайлович влила ей глоток за глотком в полуразжавшиеся зубы с полстакана чаю с желтком. Она проглотила с закрытыми глазами. Маневр был повторен.

— Я так и не знаю — писала Измайлович, — что это было: результат ли ослабления воли в связи с физическим истощением организма, или же инстинкт жизни пробил себе дорогу пока в форме изменения ее первоначального внутреннего решения. Вернее последнее. Об этом говорят первые дни, когда она начала есть. Получилось такое впечатление, как будто в ней происходит борьба между старым решением и новым импульсом: так неохотно она начала принимать пищу, с такой видимой внутренней нерешительностью. Первые два-три дня она ела не больше одного раза (1/2 яйца в сутки, стакан-полтора чаю и больше ничего). Но удивительна выносливость ее организма. После 13 дней и 8 часов голодовки, из которых 10 дней были сухой, пребывая еще в состоянии полуголодовки, она уже оделась, встала, заходила по комнате, правда, гораздо медленнее, чем раньше, с громадным видимым трудом… У меня явилась надежда, что, может быть, эта физическая встряска организма послужит толчком, который вернет ей сознание действительности.

Надежда эта не осуществилась. Но я не ропщу на судьбу. Могло быть гораздо хуже, она могла умереть. Она осталась жить. Наступит же момент, когда оживет и сознание. Все доктора говорят, что при надлежащей обстановке, то есть при свободе, болезнь может и даже должна пройти. Но они, как и мы, учитывают, что условия, являющиеся причиной развития болезни, упорно и постоянно продолжают свое губительное действие.

Сейчас, когда я пишу, прошло уже полторы недели после конца голодовки. Ничего утешительного я не вижу в ближайшем будущем. Маруся находится в почти постоянном состоянии тревоги.

Шальные выстрелы, время от времени раздающиеся где-то около нее, вызывают у нее мысль, что где-то здесь рядом расстреливают. Она рвется на помощь к расстреливаемым. А когда я не пускаю ее, упрекает меня, что и я, как все кругом, прячусь от трусости. Пустить ее — она не посмотрит ни на какие двери и пойдет все дальше, пока не напорется на штык или наган ленинских чекистов-тюремщиков. И я не пускаю, а она мечется, разбивает себе руки в кровь об дверь и раздражается против меня.

На прогулку в садик, примыкающий почти непосредственно к нашей комнате, вытащить ее невозможно. А наша комната, если не выходить на воздух, сырая и промозглая, не дает здоровья ни для тела, ни для души. Она, видимо, чахнет. Я опять писала в ВЧК о приезде Б. Камкова для помощи мне, в частности, с прогулкой, говорила и устно с Самсоновым о необходимости создания хотя бы известного минимума подходящей обстановки для больной (приезд время от времени хотя бы заключенных товарищей, если уж им страшны сношения наши с волей и пр.). Но они видят в Марусе только опасного политического противника (таково было заявление Самсонова: «На войне как на войне» и пр.). Болезнь же игнорируют, и выходит позорное дело сведения счетов с душевнобольным человеком.

Совершается что-то неслыханное, вопиющее. Наверное. такого не было ни у Деникина, ни в Венгрии. Вряд ли даже и там надругивались над психически больными. В течение почти года происходит истязание живой души человека, по рукам и ногам связанного своей болезнью, беззащитного против их экспериментов над ним. В больном мозгу тюрьма, слежка и гнет удесятеряются и воспринимаются с острым страданием. Они знают из бесчисленного наблюдения врачей, как серьезно больна Маруся, какая пытка для нее тюремное заключение, — и намеренно оставляют ее в этих условиях. В этом, в революционном все же упорстве, с которым Маруся не принимает их гнета, они как будто видят оскорбление себе и резко меняют условия к худшему. По-видимому, они-таки хотят добиться мучительного конца, и весь вопрос для них состоит ТОЛЬКО Б том, чтобы обо всем творящемся не узнали на воле. В этом отношении они предприняли чудеса изоляции. Они любят душить, но душить втихомолку…

Но слухи о недопустимом обращении с известной революционеркой все равно просочились не только за стены тюрьмы, но и на Запад. Как и в 1906 году, начались волнения, все громче и громче звучали голоса в ее защиту. Но тогда, в имперской России, В. Владимиров обнародовал эти выступления, поместив письма «правозащитников» в своей книге. Теперь, в России Советской, такие же выступления не только не публиковали, но и попросту игнорировали…

Письмо Клары Цеткин к Ленину от 30 июля 1921 года:

Разные иностранные делегаты — товарищи женщины и мужчины — просили меня замолвить слово перед Вами о том, чтобы Мария Спиридонова была переведена из госпиталя ЧК в обыкновенную лечебницу. Они обосновывали эту просьбу тем, что М. Спиридонова вследствие тифа полностью сломлена физически и духовно и поэтому политически недееспособна и неопасна. Они охотно внесли бы соответствующую резолюцию на женской конференции, однако это удалось предотвратить тем, что я обещала представить это дело Вам на рассмотрение. Угрожали скрытно неким «европейским международным скандалом». Я отстаивала мнение о том, что Советскому правительству не приходится опасаться скандала, так как оно — насколько мне известно дело — именно по отношению к М. Спиридоновой действовало чрезвычайно благоразумно, то есть очень гуманно. Этим письмом я выполняю свое обещание с твердым убеждением в том, что Ваше решение по этому делу будет таким же милосердным, как и политически разумным. Мое сердце тоже горячо говорит в защиту ее как несгибаемого борца против царизма. Но мое сердце не менее горячо говорит в защиту тех неисчислимых тысяч людей, которые под воздействием этой неисправимой социал-революционерки могут подвергнуться опасности, нужде и смерти. Интересы революции прежде всего. Хотелось бы, чтобы в этот момент она оказалась благосклонной к участи М. Спиридоновой.

За освобождение Спиридоновой боролись и немногочисленные оставшиеся на свободе ее товарищи по партии. Да и те, кто сидели в заключении, тоже старались сделать все возможное, чтобы Марию отпустили на свободу. А «вести» из больницы становились все тревожнее.

Приехавший в Москву Александр Шрейдер, один из лидеров левых эсеров, бывший заместитель наркома юстиции, ходил по инстанциям, уговаривал, доказывал, грозил… Наконец хлопоты увенчались относительным успехом: в последнее воскресенье сентября 1921 года Спиридонову разрешили поместить в санаторий в Малаховке.

Из письма А. Шрейдера:

Утром в день освобождения к Марусе привезли Иру и Бориса. Они подготовили ее, как могли, к перемене. Когда, часа в четыре, я зашел в ужасную келью Маруси, она, уже одетая, сидела на постели. Меня не узнала и очень испуганно посмотрела в мою сторону (узнать меня и вообще было трудно без бороды и усов).

Ноги распухли. Цинга в последней степени. Кровохарканье только что прекратилось.

До Малаховки далеко — везти по железной дороге было бы почти безумием. Да еще до вокзала на извозчике.

Я звонил по всем инстанциям, прося автомобиля. Мне всюду отвечали, что автомобили за город даются лишь для «оперативных» целей.

Воскресенье.

Никого добиться из тех, кто поважнее.

Следователь куда-то спешит. Наконец, милостиво соглашается довезти до вокзала.

Сели втроем.

Бориса и Иру не пустили с нами, хотя обещали мне позволить Борису проводить Марусю до вокзала. Они остаются, их сейчас поведут в тюрьму.

Я чувствую, что Маруся меня не узнает. Вдруг что-то прояснилось в ее измученных глазах. «Я слышу голос Саши Ш.», — сказала она. «Да, да, это он», — обрадовалась Саня. Но это только минутка, потом опять глаза потускнели, кажется, опять немного боится.

Около самого вокзала автомобиль испортился. С мукой пересаживаемся на извозчика.

Трясет.

Маруся видимо страдает, но молчит и даже рада. Чекист остался с автомобилем, мы одни. «Воля, воля», — шепчет Саня на ухо Марусе, и почти счастливая улыбка озаряет черные круги глаз. Тряска, шум.

Кто-то отделяется от толпы, подбегает к нам. Какой-то крестьянин. «Маруся, Саня, родимые!» — узнал. Быстро целует руку Маруси и исчезает в серой мешочной массе.

Наконец приехали. Опоздали на поезд. Нужно два часа ждать следующего. Прошу пропустить на платформу — объясняю кто. Не пускают.

На узлах сидит Маруся у закрытых ворот. Сзади огромный хвост — очередь на «вход» к поезду. Увидев мирную обстановку— узлы, мешки, детей, женщин, Маруся успокоилась, даже чуть-чуть дремать начала, прикорнув к воротам…

«Маруся, дай руку, попрощайся», — сказала Саня. Я наклонился, чтобы поцеловать эту восковую руку. Тут только Маруся узнала меня совсем — привлекла, поцеловала. «Саша». — «Да, да, конечно». — «Приезжай, милый…» Всем стало веселей, и все почувствовали: на воле выздоровеет Маруся.

Извозчик, привезший нас, слез с облучка. Проводил длинным взглядом. Без шапки. Привычный жест: перекрестился — оглянулся, отдернул руку — и только пробормотал: «Спаси ее, Господи!»

Спиридонова некоторое время находилась в санатории, затем на даче в той же Малаховке вместе с Александрой Измайлович. Непрекращающаяся слежка и затянувшаяся болезнь иногда доводили Спиридонову до невменяемости.

Содержание двум левым эсеркам большевистское правительство отпускало весьма скромное. Они имели на двоих: две старые юбки, одни старые ватные брюки: одну рваную кофту, две старые телогрейки, одно ватное пальто, одну вязаную шапку, три пары рваных варежек, одно старое ватное одеяло, одно рваное полотенце, одну эмалированную тарелку, одно железное блюдо, две железные кружки, три деревянные ложки, один старый эмалированный кувшин, одну кастрюлю с крышкой, две чугунные сковородки и еще несколько предметов домашней утвари, но Спиридоновой и Измайлович этого хватало.

Александра Измайлович и товарищи по партии пытались добиться для Спиридоновой разрешения уехать лечиться за границу. Но в ВЧК решили, что как раз заграничная жизнь может скверно подействовать на ее здоровье.

Из заявления А. Измайлович в Красный Крест:

Создается тяжелое положение, из которого лучший выход, раз отказано в выезде за границу, — простая тюрьма, где все ясно и определенно — тюремщик есть тюремщик, врач есть врач, товарищ — товарищ; нет маскировки, лжи, косых подсматривающих глаз, подслушиваний и прочей ужасающей моральной атмосферы, которой была богата больница в Штатном, бывшая утонченным местом пытки больной, и с чем однородным становится наше малаховское пребывание.

И столько же исходя из ясно выраженного желания больной, сколько из своего убеждения, я обращаюсь в Красный Крест с просьбой всячески добиваться возможности нашего с Марией Александровной помещения в Таганскую тюрьму, в нормальную среду товарищей по заключению, с которыми мы можем быть в общении вне всякой слежки и разрешений, чем в значительной мере будет нейтрализовываться угнетение психически больной решетками и внешне очевидным заключением.

Условия «воли» (под хуже чем гласным надзором), созданные для нас в ЧК, являются не меньшим издевательством и вредным для нас, создавая лишь власти ложное реноме «гуманности».

В мае 1923 года решением комиссии НКВД по административным высылкам Спиридонову сослали в Самарканд. Вместе с ней в ссылку отправились Илья Майоров, Ирина Каховская и Александра Измайлович.

Очень скоро Спиридонова и Майоров стали мужем и женой.

Насколько этот брак был счастливым, нам знать не дано, да и разобраться в отношениях двоих до конца могут только двое. Он был моложе ее, недурен собой, а Мария в свои тридцать восемь смотрелась старухой. Но дело не во внешности. Сама же Спиридонова рассказывала, что в семидесятилетнюю Веру Фигнер молодежь влюблялась до беспамятства.

Думаю, что женская сущность Марии Спиридоновой так и не выявилась. Если верить астрологам (Мария Спиридонова родилась 16 октября 1884 года), то в ней — в Скорпионе — дремала огромная энергия, пробуждающаяся в кризисных ситуациях, которая делала человека, в зависимости от ситуации, грешником или святым. Мария Спиридонова была святой. Недаром ее называли «эсеровской богородицей»…

И Майоров, наверное, сумел увидеть ее не такой, какой она смотрелась в зеркале, а такой, какой была на самом деле: прекрасной внутренней красотой молодой и деятельной души…

Жили они почти коммуной: «большая» и «малая» семьи. Собственно семья Марии Спиридоновой состояла из четырех человек. Кроме нее и мужа с ними жил отец Ильи Андреевича, еще довольно крепкий старик. В результате всех революционных пертурбаций его пришлось забрать из деревни — он бы просто помер там с голоду. Жил с ними и маленький сын Майорова, Левушка. Первая жена Ильи умерла родами, оставив сына у него на руках. Так что к сорока годам Мария Спиридонова обрела не только мужа, но и ребенка.

В «большую» семью входили и Александра Измайлович, и Ирина Каховская. Жили бок о бок, виделись каждый день, помогали друг другу, чем могли.

Самарканд— город теплый и, по тем временам, относительно хлебный. Жизнь там была лучше, чем во многих других местах. Но власти и тут позаботились, чтобы ссыльные эсеры особенно не «жировали»…

Из показаний Марии Спиридоновой:

В Самарканде у нас была почти открытая (Чека об этом знала) касса взаимопомощи для содержания самаркандских безработных без различия фракций… Из Самарканда, где жизнь была дешевая, я посылала во все края Союзной ссылки поддержку еще многочисленным тогда ссыльным левым эсерам, сокращая до минимума траты своей семьи.

Посылала варенье в Суздаль, изюм в Соловки и деньги в Краснодар. Казань, Тулу, Нижний Ирбит, Чердынь и другие городишки.

Чека знала об этом и провела запрещение на службе платить мне зарплату выше 150 рублей. И я, совместительствуя в двух отделах, уходя систематически из банка в три часа ночи, проведя одна кредитование всей земельной реформы в Узбекистане при тайном и почти явном саботаже всего банка, получала всего 150 рублей…

Все другие мои друзья как-то оторвались от этого, а Майоров просто ленился заняться такими заботами, и даже глядя на мои перманентные отправки, вздыхал довольно выразительно и, как я выяснила только в тюрьме, прятал от меня свои случайные заработки. Я не выгораживаю их. так было на самом деле. Поэтому мы всегда были плохо одеты и обуты и недостаточно хорошо питались, то есть были совершенно сыты, но без какого-либо подобия излишков (вроде белого хлеба, молока и т. д., что бывало только по праздникам). Работниками в семье были трое, а содержали, кроме себя, старика отца Майорова, сына Майорова (18 лет), А. Измайлович (59 лет), тетку Каховской (старуху 70 лет).

После Самарканда «семья» по настоянию ОГПУ перебралась в Ташкент.

Из показаний Марии Спиридоновой:

Как в остатках секты или у евреев в старое время, из черты оседлости, имеется неизживаемая ни при каких условиях взаимопомощь, так было и у нас.

Вместе много переживали, многого лишались, много страдали, в настоящем все находились на положении изгнанников в своей собственной стране, выброшенцев из общего строя и жизни. Это связывало и обязывало. Не общая программа и тактика, так как их надо было сначала сделать заново и сформулировать, а общее прошлое, прошлая борьба и жизнь, прошлое знакомство, братство. Для меня лично слово «товарищ» было самым священным…

Здоровье Спиридоновой оставляло желать лучшего. Саня тоже чувствовала себя все хуже и хуже. Не такая живучая, как ее подруга, Измайлович будет сдавать с каждым годом, и к середине тридцатых от прежней Сани останется только бледная тень. И Мария будет ухаживать за ней так же преданно, как когда-то, в психиатрической лечебнице, Александра Измайлович ухаживала за ней самой.

Друзьям по партии удалось добиться перевода Спиридоновой и Измайлович в Москву, а из Москвы заслуженных революционерок послали на лечение в Крым.

Осенью 1929 года у М. А. Спиридоновой обострился туберкулез. А в начале следующего года бывшим левым эсерам удалось добиться ее возвращения в Москву вместе с Саней Измайлович. Отсюда они направились в Ялту, где Спиридонова находилась в туберкулезном институте в качестве частного лица.

Крым — одно из самых красивых мест на земле. Крым хорош всегда: и весной, когда зацветают маки, а мягкий ветерок пахнет ароматом крымской белой акации, и летом, когда солнце нагревает сухой кипарисовый воздух, и осенью, в бархатный сезон, когда ветки винограда свисают на балконы словно с небес. Даже зимой: в Симферополе, за перевалом, уже дожди и слякоть, и мокрый снег, а на побережье море и небо по-прежнему ярко-синие, и зеленая листва лавровых кустов скрывает опустошения, нанесенные природе этим неприветливым временем года.

Судьба, обычно столь неласковая, на этот раз словно сжалилась и подарила Марии Спиридоновой почти год жизни в этом благословенном уголке планеты.

Стоял июль, жара. Температура днем поднималась до тридцати градусов, и, хотя Спиридонову и Измайлович жарой после Самарканда не удивишь, в любом другом месте подобные природные излишества переносились бы тяжеловато. Но сухой воздух, близость моря и тенистые парки делали свое дело: жара почти не ощущалась.

Туберкулезный санаторий разместился на одной из бывших «господских» дач под Ялтой — ближе к Гурзуфу, а не к Ливадии, где во дворце Романовых тоже открыли санаторий. Вообще санатории и дома отдыха для рабочих и колхозников открывались по всему побережью, от Севастополя до Феодосии. Попутно с их открытием переименовывались прибрежные поселки и курортные местечки — вместо старых, имперских, они получали новые, социалистические, названия: Рабочее, Лазурное, Солнечное… Такой бесхитростный подход к топонимике оказался далеко не безупречным: одних Солнечных поселений в Крыму насчитывалось не меньше двух десятков. Но в те годы это никого не смущало, подобного просто не замечали.

Санаторий, где обитали Спиридонова и Измайлович, был не самым большим в окрестностях, но все же достаточно солидным. Здесь лечились в основном чекисты среднего звена, красные командиры, передовые рабочие и колхозники… Правда, последних было совсем немного.

В больших комнатах селили по трое-четверо, что по тем временам было просто роскошью: об отдельных номерах тогда еще и не помышляли. Спиридоновой и ее подруге в качестве соседки досталась Галина Кошина, молодая коммунистка. Свою карьеру Галя начала на фабрике. Потом — активистка, рабфак, впереди маячил институт и самые радужные перспективы. Но неожиданная болезнь спутала все планы. Однако Галя не теряла надежды быстро поправиться и вернуться в строй.

В этот день после обеда она сидела на балконе своей комнаты в красивом белом кресле. Небось раньше в таких креслах только барышни сидели, а теперь вот — поди ж ты! И платье на Гале тоже белое, легкое, в мелкий модный цветочек и с рукавами «фонарик». И носочки тоже беленькие, и босоножки новые, на каблучке… Галя вытянула вперед загорелые ноги и устроилась поудобнее. Вот бы так сфотографироваться, в этом кресле и в этом платье, а карточку девчонкам послать! И чтоб Мишка Орлов тоже ее обязательно увидел…

На коленях у Гали лежал номер «Правды» недельной давности — разворот с текстом речи товарища Сталина на XVI съезде ВКП(б). Только минуту назад Галя, подперев подбородок рукой, внимательно вчитывалась в ровные черные строчки: «Период со времени XV съезда до XVI съезда был переломным как для капиталистических стран, так и для СССР. Но между изменениями в положении капиталистических стран и СССР — коренная разница. В то время как перелом этот означал для СССР поворот в сторону нового, более серьезного экономического подъема, для капиталистических стран перелом означал поворот к экономическому упадку. У нас, в СССР, растущий подъем социалистического строительства и в промышленности, и в сельском хозяйстве. У них, у капиталистов, растущий кризис экономики и в промышленности, и в сельском хозяйстве…»

Утомившись, Галя отложила страницу и провела рукой по лицу. Уж больно мелок этот газетный шрифт. Перед глазами уже черные точки скачут, а она еще и половины речи дорогого товарища Сталина не одолела. И ведь как верно он все говорит! Конечно, у них — упадок, у нас — подъем. И еще какой!

«Люди, болтающие о необходимости снижения темпа развития нашей промышленности, являются врагами социализма, агентами наших классовых врагов…» Конечно! А враги — кругом, нельзя терять бдительность. Вот хотя бы эти ее соседки по комнате… Галя усмехнулась. Пожилые тетки, сморщенные все, сухие, одеты кое-как. Эта Измайлович такая смешная, все ходит с корзиночкой, собирает травы, говорит, гербарий сделает… Зачем ей гербарий? Впрочем, вторая еще страннее. Даже как-то не верится, что она — знаменитая террористка Спиридонова, организатор левоэсеровского мятежа 6 июля 1918 года. Впрочем, это уже было так давно… Теперь она просто тетка как тетка. Старая уже, наверное, какой уж в таком-то возрасте террор! Но все равно бдительность не помешает.

Галя недовольно поморщилась, вспомнив, как соседки сегодня утром ловко отделались от ее общества. Каждый день после завтрака Спиридонова и Измайлович отправлялись на долгие прогулки вдвоем. Галю уже давно интересовало, куда же они ходят. В этот раз она опять попыталась пристроиться в их компанию, но ничего не вышло. «Галочка, мы с Саней уже пожилые женщины, наше общество вам вряд ли интересно. Да и на солнце нам нельзя подолгу бывать. А вы, Галочка, идите на пляж к молодежи…» Ух, старые конспираторши!

Галя снова уткнулась в страницу «Правды». Но глаза, видно, устали основательно — через десять минут опять пришлось сделать перерыв. Как там говорила старенькая санаторная докторша? Вроде бы глаза отдыхают лучше, если смотреть вдаль и на зеленое… Галя откинула голову и принялась разглядывать парк. Среди аккуратно подстриженных кустов к морю сбегали, теряясь из виду, ровные желтые дорожки. Гуляющих в эту пору мало: кто на пляже, а кто спит после обеда. Вот часа через два, ближе к вечеру, в парке станет интересно. Хотя… Постойте-ка, а кто это там, у самых ворот? Галя вгляделась попристальнее и чуть не ахнула: Спиридонова с Измайлович, и не одни! Ее соседок по комнате явно поджидал какой-то высокий мужчина. Вот они подошли, вот поздоровались, вышли из ворот и быстро направились куда-то налево… Вроде бы в сторону бывшей дачи Врангеля.

Дача Врангеля, по правде говоря, была излюбленным местом прогулок не только Спиридоновой и Измайлович, но и прочих отдыхающих. Хотя саму дачу Врангель при отступлении лично расстрелял, там остались прекрасный парк, подвалы и небольшой мол в уютном заливчике, который раньше служил причалом личной врангелевской яхты. Но Галю сейчас интересовали не столько ее соседки, сколько встретивший их неизвестный. И уже ведь вроде бы не в первый раз она его видит…

Дорожка подвела их прямо к дому Врангеля, то есть к тому месту, где раньше был вход в дом. Неподалеку от бывшего крыльца стояла каменная скамейка, непонятно, каким чудом уцелевшая. Мария Спиридонова остановилась и вопросительно взглянула на своих спутников:

— Ну что? Пойдем дальше или поговорим здесь?

Саня Измайлович пожала плечами и ничего не ответила, Мужчина — партийным товарищам он был известен под фамилией Иванов — внимательно огляделся:

— Как хотите. Если вы считаете, что здесь нас никто не услышит…

— Думаю, никто. Давайте присядем.

Спиридонова первая опустилась на скамейку. Саня Измайлович последовала ее примеру. Иванов же остался стоять.

— Так что вы хотели мне сообщить? — с места в карьер начала разговор Спиридонова, не признававшая долгих предисловий. — Что вы задумали?

С Ивановым они были знакомы несколько лет, но знакомство было не слишком близким. Он был сильно моложе обеих женщин, в партию левых эсеров вступил в начале восемнадцатого. Во время июльского мятежа Иванов лежал в тифозном жару — это-то и спасло его от расправы. И потом ему страшно, небывало везло: репрессивные и карательные меры обрушивались в основном на других, он же был на заметке у НКВД — ГПУ — и только. И вот теперь Иванов решил, что пришло время действовать. Вообще-то он был одним из немногих уцелевших партийцев, которые еще надеялись на возрождение своей партии.

Иванов начал объяснять свою задумку. По сути дела, он собирался организовать в Крыму отделение партии левых эсеров и устроить ряд террористических актов против существующей власти. Сначала он говорил осторожно, путаясь и сбиваясь, но потом разгорячился, глаза заблестели, голос окреп.

— Это власть преступников, против которой нужно бороться до последнего, — подытожил он.

Саня Измайлович испуганно посмотрела на Спиридонову. Но та не шевельнулась, только лицо у нее словно окаменело.

— Подумайте, Мария Александровна, — горячо продолжил Иванов, — подумайте, что сейчас начинается в стране! Неугодных арестовывают по малейшему подозрению, случается, что и расстреливают без суда и следствия!

— Да, — проронила Спиридонова. — А за покушение на Ленина было расстреляно чрезвычайниками пятнадцать тысяч человек.

Иванов опешил:

— Откуда вам это известно?

— Мне говорили это коммунисты и чекисты. 7

— Ну вот видите!

— Вижу, — кивнула она. — Но вы представляете, какую веру в правоту своей тактики и в себя надо иметь, чтобы решиться за смерть одного-двух ответственных работников или вождей платить столькими человеческими жизнями:

Иванов взмахнул рукой:

— Ну вот, я считаю, что сейчас самое время провести серию террористических актов. Ответим им террором на террор! Мы покажем правительству…

— Нет, — перебила Спиридонова. — Нет. Любое политическое убийство сейчас — не теракт. Это провокация.

— Как?

— Провокация, — повторила она четко, едва ли не по складам.

Иванов нахмурился:

— Объяснитесь.

— Я же вам сказала — за Ленина были уничтожены тысячи людей. Следовательно, сейчас исполнитель, идя на теракт, знает, по крайней мере, может предположить, что за этим последует. И следовательно, он берет на себя право распоряжаться не только своей жизнью, но и жизнями сотен и тысяч людей. Ни в чем не повинных людей, заметьте. Кто он такой, чтобы брать на себя такое право? Ведь живут один раз…

— Но…

— Одного этого момента достаточно, чтобы раз и навсегда отказаться от подобного метода. Это уже не террор, а подлая авантюра и провокация — так я расцениваю сейчас любое террористическое выступление. Готова повторить это где угодно и перед кем угодно.

Иванов угрюмо взглянул на нее и съязвил:

— Даже и в ГПУ?

Но Спиридонова словно не заметила сарказма.

— И в ГПУ.

Молчание длилось долго, минуты три.

Оправившись от первого шока, Иванов тихо спросил:

— Если я правильно вас понял, вы отказываетесь от борьбы?

Спиридонова согласно кивнула.

— Совсем?

— Совсем.

Иванов явно не ожидал такого. Он еще больше помрачнел и спросил:

— А можно ли узнать, почему же, Мария Александровна?

Ответ был неожиданным:

— Потому что теперь в России действительная власть Советов.

Опять молчание.

— Позвольте, — Иванов прищурился и снова кинулся в бой, — вы же сами писали, что большевики произвели подмену власти Советов коммунистической властью. Я отлично помню ту вашу давнюю статью в «Знамени труда»…

Спиридонова вздохнула и устало напомнила:

— Милый мой, когда это было! Почти десять лет назад.

— Ну и что? С тех пор…

— С тех пор, — веско сказала она, — этот момент ушел в историю. Тогда — да. А сейчас я вижу, что в нынешний правящий аппарат входят широкие слои масс.

Иванов изумленно присвистнул:

— Но, Мария Александровна…

Она сделала рукой запрещающий жест, не давая себя перебить:

— Я вижу, как относятся к этой власти люди. В нашем санатории есть бойцы с Дальнего Востока, есть уральские крестьяне. Они много рассказывают. Я получаю от них весьма ценную информацию о жизни в Союзе.

— Мария Александровна!

Но Спиридонова опять не дала ему сказать:

— По-хорошему, — быстро продолжила она, — по-хорошему мне бы надо выступить за то, чтобы юридически оформить разоружение нашей партии.

Иванов наконец не выдержал:

— Почему же вы тогда не пойдете и не покаетесь во всеуслышание? — ядовито спросил он. — «Так мол, и так, была не права…» При всем моем глубоком уважении к вам, Мария Александровна…

— Да вот потому и не пойду, — горько усмехнулась Спиридонова. — Просто у нас, старых партийцев, есть определенные традиции и модус поведения. У нас всегда считалось позором и шкурничеством идти с заявлением о своей лояльности к власти, которая прежде расстреливала твоих товарищей. Пусть эта власть с тех пор и пересмотрела свои позиции.

— То есть вы смирились и довольны?

Спиридонова поморщилась:

— Я же вам уже все объяснила. Ну ладно, попробую еще. Допустим абстрактно, что мы, выдвинув лозунг «Вали большевиков, становись на их места», пошли бы на все средства, чтобы свергнуть Сов-власть.

— Допустим. И что?

Она усмехнулась:

— У нас все равно бы ничего не вышло.

— Почему?

— Товарищ Иванов, вы упрямы. Не верю, что вы сами не понимаете, почему у нас ничего не выйдет.

Иванов скрестил руки на груди:

— И все же?

— Да потому что, — потеряв терпение, выкрикнула Мария, — потому что, глупец вы этакий, против наших от силы сорока человек большевики выставят 20—30-миллионную армию! Потому что партактив ВКП(б) и комсомол, Красная Армия и ОГПУ, активные слои рабочих и крестьян не за нас, а за них! За них, понимаете? И это неудивительно…

Иванов исподлобья посмотрел на нее. Свидание со знаменитой Спиридоновой, похоже, было напрасным. Он попробовал зайти с другого конца:

— Значат ли ваши слова то, что сейчас вы во всем солидарны со Сталиным?

Спиридонова покачала головой:

— Вы же сами видите, что происходит. Сталину удалось то, что не удалось бы никому. Никогда не думала, что такое вообще возможно.

Иванов намек понял:

— Вы говорите о коллективизации?

— Конечно.

— И вы согласны с этой политикой?

— Целиком и полностью.

Иванов выжидательно смотрел на Спиридонову, словно не мог поверить, что она говорит всерьез. Наконец спросил:

— А вас не настораживает, что, судя по отчетам газет, крестьяне довольно спокойно приняли идею колхозов и совхозов? Да еще так быстро… Это противоречит крестьянской психологии, всему крестьянскому укладу жизни, складывавшемуся веками.

Спиридонова пожала плечами:

— Значит, мы плохо знали собственный народ. Цифры — вещь безусловная, а цифры говорят, что политика большевиков в деревне принесла небывалые плоды. Вы ведь читали материалы съезда?

— Читал.

— А раз читали, должны знать, что в основных зерновых районах страны огромное большинство земель уже коллективизировано. На Нижней и Средней Волге, на Кавказе. А ведь сначала даже большевики предполагали, что колхозам отойдет лишь двадцать процентов возделываемой земли.

Иванов усмехнулся:

— И это в лучшем случае.

Спиридонова словно не заметила его усмешки:

— Но народ поверил им, пошел за ними — и вот результат.

— Мария Александровна, — с горечью сказал Иванов, — и вы, вы верите тому, что пишет «Правда»? Вы?

— Голубчик мой, — Спиридонова устало пожала плечами. — Думаете, мне легко признавать, что столько лет наша партия шла ошибочным курсом? Нет, голубчик мой, совсем не легко. Но, как я уже говорила, цифры — вещь упрямая. Их нельзя подделать. А цифры говорят, что большевики сдерживают победу за победой…

А между тем Иванов был прав. Дела в стране обстояли отнюдь не так светло и благополучно, как рапортовали делегаты съезда. Конец 1929-го — 1930-е годы — один из критических моментов истории СССР. С НЭПом было покончено. Чуть больше чем за полгода до XVI съезда вышла статья Сталина «Год великого перелома», утверждавшая «коренной перелом» в отношении крестьян к коллективизации. Через несколько дней после ее публикации, 10 ноября 1929 года, собрался Пленум Центрального Комитета и Центральной контрольной комиссии — один из самых загадочных пленумов за всю историю партии. На нем обсуждались целых три доклада о народном хозяйстве, но тексты самих докладов в печати почему-то так и не появились. Даже речь Сталина, произнесенная на этом Пленуме, никогда не публиковалась — небывалое дело! Народу разрешено было ознакомиться лишь с историческими резолюциями, весьма туманными, состоящими из общих фраз, которые отнюдь не вносили ясности в происходящее. Кроме одной.

В этой резолюции (последней) осуждение Бухарина и других «правых уклонистов» было предано гласности. Бухарин выступал против поголовной коллективизации, призывал к осторожности =— Бухарина вывели из состава Политбюро. Его, Рыкова и Томского во всеуслышание предупредили, что «в случае малейшей попытки с их стороны продолжить борьбу против линии и решений ЦК ВКП(б) партия не замедлит применить к ним соответствующие организационные меры». Это означало, что всякое сопротивление внутри ядра высших руководителей государства было сломлено и дорога была расчищена.

В эти же месяцы намечается ошеломительное ускорение выполнения пятилетнего плана.

Те, кто родился до начала семидесятых, думаю, прекрасно помнят лозунг, которым в брежневские годы пестрели все газетные передовицы. Его писали у входа на любое предприятие, он набил у людей оскомину и дал повод для несчетного количества анекдотов: «План выполним и перевыполним», «Пятилетку — досрочно!» Так вот, прозвучало это впервые именно тогда, в двадцать девятом. «Пятилетку — в четыре года!» — этот лозунг, «лозунг агитации», был необходим Сталину для осуществления своего руководства. Уже тогда его выводили на красных полотнищах, вывешивали в заводских цехах, повторяли на митингах вперемежку с чуть ли не матерной бранью в адрес «маловеров и нытиков». В Москву отправлялись «красные составы», груженные «сверхплановой продукцией». Любой мало-мальски здравомыслящий человек мог бы сообразить, что выполнить за четыре года программу, крайне трудную и напряженную даже для пятилетпего срока, явно нереально, а значит, опасно и для самой «агитации». Но Сталина такие мелочи не останавливали. Как пелось в известной песне: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…»

Вслед за провозглашением лозунга принимались директивы. Кампания «Пятилетку — в четыре года» сопровождалась нарастающим, небывалым, астрономическим раздуванием всех предусмотренных показателей.

Один из самых лихорадочных приступов этого повышения показателей пришелся как раз на XVI съезд партии. По одной из ныне известных версий, еще накануне съезда Сталин с Молотовым явились в Совнарком и потребовали, чтобы все цифры плана в целом были удвоены. Никто уже не решался им возражать…

Понятно, что сельское хозяйство в такой «передовой» стране никак не должно отставать от промышленности. И 5 января 1930 года вышло Постановление ЦК ВКП «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». Главные сельскохозяйственные области и даже целые республики теперь предполагалось коллективизировать не за пятилетие, а в ближайшем году. Как «гнилую теорию», Сталин отвергал возможность развития этого процесса «самотеком». Колхозы и совхозы следовало «насаждать» в деревне извне, со стороны «социалистического города», по отношению к которому крестьянин уже не будет испытывать «зверского недоверия». Так начался период перехода к массовой и принудительной коллективизации.

Много позже, в 1942 году, Уинстон Черчилль спросил у Сталина, много ли жертв потребовала коллективизация. Сталин вскинул вверх руки с растопыренными веером пальцами. Что он хотел этим сказать? Много, очень много? Или приблизительная цифра — 10 миллионов погибших? По данным западных историков, эта кампания организованных репрессия и голода стоила русскому народу 20 миллионов жизней.

Но всего этого Мария Спиридонова просто не знала.

…Иванов сухо простился и исчез за поворотом тропинки, за кустами лавра и густой крымской акации. Спиридонова стояла, крепко сцепив перед собой руки и смотрела куда-то в пространство. Саня Измайлович, не проронившая ни слова за всю беседу, подошла к ней и успокаивающе погладила по руке:

— Ну, будет, Марусенька, будет. Пошли домой.

Та вздохнула, словно очнулась:

— Пошли.

Почти всю обратную дорогу они молчали. И лишь уже войдя в парк, Мария вдруг резко остановилась, повернулась к подруге:

— Я поступила правильно, как ты считаешь? Твое мнение?

Саня не колебалась:

— Да.

Подумала и повторила:

— Да. Ты во всем права, Маруся. Жаль, конечно, нашего прошлого… Жаль, что мы ошиблись, не рассчитали… Жаль…

Саня не договорила, но Мария ее поняла. Слишком многое было принесено в жертву борьбе, которая теперь казалась не только проигранной, но и бесполезной. Жаль… Не то слово!

Спиридонова провела рукой по лицу, словно отгоняя мрачные мысли. Что же делать, если родились они под такой несчастливой звездой. Судьба была к ним до сих пор слишком жестока, лишив любви, молодости, красоты, не дав даже крохи обычного человеческого счастья. Но, может быть, теперь она получила необходимые жертвы и наконец сжалится над двумя уже немолодыми усталыми женщинами? Пусть эта жестокая судьба оставит им хотя бы веру, что жизнь прожита все же не зря. Большего они и не просят…

— Знаешь, мне что-то не хочется идти в дом, — негромко сказала Мария. — Давай посидим немного здесь, у крыльца.

Саня охотно согласилась:

— Давай.

Вечер был теплым, чуть заметный ветерок приятно холодил лицо после горячего дневного солнца. Розы на клумбах, словно стряхнув с себя дневную истому, наполняли воздух густым тягучим ароматом. К запаху роз примешивался то ли запах нагретых солнцем кипарисов, то ли еще какой-то — чуть горьковатый, тонкий, еле уловимый за ароматом роз…

— «Лимонами и лавром пахнет воздух»… — неожиданно сказала Саня.

— Что?

— Помнишь, у Пушкина в «Дон Гуане», — улыбнулась Саня и тихо процитировала:

Лимонами и лавром пахнет воздух, И сторожа кричат протяжно «Ясно»…

Мария недоумевающе взглянула на нее:

— Нет… Не помню.

— Ну как же! Это Лаура говорит Дону Карлосу.

Мария наморщила лоб:

— Нет… А как там дальше?

… А далеко на севере, в Париже,

Быть может, небо тучами покрыто,

Холодный дождь идет и ветер свищет…

Саня тряхнула головой:

— Мама моя очень любила «Маленькие трагедии». И Катя… Моя сестра Катя всегда читала их нам вслух, когда мы собирались вечером в гостиной. Мама, отец, когда бывал дома, сестры. Но читала всегда Катя. Она все-таки старше нас. То есть была старше…

— Пушкина читали, — задумчиво повторила Мария. — Пушкина… А еще что?

Саня засмеялась:

— Новые сочинения графа Толстого. Романы Тургенева. Словом, все как положено.

Мария поморщилась:

— А Катя что же, тоже любила Тургенева?

— Да нет, не очень. Тургенев — это мамино. А Катя любила Шиллера. Она вообще одно время сильно увлекалась театром. Даже выступала в любительском спектакле.

— Да? С успехом?

— Она играла Джульетту. Еще когда в гимназии училась, — Саня грустно улыбнулась: — У нее был талант. Шекспира Катя тоже очень любила. У меня до сих пор стоит в ушах ее голос, как она произносила: «И жизни летней слишком срок недолог…» Так задумчиво и печально, словно догадывалась, что ей самой недолго жить суждено…

Саня помолчала, потом спросила, уходя от своих воспоминаний:

— А у вас в семье читали вслух?

Мария улыбнулась:

— Пушкина — нет. И Шекспира с Шиллером — нет.

— А что читали?

— Чернышевского. — Спиридонова помедлила, потом все-таки поинтересовалась: — Ты именно это место из «Дон Гуана» вспомнила… Почему?

— Из-за запахов. А потом, мы с тобой, в общем-то, как Дон Гуан, тоже все время в изгнании. Только он был изгнан с юга на север, а мы — с севера на юг. Он — из Мадрида в Париж. Мы — из Москвы в Самарканд.

— Да уж, — сказала Мария. — Самарканд не Париж.

Саня вдруг лукаво взглянула на подругу и продолжила цитату:

— «Слушай. Карлос, я требую, чтоб улыбнулся ты!»

Сказала и сама негромко рассмеялась. Мария тоже улыбнулась и встала:

Ну ладно, пойдем в дом. Галина, наверное, места себе не находит с тех пор, как нас потеряла.

В комнате окна были распахнуты настежь, и из парка доносились все те же ароматы южном крымской ночи. Галя в легком цветастом халатике, хорошенькая и румяная, сидела за столом. Перед ней дымилась чашка черного чаю. На столе в вазочке лежало печенье, выданное на ужин.

— А вот и вы! — радостно сказала Галя. — Как хорошо, я только чай заварила! Сестра принесла кипяток, я уж сделала и на вашу долю. А где вы так долго гуляли?

— Спасибо. Галочка, — не отвечая на вопрос, Саня Измайлович поставила в угол свою неизменную корзиночку и тоже присела к столу. — Налей-ка мне чашечку, пожалуйста.

Галя исполнила ее просьбу и повернулась к Спиридоновой:

— Мария Александровна, а вы? Вам налить?

— Нет, спасибо. — Мария устало опустилась на свою кровать. — Спасибо, что-то не хочется.

Галя с хрустом откусила кусочек печенья.

— А я вас сегодня видела с балкона, — сообщила она. — Вы ведь на дачу Врангеля ходили?

Ни Спиридонова, ни Измайлович на это Галино наблюдение никак не отреагировали. Но Галю остановить было не так-то просто:

— Почему-то все отдыхающие любят гулять в этом парке, — прощебетала она. — Хотя наш, у санатория, по-моему, не хуже.

— Ну что ж, это неудивительно. Все-таки врангелевский парк на диво хорош. — Саня тоже потянулась за печеньем. — А уж мол просто очаровательный.

— Ой, — продолжила Галя, — а вы когда-нибудь в подвалы этой дачи спускались? Там, говорят, обвал был.

— Спускались, — спокойно ответила Мария. — Никогда не верьте слухам, Галочка. Никакого Обвала, все в прекрасном состоянии…

Через полтора часа, когда Галины соседки по комнате улеглись спать, она сама вышла в холл. Там, под большой пальмой в кадке, стоял круглый стол с письменными принадлежностями. Гале нужно было сочинить очень важное письмо.

Довожу до вашего сведения, что прогулки Спиридоновой М. А. и Измайлович А. А. по парку Нижней Массандры имеют, очевидно, и другие цели, помимо сбора гербария. Сегодня, сидя на балконе нашей палаты после обеда, я увидела, как в ворота санатория прошел некий мужчина и туг же к нему подошли Спиридонова и Измайлович. Все они вмиг исчезли в парке.

Мужчину этого с ними я видела еще несколько раз, но всегда издалека. Меня с собой на эти прогулки они явно избегали брать. Даже если мы выходили вместе из палаты в парк, они старались избавиться от меня и исчезали из глаз, как бы испаряясь или проваливаясь сквозь землю. Я никак не могла за ними угнаться.

Сообщаю также, что Спиридонова и Измайлович часто посещают бывшую дачу барона Врангеля. Они рассказывали мне, что осмотрели подвалы дачи и нашли их в «прекрасном состоянии». В их речах так и сквозило: какое удобное место для хранения оружия и конспиративной работы. Так вот, я тоже подумала, что им никакого труда не составит подогнать лодку к «молику», затем выйти в открытое море и там пересесть ь проходящее мимо судно. Ведь иностранные суда стоят на рейде совсем недалеко от Ялты. Возможно, Спиридонова это и имела в виду, когда сказала однажды: «Ведь отсюда так легко сбежать»

Если в дальнейшем я замечу еще какие-либо особенности поведения Спиридоновой и Измайлович, немедленно, как мне повелевает партийный долг, сообщу об этом вам, товарищи…

Написав, Галина сложила листок вдвое, потом еще вдвое и затолкала в небольшой голубой конверт. Завтра она постарается передать это местному уполномоченному ОГПУ.

Г. А. Кошина-Орлова вспоминала:

Однажды Спиридонова и Измайлович ездили в Ялту и осмотрели дом и сад Чехова. Была жива еще Мария Павловна, сестра Чехова. Они рассказывали мне восторженно, что Мария Павловна приняла их очень радушно, напоила чаем и показала им музей Чехова со всеми подробностями.

Помню, рассказывали они мне и о Вере Фигнер — какая она была красавица и как прекрасно сохранилась физически в заключении в крепости. «Была она сложена дивно, как фарфоровая куколка, и в нее, в 70-летнюю, молодежь влюблялась по-настоящему», — говорила Спиридонова. Иногда они начинали вспоминать, кто за кем ухаживал и кто на ком женился и разошелся, и тогда они напоминали мне самых обыкновенных кумушек.

Однако, как и следовало ожидать, крымская передышка оказалась недолгой: 16 сентября 1930 года заместитель председателя ОГПУ Мессинг выдал ордер на арест и обыск всех подозрительных в Москве и окрестностях. По этому ордеру Спиридонова и была вновь арестована. ГПУ не слишком заботилось о логике своих поступков. Если захотеть, можно и Ялту рассматривать как окрестности столицы. Майоров был также арестован.

А 24 сентября Спиридоновой, по ее настоянию, предоставили свидание с мужем.

Майоров в сопровождении милиционера вошел в камеру. Сидящий за столом гепеушник махнул рукой:

— Часовой может подождать у двери. Садитесь, Майоров. Время свидания — пятнадцать минут.

Мария «проверила» мужа взглядом:

— Как ты?

— Как видишь, — он развел руками, как бы приглашая посмотреть. — Бодр и здоров.

Она грустно улыбнулась. Как же, здоров! Лицо осунулось, щеки ввалились, отросшая щетина старит его лет на десять.

— Держись, Илья. И ты, и я знаем, что сажать нас сейчас не за что.

— Они найдут за что, — поморщился Майоров. — Они…

— Разговорчики! — прикрикнул дежурный охранник. — Политики касаться не положено!

— Да какая политика! Все мы жили как под колпаком и не могли вести никакой работы. Вот если бы нас отпустили лет на пять, мы бы завели связи, повели бы работу — пусть бы нас тогда сажали, слова бы не сказала…

— Опять? — перебил охранник. — Я же сказал, политика — тема запрещенная. Сейчас прекращу свидание.

— Хорошо-хорошо, больше не будем, — поспешно сказал Майоров. — Расскажи лучше, как ты себя чувствуешь, Маруся. Что, кашель опять мучает?

— Это уже неважно.

— Но…

— Я должна тебе кое-что сказать.

Мария нервно стиснула руки.

— Кое-что очень важное. Только дай слово, что не станешь возражать мне.

Майоров почувствовал, как по спине побежал холодок — и от слов, и от выражения ее лица.

— Сначала скажи, — стараясь не выдать беспокойства, ответил он.

Мария, видимо, собралась с силами и стала говорить горячо и убедительно:

— Я почти всю жизнь провела в заключении. Понимаешь, с двадцати лет я всего полтора года была на свободе. И вот сейчас опять, и, кажется, на долгие годы. А мне и так немного осталось. Больше я так не могу, и я решила с этим покончить сама.

Майоров понял и побледнел. Опять она заговорила о самоубийстве!

— Маруся!

— Не перебивай меня. Мой поступок ни для кого не должен стать примером. Я хочу, чтобы вы жили, жили и жили.

— Маруся, ну что ты говоришь…

— Я все обдумала.

Он взглянул ей в лицо: похоже, мысль о смерти превращается в навязчивую идею. И все будет зависеть от тех слов, которые он сейчас скажет. Если он немедленно не разубедит Марусю, она найдет способ привести свое намерение в исполнение.

— Я не буду говорить, как ты нужна нам, мне, — медленно начал Илья Андреевич. — Ты и сама это знаешь. Но вот ты хочешь, чтобы никто не последовал твоему примеру. Это же невозможно. Ты всегда была примером для членов нашей партии, как и для многих людей. Боюсь, что твое самоубийство вызовет цепную реакцию. Это капитуляция, выход из борьбы. На тебя это совсем не похоже.

Мария горько усмехнулась:

— Ты так считаешь?

— Не только я. Думаю, к моему мнению присоединились бы и другие товарищи, если бы узнали, что ты задумала…

Она хотела что-то сказать, видимо, возразить, но в этот момент охранник взглянул на часы:

— Свидание окончено{

В дверях возник милиционер, пришедший за Майоровым. Когда Илью Андреевича уводили, он обернулся с порога:

— Подумай над тем, что я тебе сказал, — в эти слова и взгляд он постарался вложить душу. — Крепко подумай.

В январе 1931 года Марию Спиридонову, Илью Майорова, Александру Измайлович и Ирину Каховскую постановлением особого совещания при коллегии ОГПУ выслали на три года в Уфу. Срок потом продлевали еще дважды.

Уфа — это все-таки не Ташкент и не Самарканд. Хотя это и столица Башкирии, Уфа все же ближе к России, чем Средняя Азия. И жизнь в Уфе после жизни в Ташкенте и в Самарканде позволила Спиридоновой увидеть и оценить изменения, принесенные в российский город двумя десятилетиями Советской власти. Надо сказать, изменения эти были подчас не в лучшую сторону.

В Уфе, как и во всех более-менее крупных городах Страны Советов, спасения не было от хулиганов. Еще в двадцатые годы хулиганство стало настоящим бичом общества, особенно в среде рабочих-пролетариев. С 1928 по 1935 год число задержанных городских правонарушителей в возрасте до восемнадцати лет увеличилось больше чем в четыре раза. И это было вполне объяснимо. Во-первых, на фабриках и заводах появилось много антисоциальных и асоциальных элементов: в 1925 году Наркомпрос решил всех бывших беспризорников для перевоспитания влить в рабочие коллективы. Во-вторых, партийная линия на индустриализацию и насильственную коллективизацию вызывала непомерный рост городского населения. Резко увеличилось число рабочих, в основном за счет сельской молодежи.

И раньше-то с жильем для рабочих было не слишком хорошо, а теперь особенно остро встала жилищная проблема. Набранных на заводы и фабрики парней некуда было селить. Новоиспеченные рабочие жили в подвалах, на чердаках, ходили по ночлежкам. Вот как описывал один из санитарных врачей обстановку в такой ночлежке: «Условия в этих домах были поистине кошмарные — в полном смысле очаги заразы. Деревянные нары, тут же хлеб, котелки с пищей и в грязи дети. Под нарами свальное место. Воздух сперт, сгущен, вонь и сырость от висевшего тут же белья». Чуть позже стали появляться рабочие общежития, что преподносилось как достижения социалистического строя. Но реально и там обстановка выглядела немногим лучше, чем в ночлежках.

Оторванные от семьи, лишенные нормальных бытовых условий, не имеющие семейных обязанностей, молодые люди в свободное время просто не знали, чем заняться. Предоставленные сами себе юноши и девушки объединялись в компании крайне агрессивные, потому что им необходимо было любой ценой завоевать себе место в жизни и пропитание. В одиночку это сделать в большом городе невозможно. А такие стихийно возникающие группы обычно ориентированы на собственные «внутренние» законы и быстро усваивают криминальные нравы и стиль поведения. Хулиганская романтика у молодежи быстро входила в моду. Компании жили по законам воровской этики, парни брали себе клички на блатной манер, подражали взрослым блатным, девушки с гордостью именовали себя «марухами» (так у блатных назывались сожительницы членов шайки).

Остановить волну преступности можно было, только прекратив массовые перемещения людей из деревень в города, прекратив насильственную коллективизацию и индустриализацию и отказавшись от пресловутых «принципов социалистического общежития». Но это противоречило всей политике советского государства. И нарастание хулиганства решили прекратить даже не просто репрессивными мерами, а более своеобразными средствами.

Хулиганство стало расцениваться с политической точки зрения. Это стремление подводить под действия нарушителей общественного порядка идеологическую подоплеку возникло примерно с середины двадцатых годов. Тогда как бы оформился юридически тип среднего советского нарушителя общественного порядка: «Это человек человеком, чаще всего даже «свой парень». С рабочим номером и профбилетом в кармане. Его ореол — буза, мат, скандал, мордобой. Его царство — пивная, бульвар, клуб, киношка. Это он — король окраины, властелин предместий, гроза темных переулков».

С 1934 года практически уже за все бытовые правонарушения полагалась «политика». Например, человек, оскорбивший словом или действием не просто другого человека, а стахановца, привлекался к ответственности не за хулиганство, а за контрреволюционную агитацию и пропаганду. Драка же с передовиком производства расценивалась не иначе как попытка террористического акта.

А после февральско-мартовского Пленума 1937 года хулиганские дела вообще стали проходить по статье 58 УК РСФСР («контрреволюционные преступления»). Доходило до абсурда: во многих газетах сообщили о случае на ленинградском заводе имени Ворошилова. Там исключили из комсомола юношу «за нецензурное ругательство в адрес портрета Ленина, упавшего на него». При этом на комсомольском собрании предложили передать материалы в органы НКВД: «Брань в адрес наших вождей и брань вообще — дело политическое».

С тех же идейно-политических позиций рассматривалась и проституция, процветавшая в советских городах, — не только в Москве и Ленинграде, но и в относительно провинциальной Уфе. Когда-то мечтатели-революционеры были уверены, что этот порок исчезнет вместе с империей: достаточно будет объявить всех людей свободными. Но на деле все вышло иначе.

К бывшим профессионалкам, освобожденным от неусыпного ока врачебно-полицейского комитета, упраздненного революцией, присоединились служившие во многочисленных советских учреждениях «совбарышни». Таким образом они увеличивали свои скудный паек или добивались ордера на жилье. Женщины-горожанки, ездившие в пригород, чтобы обменять вещи на продукты, нередко расплачивались с проводниками собой. Проститутки по-прежнему обслуживали клиентов в гостиницах, и по-прежнему функционировали притоны и тайные дома свиданий. Были случаи, когда явившиеся для совершения обыска солдаты колебались «между выбором исполнения своего служебного долга и уступкой соблазну воспользоваться находящимися там женщинами».

Ряды проституток в конце двадцатых — начале тридцатых годов пополнили безработные, домашняя прислуга, чернорабочие, порою бывшие дворянки. Но более двух третей представительниц древнейшей профессии тогда составляли бывшие жительницы деревень, бежавшие от коллективизации в город, где не могли найти ни работу, ни жилье. А после введения паспортов в 1932 году в проститутки нередко стали подаваться и пролетарки. Уже к 1935 году больше половины городских «ночных бабочек» днем трудились на социалистических предприятиях. В милиции нередко составлялись примерно такие протоколы: «Работница-ударница завода «Краснознаменец» пьянствует и занимается развратом», «Владимирова М. имеет четырех детей, работает на ткацкой фабрике, водит к себе на квартиру мужчин»…

Торговали собой не только разведенные, но и семейные женщины. Это была так называемая «подсобная» проституция… Поскольку в тридцатые годы попытки возрождения тайных притонов и «домов свиданий» сурово карались, основной формой проституции стала уличная. Изменилось и место ловли клиентов: проституток вытеснили с центральных улиц, и они перебазировались в рабочие кварталы, находя желающих попользоваться их услугами около пивных, семейных бань и даже заводских проходных в дни получки.

Несмотря на репрессивные меры, советское государство так и не нашло эффективных средств для борьбы с проституцией. К тому же в первой в мире социалистической стране переродилось извечное человеческое понятие «милости к падшим»: здесь оно обрело поэтический смысл…

Все это конечно, не могло пройти мимо заинтересованного взгляда. Но Мария Спиридонова словно не хотела замечать, что принесла людям выстраданная ею революция. Уйти от действительности помогала работа.

Из показаний Марии Спиридоновой:

Я работала в банке, как бы я работала, если бы имела возможность вести свою партийную или советскую работу, как я работала в 1917–1918 гг. Только тогда я была свободна и счастлива, а теперь обратно.

Но стараний и увлечений работой было столько же: меня звали танком и наваливали столько работы, сколько могли вывозить только три человека. Один раз меня поставили в другую группу, пришлось в мою прежнюю на мое место поставить троих консультантов. И они провалили работу и разбежались. Меня, разумеется, заставили чинить их прорехи. Конечно, меня как ссыльную эксплуатировали, и увидав мою слабость к банку, знали, что как бы ни было трудно и как бы я ни ругалась, я не уйду…

Я уходила из банка не в 4 часа дня, а в 6–7 часов, дома обедала и мыла посуду и убиралась, ложилась на час, в 10 часов меня будили, читала газеты и книги и в 11, как автомат точно, садилась за свои бумаги до 3–4 часов ночи ежедневно, за исключением дней под отдых, когда всю ночь стирала на свою семью. От нехватки сна спасалась крепким чаем, который брала с собой на службу. Книги я читала по дням отдыха. Поэтому не любила посетителей и была деловито коротка в беседе, так как они отнимали или час отдыха, или увеличивали ночное сидение до 6-ти часов утра. Машинистки всегда знали, что с утра я займу своим шлепаньем 2 машинки. Так изо дня в день, из года в год, как одержимая. Мои близкие осуждали меня и пробовали опротестовать, но бесполезно. Если бы я не отдавалась так банку, я бы больше мыслила политически, учла бы лучше обстановку и предупредила бы нашу беду. Одержимость помешала…

Вот и опять «одержимость»…

8 февраля 1937 года Спиридонова была вновь арестована по обвинению в подготовке покушения па членов правительства Башкирии и Климента Ворошилова, собиравшегося посетить Уфу. По этому «заговору» всего был арестован 31 человек. Разумеется, Майоров, Каховская и Измайлович разделили участь Спиридоновой.

Им инкриминировали создание якобы существующей всесоюзной контрреволюционной эсеровской организации, в которую входили и левые, и правые эсеры и которую возглавлял всесоюзный контрреволюционный центр. Главными «центристами» были объявлены все те же Спиридонова, Майоров, Каховская, Измайлович…

Информационное сообщение в газете «Правда»:

На днях закончился пленум ЦК ВКП(б). Пленум обсудил вопрос о задачах партийных организаций в связи с предстоящими выборами Верховного Совета СССР на основе новой Конституции. Пленум принял соответствующую резолюцию, публикуемую ниже. Пленум обсудил далее вопросы хозяйственного и партийного строительства и принял соответствующие практические решения. Пленум рассмотрел также вопрос об антипартийной деятельности Бухарина и Рыкова и постановил исключить их из рядов ВКП(б).

Пленум работал уже целую неделю. Но только сегодня, 1 марта 1937 года, было запланировано второе по важности (после товарища Сталина) выступление — сегодня должен был говорить нарком внутренних дел СССР товарищ Ежов.

Уже с первых минут его речи нарком внутренних дел Башкирии Бак понял, почему Ежову предоставили слово только теперь, и в очередной раз восхитился прозорливостью руководства. После выступлений-отчетов наркомов Ежов как бы подводил итог, а их ведомство для того и создано, чтобы подводить итоги и выносить оценки. В глубине души Бак был уверен, что Наркомат внутренних дел — самый главный и нечета прочим.

— Выступления представителей ведомств, — начал Ежов, — показывают, что они до конца не поняли ни смысла, ни самой постановки вопроса об уроках вредительства японо-германских троцкистских организаций, ни тех задач, которые стоят перед нами в связи с уроками вредительства, шпионажа, диверсий. Ни один из товарищей не попытался дать не только анализ тех недостатков своих ведомств, но и не говорили о том, что они конкретно думают делать, чтобы изжить эти недостатки, для того чтобы вскрыть эти недостатки, ликвидировать их в самый короткий срок…

Ежов напомнил о взрывах и авариях в Кемерове, заключением специальной комиссии признанных диверсиями (а Наркомтяжпром, вместо того чтобы передать это заключение в НКВД, положил его под сукно), напомнил, как рьяно в этом же наркомате защищали директора Резинтреста Биткера, недавно признанного врагом народа. «Правильно, все правильно, — мысленно соглашался Бак. — Так им, так…»

— Я не могу, товарищи, не остановиться и на другом факте, чрезвычайно характерном, — Ежов перешел ко второй части своего выступления. — Что сейчас получается? Получается довольно странное положение. Я хочу сказать несколько слов об арестах вредителей, диверсантов, шпионов и им подобных. В резолюции Пленума уже отмечен тот факт, что вредительство не только не вскрывали и не только не проявляли инициативу в этом деле, но и в ряде случаев тормозили…

— Правильно, — вдруг раздался из президиума негромкий голос с характерным кавказским акцентом. — Правильно. Там еще мягко сказано.

— Да, товарищ Сталин, — подхватил Ежов. — Там мягко сказано. И я должен сказать, что не знаю ни одного факта, когда бы по своей инициативе позвонили и сказали: «Товарищ Ежов, что-то подозрителен этот человек, что-то неблагополучно в нем, займитесь этим человеком». Чаще всего, когда ставишь вопрос об арестах, люди, наоборот, защищают этих людей.

Мотивы самые разнообразные. Но один из главных мотивов такой: а что же я буду делать дальше, план нужно выполнять, а когда нет главного инженера или начальника цеха, что я буду делать? Я обычно отвечаю скажи спасибо, сволочь, что мы берем этого человека, скажи спасибо, что вредителя берем. Грош цена тебе, если ты защищаешь человека, который вредит. На него достаточно материалов, чтобы его арестовать. Ты защищаешь ради выполнения программы, он тебе программу, может быть, и будет выполнять, но и вредить будет.

Ежов сделал паузу и обвел глазами зал. В зале стояла необычная тишина.

— Так вот, — продолжил нарком, — здесь заодно, товарищи, разрешите сказать о таких умонастроениях, таких хозяйственниках, которые рассматривают это вредительство как какую-то полосу модных настроений. Дескать, вскрыли вредительство и теперь везде и всюду видят вредителей, мешают нам работать, мешают нам выполнять план. Они говорят: «Я план выполнил и даже перевыполнил, а вы мне толкуете о вредительстве».

Ежов опять посмотрел в зал, останавливая невыразительный — и страшный в своей невыразительности — взгляд то па одном, то на другом из собравшихся. Выдержав паузу, продолжил:

— Конечно, товарищи, такие хозяйственники ни черта не понимают в природе нашего советского строя. Они должны, во-первых, учитывать, что вредитель в условиях нашего советского строя не может только вредить, он, по крайней мере, на 70–80 процентов должен делать хорошие дела. Иначе, если он будет только вредить, его немедленно разоблачат и немедленно посадят. Он может нам вредить только небольшими делами, там, где он уже уверен, что никак не будет разоблачен.

И снова из президиума раздался негромкий голос вождя:

— И будет копить силы к моменту войны, когда он навредит по-настоящему.

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — подхватил Ежов. — Он прикрывается и советской фразеологией и преданностью партии и Советской власти. Он проявляет всюду, где нужно и где не нужно, инициативу, он хвалит всех и хвалит Советскую власть. А все для чего? Для того чтобы навредить тогда, когда у него есть уверенность, что его не раскроют.

— И революционные речи произносит, — выкрикнул Постышев.

— А как же, безусловно, это непременная принадлежность, — спокойно согласился Ежов. — Вся природа нашего советского строя такова и наши победы таковы, что вылезти с открытым забралом против нас он не может. Он вынужден прибегать к методам, которыми пользовались шпионы, провокаторы. Он поддерживает Советскую власть только для того, чтобы лучше вредить.

Ежов раскрыл черную кожаную папку, которую до этого держал в руках:

— Вот, товарищи, от этих общих замечаний разрешите перейти к ведомствам. Я взял за последние пять месяцев дела троцкистов, правых и зиновьевцев, — собственно, это одна и та же банда мерзавцев, перешедшая на враждебные по отношению к советскому строю позиции. Я проанализировал эти дела по всем ведомствам и должен сказать, что по цифрам осужденных Военным трибуналом и Особым совещанием некоторые ведомства выглядят здесь совсем не так хорошо, как они думают. По Наркомтяжу прошло 137 дел, причем у нас еще много дел впереди, по Наркомлегпрому — 141 человек, осужденных на разные сроки, в том числе и приговоренных к расстрелу, по Наркомпищепрому — 100 человек, по Наркомместпрому — 60 человек. По Наркомвнуторгу — 82 человека, по Наркомзему — 102 человека, по Наркомфину — 35 человек, по Наркомпросу — 228 человек…

— Ого! — выдохнул кто-то с места. — Это я понимаю!

— И ведь это только руководящие работники, — шепнул Баку сидящий рядом с ним его заместитель Карпович. — Как же они работают?

И, словно в ответ Карповичу, Ежов сказал:

— Разрешите теперь перейти конкретно. Начну с ведомства Наркомфина…

Речь Ежова затянулась почти на два часа. За наркомом финансов Гринько свое получили наркомхоз Комаров и уже снятый наркомвод Пахомов. Особенно досталось под конец наркому совхозов Калмановичу, как ехидно заметил Ежов, «ведомству, отличающемуся большой скромностью». А скромничать нечего — положение с диверсиями здесь еще хуже, чем в других наркоматах…

После выступления наркома внутренних дел слушателям явно была необходима передышка.

Когда короткий перерыв уже подходил к концу и делегаты Пленума занимали свои места в зале, наркома внутренних дел Башкирии Бака остановил в дверях сам Ежов:

— На секунду. Я просто хотел обратить твое внимание на одно место в выступлении Пахомова, он передо мной говорил, до предыдущего перерыва. Помнишь, он предложил поправку к вопросу о задачах наркоматов?

Бак сразу уловил намек, но на всякий случай промолчал, ожидая, чтобы его собеседник сам продолжил свою мысль.

— Так вот, — с нажимом сказал Ежов. — Пахомов предложил добавить к врагам-троцкистам врагов-бухаринцев. А у тебя сидят эта старая контра Спиридонова с сообщниками. Когда-то Бухарин неплохо ладил с левыми эсерами… Впрочем, иди, потом еще об этом поговорим.

Заседание уже началось. Бак тихо притворил за собой входную дверь, поискал глазами свободное место. Увидев своего заместителя Карповича, делающего руками приглашающие знаки, пробрался к нему и пристроился на соседнем кресле.

— Ну что? — прошептал Карпович.

Бак неопределенно пожал плечами и сделал вид, что внимательно прислушивается к выступавшему.

Говорил нарком пищевой промышленности Микоян. Слушали его довольно благосклонно: вождь хорошо относился к Анастасу Микояну.

— …Троцкисты стали главными вредителями в нашем народном хозяйстве, — то, чего, к сожалению, мы не ожидали, — оправдывался Микоян. — Тогда только казалось, что это головотяпство, плохая работа, не стараются, а теперь, когда смотришь, выходит, что это было результатом сознательной деятельности. Правда товарищ Сталин своевременно предупреждал всех нас, говорил, что нет такой пакости, которую бы не совершили троцкисты и правые. Товарищ Сталин по итогам первой пятилетки говорил, тогда была острая борьба…

Микоян перевел дух, достал большой носовой платок, вытер со лба блестящие капли пота и прочел по бумажке:

— «Рост мощи советского государства будет усиливать сопротивление последних остатков умирающих классов. Именно потому, что они умирают и доживают последние дни, они начнут переходить от одних форм наскоков к другим, более резким формам наскоков, апеллируя к отсталым слоям населения и мобилизуя их против советской власти. Нет такой пакости и клеветы, которых бы эти бывшие люди не возвели на советскую власть и вокруг которых не попытались бы мобилизовать отсталые элементы. На этой почве могут ожить и зашевелиться разбитые группы старых контрреволюционных партий эсеров, меньшевиков, буржуазных националистов центра и окраины, — могут ожить и зашевелиться осколки контрреволюционных элементов из троцкистов и правых уклонистов».

Микоян спрятал бумажку в нагрудный карман пиджака и опять посмотрел в зал:

— Товарищи, более открытого указания нельзя было ожидать. Товарищ Сталин в 1933 году, когда они только задумали вредительство, делал нам тогда предсказание, но, к сожалению, до нашего сознания это предсказание не дошло по-настоящему… Поймите, товарищи, какого еще более коварного, чем японский империализм, врага мы имеем! У нас есть много людей недовольных. Эти люди вербуются для подрывной работы японо-германскими фашистами. Да и троцкисты вербовали себе в агентуру недовольные элементы. Они брали людей, так сказать, обиженных, недовольных себе в агентуру. Вербовать в нашей стране еще есть кого. Вот почему эту опасность нельзя недооценивать. Мы должны учесть эти уроки!

— Верно! — выкрикнули из зала.

Воодушевившись, Микоян заговорил громче:

— Что мы имеем теперь, хотя бы в нынешнее время? Я уверен, я думаю, что мы имеем еще много невскрытых врагов. По совести говоря, я боюсь больше этих невскрытых врагов… Главное — это то, что надо своевременно увидеть врага. Мы часто видим человека, но душу этого человека мало знаем. Теперь уроки ясны. Лучше иметь меньше, да лучше. Чем иметь какого-нибудь гнилого консерватора, лучше взять менее квалифицированного, менее опытного, но честного человека, он будет учиться. Если даже он не вредитель, но он гнилой, то нечего его держать, лучше взять молодого человека, подучить, и он будет прекрасно работать…

— Послушай, зачем тебя все-таки Ежов задержал? — еще раз тихо спросил, наклонившись к Баку, Карпович.

Бак недовольно поморщился: такие вопросы не задают, тем более начальству, и тем более дважды. Хоть они с Карповичем и друзья, все же не следует забывать о субординации. Однако слова Карповича поневоле заставили Бака отвлечься от происходящего. «Вот еще свалилась на мою голову, — недовольно подумал он о Спиридоновой. — Упряма как черт. Такую на испуг не возьмешь. А видно, показания ее ох как требуются хозяину. Такая свидетельница по делу Бухарина была бы просто подарком. Ну ничего, Михайлов мужик опытный…»

Пока Бак размышлял, Микояна уже сменил следующий оратор. На трибуне был нарком совхозов Калманович, тот самый, которому «скромность», по словам Ежова, мешала разоблачать многочисленных врагов в своем ведомстве. Заместитель наркома внутренних дел Башкирии проследил за взглядом своего начальника и счел нужным пояснить:

— Оправдывается.

Бак уловил конец фразы Калмановича:

— …товарищ Молотов говорил, что к технике надо прибавить политическое воспитание, это — совершенно ясное и обязательное для нас указание. Но в то же время по нашей линии мы не полностью овладели техникой в отдельных отраслях нашей работы.

Молотов из президиума тут же отреагировал:

— Дело не в том, чтобы требовать от вас овладения техникой во всех отраслях вашей работы, а дело в том, чтобы требовать от вас самого элементарного порядка в работе наркомата, которого пока нет.

— Я тоже об этом скажу, — пояснил Калманович. — Думаю, что я не делаю ошибку, если сейчас говорю о тех крупных прорывах, которые у нас были и на которые нам надо обратить внимание…

— Забываете главное! — сурово бросил Молотов.

Его немедленно поддержал Каганович:

— Вы скажите, что у вас в Бийском зерносовхозе сидел в течение ряда лет крупный вредитель Кудряшов. Почему же вы его не заметили? Ведь совхоз работал очень плохо, почему вы его не раскрыли?

Калманович хотел что-то сказать, но Лазарь Моисеевич не дал ему и рта раскрыть:

— Здесь же обсуждается не вопрос о вашей деятельности, о недостатках этой деятельности. — Очки Кагановича ехидно блеснули. — А о вредительстве, которое у вас было, вы ни одного факта не приводите и ставите себя в неловкое положение.

Бак понял, что наркому совхозов нужно срочно оправдываться. Его собрались расчихвостить, что называется, по полной программе.

— Вы поставили сейчас этот вопрос, — в голосе Калмановича слышалось некоторое напряжение, — а товарищ Ежов в своей речи спрашивал, почему не выходят и не говорят о программе по ликвидации последствий вредительства. Я с этого и начал.

Из зала посыпались раздраженные реплики:

— Неверно! Не с того!

Каганович немедленно отреагировал на поддержку зала:

— Ловко вы тут играете. Товарищ Ежов ставил вопрос о вредительстве!

— Я сказал, что в конце буду говорить о своей плохой работе по линии кадров, — пояснил Калманович.

И опять Каганович поддел его:

— Почему в конце? Это же главный вопрос!

Бедняге Калмановичу явно приходилось туго. Он повернулся лицом к президиуму и вдруг выпалил:

— Раскрыл ли я хоть одного вредителя? Ни одного!

В зале послышался сдержанный смех. Шкирятов с места примирительно сказал:

— Потому что ты не знал.

Калманович схватился за его слова, как утопающий за соломинку:

— Потому что я не предполагал, что может быть это вредительство. Я считал, что это плохая работа. Вот в чем моя вина, вот в чем моя ошибка. Вот сидел Кудряшов, проваливал Бийский совхоз, он старый директор. Мы сняли его, но перевели в другой совхоз. Это наша ошибка, мы не разобрались в нем как следует.

— Расскажите, в чем конкретно выразилось вредительство Кудряшова и какие уроки вы извлекли из его вредительства, — опять вмешался Лазарь Моисеевич.

Калманович почувствовал себя немного увереннее:

— Я должен сказать, что уроки вредительства отдельных директоров совхозов показали, что вредители действовали главным образом на увеличение падежа скота. Об этом говорил и товарищ Ежов. Он приводил факты вредительского кормления свиней негашеной известью. Нам нужно взяться за главное — за кадры в совхозах. Кадры здесь будут решать вопрос…

Каганович заметил с усмешкой:

— У вас в ремонтных мастерских, где ремонтируются комбайны и тракторы, очень много эсеров, меньшевиков и троцкистов.

И опять Калманович был вынужден отбиваться:

— Наши ремонтные мастерские резко изменились в своем лице за последнее время… — Он старался говорить убедительно, но голос не повиновался. Откашлявшись, продолжил: — В них сейчас осталось очень незначительное количество людей, которые проверялись за последнее время. Наши политотделы в этом отношении проделали большую работу, проверили много людей, но, может быть, еще не доделали эту работу до конца. Порядка в работе нашего наркомата еще нет…

На последней фразе голос Калмановича опять сел, и Баку даже стало жаль беднягу, и не удержится, — невольно подумал он. — Ох не удержится…»

Этот Пленум, известный как февральско-мартовский, — один из самых трагических пленумов ЦК сталинской партии. Даже начался он трагически: за пять дней до его открытия — открылся он 23 февраля — скоропостижно скончался (покончил с собой) Серго Орджоникидзе. Во всех газетах — медицинское заключение о его смерти и странная фраза: «банда шпионов и убийц, троцкистов-бухаринцев, своим предательством и изменой ускорила смерть товарища Серго». Осуждение Троцкого уже состоялось. процесс над Бухариным был не за горами. Их имена теперь сводили вместе: имена тех, кто вместе с Лениным делал «великую революцию», отныне — имена «врагов народа».

К 1937 году страну уже охватила истерия, умело провоцируемая правительством и лично товарищем Сталиным. Вредительство видели во всем и везде. И февральско-мартовский Пленум на самом деле был посвящен отнюдь не вопросам предстоящих выборов, а поиску пресловутых врагов и борьбе с врагами.

В той же «Правде» приводились слова Сталина из заключительного выступления на Пленуме: «Теперь, я думаю, ясно для всех, что нынешние вредители и диверсанты, каким бы флагом они ни маскировались, троцкистским или бухаринским, давно уже перестали быть политическим течением в рабочем движении, что они превратились в беспринципную и безыдейную банду профессиональных вредителей, диверсантов, шпионов, убийц. Понятно, что этих господ придется громить и корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса и как изменников Родины…»

Из воспоминаний Ирины Каховской:

Допросы начались в первую же ночь. Весь нижний этаж огромного одиночного корпуса был приспособлен для производства следствия. Из-за дверей одиночек доносились крики и возмущенные голоса допрашиваемых. В начале следователи нащупывали почву, знакомились со спецификой арестованных, угрозами, ласками, обещаниями, загадочными намеками пытаясь смутить, утомить, обезволить и запугать человека, наглухо изолированного от товарищей. Каждый из заключенных видел только следователя и мог опираться только на самого себя, свою совесть, честность, твердость, революционную сознательность. Поддержки извне не могло быть, не было способа спастись от провокации, твоим именем могли как угодно злоупотребить, показать твои сфальсифицированные показания другим обвиняемым, чтобы разложить их стойкость и вселить недоверие к близким друзьям…

Но попытки развратить арестованных длились не более двух недель. Материал оказался неподатливым. Клеветать никто не хотел, и характер допросов резко изменился. От психологического перешли к физическому воздействию. Начались окрики, оскорбления, дикие угрозы применить такие меры, против которых никто не мог устоять. Стулья, на которых сидели допрашиваемые, были сменены табуретками, настолько высокими, что ноги не доставали до пола и начиналась сильнейшая боль в бедрах, потом унесли табуретки и допрашиваемый стоял, стоял по многу часов. Теперь уже из всех одиночек неслись вопли: палачи! жандармы! убийцы! садисты! Неистовая ругань следователей, удары, звуки падения тел…

Методике допросов в НКВД к тому времени была уже хорошо отработана. Подсудимого подвергали «конвейеру» — продолжавшемуся ряд суток непрерывному допросу. Следователи работали в три смены, сменяясь каждые восемь часов. Подследственный же не должен был ни спать, ни есть. При необходимости или при желании следователи своих «подопечных» били и морили жаждой. Это действовало почти безотказно: на какие-то сутки человек все же «ломался» и подписывал любой протокол. Однако на этом мучения подследственного, как правило, не кончались. Следователи тоже знали, что продолжение следует: жертва прошла только первый круг ада.

Отоспавшись и немного придя в себя, узник, как и ожидалось, пытался отказаться от самоубийственных показаний. Тогда он вновь и вновь подвергался «конвейеру», пока не начинал уже сознательно стремиться к любому приговору, лишь бы прекратить невыносимые истязания.

«Конвейер» обычно использовался для того, чтобы приготовить подсудимых для выступлений на «показательных» процессах. Очень удобно: никаких следов истязаний на теле жертвы, никаких синяков, опухолей и кровоподтеков, ни намека на насилие. И следователь может сказать, что, вот, мол, видите — показания исключительно добровольные, их не выбивали вместе с зубами.

А если подсудимый и на процессе вел себя как должно, то получал за это бесценное вознаграждение: до самой казни он мог беспрепятственно спать.

Однако если подсудимого предъявлять публике не требовалось, то помимо «конвейера» к нему применяли и другие меры. О пытках, широко распространенных в НКВД, написано уже немало. Но пытки были не только физическими. Часто на глазах у подсудимого начинали мучить его близких…

Одним из арестованных по уфимскому делу был некто Маковский — типичный обыватель, высланный в Уфу за контрреволюционные анекдоты. Однако в ссылке он устроился не так уж и плохо: электромонтером на макаронной фабрике. И непыльно, и к продуктам близко. Работал, правда, добросовестно и рьяно, от сверхурочных никогда не отказывался. Брать сверхурочные, считал Маковский, выгодно вдвойне. И у начальства на отличном счету, и деньги за аккордные работы платят приличные, можно квартиру хорошо обставить и создать приличные условия для детей. Жену и детей своих он очень любил.

Маковский, однако, и сам о себе был мнения довольно высокого, называл себя «без пяти минут инженер» и говорил, что он человек образованный.

Как только Спиридонова со своей «семьей» обосновалась в Уфе, Маковский тут же попытался наладить со знаменитыми ссыльными тесное знакомство. Проведя вечер в его компании, Ирина Каховская, выражая общее мнение, выдала следующую характеристику: «Вкрадчивый человек и донельзя скучный». С тех пор к Маковскому относились с некоторой прохладцей, он это чувствовал и обижался.

Так вот, этот самый Маковский и оказался в уфимском деле самым слабым звеном. На первом допросе он держался сухо и чуть надменно, но за этой надменностью без труда угадывался страх…

— Встать!

Ребенок дернулся и поспешно вскочил с высокой табуретки.

Следователь подошел к нему почти вплотную, навис над худенькой детской фигуркой.

— Сесть!

Только мальчик снова вскарабкался на табурет, как снова раздалось:

— Встать!

Мальчик растерянно оглянулся на отца. Маковский сидел белый как мел.

«Встать! Сесть! Встать! Сесть!»

Это продолжалось довольно долго, минут пятнадцать.

В какой-то момент, скомандовав «Сесть!», следователь ловким движением ноги выбил из-под ребенка табуретку. Тот, уже совершенно ничего не соображая, с размаху опустился на пол, — ударился довольно больно, но не заплакал, а скорее заскулил, как обиженный зверек, тихо и жалобно. Следователь пнул его ногой:

— Чего расселся, вставай!

Мальчик, всхлипывая, с трудом поднялся на ноги. В сторону отца он уже и не смотрел, — видно, кое-что понял.

Следователь распахнул дверь:

— Серегин!

В кабинет вошел плечистый солдат-конвоир.

— Отведи сучонка в 104-ю! Пусть пока там посидит, а мы с папашей его покамест потолкуем.

Мальчик исподлобья взглянул на своего мучителя.

— Ну, чего встал, иди! — рявкнул следователь и пнул ребенка к двери так сильно, что тот чуть не растянулся на дощатом грязном полу.

Маковский рванулся было к сыну, но следователь преградил ему дорогу:

— Сидеть! А ты иди. Иди, кому говорят!

Мальчик пошел.

— Как идешь! — опять закричал следователь. — Как идешь, тебе говорят! По одной половице! Ты не у маменьки в детской!

В два шага он нагнал мальчика и ударил по лицу. Мальчик не удержался на ногах, упал и опять тихонечко заскулил. Попыток подняться он уже не делал.

Конвоир Серегин равнодушно наблюдал от дверей за разыгрывающейся на его глазах сценой. За время работы в НКВД он и не такое повидал.

Следователь брезгливо поморщился и указал пальцем на лежащего ребенка:

— Серегин, забери его пока! Подержи в 104-й.

Легко, как пушинку, Серегин приподнял мальчика за шиворот и вынес из камеры.

На Маковского было страшно смотреть. От усилий сдержаться на лбу у него резко выступили вены. Он сидел, бессмысленно уставившись прямо перед собой в одну точку, как сумасшедший. Кто бы сейчас узнал в этом сломленном, разбитом человеке преуспевающего «без пяти минут инженера», холеного, гладкого, молодящегося, всегда так тщательно следившего за собой. На стуле в кабинете следователя НКВД сидел, сгорбившись, несчастный старик…

Избавившись от мальчика, следователь повернулся к нему:

— Ну что? Как вам это понравилось?

Маковский кажется, даже не понял, что к нему обращаются.

Следователь подошел ближе и потряс Маковского за плечо:

— Маковский я вам говорю! Ну что, надумали дать показания или как?

Тот, кажется, наконец понял, что от него требуется.

— А если я подпишу то, что вы хотите, его отпустят?

— Вашего сына? Конечно, отпустят! — заверил следователь.

— Точно?

— Честное слово, сегодня же будет дома! Маковский вздохнул и покорно сказал:

— Давайте ваши бумаги. Где надо подписать?

По показаниям, подписанным Маковским, эсерская «четверка» в составе Спиридоновой, Майорова, Измайлович и Каховской готовила террористический акт против членов башкирского правительства. Оказывается, он, Маковский, получил от «четверки» задание укрепить люстры в Доме правительства таким образом, чтобы во время заседания эти люстры свалились на головы заседающим.

По тем же показаниям, на квартире у Спиридоновой проводились регулярные совещания левых эсеров. На одном из таких совещаний решено было убить всех членов башкирского правительства в тот момент, когда они будут уходить со службы. Якобы роли участников этого бессмысленного теракта уже были распределены и утверждены Маковский же, который зашел к Спиридоновой просто «на огонек», тоже был принят в участники-исполнители и получил задание выследить секретаря партийной организации.

Право же, о правдоподобии обвинений и показаний следователи НКВД заботились весьма мало.

Вторым обвинителем «четверки» оказался Леонид Драверт, бывший член Казанской организации левых эсеров. Драверт происходил из хорошей семьи: его отец был известным адвокатом и еще более известным в Сибири революционным поэтом. Леонид получил приличное воспитание и образование и жизнь свою начинал весьма бурно и стремительно.

В начале двадцатых Драверт состоял в левоэсеровском отряде, сражавшемся против банд батьки Махно. Ему не повезло — однажды бандиты захватили Леонида в плен. Чудом ему удалось бежать. В одном белье на жгучем морозе он прискакал на коне к своим и свалился. Пережитое в плену, угроза смерти и побег не прошли даром. Болезнь вылилась в тяжелое нервное расстройство. Драверт много лечился, но последствия болезни оказались необратимы. Он гак и остался навсегда безвольным и неуравновешенным, а в последние годы стал еще и довольно сильно попивать. Понятно, что такой человек допросов с пристрастием выдержать просто не мог…

Вот так, основываясь на показаниях Маковского и Драверта, возникло липовое дело уфимской «четверки».

Из показаний Марии Спиридоновой:

…Мы — четверка — являлись пунктом притяжения для осколков партии левых с.-р. и они тянулись к нам в Уфу.

Безусловно так и было, но почему это называется политическим деянием с нашей стороны, я отказываюсь понимать. как и принимать на себя за это вину.

Вина тут уже порядка метафизического, за самый факт существования в живых и только. Конечно, к нам тянулись. потому7 что с нами интересно, у нас тепло, душевно и дружно и всегда обеспечены каждому ответ и помощь и нахлобучка при случае, тянулись как к умному отцу или дяде, из симпатии, а не для политического инструктажа и партийного руководства..

Марии Спиридоновой приходится чуть ли не извиняться перед большевиками за то, что она все еще не умерла. Потому что от нее живой Соввласти — сплошные неудобства.

Из показаний Марии Спиридоновой:

Если бы вопрос заключался в моей личной судьбе исключительно, то я бы и теперь, по истечении 9-ти месяцев подследственного заключения со всеми вытекающими из него последствиями, предпочла бы ничего не говорить и не писать, предоставив самотеку или своей на редкость несчастной звезде окончательные ликвидационные выводы и концы.

Но, как мне сказал в Уфе нарком БАС СР Бак, от моей позиции продолжали зависеть мои бывшие товарищи…

При первой же встрече с моим следователем зам. нач. (С. О.) Михайловым, мне весьма недвусмысленно было предложено на выбор положить в обстановку моего подследственного заключения «кнут или пряник», в зависимости от моего поведения на допросе. «Кнут», — отвечала я, оскорбленная до глубины души.

Все полгода уфимского следствия можно охарактеризовать как печальную игру или фарс на тему «Укрощение строптивой». Когда удавалось узнать у меня какое-нибудь особо чувствительное или «нетерпеливое» место в психологии, на него нажимали втрое, вчетверо. Так, например, после некоторых трудных происшествий со мной в царском застенке в начале 1906 года у меня остался пунктик непримиримого отношения к личному обыску. Надо отдать справедливость и тюремно-царскому режиму, и советской тюрьме, до этого своего ареста я после тех (1906 г.) событий все годы долголетних заключений была неприкосновенна и мое личное достоинство в особо больных точках не задевалось никогда. В царское время всегда я чувствовала над собой незримую и несказанную, но очень ощутимую защиту народа, в советское время верхушка власти, старые большевики, со включением Ленина, щадили меня… принимали меры, чтобы ни тени измывательства не было мне причинено. 1937 год принес именно в этом отношении полную перемену… Бывали дни, когда меня обыскивали по 10 раз в один день. Обыскивали, когда я шла на оправку и с оправки, на прогулку и с прогулки, на допрос и с допроса. Ни разу ничего не находили на мне, да и не для этого обыскивали. Чтобы избавиться от щупанья, которое практиковалось одной надзирательницей и приводило меня в бешенство, я орала во все горло, вырывалась и сопротивлялась, а надзиратель зажимал мне потной рукой рот. другой рукой притискивал к надзирательнице, которая щупала меня и мои трусы, чтобы избавиться от этого безобразия и ряда других, мне пришлось голодать… иначе просто не представлялось возможности какого-либо даже самого жалкого существования. От этой голодовки я чуть не умерла…

Когда от тяжелых условий у меня началась цинга и я, зная по опыту, что она у меня может быть катастрофической… предупредила Михайлова о ней, он мне сказал, что я «Камо», что я притворяюсь… Через месяц развитие цинги стало столь ощутительно, что в соединении с ишиасом проводимые еженощно 6–8 часов в холодной сырой с асфальтовым полом следственной камере становились совсем мучительными и я теряла последние силы, несмотря на свое нечеловеческое терпение. Мои близкие знают, что оно обладает огромной, именно нечеловеческой звериной растяжимостью. Я еще раз попробовала сигнализировать своему следователю. Он ответил: «Дайте показания, и я пришлю вам 10 специалистов. <…>

К числу средств усугубления относится очень колоритная и сочная ругань в ночь под первое августа, когда, по-видимому, было уже известно, что меня вызвавши в Москву, Михайлов был полон ярости, начал разнообразить ругань уже жестами, близкими к задушению. Прекрасная обстановка, в помещении НКБД, только что услышанные мной мягкий голос и вежливые увещания Михайлова в комнате наркома, при Баке, и через 5 минут, как только мы очутились вдвоем в комнате Михайлова, сразу из Христосика метаморфоза, граничащая с кошмаром: искаженное лицо, грубый голос, стук кулаком по столу— «гадина, говнюха. мерзавка, сволочь, ну у меня смотри», руки судорожно быстро машут совсем рядом с лицом, сейчас заденет за пенсне и лицо. «Ты у меня вылижешь… вылижешь, будьте ласковы, и не один раз вылижешь, дрянь паршивая…»

А другой (Хахаев), дежуривший со мной ночь вдохновившись примером, всю ночь орал на меня и ужасно стучал кулаком по столу, стол трещал, чернильница плескалась, крики «великомученица, монашка, богородица, памятник себе зарабатываете» перемежались с хохотом и стуком…

Моим средством самозащиты, самым действенным, было полное, абсолютное молчание..

Целью всякого судопроизводства всякого политического процесса во все времена реакции и революции является не выяснение истины… а торжество принципа революции и реакции, и к этому основному постулату повелительно подгоняются слово и дело.

Мне с большой простотой это именно было сказано на второй же день ареста бывшим тогда Помощником Прокурора Башкирии Лупекиным.

— «Нам нужно морально раздавить Спиридонову поставить ее на колени, заставить ее просить у нас, молить у нас прощения, ползать, да, ползать в ногах и покончить с ней раз и навсегда».

И я отвечаю: «Вы можете меня убить у вас для этого вся сила и все права, но умру я стоя». То же самое и еще определеннее говорил позднее заместитель наркома внутренних дел Башкирии Карпович и всегда Михайлов. «Вам надо снять с себя штаны и выпороть себя, а в энциклопедиях, в справочниках, в история, книгах мы вычеркнем вашу фамилию, или добавим: «расстреляна за контрреволюцию»… Советская власть выжмет от вас показания, выдавит их из вас, вытрясет их из вас». Как больно слушать это было от имени Советской власти

Ленин в свое время давал указание наркому юстиции Курскому свести любую форму, любое направление деятельности оппозиционных партий к шпионажу, для чего «найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией и ее борьбой с нами».

Шел уже второй час допроса. Как всегда, вел его «личный» следователь Марии Спиридоновой Михайлов, жестокий и малообразованный человек. Впрочем, в ГПУ «образование» было особого рода, и по меркам этого учреждения Михайлов был специалист хоть куда.

— Вы нарочно не хотите понимать, что от вас требуется?

Мария молчала, глядя через его плечо в окно.

— Не может быть, чтобы вы, умная женщина, не понимали, чего от вас надо, — голос следователя угрожающе повысился. — Не может быть! Или вы глупа как дерево, не понимаете? Неужели не понимаете?

На последней фразе Михайлов уже визгливо кричал.

Спиридонова устало сказала:

— Не понимаю и не хочу понимать.

— А тогда я предъявлю вам вредительство в банке и немецкий шпионаж.

Мария будто не слышала. Михайлов стукнул кулаком по столу:

— Да выбирайте, наконец! Или сознаетесь в организации центрального террора и местного, и баста, только по этому вас и осудят. Или же… Вы поймите, если будете по-прежнему молчать — все равно обвинение не снимется, но к нему еще и добавятся вредительство в банке и шпионаж в пользу гестапо с помощью немца Тодтенглупта.

Мария молчала. Ей хотелось кричать, выть в голос и бесноваться от возмущения, протеста и горя, — она молчала. Ощущение было такое, что она держит в руке раскаленное железо, которое прожигает руку и грудь, медленно остывая, — она молчала, чтобы палачи не заметили, как ей невыносимо больно.

Михайлов вдруг прислушался и поднял вверх палец.

— Слышите? Слышите?

— Что? — устало спросила она. Кровь так пульсировала в голове, что она ничего не слышала.

Михайлов вдруг рванулся с места и стремительно выскочил за дверь. Минуты через две вернулся и удовлетворенно сказал:

— Там, в соседней комнате, допрашивают вашего мужа. Так вот Майоров ревет как белуга.

Мария усмехнулась:

— Майоров ревет? За девятнадцать лет жизни с ним я пи разу не видела его даже плачущим, не то что ревущим как белуга. — Вдруг она поняла смысл слов Михайлова, и ей стало не по себе: — Что вы с ним сделали?

— Ничего особенного. — Улыбка у следователя была на редкость противной. — Ничего особенного.

Михайлов выждал с минуту, но Спиридонова больше ничего не спросила. Тогда следователь поменял тему разговора:

— Сколько лет отцу вашего мужа?

Мария пожала плечами:

— Какое это имеет значение?

— Раз я вас спрашиваю, значит, имеет.

— Моему тестю восемьдесят лет.

Михайлов удовлетворенно присвистнул:

— Отлично! И он, кажется, инвалид?

— Да, у него нет ноги. — До Марии вдруг дошел смысл вопросов. — Но не собираетесь же вы?..

— Именно, — довольно ухмыльнулся Михайлов. — Именно. Отправим Майорова-старшего в концлагерь лет этак на пять. Как вы думаете, он вернется оттуда живым?

Мария промолчала, только крепче сжала губы.

— Или вот ваш пасынок, — продолжал Михайлов с издевкой. — Как его зовуг? Лев?

Мария опять не отреагировала.

— Я и сам знаю, что Лев. Так вот, и вашего восемнадцатилетнего Левушку отправим вслед за дедом. Хорошо у мальчика жизнь начнется, а? С трудового воспитания!

Михайлов, довольный своей шуткой, потер руки.

Мария молчала.

— Вот уж сыночек вам с его отцом спасибо-то скажет, когда выйдет, а, Мария Александровна? Впрочем, — глубокомысленно заметил Михайлов, — это если выйдет. А то ведь случается, что не выходят. И довольно часто случается, уверяю вас. Ну так как?

— Ну что ж, сажайте мальчика. Люди и в концлагерях остаются людьми. А часто только в концлагере и делаются людьми.

— Ах, вот вы как заговорили?

— С волками жить… — горько усмехнулась она. — А что касается старика… Дали бы вы ему в рюмке водочки морфию, раз уж вам необходимо от него избавиться. Он уснет и все.

— А вы мне здесь не указывайте, — вдруг разозлился следователь. — Если для блага революции нужно будет травить, будем и травить.

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулся невысокий лысоватый мужчина в штатском. Мелкими шагами он подбежал к Михайлову и положил перед ним на стол какую-то папку. Потом, так же бочком-бочком, вышел из кабинета.

— Ну хорошо, — миролюбиво сказал он. — Признайтесь хотя бы в том, что нам известно совершенно точно. Мы знаем, что в 1932 году вы пытались наладить в Уфе производство бомб, чтобы на случай выступления ваши сообщники не оказались безоружными.

Тут Мария не выдержала.

— Никогда, — процедила она сквозь зубы, — никогда ни один дурак не делает бомбы про запас. Их не солят впрок, как огурцы.

— Да? — издевательски переспросил Михайлов.

— Да. Если кто-нибудь долго хранит бомбы, он идиот, невежда или бессознательный провокатор. Бомбы делаются к моменту их использования.

— Значит, вы признаете, что хотели немедленно использовать заготовленные бомбы?

— Да вы поймите, — взорвалась Спиридонова. — Сейчас террористов в принципе быть не может! Они родятся в определенные эпохи! Наша «ваша» эпоха для этого не пригодна. Не имея реальных корней в почве…

— Хорошо-хорошо, — прервал Михайлов ее гневную тираду, — а что вы скажете вот на это?

Он пододвинул Спиридоновой какую-то бумагу.

Это было признание Ильей Андреевичем Майоровым своего участия в ангиправительственном заговоре.

Илью Майорова допрашивали заместитель наркома внутренних дел Башкирии капитан Карпович и лейтенант Михайлов — тот же, кто допрашивал Спиридонову.

Сначала Майоров всячески отрицал как свою принадлежность к какой-либо контрреволюционной организации, так и существование самой организации. Но потом…

В романе-антиутопии Джорджа Оруэлла описана пытка крысами. В некой камере N2 101 есть специальный станок, куда помешают заключенного, и голодные крысы выедают ему заживо лицо, язык, гортань. Не знаю- полагал Оруэлл эту пытку своей выдумкой или нет, но описал он ее достаточно подробно, со знанием дела. Собственно, под угрозой этой пытки и ломается главный герой «1984». Под угрозой такой же пытки сломался и Илья Майоров, любимый, друг и муж Марии Спиридоновой. Оруэллу казалось, что он пишет мрачный фантастический роман-предупреждение… Мог бы и не предупреждать: у нас, в НКВД, подобные пытки вовсе не были чем-то из ряда вон выходящим, их там вполне успешно практиковали.

Илья Андреевич признался, что состоял в некой террористической организации Всесоюзный центр, что участвовал в подготовке террористического акта против Сталина и в прочих столь же невероятных вещах…

Письмо Ильи Майорова Марии Спиридоновой:

Дорогой друг!

По-моему, настала пора, когда нам необходимо политически разоружиться, т. е. высечь самим себя, как это уже сделали многие наши товарищи. Причин для этого сейчас имеется более чем достаточно, особенно у меня.

Перечислять их все здесь я не намерен, так как ты сама наверное, об этом думала и некоторые из них тебе самой навертывались на ум.,

Я полагаю что в основном главнейшие из них следующие:

1) Никакая политическая партия ни при каких условиях без людей существовать не может, особенно молодая партия (как «Народная воля», как наша п. лс.-р.)

2) В случае войны, которая вполне может быть в этом десятилетии, мы с тобой при всех условиях не можем быть по ту сторону огня.

3) На ближайшее десятилетие наша партия имеет очень мало перспектив не только для своего дальнейшего политического развития, но даже просто жить особенно после настоящего разгрома.

4) Физическая смерть мало что-либо прибавит к нашей политической смерти, если бы даже мы предпочли сейчас сложить голову; наше разоружение (может быть здесь я ошибаюсь) дает нам некоторую надежду остаться живыми физически и мечтать.

Что значит разоружиться, ты, конечно, знаешь не хуже меня речь идет не только об организационном разоружении но и о полном идейном политическом разоружении, о необходимости дачи исчерпывающих показаний в полном объеме о деятельности нашей подпольной контрреволюционной организации до последнего времени.

Конечно, под пыткой можно было выбить у Майорова признание, можно было даже заставить его написать своей упрямой жене письмо с призывом покаяться в несуществующих преступлениях. Но вот очные ставки с Майоровым ни Спиридоновой, ни Каховской, ни Измайлович тюремщики не устраивали, несмотря на то что Каховская, например, на очной ставке с Майоровым решительно настаивала. И у них были на то причины.

Техника подобных очных ставок была столь же хорошо апробирована и разработана, как «конвейер» и пытки.

Вот, например, описание этого мероприятия в книге Антона Антонова-Овсеенко. Очная ставка только что арестованного старого большевика Григория Петровского со Станиславом Косиором, уже порядочно обработанным трудягами из НКВД:

Ежов. Арестованный Косиор, расскажите об участии Петровского в контрреволюционном заговоре.

Косиор. С Григорием Ивановичем Петровским мы вступили в преступную связь в 1934 году.

Ежов. С какой целью?

Косиор. Мы решили бороться всеми средствами за отторжение Украины от Советской России.

Ежов. Какими именно средствами? Пожалуйста, уточните.

Косиор. Террор, подготовка вооруженного восстания, шпионаж…

Пока все шло гладко. Полуживой, с остекленевшим взглядом Косиор бубнил монотонно заученные под пытками фразы. Ежов услужливо подсыпал точно по сценарию вопросы. Но не выдержал Петровский:

— Стасик, зачем ты клевещешь на себя и на меня?!

Косиор мотнул головой; и Ежов тут же велел увести арестованного.

Под влиянием близкого человека даже сломленный, избитый, доведенный до края несчастный мог пойти на попятную.

Марию Спиридонову не случайно арестовали именно в феврале 1937. По «гениальной» задумке Сталина ее имя на очередном готовящемся процессе должно было быть неразрывно связано с именем другого старого революционера, — когда-то ее союзника по вопросу о Брестском мире, потом ее жестокого оппонента на рабочих митингах в 1918-м, потом отчасти и обвинителя, — с именем «любимца партии» большевиков Николая Бухарина.

Трения между Сталиным и Бухариным начались давно. Еще на апрельском Пленуме ЦК 1929 года Сталин выступил с резкой критикой правого уклона и его главного лидера — Николая Бухарина. Нападки Сталина вызвало сопротивление Бухарина и его сторонников чрезвычайным мерам, применяемым к крестьянству под лозунгом обострения классовой борьбы.

Тогда Бухарин, обращаясь к руководству партии, написал в одной из своих статей: «Серьезные больные вопросы не обсуждаются. Вся страна мучается над вопросом хлеба и снабжения, а конференции пролетарской господствующей партии молчат. Вся страна чувствует, что с крестьянством неладно, а конференции пролетарской партии, нашей партии, молчат. Вся страна видит и чувствует перемены в международном положении. А конференции пролетарской партии молчат. Зато град резолюций об уклонах (в одних и тех же словах). Зато миллионы слухов и слушков о правых — Рыкове, Томском, Бухарине и т. д. Это маленькая политика, а не политика, которая в эпоху трудностей говорит рабочему классу правду о положении, ставит ставку на массу, слышит и чувствует нужды массы, ведет свое дело, слившись с массами».

Конечно же такие письма не прощались. Обвинив Бухарина в противоборстве генеральной линии партии, Сталин припомнил ему и многолетней давности споры с Лениным о государстве, и позицию по вопросу о Брестском мире… Вождь даже намекнул, что, дескать, еще тогда, в 1918-м, Бухарин тайно вступил в сговор с левыми эсерами, чтобы арестовать Ленина. После Пленума Бухарин был освобожден от должности главного редактора «Правды» и вместе с Рыковым и Томским обвинен во фракционной деятельности. Но тогда еще все трое остались в составе Политбюро ЦК.

7 ноября 1929 года Сталин объявил о «великом переломе», то есть о начале сплошной коллективизации. На ноябрьском Пленуме ЦК Бухарин был выведен из Политбюро. Этот Пленум закончился полным поражением Бухарина и его фракции. Но приговор его фракционной деятельности тогда еще не означал тюремного приговора. Это все еще была только партийная критика…

После 1930 года Бухарин работал в ВСНХ, потом — в Наркомтяжпроме. На XVII съезде партии, в 1934 году, он был переведен из членов ЦК в кандидаты. Но на этом, казалось бы, падение остановилось: опального Николая Бухарина вдруг назначают главным редактором «Известий». В августе 1934 года он был одним из трех докладчиков на I учредительном съезде Союза советских писателей. Его включили в комиссию по составлению новой Советской Конституции. Возможно, он и был реальным автором этой Конституции, — официально ее творцом считался товарищ Сталин.

Когда в Париже были выставлены на продажу архивы разгромленной социал-демократической партии Германии, Бухарину доверили приобрести их. В конце апреля 1936 года он вернулся в Москву— это была его последняя поездка за границу. Примерно через полгода, 19 августа, начался процесс Зиновьева и Каменева. А 21 августа Вышинский на этом процессе объявил о начале следствия по делу Бухарина, Томского и Рыкова.

Томский покончил с собой.

В январе 1937 года на процессе Пятакова, Сокольникова и Радека снова звучали обвинения в адрес Бухарина и Рыкова.

Началась травля Бухарина в печати. В знак протеста он объявил голодовку…

Стивен Коэн в своей известной книге о Бухарине приводит некоторые протоколы допросов подсудимого Вышинским. Чаще всего Бухарин прямо отвергал предъявляемые ему обвинения:

Вышинский Подсудимый Бухарин, вы признаете себя виновным в шпионаже?

Бухарин. Я не признаю.

Вышинский. А Рыков что говорит, а Шарангович что говорит?

Бухарин. Я не признаю.

Вышинский. Я еще раз спрашиваю на основании того, что здесь было показано против вас не угодно ли вам признаться перед советским судом, какой разведкой вы были завербованы — английской, германской или японской?

Бухарин. Никакой.

Вышинский. А насчет убийства товарищей Сталина. Ленина и Свердлова?

Бухарин. Ни в коем случае.

Вышинский. План убийства Владимира Ильича был?

Бухарин. Отрицаю.

Некоторые показания и обвинения, пишет Коэн, Бухарину приходилось опровергать более тонко. Во время перекрестного допроса одного из подсудимых, чьи показания указывали на причастность Бухарина к диверсионной деятельности, он заставил допрашиваемого привести точные даты. Даты эти противоречили самому обвинительному заключению. В другом случае Бухарин нанес удар по версии заговора, на которой строился процесс, настаивал, что и в глаза не видел заговорщиков и не слышал о них ни разу, «а ведь члены шайки разбойников должны знать друг друга, чтобы быть шайкой». Сославшись на то, что Вышинский называл логикой. Бухарин даже пофилософствовал: «Это будет то, что называется в элементарной логике тавтологией, то есть принятие за доказанное то, что нужно доказать».

Однажды из тюремного застенка был доставлен «странный, похожий на мертвеца» свидетель, старый эсер Карелин, чтобы дать показания о заговоре с целью убийства Ленина. Когда Вышинский спросил Бухарина, знаком ли ему этот свидетель, он ловко намекнул, что человек этот был сломлен пытками. Бухарин ответил: «…он настолько изменился, что я не сказал бы, что это тот Карелин».

Однако Камков и Карелин, привлеченные в качестве свидетелей на этот процесс, все-таки погоды не сделали. Правда, они дали показания о связи Бухарина с левоэсеровским мятежом 6 июля. Но без показаний Спиридоновой и ее ближайшего окружения никак не получалось убедительно представить советским гражданам и мировой общественности «преступный сговор Бухарина и левых эсеров».

Ведь согласно сталинскому плану Бухарину предстояло сыграть роль основного доказательства в обвинении старых большевиков в измене революции. Бухарин был символом досталинского большевизма и виднейшим из руководителей партии, оказавшемся на скамье подсудимых (Троцкого судили и приговорили заочно). И если бы удалось показать, что Бухарин объединился с уже давно заклейменной партией левых эсеров — «врагов народа», то окончательно скомпрометирован был бы не только он, но и вся «ленинская гвардия».

Из показаний Марии Спиридоновой:

На суде в 1919 и в 1918 году я держалась столь дерзко и вызывающе, что зал (коммунисты) гудел от негодования, аж разорвал бы. Но я как думала, так и говорила. А тогда я была злая. Также было и на царском суде, приговорившем меня к повешению, когда председатель суда, старый генерал, заткнул уши и замотал головой, не в силах был слушать столь дерзкие речи.

Но я вся такая и в жизни, и в политике, такой была и такой ухожу сейчас в могилу.

Никогда не имела привычки прятаться в кусты и уклоняться от ответа. Ведь именно меня, когда пушки палили из Кремля в Трехсвятительский и обратно, послали в июле 1918 года мои товарищи-цекисты с ответом на Пятый съезд. Ведь разве под горячую руку я не могла ответить головой? Ведь 9—10 июля было расстреляно во главе с Александровичем свыше 200 человек левых с — р., и именно с нас, л. с.-р. началось применение смертной казни.

И, если бы сейчас я за собой знала подпольную борьбу против Соввласти, я бы говорила о ней с былой дерзостью. Ведь я вела бы ее в согласии со своими взглядами, со своими убеждениями и верой, так почему мне отпираться было бы от этой борьбы? Раз я ее вела, я не считала ее позорным и грязным делом, я встретила бы последнюю расплату за нее, не каясь и не ползая. Зачем? Сделанное мною оплачиваю твердо. Поэтому сейчас-то я так унижена и смертельно оскорблена предъявленными обвинениями, (потому), что я давно разоружилась и борьбы не вела… Причины к этому были внутренние и внешние. Внешние причины вы знаете сами.

Внутренние причины:

Огромная пространственная разобщенность с основным идейным косяком — Камковым, Самохваловым и др. Разрыв во времени личного общения в 16–17 лет и отсутствие нелегальной переписки создавали полную неуверенность в настроениях и мыслях друзей…

Деревню мы не знаем вовсе. А ведь у нас упор был на деревню, и вся наша борьба с коммунистами была из-за деревни… Когда партия была разгромлена и снята со счетов страны полностью (все сидели в тюрьмах) и мы перестали быть конденсаторами деревенских настроений, прекратился наш вождизм и наша работа.

Вне работы с массами и для них, вне связи с массами наше существование оказалось немыслимо, и мы растаяли. На нашем партсъезде в апреле 1918 у нас было зафиксировано при поверхностном подсчете 73 тыс. членов, было на самом деле больше. Теперь, может быть, насчитывается 50 человек.

Огромная часть (крестьяне, рабочие и солдаты) ушли к большевикам сразу же после нашего разрыва с большевиками. Некоторая часть, оторвавшись от нас, затаилась, никуда не пойдя (вот еще почему я так не хочу, чтобы вы распубликовывали меня как центральную террористку), а маленькие осколки постепенно из тюрем и ссылок рассосались в советском гражданстве, сохранившись к 1932 году в качестве музейных редкостей всего б числе нескольких десятков человек, из которых часть уже новички в лице студенчества 1924 года.

Отсутствие какой-либо сговоренности друг с другом по вопросам программ и тактики. За это время исторические условия настолько изменились, что переоценка ценностей императивно нужна…

Мне думается, у нас каждый левый с. — р имеет свой самостоятельный взгляд в большом разнобое со взглядом своего соседа, тоже левого с.-р. У меня с Майоровым стало много по-разному, но обоим было лень и неохота хоть когда об этом договориться, так как вся область умственной жизни перестала быть актуальной.

Мы жили всегда будто в общей камере и никогда не имели возможности отдельных личных бесед. Он как-то черкнул мне записку, что у нас намечается как будто бы крупное политическое разложение. Надо бы поговорить и объясниться. Так и не собрались до ареста…

Оттого, что мы не работали в партийном смысле, разговоры просто разговоры, чем всегда увлекались правые с.-р. без продвижения в жизнь, казались мне развратным занятием, мучительно меня раздражали, и я была подчас груба и невежлива, если кто приставал ко мне. Я называла это онанизмом…

Майоров пишет о восстановлении капитализма, если только мне верно показал между закрытыми строчками Михайлов этот абзац. И я бы с ним жила бы в дружбе-любви до последнего дня, если бы он скатился к правым с.-р., и я бы поддерживала догматическое товарищество, не размолотив его вдребезги!!.

Как бы я ни склонна была из дружеской жалости и непогасшей, живой по-прежнему любви к моим близким друзьям и товарищам объяснить и оправдать их, все же я считаю низким падением показания на меня Б. Д. Камкова об участии моем в центре, и еще более низким падением такое же показание И. А. Майорова, друга моего любимого и мужа. Есть ли такой центр, дал ли свое согласие на вступление в него Камков, я не берусь ни утверждать, ни отрицать. Склонна думать, что его нет вовсе, и также склонна думать, что Камков на себя наговаривает, видя, что иного выхода из петли нет. Оба они, и Майоров и Камков, могут быть оппортунистами большой руки. Я тоже могу быть оппортунисткой в интересах дела, но в личном поведении отрицаю этот метод категорически…

Я против террора в отношении большевиков, и левые с.р. его никогда против них не практиковали… мы-то вас считаем товарищами по целям, и потому террор допускаем только в отношении фашистов.

Это основной момент.

Из соображений формального порядка против террора в советской стране отмечу два.

Первое: в царское время бюрократия была в последнее столетие, да и всегда, настолько бездарна, что талантливые правители были редки, и народники с террористической тактикой, начиная с народовольцев, именно на этих правителей и метали свои динамитные громы…

Теперь это было бы бесполезно, так как страна полна талантливых работников снизу доверху. Вы, наверное, знаете лучше меня, как без особенного надрыва на место одного снятого, по каким-нибудь примитивным причинам, работника, вы находите сразу замену, и ткань опять оживает. зарастая новой энергией.

И второе: Соввласть так жестоко и, я бы сказала, нерасчетливо к человеческой жизни расправляется за террор, что нужно иметь много аморализма, чтобы пойти на террор сейчас. При царе пропадал только сам террорист и кто-нибудь случайно влипший. Ни предков, ни потомков не трогали. Товарищи по организации отвечали в порядке статей в кодексе законов и пр., попадаясь на своей работе. А сейчас Михайлов сказал мне, что он посадил моих сестер в Тамбове, когда мой-то террор на воде вилами писан. Я виделась с двумя сестрами один раз по приезде с каторги в 17-м году, а с третьей тоже один раз в 29-м году. Короткие встречи после 12–24 лет отрыва, конечно, близости не создали. Переписывалась я чрезвычайно формально и редко с одной сестрой (ей 70 лет). Не содержала ни одну. Все старухи, все старше меня очень Одной уже 70 лет. Одна больна раком, и у нее выщелучено операциями четверть мускульной поверхности. Дети коммунисты, муж у одной коммунист. Когда я сажусь, ни одна не приезжала ко мне на свидание…

А между тем я больший друг Советской власти, чем десятки миллионов лояльнейших обывателей. И друг страстный и действенный. Хотя и имеющий смелость иметь свое мнение. Я считаю, что вы делаете лучше, чем сделала бы я…

Я не согласна только с тем, что в нашем строе осталась смертная казнь. Сейчас государство настолько сильно, что оно может строить социализм без смертной казни…

Я всегда думаю о психологии и целях тысяч людей — технических исполнителей, палачей, расстрельщиков, о тех, кто провожает на смерть осужденных, о взводе, стреляющем в полутьме ночи в связанного, обезоруженного обезумевшего человека. Нельзя, нельзя этого у нас. У нас яблоневый цвет в стране, у нас наука и движение, искусство, красота, у нас книги и общая учеба и лечение, у нас солнце и воспитание детей, у нас правда, и рядом с этим этот огромный угол, где творится жестокое кровавое дело. Я часто, в связи с этим вопросом, думаю о Сталине, ведь он такой умный мужчина и как будто не интересуется преображением вещей и сердец?! Как же он не видит, что смертной казни нужно положить конец. Вот вы нами, левыми с.-p., начали эту смертную казнь, нами бы и кончили бы ее, только снизив в размерах до одного человека в лице меня, как неразоружившегося — какой меня называете. Но покончить со смертной казнью надо.

И еще я бы скорректировала бы и вашу пенитенциарную систему, ваш тюремный режим. В социалистической стране должно быть иначе. Надо больше гуманности определенно. Самое страшное, что есть в тюремном заключении, — это превращение человека в вещь. Об этом замечательно в своем романе «Воскресение» сказал Толстой, в тюрьме ни разу не сидевший…

Когда читаешь сейчас показания Спиридоновой, невольно ловишь себя на мысли, что писалось это не для следователя. Стала бы она Михайлову объяснять внутренние мотивы и побуждения, руководившие ею в последние годы. Для нас, для нас это написано, чтобы поняли ее те, кто придет потом. Поняли и приняли ее беспокойную жизнь.

В этом письме Спиридонова такая, какой она была на самом деле, какой осталась до смерти. Неисправимая идеалистка, стремящаяся достичь недостижимого — справедливости и гармонии на земле и считающая, что для этого все средства хороши, цель их оправдывает… Приняла ли она действительно Советскую власть? Думаю, да, — такую, какой хотела бы ее видеть, такой, какой ее описывали в газетах того времени. Реальность же Спиридонова бессознательно отторгала, иначе ей пришлось бы признать, что всю жизнь она гналась за химерой…

В 1939 году Ирина Каховская случайно встретила свою старую подругу на этапе, при переводе из Ярославского изолятора во Владимирский. Спиридонова шла по коридору столыпинского вагона, держась за стенку, седая, худая — тень прежней Марии. Увидев Каховскую за решеткой другого купе, она крикнула свой приговор и, показав на уши, добавила: «Ничего не слышу»…

Марию Спиридонову расстреляли 11 сентября 1941 года. Ее и других приговоренных, в числе которых был и Илья Майоров, вывели во двор Орловской тюрьмы (к тому моменту их перевели в Орел), посадили в крытые машины с пуленепробиваемыми бортами и повезли в Медведковский лес, что находился в десяти километрах от города.

«Именем Союза Советских Социалистических Республик… подвергнуть высшей мере наказания расстрелу…»

Могила Марии Александровны Спиридоновой не найдена до сих пор.

Женщина и террор… Что может быть более противоположного, чем два этих понятия? «Две вещи несовместные» — как сказал в свое время Пушкин, правда, совсем по другому поводу. Со словом «женщина» мы привыкли связывать жизнь, красоту, любовь, нежность. Террор — это смерть, кровь, насилие, жестокость…

И тем не менее всемирная история знает столько примеров женского терроризма, что это явление, несомненно, заслуживает тщательного изучения и анализа.

13 июля 1793 года 25-летняя француженка Шарлотта Корде заколола кинжалом Жана Поля Марата — одного из самых жестоких вождей радикального крыла Французской революции. Но это был один из единичных случаев, когда поступок женщины-террористки вызывал не столько осуждение, сколько сочувствие: слишком уж отвратительна фигура Марата, постоянно призывавшего к массовым казням и расправам. К тому же убийство одного из главных «идеологов» террора, как это ни парадоксально, говорило скорее о протесте молодой француженки против насилия и крови, нежели о ее стремлении открыть список женщин-террористок, и было, как показывает история, даже закономерно.

К сожалению, эта сомнительная «честь» — если говорить о женском терроре как о явлении — принадлежит нашим соотечественницам, русским женщинам-террористкам. И чтобы понять, как это получилось, следует мысленно вернуться в 1862 год, когда на страницах журнала «Русский вестник» появился роман Тургенева «Отцы и дети». А вместе с ним не только в литературу, но и в жизнь российского общества ворвался новый человеческий тип нигилиста. Впрочем, этот тип существовал и раньше, но тем не менее роман Тургенева стал в определенном смысле рубежом. Броское и запоминающееся словечко забавляло и будоражило одних, но других тревожило и даже пугало. Поэтому не мудрено, что стоило в жаркое лето того же года в Петербурге (и в некоторых других городах) случиться нескольким пожарам, как торопливая молва, а за нею и власти обвинили «нигилистов» в поджогах. С этого начался так называемый «разночинский» этап противостояния радикалов и закона в России.

А спустя год публикуется роман Чернышевского «Что делать?», сенсационность которого определялась уже самим местом его создания — Петропавловская крепость! Читателей тех далеких времен особенно поразили несколько необычные семейные отношения двух героев и героини романа, а также еще более непривычная по тогдашним понятиям общественная активность этой героини. Нет, Вера Павловна Лопухова еще не бросала бомб в губернаторов и не стреляла в царских прислужников, но она все время за что-то боролась, боролась… За что же? Человеку с нормальной, уравновешенной психикой понять это трудно.

И тем не менее явление именно этой литературной героини, почтовым голубем выпорхнувшей из казематов Петропавловки, также оказалось своеобразным рубежом. Хотя сам Чернышевский никаких руководящих установок на данный счет не давал, его роман во многом определил присоединение к нигилистам-мужикам мощного отряда нигилисток. Вошло, например, в моду, став едва ли не эпидемией, создание пресловутых швейных мастерских по образцу мастерской Веры Павловны. В одной из них, между прочим, работала Вера Засулич, которой в 1878 году суждено было стать первой русской террористкой.

Казалось бы, эти внешне безобидные швейные мастерские никак не могли привести ни к террору, ни даже к более умеренной революционной деятельности. Однако дело заключалось не в самих мастерских и в скромном занятии трудившихся в них женщин, а в том, что именно в этих мастерских началось уничтожение традиционного места женщины в русском (да и не только в русском, разумеется) обществе. К тому времени в России косные правила «Домостроя» уже давно вышли из обихода, и, например, героини пьес Островского (по-своему яркие и убедительные) страдали от них куда больше, чем реальные женщины. Роль женщины в семье была значительной и почетной, при желании женщины вполне могли заниматься и наукой, и общественной деятельностью, правда, в ту пору это было довольно редким явлением и в России, и в других европейских странах.

Но женщин, постоянно пополнявших когорты нигилистов, интересовали отнюдь не наука и не труд на благо общества. Они были охвачены нараставшей лихорадкой, стремлением поскорее совершить нечто грандиозное на революционном поприще. Поначалу, в шестидесятые годы прошлого века, это стремление, как правило, удерживалось в рамках участия женщин в различных псевдодемократических кружках и сборищах, дерзкое свободолюбивой болтовни Но уже тогда в этом беспокойном порыве проявилось какое-то патологическое отсутствие индивидуального осознания действительности. Мысли, слова и поступки нигилисток были удручающе одинаковыми, стадными.

В мемуарной литературе тех лет можно встретить рассказ о жене московского «демократа» А. Дашкевича, у которого постоянно собиралась радикально настроенная публика, тешившая себя «крамольными» разговорами. При этом мадам Дашкевич постоянно повторяла: «Господа, но ведь это все слова, это хорошо, но когда же дело? Дело, дело-то когда же?»

Но в чем заключалась суть этого загадочного «дела»? Подобные дамы вряд ли могли бы объяснить это чем-либо, кроме общих устных фраз, они как бы индуцировали вокруг себя атмосферу беспокойного сумбура. Нигилистки тех далеких лет, как и их последовательницы, словно рыба на нерест, рвались «на дело», не понимая толком ни существа этого «дела», ни чьей-либо — в том числе и своей собственной — нужды в нем.

Знаменитый математик Софья Ковалевская тоже попала в водоворот этою бурного движения и даже написала на данную тему две небольшие повести с характерными названиями — «Нигилист» и «Нигилистка». К героине второй повести (под ней Ковалевская подразумевала себя) приходит незнакомая девушка и заявляет: «Я совсем одна на свете и ни от кого не завишу. Моя личная жизнь кончена. Для себя я ничего не жду и не хочу. Но мое страстное, мое пламенное желание — это быть полезной «делу». Скажите, научите меня, что мне делать?»

Впрочем, сама Ковалевская, умный человек и прекрасный ученый, не проповедовала безумных теорий. Сочувствуя «борцам за справедливость» (это, в конце концов, дело вкуса), она в то же время неплохо ориентировалась в том, что творилось в стране. Вот как метко и беспощадно она характеризовала участников опереточного явления 1870-х годов, именовавшегося «хождением в народ»: «Незнакомые с нравами народа и с самым его говором, пропагандисты осуществляли свою миссию так непрактично и неловко, что после первых же попыток «произвести брожение» между рабочими хозяева фабрик и кабатчики, нередко также сами крестьяне, выдавали их головой полиции».

От того, чтобы ринуться в безумие взрывов и выстрелов, явочных квартир и подпольных типографий, Ковалевскую удержали и образование и происхождение: она была дочерью полковника. А у большинства сумасбродов и сумасбродок тех лет ни того ни другого и в помине не было. Если порой они и были студентами, то непременно недоучившимися, личная жизнь их, как правило, складывалась крайне неудачно. Вера Засулич в мемуарах, написанных в конце жизни, так вспоминала о своем детстве: «Никто никогда не ласкал меня, не целовал, не сажал на колени, не называл ласковыми именами». Насколько же остро должен был чувствовать ребенок свое одиночество и ненужность, если и в старости эти боль и отчаяние никуда не уходили, оставались рядом!

Вот в этой «питательной среде» и вырастали революционеры-радикалы (разумеется, не только в России), постоянным оружием которых стали насилие и террор. К концу 1870-х годов присутствие женщин среди них становится обычным явлением. История, в частности, сохранила имена Софьи Перовской и Веры Фигнер, входивших в наиболее агрессивную организацию той поры «Народная воля» и участвовавших в подготовке и осуществлении террора. Но это лишь наиболее известные фигуры, за которыми стояло немало «рядовых» террористок.

Еще большие масштабы женский террор приобрел в начале XX века, прежде всего в рамках боевой организации партии социалистов-революционеров (эсеров). Эта партия была, пожалуй, самой популярной из всех тогда существовавших.

В столицах и провинции множились, как грибы, подпольные революционные кружки. Многие девушки вступали в них сначала отнюдь не потому, что

их сжигал огонь любви к свободе. Просто запретный плод, как известно, сладок, да и какие еще развлечения можно было найти где-нибудь в Тамбове или в Саратове? Привлекала и короткость отношений с молодыми людьми (светские приличия и условности у революционеров были не в почете). А потом… Кто-то вовремя выходил из «борьбы», а у других жизнь оказывалась непоправимо искалеченной. Среди женщин, приговоренных за участие в терактах к вечной каторге, эсерок было подавляющее большинство.

Однако большевики, расправившись с эсерами и вышвырнув их из истории, не только приняли от них своего рода «эстафету» террора, но и сделали террор главной опорой государственной политики. И если до Октябрьской революции народовольцы, эсеры или иные радикалы тщательно выбирали для террористического акта кандидатуру какого-нибудь «царского сатрапа», то после нее объектом террора стало практически все население страны. Крайний цинизм и жестокость, взращенные в радикальных кругах, постепенно разъедали и нравственный облик нации в целом, превращая несправедливость и беззаконие в привычный атрибут быта.

Этот печальный процесс, конечно, затронул и женщин. Известны имена «комиссарш» времен гражданской войны, с исключительной жестокостью расправлявшихся с пленными белогвардейцами, следовательниц ВЧК — ОГПУ — НКВД, с садистским сладострастием пытавших заключенных. Таковой оказалась роковая эволюция женского террора, начавшегося с внешне благородного стремления — уничтожить, покарать того или иного убийцу и злодея! Но при этом уничтожались и женские души, чистые и нежные, созданные для любви и материнства, для продолжения жизни, а не для своевольного прекращения ее.

Впрочем, история и сама жизнь многократно демонстрировали нам, сколь опасно и опрометчиво использовать для принципиальных оценок только две краски — черную и белую. Конечно, женский террор (да и террор вообще) как идея, как явление заслуживает решительного осуждения. Но вправе ли мы однозначно осудить бесстрашную французскую девушку, поднявшую руку на жестокого тирана? При вынесении оценок следует соблюдать осторожность и предельную объективность.

Именно с такими мыслями, как мне представляется, и подошла автор этой книги, Татьяна Кравченко, к освещению сложной и противоречивой судьбы своей героини. Мария Спиридонова в январе 1906 года застрелила Г. Луженовского, незадолго до этого зверски расправившегося с крестьянскими волнениями в Тамбовской губернии. За этот поступок бесстрашная девушка (Спиридоновой был тогда 21 год) подверглась страшным пыткам и надругательствам, а затем была приговорена к повешению, замененному на «вечную» каторгу. Февральская революция вернула ей свободу, но дальнейшая судьба Марии Спиридоновой как бы в миниатюре повторила судьбу всей эсеровской партии. Временный союз большевиков с левыми эсерами прервался уже в июле 1918 года, после так называемого левоэсеровского мятежа, в котором и по сей день загадочного остается куда больше, чем ясного.

Формально Спиридонова была амнистирована, но большевики редко прощали своих противников. Спиридонову арестовывали, освобождали и снова арестовывали, вездесущее око органов ни на минуту не выпускало ее из виду. В сентябре 1941 года она была расстреляна близ Орла в числе полутора сотен других заключенных местной тюрьмы: в противном случае, как опасались большевики, наступавшие гитлеровцы могли бы освободить их и использовать в своих целях.

Трагическая судьба этой незаурядной яркой женщины интересна не только сама по себе. В ней отразилась противоречивость и запутанность очень сложного периода российской истории, который в определенном смысле еще продолжается. Поэтому знакомство с жизнью таких выдающихся личностей, как Мария Спиридонова, безусловно, поможет нам лучше понять не только недавнее прошлое нашего отечества, но и многое из того, что происходит сегодня.

С. Н. Бурин, кандидат исторических наук