Эта книга принадлежит перу одного из выдающихся современных французских историков. Он пришел к выводу, что сегодня, когда идут процессы глобализации и строительства единой Европы, возникла необходимость по-новому взглянуть на историю Франции, чтобы лучше понять, как жили люди этой страны в разные эпохи, что побуждало различные социальные группы к тем или иным действиям, и какой история своей страны видится ее гражданам. Автор выявляет характерные черты французской истории и французского общества, сравнивая их с историей и обществом соседних государств. Работа состоит из двух частей. Первая построена по хронологическому принципу и повествует о ключевых моментах в истории Франции. Последовательно рассматриваются эпохи — господства Церкви, абсолютной монархии, революций и колониальной экспансии, кризисов и, наконец, изменения, которые произошли в современном обществе. Здесь же рассказано о подвигах, благодаря которым исторические события остались в народной памяти, и отмечается важность воздействия «легендарной истории» на общество. Во второй части книги рассмотрены формирование французской национальной идентичности и региональная специфика.
Для историков, социологов, культурологов, политологов и всех, кого интересует история Франции.
v.1.0 — Ryb6702
Книга известного французского историка Марка Ферро во многих отношениях необычна. Автор видит свою задачу не только и даже не столько в описании событий, произошедших во Франции за полторы тысячи лет бурной, порой драматичной истории страны. Его главная цель — раскрыть мотивы поведения основных акторов, участников этих событий на уровне как элит, так и народных масс на каждом витке единого исторического процесса.
Причем эти мотивы рассматриваются им не расчлененно, один за другим, а комплексно, в тесном переплетении самых различных факторов — экономических и социальных, политических и культурных.
Такой синтетический подход характерен для представителей крупного течения французской исторической науки, известного как «школа Анналов». Сложившаяся вокруг журнала «Анналы», основанного в 1929 г. Марком Блоком и Люсьеном Февром, она обогатила традиционное изучение письменных источников методами иных дисциплин — социологии, антропологии, географии, культурологи и т. д. Это давало возможность увидеть и понять прошлое гораздо более рельефно.
В 50 — 60-е годы прошлого века признанным лидером «школы Анналов» стал виднейший французский учёный Фернан Бродель, чьи фундаментальные труды о национальной идентичности Франции, о цивилизации и развитии капитализма в Средиземноморье признаны мировым научным сообществом классическими.
Одним из учеников и последователей Ф. Броделя является Марк Ферро, родившийся в Гренобле в 1924 г. Участник движения Сопротивления гитлеровским оккупантам в годы Второй мировой войны, после ее окончания он преподавал историю в Алжире, тогда еще французском, а затем стал научным сотрудником парижской Высшей школы социальных наук и членом редколлегии «Анналов».
Круг научных интересов М. Ферро чрезвычайно широк. Защитив докторскую диссертацию по Октябрьской революции 1917 г. в России, он пытался выявить присущие ей общие с Великой Французской революцией 1789 г. закономерности. Особое внимание он уделял якобинской диктатуре, развязавшей под флагом защиты революции и свободы массовый террор, который открыл, в конечном итоге, путь контрреволюционному Термидору, а затем деспотической империи Наполеона Бонапарта. Признанием заслуг М. Ферро в изучении сравнительной истории Франции и явилось избрание в 1999 г. почетным профессором МГУ имени М.В. Ломоносова.
Заметное место в обширной научной деятельности М. Ферро занимает также история колониальных империй европейских держав («Черная книга колониализма»), что связано, видимо, с личным опытом пребывания в Алжире.
Среди более чем 40 монографий[1], принадлежащих перу М. Ферро, многие работы посвящены методологии изучения истории, написанные в остром полемическом ключе. Вслед за Ф. Броделем он решительно выступает против идеологизации исторической науки и ее преподавания, подчинения их установкам и стереотипам, навязанным извне («Исторические табу», «Свобода для истории»).
Солидные труды, написанные на архивных материалах — такие, как биография столь неоднозначной в политическом и военном отношениях фигуры, как маршал Филипп Петэн, не помешали М. Ферро стать успешным публицистом на французском телевидении, где он вел на протяжении 12 лет (1989–2001) популярную серию передач «Паралелльные истории», на которые приглашал представителей различных политических партий, государственных деятелей, дипломатов. В ряде таких передач неоднократно приходилось участвовать и мне самому в бытность первым советником посольства России во Франции. Стенограммы этих дебатов изданы в 2011 г. отдельной книгой.
Предлагаемая вниманию российских читателей «История Франции» М. Ферро состоит из двух разных по жанру, но взаимодополняющих частей. Первая, более значительная, представляет собой обзор «с птичьего полёта» основных этапов истории французского общества и государства, тогда как вторая анализирует специфику формирования национальнокультурной идентичности французов (так называемой «французской исключительности»).
Важнейшей особенностью этого процесса автор считает постоянные конфликты между различными компонентами национального сообщества: провинциями и центром, королями и феодалами, затем городской буржуазией, монархией и республикой, государством и церковью, католиками и протестантами, элитами и народными массами, внутри тех и других. Эти конфликты могли иметь разную интенсивность и форму — от идейных и политических баталий до мятежей и революций, выливаясь в некое подобие перманентной гражданской войны. Такое состояние усугублялось неоднозначными отношениями Франции с ведущими европейскими державами — Англией, Германией, Россией, колебавшимися от тесных союзов до кровопролитных войн. В англосаксонских странах конфликты в обществе смягчаются гибкой системой институциональных сдержек и противовесов. Во Франции же конфронтация идей, людей и классов приобретает порой не только материальное, но и ценностное содержание. В результате культура конфликта у французов, как правило, превалирует над культурой компромисса. Поэтому формирование прочного консенсуса вокруг общенациональных ценностей происходило во Франции скачкообразно, перемежаясь расколами и кризисами.
Тяжелые испытания, пережитые Францией и всей Европой на протяжении ХХ века — две мировые войны, экономические кризисы, революции, тоталитарные режимы, крушение колониальных империй — не могли не отразиться на коллективном самосознании всех европейских народов. На фоне глобализации мировой экономики, европейской интеграции, массовых миграций, научно-технического переворота, перемещения центра тяжести мировой политики сначала на запад — в США, затем на восток — в Азию былая «французская исключительность» постепенно уходит в прошлое. Однако национально-культурная идентичность французов отнюдь не стирается — она лишь утрачивает непримиримо конфликтный характер, свойственный ей в прошлом.
Автор не дает исчерпывающего ответа на вопрос о том, в какой мере эта эволюция является необратимой, и каким будет ее конечный результат. Он оставляет этот вопрос суду времени и читателей его увлекательной, яркой книги.
Сегодня, когда пишется эта книга, процессы глобализации и строительство единой Европы приводят к постепенной эрозии национальных суверенитетов, и прежде всего суверенитетов европейских государств; но одновременно мы являемся свидетелями и того, что регионы, напротив, стремятся заявить о своей самобытности и хотят, чтобы с ней считались.
Поэтому столь важным представляется заново перечитать историю Франции, чтобы лучше понять, как жили люди этой страны в разные периоды ее истории, что побуждало различные социальные группы к тем или иным действиям и какой сегодня народу этой страны видится его история.
Для решения поставленной задачи необходимо вычленить характерные черты французской истории и французского общества, чтобы провести их сравнение с историей и обществом соседних стран, ибо только так можно понять, как и те и другие в прошлом и настоящем отвечали и продолжают отвечать на вызовы времени.
Ибо совершенно очевидно, что сегодня историю французской нации нельзя писать в отрыве от истории ее соседей.
История Франции должна быть сравнительной историей.
Уже получая ответ на самый первый вопрос: «Когда начинается история Франции?», убеждаешься, что, каким бы сведущим и образованным ни был респондент, отвечать на него он будет в зависимости от того, какую точку зрения разделяет. Впрочем, разве не так обстоит дело с большинством проблем, которые ставит история?
В этом легко убедиться, стоит только вспомнить любое историческое событие, ибо история присутствует в коллективной памяти, а то, как общество представляет себе историю, прямо влияет на восприятие обществом окружающего мира и самого себя.
В трудах историков, от Этьена Паскье и до Эрнеста Лависса и его последователей, прослеживаются вполне определенные задачи, которые авторы ставят перед собой, а именно: воспитать наследника престола достойным правителем, используя вместо древних
По мнению итальянского литературоведа Момильяно, если в эпоху эллинизма историки были относительно независимы, то уже в начале эпохи поздней Римской империи они попадают в зависимость от власти и ставят ей на службу свое перо.
В XV в., после длительного перерыва, во Флоренции начнется возрождение этого феномена — «государственной истории», первым апологетом которой во Флоренции станет Леонардо Бруни; во Франции, согласно Э. Геннэ и Ж. Юпперу, этот процесс также начинается в XV столетии. В XVI в. Э. Паскье призывает историков отказаться от латыни и начать писать по-французски, дабы от сочинений их «было больше пользы». Спустя три века, в 1844 г. в газете «La Tribune des instituteurs» утверждалось, что если преподавание истории не дает желаемого результата, значит, «учитель зря потратил учебное время». О каком результате шла речь? О «формировании истинных патриотов».
Как до, так и после Революции воспитание патриотизма является задачей, не зависящей от идеологии, которой придерживается государственная власть, будь то Церковь, король или Республика. Каждый из этих институтов учит своему видению истории, отыскивает в ней свои собственные истоки. Так параллельно развиваются сразу несколько историографий, которые то смыкаются, то соперничают друг с другом. Например, начиная с XVI в. «католическая» и «протестантская» истории Реформации и Религиозных войн пребывают в постоянном конфликте, и каждая воспевает собственных героев. Затем происходит столкновение точек зрения многочисленных историографов периода Французской революции 1789 года. Во времена Третьей республики авторы светской и клерикальной версий истории Франции буквально развязали между собой «войну учебников», анализ которой провел Кристиан Амальви. Провозглашая идеалы, абсолютно противоречащие идеологии противника, оба лагеря, тем не менее, преследуют единую цель — насаждение патриотической морали; правда, каждая сторона использует для этого свой пантеон героев: у одних это св. Женевьева, св. Винсент де Поль, Людовик XVI, архиепископ Парижский Аффр и др., а у других — купеческий старшина и вождь восставших в 1357 г. парижан Этьен Марсель, герой Французской революции — юный барабанщик Бара, генерал Клебер и т. д. Все же стремление возвысить государство-нацию становится важнее, чем различие форм правления и государственных институтов, ибо не только общий пантеон героев — от Верцингеторига до Жанны д’Арк и Баярда — объединяет их против одних и тех же отрицательных персонажей — от бургундцев до коннетабля Карла III де Бурбона. Но и каждая историография присваивает себе часть героев, «принадлежащих» идеологическим противникам; так в двух лагерях одновременно оказываются, с одной стороны, Карл Великий, Людовик IX Святой, Генрих IV и кардинал Лавижери, а с другой — республиканские генералы — основатели колониальной империи — и антиклерикал Клемансо, воспеваемый как «отец Победы». Очевидно, что с научной точки зрения такую историю нельзя назвать достоверной, и все же именно она плоть от плоти и кровь от крови общества.
Еще одно направление — традиционная, официальная история, сформировавшаяся весьма быстро как во Франции, так и в других странах Европы, представлена в виде определенного дискурса — изложения всемирной истории на примере истории одной страны. С эпохи раннего христианства до Боссюэ и далее историки — энциклопедисты, позитивисты, марксисты — все они рассматривали историю собственного государства через призму истории всеобщей.
Но вот уже, как минимум, полвека это направление угасает. Оно тает, как призрак, созданный Европой по собственной мерке в процессе своего становления.
В великих энциклопедиях и школьных учебниках всех европейских стран, в этих исторических талмудах, где «всемирная история» берет начало в Древнем Египте и через Грецию, Рим и Византию ведет к современности, существование различных народов, населявших землю, представляется
В традиционной истории такой
Во-вторых, европоцентристская модель применяется также к самим национальным государствам Европы в том смысле, что основой исторического повествования становится судьба государствообразующих наций, которые обеспечили свою гегемонию как в Европе, так и во всем остальном мире: это Римская и Византийская империи, империя Каролингов, доминирование Испании, Франции, а затем Англии. Очевидно, что перечень цивилизационных ценностей, которых придерживаются эти страны, а именно: национальное единство, централизация, верховенство закона, индустриализация, народное просвещение, демократия, составляет своего рода
Наконец, следует констатировать, что созданная в условиях становления национального государства традиционная история — по крайней мере, на Западе — уделяет внимание различным этническим или политическими сообществам лишь до тех пор, пока они не интегрированы в состав государства, поглощающего их. К примеру, в сегодняшней Германии в одном из наиболее популярных на рынке исторических трудов Ганновер исчезает после 1866 г., т. е. после присоединения его к Пруссии и вхождения в Северогерманский союз. Далее он не упоминается. Вюртемберг также нигде не упоминается после 1870 г., когда была провозглашена Германская империя. По-другому обстоят дела в централизованных национальных государствах, таких, как Франция или Россия. Когда речь идет о Франции, то что говорится, например, об истории Савойи? Только то, что в 1861 г. на ее территории было образовано два департамента. Однако это княжество, одно время находившееся под властью Пьемонта, обладает собственной богатейшей историей, но что знаем о ней мы, кому нет дела до книг по краеведению? И этот пример не единственный: то же самое можно сказать и об истории Эльзаса, Корсики, Бретани и т. д. Не говоря уже о колониях, чье прошлое считалось «темным», а многие вообще полагают, что у местных жителей «его не было». В Романе о нации живут исключительно стереотипы, ибо он являет собой сплав официальной истории, литературного вымысла, образов, взятых из изобразительного искусства, фильмов и т. п. Поэтому необходимо вновь перелистать его страницы, чтобы распознать составляющие этого сплава и оценить их критически.
В первой части, названной «Романом о нации», рассказывается история Франции в представлении французов — такой, какой она сохраняется в их памяти и воскрешается воображением. Эта история и эта память доносят до нас тем самым те проблемы, с которыми пришлось столкнуться жителям страны, те испытания, которые они перенесли. Но в настоящей книге прошлое анализируется уже с позиций сегодняшнего дня.
В данной части, выстроенной по хронологическому принципу, представлены ключевые моменты истории Франции. Последовательно рассматриваются эпоха господства Церкви, эпоха абсолютной монархии, эпоха революций и колониальной экспансии, эпоха кризисов и, наконец, последние изменения, происшедшие в нашем обществе.
Здесь же будет рассказано о героических эпизодах, благодаря которым исторические события остались в народной памяти. Читатель узнает из первой части о гражданах Кале, о Роланде, об отступлении армии Наполеона из России, воспетом Виктором Гюго, и т. д.
Мы прекрасно знаем, что такая форма изложения истории отчасти утратила свой авторитет, ибо она в равной мере представляет собой и художественный рассказ, и научный анализ. Тем не менее нам кажется, что она имеет столько же прав на существование, сколько и научная, основанная исключительно на доказанных фактах, ибо у нее, как и у истории факта, имеется своя сильная сторона. Когда в начале Французской революции Камиль Демулен предупреждает патриотов о возможности новой Варфоломеевской ночи, а в 1956 г. во время экспедиции на Суэцкий перешеек французское правительство сравнивает Насера с Гитлером, а Израиль — с «маленькой Чехословакией», эти отсылки призваны выполнять определенные задачи, и не важно, верны эти аналогии с исторической точки зрения или нет. Примеры легко можно продолжить.
Да, эта — легендарная
Во второй части книги, озаглавленной «Особенности французского общества», говорится как раз о формировании национальной идентичности. В ней непосредственно рассматривается то, чем общество, порожденное собственной национальной историей, отличается от общества своих соседей.
Данная часть работы специально задумана как сравнительная история.
Автор утверждает, что этнический состав и географическое положение французского государства гораздо больше, чем в какой-либо иной стране, способствовали превращению Франции в своеобразный плавильный котел, где население различных провинций перемешалось и в итоге стало более-менее однородным.
И это не единственная черта, коренным образом отличающая Францию от соседних с ней стран. Следует также сказать о своеобразии становления власти, о ее изначальной связи с Церковью, о централизующей роли государства, о том, как власть и до, и после 1789 года, стимулировала унификацию регионов страны. Какой контраст мы наблюдаем, сравнивая Францию то с Испанией, то с Германией, то с Великобританией! У Франции проявляются и другие специфические особенности: это и дух гражданской войны, и способность постоянно превращать события прошлого в источник новых конфликтов и т. д.
Когда в учебниках истории времен Третьей республики было написано «наши предки были галлами», эта фраза вовсе не предназначалась для того, чтобы внушить детям колонизированных народов, что и они являются потомками галлов, как впоследствии утверждали многие.
Данная фраза подразумевала лишь то, что предками французов были не франки.
Соответственно она означала, что Хлодвиг, крещенный в Реймсе как сын Церкви, был не основателем нации, а всего лишь одним из варварских королей, победившим и подчинившим себе других варварских королей, которые ранее завоевали Галлию.
Спор об истоках нации вновь разгорается и достигает своего апогея в XIX в., когда Карл Х, помазанный в Реймсе чудесным образом найденными остатками елея из священного сосуда, получает, таким образом, благословение Ремигия, епископа Реймсского, а Церковь славит восстановление религиозного культа и королевской власти.
«Франция родилась четырнадцать веков назад на поле битвы, из акта веры и военной победы… Она родилась христианкой, ибо отцом ее был Иисус Христос, а матерью — Святая Церковь». А в 1907 г. папа Пий Х провозгласил: «Крещение Хлодвига знаменует собой рождение нации».
Поражение 1870 г. объяснялось тем, что «наша несчастная страна предала дело Господа и не сдержала данную Хлодвигом клятву сражаться с врагами Франции, т. е. с врагами Господа».
Согласно мифу, который формировался начиная с VIII в., история этой «нации», с одной стороны, вписывалась в историю, восходившую к падению Трои; но с другой стороны, эта же «нация» усматривает свои истоки в христианской святости, образцами которой стали такие святые, как Хлодвиг, а позднее король Людовик IX Святой и св. Михаил. Таким образом, согласно хронисту Фредегару, франки, как и римляне, оказываются потомками самой древней из известных рас; и очень рано, в Х в. до н. э., они проникают в Галлию.
Следовательно, рождение французской нации, как и любого христианина, происходит дважды: национальная история до Хлодвига может рассматриваться как история родившегося, но не крещенного ребенка, а крещение Хлодвига св. Ремигием становится основополагающим событием в процессе рождения королевства, как писала историк Колетт Бон.
В то время как католическая традиция делает из Хлодвига святого, некую модель, архетип христианского короля, республиканская традиция, напротив, напоминает о его жестоком и свирепом нраве, а главное, о том, что он был захватчиком, чужаком, «предшественником пруссаков», как стали говорить после 1871 г. По мнению писателя Эжена Сю, «после появления франков Галлия оказалась опустошенной, разграбленной, растерзанной и обращенной в рабство; а епископы разделили ее останки с завоевателями». «Мы носим имя франков, но мы — дети старой доброй Галлии». А потому именно Верцингеториг воплощает в себе душу народа и нации.
В то время как франки предстают в роли прародителей аристократии, претендующей на соответствующее положение, а основой французской монархии является власть тех, кто завоевал и победил галлов, возникает миф о франках, «освободивших» галлов от римского владычества; созданный иезуитами Лакарри и Турнемином, этот миф получает долгую жизнь.
Следовательно, деятели 1789 г. имеют возможность полагать, что если дворяне и монархисты — потомки франков и Хлодвига, как они сами это утверждают, то тогда Французская революция является актом освобождения народа, а Сийес предлагает эмигрировавшим из Франции французам оставаться у себя дома, «в лесах и чащах Древней Германии». Так аристократический принцип и идея равенства возобладали над этническим субстратом, который то противопоставляют им, то объявляют фактором их синтеза. И все же отметим, что германец Хлодвиг был помазан галло-римлянином Ремигием.
Отныне любая попытка превратить Хлодвига в отца нации расценивается как очередной маневр Церкви или папства, предпринятый с целью возрождения клерикализма или подготовки переворота и реставрации режима, враждебного республиканскому светскому правлению, которое было установлено Революцией.
В действительности же, если мы оставим в стороне миф и перейдем к фактам, то обнаружим, что до начала XV в. о нации говорили мало.
Война, голод и чума, эти великие бедствия XIV столетия, способствовали созданию в обществе атмосферы всеобщей беззащитности. Империя распалась в борьбе с духовенством, и оба противника были вынуждены признать независимость государств, тем более что после столкновения с Филиппом Красивым папство смирило свои теократические притязания — так же как и духовенство, утратившее свой авторитет после Великой схизмы, на протяжении которой папы то и дело отлучали друг друга от Церкви. «В этом хаосе ценность понятия нации, находящейся в состоянии становления с XII в., возникает в существующей атмосфере пустоты и неуверенности», — считает Колетт Бон. Данное понятие становится новой силой, укрепляющей расшатанные устои общества, и быстро получает свое воплощение в символах, государственных институтах и новых союзах социальных сил.
Это произойдет еще до того, как начнется дискуссия об идентичности французской нации и истоках ее истории.
Всегда ли Франции были присущи одни и те же особенности и всегда ли они проявлялись одинаково во всех сферах деятельности, во всех регионах, входящих сегодня в ее состав? Мы легко представляем себе, что ее идентичность могла быть разной, меняться со временем и что даже если мы подмечаем некие постоянные свойства Франции, то ее идентичность как вчера, так и сегодня не является чем-то застывшим.
Кроме того, чтобы лучше понять, как возникла Франция, необходимо рассмотреть ее в более широком контексте, сравнить присущие ей особенности с особенностями других сформировавшихся государств; и каждый раз следует решительно порывать с нарциссической историей.
Рассмотрим, к примеру, развитие Франции и ее соседей в отдаленном прошлом, а именно в период распада Римской империи.
Для начала выясним, какие изменения, причем не только на территории Франции, произошли в то время в государственных структурах, в самой римской цивилизации. Эта цивилизация бесследно исчезает в Африке, утрачивает свой латинский характер, уступив позиции греческой культуре на Востоке, попадает под влияние варваров на Западе. Великолепные римские города сохраняют общий внешний вид — с термами, форумом и т. д., — но уже различаются по своей структуре: действительно крупные города располагаются на Востоке, в то время как Запад остается по преимуществу сельским; богатые землевладельцы постоянно живут у себя в городах, поддерживая отношения с центром Империи, который располагается в Антиохии или Александрии. В Галлии, например, города были устроены по римскому образцу, но деревня продолжала жить так, как жила задолго до прихода римлян. Постоянные войны, оборона
Данные изменения продолжались на протяжении четырех или пяти веков. Как поясняет Люсьен Февр, свидетельством этого является пример жителя Лугдунума (совр. Лион). В IV в. и в Риме, и в Белгике, и даже в Карфагене он чувствует себя как дома, и, даже если он сенатор, его принимают как своего в образованных кругах Алеппо и Антиохии. Но, если он переправляется через Рейн или Дунай, он пропал, ибо оказывается на землях варваров. Спустя пять веков житель того же Лугдунума чувствует себя как дома и в Трире, и в Магдебурге, где он беседует с клириками по-латыни и, так же как они, думает на латыни. Однако он уже ощущает себя чужим и в Алеппо — городе с сильным арабским влиянием, и даже в Равенне, где ему приходится общаться со схизматиками, — как, впрочем, и в Афинах, и в Константинополе. Итак, сформировался иной мир, представляющий собой результат слияния североевропейских элементов, новых социальных структур с древними порядками.
Очевидно, что эти перемены выходят за привычные рамки смены правления государей или династий. Они сопровождаются расколом Империи на две части, быстрым распространением ислама и, естественно, вторжением варваров. Эти явления способствуют становлению нового мира, ибо процесс дробления Империи ослабил ее составные части: защищать их становится трудно. Карл Великий именовался «римским императором» в Империи, которая уже не являлась Римской. Важное изменение, которое мы наблюдаем в эту эпоху, состоит в том, что происходит переход от империи средиземноморского типа (центром которой было море), к так называемой сухопутной империи, где море становится границей между Севером и Югом, Западом и Востоком.
Но главное изменение произошло внутри Империи, где крупный землевладелец становится этаким феодалом, сеньором и защитником, который защищает население от вторжений сарацин или иных врагов: на смену городскому укладу, который в свое время ознаменовал появление римлян, пришел уклад сельский. Формируется общество с замкнутой экономической системой, где верховная власть принадлежит Церкви: последняя располагает для этого собственными структурами — епископствами — и целой сетью аббатств, которые противостоят структурам государственным.
Крестовый поход, это «прекрасное дело, которое вера поручает жадности», стал фактором, смешавшим и объединившим франков и англичан, немцев и итальянцев. Поход состоялся в тот момент, когда Арабский халифат распадался на части, сталкиваясь к тому же с внешними врагами — турками и монголами. В этот же период западноевропейские христиане возвращают себе господство на море, вновь установив в XI в. контроль над Сардинией, Сицилией и Корсикой. Данное совпадение свидетельствует о жизнеспособности и воинственном духе западных христиан; эта жизненная сила вытекает из возрождения торговли, а затем и городов купцами, которые одновременно являются и воинами. Все указанные особенности присущи не только королевству франков, но также Фландрии, Италии и Священной Римской империи… Неизвестно, следует ли считать источником событий демографический подъем, — данные по этому вопросу малоинформативны.
Начало подобной экспансии — как внутренней (раскорчевка новых земель, в результате которой, по словам Люсьена Февра, Европа превратилась в «собственный Дикий Запад»), так и одновременно внешней (Крестовые походы, развитие городов, власть сеньоров и конфликты между горожанами, сеньорами, епископами и монархами, а также разделение светской и духовной властей) — именно эти характерные черты придают самобытный облик обществу той эпохи.
Социальные реалии Запада возникают, таким образом, раньше, чем начинают существовать политически. Складывается некий комплекс характерных черт, уже отличающих данное историческое образование от иных, таких как Византия, исламский мир, индийская цивилизация.
В этом объединении, в эпоху строительства великих готических соборов (Х11 — Х111 вв.), характерные черты Франции династии Капетингов еще не проявились.
В XV столетии Филипп де Коммин свидетельствует, что понятие Франции (а не королевства франков), а также понятие Европы вытеснили понятие христианского мира. Вспоминая времена Карла VII и Людовика XI, он пишет: «Французскому королевству Господь дал в противники англичан, англичанам дал шотландцев, испанскому королевству — Португалию»[3]. Этот «механизм», как называет автор указанные процессы, превалирует над другими характерными чертами предшествующих веков. Даже папа, испытав на себе осаду Рима в 1527 г., вынужден возложить на себя обязанности государя, удерживать и расширять территории, подвластные Церкви.
В самом деле, как можно было говорить от имени всего христианского мира после 1453 г., т. е. после падения Византии, после того как мир этот, спустя век после Великой схизмы, как никогда прежде, был расколот противостоянием между протестантами и католиками? Таким образом, единство христианского мира было поставлено под вопрос, и во всех сферах жизни налицо был раскол. Эпоха великих готических соборов, когда христианский мир оставался более или менее единым, уступает место периоду разобщенности, которую в романском искусстве символизирует Ботичелли, а в германском — Дюрер. Специфические черты также утверждаются в области права, экономики и т. д. За «механизмом» государств, устройства которых начинают отличаться друг от друга, вырисовываются нации: их ценности постепенно заполняют своеобразную пустоту, образовавшуюся в связи с хаосом в жизни Церкви как до, так и после Великой схизмы.
Зарождающаяся идентичность в государствах проявляется в культурных различиях, которые становятся все более востребованными, например в языке. По ту сторону Ла-Манша английский язык начинает вытеснять французский, считавшийся языком аристократии и королевского двора. Отныне язык Чосера утверждается в области права и политики. Между французами и англичанами
Римляне называли «галлами» всех жителей завоеванной ими территории, в то время как сами жители именовали себя кто арвернами, кто битуригами или венетами и т. д. Так же, без различия племен и народов, римляне всех эллинов именовали греками. Позднее аналогично поступали французы, именуя жителей Алжира по названию страны, тогда как они сами считали себя арабами, мозабитами или кабилами; примеры можно продолжать.
Так же дело обстояло с границами Галлии. Их изобрел Цезарь, определивший к 50 г. до н. э. в качестве рубежей Галлии границы территорий, которые он завоевал: Пиренеи, Рейн и Альпы. То, что позднее назовут «естественными» границами Франции, — это уже совсем другая история. Ведь к началу покорения Цезарем галльских земель народы, проживавшие там, не воспринимали друг друга как единое целое: на территории Галлии насчитывалось не менее шести десятков государств и племен.
Более того, эти «галлы» считали себя кельтами: такое имя когда-то дали им греки. Однако кельтский мир не ограничивался территорией Галлии: в ходе набегов на Запад часть этих «галлов» вторглись в Италию, а около IV в. до н. э. галлы угрожали Риму. Согласно преданию, которое сохранил для нас Тит Ливий, город спасли местные гуси, разбудившие ночью своими криками защитников Капитолийского холма…
Когда речь заходит о тех давних временах — до римского завоевания, — к истории непременно примешиваются миф и легенда. Письменных источников, сохранившихся с тех времен, почти не существует.
Известно, что галлы были разделены на племена, названия которых нашли свое отражение в названиях городов и провинций современной Франции: например, административным центром племени андекавов служило укрепление в Анже, будущей столице провинции Анжу; пиктавы обитали в Пуатье, в провинции Пуату; битурги жили в Бурже, в провинции Берри, и т. д. Можно говорить о множестве народов, территорию проживания которых Цезарь разделил на три части: Аквитанию, Лугдунскую Галлию и Белгику, различавшиеся между собой по языку, законам и обычаям. На особом положении он оставил Нарбоннскую Галлию, расположенную на берегу Средиземного моря: она находилась под влиянием греков с VII в. до н. э., когда греческие поселенцы, прибывшие из Фокеи, основали на ее побережье целый ряд городов: Массилию, Ниццу, Антиполис (Антиб) и Агат (Агд). Грекам приходилось бороться с лигурами, вольсками и т. д. Вероятно, от марсельских греков галлы научились писать греческими буквами; вдоль берегов Роны и путей через Провансальские Альпы успешно развивалась торговля. Та «провинция», на которую намекает Цезарь, — это Нарбоннская Галлия, которой соответствуют современные Прованс, Лангедок и Руссильон. Частично эллинизированная вначале, она затем, начиная со II в. до н. э., была завоевана римлянами.
Похоже, что описания галлов у Страбона и Диодора Сицилийского, основанные на трудах Посидония и Цезаря, лежали в основе формирования стереотипов о галльском характере, впоследствии воспринятых самими галлами: так, галлы считаются вспыльчивыми, хвастливыми, неукротимыми, легкомысленными, доверчивыми и, мягко говоря, простодушными, но всегда готовыми отважно ринуться навстречу опасности. Следуя традиции, Тит Ливий именует галлов неотесанными дикарями, однако дикарями отважными. Рисунки из комиксов про Астерикса воспроизводят некоторые из этих стереотипов: в них галлы показаны людьми, которым ближе скорее времена первобытности, чем римской цивилизации, хотя сохранившиеся источники явно ставят этот образ под сомнение.
В Галлии была развита торговля, и, видимо, гораздо лучше, чем мы раньше предполагали: жители городов и деревень продавали изделия из кожи и олова, а также торговали рабами. На юге страны, в окрестностях Марселя, можно было отыскать эквивалент любым денежным единицам, обменять золото на серебро и подобрать монеты, по весу равные монетам греческим или римским. Это свидетельство интеграции Галлии в средиземноморский мир противоречит стереотипному тезису о ее изолированности. Не имеет под собой оснований и карикатурный взгляд на друидов, жреческую касту аристократов и в то же время мудрецов, стоявших неизмеримо выше простых жителей деревень. По свидетельству Цезаря, только всадники и друиды пользовались среди галлов особым авторитетом, а в подобных вопросах Цезарь вряд ли мог ошибаться.
Пытаясь получить четкое представление о населении Галлии, мы сталкиваемся с одной проблемой: дело в том, что в качестве источников мы располагаем только записками Цезаря о войнах, которые он вел. Так, в «Записках о галльской войне» он около 60 раз указывает численность сил противника. Очевидно, эти цифры должны позволить нам хотя бы приблизительно определить число жителей страны и дать некое представление о ее населении.
Но можно ли опираться на цифры, приводимые Цезарем? По его словам, он сражался против 263 тысяч гельветов и 105 тысяч их союзников и прочих галлов. Сообщая о битве при Алезии, Цезарь говорит о 80 тысячах галлов, выступивших против него; однако площадь поля боя он оценивает самое большее в 4,25югера, а самое меньшее — в 1,4 югера[4], из чего следует, что его оценка численности противника вряд ли достоверна. Кроме того, в записках у Цезаря, как и у жившего ранее Суллы, римские потери редко превышают двузначные числа. Можно попробовать взять за основу другие цифры: Цезарь полагает, что число галльских «народов» и «племен» составляет примерно шесть десятков. Предположим, что в ряде племен насчитывалось около 500 тысяч человек, но нельзя не учитывать, что были племена и более малочисленные, причем в десятки раз. Поэтому корреляции между количеством сражавшихся и общей численностью каждого племени встречаются довольно редко.
Таким образом, любой суммарный подсчет оказывается исключительно приблизительным. И если мы остановимся на цифре примерно 15 миллионов жителей, то она будет соответствовать средней приблизительной оценке, которую вполне можно оспорить, но не более того.
Столь же приблизительными являются и наши сведения о религии галлов: мы знаем только тех богов, о которых поведал Цезарь, и тех, которые упомянуты в надписях, датируемых римской эпохой: «и тогда неожиданно возник целый сонм богов». Насколько можно судить, божеств было великое множество. Однако божества, известные во всех уголках страны были скорее редкостью, как, например, Луг — бог-кузнец, плотник и поэт, давший свое имя городам Лугдунуму (совр. Лион), Лану и Лону; основная масса богов имела локальное значение, так как до римского завоевания территории Галлии не составляли единого целого. Помимо богов, олицетворявших природные силы, и обожествленных животных (лошадь, рогатый змей, бык со стоящими на нём тремя журавлями, изображения которых мы находим на монетах), галлы причисляли к божествам и усопших героев, скульптурные изображения которых сохранились до наших дней.
Цезарь говорит нам, что главным среди всех остальных богов галлы почитали Меркурия — изобретателя всех ремесел, покровителя дорог и путешественников, барыша и торговли. Современник Цезаря, поэт Лукан, рассказывая о народах, населявших Галлию, называет треверов, лигуров и «тех, кто на алтарях своих, заключая мир, проливает кровь, умиротворяя жестокого Тевтата и страшного Эзуса, а также Тараниса, не менее кровожадного, чем Диана Тавридская». Согласно преданиям, этим трем богам — войны, леса и грома — приносили человеческие жертвы; и хотя есть основания полагать, что это происходило в исключительных случаях, жестокость галльских богов стала общим клише, способствуя созданию у римлян новых стереотипов. Подтверждением тому стали находки, например, в святилищах Гурнэ-сюр-Аронд, в оссуарии в Рибемон-сюр-Анкр, где помимо черепов найдены останки воинов, чьи тела были привязаны к столбам; это означало, что галлы помимо трофеев помещали в захоронения также тела или черепа побежденных ими воинов.
Надо, наконец, отважиться признать, что о завоевании Галлии мы знаем только со слов победителей. И хотя научная достоверность настоящего рассказа вызывает сомнения, историческая сила его от этого нисколько не страдает, ибо поражение Верцингеторига, каким бы разгромным оно ни было, в конечном счете способствовало укоренению и консолидации национальной идеи в далеком прошлом.
По словам Цицерона, поводом для завоевания стало отдаленное воспоминание о вторжении галлов в Италию, которые сумели дойти до самого Рима. «Горе побежденным!» — якобы воскликнули галлы, когда римляне, доставившие победителям выкуп, обвинили их в обмане относительно величины выкупа. В последующие столетия галлов сменили войска лигуров, а затем армии Ганнибала, который, пройдя через Испанию, Галлию и Альпы, в свою очередь, обрушился на Апеннинский полуостров. Таким образом, Рим воспринимает Галлию в широком, средиземноморском контексте.
Однако тот же Цицерон высказывает и иные мысли: в трактате «О государстве» он напоминает, что «мы, якобы самые справедливые люди, не позволяем заальпийским народам сажать оливы и виноград, дабы наши сады олив и виноградники стоили дороже. Когда мы так поступаем, то говорят, что мы поступаем разумно, но не говорят, что справедливо, — дабы вы поняли, что между благоразумием и справедливостью существует различие»[5].
Одержав победы в Испании, римляне, тем не менее, терзались загадкой: что за земли отделяют эту страну от Италии и как можно установить на них свое господство, если единственным надежным союзником их является только Марсель? Марсель же, в свою очередь, жалуется на набеги салувиев; будучи побежденными, вожди последних бежали к аллоброгам, которые отказались выдать их; затем последовала экспедиция под предводительством Домиция Агенобарба; она столкнулась с арвернами, которые оказали римлянам сопротивление, а эдуи выступили на стороне римлян и т. д. Мы понимаем, что этот тип войн, которые можно определить как «колониальные войны» римской эпохи, подразумевает существование на указанных территориях политически независимых образований, которые то заключают, то разрывают союзы друг с другом…
Римское завоевание, союзы друг против друга, восстания против оккупации, последствия которой оказываются еще более тяжкими, чем традиционные итоги военных конфликтов между «народами» Галлии, — так протекает процесс, длящийся вплоть до главного события, которое нарушило внутреннее равновесие в отношениях между галльскими племенами: в 58 г. до н. э. гельветы, приняв решение о переселении, покинули свою территорию и двинулись на запад, чтобы обосноваться на новом месте. Было ли это решение вынужденным, возникшим под давлением пришедших с востока свевов? Мы знаем только то, что Цезарь, единственный поведавший нам об этих событиях, решил остановить гельветов и дал им сражение вблизи столицы эдуев — города Бибракте, который возвышался в долине Соны. Одержав победу, Цезарь отбросил гельветов на их прежние территории.
Но подлинную угрозу для Цезаря, бывшего в то время проконсулом, представлял вождь германского племени свевов Ариовист: он видел себя будущим повелителем земель, расположенных за Роной и Рейном.
Как пишет Цезарь, галлы, напуганные соплеменниками Ариовиста, обратились к нему за помощью, ибо германцы отличаются «огромным ростом и изумительной военной храбростью», и в частных сражениях с ними галлы «не могли выносить даже выражения их лица и острого взора».
На равнине Эльзаса Цезарь одержал победу над свевами, истребив всех, кто пытался перебраться через Рейн, включая женщин и детей. Спастись сумел только Ариовист: с горсткой своих людей он вернулся к своему народу, остатки которого остались на восточном берегу Рейна.
Аквитания, в свою очередь, решила сдаться на милость победителя.
Отправляясь на покорение новых земель, Цезарь старался переложить на своих союзников из местных племен большую часть ратных трудов; как утверждал сам Цезарь, его завоевательные походы часто начинались по просьбе жителей Галлии, оказавшихся под угрозой германского вторжения. Таким образом, перед нами четко просматривается схема колониальных завоеваний, которая с тех пор еще не раз будет повторяться на станицах истории.
На захваченных территориях множились восстания, ответом на которые были постоянные репрессии; в результате разные племена, прежде враждовавшие, сближались друг с другом. После целого ряда разрозненных выступлений нервиев, карнутов и эбуронов настал черед всеобщего восстания, душой которого стал арверн Верцингеториг.
В 53–52 гг. до н. э. в Галлии вспыхнуло восстание, начало которому положило убийство римских купцов из Кенаба (совр. Орлеан). Цезарь, имевший в 58 г. до н. э. в своем распоряжении шесть легионов, в 54 г. до н. э. увеличил их число до восьми, а в конце войны под его командованием было уже одиннадцать легионов. Закаленный в боях костяк армии составляли центурионы и солдаты, повторно призванные на службу. Вспомогательные отряды войска Цезаря состояли из нумидийцев и кавалерии, набранной из германских наемников. Благодаря Мамурре, начальнику инженерного отряда, римляне в любых обстоятельствах успешно возводили земляные валы и размещали на них катапульты; римские осадные машины повергали галлов в ужас, парализуя их способность к сопротивлению.
Тем не менее, зная, сколь шатко положение Цезаря в Риме, галлы поднимают восстание; но Цезарь посреди зимы пересекает заснеженные просторы Центрального массива, и, застав галлов врасплох, разбивает их и освобождает осажденные ими поселения бойев, своих наиболее верных союзников. Собравшиеся вместе галльские вожди получают от Верцингеторига приказ проводить тактику выжженной земли — единственное средство, которое могло бы истощить силы противника. Но галлы не смогли решиться на разрушение своего самого большого города — Аварика (совр. Бурж), хотя и согласились в один день уничтожить двадцать городов… Осажденный Аварик был взят, а находившиеся там 40 тысяч человек, как считается, были убиты. Согласно замыслу Цезаря, галльские поселения следовало разрушать поочередно, одно за другим; однако, одержав победу при Аварике, он потерпел поражение при Герговии близ Клермона. Это послужило сигналом к выступлению эдуев, давних врагов арвернов; эдуи наносят Цезарю еще одно поражение и, собравшись в своей столице Бибракте, признают за Верцингеторигом титул верховного вождя и призывают галльские племена к всеобщему восстанию. Даже в Нарбоннской Галлии начинаются волнения, особенно среди аллоброгов. Цезарь, похоже смирившийся с тем, что ему придется покинуть Галлию, направился из Лангра на юг. Однако призванная им на помощь германская кавалерия разгромила галлов: те, сгорая от нетерпения, неосмотрительно начали битву, выведя на поле боя только своих всадников и тем самым лишив Верцингеторига всех преимуществ его тактики, на которую он рассчитывал.
Вскоре Верцингеториг оказался запертым в Алезии; однако, в отличие от предшествующего сражения при Герговии, к стенам Алезии Цезарь подошел во главе всей своей армии. Для защиты города требовалось не более 20 тысяч человек, у Верцингеторига же людей было в четыре раза больше, и всех их нужно было кормить; впрочем, приведенные цифры вызывают сомнения. Ни вылазки осажденных, ни подошедшие на выручку вспомогательные отряды не смогли преодолеть римские укрепления, возведенные вокруг города. История капитуляции галльского вождя, рассказанная Дионом Кассием, вошла в легенду. Однако достоверность ее серьезно подвергается сомнению, особенно с этого места: «Вместо того чтобы бежать, Верцингеториг понадеялся на дружбу, некогда связывавшую его с Цезарем, и решил, что Цезарь поможет ему получить помилование; вождь галлов явился к Цезарю без предупреждения, когда тот заседал в суде, — вместо того, чтобы отправить вперед себя посланца с просьбой о мире. Появление галла вызвало всеобщий ужас, ибо был он высок ростом, находился при полном вооружении и вид имел необычайно грозный. Воцарилась глубокая тишина. Верцингеториг упал на колени перед Цезарем и, не вымолвив ни слова, с молящим взором сжал ему руки. Эта сцена вызвала сострадание у всех присутствующих. Однако Цезарь, нисколько не растроганный поведением несчастного галла, немедленно приказал заковать его в цепи, а позднее, когда Верцингеториг в триумфальной процессии был доставлен в Рим, приговорил его к смерти».
Верцингеториг прославился по нескольким причинам, корни которых уходят в историю. Прежде всего, как уже говорилось, одновременно с реабилитацией галлов была подвергнута сомнению роль франков и Церкви в создании Франции, а крещение Хлодвига перестали приравнивать к подлинному рождению нации. В XIX в. противники аристократии и сторонники республиканских идей, таким образом, вновь пробудили интерес к галлам и героическим деяниям Верцингеторига.
В 1824 г. в песне «Галльские рабы» Беранже оплакивает апатию французов, которые всё никак не избавятся от своего монарха Людовика XVIII, наследника франков. А в 1836 г. Бальзак в «Музее древностей», пишет о своем герое, маркизе д’Эгриньоне и его семье: «Вплоть до 1789 года члены этой семьи сохранили отвагу и гордость франков»[6]. Сам маркиз умер со словами «Галлы торжествуют!» на устах.
О галлах вновь вспомнили после поражения во Франко-прусской войне 1870–1871 гг.: отныне Верцингеториг олицетворяет героическое сопротивление захватчикам, а его поражение отнюдь не означает конец независимости — ведь галльские восстания в последующие века свидетельствуют о жизнеспособности этой нации.
Кроме того, поражение Верцингеторига несет в себе еще одну смысловую нагрузку: оно свидетельствует о древности нации. «О галлах начали говорить задолго до того, как появились первые упоминания о германцах. Галлы совершали набеги на Италию и Грецию… раньше, чем стало известно о существовании германцев… Ни у одной северной страны нет такой древней истории, какая есть у Галлии» (Шарль Биго. «Маленький Француз», 1883, цитата из работы Кристиана Амальви).
Названный «первым героем нашей национальной истории», Верцингеториг отныне предстает как объединитель, отец национального единства и защитник отечества, наследниками которого являются солдаты II года Республики, а затем Гамбетта и Клемансо.
В глазах де Голля он также является первым участником французского Сопротивления: тем самым Верцингеториг становится фигурой, примиряющей между собой всех французов. Галльский вождь воплощает народ, сопротивление и единство нации.
Спустя несколько веков между феодальным Западом и тем, что сохранилось от бывшей Римской империи, некогда диктовавшей миру свою волю, уже не осталось практически ничего общего.
Как же произошли эти изменения?
От Гиббона до Пиренна и от Монтескьё до Фердинанда Лота исследователи не переставали задаваться вопросом о причинах «заката» и «падения» Римской империи, о внезапном наступлении Средневековья — исторического периода, само название которого появилось значительно позже. Был ли заложен кризис римского мира в самой Империи, и в частности в Галлии или других ее областях? Не ускорило ли обращение Империи в христианство, совершенное в 330 г. Константином, ее распад? Или крах был обусловлен нашествиями варваров? И если да — то с какого времени и каких именно варваров?
Буквально на следующий день после покорения Галлии Цезарь начал проводить политику ассимиляции, направленную на подавление чувства независимости галлов: он открыл римские города для местной аристократии и даровал многим городам Нарбоннской Галлии римское гражданство. Чтобы сломить сопротивление Марселя ассимиляции с римским миром, Цезарь расчленил подвластные городу земли и создал римскую колонию в Арле. К тому времени, когда Республика в Риме пришла в упадок, юг Галлии уже был оплетен сетью римских дорог, в регионе развивалось речное судоходство, а по всему краю были возведены римские постройки, сохранившиеся до наших дней: триумфальная арка в Оранже, амфитеатр в Ниме и т. д. Постепенно прощался со своим кельтским прошлым Лион, ставший типичной латинской колонией[7].
Из всех языков завоеванных племен наименее жизнеспособным оказался язык кельтских галлов (язык, на котором изначально говорили в Бретани, в V в. вновь ввели в обиход иммигранты, прибывшие из Англии и изгнавшие проживавших в Бретани саксов). Также произошла экономическая интеграция Галлии с остальными регионами Римской империи: благодаря ее лесам в Галлии стало развиваться плотницкое, бочарное и гончарное дело, местные мастера сооружали повозки, изготовляли предметы из стекла.
Постепенно использование населением Галлии единого языка и единых правовых норм, обращение к одним и тем же институтам дополняли процесс романизации.
При династии Антонинов в Империи воцаряется определенная стабильность; первым тревожным симптомом становится вторжение алеманов, прорвавших окружающий Империю пограничный вал
Другим поводом для беспокойства, причиной которого на этот раз стали галлы, явилось восстание крестьян — багаудов, начавшееся в районе расселения паризиев вокруг Парижа, который тогда именовался Лютецией. Около 288 г. восстание было подавлено императором Максимианом, но в это время франки возобновили многочисленные набеги на земли Империи.
Таким образом, крестьянские волнения, набеги варваров и сепаратистские настроения в Галлии были взаимосвязаны. В III в. эти события происходили во всех концах Римской империи: например, восставшие берберские крестьяне постоянно нападают на города североафриканского побережья, а количество военачальников, которые берут под свою защиту отдельные участки лимеса, а затем узурпируют власть и объявляют себя независимыми от Рима, не поддается подсчету. Сепаратистские устремления не могли не способствовать возрождению сопротивления римскому господству, однако наиболее деструктивным процессом, вероятно, стали противостояние и неуклонно возрастающая враждебность между городами и сельской местностью: римские города на Западе, которые кормило местное население, являлись всего лишь стратегическими пунктами, они практически ничего не производили и жили за счет налогов. И как это обычно бывает во время войны, торговля пришла в упадок, ресурсы государства истощались, а правящий класс греко-римлян утрачивал средства, необходимые для поддержания престижа. Города стали напоминать пустые ракушки, численность городских жителей неуклонно сокращалась, а процесс аграризации населения ускорился. Гражданская администрация утрачивала власть в населенных пунктах, и бразды правления переходили в руки военных: последние заботились прежде всего о своих войсках, состоявших частью из римлян, частью из галло-римлян и частью из варваров.
К милитаризации власти, натиску варваров и внутренним мятежам, которые способствовали всеобщей дезорганизации, добавилась управленческая реформа Диоклетиана (285–324), в результате которой Европа была поделена на четыре самостоятельно управляемых региона. Императорский культ утратил всякое значение, и на его осколках, в атмосфере всеобщего равнодушия к государству, возрождаются и развиваются религии, претендующие на место официального культа, неэффективность которого отныне совершенно очевидна. Процветают мистериальные религии, еретические течения зороастризма; среди них числятся митраизм — поклонение Митре, которому приносились символические жертвы в виде быка; манихейство, приверженцы которого вслед за пророком Мани убеждали людей, что мир является объектом борьбы между Добром и Злом, и, наконец, христианство — иудейская ересь, постепенно вытеснившая все остальные мистериальные религии.
Христиане, презиравшие земные интересы, воспринимались императорами как вредные подданные; считалось, что их верность государю сомнительна, а для общественного порядка они представляют угрозу. При Траяне начинаются гонения на христиан; подобно евреям, которых римские власти преследуют уже давно, христиан, не пожелавших отречься от своей веры, предают смерти. В 177 г. Церковь, сложившаяся в Лионе вокруг группы христиан, прибывших из Азии, стала жертвой преследований: память о них связана с мученичеством св. Бландины, отданной на растерзание львам. Христианство привлекало к себе в первую очередь городской плебс, бедняков, покинувших городские предместья, изнуренных налогами жителей деревень. Новое учение было мессианским и отвечало потребности в утешении. Зародившись в городах Востока и завоевав там умы местных жителей, оно распространилось дальше, вплоть до императорского двора. Желая укрепить свой трон, Константин сам обратился в христианство: тем самым он рассчитывал опереться на приверженцев новой религии, получившей широкое распространение в деревнях и в армии, — правда, часть военных, варвары по происхождению, могли исповедовать не христианство, а его ереси.
Будучи поначалу для государства фактором деструктивным, христианство, тем не менее, способствовало возрождению Империи: Константин разглядел в новой вере идею морального единства, которая заняла место императорского культа, пришедшего в упадок.
Христианская доктрина — непротивление злу, смирение, прощение и т. д. — обесценивала земную славу и мирские блага. Ее принцип был чужд античной мысли, для которой политика и религия составляли единое целое, как это можно наблюдать еще сегодня в отдельных частях арабомусульманского мира. Христианство в лице Блаженного Августина в 427 г. выдвинуло идею противопоставления двух градов, Града земного и Града небесного, причем последний, по мнению Августина, существует далеко не только умозрительно.
В некотором смысле Средневековье начинается с того момента, когда Церковь делает попытку подчинить себе власть государей. Этот процесс именуется «политическим августинианством»; суть его ясно выразил папа Григорий Великий (590–604), заявивший, что «земное царство должно служить царству небесному».
Привнося христианство в политическое устройство мира, Григорий Великий политизировал христианство.
«Не ошибется тот, кто скажет, что в ту эпоху во всех уголках романского мира звучали боевые трубы. Самые дикие народы, охваченные яростью, сминали границы и вторгались на соседние территории: алеманы грабили галлов и ретов, сарматы и квады совершали набеги на Паннонию; пикты, саксы, скотты постоянно нападали на бретонцев… Грабители-готы разоряли Фракию… Персидский шах захватил Армению». Действительно ли натиск гуннов вынуждал вестготов, вандалов и свевов искать пристанища в Восточной и Западной Римских империях? Во всяком случае, именно такое впечатление произвело на Аммиана Марцеллина нашествие варваров, описанное им в 364 г.; с III в. варвары неуклонно множили свои набеги. Испытывая ужас перед варварами, чего галло-римляне боялись больше: ярости воинов или их суровых обычаев? За убийство или увечье, причиненное свободному человеку, варвары требовали заплатить жертве или ее семье
Превосходство в вооружении давало германцам превосходство в ведении войн, а потому в частично опустевшей — особенно в пограничных районах — Римской империи германцы свободно устраиваются на жительство, а римские власти охотно берут их на службу. Самый старый раздел германского обычного права — Салическая правда, вероятно, становится своеобразным мирным соглашением, предписанием, которыми руководствуются офицеры стоящей на берегах Рейна римской армии, дабы сдерживать буйство друг друга и обеспечивать защиту границ Империи; дополненный, этот свод законов впоследствии станет правовым кодексом франков.
Салический закон нельзя назвать полностью варварским, так как записан он на латыни и в тексте его ощущается влияние римского права; впрочем, постепенно это влияние сходит на нет. Закон был кодифицирован задолго до Хлодвига, поскольку в нем не отразилось какое-либо христианское влияние. Равно как не ощущается и влияния христианства в Бургундской правде, изданной королем бургундов Гундобадом и также записанной на латыни.
Данный пример говорит о том, что между варварским и римским обществами происходило взаимопроникновение, а это заставляет осторожнее обращаться с тезисом об абсолютной противоположности варваров и Рима. Фактически, когда ряд варварских племен обосновался на землях вокруг Римской империи, одни из варваров стали поступать на временную службу в римскую армию, а другие окончательно поселились в Империи, заняв должности в ее гражданской или военной администрации. Третьи же целыми отрядами во главе со своими вождями заключали договор с императором и становились
Ряд военачальников федератов дослуживается до высоких римских воинских званий, — например, король остготов Теодорих или же
Захватчики — все эти франки, вестготы, бургунды — стараются не вступать в конфликт с галло-римлянами, хотя и вынуждают местных жителей следовать закону «гостеприимства» и мирно уступать пришельцам часть своих земель. Впрочем, некоторые считают, что все их несчастья происходят из-за прогнившей римской администрации, притесняющей простых людей. «Лучше бы нам жить под властью храбрых варваров-вестготов, чем терпеть произвол угнетающих нас римских царедворцев». В этой фразе заключена главная причина упадка Римской империи — Империи, которая больше не выполняет свою политическую задачу. Конечно, волосы бургундов воняют прогорклым маслом, после еды от них разит чесноком, но, в конце концов, к этому можно приспособиться…
Таким образом происходит смешение населения, захватчики занимают пустующие земли Империи и начинают заниматься там сельским хозяйством. «Скорее смена правления, нежели завоевание» — так говорили об исходе военного противостояния между королем Сиагрием, «варварским» римлянином, и королем Хлодвигом, «романизированным» варваром.
Вторжение гуннов в 451 г. способствовало сближению галло-римского населения и варваров-германцевв. Об особенностях этого сближения мы знаем из рассказа Иордана, где достоверные факты чередуются с вымыслом и где гунны предстают как «поедатели сырого мяса и диких кореньев; они одеваются в грубую одежду из плохой холстины или из крысиных шкурок». Будучи всегда в седле, они не слезают с коней даже для того, чтобы поесть или попить. В бой они бросаются со скоростью молнии, и в ту минуту, когда противник готов нанести удар, они набрасывают на него аркан, парализующий все его движения. Их вождь Аттила повторял, что «там, где прошел его конь, больше не вырастет трава». Гунны всюду сеяли ужас, и только Аэций при поддержке франков, бургундов, арморикан и вестготов сумел разгромить их на Каталаунских полях неподалеку от Труа; и «ручей, протекавший по равнине, переполнился кровью и превратился в бурный поток». В то же время, согласно предсказанию св. Женевьевы, покровительницы Лютеции, был спасен Париж; говорили, что Женевьева уверила жителей: им нечего бояться Аттилы, ибо Аттила направил свое войско в другую сторону. Святая Женевьева стала объектом всеобщего поклонения, и ее останки были погребены в церкви Св. Петра и Павла, а память о ней была увековечена в многочисленных скульптурных и живописных изображениях, и в частности на фресках Пюви де Шаванна (1877).
К концу V в. Галлия была поделена между варварскими племенами, захватившими ее территорию. Франки из династии Меровингов установили свою власть к северу от Соммы; римлянин Эгидий и его сын Сиагрий правили на землях, что раскинулись между Сеной и Луарой; в огромном королевстве вестготов, которое простерлось от Луары до Испании, царствуют Эйрих и Аларих; бургунды правят в долине Соны и Роны, алеманы в Эльзасе, Бадене и Лотарингии, а бритты, изгнанные пиктами, англами и саксами с Британских островов, находят пристанище в Арморике.
Франки, потомки легендарного Меровея и его сына Хильдерика, заняли территорию между Соммой и Луарой и вместе с другими варварами помогли римлянину Аэцию изгнать гуннов. В битве при Суассоне сын Хильдерика Хлодвиг разбивает «повелителя римлян» Сиагрия и расширяет границы своих владений. Побежденный Сиагрий бежит к вестготскому королю Алариху, который выдает его Хлодвигу, а тот предает его смерти. Как гласит «Хроника» Григория Турского, Хлодвигу в то время было примерно лет пятнадцать-двадцать; однако в «Хронике», составленной спустя несколько десятилетий, события и время их свершения датированы точно по пятилетиям, а потому о достоверности такой хронологии говорить не приходится. Характер Хлодвига проявился в истории с суассонской чашей: некий епископ потребовал у Хлодвига чашу, которая была среди захваченной добычи, и Хлодвиг, желая угодить епископу, во время дележа трофеев потребовал передать ему эту чашу. Один из воинов отказался уступить чашу и мечом разрубил ее пополам. Хлодвиг ничего не сказал, но спустя год, во время смотра войск, подошел к воину, нанесшему ему оскорбление, и, обвинив его в плохом содержании оружия, ударом секиры разрубил ему голову со словами: «Вот так и ты поступил с той чашей в Суассоне».
Этот эпизод свидетельствует о намерении Хлодвига наладить отношения с Церковью, что к этому времени сделали уже многие варвары. Однако вестготы, бургунды и алеманы приняли арианство — христианское течение, оспаривавшее равенство Христа и Бога Отца, не признававшее их единосущности, а также критиковавшее значительную власть, которая сохранялась у епископов. Язычник Хлодвиг занимает в этом конфликте нейтральную позицию, но, женившись на христианке Клотильде, католичке и дочери бургундского короля, он получает поддержку епископов — единственной авторитетной власти, сохранившейся на местах после исчезновения римской администрации. «Если вы будете править в согласии с епископами, дела на подчиненных вам землях пойдут еще лучше», — пишет ему епископ Реймсский Ремигий.
Христианская традиция, опираясь на сочинение Григория Турского, связывает крещение Хлодвига с его победой над алеманами. «О Иисус Христос, если ты даруешь мне победу, я уверую в тебя и стану христианином», — говорит Хлодвиг. И когда, добавляет хронист, Хлодвиг произнес эти слова, «алеманы повернулись к нему спиной и обратились в бегство». Рассказ об обращении Хлодвига в христианство практически дословно повторяет описание видения императора Константина в 312 г. накануне битвы у Мильвиева моста, за которым последовало крещение императора.
Как бы то ни было, франки не раз встречались на поле брани с алеманами, разгромив их, в частности, при Толбиаке.
И Хлодвиг был крещен в Реймсе епископом Ремигием, которому белая голубка чудесным образом принесла в клюве сосуд, наполненный святым елеем, и Хлодвиг погрузился в чан, и епископ сказал ему: «Отринь свои амулеты, гордый сикамбр» (а не «Склони свою выю, гордый сикамбр», как это звучит в неточном переводе), «почитай то, что сжигал, и сожги то, чему поклонялся».
Народ последовал примеру Хлодвига; по свидетельству Григория Турского, три тысячи солдат приняли христианство; цифра эта позволяет хотя бы приблизительно определить численность франков, а также говорить о наличии у них внутриплеменной солидарности.
Получив поддержку в лице Церкви и усилив тем самым свои позиции, Хлодвиг объединил рипуарских франков с франками салическими, а затем повернул их против вестготов, над которыми в 507 г. он одержал победу при Вуйе.
По случаю этой победы император Восточной Римской империи Анастасий прислал Хлодвигу свои поздравления и символы консульской власти, которые свидетельствовали о легитимности власти Хлодвига над всей Галлией; церемония вручения этих символов состоялась в Туре, в церкви Св. Мартина, где на голову Хлодвига, облаченного в пурпурную тунику, был водружен венец, а «затем на коне он проехал через весь город и по дороге бросал в толпу золотые и серебряные монеты, а народ славил его».
Обратившийся в христианство по убеждению или же по политическим соображениям, Хлодвиг стал единственным католическим королем на территории бывшей Западной Римской империи, единственным сыном Церкви, которого духовенство признало своим защитником.
Разумеется, с тех пор на протяжении веков — вплоть до Иоанна Павла II — Церковь охотно славила Хлодвига и именно с ним связывала рождение французской нации, несмотря на то что вождь франков ради собственной выгоды объединил территорию бывшей римской Галлии, где правили варварские короли, по-прежнему остававшиеся еретиками. Напомним также, что Ремигий, вдохновленный пророческим духом, предсказал, что Хлодвиг и его потомки сохранят королевский титул, если будут почитать христианскую Церковь. Либо Франция будет христианской, либо перестанет существовать.
Впоследствии эта легенда будет поставлена под сомнение.
В то время как на Востоке первой христианство приняла деревня и крестьяне обратились в христову веру раньше городских жителей, в Галлии сложилась обратная ситуация: получив распространение среди жителей романизированных городов, христианство не произвело столь же глубокого впечатления на обитателей деревень, этих «язычников», сохранявших верность возникшим в незапамятные времена культам. Для обращения жителей деревень в христианство требовались не епископы, проживавшие в большинстве своем в городах, а нечто другое: этим другим стало сословие монахов.
Но не только.
Ибо со времен античности существовало две модели Церкви.
Первая модель — это Церковь имперская, появившаяся при Константине, первом христианском императоре; данная модель исходит из того, что есть один Бог, один император и папа, стоящий во главе всей Церкви. Вторая модель — это Церковь апостольская, описанная св. Лукой, где у множества верующих — единое сердце и единая душа и где все имущество общее. Появление в IV в. монахов отвечает потребности создания неофициальной Церкви внутри Церкви официальной.
Монашество, т. е. уход от общественной жизни к религиозным исканиям, зародилось примерно в IV в. сначала в Египте и Сирии, откуда перекочевало на Запад: так, Иоанн Кассиан познакомил Галлию с традициями египетских монахов-отшельников, а св. Гонорат основал здесь Леренское аббатство, ставшее в V в. самым крупным центром монастырской жизни. Одновременно в Ирландии и Уэльсе, странах, где не было епископских резиденций, их функции взяли на себя монастыри: расположенные в окружении местных племен, монастыри развивались вместе с ними, а монахи, помимо прочего, выполняли особую функцию — они играли роль паломников, распространявших отшельнический образ жизни по обе стороны Ла-Манша.
Таким образом, кельтские, а затем англосаксонские монахи в качестве миссионеров способствовали христианизации деревни на континенте. Обитель, основанная монахом Колумбаном в Люксее, где проживало шесть сотен монахов, со временем стала крупным монастырским центром, от которого отпочковались обители Жюмьеж, Корби, фонтенельская обитель св. Вандриля, Санкт-Галлен и т. д. Монашеское движение было поддержано крестьянами, такими, как св. Валерий; обряды, связанные с культом духов природы, в крестьянской среде трансформировались в обряды почитания святых. В Бретани кресты с изображениями святых заняли место менгиров; иногда сами менгиры также подвергались «крещению»: на их поверхность наносили маленькое изображение креста. Такое совмещение древних культов с новой верой помогло донести христианское учение до крестьянского сознания.
Монашеское движение не только способствовало христианизации деревни, но и помогло папам начать обновление церковной жизни.
Однако главная роль в этом обновлении принадлежала уже не ирландским или англосаксонским монахам, а св. Бенедикту, основателю монастыря в Монте-Кассино; деятельность местных монахов была проникнута духом сотрудничества и общинности, а не аскетизма, как у отшельников в Египте или Ирландии. Бенедиктинский монастырь становится своеобразным государством в миниатюре, со своей иерархией и хозяйственным укладом. Бенедиктинцы отвергают «ленивых монахов» и, следуя предписаниям Блаженного Августина, стремятся подавать пример трудолюбия и большего усердия в богослужениях.
Легат Святого престола Бонифаций сумел убедить Каролингов взять реформу Церкви под свою опеку. В монастырской культуре Церковь обрела силу, необходимую для своего возрождения — уже под покровительством государя.
Великая перемена состояла в том, что ключевой особенностью новой культуры стал ее религиозный характер. При Меровингах государство, несмотря на союз с Церковью, оставалось светским, тогда как Каролингская империя выстроила модель теократического государства, ставшего политическим воплощением христианского единства.
Следствием развития монашества в итоге стало восприятие труда как формы социальной активности. В обществе, основанном на рабском труде, предметом гордости, унаследованным от греко-римской традиции, была праздность; для варваров же привилегированным образом жизни считался образ жизни воина. Со своей стороны иудейско-христианская традиция восхваляла жизнь созерцательную. Когда бенедиктинцы потребовали закрепить в своем уставе регулярный физический труд, речь шла об особой форме покаяния. Ведь физический труд связан с падением, с божественным проклятием, а профессиональные кающиеся, каковыми являются монахи, должны лично подавать пример умерщвления плоти…
Но, как отмечает Жак Ле Гофф, сам факт того, что монах, стоящий на высшей ступени христианского совершенства, проводит время в трудах, возвышает этот труд, ибо на него падает отблеск совершенства того, кто этим трудом занят. Зрелище монаха за работой поражает воображение: «Монах, который, проявляя смирение, занят трудом, возвышает сей труд».
Приукрашенные преданиями, деяния Карла Великого и Каролингов всегда были ставкой в игре, именуемой Историей. Даже в ХХ в. нацистский режим дал название «Карл Великий» легиону, который должен был символизировать борьбу Европы с большевизмом.
Легенда о Карле Великом уходит корнями в древность. Она вышла за границы Старого Света. На острове Сан-Томе, расположенном в Гвинейском заливе, который стал первой португальской колонией, жители острова, разумеется чернокожие, с XVI в. и поныне ставят в театре эпическую поэму «Трагедия императора Карла Великого, или Чилоли». Разумеется, Карл Великий никогда не бывал на острове Сан-Томе, однако для островитян он олицетворяет власть короля Португалии, который силой привез их сюда и обратил в христианство. У него просят защиты от тех преступлений, которые совершаются от его имени. Среди подлинных фактов, на которых основано действие, упомянуты насильственное обращение в христианство, депортации саксов и роль императора как вершителя правосудия.
Другие, более близкие нам легенды, в том числе «Песнь о Роланде», донесли до нас сведения о Карле Великом как о полководце и воине, сражающемся за веру. Так как войны эти происходили на рубежах его государства — в Саксонии, Баварии, Ломбардии, по обе стороны Пиренеев, — из Карла сделали защитника «милой Франции», которую он оборонял от вторжений арабов, а затем и норманнов, хотя это и происходило лишь от случая к случаю…
Еще одна легенда, которая смешалась с историей: Карл Великий считается покровителем школьников — словно он сам был основателем школ. Впрочем, рассказ о том, как Карл явился в одну из школ и начал проверять знания школяров, подобно инспектору, известен всем французским детям. На самом деле эту историю придумал Ноткер Заика, монах Санкт-Галленского монастыря, в 844 г., т. е. семьдесят лет спустя после смерти Карла. Однако это нисколько не исключает интереса императора к преподаванию латыни: он лично просил клирика Алкуина исправлять его письменные сочинения. Ряд
Что касается канонизации Карла Великого, то она, с согласия антипапы Пасхалия III, была осуществлена в 1165 г. под покровительством императора Фридриха Барбароссы, заявившего, что «хотя не меч оборвал его жизнь… ежечасная готовность умереть ради обращения язычников в христианство все же превращает его в мученика за веру».
Кроме того, в момент своей смерти император еще не носил имени «Карл Великий»: в его надгробной эпитафии значится не «Карл Великий»
Так легенда заслоняет факты — чтобы приукрасить их. И хронистам, которые рассказывают эти легенды, можно верить лишь наполовину. Наряду с «Анналами» Лоршского монастыря, которые представляют собой нечто вроде официального источника, главным свидетелем является, безусловно, Эйнхард, друг и соратник Карла, наблюдавший его жизнь от зрелости и до самой кончины. Его труд
Сочиненные поэтами при содействии клириков эпические поэмы про Карла Великого получили, таким образом, одобрение Церкви.
Самой знаменитой из них является эпический цикл про Карла Великого, в который, среди прочих, входят поэма
Соратник Карла Роланд во время похода в Испанию возглавляет арьергард франков и подвергается нападению превосходящих сил противника; в «Песни» нападающие именуются «маврами», тогда как речь идет о басках или гасконцах; «предатель» Ганелон отговаривает короля вернуться, чтобы помочь Роланду. «Какой там бой, — ответил Ганелон, — теперь, наверно, зайца гонит он иль пэров потешает похвальбой»[9]. Протрубив в рог из слоновой кости и сжав в руках меч Дюрандаль, Роланд умирает, отражая нападение, а безутешный Карл сокрушается, что не успел помочь ему выбраться из засады.
В эпоху романтизма, когда в ответ на события революции произошла переоценка Средневековья, Альфред де Виньи возродил миф о Роланде в поэме «Рог» (1825).
В своем произведении де Виньи преподносил урок мужества. Позднее французы вновь открыли для себя патриотическую направленность «Песни», и в промежутке между 1880 и 1900 гг. она выдержала пять изданий. В них постоянно подчеркивался мотив «милой Франции», в то время как на самом деле речь шла о внешних завоеваниях и о еретике; тем не менее поражение требовало реванша: вот почему отрывок о смерти Роланда был включен в школьные учебники после поражения 1870 г., а сам соратник Карла Великого — который, кстати, в тот период, о котором рассказывается в «Песне», еще не являлся императором — был внесен в список национальных героев, где ему уготовано место между Верцингеторигом и Бертраном Дюгекленом.
Так какие же события, случившиеся за время перехода правления от Меровингов к Каролингам, легли в основу этих легенд?
За время, прошедшее после смерти Хлодвига, франкская монархия Меровингов сплотилась перед угрозой наступления алеманов, вестготов и остготов и в то же время ослабевала вследствие междоусобиц из-за престола. В результате государство франков распалось на три автономных образования: Австразию на востоке, Нейстрию на западе и Аквитанию на юге: власть в этих образованиях перешла в руки майордомов, бессменных управителей, в то время как короли и королевы воевали друг с другом — как, например, две непримиримые соперницы Брунгильда и Фредегонда. Только во время правления короля Дагобера (622–639) Франкское королевство вновь обретает мир. Дагобер сумел добиться всеобщего соблюдения воскресного дня, установив закон, по которому треть имущества свободного человека подвергалась конфискации, если он в четвертый раз не чтил дня Господня; раб же, повторно уличенный в таком проступке, приговаривался к отсечению правой руки. Песенка о добром короле Дагобере, «который наизнанку надел штаны», была сочинена в XVIII столетии. Все в ней делается наоборот, а мудростью и святостью в ней наделен советник — св. Элуа, а вовсе не сам король, что противоречит французской традиции. Впрочем, сочинитель-роялист, изобразивший этакий мир наоборот, не собирался придерживаться исторической правды, а просто хотел напомнить публике о том, каким радостным событием станет возвращении Бурбонов.
Упадок династии Меровингов позволяет Пипину Геристальскому, ставшему майордомом всех трех королевств, а затем его побочному сыну Карлу, впоследствии прозванному Мартеллом (Молотом), вновь объединить Франкское королевство
Отныне австразийские государи именуют себя «Каролингами», в честь Карла, победившего при Пуатье, что свидетельствует о чрезвычайной важности для франков этой победы: ведь именно она спасла королевство от арабских вторжений; впрочем, в Аквитании могли и не разделять эту точку зрения. Сын Карла Мартелла — Пипин Короткий смещает Хильдерика, последнего из Меровингов, и ссылает его в монастырь, а затем, при активной поддержке папы, добивается обряда помазания, который совершает над ним св. Бонифаций; в 751 г. Пипин становится помазанником Господним. «Чтобы сохранить порядок, лучше узаконить королем того, кто умеет распорядиться властью», так якобы ответил папа Захарий на вопрос посланца Пипина Короткого.
Поддержка папы не была случайной: ведь Пипин спас папскую власть от лангобардов, взявших Равенну и угрожавших Риму; от папы Пипин получил титул римского «патриция». Его сын Карл (которого скоро назовут Великим), унаследовав часть Лангобардского королевства, коронуется как король лангобардов в их столице Павии.
Одновременно Карл Великий стремится утвердить свое господство над германскими племенами по ту сторону Рейна. Одними из самых значительных его деяний за время правления стали походы против саксов. Подавление восстания Видукинда явилось одним из самых жестоких эпизодов в истории каролингских завоеваний: после массового принудительного крещения саксов в 777 г., в 782 г. Карл Великий казнил 4500 саксонских повстанцев и утвердил смертную казнь для каждого, кто откажется признать господство франков и принять крещение.
А когда саксов, упорствующих в своем нежелании принимать законы франков, оказалось слишком много, Карл Великий осуществил
Борьба против арабов, набеги которых не прекращались с 713 г., походы в Северную Италию против завоевателей-лангобардов, угрожавших папской власти, насильственная христианизация саксов — такая наступательная политика не могла не нравиться Церкви и папе. «Не кто иной, как ты, посвятил себя защите всего христианского мира», — говорил Карлу его соратник — ученый Алкуин. Вскоре Карл получил отчаянный призыв о помощи от папы Льва III, просившего защиты от заговорщиков: обвинив папу в клятвопреступлении и прелюбодеянии, они избили его. Карл откликнулся на призыв, в очередной раз отправился в Италию, вызволил папу, и в Рождество 800 г. папа короновал его «как императора, управляющего Римской империей». Согласно традиционной версии, Карл якобы был недоволен оказанными ему почестями, но его недовольство, возможно, было лишь прикрытием, чтобы не навлечь на себя гнев императора Византии.
Покорение государства лангобардов и присоединение их территорий к государству франков, установление протектората над Римом, получение императорской короны Карл сопровождал актами примирения: так, он превратил итальянские владения франков и Аквитанию в вице-королевства, сохранив таким образом видимость существования этих территорий как государств. И все же, принятый им титул императора означал, что Запад снова воссоединился. Вскоре император Византии был вынужден признать возрождение Западной Римской империи в такой форме и согласился именовать Карла «брат мой».
Итак, Карл Великий был прежде всего воином, конкистадором веры, готовым без колебаний — как это было проделано в Вердене — обезглавить заложников, предать смерти тех, кто следовал языческому обряду сожжения покойников, тех, кто скрывал, что не принял крещение. Но он был также политиком, который, дважды или трижды приходя на помощь папе, умел навязать понтифику свою волю и в то же время смог проявить скромность, когда в процессе коронации папа встал перед ним на колени. Постоянно воюя против еретиков и язычников, он считал получение императорского титула необходимым, ибо этот титул придавал ему облик римского императора.
Рим освящает императора Карла, а он переносит центр своей империи в Экс-ла-Шапель, где по образцу Града небесного возведена капелла. Оттуда Карл намерен «хорошо править», используя право осуществлять свой
Смерть Карла Великого в 814 г. возвещает упадок Империи. Его сын и наследник Людовик Благочестивый, прозванный Благодушным (от «благая душа», т. е. «высокое рождение»), приказал выколоть глаза своему племяннику Бернарду, который получил королевство в Италии и пожелал сохранить его за своими потомками; после этого Людовику пришлось покаяться и сделать солидное пожертвование церкви в Аттиньи. Церковь навела порядок в делах.
Империя Каролингов являлась римской только внешне, в ней не было ни римской планировки, ни вилл, ни сети городов и дорог, ни чиновников городского управления, а только магнаты-землевладельцы, графы, которые гораздо больше напоминали варварских вождей, нежели чиновников в организованном государстве.
Только высшие иерархи каролингской Церкви играли роль тех, кто призван воплотить в жизнь идеал универсалистской империи: например, Агобард, епископ Лионский, требует повсеместного введения христианского законодательства, чтобы заменить им местные обычаи франков. Что касается императора, то он теперь является не просто наследным государем, главой народа франков, но лицом наполовину сакральным, помазанным по милости Божьей, дабы править Империей и защищать Церковь.
Вмешательство Церкви в мирские дела проявляется совершенно ясно: в 833 г. она низлагает Людовика Благочестивого за то, что тот пожелал выделить часть земель и передать их в качестве королевства своему третьему сыну Карлу, рожденному от своей второй жены Юдифи. Отлучение не только стало результатом заговора, составленного двумя старшими сыновьями Людовика, но и означало претензии Церкви на контроль за функционированием Империи и господство над светской властью.
Так духовенство предвосхитило папство в создании теократической концепции власти. Государство больше не было отделено от Церкви, оно само становилось ее частью, образуя «единое тело, коим управляют два верховных суверена, король и священник».
Государство становилось органом духовной власти.
Для укрепления этой власти в середине XI в. Исидором Меркатором были изданы декреталии (ложные), согласно которым, в случае покушения мирских властей на прерогативы Церкви, епископы имели право обращаться к папе за помощью. Чуть позже, в тексте так называемого «Константинова дара» — еще одной фальшивки, — будет указано, что император обретает легитимность лишь в том случае, если он получил корону и благословение лично от папы, ибо, согласно тексту, император Константин передал папе власть над своими землями. Такие документы, помимо прочего, могли стать основой для существования церковных государств. Доказательства подложности «Константинова дара» были обнаружены только в эпоху Возрождения.
Получается, что папство претендует на гегемонию в западноевропейском обществе не столько по его собственной инициативе, сколько по инициативе епископов.
После смерти Карла Великого в 814 г. в Европе сформировалась теократическая власть, главой которой был признан император; однако истинным хозяином положения стремилось стать духовенство. Конфликты между Людовиком Благочестивым и его сыновьями повторяли ссоры, происходившие между потомками Хлодвига. Династия Каролингов пришла к тому же финалу, что и династия Меровингов.
Верденский договор 843 г. о разделе Империи является по-настоящему переломным моментом в истории Запада. О единстве больше не может быть и речи, отныне существуют три разных королевства: Франция, где королем стал Карл, Германия, где правит Людовик, и между ними — узкое буферное государство, вытянувшееся от Фландрии до Адриатики, где правит Лотарь, сохранивший титул императора.
Договор, заключенный в Вердене, впервые в истории был составлен не на латыни, а на французском и немецком, т. е. на тех двух языках, которые были понятны большинству солдат, присутствовавших на церемонии подписания.
Этот документ стал свидетельством о кончине Империи, хотя имперская идея продолжала жить, и одновременно — новым свидетельством о рождении Франции, Германии и даже Италии. Для Франции это событие стало третьим рождением страны, после восстания Верцингеторига и создания государства Хлодвига.
Когда речь идет об истории образования французских границ, то констатация факта составления Верденского договора одновременно на немецком и французском языках часто служит доказательством того, что именно с этого момента начинается собственная история для каждой из двух стран. Однако в данном случае не стоит преувеличивать роль языка: речь идет лишь об эффекте исторической памяти. Ибо при установлении границ между государствами фактор языка стал приниматься в расчет гораздо позднее, а именно в XIX в.; пример Швейцарии, Нидерландов, Австрийского Императорского дома свидетельствует о том, что языковой вопрос нисколько не повлиял на их возникновение как государств, а затем как наций. Накануне Французской революции области, где говорили по-фламандски, являлись частью Франции, а франкоязычные графство Эно и княжество Льежское входили в состав Священной Римской империи.
Совершенно ясно, что выдвижение языкового фактора как основы национальной идентичности нанесло бы вред созданию «французского единства». В соглашениях XVII в., где речь идет о Лотарингии, языковые различия вообще не упоминались ни в одном из протоколов.
Языковая аргументация, заодно с картографической, стала использоваться в качестве оружия именно в Германии (а затем и в Центральной Европе), главным образом в XIX и XX столетиях.
В 1870 г., отвечая Т. Моммзену на вопрос относительно Эльзаса и Лотарингии, Фюстель де Куланж писал: «Не раса и не язык разделяют нации. Когда люди связаны общностью идей, интересов, привязанностей, воспоминаний и чаяний, они сердцем чувствуют, что составляют единый народ».
Французская республика остается верной этому принципу, даже если в последние десятилетия во имя права на различие некоторые регионы и сообщества склонны подчеркивать злоупотребления, проистекающие из централизации и всеобщей унификации правил, обычаев, законов, территорий или языка.
Обязательное использование французского языка в делопроизводстве восходит к 1539 г., когда Франциск I принял ордонанс Вилье-Котре. По правде говоря, целью данного ордонанса были
После революции 1789 г. задачей новой власти стало сплочение народа: чтобы разъяснить смысл новых законов, депутат Луи Ру предлагает перевести их на местные наречия, сделав таким образом понятными для всех. Это предложение было, по сути, отклонено, поскольку посланные в провинции представители новой власти увидели, что местные языки являются не просто пассивным препятствием для проникновения новых идей, а подлинными очагами сопротивления, рассадниками контрреволюции. «Федерализм и суеверия говорят на нижнебретонском; эмиграция и ненависть к Республике говорят по-немецки; контрреволюция говорит по-итальянски, а фанатизм говорит на баскском языке», — писал во II год Республики Барер. Отказавшись от борьбы с местными наречиями, он предлагает назначить в каждую коммуну учителя французского языка, «чтобы тот мог обучать народ чтению и вслух зачитывать законы Республики».
Конец эпохи Каролингов, наступивший на фоне нашествий захватчиков, в том числе норманнов, был одним из тех эпизодов французской истории, когда повсюду царило чувство беззащитности.
Разумеется, поскольку норманны грабили прежде всего богатства Церкви и ее монастырей, то свидетельства об этом в основном и чаще всего оставляли клирики, и видели они лишь насильственную сторону этих нашествий. Эрментарий, монах монастыря св. Филибера в Нуарму-тье, рисует жуткую картину, относящуюся к середине IX в.: «С моря приходят все новые и новые норманнские суда, бесчисленных норманнских воинов становится все больше и больше; и повсюду — убийства, поджоги, разрушения, пожары, жертвами которых становятся христиане… Норманны берут приступом все города, стоящие у них на пути, и никто не в силах противостоять им: Бордо, Анже, Тур, равно как и Орлеан, разрушены. Прах многих святых мужей развеян по ветру. Нет ни одной деревни, ни одного монастыря, которые не подверглись бы разграблению; повсюду жители спасаются бегством, и редко кто осмеливается сказать: “Оставайтесь, оставайтесь, сопротивляйтесь, боритесь за свой край, за своих детей, за свою семью”. Вялые, словно впавшие в спячку, занятые взаимными распрями, они платят дань, чтобы выкупить то, что должны были бы защищать с оружием в руках, и бессильно взирают на гибель христианского государства».
Согласно сложившемуся стереотипу, норманны — это пираты, не знающие иных законов, кроме убийства и безудержной жестокости.
Чаще всего они прибывают летом, группами от тридцати до ста кораблей разом, но иногда и больше; например, в 885 г. для штурма Парижа приплыли одновременно более двухсот судов. Из чувства досады они могут сжечь опустевшее аббатство, если видят, что монахи вынесли из него все ценное. Затем, если на дворе стоит плохая погода, они разбивают лагерь, дожидаясь случая снова тронуться в путь, — все это представляет собой первый этап на пути к оседанию в стране.
Что касается франков: если вначале, они, потрясенные и бросавшие оружие во время этих внезапных нападений, соглашаются платить дань, то постепенно собираются с силами — ведь выкуп служит приманкой и норманны могут приходить за данью снова и снова. В 845 г. Рагнар Лодброг, находящийся при дворе короля Орика, хвастается, что он никогда не видел такой богатой земли, как Франция, и населения, способного настолько плохо защитить себя. В самом деле, когда в 882 г. крестьяне из окрестностей аббатства Прюни, не имея воинского опыта, решили защитить аббатство, все они были вырезаны.
Начало организованному и систематическому сопротивлению положил Карл Лысый: он приказал укрепить мосты и построить замки
Пока шведы или варяги нападали на русские земли, норманны или викинги, преимущественно норвежцы и датчане, совершали набеги на Ирландию, прибрежные районы Северного моря и Ла-Манша, а некоторые обогнули Испанию и добрались до Италии. В 878 г. некоторые из них вынудили Альфреда Великого признать за ними часть Англии; в 911 г., согласно договору, подписанному в местечке Сен-Клер-сюр-Эпт, Карл Простоватый уступил им земли в низовьях Сены, отныне именуемые «Нормандией», и даровал их вождю Роллону титул герцога. Чтобы лучше интегрироваться в мир, который он только что подчинил, Роллон принял крещение, что вполне можно рассматривать как политическое решение.
Сегодняшние историки склонны считать драматизм описанных норманнских нашествий относительным, так как цифры, приводимые хронистами, выглядят фантастично; напротив, историки находят в этих нашествиях положительные стороны, в том числе и потому, что существовавшие обмены со Скандинавией стимулировали рост экономики[11].
Отплывшие в 1066 г. из Нормандии воины завоевали Англию и привезли оттуда сокровища, позволившие создать такие шедевры романской архитектуры, как церкви Св. Стефана (Сент-Этьен) в Кане или Св. Георгия (Сен-Жорж) в Бошервиле.
Так складываются расхождения, нередко существующие между пережитой историей и Историей, которую анализируют, взирая на нее со стороны.
Более того, норманны привязали Англию к континенту, после того как ее покорил Вильгельм Завоеватель. Речь шла вовсе не об импровизации, как в случае с дальними экспедициями на Сицилию или в другие края. Между Нормандией и другим берегом Ла-Манша существовали многочисленные связи, а после X в. один из потомков Альфреда Великого — король Этельред женился на дочери герцога Нормандского. После смерти датского короля Кнута Вильгельм Незаконнорожденный, прозванный Завоевателем, вмешался в войну, которую вели два сына покойного короля; целью Вильгельма было посадить на трон сына Этельреда — Эдуарда, прозванного Исповедником. Эдуард стал, таким образом, как бы защитником интересов герцога Нормандского, а после смерти Эдуарда Вильгельм Завоеватель высадился в Англии, как он утверждал, по просьбе нормандских баронов (осевших на острове по разрешению Эдуарда Исповедника), чтобы сразиться с Гарольдом: последнего Эдуард вроде бы назначил своим наследником. Назначил силой? В то время как Гарольд еще раньше поклялся признать нормандского короля преемником Эдуарда Исповедника? За время, прошедшее между двумя клятвами, папа склонился на сторону Вильгельма, который высадился со своими отрядами, разбил Гарольда в битве при Гастингсе (1066) и присоединил его королевство к своему герцогству в Нормандии.
Таким образом, нормандские государи — уже связанные кровными узами с Капетингами и признавшие себя их вассалами — правят на острове, который считается заморским владением. Новое королевство формируется по образцу нормандского фьефа; вскоре, перебравшись через пролив, на остров высаживаются клюнийские и цистерцианские монахи, а французский, наряду с латынью, становится там официальным языком. Слияние осуществляется при поддержке папства, поощряющего экспансию французской Церкви в Англию.
Но вскоре этот англо-нормандский конгломерат обретает силу и начинает угрожать королевству Капетингов.
Что касается территорий, входивших в королевство Карла Лысого, то историк Лоран Теис писал, что после раздела 843 г. можно говорить «обо всех вещах и их противоположностях»: это рождение феодализма — и в то же время сохранение сильного королевского административного аппарата; распад королевства — и одновременно консолидация западных земель Франции; снижение роли Церкви — и при этом сохранение контроля над королевской властью со стороны епископов; опустошения, привнесенные норманнами — и наряду с этим развитие экономических и особенно культурных обменов; растущее вмешательство папской власти в дела королевства — и вместе с тем рождение галликанства[12].
Франкские короли, будь то Каролинги или Меровинги, всегда распределяли свои владения между наследниками. Потомки Карла Великого сделали то же самое, вплоть до того, что по-настоящему разделили королевство на три части в Вердене в 843 г.
Однако это не означает, что, например, в королевстве франков
Об укреплении аристократии свидетельствует еще ряд явлений, характерных для того времени. В частности, на это указывает рост числа замков: те из них, которые были построены до Х столетия, в большинстве своем возводились для представителей государственной власти, а в Шаранте, например, лишь одна из двенадцати крепостей почти наверняка была фамильным замком; в Провансе и Оверни число фамильных замков увеличивается, при этом неизвестно, защищали ли они своих обитателей от норманнов или от каких-либо других захватчиков. В Шампани, как и повсюду, строительство замков свидетельствует о раздробленности общества и о том, что частные лица присваивают себе административные функции. Власть дробится, несмотря на то что в скором времени несколько родов обретают контроль над ней. С учетом всех этих слабостей становится понятным, что трон мог легко переходить от Каролингов к Робертинам, а передача власти от одной династии к другой могла происходить при нарушении принципа наследственности, который стал соблюдаться лишь после Гуго Капета. Согласно свидетельству Рихера Реймсского, современника Капета, Гуго не скрывал, что действовал преступным путем и не по закону сместил Карла с трона его отцов, чтобы самому стать королем. Однако, придя к власти, он, тем не менее, быстро восстанавливает наследственный принцип, приказав короновать и помазать своего сына Робера.
Короли, будь то Каролинги или Робертины, больше не имеют никакого влияния на землях к югу от Луары: франкские короли более не появляются ни в Гаскони, ни в Оверни, ни в Септимании. Именно поэтому, когда через много лет начнется крестовый поход против альбигойцев, он вызовет у южан настоящий шок. И даже к северу от Луары власть королей весьма незначительна… Население учится, таким образом, обходиться без короля: вместо него законы устанавливает местный граф.
Еще одна характерная черта этой эпохи, безусловно, состоит в том, что с исчезновением армии рабов и при нехватке рабочей силы крупные земельные угодья остаются необработанными; а кастеляны (администраторы замков) или другие графы стремятся в первую очередь контролировать людей, находящихся в их власти, а не приобретать или сохранять земли, с которыми они не знают, что делать.
Церковь снова раскалывается: она делится на священнослужителей, живущих среди мирян, и монахов, живущих в монастырях и претендующих — как, в частности, Одилон из Клюни — на звание вождей христианства. В самом деле, епископы были слишком тесно связаны с мирской жизнью, а иногда даже полностью в нее инкорпорировались, например, в Марселе и Антибе два брата вместе управляли неделимым поместьем: один как сеньор этой земли, а другой — как прелат. Эти епископы все больше и больше вели себя как рыцари. Обратная волна борьбы за чистоту и уважение духовных ценностей рождается, таким образом, не в соборах, а в монастырях.
На смену свв. Бенедикту и Колумбану, стоявшим в VI в. у истоков монашеского движения, в IX столетии приходит новый святой Бенедикт, основатель аббатства в Аниане, который реформирует организацию монастырской жизни. Первым из монашеских орденов, созданных таким образом, с центральной обителью и многочисленными ответвлениями, стал орден бенедиктинцев в Клюни. Само Клюнийское аббатство основано в 909 г. графом из города Макон, а первым его аббатом стал Бернон; чуть позже аббатом становится Одилон.
В Клюни, как и в других обителях, монахи ограничивались проведением непрерывной литургии. Принимая во внимание жестокость, царившую в миру за стенами монастыря, и за неимением возможности соблюдать евангельские заповеди, требовалось покупать прощение Господа. Это «духовное воинство» (по определению Ж. Дюби) приспосабливало свои правила к мировоззрению аристократии. Монахи не владели ничем, но благодаря богатствам ордена они жили в достатке и не занимались физическим трудом. Любой рыцарь, будь он образцом мужества или, наоборот, кровожадности, мог, таким образом, не унижая себя, превратиться в образец добродетели.
В скором времени кровопролитные войны и столь же убийственные сведения счетов привели к тому, что, по словам Рауля Глабера, «в тысячный год от Страстей Христовых епископы, аббаты и другие преданные делу святой веры мужи стали созывать церковные соборы, прежде всего в области Аквитания… для восстановления мира и поддержания веры». Утверждали, что на юге королевства королю повиновались еще менее, нежели где-либо в иных краях. Первые соборы, созванные с целью примирения сторон, состоялись в местечке Шарру (в области Пуату), а затем в Нарбонне, в 989–990 гг.; клирики призывали рыцарей, чтобы те, положив руку на святые мощи, приносили клятву соблюдать «Божий мир».
«Я не буду вторгаться ни в одну церковь ни под каким видом… ни в огороженные хранилища. Я не буду нападать ни на клирика, ни на монаха; я не стану грабить и не буду захватывать в плен ни крестьянина, ни купца, ни паломника, ни женщину благородного рода».
Вскоре во время войн будет объявляться «Божье перемирие»: оно обычно устанавливалось вечером в среду и длилось до зари следующего понедельника. Но кто же на деле соблюдал это перемирие?..
Итак, стремление внести изменения в церковную жизнь могло появиться со стороны как епископов, так и монахов. Клюнийские монахи были поставлены в прямое подчинение к папе. Однако все эти предложения по изменению существующих порядков оставались условными, пока главная инстанция христианского мира, а именно сам папа, не желала взять их в свои руки: первым, кто стал осуществлять церковную реформу, был Григорий VII.
В период окончания эпохи Каролингов и после него происходит распад двух общественных основ — государства и собственности.
Государственная власть воплотилась в варварском короле, который устанавливает порядки на основании собственных законов. Больше нет границы между общественной и личной сферами. Личная зависимость человека от человека, напоминающая клиентелу времен Римской империи, приходит на смену всем прочим институтам. Связанные клятвой личной верности, дружинники составляют настоящий инструмент для ведения войны и завоеваний, и король дарует графский титул самым верным из них. В свою очередь, графы связаны личными связями с теми, кто им служит, — со своими вассалами. В обмен на преданность вассалы получают земли — единственное богатство в экономической системе, где наличные деньги являются редкостью; и право пользования землей становится бенефицием вассала. Бенефиций, который вассал держит от своего сеньора
Важно подчеркнуть именно военный характер сложившегося строя. Вассал — это прежде всего воин: он сражается верхом на коне, вооруженный копьем, мечом и щитом. Рыцарь — это всадник, принявший торжественное посвящение, т. е. принявший оружие во время символической церемонии, составными частями которой были следующие действия: обряд омовения, удар по затылку
Созданное в атмосфере беззащитности, сопровождающей нашествия захватчиков и раздоры между наследниками правящей династии, владение сеньора напоминает государство в миниатюре, где верность покупается на аукционе. В эпоху, когда по всей стране как грибы растут замки, обеспечивающие безопасность и власть своего владельца, каждый граф живет обособленно. С самого начала феодальный строй выглядит как система покровительства и одновременно как система иерархического подчинения, когда вассал подчиняется своему сеньору. В ходе церемонии
Как и государство, собственность также пребывает в состоянии дробления, и этот процесс является второй характерной чертой феодальной эпохи. Рабство исчезло, на смену ему пришла система пожалованных земель, которые, в конце концов, становились пожизненной собственностью, а затем — наследственной. Это была своеобразная аренда
Земельные владения сеньора обычно делятся на две части: с одной стороны, главное хозяйство
Со временем значение барщины уменьшается: в деревне Тиэ, например, она сокращается со 156 дней до 10 и до 20 или 30, если в мансе живут несколько семей. Причина в том, что сеньор все чаще сокращает барскую запашку, превращаясь в рантье, сдающего землю в аренду.
В течение трех или четырех веков, наступивших после окончания эпохи Каролингов, а именно к 1200 г., происходит крупное изменение: сеньор сосредотачивает в своих руках все судебные функции. Он присваивает себе бан, т. е. право повелевать нижестоящими. Как пишет Марк Блок, в 1319 г. управитель одного из пикардийских сеньоров, посылает некоего крестьянина рубить лес. Это вовсе не барщина: работа будет оплачена по таксе «рабочего». «Мужчина отказывается, и суд сеньора приговаривает крестьянина к штрафу, так как крестьянин выказал неповиновение. Изменения в системе отправления правосудия происходят параллельно с формированием сеньориальных монополий: монополия на водяную мельницу; баналитет[15] на печь и пресс, которыми крестьяне обязаны пользоваться за плату. Право вершить суд сочетается с правом осуществлять публичную власть и вводить новые повинности, такие, как десятина, т. е. десятая доля, или “помощь”, которая становится постоянной и фиксированной величиной, при условии ее ограничения, т. е. установления пределов этого налога, ставшего ежегодным».
Таким образом, сеньор, держащий бан, устанавливает для торговцев плату за пользование дорогами или пошлину за перевозимые товары — иными словами, всяческие поборы, которые крестьяне именуют «плохими обычаями». Однако они не могут избежать всех этих выплат, в отличие от обладателей
В XI столетии в области Понтье держатели аллодов могут обладать до половины земель, в то время как в соседней области Вермандуа — всего лишь десятой частью.
Дальше всех от держателей аллодов стоят потомки несвободных крестьян каролингской эпохи; вместе с другими крестьянами, находящимися в личной зависимости, они именуются сервами. В области Масоннэ сервы составляли остаточную группу населения. А как обстояло дело в других местах? Происходит дифференциация, и в большей степени экономическая, чем юридическая дифференциация между живущими в деревне вилланами, крестьянами, селянами, деревенскими жителями — т. е. теми, кто вынужден жить в деревне постоянно. Эти жители, как свободные, так и несвободные, должны платить особые пошлины —
Скоро, в XIII и XIV столетиях, в результате кризиса доходности во владениях сеньоров меняются социальные отношения и сам феодальный строй.
Но в XII в. распределение функций между сеньором и крестьянином остается прежним, к ним требуется добавить только функцию клириков. Как свидетельствует поэт Этьен де Фужер, общество состоит из трех категорий людей.
Клирик неустанно молится за всех, Рыцарь неустанно защищает всех, А крестьянин пашет и трудится за всех.
В данном случае речь идет не столько о порядке, закрепленном в государственном законе или хартии, сколько об изменяющейся системе элементов, связанных между собой. Можно выделить ряд признаков, характерных для этой системы.
Прежде всего, власть имущие обладают собственностью на землю и на людей, живущих на ней и обрабатывающих ее. Характерная особенность серва — в том, что он привязан к земле; кроме того, понятия «крестьянин» как такового не существует, и люди четко различают категории земледельцев, исходя из их юридического статуса (
Второй характерный признак — существование добровольно созданных родственных связей, играющих важную роль; наиболее известной из таких форм было крестное родство, но значительное место занимали также оммаж, а также иерархическая цепочка вассалы — свободные люди — министериалы.
Третья характерная черта феодального строя — наличие своеобразной экономической системы, совмещающей в себе войну и торговлю.
И наконец, наиболее важной чертой феодального строя являются не правовые отношения, а господство Церкви. Последняя осуществляет контроль за всеми элементами системы. Церковь, представители которой приняли обет безбрачия, обладает властью над экономическим производством, родственными связями, культурой, благотворительными учреждениями. Она организует не только воспроизводство населения, но и производственные отношения в феодальной системе (по словам А. Герро) и утверждает свое господство над тремя видами деятельности в обществе: богослужением, военной службой, производством благ, — их же стремятся присвоить себе короли.
Именно в этом кроются причины конфликтов в эпоху феодализма.
В эпоху поздних нашествий захватчиков и становления феодализма разнообразные угрозы, с которыми столкнулись Каролинги и их наследники, вынуждают французских королей заново осознать важность такого фактора, как мобильность войск и их многообразие. Отсюда вытекают следующие характерные особенности военного искусства в эпоху рыцарей, когда идет процесс децентрализации власти: преобладание на поле боя тяжелой кавалерии, возрастание роли лучников и арбалетчиков, увеличение количества замков и развитие фортификационного дела — и все это за счет уменьшения роли пехоты. Кавалерист вооружен с головы до ног: согласно распространенному мнению, могучая сила — это сила, закованная в железо. Полное боевое снаряжение закованных в броню людей
Еще одним свидетельством могущества рыцаря является замок, который, по выражению Оттона Фрейзингенского, он может «привязать к хвосту своего коня». Бурное строительство замков является новшеством по отношению к уже существовавшим фортификационным сооружениям, таким, как римские лимесы. Разумеется, замки строились и раньше, однако начиная с Х в. это строительство характеризуется тремя особенностями: замков строят много, они небольшие по площади, зато высокие. Замки настолько многочисленны, что на севере Франции плотность их может достигать соотношения один замок на каждые 15 квадратных километров. Сначала замки возводятся из дерева, но затем строители переходят на камень. Замки строятся на холмах, чаще всего вдали от селений и деревень. Их строят самым основательным образом, с высоким донжоном и круговыми крепостными стенами; такие замки невозможно ни поджечь, ни взять штурмом. Впрочем, искусство ведения осады также продвинулось вперед благодаря катапультам и требушетам: эти метательные машины могли забрасывать снаряды весом в 250 килограммов на расстояние до 300 метров; в то же время в операциях все чаще применяется саперное искусство, ведутся подрывные работы, используются тараны.
Однако характер ведения войны меняется с появлением пороха. Победа пеших лучников в битве при Креси в 1346 г. положила конец атакам тяжелой кавалерии, оказавшейся уязвимой для стрел. Появление в XV в. пушки и ружья означает конец эпохи лучников; тем не менее топор, а затем и копье успешно использовались в новых условиях — когда боевые действия были перенесены с равнин в горы. Пикинеры выстраивались «ежом», как это делала когда-то македонская фаланга, но, в отличие от последней, сохраняли маневренность.
Фундаментальные перемены произошли в XV в. во время итальянских походов Карла VIII, когда наряду с транспортировкой пушек на поле боя впервые были развернуты три рода войск: пехота, кавалерия и артиллерия.
Призыв к крестовому походу, озвученный в 1095 г. на Клермонтском соборе папой Урбаном II, затронул весь христианский мир. Но первоначально большую часть выступивших в поход крестоносцев составляли франки. И много лет спустя, когда речь заходит о завоевании Иерусалима, мусульмане вспоминают именно о франках. Падение Акры в 1219 г. означало конец эпохи Крестовых походов, однако воспоминание о них остается: в XVI столетии войну Филиппа II против Османской империи называют Девятым крестовых походом.
Решение о начале крестового похода было принято в Пьяченце вместе с другими решениями, которые касались проведения духовной реформы в христианском обществе. К этому времени папа не только отлучил от Церкви короля франков Филиппа I за нарушение церковных предписаний о браке, но и обрушил свой гнев на тех, кто не соблюдал «Божий мир». Однако призыв к походу имел гораздо более далекоидущие цели…
Дело в том, что «Божий мир» не распространялся на неверных, и, поскольку у нас нет точного текста речи, произнесенной Урбаном II, приходится констатировать лишь то, что слова о крестовом походе были также призывом начать священную войну: прошли те времена, когда такая война
Зачем нужен крестовый поход? Чтобы освободить восточных христиан (а не Святую землю), находящихся в тяжелом положении, ставших жертвами турок и арабов, помочь их борьбе за сохранение влияния в ближневосточном регионе, так как после битвы при Манцикерте, в которой византийская армия потерпела сокрушительное поражение от турок, последние обосновались на границах Арабского халифата, уже пребывавшего в состоянии распада. В 1071 г. турки захватывают принадлежавший египетскому халифу Иерусалим, и для христианских паломников дорога к святыням становится все более опасной. И тогда, вернувшись из паломничества, отшельник из Амьенского диоцеза по прозвищу Петр Пустынник, решил, что настало время проложить паломнический путь силой: будучи пламенным оратором, он рассказал собравшимся в Клермоне, что, когда он был в Святой земле, к нему во сне явился Христос и приказал ему вернуться на Запад, чтобы по случаю созыва собора испросить у папы разрешения организовать военную экспедицию.
Такова традиционная версия происшедшего, которая ставит перед нами ряд вопросов. Прежде всего, отмечается, что просьбу о помощи к папе отправили вовсе не восточные христиане, а византийский император. Вторжение крестоносцев, которых именуют франками, становится для восточных христиан настоящим потрясением, поскольку происходит оно в то время, когда мусульмане начали проявлять к христианам терпимость и те перестали чувствовать себя гонимыми: угрожали Гробу Господню исключительно войны — между арабами и турками либо между одной из этих сторон с Византией. Кроме того, отметим, что хотя официально выступление в поход должно было начаться лишь через год после окончания собора в Клермоне, уже 15 августа 1096 г. под стенами Константинополя стояли рыцари, прибывшие с севера Франции, — видимо, они выехали раньше, чем папа обнародовал свой призыв. «Так хочет Бог!» — кричала толпа, приветствуя Петра Пустынника и Урбана II.
Но разве люди, подогреваемые проповедниками, не стекались в крестоносное воинство из самых дальних уголков? Красный крест, который уходящие в поход нашивали на одежду на груди, означал, что они отправляются в искупительное паломничество и готовы умереть в пути. Отпущение грехов было обещано всем, кто умрет до того, как дойдет до Иерусалима, и вознаграждение — тем, кто дойдет до цели. Мистический порыв, влекущий крестьян из Оверни — а затем и из других краев христианского мира в неведомую даль, остается загадкой, которую частично объясняют лишь другие бурные и непредвиденные устремления последующих веков. В самом деле, речь идет скорее о вооруженном паломничестве людей, отправившихся искупать грехи, а не о военной операции по отвоеванию Гроба Господня. Но проходит это мероприятие в форме крестового похода, в котором участвуют четыре или пять армий фанатиков под руководством нескольких баронов.
Есть и другая проблема: известно, что крестьяне, которые откликнулись на призыв папы, во время марша на Иерусалим завидели в районе Никеи турок; пренебрегая всяческими предупреждениями, крестьяне бросились на них и были убиты все до единого. Удачливее оказались рыцари: во время войн с мусульманами, в которых многие из них принимали участие в Испании, они приобрели необходимый опыт и открыли себе путь к Иерусалиму.
Продвижение и первого, и второго отряда сопровождалось массовыми убийствами: сначала в Германии их жертвой стали евреи, которых захотели насильственно обратить в христианство, а затем — в Иерусалиме — мусульмане. «Христиане в полной мере пользовались своим правом победителей; жестокость свою они оправдывали возвышенными духовными целями. Повсюду в воздух взмывали отрубленные головы, отсеченные ноги, оторванные руки, рассеченные на части тела. Они убивали детей на руках у матерей, стремясь истребить это проклятое племя, — подобно Господу, который некогда пожелал, чтобы были истреблены амаликитяне», — писал во времена Людовика XIV иезуит Луи Менбур.
В представлении арабов крестовых походов как таковых не существовало, а была попытка франков
К стенам Иерусалима прибыло от двенадцати до тринадцати сотен рыцарей со своими свитами, т. е. в общей сложности от 10 до 15 тысяч человек. Общее же число крестоносцев, покинувших Европу, оценивалось в 150 тысяч: остальные погибли в Германии, Венгрии, Анатолии, а больше всего — в районе Антиохии в Сирии — либо в сражениях, либо от голода и жажды. Но после вступления в Иерусалим (1099), когда великое паломничество было завершено, а цель достигнута, крестоносцы создают государство и избирают его главой Годфруа (Готфрида) Бульонского — к великому разочарованию графа Раймунда Тулузского. После смерти Годфруа его брат Балдуин объявляет себя королем иерусалимским и защитником Гроба Господня, он же делит подвластную ему территорию на герцогства, графства и т. п. и провозглашает себя сюзереном созданных государств: Триполи, Эдессы, Антиохии.
В глазах арабов, как и восточных христиан, все это выглядело как новое завоевание, проводимое с благословения Византийской империи. Но вдохновителем его явилось папство.
Создание франкских государств в Сирии и Палестине также происходило по инициативе папства. Папы хотели, чтобы она затмила собой инициативу Петра Пустынника. Религиозные соображения, подкрепленные идеей того, что франкские рыцари, которые соблюдают на христианском Западе «Божий мир», предложенный Церковью, отправляются в крестовый поход — и тем самым, не мешкая, идут на священную войну — вот что могло действительно поднять престиж Святого престола. По призыву понтифика из различных регионов Европы выступили несколько армий: таким образом, папа, более чем когда-либо, мог ощущать себя главой христианского мира. И заодно становится понятно, почему папство в течение двух веков пыталось спасти эти новые христианские государства, где, на его взгляд, — в отличие от Византии — не было схизматиков. Также становится понятна реакция императора: ведь он, таким образом, ощущает, что лишается гегемонии в христианском мире, которой ему надлежит обладать. Соперничество папы и императора вскоре становится центральным в этой эпопее: к 1250 г. император Фридрих II Гогенштауфен освобождает повторно захваченный мусульманами Иерусалим, и папа, как это ни кажется парадоксальным, отлучает его.
За крестовым походом 1095 г. последовало еще семь походов. Большую, чем другие государи, активность в этих походах проявили два французских короля: Филипп II Август — участник Третьего похода, и Людовик IX Святой — участник Восьмого похода.
Но для мусульман речь, разумеется, шла о том, что христианский мир берет реванш за завоевания, совершенные арабами тремя или четырьмя столетиями ранее. Позднее они станут рассматривать прибытие «франков» в Египет в 1798 г. во главе с Бонапартом как акт возвращения христиан после их изгнания в XIII в. из Сирии и Палестины. И будут уповать на освобождение от вновь созданного государства Израиль, которое смешалось в представлении арабов с Иерусалимским королевством франков и которое, согласно их мнению, в середине ХХ в. должно исчезнуть, так же как когда-то исчезли франкские государства в Сирии.
Кто сказал, что к прошлому следует подходить с позиций «чистой доски» и что надо уметь жить только настоящим?
С точки зрения арабов, у Второго и Третьего крестовых походов вполне современный облик. В фильме «Победитель Саладин» (1963) египетский кинорежиссер Юсеф Шахин показал войну, которая странным образом напоминает конфликт с Израилем и панарабский идеал, воплощением которого являлся Насер. Так, на знамени Саладина — султана Египта и Сирии (кстати, курда по национальности, о чем в фильме не говорится) — изображен орел Объединенной Арабской Республики. Палестина предстает в фильме провинцией, оккупированной врагом, однако там нигде нет евреев. Победой же, позволившей Саладину отвоевать Иерусалим, он обязан арабам-христианам, которые приходят на помощь мусульманам: речь, без сомнения, идет о поддержке, оказанной ливанскими христианами в деле борьбы с Израилем. Добавим к этому, что «рыцарь» Филипп Август оказался далеко не самым храбрым, а хитрость на Востоке всегда позволяет одолеть грубую силу.
Новое событие происходит в XI в., когда папа Григорий VII принимает решение реформировать Церковь, дабы та была достойной
Другими словами, речь шла о том, чтобы сделать класс священников автономным от класса воинов. Таким образом, возникает необходимость провести обновление в среде священнослужителей и четко отграничить их от других категорий населения, и отсюда вытекает борьба за целибат духовенства. Обособление служителей Церкви должно стать основой независимости папства, а право избирать понтифика должно сохраниться за коллегией кардиналов. Таким образом Церковь под руководством Григория VII и его последователей стремится вывести духовенство из-под власти светской аристократии, чтобы затем отнять у императора, королей и сеньоров право назначения и введения в сан (инвеституры) епископов. В случае успеха этой реформы духовная власть больше не имела бы оснований подчиняться власти светской. Более того, она, в свою очередь, могла бы ее контролировать, а это для императора уже было равносильно оскорблению.
Все это представляло собой совершенно новое явление. Во-первых, потому, что Церковь никогда не являлась монархией. Ее авторитет опирался на церковные соборы, где епископ Рима имел такой же вес, как и все остальные епископы. Но в результате арабских завоеваний и потери Церковью епархий в Антиохии, Александрии и Карфагене особо значимым центром становится Рим: его епископ (который именовался «папой», как и некоторые другие епископы) возводит город в ранг столицы христианского мира. Считается, что при этом он опирается как на то, что именно здесь проповедовал апостол Петр, так и на подложный «Константинов дар».
Во-вторых, все это было новым еще и потому, что византийский император обращался с Церковью и епископами без малейшего пиетета. Вероятно, папа римский мог не придавать этому большого значения, после того как у него больше не было средств утверждать свою власть; однако новые императоры Запада — преемники Карла Великого, стремились сохранить права своих предшественников, а государи и бароны усиливали свое влияние на представителей Церкви на местах. Тем самым папа оставался зависимым от их власти: например, папа Сильвестр II попал в зависимость от сеньоров Лация (умер в 1003 г.), а после 1046 г. свою волю папам стали диктовать германские императоры.
На протяжении нескольких веков конфликт между мирской властью и властью духовной находился в центре политической истории Запада. Известность этому конфликту принесла борьба, которую вели между собой в германских землях гвельфы и гибеллины — сторонники и противники папы, претендовавшие на императорскую корону; а также унижение, которое дважды испытали императоры: Генрих IV — в 1077 г. в Каноссе, а позже — Фридрих Барбаросса в Венеции. В результате император был вынужден оставить папе право проводить инвеституру «кольцом и посохом», пообещав уважать свободу выборов и освящений, однако сохранил за собой право осуществлять инвеституру «жезлом», символом светской власти епископов. Когда же на Лионском соборе в 1250 г. император Фридрих II был отлучен от Церкви и низложен, папство, казалось, одержало окончательную победу.
Однако победа оказалась пирровой, потому что во время этого столетнего противостояния папа оставил без внимания или даже поддержал подъем новой власти, а именно власти королей. И особенно — власти королей Франции, которые, начиная с первого помазания в Реймсе, строго соблюдают свой долг по отношению к папству и Церкви вне зависимости от частных конфликтов, таких, как, например, ссора Филиппа Августа с Иннокентием III из-за развода короля. Тем самым, пребывая под покровительством папской власти, которая видит в Капетингах своих союзников в борьбе против императора, французская монархия усиливается, опираясь на медленную консолидацию королевских земель (домена). Помешать этому усилению не может даже острый конфликт французского короля с Плантагенетами.
Но одни и те же причины порождают одни и те же следствия, и вскоре наступает черед французской монархии оказывать сопротивление папским притязаниям.
Не кто иной, как королевские правоведы воскрешают древний принцип римского права, по которому воля суверена приравнивается к закону: «Чего требует король, того требует закон». Это положение противоречило не только феодальному праву, но также притязаниям Церкви и папства.
В 1301 г. папа Бонифаций VIII решил учредить епископство во французском городе Памье, не получив на то согласия короля Филиппа IV Красивого. Вспыхнул конфликт. Советник короля Гийом де Ногарэ едет в Италию и захватывает папу в плен в городе Ананьи. Бонифаций умирает, новый папа — Бенедикт IX снимает с Филиппа отлучение от Церкви, но отказывается отпустить грехи Ногарэ, и по наущению последнего папе подсыпают яд. Филипп отдает распоряжение избрать на место Бенедикта архиепископа Бордо, который получает имя Климент V; король берет нового папу под свое покровительство и переносит его резиденцию из Рима в Авиньон (1309). Преемники Климента, также французы, будут руководить Церковью из Авиньона, который станет их постоянной резиденцией примерно на сто лет.
Итак, вследствие этих конфликтов светская власть в различных государствах утвердила свою независимость по отношению к папству, которое отныне было ослаблено, а вскоре и расколото из-за Великой схизмы. В это же время утвердился принцип разделения светской и духовной власти, и первым теоретиком учения о светском характере государства стал Марсилий Падуанский, автор трактата «Защитник мира»
Написанная в XII в. поэма «Монашество Гильома» из эпического цикла поэм о Гильоме Оранжском изображает общую картину обновления, свидетелем которого стал Гильом. Никогда еще, пишет автор, «земля так не полнилась людьми, как сегодня, и так хорошо не обрабатывалась; и никогда еще не видели столько богатых усадеб, столько роскошных замков и красивых городов. Прежде можно было проехать с десяток больших лье и даже все пятнадцать, не встретив ни селения, ни замка, ни города, где отыскалось бы пристанище. В то время Париж был очень маленьким» (цитата приводится из сочинения Андре Жориса).
Причину такого обновления автор поэмы видит в первую очередь в демографическом подъеме, что подтверждается исследованием хартий из Пикардии и Шартрской области, где начиная с XI–XII вв. на каждую семью, как показывают подсчеты, в среднем приходится по пять детей. Согласно статистике, в промежуток между XI и XIV столетиями население королевства, судя по всему, удвоилось, а вероятно, даже и утроилось, достигнув 15 миллионов человек. Но если причины такого демографического взрыва точно неясны, то результаты его известны. Прежде всего, увеличение населения привело к расширению площадей обрабатываемых земель, дальнейшей распашке свободных земель, осушению болот — всем этим во Фландрии занимались уже с 1100 г., — к расчистке лесных опушек и сохранению основного лесного массива, который используется как источник дров, как место для охоты или как пастбище для мелкого скота. По словам историка Робера Фоссье, «борьба идет скорее с колючим кустарником, чем с дубовыми массивами». Тем самым расчистка земель имеет свои границы, а лес становится ценным товаром. Именно так в центре расчищенных земель появилось столько французских деревень — все эти Буа-Сен-Дени[17] и прочие Эссар-ле-Руа[18]. Такие поселки и деревни становились очагами самой разнообразной экономической деятельности. Начиная с XII в. именно в деревне наиболее широкое развитие получило ткачество: холст везли из Бургундии и Франш-Конте, сукно из Лангедока; в деревнях неподалеку от города Аллевар обрабатывали железо, в городе Тьер изготовляли ножи и т. д. Эти ремесла давали крестьянам дополнительный доход; и эта особенность (совмещение крестьянского труда с ремесленным) будет характерна для жителей французской деревни вплоть до XIX в.
Также совершенствуются орудия труда, увеличивается тягловая сила упряжки с лошадьми, особенно к северу от Луары, где, в отличие от юга, почва легче поддается сохе. Жесткий хомут, надетый на лошадь, и фронтальное ярмо для быков позволили запрягать животных друг за другом; ремесленник стал производить железные лемехи, подковы для лошадей; в скором времени главным человеком в деревне становится кузнец: согласно Р. Фоссье, в 1110 г. в Пикардии не было ни одного кузнеца, а уже в XII и XIII столетиях в ней насчитывалось более 125 представителей этой профессии. Но, хотя земля теперь «хорошо обрабатывается», урожаи почти не возросли, трехполье появилось только на севере страны, главным образом в богатых общинах или в крупных землевладениях. Характер освоения новых земель, экономический подъем различаются по своим особенностям, в зависимости от того, кто является их субъектом — Церковь, сеньоры или крестьянские общины; причем последние могли стать источником этих процессов раньше всех.
Увеличение числа поселков и городов описано в «Монашестве Гильома» как одна из характерных особенностей экономического подъема XII столетия. Сначала это явление (рост числа городов) приписывают возобновлению большой средиземноморской торговли, так или иначе связанной с Крестовыми походами; движущей силой этой торговли являются крупные итальянские города — Венеция, Пиза, Генуя. Другой полюс оживленного товарообмена складывается в городах таких регионов, как Фландрия и Эно: это Брюгге, Гент, Юи, Аррас. В то время как в этих городах развитие получает ремесленное производство, изготовление меди и латуни и сукноделие (благодаря шерсти, получаемой из Англии), города Италии специализируются прежде всего на торговле восточными товарами.
Во Франции первый тип городов связан с формированием торговой оси Италия — Фландрия. К ней относятся ярмарки Шампани и четыре города этого региона: Провен, Барсюр-Об, Ланьи и в особенности Труа, который стал «счастливым случаем для Франции», говоря словами Ф. Броделя. Обязана ли Шампань своими торговыми успехами деятельности графов Шампанских, которые обеспечивали купцам гарантии и привилегии? Ярмарка в Ланди близ аббатства Сен-Дени, в Монпелье и т. д. также развиваются в условиях товарообмена. Возможно ли, что, оказывая покровительство ярмаркам, сеньоры хотели отвлечь товарные потоки от епископских городов Реймса и Шалона? Как бы там ни было, возникновение многих других городов, которые по сравнению с городами Фландрии, Италии или же с Парижем были очень малы и в раннее Средневековье представляли собой настоящие «пустые ракушки», связано с подъемом окрестных деревень, откуда прибывает большая часть жителей. Экономический уклад в этих городах формируется исходя из тех или иных феодальных условий, в зависимости от того, подчиняются ли они сеньору или епископу. Особенно это характерно для городов Южной Франции.
С таким положением вещей все реже и реже соглашаются жители городов — «буржуа»: ремесленники и торговцы, рабочие и все те, кто входит в разнообразные товарищества, корпорации и братства, гильдии, ганзы, союзы. Наиболее решительны в этом деле коммуны. «Коммуна! Омерзительное слово!» — восклицает аббат-дворянин Гвиберт Ножанский. Коммуны делают все, чтобы освободить город от подчинения феодалу. Знаменитым стало восстание 1112 г. в городе Лан, направленное против его сеньора — епископа Годри: буржуа и простолюдины штурмом взяли епископский дворец, перебили его защитников и казнили епископа, который пытался спрятаться в бочке. В ответ по указу короля Людовика VI Толстого (1108–1138) королевская армия в том же году овладела городом, солдаты разграбили его и перебили множество жителей. Но чаще всего в таких конфликтах стороны достигают компромисса, и первым примером в этом смысле является Хартия вольностей города Лоррис, ставшая образцом для многочисленных городков королевства. Согласно условиям этой хартии, выданной Людовиком VII в 1155 г., каждое объединение обладает большей или меньшей степенью свободы… Вскоре таким же образом начинают выделяться вольные города, где власть распределялась между сеньором и горожанами; правда, все вопросы жизни горожан, которые не уточняются в хартии, продолжают регулироваться старым уставом. Наряду с хартиями, условия которых различаются между собой, коммуны располагают отныне автономными провинциальными органами управления, созданными в некоторой степени на основе принципов патриархата, во главе которых стоит мэр. Но город редко можно назвать свободным; он почти не бывает таким, даже обладая институтом консулата, когда городом в общих интересах управляет коллегия. Желая вырваться за рамки феодальной системы и представить себя в качестве эдакого носителя народного права, «буржуазия» начинает утверждаться как социальная группа.
Нет ни одного города, ни одного селения, где не существовало бы своего храма — церкви либо собора. Поразителен тот факт, что начиная со второй трети XII в. Франция — равно как и другие регионы Западной Европы — покрывается соборами.
Возведение собора в Сансе намечает новый путь в романском стиле в архитектуре, привнося собой широкое пространство без поперечного нефа (трансепта)и со стрельчатым, но округлым сводом. Хоры базилики Сен-Дени, построенные в то же время, хотя и контрастируют с собором в Сансе своей легкостью, но открывают вместе с ним период ранней готической архитектуры. Аббат Сугерий, советник Людовика VI и Людовика VII, выразил теоретическую основу этого искусства следующим образом: «Сделать нематериальным материальное, озарив его светом, исходящим от Бога». И действительно, церкви, построенные ранее по римским и средиземноморским традициям, отличались небольшим пространством, низким потолком и мощными стенами, которые без риска обрушения могли держать каменный свод. Одновременно они также защищали прихожан от жары. Культ святых мощей привел к увеличению числа алтарей. Образцом для собора в Клюни и в других местах служит пространство храма с галереей, окружающей хоры, и с радиальными капеллами; этот тип храма в целом распространился скорее к югу от Луары, чем к северу. Взлет романского искусства, приземистого, мощного, был связан с развитием монашеского движения вне зависимости от того, идет ли речь о бенедиктинцах в Клюни или о цисцерцианцах в Сито. Их церкви с цилиндрическими сводами, башнями и колокольнями стали образцом для большинства сельских церквей Франции; а Овернь с ее церквами в Сен-Нектере, Иссуаре и т. д. становится одним из очагов распространения романского искусства.
Строительство готических соборов, чья структура призвана вызывать ассоциации с мощью государя, также связано с развитием городов, а их высота объясняется еще и необходимостью устанавливать доминанты для поселений, продолжающих расти вширь. Усовершенствование сомкнутого свода со стрельчатыми нервюрами явилось важным шагом в развитии техники строительства, который позволил кардинально изменить соотношение между высотой и шириной здания. В Сансе это отношение уже составляет 1 к 1,4, в Шартре — 1 к 2,6, в Бове — 1 к 3,4, при этом высота сводов составляет, соответственно, 24, 37 и 48 метров.
Поскольку речь идет о том, чтобы «освещать умы, дабы они могли продвигаться средь истинных светов к истинному свету, истинными вратами коего является Христос», как отмечал аббат Сугерий, то при такой постановке задачи важную роль начинает играть витраж. Это особенно хорошо видно в соборах Лана и Нуайона, строительство которых было начато одновременно со строительством собора Парижской Богоматери. Витражи не только красивы, они являются дополнительным источником света, который более необходим в северной части Франции, чем в южной; однако это соображение учитывается меньше, чем остальные, так как вскоре кастильские мастера, вдохновившись готической моделью, начинают строить подобные соборы в Толедо и Бургосе.
Третья новация, привнесенная готикой, состоит в том, что новые соборы изнутри украшены не столько фресками и живописью, сколько статуями и горельефами… Здесь и святые, и Дева Мария, и ангелы. Взору людей предстает мастерство скульптора, который с радостью проявляет себя, словно желая сбросить оковы догмы и утвердить свободу своего искусства.
Хотя средневековый город нередко возникал на месте города античного, он резко отличался от своего предшественника. Памятники прошлого исчезли или получили новое использование. Например, в Реймсе на месте бывшего Римского форума был устроен рынок, что уже само по себе символично, так как на смену общественным прениям пришла торговля. Топографическая преемственность в данном случае совершенно не предполагает преемственности функциональной, и только функции храмов остались прежними.
Итак, если в период Античности разница менталитетов у жителей города и деревни сильно ощущалась в контрасте между городским и сельским укладами, то в Средние века основное соперничество существовало между придворным и городским образом жизни, хотя город не породил своей этической модели: ведь горожане хотели быть и «достойными», как аристократы (ср. с термином «прюдомы»
И напротив, города порождают политическую модель — город-государство, — которая развивается больше в Италии и во Фландрии, нежели в самой Франции, где монархия устанавливает над городами-государствами контроль. Город также порождает свою архитектурную модель — это готика, урбанистическое искусство, и его развитием мы обязаны смелости епископов, выступавших заказчиками при строительстве соборов в XIII столетии. Вопреки точке зрения романтиков, пытавшихся убедить нас в том, что готические постройки были творениями, возведенными спонтанно по коллективному вдохновению народа, строительство соборов доверяли только профессиональным мастерам по работе с камнем, число которых было невелико.
Город также рождает новацию в образовательной сфере: в отличие от изолированных монастырских церквей, в епископских школах к нуждам горожан адаптируется традиционное религиозное образование. Вырабатывается новый метод решения задач — схоластика. Жак Ле Гофф приводит высказывание Этьена из Турнэ, настоятеля аббатства Св. Женевьевы, который с возмущением сообщает: «Все прилюдно обсуждают Божественные таинства и воплощения Слова; неделимую Троицу режут на части на каждом перекрестке… Сколько площадей, столько богохульств».
Наконец, город создает религиозную модель, — это нищенствующий служитель Господа, образ которого воплотили в себе монахи — доминиканцы и францисканцы. Первые занялись борьбой с ересью, вторые — борьбой со стяжательством. Данное новшество отражено в двустишии, согласно которому св. Бернар любил долины, св. Бенедикт — горы, св. Франциск — деревни, а св. Доминик — большие города.
Для этих религиозных деятелей переход от отшельнической жизни к жизни городской, символом которого стали августинцы, знаменовал собой смену контраста: вместо противопоставления город-деревня пришло противопоставление город-пустыня (т. е. лес). Начиная с XIII в. монахи нищенствующих орденов вовлекаются в круговорот городской жизни и приходят на смену традиционному мирскому духовенству, чьи успехи были весьма относительны. Францисканцы и особенно доминиканцы стремятся быть как можно ближе к пастве, дабы сделать свои проповеди как можно более эффективными; впрочем, это тем более необходимо, чем хуже становятся нравы в городе; наконец, как полагают нищенствующие проповедники, через город можно гораздо успешнее влиять на деревню, нежели наоборот. С 1210 по 1275 г. было основано 423 новых монастыря, с 1275 по 1350 г. — 215. Затем строительство обителей идет на спад.
В процессе урбанизации, охватившем христианскую Европу, во Франции — в отличие от Италии — не получили развития города-государства, подчинявшие своей власти прилегающие окрестности. Тем не менее французские города так или иначе эксплуатировали труд соседних деревень; уже начиная с XII столетия во французских городах вспыхивают коммунальные восстания и мятежи. Стремление городских объединений воспользоваться привилегиями, полученными от государя, часто наталкивается на сопротивление епископа, как это произошло в Безансоне.
Следует отметить, что на юге Франции, который унаследовал античную городскую структуру, города играли меньшую роль, чем на севере. Главной отличительной чертой французских городов было их подчинение королевской власти, которая в обмен предоставляла все больше и больше льгот городам и привилегий — горожанам. Начиная с Филиппа IV Красивого, монархи стали созывать представителей городов со всего королевства на специальные ассамблеи, наделив их своего рода правом представлять перед лицом дворян и духовенства «третий вид деятельности», т. е. деятельность во имя экономического процветания.
Рассматривая события постфактум, мы могли бы назвать «первой» Столетней войной конфликт, в котором друг другу противостояли, с одной стороны, Капетинги (начиная со времени правления Людовика VII в середине XII в. и до Филиппа II Августа и Людовика VIII), а с другой — Плантагенеты (Генрих II Плантагенет и его наследники — Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный). Но между этим конфликтом и собственно Столетней войной, которая началась в 1328 г. и закончилась в 1453 г., имеется существенная разница. В первом конфликте Капетингам противостояли французские принцы из Анжуйской династии, имевшие во Франции свои владения и проводившие там большую часть своего времени; и хотя анжуйцы также правили Англией, они рассматривали ее лишь как некую внешнюю территорию, приобретенную веком ранее их предком, герцогом Нормандии. Тогда как во время собственно Столетней войны для Эдуарда III Английского, хотя он француз, как и Филипп VI Валуа, основным местопребыванием является управляемое им государство, оно четко отделено от Франции, и таким образом война между двумя монархами принимает характер столкновения двух наций.
Во времена первых Капетингов Французское королевство делилось на дюжину крупных княжеств, где власть принадлежала князю, чаще всего носившему титул герцога или графа. Каждое из этих княжеств — Бургундия, Фландрия, Шампань и т. д. — дробилось на множество графств, владельцы которых могли передать свой бан кастелянам, чья власть скоро начинает угрожать уже полномочиям их сюзерена. В лице Людовика VI Толстого Капетинги растворяют силу кастелянов в своих владениях, формируя гомогенный королевский домен: каким бы маленьким он ни был, король стал хозяином каждого его уголка. Так они подчиняют себе владения аристократических родов де Куси и де Монлери. Но, когда в лице Людовика VII Молодого Капетинги выходят за пределы домена, они сталкиваются с сильными княжествами, где власть короля только номинальна и держится исключительно на его помазании и на поддержке Церкви.
Взойдя на трон в шестнадцать лет, в 1137 г., Людовик VII располагал территорией, которую называли
Король не мог допустить того, чтобы к горечи бесславного возвращения из неудачного крестового похода добавилось еще и унизительное бесчестье: Церковь одобрила развод супругов под предлогом, что они состояли в слишком близком родстве.
Для французской короны этот развод стал настоящей катастрофой, так как Элеонора, которой в ту пору было двадцать семь лет, сразу же вышла замуж за девятнадцатилетнего Генриха Плантагенета, сангвиника с бычьей шеей, такого же чувственного, как и она сама; в это время Генрих носил титул графа Анжуйского и, будучи герцогом Нормандии, готовился стать королем Англии. В нарушение феодальных обычаев, Генрих не явился просить согласия на брак у французского короля, своего сюзерена, а благодаря заключенному браку стал самым могущественным из государей Запада. Это означало войну.
Людовик VII был простодушен как дитя; он был настолько наивен, что предоставил графу Анжуйскому командовать своими войсками в качестве сенешаля. Генрих же был энергичен и властолюбив, но он начал растрачивать силы, ввязавшись в конфликт сначала с собственными клириками, а затем со своим канцлером Томасом Бекетом, который, став архиепископом, быстро превратился в эдакого несговорчивого святого.
Генрих II выигрывал битвы, но Людовик VII выигрывал перемирия: он обладал умением всегда склонить на свою сторону Церковь.
Так, он приютил у себя опального архиепископа Кентерберийского, а потом, когда подручные Генриха II убили Бекета, молился на его могиле.
Сын Людовика Филипп был по характеру полной противоположностью своему отцу; он принял кормило власти из рук Людовика в пятнадцать лет, решив править самостоятельно и избавиться от опеки со стороны своей матери, Адели Шампанской, и своих дядьев. Чтобы сохранить доверие Церкви, он начинает преследовать евреев (этот пример с него возьмут потомки), а затем дает им свободу за огромный выкуп, который добавляется в королевскую казну: так одним ударом он убивает двух зайцев. Он уменьшает территорию Фландрии, отделяя от нее графство Эно, и, будучи еще пятнадцатилетним, женится на наследнице местных графов; он присоединяет к домену графство Артуа и сокращает владения графов Шампанских. Ему нет еще и двадцати, а он уже получает прозвище Август, от латинского
Слабость Плантагенетов заключалась в постоянных ссорах старого Генриха II со своими сыновьями: Генрихом Молодым (который рано умер), Джеффри Бретонским, Ричардом по прозванию Львиное Сердце и самым младшим, Иоанном Безземельным. Братья особенно ненавидели друг друга, а королева Элеонора, рассорившись с мужем, только подливала масла в огонь. Филипп Август сразу начал играть на этом соперничестве и даже привлек любимого сына Генриха II, Иоанна Безземельного, на свою сторону и вовлек его в коалицию против брата. Узнав об этом, старый и уже больной король, пораженный поступком сына, скончался.
Сумев завязать мужскую дружбу с Ричардом Львиное Сердце, Филипп Август ослабил бдительность зорко охранявших свои границы Плантагенетов. Но, так как брат Ричарда Джеффри скончался раньше Генриха II, новым королем Англии стал Ричард. В его лице Франция получила соперника иной закалки, нежели его отец.
Прозвищем Ричард был обязан своим рыцарским качествам: например, после смерти отца он покарал предавших его баронов из областей Мэн и Анжу и вознаградил англичан, хранивших верность его отцу, Генриху II, в том числе и тех, кто выступал против него самого.
Ни Ричард, ни Филипп не желали выступать в крестовый поход и постоянно уклонялись от него, следя за действиями друг друга. Ричард не уезжал под предлогом, что не может отправиться без своего младшего брата Иоанна. Когда же, наконец, им пришлось выступить в поход, Филипп и Ричард решили вместе освобождать Гроб Господень. Однако в походе отношения между ними превратились в постоянные ссоры, поскольку Филиппа крайне задевало то, что у Ричарда было больше денег и вассалов, чем у него самого. На Сицилии они сделались настолько ненавистны друг другу, продолжая без конца ссориться и враждовать, что посреди похода им пришлось подписать мирное соглашение, словно они по-прежнему воевали на французской земле.
При осаде крепости Акра (Сен-Жан-д’Акр) оба короля заболели, и Филипп Август воспользовался первым же случаем, чтобы покинуть крестоносный лагерь: он заявил, что отправляется умирать. Он уезжал под градом насмешек, держа в голове единственную мысль: отомстить за нанесенные ему оскорбления. И Ричард, и Филипп поклялись не причинять вреда друг другу, пока они находятся в Святой земле. Но, вернувшись во Францию, Филипп решил, что клятва больше не действует; воспользовавшись тем, что прибыл первым, он пустил слух, что Саладин и Ричард хотели его убить, а затем начал укреплять свои позиции в Артуа и Вермандуа.
В свою очередь, Ричард, овладев Акрой, также покидает Святую землю. Однако по дороге домой он был захвачен в плен герцогом Австрийским, чей стяг Ричард бросил в грязь во время осады Акры; герцог выдал Ричарда германскому императору. Филипп просто не мог не воспользоваться таким шансом. Польузясь отсутствием Ричарда, он возвел Иоанна Безземельного в качестве своего вассала на трон короля Англии, получив за это Нормандию. В январе 1193 г. Филипп и Иоанн вместе предложили 50 тысяч марок герцогу и 30 тысяч марок императору за то, чтобы тот удержал Ричарда в тюрьме до праздника Св. Михаила, который отмечается в сентябре, и еще тысячу марок за то, чтобы Ричард просидел в тюрьме еще один месяц. В противном случае они были готовы заплатить разом 150 тысяч марок за то, чтобы им выдали самого Ричарда. Представ перед рейхстагом в Майнце, напуганный Ричард согласился признать себя вассалом императора Генриха VII и заплатил более 100 тысяч ливров, собранных англичанами в качестве выкупа за его освобождение.
Узнав эту новость, Филипп написал Иоанну Безземельному: «Будьте осторожны: дьявол спущен с цепи…»
Война продолжалась пять лет, с грабежами и насилиями, которые учиняли бандитские шайки. Они стали подлинным бичом крестьян и клириков; среди предводителей этих отрядов числился Меркадье, сеньор из графства Перигор, ставший на сторону Ричарда, и Филипп из Дрё, епископ Бове, принявший сторону короля Франции. Сколько раз стороны ни заключали мир, столько же раз они нарушали его. Видя все это, папа Иннокентий III попытался положить конец этим войнам без сражений. Так выявилась вторая черта конфликта: битва фунта стерлингов с турским ливром. Но на этот раз Филипп «передал папе наибольшее число реликвий (т. е. денег), без которых добиться успеха в Риме было практически невозможно… и при этом не было нужды славить Господа. Иначе говоря, без этого все, что гласили законы и говорили юристы, не стоило выеденного яйца».
В очередной раз ставкой в споре сторон стала Нормандия. Вернувшись из Святой земли, Ричард вновь забрал Нормандию и приказал построить там замок Гайар, чтобы защитить Руан. Форт, построенный в какой-то степени по образцу замка Крак-де-Шевалье в Сирии, занял доминирующее положение в долине Сены. «Я возьму эту крепость, даже если стены ее будут сделаны из железа», — воскликнул Филипп Август. «Я сохраню ее за собой, даже если стены ее будут сделаны из масла», — ответил Ричард Львиное Сердце. Жители Нормандии были склонны поддержать Ричарда. «Король Франции скоро уйдет отсюда», — пели в местечке Вернёй, когда вернулся Ричард. В Руане жители думали так же и предвкушали вольности, которыми город сможет насладиться. Однако дуэль между двумя государями внезапно закончилась: Ричард отправился за сокровищем одного из своих вассалов в Лимузен, где, осаждая замок Шалю, он был ранен стрелой и умер от заражения крови.
Смерть Ричарда обернулась правовой проблемой: как определить, кто должен стать наследником: его младший брат Иоанн Безземельный или сын его старшего брата Джеффри, Артур Бретонский? Филиппу Августу выпал случай увековечить раздоры, издавна царившие в семействе Плантагенетов, и он поддержал Артура, тогда как Англия и Нормандия признали королем Иоанна. Война возобновилась, а бароны Аквитании призвали на помощь Филиппа и выступили против своего сюзерена, которого они считали настолько же трусливым, насколько героическим в их глазах был Ричард. В ходе конфликта юный Артур был заключен в замок Фалез и убит (правда, как именно — неизвестно) подручными Иоанна Безземельного.
Народное воображение тотчас нарисовало эту сцену. Ребенок, стоя на коленях, умоляет дядю пощадить его: «О мой добрый дядюшка, пощади сына своего брата, ведь в наших жилах течет одна кровь». Но тиран хватает его за волосы и по самую рукоятку вонзает ему меч в живот; затем он выдергивает окровавленный клинок и бросает безжизненное тело вниз головой в воды бегущей у подножия стен замка реки Анты.
Преступление вышло боком его инициатору: уже была охвачена восстанием Бретань, за ней последовали волнения в Анжу, Мэне и Турени. Вскоре под вопросом оказалась лояльность самой Нормандии. Война снова возобновилась с осадой замка Гайар (1203–1204), который был ключом к Руану, а затем и ко всей Нормандии. Вскоре с запада, со стороны Мон-Сен-Мишеля и Авранша, начали наступление бретонцы; оба войска соединились под стенами Кана. Затем Филипп завоевал Пуату, сломив сопротивление города Туар, как он уже сломил сопротивление Руана.
Так пришел конец континентальной империи Плантагенетов, в руках у которых осталась одна Гиень.
Война дорого обошлась англичанам, которые в итоге решили положить конец королевскому произволу: в 1215 г. Иоанн Безземельный был вынужден подписать Великую хартию вольностей, ограничившую власть короля.
Успехи Филиппа Августа вызвали беспокойство у его вассалов и соседей. Графы Фландрские и Булонские, император Оттон IV Брауншвейгский и Иоанн Безземельный создали коалицию, судьба которой решилась в битве при Бувине, одной из редких и настоящих битв той вековой бесконечной войны. Триумф короля Филиппа, который привез в Париж своих закованных в цепи пленников, освятил победу французской монархии над Плантагенетами; единственным английским владением на континенте остается Гиень, от которой англичане более не требуют оммажа.
Отныне разобщенность и разделенность земель и народов по обе стороны Ла-Манша будет только возрастать. А вскоре король франков станет называться «королем Франции».
«Убивайте всех, Господь узнает своих». Эта знаменитая фраза, вымышленная или же действительно произнесенная в 1209 г. в Безье аббатом из Сито и папским легатом Арнольдом Амальриком, подлинным главой крестоносного воинства, предшествовала началу страшной резни. Кровавый поход против альбигойцев стал первым крестоносным шествием, которое Церковь объявила против христиан: раньше эти походы снаряжались только для борьбы с мусульманами.
Катарская ересь, с которой решил сражаться папа Иннокентий III, получила распространение с середины XII в. Под словом «катары» подразумевались еретики из Лангедока, прозванные также «альбигойцами», от города Альби, хотя тот и не был основным очагом распространения ереси. Как и другие «еретики», появлявшиеся ранее, катары оспаривали легитимность обосновавшейся в Риме папской власти[20]и протестовали против извращения христианских обрядов духовенством, алчущим почестей и доходов. Подобно действовавшим столетием ранее вальденсам, катары проповедовали аскетизм и бедность.
Требовательные к самим себе, исполненные стремления сохранить чистоту и простоту раннехристианской Церкви, катары терпимо относятся к грешникам, но не допускают отступления от своего вероучения, отрицающего воплощение и воскресение во плоти. Они создают своего рода оппозиционную Церковь, достаточно влиятельную, чтобы папы забеспокоились, видя, как доктрина катаров, родственная учению богомилов[21], неуклонно завоевывает Запад, привлекая на свою сторону прежде всего образованных и просвещенных жителей в городах Италии и Южной Франции.
Граф Раймон VI Тулузский — государь, исповедующий веротерпимость, и друг трубадуров — остается глух к увещеваниям своих епископов, и тогда они взывают к папе, а тот просит Филиппа Августа вмешаться в дела южан и объявляет крестовый поход. Занятый борьбой с Плантагенетами и германским императором, король Франции поручает Симону де Монфору, мелкому сеньору из Иль-де-Франса, подчинить регион. Поход начинает напоминать нашествие варваров, участники его, словно хищники, почуявшие добычу, стекаются со всех концов Европы; в их числе — даже тевтонские рыцари, зачинщики многочисленных побоищ. Граф Тулузский вынужден подчиниться, покаяться и присоединиться к крестоносцам. Но тут по праву сюзерена, которым он обладает в ряде областей между Гаронной и Роной, в дело вмешивается Педро II — король Арагона, знаменитый победитель мусульман в битве при Лас-Навас-де-Толосе в 1212 г. Но в 1213 г. в битве при Мюре Симон де Монфор разбивает войско арагонского короля, а сам король погибает на поле боя; с гибелью арагонского короля вассальные связи между югом Франции и Испанией оказываются безоговорочно разорваны.
Однако граф Тулузский не был полностью сломлен, и за крестовым походом феодалов под предводительством Симона де Монфора последовал королевский крестовый поход во главе с Людовиком VIII, который захватил Северный Лангедок — от Каркассонна до Бокэра. Собрание в Мо в 1228 г. восстановило мир между графом и королем, но подтвердило присоединение Лангедока к королевскому домену.
Отныне борьба с ересью ведется инквизицией, созданной Людовиком IX Святым с целью проведения репрессивных мер против еретиков.
О подпольном сопротивлении катаров становится известно, когда они сбрасывают в колодец города Кордес преследующих их монахов-доминиканцев. Но сила теперь — на стороне Церкви, короля и графа Тулузского, который примкнул к борьбе с катарами. Катары, укрывшиеся в замке Монсегюр неподалеку от Фуа, окружены; отказавшись отречься от своей веры, они были заживо сожжены 16 марта 1244 г.
Падение Монсегюра знаменовало конец вооруженного сопротивления катаров и конец так называемого «альбигойского» крестового похода.
Этот поход оставил глубокий след в истории юга Франции. В Овезине, крошечной деревушке между Монже и Ревелем в департаменте Тарн, существует кладбище; на одной из его табличек можно прочесть: «Здесь были убиты десять тысяч тевтонских рыцарей».
Таков кровавый реванш памяти.
Это единственный французский король, которого Церковь провозгласила святым, т. е. сделала святым мирянина, «исполненного святости», как указал папа Бонифаций VIII в булле о канонизации Людовика. Будучи королем, Людовик проходит обряд помазания и таким образом уже приобщается к сакральному, получив возможность общаться с потусторонним миром, с самом Богом; обряд помазания в большей степени, нежели процедура коронации, является актом делегирования власти.
Святым Людовик стал в 1297 г., через двадцать семь лет после своей смерти. Но его жизнь протекала так, словно он заранее запрограммировал такой исход. И все же, почему Людовик — «Святой»?
Во время обряда помазания он произнес целый ряд клятв: защищать Церковь, поддерживать мир и справедливость, бороться с еретиками, оборонять королевство, дарованное ему Господом. Но он не король-священник, он по-прежнему остается мирянином, даже если он, подобно священнику, причащается под обоими видами[22].
Как светский владыка, он ведет ограниченную сексуальную жизнь, но не забывает и о том, что долг короля — произвести потомство; в ведении войны он блюдет справедливость, поступая согласно закону по отношению к неверным и проявляя миролюбие по отношению монархам-христианам; он следует модели поведения идеального христианского короля, старается походить на государей из многочисленных «Зерцал государей», составленных по его просьбе, и в частности на государя из трактата Гвиберта из Турне. Чтобы изучать личность Людовика Святого, следует хорошо ознакомиться с теми персонажами, кому он стремился подражать. Первый пример для подражания — библейский Иосия, «который совсем еще отроком обратился к Господу всем сердцем своим». Второй — король Франции из рода Капетингов, Роберт II Благочестивый, прославившийся, помимо прочего, своим милосердием. Третий образец для подражания, в большей степени связанный с моделью королевского поведения, — святые короли-страстотерпцы раннего Средневековья, короли-исповедники XI–XII столетий. Но упорнее всего Людовик следует модели поведения, выработанной нищенствующими монашескими орденами, — ведь он даже хотел стать одним из братьев-монахов; тем не менее куртуазный идеал, не исключающий благочестия, также кажется ему привлекательным: это король без страха и упрека, «безупречный человек».
Чтобы разобраться в природе образа королевской власти, воплощенной Людовиком IX, Людовиком Святым, необходимо подойти к вопросу с другой стороны. Епископ Ланский Адальберон посвятил Роберту Благочестивому
Поскольку помазанный король ассоциируется в сознании народа с духовенством, первым атрибутом его власти выступает правосудие, о чем говорит нам образ короля, вершащего суд под дубом в Венсенском лесу. «Он почти все время сидел на расстеленном на земле коврике и слушал судебные дела, прежде всего бедных и сирот». Вероятно, в представлении Людовика речь идет о том, чтобы заменить феодальное правосудие на правосудие королевское; создание королевского суда, стремящегося быть беспристрастным, все же воспринимается как признак авторитета монарха — несмотря на то, что этот суд мог быть жесток и повелеть «выжечь нос и губу горожанину, повинному в богохульстве»: судебные вердикты короля были равны для всех.
Второй добродетелью короля был его миролюбивый характер, который Людовик проявлял, когда на кону стояла судьба всего королевства; в частности, он положил конец конфликту с Арагоном, подписав с ним договор в Корбее. Это позволило Людовику укрепить королевскую власть над южной частью Франции, еще не полностью интегрированной в королевство: он отказался от притязаний на Испанскую марку, а взамен король Арагона отказался от Каркассона, Мийо и Тулузы. Подписав Парижский договор 1259 г., Людовик положил конец распрям с Англией и сохранил за собой Нормандию, Анжу, Турень и некоторые другие территории, отдав взамен области в Перигоре и Сентонже. Бордо, Байонна и Гасконь попали в ленную зависимость от Франции, и король Англии согласился держать их как фьефы, полученные от французского монарха. Так королевство получило около пятнадцати лет мира.
Людовик примирил Бургундию с Лотарингией, был беспристрастным судьей в нескольких других конфликтах, участники которых обращались к нему как к арбитру, в частности в конфликте между королем Англии Генрихом III и английскими баронами (в этом случае он не был беспристрастен и вынес решение в пользу короля). Он настолько прославился как судья, что его биограф Жуанвиль смог написать, что «человек сей трудился более всех людей в мире, дабы установить мир между своими подданными, а особенно среди людей богатых, что проживают в королевстве, и князьями».
Людовик был великим миротворцем своего времени и играл роль арбитра христианского мира.
Будучи миролюбивым человеком, который опасался войны и несправедливостей, которые она за собой влечет, Людовик Святой, тем не менее, исполнял обязанности воина, но воевал только против захватчиков (в самом начале своего правления), а также против еретиков и неверных, для борьбы с которыми он дважды отправлялся в крестовый поход. Он жертвует собой в битве при Мансуре, строит укрепления в Яффе, Кесарии, а также в Нормандии, на случай, если там вновь начнутся военные действия.
Наконец, он не чуждается и третьей, «экономической» функции. Он щедро раздает пищу, в том числе беднякам, самолично подает монахам, которых он называет своими братьями: он король-кормилец и еще больше король — податель милостыни. При каждом своем «въезде» в Париж он устраивает дополнительную раздачу подаяния. По его приказу сооружается Дом Трехсот
Будучи человеком, почти одержимым благочестием, Людовик Святой посвящает свое правление Церкви и торжеству веры, однако он также требователен по отношению к этой Церкви; он клеймит тех, кто превышает свои духовные полномочия, покушаясь на власть королевскую и тех, кто оголтело рвется к власти: по отношению к ним Людовик готов на все, даже на отлучение. Настолько же непримирим он и по отношению к катарам и прочим еретикам, ставшим жертвами прицельных ударов инквизиции. Более терпим король к неверным, которых хотел бы обратить в христианство: по крайней мере, этим желанием он мотивирует свое отбытие в крестовый поход. Но, так как пишет он об этом уже в плену, то, как отмечает хронист Матвей Парижский, мы не можем знать, насколько искренни его слова. Однако надо признать, в Святой земле происходили случаи обращения в христианство.
По отношению к евреям Людовик Святой выступает как карающая сила, стремящаяся подавить их «порочное поведение», и одновременно как сила покровительствующая, так как он ощущает перед ними свой долг, такой же, как и по отношению к чужестранцам. Они его «отталкивают»: это «отбросы», оскверняющие землю своим «ядом». В сущности, меры против евреев становятся его первой акцией, направленной прежде всего против ростовщичества; однако, сжигая Талмуд, он также надеялся убедить евреев обратиться в истинную веру. Христианину того времени преследования евреев не могут помешать стать святым. Людовик проводит политику, направленную против иудейства (слово «антисемитизм» в те времена не имеет смысла), а в большей степени — против самих евреев, «подготавливая [таким образом] почву для антисемитизма — христианского, западного, французского» (Ж. Ле Гофф), который возникнет позже.
Процесс над тамплиерами, организованный Филиппом IV Красивым — внуком Людовика Святого и сыном Филиппа III Смелого, — завершился смертным приговором, вынесенным членам ордена и его главе, Великому магистру Жаку де Моле, который был сожжен в Париже в 1314 г. Этот процесс представляет собой одну из величайших загадок истории и в то же время является образцом политики, проводимой исходя из государственных интересов (raison d’État).
Разгром тамплиеров (или храмовников) также знаменует собой поворотный момент в истории функционирования французской монархии: отныне главными советниками монарха стали легисты. Их задача состоит в том, чтобы придавать силу закона королевским решениям, легитимизировать их, основываясь не на традиции вассалитета, а на требованиях гармоничного функционирования государственной машины и общества. На пути же к искомой гармонии тамплиеры выглядели явно лишними.
Полный текст допроса Великого магистра ордена и 231 рыцаря и послушника, опубликованный Мишле в 1841 г., говорит о том, что обвинения, предъявленные тамплиерам, в основном сводились к ереси и безнравственному поведению, о чем заявил бывший член ордена Эскью Флуарак из Безье; сначала Флуарак подал жалобу королю Арагона, но тот не дал ей хода, и тогда Флуарак отправил жалобу королю Франции. Равнодушные к славным героическим деяниям рыцарей Храма в Святой земле, обвинители интересовались исключительно извращениями, которым предавались храмовники в своей повседневной жизни после возвращения во Францию. Были ли тамплиеры и в самом деле еретиками, идолопоклонниками, святотатцами, содомитами? В глазах простого народа они оказались полностью дискредитированы. Люди стали говорить: «пьет как тамплиер», а в Германии визит к проституткам стал называться «походом в храм». Слухи были подкреплены всплывшими позже признаниями тамплиеров, полученных, по правде говоря, при помощи искусно заданных «вопросов»: «Если естественная горячность побуждала кого-либо к невоздержанности, давали ли ему разрешение остудить ее с другими братьями?». «Показав мне цветную картинку в молитвеннике, где было изображено распятие, брат Робер велел мне плевать на Христа. А так как я испугался, — свидетельствует старый священник из Пикардии, принятый в орден, когда ему почти сравнялось семьдесят, — я в ужасе закричал: “О святая Мария, зачем же это? Я отдал вам все свои богатства, все сорок ливров доходу, что приносит моя земля, а вы еще хотите заставить меня совершить такой грех? Никогда”. Тогда брат Робер сказал: “Ладно, принимая во внимание ваш возраст, вас избавят от этого испытания”».
После таких признаний разразился неслыханный скандал, и ордену были немедленно предъявлены обвинения.
Инициаторы процесса извещали простонародье только о признаниях, которые были выгодны им, т. е. о тех, что были сделаны во спасение жизни, однако подлинные сведения, полученные во время допросов тамплиеров, хранились за семью печатями.
По сути, начало «делу тамплиеров» было положено в 1291 г., когда вместе с падением Акры погибают ее последние защитники-крестоносцы из ордена Храма: после этого орден оказался никому не нужен. Некоторое время папа лелеет мысль о новом крестовом походе и в связи с ним — о слиянии орденов тамплиеров и госпитальеров, но Великий магистр де Моле категорически противится такому замыслу. Будучи военачальником, под началом которого — огромное войско, князем, не имевшим княжества, зато владевшим землями ордена, Великим магистром, могущество которого не уступало власти кардинала, он зубами и когтями цеплялся за свою автономию. При этом магистр забыл, что орден должен жить на пожертвования верующих, а исключительно щедро верующие жертвовали на крестовые походы, и только на крестовые походы. А орден, став к этому времени мощной финансовой структурой, уже начал наслаждался своим богатством. Первый публичный скандал вокруг ордена вспыхнул после того, как тамплиеры отказались выделить необходимую сумму для выкупа Людовика Святого: в 1250 г. сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль вынужден был подняться на борт галеры храмовников с топором в руках, чтобы заставить членов ордена раскрыть сундуки, где хранилась военная казна.
Однако вовсе не финансовые причины побудили короля Филиппа IV Красивого начать наступление на орден; разумеется, после процесса над тамплиерами ему досталось немало добра осужденных, но он быстро передал его госпитальерам — с условием, что те соответствующим образом реформируют свой орден…
Известно, что, получив жалобу на храмовников, Филипп IV начал давить на папу, чтобы тот позволил ему покончить с неугодным орденом. Но Климент V медлил: он был заинтересован в слиянии двух орденов или даже в новом крестовом походе, но никак не в судебном процессе. Желая показать, что во Франции власть его равна императорской, Филипп Красивый решил провести судебный процесс самостоятельно и быстро. У него уже был опыт столкновения с папой Бонифацием VIII, пожелавшим сделать папскую десятину — налог, деньги с которого предназначались для оплаты крестовых походов, — постоянной и продолжать получать ее, когда о походах уже не было речи. Другой конфликт Филиппа с Церковью возник, когда папа назначил нового епископа Памье, не получив на это разрешения короля. Тогда король приказал арестовать папского ставленника. Этот конфликт духовной власти и власти светской завершился отлучением Филиппа от Церкви в 1303 г. При поддержке могущественного семейства Колонна советник Филиппа — Гийом де Ногарэ отправляется в Италию и захватывает папу в Ананьи. В обоих конфликтах король утверждал свою власть как в сфере государственных финансов, так и в сфере правосудия. Претендуя также на власть духовную, Филипп решил положить конец увиливаниям Климента V, преемника Бонифация, и, не дожидаясь указаний папы, взял ответственность за арест тамплиеров на себя. Операция проводилась в полной тайне, аресты были проведены во всех командорствах[23], что свидетельствует об эффективности нового государственного аппарата. Оставшись не у дел, папство тем самым проиграло сражение со светской властью, понесло моральный ущерб, что в глазах короля Филиппа вполне могло быть главной целью процесса по делу тамплиеров.
Просидев много лет в застенках и не надеясь больше на поддержку папы, тамплиеры стали отказываться от прежних показаний, утверждая, что не совершали ничего из тех проступков, которые им вменялись; таких приравнивали к вероотступникам и приговаривали к сожжению заживо.
Ни процесс над тамплиерами, ни столкновение с папой не означали, как было заявлено в XIX в., что Филипп Красивый при поддержке легистов с юга Франции стал создателем светского государства. Будучи благочестивым королем, он больше заботится о собственном христианском королевстве, чем о некой светской Франции; все же он стремится выработать нормы поведения своих подданных и преследует всех тех, кто не соответствует этим христианским нормам: ломбардцев, евреев, прокаженных, еретиков и, конечно же, тамплиеров. Он желает быть не просто повелителем своих вассалов и своего королевства, а суверенным государем. Разумеется, это не могло не вызвать противодействия со стороны пап и, как следствие, после его смерти повлекло за собой феодальную реакцию.
Хотел ли Филипп Красивый, чтобы его считали справедливым королем? В памяти людской он остался железным королем, несгибаемым, словно статуя.
Говоря о Столетней войне, следует скорее иметь в виду не одну войну, а сто лет войн и бедствий, вражду, вспыхнувшую между королем Франции Филиппом VI Валуа и королем Англии Эдуардом III. Конфликт начался в 1337 г. и завершился только в 1475 г. заключением мира в Пикиньи. Дело в том, что, во-первых, за сто тридцать восемь лет стороны ни разу не предпринимали долговременных военных кампаний, гораздо страшнее были иные бедствия, в частности эпидемия чумы, вспыхнувшая сначала в 1348 г., а затем в 1360–1362 гг. Во-вторых, эта война явилась продолжением другого конфликта, возникшего в 1150 г. как следствие брака Элеоноры Аквитанской с Генрихом II Плантагенетом, графом Анжуйским, который вскоре стал королем Англии. Будучи на первых порах чисто феодальным конфликтом, эта война постепенно меняет свою природу, в результате чего по обе стороны Ла-Манша зарождается и крепнет чувство патриотизма, которое во Франции воплощает Жанна д’Арк.
Мир, подписанный Людовиком Святым, не решил основной проблемы, из-за которой возник конфликт, а именно вопроса о западной границе Французского королевства, протянувшейся от Фландрии и ее сукнодельных мастерских до Бретани с ее морскими промыслами и дальше, до Гиени с ее виноградниками. К началу войны фламандцев, бретонцев и гасконцев можно было найти как в одном лагере, так и в другом.
А в 1328 г. после смерти французского короля Карла IV Красивого династический вопрос становится катализатором, обостряющим конфликт между двумя сторонами.
Поскольку после смерти Карла IV его вдова разрешилась от бремени девочкой, французы признали королем двоюродного брата Карла, ставшего Филиппом VI Валуа; Эдуард III принес ему оммаж, но только «посредством уст и слов, без вложения рук», ибо ему отказались возвратить Гиень. Поводами для войны стали желание горожан Фландрии, разбитых французами и графом Фландрским в сражении при Касселе, взять реванш, а также начало процесса по делу о возвращении области Артуа, связанного с конфликтами и убийствами, унаследованными от предшествующих царствований.
Гиень и Фландрия представляли собой две дополнительные причины для конфликта, помимо того что для Англии победа французов при Касселе означала потерю английскими животноводами своего основного рынка. Ян Артевельде был убежден, что интересы фламандцев состоят в том, чтобы поддержать англичан: надо было спасать ремесленные мастерские Гента. Конфликт разрешается на море: в битве при Слейсе фламандцы теснят французов, разбивают их и уничтожают флот, предназначенный для крестового похода. На этот раз победа дала возможность англичанам высадить на берег свою конницу. Английская армия, закаленная в сражениях с шотландцами, была сильна своими лучниками, каждый из которых был способен выпустить четыре стрелы за то время, за которое арбалетчик выпускал лишь одну. В 1346 г. возле Креси, после долгого и утомительного марш-броска, Филипп VI увидел англичан и, не удержавшись, ввязался в бой: «Кровь у него взыграла, ибо он слишком сильно их ненавидел». Сражение начали французские арбалетчики, но дождь размочил тетиву их арбалетов, в то время как английские лучники продолжали стрелять без промаха: «Град стрел был такой частый, что казалось, пошел снег». Потеряв терпение, французские рыцари двинулись в наступление, а «английские кутильеры[24], проникнув в их ряды, подрезали суставы у лошадей, наносили раны рыцарям или добивали их для их же блага».
Имея численное превосходство четыре к одному, французские рыцари, казалось, были слишком уверены в своей победе. «Побуждаемые гордыней и жаждой славы, они скакали в беспорядке, пока не увидели англичан, построенных в боевом строю в три ряда, и поджидавших их… Генуэзские арбалетчики были выбиты лучниками и пустились в бегство». Пятнадцать раз кавалерия шла в атаку, но, не сумев прорвать ряды лучников, отступила. Каждый спасался как мог, бежал даже сам Филипп. Три тысячи восемьсот французских воинов остались на поле боя.
Эдуард III начал осаду Кале. Через несколько месяцев «жители города от голода стали есть отбросы», ибо «собаки, кошки и лошади давно уже были съедены». Нерешительный Филипп не знал, как освободить город: он хотел дать сражение, но в результате отступил, потому что из Бретани и Шотландии к нему пришли плохие вести. Адмирал Жан де Вьенн, защищавший город, попытался вступить в переговоры; Эдуард ответил ему, что из-за жителей Кале погибло столько его людей, что он станет ждать, пока все в городе не перемрут.
Наконец он удовлетворился требованием, чтобы шесть наиболее знатных жителей города «босиком и с непокрытыми головами, в одной исподней одежде и с веревкой на шее явились к нему с ключами от города и замка».
Узнав об этом решении, народ по звону колокола собрался на рыночной площади, и начал так жалобно стенать и плакать, что Жан де Вьенн сам «
«Тогда встал самый богатый житель города Кале. Он сказал: “Великая настанет жалость, коли допустят гибель всего народа, раз уж нельзя найти иного средства. Если же я умру ради спасения сего народа, то, надеюсь, я получу прощение и милость от нашего Господа, а потому я хочу быть первым.” Сыскались и еще пятеро добровольцев.»
При выходе из стен Кале все шестеро воскликнули: «Прощайте, добрые люди, молитесь за нас!». Король сидел молча, а потом по-английски отдал приказ отрубить им головы. На мольбы горожан он не ответил. Тогда королева, «хотя и была уже на последних сроках беременности», бросилась к его ногам и стала упрашивать его сохранить жизнь шестерым горожанам. Эдуард внял ее просьбам. Королева увела всех шестерых с собой и велела их как следует накормить. Отправленные в изгнание, жители Кале пошли прочь от города. Эдуард раздал их дома своим английским баронам. Филипп VI с почестями принял их и назначил пенсию тем, кто остался в живых.
Этот знаменитый эпизод из героической памяти нации был запечатлен Роденом в бронзовой скульптуре, создание которой было оплачено администрацией города Кале в 1895 г. Желая повторить этот поступок, маршал Филипп Петэн в октябре 1941 г. решил в одиночку сдаться немцам, заняв место заложников, захваченных в городе Шатобриан. Но Пьер Пюше, министр внутренних дел в правительстве Виши, отговорил его от подобного жеста, который мог бы положить конец политике коллаборационизма.
Через несколько лет военные действия возобновились: поводом для них стало прибытие в Гиень Эдуарда Черного Принца — сына Эдуарда III, который намеревался совершить рейд в Нормандию, а оттуда — в Понтье. С силами, в четыре раза превосходящими английские, Иоанн II Добрый, ставший королем Франции в 1350 г., отправляется к городу Пуатье, где английские лучники вновь уничтожают кавалерию наследника Валуа, причем разгром был настолько сильным, что король вместе с сыновьями завершают сражение, сражаясь уже пешими. Быть может, именно потому, что Иоанн помнил, как его отец бежал при Креси, он предпочел сражаться, стоя рядом с простыми воинами, вместе с сыновьями? В национальной памяти французов сохранилось воспоминание об их отваге в этом сражении: «Отец, берегитесь, опасность слева! Отец, берегитесь, опасность справа!» Лучше сражаться и попасть в плен, чем бежать… Верность, мужество, преданность, честь, отвага особенно ценятся в эти десятилетия, когда сплошь и рядом людям приходится сталкиваться с изменой и предательством. Среди дворян ощущается потребность в восстановлении личных связей: с этой целью Эдуард III Плантагенет создал рыцарский орден Подвязки, а Иоанн II, еще до битвы при Пуатье, основал орден Звезды. Король Франции хочет реставрировать таинства и легендарные обычаи рыцарства, взять их на вооружение. Как только Иоанн II оказался в плену, Франция, истекая кровью, начинает собирать выкуп, чтобы освободить его.
И здесь на сцену выходит Бертран Дюгеклен, героический персонаж, который через несколько лет получит от Карла V звание коннетабля — высшее воинское звание во Франции. Будучи наследником доблестей бретонских рыцарей Круглого стола, Дюгеклен поступает на службу к королю и в 1364 г. приносит династии Валуа первую большую победу в битве при Кошереле. Затем король поручает ему уничтожить рутьеров — так называемые «большие роты» профессиональных солдат и грабителей, наводнивших Францию с начала конфликта между Плантагенетами и Валуа. Дюгеклен отвоевывает территории, отошедшие к англичанам согласно подписанному в 1360 г. миру в Бретиньи: Мэн, Анжу, Пуату и Гиень. Именно он до появления Жанны д’Арк воплощает в себе образ освободителя французских земель. Неудивительно, что после войны 1870–1871 гг. его имя, как славного героя, было закреплено в национальной памяти французов.
Роман о нации хранит память о Большом Ферре, каким он был воссоздан под пером Жюля Мишле.
«Неподалеку от Компьеня был городок, плативший подати монастырю святого Корнелия. При приближении англичан жители его попросились в монастырь и с дозволения регента и аббата перебрались туда, прихватив с собой оружие и припасы. Охраной же городка ведал капитан, в услужении у которого находился крестьянин, обладавший невероятной силой, огромного роста, исполненный отваги и мужества, но при то, что он был, огромен, — смиренный и скромный. Его звали Большой Ферре. Вскоре подошли англичане и сказали: “Прогоним отсюда крестьян и захватим монастырь: он крепок, но его легко взять”. Защитники не заметили, как подошел враг. Скоро капитан был окружен и смертельно ранен. Тогда Большой Ферре и другие сказали: “Идемте и дорого продадим наши жизни, ведь пощады нам все равно не будет”. И они вышли из укрытия, побежали со всех сторон и бросились молотить англичан, “словно молотили зерно на току”. И каждая рука, что взлетала вверх, опускаясь вниз, разила насмерть. Большой Ферре, видя, что его капитан смертельно ранен, громко запричитал, а затем ринулся на англичан, а за ним и его товарищи, что были ниже его ростом и уже в плечах. Большой Ферре размахивал тяжелым топором, наносил удары и множил сии удары так хорошо, что вскоре площадь была очищена: не осталось ни одного, кому бы он не расколол шлем или не отсек руку. И вот англичане пустились в бегство: многие прыгали в ров и там тонули. В этот день он сразил более сорока человек. Разгорячившись от такой работы, Большой Ферре выпил много холодной воды, и у него началась лихорадка. Он отправился в свою деревню, добрался до хижины и лег в постель, не забыв положить рядом свой железный топор, который обычный человек едва мог поднять. Узнав про его болезнь, англичане послали двенадцать человек, чтобы убить его. Увидев приближающихся англичан, жена его закричала: “О, бедный мой Ферре, вот идут англичане! Что делать?..” Он же, позабыв о своем недуге, встал, взял топор и вышел на двор. И, прислонившись к стене дома, он одним ударом убил пятерых англичан, а остальные пустились в бегство. Но на дворе стояла жара, он снова выпил холодной воды, и у него вновь началась лихорадка, еще сильнее прежнего, и через несколько дней, приобщившись к святым таинствам, он покинул этот мир и был похоронен на кладбище у себя в деревне. Его оплакивали все его товарищи, со всего края; ибо, если бы он остался жив, англичане бы к ним никогда не вернулись».
«Трудно остаться равнодушным, слушая этот бесхитростный рассказ», — добавляет Мишле. Всем ясно, что этот народ прост и вдобавок груб, неудержим, слеп, это полулюди-полузвери… Этот народ не умеет ни защищать свой дом, ни защищаться от собственных аппетитов. Он поколотил врага, словно зерно на гумне, искрошил его своим топором, но во время этой работы он разгорячился и, как хороший работник, выпил холодной воды и лег, чтобы умереть. Взросший в суровых условиях войны, под хлыстом англичан он из скотины становится человеком. Преображаясь, Жак становится Жанной, Жанной Девственницей, Девой.
Дева вскоре скажет: «Сердце мое обливается кровью, когда я вижу кровь хотя бы одного француза».
Пожалуй, таких слов достаточно, чтобы обозначить в истории подлинное рождение Франции.
К голоду и бедствиям, принесенным войной, добавилась эпидемия чумы, внезапно разразившаяся в 1348 г. Безжалостная болезнь, обе формы которой — бубонная и легочная — были одинаково опасны и заразны и практически не давали шансов на выздоровление. По словам Жана Фруассара, «третья часть всех людей погибла». «Из каждых двадцати жителей в живых оставалось только двое», — писал хронист Жан де Венет. Цифры эти, разумеется, преувеличены, но они хорошо показывают, сколь сильным был страх, охвативший людей: беда, вот она, рядом, и жизнь рушится. В Бордо, например, откуда обычно вывозили около 160 тысяч бочек вина, вина из винограда урожая 1348 г. едва хватило на 6 тысяч бочек, которые в следующем году увезли из города на кораблях. Следствием эпидемии стало появление во Фландрии флагеллантов, людей, бичующих себя во имя искупления грехов, а в Эльзасе начались еврейские погромы. Однако чума не ограничилась 1348 годом — с новой силой она поражает население в 1361 г.; в Лангедоке, например, эпидемия уже распространялась не большими волнами, а возникала очагами и, постепенно затухая, в любую минуту могла пробудиться вновь. Всего во Франции в период с 1347 по 1536 г. насчитывается двадцать четыре вспышки этого заболевания.
Болезнь пощадила лишь труднодоступные горные районы, такие, как Руэрг, или богатые края, где народ хорошо питался, а потому лучше сопротивлялся заразе, в частности Нидерланды и Ломбардию. Нигде чума, косившая людей в одно и то же время с войной, не оставила после себя такого тяжелого следа, как во Франции: в результате население страны уменьшилось почти на треть: с 20–22 миллионов жителей в 1327 г. до 10–12 миллионов к 1450 г., когда завершился этот великий демографический кризис, какого Франция не испытывала никогда прежде.
Страдания, причиненные войной и эпидемией; страх, посеянный бродившими по стране рутьерами; появление агрессивно настроенных шаек бродяг и нищих; огромные финансовые затраты на войну, которая заканчивается поражением, пленением короля и необходимостью собирать деньги на его выкуп, — все это приводит к тому, что Французское королевство оказалось объято «смутой и негодованием». Гнев народа выразился в рвущемся из души крике, который передал Фруассар: «Говорили, что все дворяне королевства, все рыцари и их оруженосцы опозорили и предали королевство и если всех их не станет, людям от этого будет только легче».
Два восстания — Жакерия на севере Франции и восстание парижан в 1358 г., контакты между которыми смог наладить старшина парижских купцов Этьен Марсель, пробудили первые реформаторские и антидворянские выступления в истории французской монархии. И закономерно, что после Французской революции 1789 г. фигура Марселя, вновь возникшая на политическом горизонте, вызвала противоречивые суждения — от яростных нападок ультраправых до безудержного восхваления со стороны республиканцев.
Для роялистов, живших после 1815 г., Этьен Марсель был «человеком заговора», который, воспользовавшись бедственным положением Франции, возмутил народ на выступление против своих господ. В ответ их современники-либералы — во главе с Сисмонди — выпускают свою «Историю Франции», в которой безудержно восхваляют Марселя как славного предшественника представительной власти: он заставил дофина принять ордонанс 1357 г., в котором запрещалось «портить» монету и который стал первым документом, ограничившим произвол монархии — в пользу буржуазии. Этьен Марсель сделал первый шаг для утверждения принципа народовластия, ставшего отныне преобладающей формой правления. Во времена создания Третьей республики его популярность столь высока, что Сен-Санс посвящает ему свою оперу «Этьен Марсель» (1879).
Однако этот образ Марселя практически не соответствует реальности. Купеческий старшина был очень богатым буржуа, близким скорее к дворянству и ко двору, нежели к простым парижанам. Он даже принадлежал к одному из семейств, которых Генеральные штаты стремились с помощью короля отстранить от власти. Но Марсель все же порывает с себе подобными; считая образцовым устройство власти в городах Фландрии, он мечтает о великой судьбе и желает стать канцлером; в этом его поддерживает союзник — епископ Лаона Робер Лекок. Ради поставленной цели парижский старшина, готовый действовать любыми методами, в том числе и насильственными, поднимает народ против «помощей», как тогда именовали крупные налоги, собираемые на ведение войны и выкуп короля. В 1358 г. он во главе мятежной толпы врывается во дворец, где дрожит от страха юный дофин — будущий Карл V, — и позволяет ей расправиться с маршалами Шампани и Нормандии. Однако попытки Этьена Марселя заключить союз с Карлом Злым, королем наваррским, подавляющим восставших «жаков», а затем с англичанами отвращают он него союзников, и его убивают.
Тем не менее деятельность парижского старшины помогла укрепить органы государственного управления, которые ограничивали абсолютную власть принцев и королей, бесконтрольно разбазаривавших государственные финансы на военные и прочие расходы. Вскоре «жаки» были разгромлены, а Карл V, извлекший урок из происшедшего, успел заставить замолчать недовольных незадолго до своей смерти. Отец Карла, Иоанн II Добрый, тем временем сумел сохранить честь династии Валуа и после уплаты части выкупа был освобожден из английского плена, так сказать, под честное слово. Однако его сыновья продолжают пребывать в плену, и узнав, что один из них — Карл совершил побег, Иоанн II решает вернуться в Англию, чтобы объявить себя пленником вместо сына: для него это вопрос чести.
Говоря, как минимум, о XIV столетии, следует отметить, что французские короли создавали свое государство не в борьбе с феодальными институтами, а при помощи этих институтов.
Об этом свидетельствует создание рыцарских орденов — Звезды и Св. Михаила, — члены которых, связанные между собой личными договоренностями, взаимодействовали друг с другом в обход феодальных уз.
Новшеством XIV в. стало осознание того, что феодальные институты больше не являются единственными властными структурами.
В то время, как укрепление первого полюса государственной власти, т. е. власти короля, получает свое выражение в усложнении придворного этикета, отразившемся в новом церемониале появления короля на публике, происходит становление второго полюса — а именно высших органов государственного управления: появляются королевские дознаватели и ходатаи, королевские нотариусы, финансовые контролеры и тому подобные чиновники, количество которых вполне способно навести на мысль о беспрецедентной бюрократизации управления в XIV в., и особенно при Карле V. В это же время появляются представительные ассамблеи, достаточно влиятельные, для того чтобы король в 1355 г. пообещал больше не «портить» монет без согласия Генеральных штатов; однако эта победа, добытая ассамблеями, оказывается временной.
Таким образом, война, конечно, несколько ослабляет полномочия монарха, но в целом не угрожает его власти: отныне для укрепления своих позиций он будет играть на чувстве патриотизма своих подданных.
Укрепление авторитета государства находит свое выражение в политике отторжения и преследования самых нижних слоев общества: бродяг, профессиональных нищих и других проходимцев. Первый королевский ордонанс против них издает Иоанн II Добрый, а Кабошьенский ордонанс 1413 г. уже открыто направлен против «лиц, не желающих работать». В обществе особенно велик страх перед бандами «взломщиков и грабителей», маскирующихся под паломников, чьи разбойничьи шайки свирепствуют в Бургундии и Провансе, во владениях короля Рене Доброго. Но уже скоро на них начнутся повсеместные облавы, и пойманные бродяги отправятся служить гребцами на галеры королевского флота; в тюрьму же их станут сажать только в XVII столетии.
Ужасающие бедствия, обрушившиеся на жителей Французского королевства с первых же дней правления Карла V Мудрого, не имеют себе равных. Они являются предвестниками будущих бурных эпох — Религиозных войн XVI в., Фронды XVII в., — когда ярко проявится одна из характерных черт национального духа: склонность к междоусобным войнам.
Разумеется, на тот момент беспорядки переживала не только Франция. В это же время в Англии начались общественные и религиозные волнения — распространение учения Джона Уиклифа, а также восстания крестьян, эгалитаристские по духу. В Италии недовольство городских ремесленников эксплуататорами вылилось в восстание чомпи[25]. В самом начале Столетней войны в городах Фландрии произошли социальные выступления во главе с Артевельде; как и в Париже во времена Этьена Марселя, эти выступления горожан отражали недовольство и неудовлетворенность со стороны зарождающейся буржуазии. Повсюду восстания горожан выходят за рамки умеренных требований, превращаясь в поножовщину, в том числе и по инициативе еще более угнетенных слоев населения — тех, кого называют «сбродом», «отбросами», и тех, кто хочет идти еще дальше, — профессиональных нищих и грабителей, мародеров и тюшенов[26]. Синхронность этих народных движений, преимущественно городских, представляет для историков определенную проблему, поскольку их участники почти не поддерживали отношений между собой — кроме, быть может, англичан с фламандцами и фламандцев с парижанами, — что пробуждало в Карле VI желание отомстить. Все эти движения отражают ощущение всеобщей нестабильности, сопровождающей подъем городов в период, когда традиционные власти — князья, Церковь, короли — ради продолжения войны изнуряют горожан налогами, Церковь переживает раскол, именуемый Великой схизмой, а, по меньшей мере, во Франции банды рутьеров живут грабежом, разоряя страну…
И все же монархия Карла V сумела воспользоваться создавшейся ситуацией: новый способ ведения войны с помощью профессиональных солдат — это новшество символизировал собой Дюгеклен, позволил отвоевать территории, потерянные в самом начале Столетней войны. Но, когда с городскими мятежами было покончено и настала пора восстанавливать разрушенное, случилась очередная беда — безумие нового короля Карла VI, ставшее благодатной почвой для ссор между принцами, его дядьями, и добавившее в историю Франции еще одну главу о бедствиях войны.
Впрочем, правление Карла VI началось со счастливого события — с победы в 1382 г. при Росбеке, когда французская армия разгромила фламандских горожан, восставших под руководством сына Яна Артевельде, Филиппа. «Фламандская пехота наступала, словно разъяренный кабан», но оба фланга королевской армии сомкнулись вокруг этой массы и растоптали ее. Рыцари разрубали головы, слуги добивали раненых, и «никто не испытывал никакой жалости, словно перед ними были собаки. Но больше всего народу утонуло в заболоченной лощине». Погибли 25 тысяч фламандцев, и среди них сам Артевельде. Брюгге покорился, но король не удостоил город своим посещением, он поджег Куртре и забрал оттуда золотые шпоры, снятые фламандцами с убитых французских рыцарей в 1302 г. Валуа отстояли свое право на наследие Капетингов.
Расправившись с городами Фландрии, Карл VI повернул оружие против парижан. Охотно позабыв свои прошлые мятежи, прево и горожане, облачившись в новые одежды, вышли навстречу королю из ворот Сен-Дени. Король приказал им разойтись по домам и с двенадцатитысячным войском вошел в Париж, словно в завоеванный город. Он приказал бросить в темницу и казнить Жана де Маре — королевского адвоката и бывшего руководителя восстания майотенов, выбранного восставшими для переговоров с Карлом V. Последовали также расправы в Руане, Монпелье и в Тулузе, где люди короля свирепствовали особенно: «Подобных расправ Лангедок не знал со времен крестового похода против альбигойцев».
Для короля путешествие в Лангедок стало лишь очередной прогулкой, праздником, за которым последовали другие торжества, такие, как прибытие в Париж королевы Изабеллы: на празднике, объявленном в честь этого события, ужины сменяли турниры, а танцы чередовались с легкими закусками. Есть ли связь между этой беспорядочной жизнью и признаками безумия, которые начинает проявлять король? Впервые приступ безумия находит на Карла во время похода в Бретань, куда король отправился отомстить за своего соратника, коннетабля Клиссона, ставшего жертвой покушения. «Теплым августовским днем», когда Карл VI углубился в лес под Ле-Маном, откуда-то появился босой простоволосый старик в белой домотканой рубахе, бросился к сидевшему на коне королю и сказал: «Король, не езжай дальше, тебя предали». Спустя несколько мгновений задремавший в седле паж уронил копье на стальной шлем одного из своих товарищей. Карл VI вздрогнул — внезапно ему показалось, что вокруг него враги, и он, обнажив меч, бросился на свою свиту, убив и ранив нескольких сопровождавших его слуг… Когда король успокоился, дядья приказали уложить его на носилки и увезти, дабы он не попал под влияние Клиссона и других его советников, этих «бюрократов», которых Мишле впоследствии назовет «мармозетками» и которыми окружал себя Карл V. Повторный приступ безумия настиг короля во время буйных торжеств
Безумный король числится монархом еще тридцать лет, до самой смерти, настигшей его в 1422 г., и все это время его дядья и брат, заменившие короля в исполнении государственных обязанностей, ведут между собой борьбу за власть. К этой беде добавляется вновь вспыхнувшая война с Англией и конфликт внутри католической Церкви, который завершается в 1378 г. ее расколом.
С тех пор как Филипп IV Красивый переселил пап в Авиньон, папская власть укрепилась и обогатилась; папы построили в городе дворец, где содержали целый двор, при котором бывал сам Петрарка. Несмотря на обличительные речи монахини Екатерины Сиенской, направленные против Церкви, которая больше занималась сбором податей, нежели вопросами веры и крестовыми походами, пышность папского двора нисколько не смущала великого поэта. Курия постепенно офранцуживалась: из ста десяти кардиналов, назначенных с 1316 по 1376 г., девяносто были французами.
Тем временем в Риме снова стало безопасно, и, когда умер папа Григорий XI, состоялись сразу две процедуры выборов: Климент VII утвердился в Авиньоне, а Урбан VI в Риме. Каждая сторона надеялась победить «де-факто», т. е. силой, но Парижский университет в лице своего канцлера Жана Жерсона вмешивается в конфликт и проводит референдум в монастыре матюренов. Было составлено 10 тысяч проектов постановлений, на основании которых следовало выбрать один из трех способов решения вопроса
Следствием раскола, длившегося тридцать девять лет, стала большая, чем когда-либо, зависимость духовенства каждой страны от своих государей: теперь на соборе папам приходится вести переговоры с представителями наций. Так схизма стимулировала развитие национальных Церквей — особенно во Франции. Раскол стал еще одним фактором, который в конечном итоге способствовал консолидации национальной идеи на фоне неурядиц внутри христианской Церкви, утратившей былой авторитет.
Когда в 1380 г. умер Карл V, его наследнику — Карлу VI, было всего двенадцать лет, и его дядья, герцоги Бургундский и Беррийский, сделались его опекунами. Но после женитьбы на внучке герцога Миланского Бернабо Висконти — Изабелле Баварской, «такой хорошенькой, что король глаз не мог отвести от нее», и при поддержке своего младшего брата Людовика Орлеанского король освободился от этой опеки. Он отдалил от себя дядьев, а на их место призвал бывших советников отца — «мармозеток», которые поклялись действовать сплоченно и осуществлять единую политику, а именно проводить реформы и подчиняться королю. В 1382 г. безумие короля предоставило его дядьям возможность вновь оказаться у власти, но неожиданно в этом вопросе они столкнулись с Людовиком, у которого были те же самые намерения. Соперничество между братом и дядьями оказалось роковым. В своих княжествах
На заседаниях регентского совета Людовик Орлеанский и герцог Бургундский Филипп Смелый постоянно ссорятся, Жан, герцог Беррийский, думает только о своих приобретениях, а Людовик де Бурбон мечтает о новом крестовом походе. Жан Жювеналь Дез Юрсен, архиепископ Реймсский и автор «Хроники Карла VI», пишет: «Отныне воцарилось великое недовольство, и стали они разговаривать друг с другом престранно, отчего все скоро поняли, что между ними царит смертельная ненависть. И главной причиной этой ненависти был спор, кому достанется управление государством и его казной». При жизни Филиппа Смелого конфликт был только обозначен; чувствуя за собой поддержку горожан, особенно в Париже, он играет роль реформатора и приказывает уменьшить налоги; но, когда он умирает в 1404 г., его сын Иоанн Бесстрашный приказывает убить Людовика Орлеанского. Это убийство послужило толчком к развязыванию военных действий между бургиньонами (партией, поддерживающей герцогов Бургундских) и арманьяками — такое название отныне принимают сторонники Орлеанского дома, собравшиеся под знамена Бернара VII д’Арманьяка, тестя сына убитого герцога.
Убийство требовало отмщения; Иоанн Бесстрашный, сознавшись, что был его заказчиком, сумел найти себе защитников среди университетских профессоров, наиболее активным из которых становится парижанин Жан Пети, оправдывающий его поступок как акт, карающий тиранию — и этот прецедент предвосхищает убийства эпохи Екатерины Медичи. Получив необходимую поддержку, Иоанн Бесстрашный объединяет своих сторонников — бургиньонов — в партию, выставляющую себя в качестве поборницы свобод в пику традиционалистам — арманьякам.
Вскоре сторонники арманьяков были убиты бургиньонами в Париже.
Бургиньоны и арманьяки последовательно делали попытки заключить союз с Англией, обещая возвратить ей герцогство Гиень. Скончавшийся в 1413 г. Генрих IV Английский не дал ответа на эти предложения. Но его сын, амбициозный Генрих V, немедленно вспомнил о претензиях Эдуарда III на французскую корону и изложил их Карлу VI, а заодно попросил руки его дочери Екатерины. В то же время он вступил в переговоры с Иоанном Бесстрашным, чтобы, в случае отказа короля, получить контроль над владениями Орлеанского дома (арманьяков). Для этого похода было собрано войско: 1400 кораблей и 30 тысяч человек, и Генрих V высадился на французский берег в Арфлёре.
В районе местечка Азенкур французы во главе с коннетаблем Шарлем д’Альбре, герцогом де Дрё, несмотря на советы Иоанна Бесстрашного (который, зная об английских лучниках и помня о разгроме при Пуатье, предлагает отказаться от сражения), решают дать бой: французская кавалерия, превосходящая противника втрое, устремляется в атаку. И снова терпит полный разгром.
«Французы заняли позиции на равнине; всю ночь они провели в седле… Шел дождь. Земля стала такой мокрой, что лошади с трудом ступали по ней. Они были настолько отягощены доспехами, что не могли идти в наступление. Этим воспользовались английские лучники, хорошо защищенные частоколом; затем они пошли в наступление, разя и убивая без всякой жалости и захватывая в плен рыцарей, с которых они хотели получить выкуп и разбогатеть, ибо все пленники были знатными сеньорами, принимавшими участие в битве. Тогда английский король приказал уничтожить пленников. Так были уничтожены все французские дворяне: им отрубили головы и изуродовали лица, и смотреть на это было ошеломительно».
Французы потеряли в этой битве 11 тысяч человек, англичане — тысячу шестьсот; это было самое страшное поражение, которое когда-либо терпело французское рыцарство.
Генриху V приписывают следующие слова: «Не думаю, что я заслужил эту победу. Мне больше кажется, что Господь решил покарать французов». На самом деле убитые дворяне принадлежали к партии арманьяков, и потому Париж тотчас открыл ворота бургиньонам, а Руан — англичанам. Тогда Иоанн Бесстрашный заключил союз с Генрихом V.
В столице арманьяки «снова были перебиты в большом количестве и, словно свиньи, лежали в грязи на улицах». Парижский прево Танги дю Шатель спас дофина, закутав его в свое платье и отведя в королевский замок, расположенный у ворот Сент-Антуан — Бастилию (май 1418 г.).
Став во главе своей партии, шестнадцатилетний дофин Карл вступил в переговоры с Иоанном Бесстрашным, который после долгих увещеваний объявил, что начнет военные действия против англичан. Но беседа их, состоявшаяся в 1419 г. на мосту в городке Монтеро, перешла в ссору, и арманьяки, обуреваемые жаждой мести, убили Иоанна.
Его сын Филипп Добрый немедленно восстановил союз с Генрихом V, к которому присоединилась королева Изабелла, поставившая условие, что «Генрих V не станет претендовать на титул короля Франции, довольствуясь званием наследника короля Франции», и сохранит за собой Нормандию. Незадолго до своей смерти Карл VI называет Генриха «своим сыном», а сам Генрих намерен жениться на Екатерине — дочери Карла VI и сестре «самозваного дофина», смещенного с трона еще до того, как он начал править.
Согласно договору, заключенному в Труа (1420) и одобренному Генеральными штатами по просьбе Карла VI, французская корона переходила во владение Англии — с чем дофин не пожелал согласиться и отбыл в Бурж в сопровождении герцога Беррийского. Его соперник, сын Генриха и Екатерины, будущий английский король Генрих VI, пока еще годовалый младенец; зато от его имени уверенно правит его дядя — Джон Ланкастер, герцог Бедфорд. Бедфорд держит под контролем Париж, Нормандию и Гиень. Рядом с ним появляется фигура Филиппа Доброго, герцога Бургундского, простершего руку над Бургундией, Нидерландами, Шампанью и Фландрией.
В пьесе «Генрих VI», созданной около 1590 г., Шекспир вкладывает в уста Жанны д’Арк подлинно патриотическую речь, с которой она обращается к герцогу Бургундскому.
Однако урок, преподнесенный бургундцу, имеет гораздо меньшее значение, нежели подлинно патриотическое звучание этого монолога. В 1803 г. Наполеон вспоминает о нем, чтобы одобрить инициативу граждан Орлеана, обратившихся с просьбой о сооружении нового памятника Жанне д’Арк. «Знаменитая Жанна д’Арк доказала, что французский дух может творить чудеса, когда под угрозой оказывается независимость нации. Будучи единой, французская нация никогда не терпела поражений, однако наши соседи, злоупотребляя искренностью и верностью, присущими нашей натуре, постоянно сеяли раздоры, откуда и происходили все бедствия эпохи, когда жила эта французская героиня, и все те катастрофы, о которых помнит наша история».
В этом тексте понятие нации заменяет собой понятие родины. А в качестве чуда выступает дух независимости. После гибели Жанны д’Арк в 1431 г., после процесса ее реабилитации, речь Наполеона является первым публичным признанием заслуг Орлеанской девы официальными властями. Почему надо было ждать так долго, какие действия мог пробудить подвиг Жанны д’Арк? Мы еще вернемся к этому вопросу.
Когда в 1422 г. скончался Генрих V Английский, а следом, с интервалом в несколько месяцев, и Карл VI Французский, во Франции стало два короля: юный Генрих — будущий Генрих VI, годовалый младенец, рожденный от брака Генриха V и Екатерины, король Франции и Англии, и дофин Карл — будущий Карл VII, лишенный права престолонаследия своим отцом, Карлом VI. Но дофин не признал законность соглашения в Труа: ни один король не имел права лишать короны своего законного сына. Хотя ходили слухи, что, будучи сыном ветреной Изабеллы Баварской, он, быть может, действительно не был законным…
Пока герцог Бургундский раздумывал, присоединиться ли ему к дофину или же к герцогу Бедфорду, регенту при Генрихе VI, дофин был вынужден укрыться в Берри, чтобы начать борьбу со своим соперником, занявшим Париж.
Однако тот, кого в насмешку именовали «королем Буржа», вовсе не был настолько обделен, насколько рисует его легенда о Жанне д’Арк. Он контролирует всю страну к югу от Луары, за исключением Гиени, а на юго-востоке ему остались верны Лион и Дофине. Парламент Пуатье заменяет собой парламент Парижа. После поражения при Азенкуре, после битвы при Вернёе (1424), ставшей второй катастрофой для арманьяков, все крупные феоды потеряли своих сеньоров; герцог Бретонский и граф де Фуа занимали неопределенную позицию, однако выступать на стороне Бедфорда, как это сделал герцог Бургундский, не собирались. Разумеется, у дофина есть и настоящая армия, хотя командование ею оспаривают друг у друга его фавориты — коннетабль Артур де Ришмон и Жорж де ла Тремуй, между которыми он никак не может сделать выбор, а меж тем они опустошают его казну. Будучи человеком, которому не хватает силы характера, дофин позволяет принимать решения своей теще, Иоланде Арагонской, герцогине Анжуйской, которая пытается вернуть ему Бретань. И тем не менее нельзя сказать, что из-за слабых позиций дофина вся знать отшатнулась от него и перешла на сторону Бедфорда. Жан Фавье подсчитал, что в Париже число членов парламента, верных герцогу Бургундскому, с 1418 по 1430 г. уменьшается с восьмидесяти до пятидесяти; в то время как в парламенте Пуатье, второй «столицы» дофина, в эти же годы оно возрастает с двадцати до сорока трех… Это всего лишь один симптом, но есть еще и другие, например свидетельства о враждебном отношении части населения к регентству Бедфорда. Правда, когда речь заходит о Церкви, понятие патриотизма исключается полностью, поскольку Церковь сопротивляется требованиям Бедфорда исключительно ради сохранения своих свобод; если бы регент их уважал, она бы стала молиться за него. В основе народного сопротивления лежит нежелание иметь над собой государя-иностранца, даже если тот чтит обычаи, а большую часть чиновников его аппарата составляют французы; это те французы, которых именуют «изменниками» или «английским приплодом», что в сущности означает «сукины дети».
Наименее послушными регенту были жители Нормандии: в этой провинции, которую англичане чаще всего рассматривали как свою неотъемлемую собственность, они не чувствовали себя в безопасности; местное население вело с англичанами партизанскую войну, а англичане преследовали повстанцев как охотники — зайцев. Но те же самые чувства царят и среди жителей столицы: знатные горожане Парижа, чьи симпатии принадлежат бургиньонам, называют своих противников уже не арманьяками, а французами; впрочем, когда во время похорон Карла VI в соборе Парижской Богоматери Бедфорд приказал нести перед собой меч покойного короля, «отовсюду раздавался недовольный ропот». Отзвуки этих настроений можно обнаружить и в «Жалобе добрых французов» нормандца Робера Блонделя, и в «Четырехголосой инвективе» Алена Шартье. «Дама Франция», которую рисует поэт, идет вперед и бранит трех своих детей — дворянство, духовенство и третье сословие, которые, вместо того чтобы защищать ее, только и делают, что ссорятся…
«Где взять мне горькие слова, дабы осыпать вас упреками за вашу неблагодарность по отношению ко мне? Ибо должна я сказать вам, что после обязанности поддерживать католическую веру первейшим вашим долгом Природа определила заботиться о всеобщем спасении страны, где вы родились, и защищать те владения сеньоров, где Господь даровал вам жизнь и поселил вас.»
Разве Жанна д’Арк не является воплощением патриотизма, проповедуемого Шартье?
Энергичной и смелой девушке по имени Жанна д’Арк было восемнадцать или девятнадцать лет, когда ее внутренние голоса, которые она приписала св. Екатерине и св. Михаилу, велели ей отправиться на помощь дофину и «изгнать англичан из Франции». Ее деревня Домреми была расположена в Барруа, области, власть над которой оспаривали арманьяки, бургиньоны и англичане; скот же из Домреми был уведен в 1425 г. бандой бургиньонов…
Таким образом, для Жанны, дочери зажиточного крестьянина-земледельца, война была реальностью, равно как и все ее последствия. Будучи активной и решительной, Жанна добилась поддержки со стороны сеньора Робера де Бодрикура — капитана, который удерживал последний опорный пункт арманьяков в регионе — городок Вокулёр. Узнав, что англичане начали осаду Орлеана, имевшего стратегическое значение, Жанна убедила Бодрикура, что «она должна непременно отправиться к дофину, пусть даже ей придется ползти к нему на коленях». Изумленный такой решимостью, капитан из предосторожности велел местному кюре совершить над девушкой процедуру экзорцизма (изгнания бесов); затем в сопровождении маленького отряда, на лошади, с мечом и верительными грамотами, она выехала в Шинон (в феврале 1429 г.). Считается, что, будучи допущена в Шиноне к дофину, который все еще относился к ней с недоверием, она сумела убедить его в том, что он, без сомнения, истинный сын и наследник Карла VI. А когда монах Сеген спросил Жанну, на каком языке говорили св. Екатерина и св. Маргарита, она ответила: «На языке, который лучше, чем ваш» (святой отец изъяснялся на лимузенском диалекте). Получив под командование небольшой отряд, девушка выказывает ловкость и мужество, задор и силу духа, а также здравый смысл, достаточный для того, чтобы ее сочли сведущей в военном искусстве. Раненная в плечо стрелой из арбалета, Жанна снова идет в атаку, приводя в изумление англичан и вдохновляя своих видавших виды соратников по оружию: Жана, герцога Алансонского, Жиля де Ре, Ла Гира. Освобождение Орлеана празднуют от Бриньоля до Тулузы; в Тулузе это известие воспринимают как подлинное чудо, а капитул даже предлагает обратиться к Жанне д’Арк с просьбой помочь остановить эпидемию «порчи» монет…
Дофин был признателен Жанне, но без особого пыла: он даже не встретился с освобожденными орлеанцами, а в королевских письмах, сообщая об освобождении Орлеана, указывалось только, что «подвиги эти были совершены Девой, коя явилась к нам».
Затем состоялась битва при Пате, в которой, по словам итальянского хрониста Джованни да Молины, на поле брани «полегло мертвыми столько англичан, сколько прибыло их, дабы угрожать французам». Когда же после победы при Пате выяснилось, что ресурсы англичан, возглавляемых Бедфордом и Тальботом, подходят к концу, Жанна убеждает дофина не мешкая отправиться в Реймс и принять помазание. Миропомазание состоялось 17 июля 1429 г., «и, кто видел вышеозначенную деву, что, преклонив колена, обняла ноги короля и целовала ему ступни, рыдая при этом горючими слезами, тот воспылал бы к ней состраданием».
Слава Девы достигла пика: народ называл ее «ангелом», а в Ланьи ее даже призвали, чтобы воскресить ребенка.
Жанна д’Арк вернула Карлу утраченную им славу, а королевству — множество провинций, вплоть до самой Сены.
После триумфального коронования окружение Карла VII и сам король торжественно приняли посольство герцога Бургундского Филиппа Доброго: стороны встретились в Аррасе, чтобы договориться об условиях перемирия. Однако Жанна уехала вместе с герцогом Алансонским и, ни с кем не посоветовавшись, продолжила осуществлять свой план, т. е. изгонять англичан из Франции. Она подошла к воротам Сен-Дени и при штурме парижских стен была ранена стрелой в бедро; узнав об этом, Карл VII запретил Деве возобновлять штурм. В марте 1430 г., будучи в Ланьи, Жанна снова захотела идти в бой, и вскоре в стычке под Компьенем, куда она явилась, чтобы снять осаду с города, попала в руки врага — в данном случае англичан и бургундцев. «Всегда рассчитывавшая лишь на себя», девушка стала жертвой собственной храбрости.
Англичане, которые приписывали свои поражения присутствию в стане врага ведьмы, вздохнули с облегчением. Только Церковь обладала компетенцией судить оккультные и сокрытые преступления, в которых обвиняли лишь еретиков, и поэтому Бедфорд выдал Жанну епископу Бове — Пьеру Кошону. Чтобы герцог мог оправдать свои неудачи, Жанна должна была предстать перед всеми ведьмой.
А поскольку поведение и поступки Орлеанской девы затрагивали основы власти, как Генриха VI, так и Карла VII, то возведенное на нее обвинение в ереси имело политическое значение. В период, когда одновременно сосуществовали два короля Франции и три римских папы, требовалось укреплять легитимность власти, и в этом были заинтересованы и мирские владыки, и духовные.
Со своей стороны Карл VII не сделал ничего, чтобы спасти Деву; когда же он узнал, что теперь она не будет заставлять его воевать любой ценой, он вздохнул с облегчением. Впрочем, как только Жанна перестала одерживать победы, она потеряла для него всякий интерес. Более того, юристы и советники дали королю понять, что отныне не в его интересах связывать свое восшествие на трон с деяниями женщины, обвиняемой в колдовстве…
Следствие по делу длилось несколько недель; приверженец бургиньо-нов Пьер Кошон, осуждая Жанну д’Арк как преступницу, пошел в обход некоторых предписанных законом правил, даже тех, которые применялись к еретикам. Он не сделал достоянием гласности результаты расследования, проведенного в Домреми, ибо все они были в пользу обвиняемой; он даже не сообщил, что такое расследование было проведено; также умолчал он и о расследовании, в очередной раз подтвердившем непорочность девушки. На допросах Жанна часто отвечала остроумно. «Скажи, когда тебе являлся святой Михаил, он был обнажен?» — спрашивали у нее. — «Неужели вы думаете, — отвечала она, — что Господу не во что одеть своих святых?» «Кто, по-твоему, истинный папа?» — «А разве пап может быть двое?»
В обвинительном акте, составленном Жаном Эстиве, девушка объявлялась «гадалкой, лжепророчицей, отзывающейся дурно о нашей католической вере (потому что она исполняла волю святых, а не была послушной Церкви), смутьянкой и поджигательницей раздора, мятежницей и бунтовщицей, алчущей человеческой крови». Несмотря на угрозы, Жанна не отреклась от своей миссии, но, поскольку она отказалась признать свои заблуждения, девушке пообещали, что она будет выдана англичанам и сожжена живьем; в конце концов она подписала признание, которого от нее добивались. Тогда Пьер Кошон приговорил Жанну д’Арк к пожизненному заключению. Англичане немедленно обвинили его в предательстве: ведь им нужна была смертная казнь осужденной.
К Деве в камеру была подброшена мужская одежда, Жанна вновь облачилась в нее, а когда к ней явился Кошон, заявила ему, что «Бог высказал ей через святую Екатерину и святую Маргариту глубокое сожаление тем, что она совершила предательство, подписав отречение от “заблуждений”, чтобы спасти свою жизнь». Итак, Жанна д’Арк признала, что, согласившись на отречение, солгала, и вернулась к прежней вере, а значит, она погибла. Кошон, опасавшийся гонений со стороны англичан, просто обезумел от радости.
«Farewell, farewell[28], — сказал он графу Варвику, — дело сделано, готовьтесь пировать».
В 1431 г. «еретичка, вероотступница и вероотметчица» Жанна д’Арк поднялась на костер, крикнув, что «обещанное избавление означало смерть и голоса ее не обманули».
«Храбрая женщина, жаль только, что не англичанка», — сказал один из свидетелей-англичан во время суда.
Король ничего не сделал для Жанны. Но в 1450 г. по его приказу результаты процесса были пересмотрены и Жанну д’Арк реабилитировали. К этому времени мир был подписан, англичане ушли из Франции, и ни у кого даже мысли не должно было возникнуть, что своим троном он обязан какой-то ведьме или еретичке… В 1456 г. папа подписал постановление о реабилитации Жанны д’Арк. Однако до прихода к власти Бонапарта почестей Жанне никто не воздавал. Но это уже другая история[29].
Благодаря Жанне д’Арк король Буржа вновь стал королем Франции; однако ему еще предстояло отвоевать многие провинции и освободить Париж от засевших в городе англичан. В Нормандии рождение патриотических настроений создавало все более и более критические условия для оккупантов: их отряды постоянно попадали в засады, устроенные французами. Вскоре Карл VII смог освободить Руан, а после победы при Форминьи (1450) — и Шербур. Возвращение Гиени оказалось более сложным делом, но гибель Тальбота в битве при Кастийоне обеспечила возврат французской короне Бордо и всего юго-западного края. В 1453 г. под контролем англичан оставался только Кале.
В то же время восстанавливалась власть монархии, утверждалась жизнеспособность государства. Король подчинил себе духовенство, его поддерживали парламент и университет, однако засевшие в своих владениях принцы королевского дома продолжали сопротивление: в Бретани, в Анжу, в Бурбоннэ, в Арманьяке, а главное, в Бургундии.
Дело в том, что, в отличие от лежавшей в руинах Франции, бедствия войны обошли Бургундию стороной. А династический конфликт, вспыхнувший теперь уже в самой Англии и вылившийся в 1455 г. в Войну Алой и Белой розы, в ходе которой две династии — Йорки (Белая роза) и Ланкастеры (Алая роза) яростно сводили счеты друг с другом, лишал англичан всякой силы в делах на континенте.
Все эти условия способствовали росту могущества и славы герцогов Бургундских.
«Во Франции, — писал Мишле, — нет провинции, которая лучше Бургундии подходила бы на роль связующего звена, способного примирить север и юг». Суждение справедливое, но все же вынесено оно историком XIX в., т. е. в то время, когда Франция уже представляла собой единое целое. В XV столетии Бургундия, территория которой сложилась в результате разделов эпохи Каролингов, скорее находилась между Францией и Священной Римской империей.
Ничто не предвещало сказочного будущего этого герцогства, когда французский король Иоанн II Добрый передал его в качестве апанажа своему младшему сыну Филиппу, прозванному Смелым; отвага и гибкость ума, проявленные Филиппом в 1356 г. в битве при Пуатье, были известны всему королевству. Однако могущество герцогов Бургундских во многом было основано на их связях с Фландрией, «самым богатым, самым благородным и самым большим графством во всем христианском мире», как писала о Фландрии Кристина Пизанская. В 1369 г. связи эти были подкреплены браком между Филиппом Смелым и наследницей Фландрии.
Однако у Бургундии и Фландрии были различные интересы: фламандцы в основном были заинтересованы в свободном импорте английской шерсти; их совершенно не устраивало, что Филипп, будучи вассалом французского короля, идет против интересов своей самой богатой провинции и трех своих самых крупных городов: Гента, Брюгге и Ипра. Несмотря на разногласия, фактор общего интереса взял верх над всеми остальными соображениями, и при Иоанне Бесстрашном, сыне Филиппа, центром тяжести герцогства стала Фландрия, а так как провинция эта, руководствуясь экономическими соображениями, стремилась покончить с зависимостью от короля Франции, Бургундия выступила в ее поддержку. В то время как во Франции в противовес разногласиям развивалось чувство национального единства, воплощением которого вскоре стала Жанна д’Арк, в Бургундии, как свидетельствуют сборник «Пасторали», и хроника «Деяния герцогов Бургундских», напротив, жители более не ощущали себя французами. Убийство в 1419 г. Иоанна Бесстрашного наемниками Карла VII в Монтеро закрепило окончательный разрыв Бургундии с Францией. Оскорбленная честь требовала отмщения, и сын Иоанна, Филипп Добрый, перешел на сторону англичан и в 1420 г. подписал договор в Труа.
Но, обнажив меч против своего государя, Филипп все же не собирался быть послушным орудием в руках англичан.
Так, в 1422 г., после преждевременной смерти короля Англии, он отказывается стать регентом Франции — эта должность отходит к Бедфорду — и отказывается принять орден Подвязки. Филипп занимает позицию независимого государя, а как только Жанна д’Арк начинает освобождение Франции, заключает мирный договор с Карлом VII. В 1435 г. в Аррасе не кто иной, как французский король, смиренно просит герцога забыть Монтеро, а один из советников Карла, преклонив колена перед Филиппом, от имени короля вручает ему солидный выкуп. Таким образом, прощение получено, равно как и позабыто преступное убийство Людовика Орлеанского, совершенное по приказу отца Филиппа.
Получив в свое владение земли, которые с тех пор называют Нидерландами, Филипп Добрый пребывает в расцвете своего могущества; он даже отказывается принести оммаж королю Германии и императору Священной Римской империи Сигизмунду I за герцогство Люксембургское, и король замечает, что «герцог Филипп взлетел слишком высоко». У немецкого монарха также есть причины быть недовольным герцогом Бургундским, однако к этому времени все внимание государя обращено на восток его владений, где вспыхнуло восстание гуситов.
Хотя Филипп созвал Генеральные штаты с участием представителей всех подвластных ему провинций и объявил, что намеревается отправиться в крестовый поход против турок, дабы отомстить за отца, потерпевшего поражение под Никополем и водрузить бургундский стяг на берегах Дуная и Черного моря, прежде всего герцог — «звезда рыцарства и жемчужина храбрости» — хотел добиться признания его королем, и для этого он вознамерился присоединить Лотарингию, лежавшую между его владениями на севере Франции и в Бургундии.
Некогда столицей герцогства был Шалон; Филипп перенес столицу севернее, в Дижон, мечтая, что следующей столицей станет находящийся к северу, еще ближе к Фландрии, город Нанси. Спустя двадцать лет под стенами этого города его сын Карл, прозванный Смелым, погибнет во время рокового похода против швейцарцев, союзников французского короля Людовика XI.
Апогей могущества Бургундии приходится на правление герцога Филиппа Доброго. Ни один европейский двор не может сравниться в роскоши с бургундским двором. Презрев очарование французского двора, мастера искусства воспевают славу графа-герцога Бургундского, великого герцога Запада.
Таким образом, после Экс-ла-Шапели времен Карла Великого, после Пуатье — столицы трубадуров времен Элеоноры Аквитанской, после Парижа, а затем и Буржа настал черед Дижона претендовать на то, чтобы быть первым городом Западной Европы.
Скульптурная группа «Колодец Моисея»[30] из картезианского монастыря Шаммоль возле Дижона и статуя Филиппа Смелого для портала усыпальницы того же монастыря, выполненные Клаусом Слютером, считаются шедеврами мирового искусства. В Генте работает Ян ван Эйк: при бургундском дворе он играет такую же роль, какую позже будет играть Рубенс при дворе Альбрехта VII Австрийского, правителя Испанских Нидерландов. В городе Бон не кто иной, как Рогир ван дер Вейден, пишет свой знаменитый полиптих «Страшный суд». Все эти мастера искусства, воспетые Кристиной Пизанской и Эстешем Дешаном, прибывают в Бургундию и славят великого герцога Запада.
пишет поэт Жан Мешино. Пиры в Бургундии чередуются с празднествами, самым знаменитым из которых стал праздник Фазана в Лилле: во время этого торжества в 1454 г. Филипп Добрый и его паладины принесли клятву освободить Константинополь из-под власти неверных. Великий герцог Запада более других государей был ошеломлен падением Константинополя в 1453 г. Жан Жермен, епископ Шалонский, не сумел убедить Карла VII принять участие в крестовом походе вместе с герцогом. Тогда герцог решил отправиться один. Принятию каждого крупного решения традиционно предшествовало пышное торжество. Во время пира была подана жареная птица, которую повара вновь покрыли перьями; один из рыцарей разрезал ее, и в память о Тайной вечере каждый из присутствующих получил кусочек. Так рождались связи, прочность которых проверялась кровью. Обычно для таких церемоний готовили павлина, но в Лилле был подан фазан. Герцога короновали: двенадцатилетняя девочка — «принцесса славы», облаченная в шелковые фиолетово-золотые одежды, поцеловав корону, возложила ее на чело герцога; пиры шли непрерывной чередой. Блюда спускались с небес благодаря специальным подъемным блокам, установленным за декорациями. Устраивались игры, звучала музыка, с наступлением темноты зажигались факелы.
Чрезмерная роскошь этих увеселений бросалась в глаза. «На фоне расцветавшего во всей красе язычества христианская добродетель стыдливо пряталась в тень. Святая Церковь вынуждена была терпеть у себя под боком не только Геракла, но и клятвопреступника Язона. Все задумывалось ради великих деяний, и царившее оживленное возбуждение сообщалось с внутренним беспокойством, которое увлекало за собой самых разных людей», — писал немецкий историк О. Картельери.
Готика перерождалась в барокко.
За время Столетней войны французская монархия сумела основательно окрепнуть: бедствия, постигшие страну, способствовали нарастанию патриотического чувства, которое королевская администрация умело использовала. Вместе с тем последней удалось подчинить себе институт наемничества, превратив его в государственную монополию, тогда как ранее он был отдан на откуп авантюристам. В то же время чтобы закрепить за собой освобожденные территории, король с одобрения провинциальных штатов ввел на них
Кроме того, будучи заинтересованным в получении доходов от торговли, монарх окружает себя компетентными деловыми людьми, такими, как Жак Кёр. Сын торговца мехами средней руки, Кёр сделал себе состояние на финансовых спекуляциях, став кредитором многих лиц, обретавшихся при королевском дворе. Девизом его были слова: «Для дерзких храбрецов нет ничего не возможного». Именно он предложил Карлу VII осуществить чеканку новых монет, что и было сделано по приказу короля; осознавая запросы королевского двора, Кёр наладил торговлю с Востоком, откуда доставлял предметы роскоши. После присоединения Прованса к Франции он способствует переносу центра торговли с Левантом из Монпелье в Марсель, извлекая из этого соответствующие выгоды. Огромные доходы этого дельца позволяют ему построить роскошный дворец в Бурже; лихоимство приводит Кёра в тюрьму, но он совершает побег и, участвуя в походе против турок, умирает на острове Хиос с оружием в руках.
Аристократия терпеть не могла этого человека — нового и столь могущественного советника монарха. Однако те идеи, которые воплощал в себе Жак Кёр, а именно роль городской и морской торговли в экономике Франции и интерес, который монархия могла извлечь, освобождаясь от рамок феодализма, продолжали жить.
Война с англичанами закончилась, и, можно сказать, закончилась успешно, поскольку по ту сторону Ла-Манша Ланкастеры и Йорки продолжали междоусобицу. Подписав в 1475 г. в Пикиньи мирный договор, молодой Людовик XI хвастался, что «справился с англичанами гораздо более простым способом, чем его отец, а именно заставил их есть паштеты из дичи и пить хорошее вино». Казалось, что теперь все пришли к единому убеждению, что каждому хорошо только у себя дома.
И все же политика заключения и разрыва союзов, проводившаяся некоторыми участниками Столетней войны, отнюдь не для всех прошла бесследно. Например, у герцога Жана V Арманьяка, союзника Тальбота в Гиени, после поражения последнего началась полоса неудач. В скором времени он был осужден Парижским парламентом за оскорбление Его Королевского Величества, поднятый мятеж и инцест (граф имел нескольких детей от собственной сестры). Менее могущественные вассалы попробовали продемонстрировать свою независимость, когда Карл VII запретил им строить или восстанавливать укрепленные замки без соответствующего разрешения и удалил их из состава королевского совета. Во главе недовольных встал Карл, герцог Бурбонский, организовавший Прагерию (название восстания намекало на мятеж гуситов в Богемии). К восстанию примкнул сын Карла VII — Людовик, поссорившийся с отцом, которому он не мог простить его связи с фавориткой Агнессой Сорель. Изгнанный в Дофине, Людовик вел себя там как независимый государь: он создал парламент в Гренобле, развивал промышленность, торговлю и управлял своей провинцией как полновластный и придирчивый монарх. Ощутив уже в восемнадцать лет свою самостоятельность, Людовик часто поступал вопреки интересам королевства, вплоть до того, что, в то время как его отец сделался другом Ланкастеров, дофин поддерживал в Англии Йорков, предлагая им напасть на Францию. Некоторое время спустя Людовик скрывался у герцога Бургундского Филиппа Доброго и установил с ним приятельские отношения.
Разумеется, когда в 1461 г. дофин стал королем Людовиком XI, ситуация кардинально изменилась: теперь его государству гораздо больше угрожал герцог Запада, нежели владельцы Бретани или Анжу.
Если раньше Людовик участвовал в «Прагерии», направленной против Карла VII, то теперь те же самые мятежники — принцы и другие феодалы — объединились уже против него. Современники постоянно подчеркивают беспринципность Людовика, его умение вызывать недоверие к себе всех, с кем он имеет дело; как пишет Филипп де Коммин, «едва взойдя на трон, он сразу же начал думать о том, как отомстить» тем, кто служил его отцу. В ответ знать при поддержке духовенства создала «Лигу общественного блага», а затем попыталась найти поддержку у рядовых французов, представляя им Людовика бесчестным человеком, готовым предать всех, кто ему служит; они говорили, что король «любит деньги больше, чем своих подданных, и заключает союзы с иностранцами (в данном случае с миланским герцогом Сфорца), дабы уничтожить доброе французское дворянство». Во главе Лиги встал все тот же Карл, герцог Бурбонский; ее создание, так или иначе, одобрили англичане и немецкие князья, Франциск, герцог Бретонский, и младший брат Людовика — Карл Французский. Но главным противником Людовика стал сын Филиппа Доброго — Карл Смелый, герцог Бургундский и граф де Шароле: собрав коалицию, он начал наступление на короля и даже угрожал Парижу.
Королю удалось расстроить коалицию, уступив своему младшему брату главный апанаж — Нормандию; в сражении при Монлери в 1465 г. Людовик, несмотря на свой хилый и болезненный вид, сражался отважно: он оказался выносливым и очень храбрым бойцом. Будучи уверенным в себе человеком и одновременно заядлым игроком, рассчитывавшим на успех своих льстивых речей (недаром его называли «сиреной»), он собирался поговорить с молодым Карлом Смелым как мужчина с мужчиной, хотя сам он, судя по словам посла Венеции Альберико Малетты, считал герцога просто «зверем». В тот момент, когда Людовик без охраны встретился с герцогом в местечке Перонн, в Льеже вспыхнул мятеж, причем поговаривали, что восстать против герцога Бургундского горожан надоумил сам Людовик. Перонн стал для короля ловушкой: герцог взял его под стражу. Благодаря вмешательству Филиппа де Коммина (который не преминул воспользоваться ситуацией для личного обогащения) Людовик вынужден был заключить унизительный договор, обязавший его сопровождать Карла Смелого в Льеж и приветствовать тех, кого он уговорил поднять мятеж против герцога, криками «Да здравствует Бургундия!». После этого, на глазах короля, Карл приказал сжечь мятежный город. Все это произошло в 1468 г.
Такое унижение порождает личную ненависть к герцогу Людовика XI, который, по словам де Коммина, словно «паук, плетущий всеохватную паутину», манипулирует принцами и государствами с помощью денег, и чаще всего действует против Карла Смелого. В самом деле, он способствует приходу к власти Ланкастеров и помогает швейцарцам, которые, опасаясь бургундской экспансии, просят императора Сигизмунда не допустить помазания Карла как короля. Но в этих политических играх Людовик действует в интересах каждой из сторон.
Прежде всего Людовик XI хотел бы избежать новых войн, а Карл Смелый, напротив, провоцирует их: так он хочет отомстить за брата Людовика — Карла Французского, умершего при подозрительных обстоятельствах; в его смерти некоторые даже обвиняют Людовика XI. Карл разоряет земли между Шампанью и Нормандией и осаждает Бове, который защищает молодая женщина по имени Жанна Лене, легендарная Жанна Секира. Чередуя войны и перемирия, Карл осаждает город Нойс на Рейне, на защиту которого приходит Рене, герцог Лотарингский, затем начинает поход против швейцарцев и, потерпев в 1476 г. два разгромных поражения — при Грансоне и Муртене, погибает, сражаясь против Рене Лотарингского неподалеку от Нанси, под стенами которого находят его обнаженный и обезображенный труп, наполовину обглоданный волками.
Гибель Карла Смелого и завоевание Бургундии, Артуа и Пикардии закрепляют успех политики Людовика XI; вскоре король начинает активно проводить политику аннексий, пользуясь тем, насколько иллюзорно теперь равновесие сил между короной и феодалами. Через некоторое время к королевским владениям будут присоединены наследственные владения Рене Анжуйского и Карла Мэнского — вместе с Анжу, Барруа и Провансом; Руссильон и Сердань еще держатся. Остается Бретань, которая скоро будет объединена с Францией в результате брака между ее наследницей и сыном Людовика XI.
Однако все эти бесспорные успехи и доселе неслыханное усиление французской короны не означают, что она не терпит неудач. А те влекут за собой далеко идущие последствия…
Против воли Людовика XI Карл Смелый в 1468 г. женился на Маргарите Йоркской, и вскоре их дочь сочеталась браком с наследником императора Фридриха III — Максимилианом Габсбургом. И если первый из этих браков не был сколько-нибудь значим для судьбы Франции, то второй оказался весьма важен. Дело в том, что Филипп I Красивый — сын Максимилиана — женился на Иоанне Безумной, дочери Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского, чьему союзу Людовик XI не сумел помешать.
А затем у Филиппа Красивого и Иоанны Безумной родится будущий император Священной Римской империи Карл V Габсбург. Таким образом, уже при Людовике XI начинает вырисовываться австро-испанское окружение Франции.
Можно ли считать, что со смертью Людовика XI в истории Франции наступила новая эра? Несомненно, с воцарением Карла VIII и его преемников начинается, невзирая на их поражения, другая эпоха — эпоха внешних войн. В действительности политическое присутствие французской короны в Италии имело давнюю историю, о чем напоминала «Сицилийская вечерня» (1282), не говоря о различных походах, пробудивших страстный интерес к богатствам Италии и Востока.
Но подлинные исторические сдвиги заключались в другом. Это, прежде всего, появление деятелей, представителей различных реформационных течений, которые ставят под вопрос прежние религиозные авторитеты и потрясают силой своего сомнения самые основы государства. Это также расширение границ мира, происшедшее благодаря Великим географическим открытиям: началась заокеанская экспансия. Следует отметить, что изначальным толчком к ней послужили вовсе не усилия Франции, а территориальные изменения в соседних с ней странах, которые полностью изменили место Французского королевства в Европе.
Завоевание империи инков совпало по времени с деятельностью Лютера. Тогда же Жак Картье, высадившись в устье реки Св. Лаврентия, открыл Канаду, а Кальвин опубликовал «Наставление в христианской вере».
Эти явления обусловили в той или иной степени преобразования, охватившие Францию вплоть до Великой французской революции, и стали характерными чертами формирования абсолютизма.
Одной из особенностей, характерных для развития французского государства в период между началом правления Карла VIII и эпохой Генриха IV — т. е. в целом в XVI в., — являются значительные изменения в функционировании монархической власти.
Еще в начале эпохи Возрождения монархия утверждает свою власть путем ведения войн, которые должны легитимизировать подчинение королевской власти. Во время Итальянских войн монарх как предводитель войска рисковал собственной жизнью, сражаясь с неприятелем. В сражении при Форново (1495) Карл VIII изображен сражающимся с мечом в руках, в битве при Аньяделло (1509) Людовик XII ожесточенно наносит удары своим врагам, а Франциск I, презрев смертельную опасность, участвует в битве при Мариньяно (1515). И как на войне, смерть от рук палача находит тот отступник, который осмеливался оскорбить монарха, поклявшегося искоренить всякое инакомыслие. Эти завоевания, применение насилия позволяют монархии совершить «скачок вперед на пути развития государства». Теперь ей стали больше не страшны заговоры удельных князей, как в былые времена: она использовала в своих целях насилие, широко применявшееся в жизни дворянского сословия.
Таким образом, как отмечает историк Дени Крузе, начиная с 1559 г. происходит резкое изменение ситуации во Франции. Прежде всего, это подписание Като-Камбрезийского мира 1559 г., прекратившего Итальянские войны. Во время рыцарского турнира погибает Генрих II, что, по мнению кальвинистов, стало заслуженным концом для короля-гонителя: монарх — носитель жестокости сам стал ее жертвой. Скоро сердце юного Франциска II будет захоронено, но перед этим — искусано солдатами. То же ожесточение проявлялось и со стороны католиков, недовольных указами о восстановлении религиозного мира: королевские законы не должны расходиться с божественными. Отныне монарх в период Религиозных войн обосновывал священный характер своей власти не возможностью осуществлять или же обуздывать насилие, а способностью поддерживать мир между подданными. Апологетом этой идеи был канцлер Мишель де Л’Опиталь, стремившийся к триумфу Екатерины Медичи, азатем Генриха III: этим триумфом должен был стать межконфессиональный брак дочери Екатерины — Маргариты де Валуа с Генрихом Наваррским. Призванный стать символом примирения католиков и гугенотов, этот брак распался после Варфоломеевской ночи 1572 г.
Тяжелые испытания обрушились на западное общество. Францию уже более ста лет потрясали всевозможные бедствия, и прежде всего война. Конечно, она длилась с перерывами, но это лишь увеличило опустошительные последствия. При этом ее бедствия народ связывал с теми, кто правил страной, а вовсе не со вспышками чумы, поразившей население и оставшейся неразгаданным злом… С 1347 по 1536 г. вспышки эпидемии происходили более двадцати раз, т. е. в среднем каждые восемь лет. В дальнейшем во Франции ее всплески становятся более локальными, но она продолжает бушевать в Лондоне, Италии, затем в Испании, а в 1720 г. происходит ее рецидив в Марселе. В 1347–1357 гг. города Альби и Кастр лишились половины населения, в 1450 г. в Париже насчитывалось не более 40 тысяч человек. Эта жуткая картина похожа на кошмар, который стал причиной происшедшего в Лондоне великого пожара во время чумы в 1606 г. и который позже был описан Даниэлем Дефо.
И в это тяжелое время, когда свирепствует эпидемия и идет война, когда каждый день люди молятся об избавлении от турецкой угрозы, не чувствуя себя защищенными даже властью государей, истреблявших друг друга, только Церковь и религия представляли собой, по мнению христиан, если не защиту, то хотя бы прибежище от бед. Но и в Церкви в результате Великой схизмы наступил раскол… Все эти события смущали умы, вселяли страх и пробуждали дурные чувства. Конец света казался близким, и жизненные силы люди черпали только в вере.
С момента рождения, получая при крещении имя, которое зачастую было важнее фамилии, христианин становился членом Церкви и должен был оставаться им до своей смерти: тогда призванный им священник часто приносил ему мощи или совершал обряд причащения под звон колокольчика, который держал в руке мальчик-певчий. И все, что человек делал с рождения до смерти, несло на себе отпечаток религии. Перед трапезой глава семьи произносил молитву, и все осеняли себя крестным знамением; люди перекрещивали хлеб, прежде чем отрезать от него ломоть. Нельзя было есть сало во время Великого поста, нельзя было варить каплуна в пятницу — существовали бесконечные предписания, несоблюдение которых влекло за собой в эти смутные времена наказание — битье кнутом или палочные удары. Если люди женятся, то таинство брака дарует им благодать, а священник добавляет свое благословение; если человек заболевает, то настоящее исцеление к нему придет лишь от самого Бога или через посредничество святых; если же человека поразила чума, он дает обет св. Себастьяну или, если может, совершает паломничество к мощам св. Иакова в Сантьяго-де-Компостелу или к мощам св. Петра в Рим. Религия присутствовала и в профессиональной жизни человека, ибо в Монпелье, впрочем, как в любом другом месте, степень лиценциата или доктора можно было получить только с одобрения Церкви. В 1521 г. Франциск I, задумав учредить во дворце Несль школу преподавания греческого языка, предусмотрел при ней часовню. Точно так же религия сопровождала работу в цеховых братствах, имевших собственные часовни, и как раз во время мессы в 1358 г. ткачи пели молитвы, стараясь задержать начало рабочего дня. В воскресенье и во время праздников работать запрещалось.
Таким образом, Церковь и религия были слиты воедино с повседневной жизнью, а их служители, принимавшие участие во всех церковных и мирских делах, освящали государственную власть, служили проводниками правосудия…
Но в те десятилетия, когда на страну обрушились эпидемия чумы и другие бедствия и когда гремела слава герцога Бургундского Иоанна Бесстрашного и Пьера Баярда — «рыцаря без страха и упрека», Божья церковь не подавала пример добродетели и мужества. Лютер, нещадно критиковавший ее в 1539 г., когда в Виттенберге свирепствовала чума, писал: «Все бегут один за другим, и очень трудно найти кого-нибудь, кто мог бы ухаживать за больными и утешать их. Полагаю, этот страх, что дьявол вселил в сердца несчастных людей, и есть самая ужасная чума… Конечно же, это кара за пренебрежение к слову Божьему и за страшную алчность». Несомненно, эта «страшная алчность» была одной из причин протеста Лютера: папа Лев X ежегодно имел выручку в полмиллиона дукатов от продажи административных церковных должностей (синекур).
Церковные власти в своих отношениях с обществом воплощали скорее закон, чем пастырское служение. Большинство преступлений искупалось в церковном суде уплатой штрафа, а продажа разрешений на заключение близкородственного брака (который вообще-то был запрещен) приносила очень большую прибыль, и некоторые богословы изобрели даже «духовное» родство, не требовавшее кровной связи и приобретавшееся за меньшую цену. «Примите к сведению, что подобные привилегии и льготы не предоставляются беднякам», — заявлял один из папских сановников.
Именно торговля индульгенциями, связанными с представлением о чистилище, вызвала яростный протест Лютера, передавшего свое возмущение определенной части христианской Европы. Чистилище не упоминается в Библии. Это находящееся между адом и раем место было «выдумано». С того момента, как представление о чистилище передается верующим из поколения в поколение и укореняется в христианстве, жизнь верующего меняется, поскольку в его представлении смерть больше не является последней границей существования человека. Первые явные упоминания об этом промежуточном периоде загробной жизни и месте, в котором он протекает, относятся к Х11 — Х111 вв., а церковное признание это представление впервые получило в 1254 г. Но своим распространением оно обязано славе «Божественной комедии» Данте, первые две части которой (кантики) — «Ад» и «Чистилище» — были закончены к 1319 г. Папа Бонифаций VIII в 1300 г., когда им был установлен первый так называемый «юбилейный год», даровал полное отпущение грехов всем тем, кто умер во время паломничества, приняв тем самым решение о немедленном освобождении некоторых умерших, пребывающих в чистилище, от всех мук. Так живые впервые получили возможность освобождать души из чистилища, тогда как раньше загробная участь человека определялась его земными заслугами.
Но вскоре Церковь начинает использовать этот путь к спасению души для организации торговли индульгенциями, позволявшими любому человеку сократить для себя или других срок определенного Богом наказания, перед тем как открыть двери рая. Принесение даров Деве Марии, почитание святых мощей — все эти возможности и право на приобретение индульгенций Церковь предоставляла людям. В замке герцога Саксонского хранилось 17 413 мощей, позволявших их почитателям уменьшить время пребывания в чистилище на 128 тысяч лет. Среди этих реликвий — ветка неопалимой купины, фрагменты колыбели Иисуса Христа и частицы его пеленок и т. д.
Получив большое распространение при папе Сиксте IV и особенно при Льве X, эта бесстыдная торговля индульгенциями, эксплуатировавшая страх простых людей, вызвала негодование Лютера и придала силу его борьбе. Против Церкви, ставшей объектом критики, выдвигались и другие обвинения. Так, Эразм Роттердамский в «Похвале глупости» упрекал монахов, презревших свой долг — умерщвлять плоть и молиться о спасении христиан. «Во-первых, они уверены, что высшее благочестие состоит в строжайшем воздержании от всех наук и лучше всего — вовсе не знать грамоты. Засим, читая в церквах ослиными голосами непонятные им псалмы, они пребывают в убеждении, что доставляют великую усладу святым. Иные из них бахвалятся своим неряшеством и попрошайничеством и поднимают страшный шум у дверей, требуя милостыню… к немалому ущербу для прочих нищих. Своей грязью, невежеством, грубостью и бесстыдством эти милые люди, по их собственному мнению, уподобляются в глазах наших апостолам»[32].
Но для страдающих людей подобная критика образа жизни священнослужителей не распространялась на веру. Для них лишь Библия являлась непререкаемым авторитетом. Возвращение к древним текстам, свободным от искажений смысла, подчеркивало внутреннюю веру человека, минуя иерархию, обряды и пр.
Но, по правде говоря, это критическое осмысление имело глубокие корни. В начале II тысячелетия массовая религиозная истерия сошла на нет, но остался страх, что сбудутся пророчества Апокалипсиса — произойдет освобождение сатаны, который явится людям. В противостоянии императора и папы в эти смутные времена видели «отвратительную греховную склонность», а всю надежду на спасение люди возлагали лишь на монашество, особенно на цисцерцианцев. Вместе со страхом перед пришествием Антихриста родилась надежда на перемены к лучшему, источником которых могла стать светская власть в лице государя, призванного освободить церковь от ее богатств, заставив ее тем самым вновь заблистать, «словно чистое золото». Эта идея очищения духовной власти высказывается во многих произведениях Иоахима Флорского, аббата из Южной Италии. По его мнению, вся мировая история делится на три эры: первая — Бога (Отца) — воплощается в Ветхом Завете; истина, заключенная в Новом Завете, снисходит в эру Бога Сына; грядущей же эре Святого Духа будет предшествовать установление монастырского порядка, который придет на смену церковной иерархии. Эти идеи получили широкое распространение среди части францисканцев и нашли отражение в возникшем на юге Франции движении бегинов, призывавших к борьбе с Церковью, превратившейся в «великую вавилонскую блудницу»; папу Иоанна XII они считали «тайным Антихристом», расчищавшим дорогу «великому Антихристу». Затем после чумы 1348 г. появляется движение флагеллантов, призывавших не бояться Божьей кары и последующего светопреставления. Эти воззрения были восприняты радикальным крылом движения гуситов в Богемии и возрождены в период Великого раскола.
Несомненно, что основной тенденцией стала критика поведения Церкви, но вскоре был взят под сомнение и мирской порядок вещей. Различные религиозные течения, начиная с альбигойской и вальденской ересей, в эпоху Эразма Роттердамского, Лютера и — чуть позже — Кальвина начинают соединяться друг с другом, образуя сложный сплав.
Конечно же, тем широким общественным резонансом, который получили идеи мыслителей этой эпохи, они обязаны изобретению и развитию книгопечатания. Именно благодаря ему многие воззрения получили такое широкое распространение, даже несмотря на скромные тиражи того времени. Следует обратить внимание на то, что география французского книгопечатания, отстававшего в развитии от соседних стран, отражала характерные черты городского уклада. В Западной Европе было основано около тридцати типографий, преимущественно в городах, располагавших университетами, число которых в XV в. стало расти. И первым делом здесь стали издавать религиозные сочинения на латыни и на национальных языках, Библию, «Подражание Христу» и др. Известны 30 тысяч оттисков, изготовленных с 1450 по 1500 г. и соответствующих 10 или 15 тысячам печатных текстов. Это затрудняет определение действительного количества выпущенных в свет книг. Число изданий в год меняется со 198 экземпляров в 1515 г. до 322 в 1549 г. Пик популярности книг религиозного содержания пришелся на начало XVI в., но с 1528 г. их по тиражу обошли произведения классиков античности — греческих и римских авторов. Считается, что около тридцати публикаций Лютера с 1517 по 1520 г. вышли тиражом более чем 30 тысяч экземпляров, сначала на немецком, а затем и на французском. Таким образом, лютеранство — дитя книгопечатания, и поэтому данное учение развивалось прежде всего в городах. Ведь именно в них с наибольшей силой проявились и социальная напряженность, и беззащитность жителей, и столкновения с властью. Но в Германии крестьянское восстание опиралось также и на учение Лютера, призывавшего к обновлению мира, упразднению церковных богатств, провозглашавшего земной мир лучшим миром, в котором все бедные и обездоленные станут первыми. И с Библией в руках немецкие крестьяне, как участники Жакерии во Франции несколькими десятилетиями раньше, обагряли кровью и предавали огню замки и монастыри.
Таким образом, движение Реформации, будучи прежде всего религиозным, нельзя сводить исключительно к социальному вопросу, даже если в отдельных местах и имелась связь между растущей бедностью и распространением новых воззрений. И наоборот, в таких областях, как Аквитания и Нормандия, именно нотабли, т. е. люди более образованные, чем все остальные, следовали в русле гуманистической традиции и восставали против искажения смысла законов. В Тулузе, как в Париже или Бордо, простой народ оставался верен католицизму. Утрата Церковью авторитета, усиление светского начала в обществе, конечно, оказали влияние на общий характер реформационного движения, но суть протеста заключалась в осуждении не столько дурного образа жизни священнослужителей, сколько их маловерия. Называя мессу «развратом», культ святых — «распутством», храмы — «борделями», протестанты в грубой и резкой форме демонстрировали полное неприятие католических обрядов. Они настаивали на «оправдании» — спасении души с помощью веры, а не дел, на непогрешимости одной лишь Библии.
Посредством прямого общения с Богом, с Библией в руках, протестанты стремились включиться в процесс всеобщего обновления людей, раз и навсегда освобожденных от страха. Они хотели покончить со злоупотреблениями и ложью, с кабаками и развратом, с танцами и бесстыдством, с праздничными гуляниями и развлечениями.
Так, вместе с обязательным для каждого верующего трудом, появилась свойственная протестантизму строгость.
Аскетичный образ жизни, построенной на труде, неприятие в качестве оправдания поступков, вера в предопределение свыше — все это навело Макса Вебера в начале XX в. на мысль, что разрыв, образовавшийся таким образом между верой и ожиданием посмертного воздаяния, с одной стороны, и земной жизнью — с другой, разрушил католическое восприятие экономических отношений, враждебное всякой выгоде, и способствовал подъему капитализма. Говоря об этой взаимосвязи, следует уточнить, что Реформация нашла наиболее благоприятную среду для распространения своего учения там, где уже активно развивались торговля и банковское дело, в первую очередь в Амстердаме и Женеве.
Благодаря гуманистам, Жаку Лефевру д’Этаплю и другим высокообразованным деятелям из так называемого «кружка в городе Мо», переводчикам и распространителям Библии, христиане открыли для себя Священное Писание как нравственное учение. Но в мире, где царит страх как перед бедствиями земной жизни, так и перед потусторонним миром, люди искали утешения прежде всего в вере. Можно ли было ее достичь с помощью религиозных таинств и молитв, богослужений и крестных ходов, проявлялась ли она в силе веры или в поступках? Лютер ответил на их ожидания, проповедуя, что человек всей своей жизнью недостоин спасения, но он может, уповая на Господа, заслужить его своей верой. Этот призыв приняли без обвинений Лютера в ереси. В «Диалоге в форме ночного видения» Маргариты Наваррской, сестры Франциска I, есть такие строки:
Если христианские гуманисты пытаются осуществить реформы церкви, то Лютер, Цвингли и Кальвин порывают с нею, начиная с публикации «95 тезисов» Лютера в Виттенберге. Они сурово осудили тот факт, что Церковь присвоила себе право отпускать грехи людям, не прошедшим таинство покаяния: как будто оно может быть разовым и покупаемым, особенно при помощи индульгенций, тогда как на самом деле процесс покаяния представляет собой процесс, который длится на протяжении всей жизни каждого христианина…
В 1518 г. в Риме начался процесс над Лютером, но к тому времени в Германии самые крупные города отвергли главенство папы; так же поступили Швеция, Англия при Генрихе VIII и другие страны. В 1523 г. в Антверпене (Фландрия) были казнены два первых мученика протестантизма.
В 1519 г. печатник Фробен сообщил Лютеру об отправке шестисот экземпляров его сочинений во Францию: «Книги продаются в Париже, и даже доктора Сорбонны одобрили их». В Нуайоне, Амьене, Меце образованные люди переходят в протестантскую веру. В Латинском квартале появляется протестантская конгрегация. В больших и маленьких городах новые идеи распространяются с быстротой молнии. Ими охвачена вся Франция, за исключением Бретани и центральной части страны.
Поначалу Франциск I не был противником идей, столь нежно любимых его сестрой. Объединившись с немецкими протестантскими князьями в борьбе против императора, он был, тем не менее, возмущен, когда в 1534 г. повсюду, включая его собственную спальню в замке Амбуаз, обнаружились листовки, направленные против католического богослужения. Глубоко оскорбленный, Франциск I санкционировал преследование приверженцев нового учения, что в скором времени привело к уничтожению трех тысяч вальденсов в Провансе и ремесленников-протестантов в городе Мо. Многие из сторонников нового учения были вынуждены отправиться в изгнание в Женеву, где проповедовал Жан Кальвин. Среди беженцев оказался и поэт Клеман Маро, ставший популяризатором новых идей: его книга переводов «Псалмы» выдержала с 1543 по 1563 г. пятьдесят изданий.
Следует указать на один из важных факторов успеха Кальвина: большинство его приверженцев были французами, и поэтому между 1559 и 1581 гг. Кальвин послал во Францию более 120 миссионеров, а 72 местные церкви спешно направили своих представителей на первый синод кальвинистских церквей, состоявшийся в Париже. В 1561 г. адмирал Гаспар де Колиньи мог гордиться тем, что существует уже 2150 конгрегаций.
Именно здесь кроется различие между Лютером и Кальвином, учения которых поначалу были родственными. Первый, заключая или не заключая соглашений с властью, во время Крестьянской войны в Германии все же встал на сторону государства. Второй же занимался организацией церквей, хотя сначала попытался обратиться к королю, опубликовав французский перевод своего «Наставления в христианской вере» и снабдив его предисловием, посвященным монарху. «Мне нисколько не стыдно признать, что в своей книге я постиг (т. е. сжато изложил) почти целиком [т. е. в сокращенном варианте] то учение, приверженцев которого наши противники почитают заслуживающими наказания — тюрьмы, изгнания, объявления вне закона, сожжения… Какими же ужасными наветами они наполнили ваш слух и ваше сердце, что сумели внушить такую ненависть к нам?».
Будучи человеком действия, Кальвин пытался создать с помощью своих трудов новую религиозную мораль и структуру, которые могли бы сформировать новый, реформированный тип христианской веры. Это вызвало беспокойство парижского богословского факультета, предавшего сожжению экземпляр «Наставления». Но это не препятствовало возникновению тайных группировок, состоявших в основном из преподавателей, монахов, торговцев, ремесленников, короче говоря, из образованных людей, которые собирались для исполнения псалмов.
Но король остался глух к призыву Кальвина, решившего, что необходимо продолжать возрождение Церкви, взяв на вооружение принцип мученичества.
Утверждение кальвинизма предполагало создание собственного церковного совета (консистории), что свидетельствовало об окончательном разрыве отношений с католицизмом не только в религиозном, но и в социальном плане, поскольку подлинное разделение накладывало на кальвинистов определенные требования, в частности запрет на браки с католиками. Естественно, кальвинистские проповедники призывали к отказу от всех предрассудков папистов, к тому, чтобы причастившиеся не принимали участия в «извращенном богослужении», коим являлась, по их мнению, католическая месса.
В скором времени примерно десятая часть населения Франции обратилась в протестантизм, тяготея в большей степени к кальвинизму, нежели к лютеранству, а мученики новой веры становились ее воинами.
Но не все христиане, желавшие реформы Церкви, связывали ее с учением Лютера или Кальвина и одобряли появление Церквей-соперниц. Поэтому следует разделять тех, кто стремился возродить былое величие Церкви и даже папства, и тех, кто считал себя борцом за обновление христианства, но выступал против Реформации. Среди сторонников обновления Церкви существовало множество разногласий по различным частным вопросам, например отказываться ли от различных религиозных жестов, произведений искусства и святых даров. Так, особое неприятие у протестантов вызывали культ мощей, вера в реальное присутствие Тела Христова в облатке, многие ритуальные элементы мессы: коленопреклонение, крестное знамение и т. д., в то время как другие видели в этом ритуале проявление Божественной милости. Еще одним вопросом был социальный аспект реформы, поднятый на щит приверженцами анабаптизма и мельхиоризма, и обеспечивший протестантам поддержку обедневших крестьян и ремесленников. Около 1530 г. десятая часть Страсбурга принадлежала к этим вероучениям, принесшим с собой новую религиозную доктрину, согласно которой Иисус Христос не был рожден Марией и обладал единственной — Божественной природой. А в Мюнстере даже осуществили на практике идею провести обобществление собственности. Но страх народа перед хаосом скорее благоприятствовал католицизму, чем содействовал делу Реформации.
Естественно, католические силы, особенно во Франции, выступили против Реформации: богословский факультет Парижского университета провел четкую границу между ересью и правоверием. В 1522 г. был составлен индекс книг, запрещенных для чтения каждому честному католику. В 1528 г. церковным собором в Сансе был утвержден перечень положений, которым должен следовать истинный христианин. К ним относились: 1) целибат священнослужителей; 2) поклонение святым; 3) иконопочитание; 4) использование произведений искусства в религиозном культе; 5) признание свободной воли человека, способного отказаться от Божественной благодати; 6) семь таинств; 7) монашеские обеты; 8) существование чистилища; 9) действительное присутствие Тела Христова в евхаристии; 10) непогрешимость Церкви; 11) правомочность церковных соборов; 12) признание права Церкви проводить черту между священным и мирским; 13) законность церковных институтов, утвержденных Римом; 14) необходимость земной Церкви.
Те же самые пункты, но с точностью до наоборот, отражали сущность и религиозную практику Реформации…
Подобное определение правоверия, утвержденное церковным собором, свидетельствовало о желании папства вступить в борьбу, и эту инициативу поддержали Парижский парламент и король.
Но наряду с теми, кто собирался держать оборону, находились и такие, кто желал вернуть католицизм к его прежней чистоте. Вместе со спиритуализмом существовала мистическая традиция, связанная с монашеством, в особенности с монахами-картезианцами. Нищенствующие ордены начинают реформироваться, монахи-капуцины расширяют свою деятельность в помощь беднякам… Но наконечником копья, которое держат в своих руках силы католической Реформации, становится прежде всего испанский мистицизм — массовое движение в области литературы, на счету которого было около трех тысяч печатных и рукописных изданий. К наиболее значимым фигурам этого движения относились Хуан де ла Крус и Тереза Авильская.
Кроме того, обновление в рядах истинных католиков символизируют фигура Игнатия Лойлы и взлет ордена иезуитов, утвержденного папой Павлом III в 1540 г. Пройдя путь от идеала военного служения — в борьбе с турками и другими мусульманами — к идеалу служения духовного, Игнатий Лойола пытался познать смысл возложенной на него Богом миссии. Не сумев обратить в христианство мусульманский мир, он поднимается в часовню Сен-Дени на Монмартре, где дает обет бедности, целомудрия и абсолютного послушания папе.
Стремясь быть защитниками веры, первые иезуиты сначала отправляются в Италию, а десять лет спустя их орден насчитывает уже около тысячи членов, образованность и дисциплинированность которых нацелены на отвоевание христианского и всего остального мира… под знаменем папы.
Этот католический поход, предпринятый ради возвращения утраченных позиций, так же как и движение Реформации, сопровождался полным отсутствием какой-либо терпимости и в скором времени превратился в прикрытие для всевозможных конфликтов.
Тридентский церковный собор (1545–1563) символизирует апогей папского стремления снова взять в руки бразды правления Церковью и стать образцом католической веры. Этот собор не просто объявил войну протестантской ереси. Он установил традицию, которая должна была иметь силу, равную Священному Писанию, а также передал образование исключительно в руки клириков; при этом ничего не было сделано для того, чтобы привлечь мирян к участию в жизни Церкви. В эпоху расцвета гуманизма и науки Тридентский собор сосредоточил все внимание на отношениях человека и Бога. Ответной реакцией на его клерикализм должен был стать рост антиклерикальных настроений. Но широкое обсуждение на соборе всех проблем, связанных с религией, отношениями между Церковью и государством, сделало его уставы и постановления одним из важнейших памятников христианской мысли в истории.
Говоря о причинах Итальянских войн, следует указать на традицию, согласно которой король Франции Карл VIII обладал династическими правами на Неаполитанское королевство, унаследованными им от Анжуйской династии, и должен был оспорить их у Арагона. Людовик XII добавил к ним права на Миланское герцогство, доставшиеся ему от его прабабки Валентины Висконти. На этом основании оба короля, а позже и Франциск I на протяжении шестидесяти лет завоевывали и теряли четыре раза Неаполь, шесть раз — Милан и однажды — Пьемонт.
Свою роль здесь сыграли и мифические богатства Италии, о которых писали следующее: «В итальянских городах можно найти библиотеки, в которых книгам не видно конца, коллекции картин, мрамор и порфир». Всякий стремившийся к славе должен был найти себе место в стране Боттичелли. И если Гийома Брисоне, министра финансов при Карле VIII, а позже Антуана Дюпра, канцлера Франциска I, вдохновляла жажда наживы, а Карл VIII по прозвищу Любезный вдохновлялся прежде всего рыцарскими романами, то сами итальянцы также осознавали необходимость французских походов. Флорентийский проповедник Савонарола, клеймивший низость своего времени в целом и папы Александра VI Борджиа в частности, видел во французах «варварские орды», способные очистить полуостров от всех пороков. Но разве обладание Италией и Римом не означало для французских королей возрождения былого могущества Римской империи?
Желая обеспечить себе тыл и гарантировать успех похода, юный король Франции Карл VIII решает уступить Артуа и Франш-Конте Максимилиану I Габсбургу, а Руссильон и Сердань — Фердинанду II Арагонскому, отказавшись таким образом от приобретений Людовика XI. Филипп де Коммин и другие советники дали понять Карлу, что ради мнимой выгоды он жертвует действительно серьезным преимуществом… Но короля воодушевлял и другой мираж: он мечтал о крестовом походе и восстановлении Иерусалимского королевства. О том, что когда-то произошло в Неаполе[34], все уже забыли. Впервые армия, совершившая переход через Альпы, состояла из трех родов войск, ставших отныне определяющими: пехоты, кавалерии и артиллерии. Именно это нововведение способствовало первым успехам «неистовых французов». Но за триумфальным шествием сразу же последовали грабежи и насилие, и, чтобы положить этому конец, в Италии начинают формироваться антифранцузские коалиции.
Жители Италии начинают задумываться о причинах появления на Апеннинах мощной французской армии, а после поражения Карла VIII в битве при Форново (1495) уже множество торговцев и актеров решило перебраться в своих фургончиках через Альпы, чтобы попытать счастья во Франции. На смену Карлу VIII пришел Людовик XII, которому удалось с помощью полководцев Пьера Баярда — «рыцаря без страха и упрека» — и Гастона де Фуа занять Милан. Однако Людовик умирает, и его наследник — юный Франциск I тоже совершает переход через Альпы с тридцатитысячной армией и в битве при Мариньяно (1515) одерживает блестящую победу над антифранцузской коалицией, созданной еще папой Юлием II в союзе с Венецией и Кастилией. Швейцарские наемники, выставленные коалицией против Франции, были разбиты наголову. «Они побросали свои пики и стали кричать: “Франция!”» — писал матери Франциск I.
Эта победа — одна из первых «патриотических» побед Франции после свершений Жанны д’Арк — была воспета в музыке Клемана Жанекена. Дворяне слушали ее со шпагой в руке, и «не было ни одного человека, который бы не подтягивался на носках, чтобы казаться более статным и высоким». Правда, в это же самое время коннетабль Шарль де Бурбон, участвовавший в битве при Мариньяно и причастный к этой блестящей победе, переходит к Габсбургам, и это рассматривается как измена не только своему сюзерену, но и всей Франции.
Пока французские монархи грезили о несметных сокровищах Италии, возникли новые обстоятельства, изменившие расклад сил…
В военном плане вторжения швейцарских пикинеров и кастильских пехотных фаланг (терций), а также объединение трех родов войск при Карле VIII означали изменение характера ведения военных действий.
В политическом же плане изменения заключались в том, что Французское королевство, еще лучше укрепленное Людовиком XI, стало доминирующей державой в Европе, внушавшей опасения соседям. Ранее основным врагом Франции была Англия, но с восшествием на престол в 1519 г. Карла V им стал дом Габсбургов, под властью которых находилась часть Священной Римской империи, Нидерланды, Франш-Конте, Миланское герцогство, Неаполитанское королевство, Сардиния и Испания. Таким образом, у Франции сменился главный противник, а над Европой нависла угроза новой гегемонии — со стороны Габсбургов.
Противоборство началось очень скоро: согласно воле Максимилиана I, Карл и Франциск оба являлись претендентами на корону Священной Римской империи. Будучи прямым потомком императора, Карл при этом имел весьма неопределенные виды на немецкие земли, которых он совсем не знал. Что касается Франциска I, то он прежде всего собирался напомнить о том, что является наследником Карла Великого, а после приобретения императорского титула он планировал… восстановить права на Миланское герцогство. Потерпев поражение в борьбе за титул, Франциск I не ударил в грязь лицом и поклялся, что он, в отличие от своего противника, не осыпал золотом принимавших решение курфюрстов… Хотя по правде говоря, его траты были больше той суммы, которую первые банкиры того времени — Фуггеры предоставили будущему Карлу V.
Это избрание стало
Как писал историк Пьер Шоню, известие о том, что Франциск I предъявил права на императорскую корону, пронеслось над Европой, словно смерч; став началом эпохи взаимного недоверия и ненависти, которая закончилась только со смертью одного из противников.
Карл V, получивший титулы императора, короля Испании и австрийского эрцгерцога, формально являлся более могущественным, чем Франциск I. Но, кроме тех трудностей, которые вытекали из необъятности его владений, императора угнетала и другая — самая главная проблема: часть его земель лежала совсем близко к «эпицентру циклона, несущего ураган» — очагу лютеранского учения, краткая вспышка которого пощадила Францию. Карл V оказался перед неразрешимой задачей: он разрывался между верностью католичеству и уважением к лютеранам, между своими нидерландскими и испанскими подданными, оставаясь в душе прежде всего бургундцем…
Тем временем беспокойный и импульсивный Франциск I переходит в наступление. В битве при Павии (1525) король показал себя скорее как воин, чем как военачальник. Имея явное преимущество в артиллерии, Франциск I бросает в атаку кавалерию, чтобы успешно завершить сражение. Но кавалеристы оказались на линии огня собственных пушек, вынужденных по этой причине прекратить стрельбу, и были перебиты. Король же, попав в окружение, сдался в плен вице-королю Неаполя Шарлю де Ланнуа. Именно тогда Франциск I написал своей матери, Луизе Савойской, фразу, ставшую знаменитой: «Все потеряно, кроме чести и жизни». Французское войско потеряло убитыми от шести до восьми тысяч человек — дворян и солдат: всех, кто не мог заплатить выкуп, подданные Карла V просто убивали. Франциск, на положении пленника увезенный в Кастилию, по Мадридскому договору был вынужден уступить Карлу Бургундию, отказаться от притязаний на Италию, вновь вернуть владения коннетаблю Шарлю де Бурбону и предоставить императору флот для войны против турок.
Но, как только Франциск I был освобожден, он, посчитав, что договор был подписан под давлением, возобновил войну. Однако его армия стала жертвой чумы в Неаполе, в то время как войска Карла V и его брата Фердинанда потерпели тяжелое поражение от турок в Мохачской битве.
Тогда в отношения между двумя противниками решают вмешаться Луиза Савойская, мать Франциска I, и Маргарита Австрийская, дочь Максимилиана I и тетка Карла V: в результате их встречи в Камбре в 1529 г. был подписан договор, называемый «Дамским миром». По его условиям Франциск I уступал Аррас, Лилль, Турне, Фландрию и Артуа, освобождая их от вассальной зависимости, а Габсбург отказывался от притязаний на Бургундию. По словам Маргариты Австрийской, «пожертвовать мечтой, столь глубоко укоренившейся в его сердце, ради интересов своих подданных было проявлением большого мужества» Карла V.
Но вскоре ситуация стала меняться: уже не Франция страшила соседей своим могуществом, а империя Габсбургов стала сжимать кольцо вокруг Французского королевства. Союза с Англией тоже не удалось заключить, несмотря на то что Франциск в 1520 г. на переговорах в «Лагере золотой парчи»[35] пытался ослепить роскошью Генриха VIII.
В связи с тем что Франциск I пошел на сближение с турками, в то время как Карл V предпринял крестовый поход в Тунис, в 1536–1538 гг. разгорелась третья война между ними, а в 1542–1544 гг. — четвертая. Однако этот столь возмутительный союз [Франции] с нечестивцами поразил гораздо меньше, чем того можно было ожидать. Истинную угрозу христианскому миру папа видел в протестантизме.
Когда в 1547 г. Франциск I умер, исхода давнего конфликта по-прежнему не было видно, и его преемник Генрих II возобновил войну в союзе с немецкими протестантскими князьями, решив атаковать Три епископства Империи[36] — Мец, Туль и Верден (1552). Через несколько лет изнуренный бесконечными войнами Карл V отрекся от престола и удалился в испанский монастырь в Юсте, где и умер в 1558 г. Отказ от всех титулов был символическим жестом, так как в первую очередь он отрекся от титула великого магистра ордена Золотого руна, изначально связанного с Бургундией. Брак его сына Филиппа II с английской королевой Марией Тюдор снова поставил под угрозу безопасность Французского королевства. В 1557 г. испанцы захватили Сен-Кантен, а французы отобрали у англичан Кале.
По Като-Камбрезийскому миру (1559), подписанному Генрихом II для того, чтобы получить возможность начать борьбу с протестантизмом, Франция сохраняла Кале и Три епископства, но теряла Савойю и Италию, отныне попадавшие под испанское влияние.
Из-за того что связь между королевством и Миланским герцогством была нарушена, именно Итальянские войны и конфликт с Карлом V дали толчок к возникновению Ренессанса во Франции. В Италии словом «
Таким образом, возникает новое деление всемирной истории: теперь уже не христианство сменяет эпоху язычества, а Средневековье
Готический стиль
После огромного успеха «Гаргантюа» Рабле и трактата «Защита и прославление французского языка» Дю Белле, написанного в сотрудничестве с Ронсаром, характерной чертой развития Ренессанса во французской литературе стало постепенное формирование усилиями прозаиков нового художественного языка, окончательно утвердившегося в XVII столетии. От «Опытов» Монтеня до «Мемуаров» кардинала Реца и «Рассуждения о методе…» Декарта выстраивается целая палитра новых прозаических жанров во французской литературе, в то время как в Англии и Испании продолжают развиваться выдающиеся образцы поэтического языка и даже художественной прозы. Французское общество отдает предпочтение не литературе, предназначенной для избранных, а произведениям, написанным живым, разговорным языком. По словам историка Марка Фумароли, этот стиль был продиктован стремлением к ясности изложения и позволил французскому языку занять главенствующее положение, которым позже воспользуются французские интеллектуалы.
Религиозными войнами принято называть конфликты, раздиравшие французское общество с эпохи Екатерины Медичи вплоть до принятия Нантского эдикта (1560–1598). Их ужас воплотила в себе резня гугенотов, устроенная католиками в Варфоломеевскую ночь 1572 г. Но подобное определение этих конфликтов, хотя и не лишено основания, не использовалось в ту эпоху. Сегодня же принято говорить о гражданской войне, в которой религия была скорее предлогом. «В этой распре, разделявшей Францию, каждый стоял за свое дело… прикрываясь ложью, словно маской», — писал Монтень в «Опытах». Современники называли эту эпоху «смутным временем», так же как в середине XX в. говорили не о войне, а о «событиях» в Алжире.
Успехи Реформации обеспокоили Генриха II до такой степени, что он принимает решение прекратить Итальянские войны и подписывает Като-Камбрезийский договор. Компьенским эдиктом при Парижском парламенте была учреждена «Огненная палата», единственным приговором которой для протестантов была смерть. После гибели Генриха II на турнире его вдова Екатерина Медичи, флорентийка, более склонная к религиозным диспутам, старалась усмирить разгоревшиеся страсти, чтобы сохранить трон для своих сыновей — Франциска II, вскоре умершего, и Карла IX.
Между тем количество протестантских храмов увеличивается до 25 тысяч, а преследования только подливают масла в огонь; при этом Реформация охватывает и дворянские круги. Этот аристократический протестантизм, воплощением которого стала Жанна д’Альбре, королева Наварры и супруга Антуана де Бурбона, все больше стимулирует приверженцев протестантизма, «постепенно превращавшихся из наковальни в молот».
Королевской власти, ослабленной тем, что регентство находится в руках женщины, пришлось противостоять притязаниям принцев крови, в том числе Бурбонов, особенно Антуана, мужа протестантской королевы Наварры Жанны д’Альбре. Под флагом религии они составили оппозицию Гизам — герцогам Лотарингии, взявшим юного Франциска II под опеку и возобновившим репрессии, продолжив тем самым политику Генриха II. Так, на Гревской площади был заживо сожжен советник Парижского парламента Анн дю Бур. Идя на казнь, он произнес слова, свидетельствовавшие о его вере в действенную силу Божественной милости: «Господи, не оставь меня, чтобы и я Тебя не оставил» (1559). К Гизам присоединились Монморанси, убежденные католики, возмущенные тем, что протестантские псалмы уже исполняются при дворе — у принцессы Конде и адмирала де Колиньи, защитника Сен-Кантена. Предместье Сен-Жермен превратилось в маленькую Женеву.
Так началась борьба двух лагерей, имевших в своем распоряжении — поскольку в тот период королевство не вело внешних войн — орды вояк, как дворян, так и не дворян, и всевозможных «господ», по определению кюре Провена.
Екатерина Медичи пыталась нейтрализовать влияние обеих партий, привлекая их ко двору, где главы лагерей находились бы в поле ее зрения. Будучи довольно равнодушной к вопросам религии, она, опираясь на помощь канцлера Мишеля де Л’Опиталя, пыталась разрешить их, устраивая арбитражи или собрания с участием обеих сторон. Екатерина организовала религиозный диспут в Пуасси, в ходе которого богословы так и не пришли к компромиссному решению. Тогда она вынудила их признать Амбуазский эдикт, разрешавший протестантам публичное отправление культа — но только за пределами города — и проведение синодов.
Главы обеих партий решили воспользоваться сложившимся положением для борьбы с абсолютизмом, который утвердился при Франциске I; монархи пренебрегали многими обычаями, привилегиями и другими законами королевства. Но то, что приняло форму дворянского мятежа, скоро стало борьбой за власть между королем, дворянством и Генеральными штатами, собравшимися в Орлеане. Здесь произошло столкновение двух сил — сторонников реформы Церкви и ярых преследователей еретиков. «Недовольные» могли оказаться в любом из противоборствующих лагерей. Протестанты подвергали сомнению саму природу королевской власти, а поборники ультрамонтанства порицали все увеличивающуюся независимость монарха от папы.
В период семи Религиозных войн, начавшихся с резни гугенотов в Васси в 1562 г., изменился характер и цели борьбы обоих лагерей.
Первоначально протестанты намеревались сформировать на основе своих Церквей отдельное общество, параллельное католическому. Это они предполагали сделать там, где у них было много сторонников, прежде всего в Пуату, в долинах рек Рона и Гаронна. В этих областях большая часть дворян примкнула к новой религии, и их примеру последовали представители различных социальных групп, в первую очередь наиболее образованных людей: адвокаты, торговцы, ремесленники. Так гугеноты из религиозной силы превращались в силу политическую. На кону стояло освобождение короля от диктата Гизов. После Варфоломеевской ночи была подвергнута сомнению идея монарха как помазанника Божьего и все большее распространение получала высказанная кальвинистом Теодором Безой мысль о том, что власть должна принадлежать народу, который в прошлом имел право выбирать короля.
Другой лагерь — так называемая «партия Бога», — группировавшийся вокруг Монморанси, Гизов, Монлюков, видел свою миссию в уничтожении всех противников установленного свыше мирского и Божественного порядка. Началась вербовка сторонников в народной среде с целью образования католических союзов, недовольных указами «политиков», утвердивших права гугенотов. Необходимо было создать партию, которая закрепила бы превосходство Церкви над государством, а также могла бы сопротивляться усилению абсолютизма.
Но были и те, кто не принадлежал ни к одному из лагерей и призывал положить конец убийствам и распрям. Одним из сторонников примирения был канцлер Мишель де Л’Опиталь, автор «Наставления государям» и «Проповеди мира» (1568). Герцог Алансонский, а затем и так называемые «политики» (выдающимся теоретиком среди них был Жан Боден, хотя он и менее известен, чем Мишель Монтень, автор вышедших в 1580 г. в Бордо «Опытов») также призвали противников к терпимости и сдержанности. «За партией, отстаивающей правое дело, я пойду хоть в огонь», — писал Монтень.
Резня гугенотов в Васси (1562), убийство герцога Франсуа Гиза (1563), покушение на де Колиньи и его убийство, Варфоломеевская ночь (1572), убийство герцога Генриха Гиза (1588), королей Генриха III (1589) и Генриха IV (1610) — все эти акты представляют собой целую волну насилия, которой французы не знали с эпохи Арманьяков и Бургиньонов.
По мнению поэта Теодора Агриппы д’Обинье, в основном именно паписты убивали наиболее слабых из своих противников.
Столкновение началось как борьба между двумя дворянскими партиями — Гизами и Конде, а толчком к нему послужил неудавшийся Амбуазский заговор, в ходе которого протестант Ла Реноди не сумел арестовать Гизов. Но характер конфликта изменился, когда в 1562 г. во время резни гугенотов в Васси было убито 23 человека и более сотни ранено: солдаты герцога Гиза стали стрелять из аркебуз по гугенотам, находившимся на проповеди в городе, несмотря на изданный в январе эдикт. Герцог решил штурмовать амбар, в котором верующие собрались для молитвы. Известие об этом мгновенно распространилось и вызвало цепочку войн, насилия, покушений, засад, в которых своей жестокостью прославился барон Дез Адре, который сражался то в одном, то в другом лагере, а в Монбризоне бросал пленных в костер. Он объяснил Теодору Агриппе д’Обинье, что «хотя эту жестокость невозможно простить, его солдаты совершили ее, доказав тем самым свою исключительную храбрость».
Адмирал де Колиньи, ставший после смерти Антуана Бурбона одним из лидеров гугенотов, считал, что «войну необходимо вывести за пределы Франции».
И действительно, французские распри вылились в конфликт, шагнувший за границы страны. Папа и могущественный король Испании Филипп II вступили в смертельную битву с протестантской ересью, в основном с ее женевским толком, поскольку в Германии лютеранство было принято князьями и стало частью общего социально-политического устройства. Кальвинизм же вступил в бескомпромиссную борьбу с папским порядком, и это сопротивление стало серьезной угрозой для монархии, несмотря на то что во Франции протестанты считались верноподданными. Главного своего врага Филипп II видел в Нидерландах, поднявших восстание против Испании в 1566 г. — «чудесном году»
Для усмирения мятежных Нидерландов, охваченных восстанием от Амстердама до Валансьенна и Армантьера, Филипп II направил туда свои
Так постепенно формировались две коалиции, включавшие те или иные государства и их правителей. В первый лагерь входили Филипп II, папа, шотландская королева Мария Стюарт, Гизы и герцоги Лотарингские, в другой — Женева, Нидерланды, Беарн, Англия, немецкие князья. И если Екатерина Медичи пыталась сохранить равновесие между враждующими силами, то сами протестанты и католики стремились разрешить конфликт с помощью силы.
На этот международный конфликт накладывалась и политика брачных союзов, призванная усилить альянсы между государствами. Так, Екатерина Медичи выдала свою дочь за испанского короля, а Жанна д’Альбре и Антуан Бурбон стремились к браку своего сына Генриха (будущего короля Генриха IV) и старшей дочери Екатерины Медичи и Генриха II — Маргариты, прозванной «королевой Марго». Именно она, благодаря своему уму и любовным похождениям, вдохновила Александра Дюма, а также различных режиссеров на создание художественных образов; роль Маргариты исполняли такие актрисы, как Жанна Моро и Изабель Аджани.
На самом деле женщины никогда не играли подобной роли в политической жизни: Жанна д’Альбре была образцом строгости и непреклонности, а ее противоположность — Маргарита — воплощала в себе женскую независимость, так плохо сочетавшуюся с жестокостью и нетерпимостью той эпохи; Екатерина Медичи, равнодушная к потрясавшим Европу распрям, прежде всего религиозным, но при этом дипломатичная королева-мать, была озабочена судьбой собственных детей. Первой из этих женщин умерла Жанна д’Альбре — она скончалась сразу после свадьбы своего сына и Маргариты, оказавшейся вскоре втянутой в кошмар Варфоломеевской ночи, ответственность за которую несла в какой-то мере Екатерина Медичи.
Говоря о тех, кто несет ответственность за массовую резню католиками протестантов 24 августа 1572 г., мы можем предъявить обвинение Екатерине Медичи, молодому королю Карлу IX, испанскому королю Филиппу II, имевшему возможность прямо или косвенно вмешаться в события, и некоторым другим людям. Действительно, оказав помощь восставшим Нидерландам и поддержав таким образом протестантов в их борьбе против Филиппа II, Карл IX и его министр, протестантский вождь Гаспар де Колиньи, имевший большое влияние на короля, навлекли на себя гнев католической аристократии — Гизов, Монморанси, герцогов Лотарингских. Даже у миролюбивой Екатерины Медичи, чуждой любым религиозным конфликтам, подобное вмешательство вызвало страх перед возможными тяжелыми последствиями этого похода для королевства. Филипп II был в зените своего могущества, а победа в битве при Лепанто над турками (1571) обеспечила ему такой престиж, какого не мог добиться ни один монарх тогдашней Европы. Между тем Франция упрочила союз с турками, чем окончательно прояснила свою позицию, подтвердив ее нидерландской экспедицией. И тогда Екатерина Медичи решила положить этому конец, заметив ко всему прочему, что ни Англия, ни немецкие протестантские князья не собираются поддерживать Карла IX в его начинаниях. Разве после этого подобную политику можно было назвать обдуманной?
В браке между Марго и Генрихом Наваррским Екатерина Медичи видела путь к примирению двух конфессий. Но действительно ли королева решила избавиться от де Колиньи и оплатила его убийство? Предположительно так оно и было, но и Гизы были так или иначе к этому причастны, ведь именно один из них первым перешел к действиям. Предположение, согласно которому покушение было организовано Филиппом II, не подтверждается ни документами, ни какими-либо свидетельствами и появилось, по-видимому, с целью отвести от королевской семьи подозрения, способные ее опорочить и дать пищу для разговоров протестантам. Кроме того, это помогало отвлечь внимание от всех тех злобных памфлетов и проповедей, которые в пылу борьбы с гугенотами распространяла католическая Церковь, разжигая фанатизм среди народа. Одним из яростных противников ереси был священник парижской церкви Св. Павла, называвший протестантов «духовными прокаженными» и призывавший к «священной войне», иначе «Бог истребит все и вся». Что же касается Карла IX, то он не был настолько набожным, чтобы «уничтожать во Франции министров и вождей, исповедующих ложную веру».
Так между собой перемешались формы этого конфликта. С одной стороны, в верхах, между протестантскими и католическими главами, шла борьба за власть, и каждая из сторон пыталась обосновать законность своих притязаний, причем религия в этом конфликте играла второстепенную роль. С другой стороны, в низах разгорался фанатизм, подогреваемый обеими Церквями, но, прежде всего католической, черпавшей силу среди простого народа, представители которого с завистью взирали на ту значимую роль, которую протестантские круги играли во французском обществе.
В этой обстановке и произошло покушение на адмирала де Колиньи. Двадцать второго июня 1572 г. выстрелом из аркебузы ему раздробило левую руку и оторвало указательный палец правой руки. Сохраняя спокойствие, де Колиньи показал место, откуда был произведен выстрел, и продолжил идти вдоль Лувра. Его отвезли домой, где он попросил о встрече с королем. Но Екатерина Медичи решила помешать этому разговору один на один и превратила частную беседу в официальное выражение соболезнования по поводу случившегося: во время этого визита короля и Екатерину сопровождал двор, принцы крови, а вместе с ними и все враги де Колиньи. Покушение провалилось. При этом сразу стало известно, что квартира, из которой стреляли в адмирала, была снята одним из Гизов. Король потребовал отмщения, мать пыталась успокоить его, и это ей удалось. Но казалось, что это покушение разбередило рану гражданской войны.
На следующий день, 23 августа, состоялось совещание в узком составе, на котором преобладали крайне нетерпимые приверженцы католицизма, выступавшие против войны с Испанией. Трудно определить, какова была роль короля во всем этом… Согласился ли он, поддавшись давлению, сделать из де Колиньи и гугенотских вождей козлов отпущения, чтобы подавить недовольство среди народа? Или же санкционировал эту «политическую» резню, допуская, что де Колиньи стал пользоваться большим авторитетом, чем он сам? В любом случае было принято решение об устранении определенной группы гугенотских вождей, что свидетельствовало о полном крахе сторонников умеренной политики и о провале примиренческой позиции Екатерины Медичи. Двадцать четвертого августа по установленному сигналу герцог Гиз приблизился к дому де Колиньи с целым войском. Проникший в комнату выздоравливающего некто Бем спросил его: «Так ты и есть тот самый адмирал?» — «Юноша, тебе стоило бы принять в расчет мой возраст и мою слабость… Могли бы прислать несколько солдат, чтобы убить меня, а не этого грубияна!» Тогда Бем пронзил его насквозь своей шпагой… Услышав снизу звук удара, Гиз спросил: «Ты закончил, Бем?» — «Готово», — ответил тот. Сопровождавшие их солдаты взяли тело адмирала и выбросили его в окно.
В Лувре началась резня гугенотских предводителей: «Их тела на веревках тащили по улицам, словно околевших животных».
Колокольный звон дворца правосудия, послуживший сигналом к началу резни, стал похоронным звоном.
Провинции тоже оказались охвачены этим неистовством: с 24 августа оно перекинулось в Ла-Шарите, 25-го достигло Мо, 26-го — Буржа и Орлеана, 28-го — Анже, 31-го — Лиона и продолжало бушевать в остальных областях страны до начала сентября.
Общее число жертв, возможно, составило около десяти тысяч человек, из которых приблизительно пятая часть была убита в Париже.
Действительно ли приказ об уничтожении протестантов был отдан королем? По крайней мере, Гизы убеждали, что так оно и было. «Так повелел король, это была воля короля, его четкий приказ». И действительно ли считалось, что король исполнил свой долг, очистив страну от гугенотской «грязи»? Ведь многие воспринимали это как крестовый поход. Что касается Карла IX, то, предписав наместникам провинций восстановить действие эдикта о религиозном мире и придерживаться эдикта, он тем самым желал сократить число убийств протестантских вождей. Впрочем, с фактом резни он смирился: 26-го числа, выступая в парламенте, король заявил, что, санкционировав убийство протестантов, он хотел предотвратить гугенотский заговор.
Кроме того, принимая на себя ответственность за преступные действия, совершенные фанатиками, монарх желал утвердить всемогущество королевской власти. «Пусть французская корона и запятнала себя кровью жертв, но она узаконивает эту народную расправу, так как не может допустить, что эта расправа была совершена без соответствующей воли короля или вопреки ей».
И в другие исторические эпохи, при других обстоятельствах, власть принимала подобные меры, для того чтобы упрочить собственную законность. Разве не таким же образом поступили большевистские лидеры в 1918 г., поощряя насилие, перешедшее в результате всякие пределы. В книге Жанин Гарриссон «Протестанты в XVI веке» прослеживается эта же связь между преступлением, его инициаторами и жертвами.
«На следующий день, когда прошел первоначальный ужас, стали раздаваться голоса протестантов, требовавших мщения. Но они не стали обвинять народ, всех этих монахов, лавочников и судей низкого ранга. Они заклеймили позором правителя, прикрывшего своим именем эту жуткую резню». Если в этой фразе «протестантов» заменить, например, на «меньшевиков» или других борцов революции, то место короля займет Ленин и его партия. Но отнюдь не народ.
Узнав о Варфоломеевской ночи, Филипп II рассмеялся от удовольствия, причем, если верить хронике, впервые в жизни. Английская королева Елизавета и ее двор встретили эту новость глубоким трауром.
Но, будучи лишь продуктом воображения, слова о протестантском заговоре все же обрели некоторую основу. События Варфоломеевской ночи придали им наполнение.
Правда, тогда в это верилось с трудом: протестанты были охвачены ужасом до такой степени, что многие из них спешно поменяли веру или покинули страну. Уже в сентябре в Женеву прибыло семьсот человек, а до конца года еще шестьсот. Другие бежали на юг страны: в Ла-Рошель, Ним, Монтобан. Протестанты Бордо добрались до Беарна, а нормандские кальвинисты перебрались в Англию. Таким образом, значительно сузилась география французского протестантизма, сосредоточившегося теперь на юге, а также в центральной и западной части страны.
И все же Варфоломеевская ночь, названная протестантами «днем Предательства», одновременно способствовала укреплению национального самосознания и вызвала появление оппозиции королю-тирану. Формирование новых сил сопротивления привело к созданию сепаратистского государства — гугенотской конфедерации (Соединенных провинций Юга), которая «временно и в ожидании, пока королевским волеизъявлением не будет восстановлено справедливое государство, станет осуществлять, оберегать и сохранять государственную власть по решению и постановлению штатов Франции». Так было образовано своеобразное гугенотское государство, к которому присоединились напуганные Варфоломеевской ночью католики. Причем перед их глазами был пример Нидерландов — государства (вскоре ставшего независимым), в котором соединились самоуправление и княжеская власть и где был создан парламент, состоявший из двух партий.
Однако во Франции это государство в государстве представляло собой временное образование, которое должно было распасться тогда, когда монархия вернется на путь справедливого правления.
И через тридцать лет гражданских и религиозных войн это удалось Генриху IV.
Если Реформация, Нантский эдикт и его отмена, судьба протестантов стали причиной «франко-французской» войны, в которой участвовали все, от Вольтера до Мишле и от «Аксьон Франсез» до инициаторов празднования четырехсотлетней годовщины Нантского эдикта в 1998 г., то жестокость Варфоломеевской ночи и другие страшные события эпохи Карла IX в еще большей степени послужили основой для художественных произведений. Именно эти книги, написанные в основном в XIX в., стали основой для создания лубочных картинок о Религиозных войнах. В целом в этих романах, за исключением произведений легитимиста Бальзака, симпатии авторов были на стороне протестантов, причем республиканский строй в них отождествлялся с протестантизмом, а католицизм с монархическим абсолютизмом. И насколько Александр Дюма в романах «Королева Марго» и «Графиня де Монсоро» и Мишель Зевако в «Истории рода Пардальянов» старались в той или иной степени придерживаться документальных свидетельств, таких, как мемуары Блеза Монлюка, Пьера Брантома и Теодора Агриппы д’Обинье, настолько же Понсон дю Террайль безжалостно искажал факты и вольно обращался с хронологией. К примеру, он превратил Маргариту Валуа и Генриха Наваррского в пожилую чету, тогда как на самом деле в 1572 г. они только поженились. Или, например, сделал Генриха Анжуйского уже во время Варфоломеевской ночи польским королем, которым тот в действительности станет лишь в 1573 г.
Но самое главное заключается в том, что авторы воспоминаний и памфлетисты, вдохновлявшие всех названных писателей, создавали в своих произведениях образы большей частью ложные, но несущие в себе больше реальности, чем сама реальность. Это и Жанна д’Альбре, приехавшая на свадьбу своего сына и отравленная с помощью перчаток, надушенных парфюмером Екатерины Медичи, и выброшенный в окно обезглавленный труп адмирала де Колиньи, и Карл IX, «охотившийся» с аркебузой в руках на убегавших от своих мучителей гугенотов, и его трагический конец, мысль о котором преследовала короля после событий той ночи; и произнесенная им 24 августа фраза: «Убейте их всех до одного!» Эти театральные персонажи всегда предстают с одним и тем же набором карикатурных штампов: расчетливая жестокость Генриха Гиза или дьявольски изобретательный ум Екатерины Медичи (у Понсона дю Террайля), ее изящная рука, сжимающая рукоятку кинжала, который она повсюду носила с собой (у Мишеля Зевако), и малодушие Карла IX: «Делайте, что хотите, но не впутывайте в это меня».
Кинематограф продлил жизнь этим образам, продолжив рассказывать о шевалье де Пардальяне и королеве Марго, а значит, внес и свой вклад в деполитизацию событий Варфоломеевской ночи, в то время как историки, напротив, старались дать им новую оценку, делая упор на народном фанатизме и политической подоплеке действий гугенотов и папистов, далеких от какой бы то ни было набожности…
Последствия Варфоломеевской ночи оказались совершенно противоположными тем, о которых мечтали ее инициаторы: потеряв своих вождей, протестантская партия провела реорганизацию. Королева стремилась примирить вражду между представителями герцогского и королевского домов, удерживая их при дворе. Протестанты увидели в этом ловушку, жертвами которой они уже стали. Оказавшись вдали от Парижа и справившись с потрясением, испытанным в Варфоломеевскую ночь, они вновь начали набирать силу.
Война возобновилась от Ла-Рошели до Сансера и городов, расположенных на берегах Гаронны: их жители стали вооружаться и укреплять городские стены. Был подписан договор, предоставлявший свободу вероисповедания в Ла-Рошели, Ниме и Монтобане. Но контратака протестантов на этом не закончилась… После «измены», совершенной королем в Варфоломеевскую ночь, он в их глазах превратился в тирана. Дворяне и буржуа изменили отношение к монархии и, находясь вдали от центральной власти, образовали своеобразное гугенотское контргосударство, получившее название «Соединенные провинции Юга». Договор о создании этого государства был подписан в Андюзе и официально утвержден на ассамблее в Мийо (1573). Таким образом, было создано некое подобие федеративной республики, включавшей многие южные, западные и центральные области Франции. Каждая из входивших в состав федерации провинций обладала автономией и имела собственный совещательный орган, напоминавший либо бывшие провинциальные штаты (как, например, в Лангедоке), либо отдельные штаты (как в Руэрге, Ажнэ, Керси). И хотя каждый из элементов этой структуры был продолжением старинных институтов власти, сам факт их ассоциации представляет собой настоящую революцию: выбрав себе покровителя — принца Конде, создатели федерации наделили себя также и теми правами, которых сами монархи добивались в течение долгого времени.
В образовании Соединенных провинций можно также увидеть зародыш нового, современного типа государства, основанного на воле народа (как и в Нидерландской республике), и в то же время — своеобразное воскрешение феодального порядка, поскольку абсолютная монархия утратила приобретения эпохи Франциска I.
Помимо территориального распада, означавшего в той или иной степени восстановление традиций феодального строя, во Франции началось и интеллектуальное брожение: была подвергнута сомнению природа монархической власти. На этот раз протест исходил также от католических лиг: рассуждая в наступательном духе Контрреформации, они стремились добиться для Церкви и папы превосходства над королевской властью. Эти распри породили большое количество памфлетов и прокламаций, в которых говорилось о роли дворянства в управлении государством, гражданских свободах, о месте религии в жизни городов и даже о законности цареубийства. Все борцы с абсолютизмом, получившие название «монархомахи», создали первую в истории Франции группу политических теоретиков. К ним относился Франсуа Отман, автор «Франко-Галлии», в которой он пытался заклеймить Римскую империю, подчинившую франко-галлов
Таким образом, гражданские войны во Франции, поставив крест на веротерпимости, привнесли в конфликт новую цель: у гугенотов появилось стремление к государственному обособлению, чему прежде всего способствовала жестокость Варфоломеевской ночи, пробудившая в протестантах ярость и злобу.
В то же время движение католического обновления, связанное с Контрреформацией, таило в себе новые формы благочестия, возникавшие главным образом в религиозных братствах. Их основной идеей являлось создание идеального общества правоверных христиан; в то же время они были озабочены борьбой против кальвинистов и всячески стремились подчеркнуть это в своих процессиях. В 1583 г. в Париже мемуарист Пьер Л’Этуаль наблюдал шествие нескольких сотен пилигримов, «одетых в белое и несших в руках кто зажженные свечи, кто деревянные кресты; они шли по двое и распевали покаянные псалмы…». Людей с новой силой охватила жажда искупления грехов, а с ней вернулось самобичевание и упование на загробную жизнь…
Новый король, Генрих III Валуа, совсем недавно превратившийся из герцога Анжуйского в польского короля, узнав о смерти Карла IX, буквально сбежал из Польши. В Вене, как и в Венеции, ему был устроен торжественный прием. Он скорее торопился покинуть Краков, нежели вернуться в Париж. Ведь задержался же он Венеции, где, утомленный наслаждениями, покупал украшения и духи, становясь все более изнеженным, чем когда-либо. Но от этого он не становился менее авторитарным, воинственным, себялюбивым и жестоким, что он вскоре и доказал, начав войну с гугенотами, главой которых стал Генрих Наваррский, и с присоединившимися к ним «недовольными», а также со своим младшим братом.
Наибольшему осмеянию подвергались фавориты короля — «миньоны», носившие искусно и причудливо завитые длинные волосы, украшенные маленькой бархатной шапочкой, как в те времена делали проститутки. И пахло от них не потом и порохом, а духами.
Но, будучи убежденным в ответственности, которую на него налагает титул монарха, Генрих III, решив, что его грехи навлекли на страну Божий гнев, учреждает Братство белых кающихся грешников при Обществе Девы Марии, а позже и при Обществе Смерти и Страстей Христовых. Правда эти проявления набожности не снискали Генриху III уважения ярых католиков, сомневавшихся в его искренности. И объединенные войска под началом его младшего брата, Франциска Алансонского, вынудили короля в 1576 г. подписать в Больё «мир Месье» (титул старшего из братьев короля), который узаконивал право протестантов на отправление культа повсюду, кроме Парижа, и давал им разрешение на строительство крепостей. Кроме того, в этом эдикте было заявлено о созыве Генеральных штатов, которые вскоре собрались в Блуа, для того чтобы обсудить вопрос о соотношении полномочий штатов и власти монарха. Именно тогда получил широкую известность юрист Жан Боден, блестящая аргументация которого позволила низвести эдикт Генриха III до статуса указа короля, тогда как Генеральные штаты получили возможность утверждать законы королевства.
Так проявилось полное несоответствие между властью Генеральных штатов, в составе которых радикальные католики составляли большинство, и гражданской терпимостью: король признавался, что у него не было средств, чтобы поддерживать только одну религию в своём королевстве.
Но во Франции была и другая сила — реакционная Католическая лига, которая стремилась прибрать власть в государстве к своим рукам.
По прошествии нескольких веков 1598 год стал восприниматься как дата окончания Религиозных войн, точку в которых поставил Нантский эдикт. Этот закон о веротерпимости кажется еще более важным оттого, что он был отменен Людовиком XIV в 1685 г. — году, который стал роковым для протестантов. Но тогда, в 1598-м, современники почти не проявили интереса к этому эдикту, ведь ему предшествовало большое количество сходных эдиктов, многие из которых в той или иной степени послужили для него основой. И наоборот, заключенный в то же время с Испанией Вервенский мирный договор представлялся современникам блестящей и славной победой, положившей конец многолетней угрозе, которая довлела над Францией.
Как же объяснить это противоречие?
В 1584 г., когда умер младший брат короля и последний сын Генриха II — Франциск Алансонский, ставший герцогом Анжуйским, начался кризис престолонаследия, поскольку Генрих III был бездетным. В соответствии с Салическим законом корону должен был унаследовать протестант Генрих Наваррский (Бурбон), приходившийся Генриху III братом в двадцать второй степени родства и являвшийся потомком шестого сына Людовика Святого. Ненависть реакционно настроенных католиков к Генриху III, не сумевшему утвердить во Франции превосходство католицизма, была сопряжена со страхом перед будущим королем…
Эти настроения привели к созданию Католической лиги, бесспорным лидером которой стал Генрих Гиз, заключивший Жуанвильское соглашение с Филиппом II и некоторыми французскими принцами.
В то время как происходило формирование этой дворянско-католической коалиции, в Париже возник тайный союз, состоявший из буржуазии и простого народа и управлявшийся «Комитетом шестнадцати» (главами шестнадцати парижских округов). Вскоре Комитет приобрел такую силу, что во время организованного им восстания, когда вышедший на улицу народ стал воздвигать баррикады, король Генрих III был вынужден бежать из столицы. Тогда, в 1588 г., представители большинства Генеральных штатов, собиравшихся в Блуа, члены Лиги и их сторонники намеревались установить контроль над королевской казной. И тогда Генрих III, побывший польским королем и по опыту знавший, как быстро находящийся под надзором монарх теряет власть (как это не так давно было и в Англии), решает начать борьбу.
Испания была ослаблена разгромом Непобедимой армады, Генрих Наваррский добился успеха в Пуату — настало время поквитаться с Лигой. Католическим вождям грозила та же расправа, которую они учинили протестантским лидерам во время Варфоломеевской ночи. Король Генрих III тщательно подготовил убийство Генриха Гиза, осуществленное личными телохранителями последнего, отряд которых носил название «Сорок пять» (эпизод, прославленный немым кинематографом в одном из первых исторических фильмов — «Убийство герцога Гиза» Шарля Ле Баржи).
Кардинал Лотарингский, брат герцога, также был убит по приказу Генриха III.
Как только распространилось известие об убийстве, «число членов Лиги за час возросло на сто тысяч человек». Сорбонна клеймила позором короля-тирана, обманувшего общественное доверие. В Париже и других городах проповедники, опираясь на неистовство, охватившее прихожан, устроили «настоящую революцию кюре». Хотя, конечно же, она опиралась также на сильное городское движение, выступавшее против постоянно растущих королевских налогов. Некоторые члены «Комитета шестнадцати», по сути, вели политику тирании, казнив, например, председателя Парижского парламента Бриссона, которого подозревали в желании договориться с королем; тем самым своими террористическими методами они, по мнению некоторых исследователей, предвосхитили практику революционеров 1793 г. Брат убитого герцога Гиза, герцог Карл Майенский, назначенный Лигой (узурпировавшей и это право монарха) генерал-лейтенантом королевства, решил покончить с насилием. Он боялся, как бы Филипп II не воспользовался смутой и не посадил на французский трон свою дочь. Но герцог не знал, с кем начать переговоры, ведь в 1589 г. короля Генриха III постигла участь Гизов: он был убит монахом Жаком Клеманом.
Париж охватило ожесточение, и уже трудно было понять, кто спровоцировал начавшееся сооружение баррикад: было ли это движение развязано Филиппом II и Гизами или же явилось результатом заговора «Комитета шестнадцати». Как бы там ни было, оно носило скорее оборонительный, чем наступательный характер из-за вторжения в город королевских солдат. Таким образом, убийство герцога Гиза и короля Генриха III, а также арест головы парижских купцов превратили Католическую лигу в некое подобие «теневой власти»… Но присутствие в Париже испанского гарнизона вызвало недовольство народа, что было выгодно сторонникам примиренческой политики — «политикам». Эти нотабли, обеспокоенные крайними мерами, на которые шла Лига, мало-помалу продвигали совсем другое решение проблемы: вместо уничтожения протестантов они предлагали вернуться к политике мирных указов и заставить Лигу отказаться от насильственного обращения еретиков в католичество. Однако вовсе не вопросы веры стали причиной раскола Лиги, ведь, по сути дела, она представляла собой движение одних католиков против других; дело заключалось в том, что нотабли, осознав, что Лига угрожает их гегемонии, решили выйти из нее. Подобные противоречия подтверждают и революционный характер Католической лиги, о чем свидетельствует установленный ею «демократический» порядок, и в то же время ее реакционную сущность, в чем убеждает в большей степени ее стремление к господству Церкви в государстве, чем антипротестантский пафос.
Тем временем харизма Генриха IV Наваррского приносит ему политические успехи, и он, вопреки всеобщему мнению, решает нанести удар. Одержав важную победу в битве при Арке (Нормандия) в 1589 г., он двинулся на Париж и встретился с армией Лиги в Иври, что на реке Эр. Военные успехи в сражениях при Пуасси и Мёлене побудили Генриха IV принять сражение с армией герцога Карла Майенского; при этом у Генриха было две тысячи кавалеристов против восьми тысяч у герцога и восемь тысяч пехотинцев против двенадцати тысяч у Карла. Но удача пока сопутствовала ему, и поэтому он не колебался.
«Друзья мои, с нами Бог, здесь Его и наши враги, здесь ваш король… Вперед, на врага! И если вам недостанет знамен,
И эта победа была одержана — благодаря воинскому пылу и призыву Генриха, обращенному к «своим» дворянам, защитить королевское достоинство от притязаний «иноземных заговорщиков», ведь «если и было народное возмущение, то оно шло с самых грязных низов общества, которые оно возмутило и взволновало…».
Но победа при Иври не стала для Генриха IV окончательной в его борьбе за трон: осадив Париж, он понял, что не сможет контролировать ситуацию, если Филипп II, герцоги Савойский, Майенский и Лотарингский сумеют объединить против него силы. Между тем герцог Майенский, официально руководивший Лигой, опасался, как бы его просто не использовали для достижения каких-то чуждых ему целей, тогда как он хотел найти решение, которое пойдет на пользу монархии, дворянству и всей Франции. И тогда Генрих IV совершенно ясно осознал, что обращение в католическую веру является неизбежным и единственным решением, способным примирить французов и покончить с войной.
Он официально объявляет об этом решении, на воплощение которого потребуется два года; затем последует его примирение с католической Церковью, коронация в Шартре (поскольку Реймс был в руках Лиги), въезд в столицу и, наконец, долгожданное отпущение грехов, данное папой в 1595 г.
Из всех этих событий в народную память сильнее всего врезалось отречение короля от веры, совершенное им 25 июля 1593 г.
Эта церемония, последовавшая за ужасами парижской осады и голода, больше напоминала пышное празднество. Все улицы, которые вели к церкви Сен-Дени, были усыпаны цветами. Король шествовал в сопровождении более чем пятисот дворян, швейцарских и шотландских гвардейцев, флейтистов и барабанщиков. На Генрихе IV был «камзол из белого атласа, отделанный белым шелком, белые туфли, черный плащ и шляпа того же цвета». Повсюду, несмотря на запрет, раздавались крики: «Да здравствует король!». У входа в церковь короля встречал архиепископ Буржский, восседавший на кресле, обитом белым узорчатым шелком.
— Кто вы?
— Я король.
— О чем вы просите?
— Я прошу быть принятым в лоно Римско-католической апостольской Церкви.
— Вы хотите этого?
— Да, я хочу этого и желаю.
Архиепископ протянул коленопреклоненному Генриху кольцо и ввел его в церковь. Король, стоя на коленях перед алтарем, прослушал мессу, произнес клятву, повторно заявил об отречении, исповедался и причастился.
«Да здравствует король!» — кричали все, от мала до велика, «плача от радости». Вечером король отправился верхом на вершину Монмартра, чтобы полюбоваться «Парижем, который стоил мессы».
Обращение Генриха IV в католицизм означало конец Лиги.
В «Диалоге между дворянином и крестьянином», затмившем славу сходной по своей направленности «Менипповой сатиры», четко, словно в политическом наставлении, говорилось: «…не пристало теперь ссылаться на Салический закон, а лишь на милость Бога и Церкви… Если Богу будет угодно дать нам короля-француза, пусть будет благословенно его имя; если короля-немца из Лотарингии, пусть будет благословенно и его имя; если короля-испанца, пусть и его имя будет благословенно. Ведь сейчас важна не нация, а религия…»
С обращением короля в католицизм необходимость в подобных рассуждениях отпала.
Генеральные штаты лишились возможности «выбрать другого короля», нежели Генриха IV, а герцог Майенский был обвинен в чрезмерной мягкости по отношению к радикальным представителям Католической лиги. Другими словами, партия Лиги была сыграна.
Сторонников Генриха IV становилось все больше, и в Лиге начался раскол. Париж был усмирен, народ вернулся к повиновению властям, и оставался единственный враг — испанские войска.
В это время Генрихом овладела мысль объявить войну Филиппу II, чтобы укрепить монархическую власть национальным сплочением французов.
Благодаря своему мужеству король выиграл у испанцев и Лиги битву при Фонтен-Франсез (1595), но скоро потерпел поражение при Дуллене близ Камбре. Правда, это не помешало ему привлечь на свою сторону оставшихся членов Лиги, включая и самого герцога Майенского, который к этому времени уже подчинился и добивался расположения короля.
Испания больше не имела сил вести войну с англичанами и голландцами, грабившими ее колонии. И королева Елизавета решила поддержать Генриха IV, несмотря на его смену веры. Настало время зарыть топор войны между Францией и Испанией. Заключенный тогда Вервенский мирный договор восстановил условия Като-Камбрезийского мира: французский король вновь получил Кале, а судьба Бургундии должна была определиться позже. Но самым важным завоеванием Франции стал мир, подписанный Филиппом II, который умер почти сразу после этого события (1598). Обязанность же восстановления французской экономики была возложена на Максимильена де Бетюна, герцога Сюлли.
Нантский эдикт, о котором сегодня вспоминают в первую очередь, вызвал у протестантов чувство горечи, поскольку для них было очевидно, что король, изменивший своей вере, пытался лишь успокоить католиков. Сподвижники короля по-разному отреагировали на его обращение в католицизм: если будущий герцог Сюлли и дипломат Дюплесси-Морне считали этот шаг необходимым, то Теодор Агриппа д’Обинье сожалел о нем. В основе эдикта и в самом деле лежало желание вернуть протестантов в лоно католической веры. В 148 пунктах нового закона недвусмысленно утверждалась свобода отправления культа по состоянию на 1595 г., кроме того, протестанты получали гарантию безопасности: им разрешалось иметь 150 крепостей, содержавшихся за счет королевской казны. Монарх также выделял средства для служителей протестантского культа и разрешал гугенотам проведение политических собраний в присутствии королевского судьи. Таким образом, этот закон в определенной степени воспроизводил Сен-Жерменский эдикт 1562 г., только с более существенными военными гарантиями.
Смуты и войны, сопровождавшие воцарение Генриха IV, способствовали восстановлению автономии крупных феодалов с их княжествами, привели к ослаблению протестантов как силы, способной конкурировать с традиционной монархией, и вызвали крах партии папы, стремившегося вместе с католической Церковью упрочить свое превосходство над королевской властью. Поэтому, как это ни кажется парадоксальным, на исходе длившихся тридцать пять лет междоусобных и религиозных войн именно французская монархия оказалась в конечном счете в выигрыше. Можем ли мы считать Генриха IV тем, кто восстановил во Франции абсолютизм? Состоятельность этой гипотезы будет проверяться в последующие десятилетия.
Четырнадцатого мая 1610 г. после полудня Генрих IV в сопровождении герцога д’Эпернона выехал в карете из Лувра. Он поехал по узкой улице Ла-Ферронери, загроможденной телегами, и потому движение кареты было затруднено. Этим воспользовался какой-то человек: он приблизился к королю и нанес ему первый удар ножом. Д’Эпернон, читавший Генриху письмо, не смог остановить нападавшего, и тот нанес второй удар — оказавшийся смертельным.
Убийца, Франсуа Равальяк, так и остался стоять на месте, держа в руках нож. Д’Эпернон помешал охране убить его, и Равальяк был отведен в особняк, известный как «Отель-де-Рец». Вскоре над ним состоялся суд, на котором он был изобличен в совершении злодеяния, самого страшного из возможных, — «в нанесении вреда здоровью Его Величества, божественного и человеческого». Сначала Равальяк был подвергнут пытке сапогом — в его колени и лодыжки молотком вбивали клинья; рука, в которой он держал нож, была сожжена в серном пламени. Потом убийца, привязанный за руки и за ноги к четырем лошадям, был четвертован. Едва он умер, толпа бросилась к растерзанному телу и сожгла его останки. Перед казнью Равальяк признался своему исповеднику, что совершенно удивлен яростью толпы. «Я полагал, что все эти люди будут признательны мне, но вижу, что они готовы привести лошадей для моего четвертования».
Был ли Франсуа Равальяк лишь простым фанатиком, как это записано в Романе о нации? И правда ли он действовал в одиночку? Этому вторит и легенда о добром короле Генрихе. Разве не он положил конец Религиозным войнам? И не он ли, с помощью Сюлли, вернул «пахоту и пастбища, обеспечив каждого воскресной курицей в супе»? И хотя его веселый нрав, распутство и любовные похождения не могли понравиться благочестивым христианам, Генрих IV воспринимался прежде всего как символ терпимости (в XVI в. под этим подразумевалась «готовность терпеть»), вот почему сторонники Третьей республики пели ему оды.
Хотя факт существования заговора, в котором якобы участвовал Равальяк, не был доказан, все же его поступок отражал чаяния некоторых представителей католических кругов. Например, в 1610 г. в Бретани, в городке Сен-Тегоннек, была установлена скульптура, изображавшая короля в образе палача, бичующего Христа: тем самым автор желал изобличить в Генрихе гугенота. В Лотарингии больше, чем где-либо, мечтали о Равальяке. По правде говоря, недоверие и ненависть к королю были вызваны его происхождением и чрезмерной, в глазах католиков, снисходительностью к протестантам, начиная с утверждения Нантского эдикта. Католики сомневались в искренности его обращения в их веру, и Равальяк был одним из тех, кто верил в то, что Генрих собирается начать войну против папы.
Поэт Альфонс де Рамбервийе написал стихи в честь Филиппа Эммануэля Лотарингского, герцога де Меркёра, который по просьбе императора защищал Венгрию от турок и сражался с Генрихом в Бретани. В них есть следующие строки:
Именно ослабление влияния Церкви вызвало главные претензии католических кругов в адрес Генриха IV, что и породило предположение о том, что нож в руку Равальяка якобы вложили иезуиты.
Но в действительности идея цареубийства имела более глубокие корни. Она созрела еще во времена Варфоломеевской ночи, когда «плохой государь» взял на себя ответственность за совершенные преступления, и, являясь предметом многих религиозных споров, в итоге стала обоснованием для убийства Жаком Клеманом Генриха III. Будучи союзником заклятых врагов Церкви — Республики Соединенных провинций и Англии — и занимаясь подготовкой войны против Испании и Габсбургов, Генрих IV заслуживал, по мнению бывших сторонников Лиги, правоверных католиков и испанского короля, титула «тирана-узурпатора», а также смерти[40].
Начиная с Генриха IV, французская монархия встала на путь укрепления, что выразилось в развитии государственного аппарата, создании бюрократии и в подчинении монархом феодальной аристократии. Этот процесс укрепления после регентства Марии Медичи и Кончино Кончини было доведено до логического завершения кардиналами Ришельё и Мазарини. Возникновение Фронды стало последним актом сопротивления феодалов центральной власти. В 1614 г., при Кончини, Генеральные штаты созывались в последний раз до Французской революции.
Усиление монархии, ее сохранение в годы Религиозных войн в итоге привели к участию Франции в более крупном конфликте, теперь уже европейского масштаба, — Тридцатилетней войне.
Создание королевского двора в Версале при Людовике XIV стало символом полной победы абсолютизма, а сплоченность двора вокруг короля свидетельствовала о подчинении дворянства. Вместе с тем затраты на возведение роскошного дворца и ведение войн, а также сокращение органов власти, служивших посредниками между королем и народом, — парламентов, органов городского управления, штатов — привели к изоляции власти от подданных, стонавших под бременем королевских повинностей. В конце правления Людовика XIV Великого Франция пребывала в нищете.
И если создание версальского двора стало реваншем короля за Фронду, то после 1715 г. уже двор отыгрался на монархе, обладавшем абсолютной властью. Если не считать того, что в период регентства, а затем при королях, не обладавших сильной политической волей, Парижский парламент, а затем и другие парламенты вернули себе значимую роль.
В противостоянии Версаля, символа королевской власти, и Парижа, символа прочих социальных сил, равновесие исчезает в тот момент, когда у национальной элиты меняются настроения и нравы. Во времена Людовика XIV монарх сам выбирал наиболее способных царедворцев, чтобы те служили ему и прославляли его. Но придворные писатели боялись прямо критиковать государственное управление и ограничивались в основном разбором человеческих страстей. Напротив, философов XVIII в. занимали исключительно государственные и общественные вопросы. Именно они сформировали институт общественного мнения, который оценивал власть и выносил ей приговор. Это был прямой путь к реформам и Французской революции.
По-видимому, все началось в сентябре 1630 г. в Лионе с болезни молодого Людовика XIII, правившего с помощью своей матери. У короля, которому недавно исполнилось двадцать девять лет, после возвращения из Италии, где он принимал участие в Казальской кампании, началась вызванная дизентерией лихорадка. Врачи позвали его духовника, и король принял предсмертное причастие, как полагалось в таких случаях. «Посмотрите, к чему привел ваш поход!» — сокрушалась Анна Австрийская, его жена, метившая в Ришельё: она ждала, что если Людовик умрет, то на трон сядет его брат Гастон Орлеанский, а кардинал будет изгнан или казнен. «Не знаю, жив ли я еще сейчас или мертв», — писал кардинал маршалу Шомбергу, руководившему Казальской кампанией. Ришельё действительно был убежден, что капитан мушкетеров Труавиль «снесет ему голову выстрелом из пистолета».
Гнев королевы-матери Марии Медичи имел еще более глубокие корни. Во времена фактического руководства государством Кончино Кончини она покровительствовала епископу Люсонскому и, сделав его кардиналом, ввела в королевский совет. И вот теперь он, прикрываясь государственными интересами, прибрал управление страной к своим рукам, сохранив за Марией Медичи лишь видимость власти. При этом Людовик XIII не возражал против сложившегося положения дел и, находясь под сильным влиянием Ришельё, полагал, что проводимая им политика способна повысить престиж королевской власти, а вместе с тем и престиж государства. Он смирился с его возвышением, хотя, как и в первые годы своего царствования, считал позором нахождение у власти этой креатуры — человека Кончини. Таким образом, со временем отношения между королевой-матерью, Ришельё и королем стали диаметрально противоположными. Если не считать того, что существовала целая партия (дружественная Марии Медичи и враждебная Ришельё), поддерживавшая канцлера Мишеля де Марийака, противника войны с католическими державами, представителя духовных кругов и в прошлом — протеже кардинала.
Между тем Людовик XIII неожиданно стал поправляться: вскрылся кишечный гнойник и воспаление прошло. Находившаяся рядом мать стала настойчиво просить его избавиться от Ришельё. В конце концов, она решила, что ей удалось убедить сына. Десятого ноября в Люксембургском дворце королева-мать, исполнявшая обязанности регента при больном сыне, объявляет Ришельё о его освобождении от должности суперинтенданта ее королевского дома, главы королевского совета и высшего духовного лица при особе короля. Кроме того, она избавляется от всех родственников кардинала, пристроенных им к ее двору.
На следующий день Ришельё, оценив свое положение и спеша предотвратить возможные совместные шаги со стороны Марии Медичи и короля, вошел через потайную дверь в комнату королевы-матери, в которой раздавались проклятия в его адрес. «Держу пари, Ваши Величества говорили обо мне», — сказал он смеясь. «Да», — ответила Мария Медичи и осыпала ненавистного ей кардинала оскорблениями. И тогда Ришельё, в присутствии короля, упал перед ней на колени, разразился рыданиями, стал целовать край ее платья и клясться, что он готов уйти, лишь бы больше не портить отношения между сыном и матерью. Королева-мать сразу же поделилась со своими приближенными этой радостной новостью и объявила, что бесспорным претендентом на место Ришельё является Мишель де Марийак. Придворные были полностью удовлетворены. Для них это был праздник.
Но Людовик XIII решил, что его мать снова, как во времена Кончини, пренебрегает его мнением. Он отправился в Версаль, где его ждали приглашенные им Ришельё и Мишель де Марийак. Правда, какое-то мгновение кардинал думал бросить все и бежать, но, зная, что «тот, кто выходит из игры, проигрывает ее», он все же едет в Версаль, где король дал ему понять, что отменяет его отставку: он уважает свою мать, но у него «больше обязательств перед государством». Марийака отстранили от должности, а его брата, семитысячная армия которого могла стать угрозой для Ришельё, казнили. Опальная королева-мать вынуждена была под охраной удалиться в Компьень, а позже отправиться в Нидерланды. Благодаря графу Ботрю этот необычайный поворот событий вошел в историю под названием «день одураченных».
В действительности этот конфликт, личный или государственный, имел серьезные последствия, что в какой-то степени объясняет их длительность. Мария Медичи олицетворяла собой союз с Испанией и поддержала Ришельё, когда он разгромил партию протестантов после осады Ла-Рошели и мира в Але (отменявшего часть протестантских привилегий). Но она враждебно относилась к заключенному им союзу с немецкими протестантскими князьями и особенно к союзу с королями Дании и Швеции: эти страны в 1618 г. вступили в войну против Габсбургов, получившую в дальнейшем название Тридцатилетней.
Эта первая большая европейская война уже не шла под знаменем религии, по крайней мере ее одной. Австрийские и испанские Габсбурги вступили в борьбу с теми, кто угрожал их могуществу. Ришельё полагал, что провидение даровало Франции ее географическое положение, чтобы она, старшая дочь католической Церкви, смогла противостоять враждебному окружению, посягавшему на ее независимость. Поэтому кардинал организовал военный поход в Вальтелину с целью разделить немецкие и итальянские владения Габсбургов, а также в Лотарингию и в прирейнские области, чтобы испанцы и австрийцы не имели возможности помочь Испанским Нидерландам. По этой же причине он вступил в союз с Республикой Соединенных провинций и субсидировал шведского короля, чьи военные кампании наводили ужас на мирных жителей до самого Эльзаса…
Политика Ришельё вызвала возмущение в партии «правоверных», во главе которой стоял Мишель де Марийак. Но, кроме того, она была разорительна для страны, по поводу чего кардинал заявил, что предпочитает «отнимать деньги, а не жизни». Противники кардинала тем самым олицетворяли «партию мира» после кризиса, вызванного неурожаем пшеницы, и последовавшего за ним голода, который обрушился на страну, уже пораженную чумой. Эпидемия, вероятно, сопровождала шествие по стране армии. Известен следующий случай: в городе Динь, население которого насчитывало в 1628 г. 10 тысяч человек, год спустя осталось не более 1500 жителей. Таким образом, двор и города не приняли политику кардинала, несмотря на финансируемую им официальную «Газетт», в которой излагались объяснения его политики, особенно с помощью пера Теофраста Ренодо. Зато король, наоборот, ее одобрял, правда, при условии личного рассмотрения всех политических вопросов, чем Ришельё никогда не пренебрегал, хотя, по его собственному признанию, «оказалось, четыре квадратных ножки королевского стола в его кабинете мне покорить труднее, чем все поля сражений Европы».
«День одураченных» стал, таким образом, победой одной политической силы над другой: король решил, что доводы Ришельё более обоснованны, тогда как противников кардинала он заподозрил в желании лишить его контроля над государственными делами. Ведь «правоверные» составили «партию», организованные действия которой могли, подобно гугенотской партии, стать угрозой для самой монархической власти.
Казалось, что теперь война и абсолютизм будут идти бок о бок.
Если еще во времена Филиппа IV Красивого правоведам удалось в какой-то мере отделить монархию от Церкви и обеспечить ей независимость, сохранив при этом ее священный характер, то Реформация полностью изменила данное положение. С того момента, как католицизм перестал олицетворять идею бесспорного союза христиан, его место заняло государство, что потребовало от монарха его обязательной сакрализации. И именно Ришельё воплощает это изменение статуса французского короля.
Данная идея уже высказывалась Жаном Боденом в его «Шести книгах о государстве»: он выделял государство как сущность, отдельную от короля и народа. Государство, по мнению Бодена, совершенно необходимо для существования Франции, и оно должно быть выше и законов, и обычаев; оно должно также обладать суверенитетом. Ришельё в «Политическом завещании» подчеркивает обязательность последнего, опираясь при анализе этого вопроса на сочинения доминиканцев и иезуитов, Лютера, Кальвина и Макиавелли. Такой метод анализа ситуации он называл «Разумностью». Ведь «она имеет ту же основу, что и Священное Писание, поскольку Бог, источник всего сущего, не может противоречить самому себе в своем учении».
Чтобы утвердить эту необходимость и упрочить собственную верховную власть, монарх должен покончить с традиционными льготами и привилегиями, которыми пользуются провинции, различные сообщества или отдельные граждане на основании договоров, концессий или обычаев. Король должен следовать не собственным, а лишь Божественным законам, принципу Разумности. Опираясь на свое могущество, он может требовать с городов плату за те или иные привилегии. Так, например, Тулуза с 1560 г. должна была платить 30 тысяч ливров за освобождение от тальи. И наоборот, привилегии становятся платой за верность. Принцип же Разумности, по Ришельё, дает монарху право самостоятельно принимать решения, основываясь на собственной осведомленности, являющейся королевской тайной. «Разумность должна быть правилом и политикой государства», — утверждал он в «Политическом завещании». Таким образом, Разумность становится посредником между верховной властью короля и верховной властью Бога.
По этой причине королевская власть должна носить только абсолютный характер и «быть делимой не более, чем точка в геометрии». И вместо того чтобы приписывать Людовику XIV формулу «Государство — это я», лучше было бы вспомнить его подлинные слова: «
По мнению Ришельё, принцип государственного интереса призван упрочить общественное благополучие, которое является верховным законом, подчиняющим себе все остальные, включая моральные установления. Этот принцип должен защищать страну от произвола аристократии, от протестантов, устроивших себе государство в государстве, от Габсбургов, которые под знаменем защиты католической веры стремятся утвердить собственное господство над всей Церковью.
Таким образом, переход к государству-королю сопровождался обособлением политической жизни. Желая охватить различные сферы — политику, государство, равновесие сил в Европе, Ришельё во главу угла всегда ставил принцип государственного интереса.
Разумеется, этот переход, ставший еще более заметным при Мазарини, не мог не вызвать противодействия и сопротивления.
Сопротивление исходило не только от аристократии, но и от наследников Католической лиги и партии «правоверных»… Однако и те, кто подчинялся королю, обладающему священной властью, и те, кто выступал против постепенной передачи власти министрам, действовали во имя государства. Подобные движения почти в одно и то же время появились в разных европейских странах: во Франции началась борьба с Ришельё и Мазарини, в Испании — с графом Оливаресом, в Англии — с герцогом Бэкингемом. Ведь в представлении людей королевская власть не является продолжением какой-либо другой, будь то власть, заключенная в государстве, нации и тем более — в народном большинстве. Именно поэтому, несколькими десятилетиями ранее, городские власти Камбре, заботясь о благе своих граждан, передали управление городом, временно находившимся под властью епископа, испанскому королю Филиппу II, немало удивленному этим событием и все же принявшему город.
Трудно найти другое событие, которое бы вызвало столько разноречивых оценок, сколько Фронда. Что это было? Восстание против гнета королевских налогов, за которым в более широком контексте скрывалось недовольство государственной властью? Парламентская борьба, подхваченная принцами, которые искали случая дискредитировать деятельность покойного Ришельё, желавшего «сбить спесь с аристократии»? Ведь король был всего лишь ребенком, его министр — чужестранцем, а обстоятельства благоприятствовали проявлению недовольства. Было ли это переплетением Фронды принцев с общим народным недовольством Мазарини — непопулярным преемником Ришельё? Как точно определить суть этого кризиса, когда малолетний король был вынужден бежать из восставшего Парижа и укрыться в предместье Сен-Жермен? Одни называли происходящее «детской болезнью абсолютизма»; Вольтер же полагал, что эта гражданская война началась в Париже, так же как и в Лондоне в 1642 г., «из-за денег»; третьи определяли Фронду как восстание, предвосхитившее Французскую революцию; четвертые — как политический конфликт, на который наложился социальный вопрос. Но в провинциях, где не было ни парламента, ни губернатора, Фронда так и не появилась, потому что там не было почвы для возникновения политической оппозиции — именно политической в первую очередь.
Для некоторых Фронда стала бунтом, лишенным конкретной цели, для других — просто игрой, как подсказывало само ее название (
Уже из этого краткого перечня видна первая особенность Фронды: религия не играла никакой роли в этих событиях. В то время как Английская революция, которая завершилась казнью короля Карла I и приходом к власти Кромвеля, проходила под знаком конфессиональной борьбы, Французское королевство уже миновало период войн под знаменем религиозного фанатизма, а в скором времени, при Людовике XIV, выступления янсенистов и отмена Нантского эдикта станут напоминанием о Реформации и Контрреформации. Выходит ли так, что корни Фронды тоже следует искать в этих религиозных конфликтах? Вряд ли, ведь обращение фрондеров к религиозным аргументам — как минимум, в «мазаринадах» — памфлетах, издававшихся против Мазарини, — представляет собой не более чем прием, и религия вовсе не является целью для авторов «мазаринад».
Другой анализ сущности Фронды принадлежит Эрнсту Коссману, который рассматривал это событие под несколько иным углом. «Фронда представляет собой любопытное зрелище — вивисекцию. Перед нашими глазами одна за другой возникают отдельные части единого целого — монархии, мнящей себя абсолютной. Мы наблюдаем переплетение злобы и желаний простолюдинов, буржуа, членов парламента, жителей провинций. Разумеется, все их устремления не могли осуществиться, но мы можем получить представление о том, какие противоречия и потенциальные конфликты таились в них».
Находит ли это мнение подтверждение в событиях того времени?
Как объяснить то, что называется Фрондой, т. е. «дело
В определенном смысле это расшатывало основы государства, созданного Ришельё.
«Двору был нанесен чувствительный удар», — писал кардинал де Рец. Анне Австрийской и Мазарини пришлось сделать вид, что они готовы отправить в отставку д’Эмери. Но победы принца Конде над испанцами при Лансе и Тюренна над имперскими войсками при Цусмарсхаузене дали им возможность превратить военные успехи в политический потенциал. Двадцать шестого августа во время благодарственного молебна по случаю этих побед Высший совет принимает решение арестовать лидеров парламентской оппозиции. Среди них был и костлявый, с коротко стриженными усами и бородой советник Пьер Бруссель, «белый от пыли, лежавшей на папках с делами в Большой палате»: он снискал популярность своей неподкупностью и скромным образом жизни. Все эти фрондирующие парламентарии играли в войну, воображая себя героями романа Оноре д’Юрфе «Астрея».
Это был мятеж: за несколько часов в Париже были построены баррикады. Мазарини пришлось пойти на уступки и освободить Брусселя. По его распоряжению к Парижу были стянуты войска под командованием принца Конде, и в ночь с 5 на 6 января Мазарини и вся королевская семья, включая королеву и маленького дофина, бежали из столицы в город Сен-Жермен-ан-Ле. Это бегство будущий Людовик XIV вспоминал как испытанное им унижение.
Пока Конде пытался с помощью военной силы усмирить Париж, парламентарии и присоединившаяся к ним аристократия оказывали сопротивление королевским войскам. Во время этих событий особую известность получили коадъютор[41] архиепископа Парижского Поль Гонди, стремившийся занять место Мазарини, и красавица Анна Женевьева де Бурбон-Конде, герцогиня де Лонгвиль, сестра принца Конде. Семейные распри аристократов переплелись с протестом буржуа, тогда как народ арестовывал нотаблей, лояльных монархии. Взволновал ли этот мятеж именитых буржуа, которым первоначально и принадлежала идея восстания? Действительно, тяжелые последствия войны, проявившиеся недалеко от столицы, тот оборот, который приняли события в Англии, завершившиеся казнью Карла I в 1649 г., — все это заставило парламентариев резко поменять политику, «чтобы не дать волнениям непостоянного народа увлечь себя за ними».
Рюэльский мир, подписанный 11 марта 1649 г. представителями парламента и короля, положил конец парламентской Фронде.
Но принц Конде был недоволен таким исходом дела: ему не удалось стать коннетаблем, а Гонди так и не добился кардинальского сана. Примут ли они решение пойти против королевы?
Пьер Корнель, написавшей в том же году трагедию «Никомед
Восемнадцатого января 1650 г. этот конфликт вылился в «государственный переворот: королева и Мазарини приказали арестовать принца Конде и герцога Лонгвиля».
И сразу же вспыхнуло восстание знати — Фронда принцев, горевших желанием смыть этот «позор чести». Герцогиня де Лонгвиль прославилась, поднимая на бунт провинции, губернатором которых был ее муж: Нормандию, Гиень, Бургундию, Пуату. Принцесса Анна Мария Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье, захватила Орлеан, а виконт Тюренн намеревался с помощью испанцев освободить принцев. Эта «молодая» Фронда пыталась объединиться со «старой».
Никогда еще волнение не достигало такой силы, как и пропаганда. Число памфлетов-«мазаринад» превысило пять тысяч, а распространением их в Париже занималось около сотни человек. На смену публичным речам пришло перо, острие которого было направлено. против Мазарини и королевы.
«Народ, гоните прочь сомнения: правда в том, что он занимается с ней любовью и своей дыркой она нас дурит».
Осознав, что его враги создают коалицию, Мазарини сделал вид, что уступает, и бежал в Германию, убежденный в том, что парижане не найдут общего языка с Конде. В конце 1650 г. Тюренн потерпел поражение при Ретеле от маршала Сезара Плесси-Праслена, который олицетворял дворянство среднего ранга, мало заботившееся о том, чтобы угодить фрондирующей аристократии и вставшее на сторону малолетнего короля, признанного парижанами… Тогда же Гонди, уже ставший кардиналом, в свою очередь, решает сменить лагерь и переходит на сторону короля.
Летом 1652 г. принц Конде, вновь выйдя из Бордо со своим войском, оказался между королевской армией и Парижем, куда парламент отказывался его впустить. Положение казалось безвыходным, но герцогиня де Монпансье, которую называли «Великая Мадемуазель», приказала парижанам начать стрелять из пушек по королевским войскам, открыть городские ворота и дать убежище принцу Конде. Это стало одним из самых известных эпизодов Фронды. И снова начались распри между принцами, парламентариями, Гонди, что в конечном счете и обеспечило победу королю.
Конде был вынужден покинуть Париж, и по просьбе парламента малолетний король и его мать вернулись в столицу, охваченную народным восторгом по этому поводу. Будучи искусным политиком, Мазарини не сопровождал их и вернулся в Париж лишь спустя полгода. В честь этого события в парижской ратуше Отель-де-Виль был устроен торжественный ужин, на котором пили «за всех Мазарини».
Можно сказать, что сущностью абсолютной монархии во Франции стала сакрализация государства, в основу которой лег принцип государственного интереса. Отречение от веры Генриха IV положило начало этим изменениям, поскольку оно символизировало совпадение личного спасения государя со спасением всей монархии. Но отречение стало и победой разума над чувствами — Божественного разума и разума короля.
Этот культ Разума, положенный в основу государственного устройства, в определенной степени был следствием братоубийственных Религиозных войн. Отныне государство должно было стараться сохранить жизнь каждого подданного вне зависимости от его религиозных убеждений.
Историк Жоэль Корнетт убедительно показал, что после отречения Генриха IV, за которым последовала его коронация, проявилась еще одна черта нового века, а именно: преобразования в искусстве государственного управления. Начало их можно датировать 30-ми годами XVII в., когда вместе с мобилизацией стали увеличиваться расходы на государственные нужды, выросшие за несколько лет с 10 миллионов до 100 миллионов ливров. И с того же времени государь, «отец народа», начал «превращаться в бездушного управляющего государственного механизма», а узаконивание его власти стало диктоваться простой необходимостью выжить. Монарх был волен отдать предпочтение одной из функций правителя — государственному управлению, ведению войны или руководству экономикой страны — и выбрать ту из них, которая, по его мнению, могла принести ему большую славу. Это было исключительным правом короля, на которое не могли претендовать ни двор, ни парламент. Оставалось только доказать данное право, используя средства государственного принуждения, поскольку власть парламентов, направленная на критическое осмысление королевских решений, входила в противоречие с исполнительной властью монарха.
Находясь в центре силового поля, государь был обязан, опираясь на принцип разумности, действовать в интересах государства, воплощением которого он являлся. Другими словами, решения государя должны были основываться не на каких-либо общих постулатах, а на конкретном опыте, почерпнутом королем из истории.
В недавнем прошлом переплетение различных конфликтов привело к так называемым Религиозным войнам, к которым позже прибавилась Тридцатилетняя война, вновь вызвавшая, первоначально за пределами Франции, столкновение католиков и протестантов.
Некоторые противники Ришельё — представители партии «правоверных» — расценивали его союз с протестантскими князьями и стремление поставить интересы государства выше интересов Церкви как предательство. Но в то же самое время переход принца Конде на сторону Испании в период Фронды расценивался всего лишь как нарушение вассальной клятвы, но вовсе не как измена Франции. Поэтому уже в 1659 г. последовало его прощение. Подобное двойственное отношение являлось следствием глубоких перемен и стало признаком того, что теперь только король — и никто другой — воплощал верховную власть и определял государственные интересы. Этот новый статус государя нашел отражение в формуле «Государство — это я».
Но это означало, что монарх уже не мог принимать решения, опираясь только на собственную волю и рычаги власти. Государство в эпоху Людовика XIV не представляло собой стройной системы, упорядоченной королевскими указами.
В «Мемуарах за 1661 год» Людовик XIV велел записать следующее: «Повсюду царил беспорядок». И отныне эту фразу будут повторять короли, императоры, председатели советов, премьер-министры — все те, кто сумеет прийти к власти… В этой фразе скрыта их забота о том, чтобы придать большую значимость своим будущим действиям во главе страны, и это является относительно новым феноменом…
Считается, что в описываемую эпоху общество представляло собой упорядоченную систему, состоявшую из дворянства, духовенства и третьего сословия. Хотя известно, что разбогатевшие простолюдины постепенно сливались с дворянским сословием, а духовенство могло включать в себя как дворян (высшее духовенство), так и детей простолюдинов (низшее духовенство). И в соответствии с этим делением в обществе распределялись титулы, звания, почести, заключались браки. Однако если взглянуть на это общество с высоты наших дней, то можно отчетливо увидеть две категории французов: собственники (дворяне, рантье, король и т. д.) и люди, не имевшие собственности. К представителям этого общественного устройства, получившего название «феодальный способ производства», нужно добавить банкиров и фабрикантов, возвестивших о приходе эпохи капитализма. Но данные социальные различия не имеют прямой взаимосвязи с возникавшими в то время конфликтами, даже если в этих конфликтах и затрагивались некоторые социальные аспекты. Ведь помимо сословных связей существовали другие общности интересов, например взаимосвязь интересов по вертикали, объединявшие правителя и его провинцию, его города, или же семейные связи, которые могут служить объяснением множества конфликтов, в частности событий Фронды.
В своей политике Людовик XIV стремился подчинить себе или же уничтожать эти связи, продолжая тем самым дело Ришельё и Мазарини. В то же время молодой король, которому в 1661 г. было лишь двадцать два года, объединил вокруг себя помощников умершего кардинала, которые не были ни прелатами, ни знатными людьми, а принадлежали к буржуазии и приобретенному службой дворянству, — таких, как Гуго де Лионн, Мишель Летелье, Николя Фуке. Людовик объявил им, что намерен «править один, без первого министра», а от них он будет требовать совета, и ничего более. Позже точно так же будут выстраиваться отношения с Кольбером, Лувуа и Вобаном.
«Беспорядок», который имел в виду король, был связан с настроениями дворянства — как дворянства шпаги, так и дворянства мантии — и крестьян. Но причиной его были политические действия монарха — войны, преследования протестантов: именно они порождают все новые «беспорядки», не говоря уже о тех изменениях, которые государство не контролирует в течение почти пятидесятипятилетнего срока правления Людовика XIV.
Своей основной задачей король считал подчинение дворянства мантии — высшей знати, волнения которой потрясали Французское королевство в период Фронды. Наиболее знатные из этих фамилий, такие, как Бурбоны-Конде, подчинились воле монарха, поскольку их вина была больше других, или же согласились жить при дворе, удостоившись чести быть поставленными во главе королевской армии. Те представители мелкого дворянства, которые не пожелали подчиниться, были просто уничтожены. Так, в Оверни в 1670 г. неугодный королю де Рувр был разрублен на пять частей. Таким образом, личный авторитет короля восторжествовал над дворянством. Но все же представители наиболее древних дворянских родов, опасаясь потерять свое благородство, не могли сдержать возмущения, видя, как много людей получает дворянское звание, просто покупая те или иные должности. А для короля это была всего лишь выгодная статья дохода. Именно после смерти Людовика XIV появился первый признак аристократической оппозиции: усилилось их стремление защитить свое исконное дворянство, что проявилось в период Регентства Филиппа Орлеанского (1715).
Перед королем стояла и другая, более трудная задача: подавить крестьянские восстания. Выступления происходили в Бурбоннэ, Оверни, Пуату, Берри и Беарне, где крестьяне отказывались платить налог на соль
Тяжким бременем на всех бедняков легли бесконечные войны, которые король вел с 1672 по 1678 г. И хотя эти войны и велись за пределами страны, не нанося ущерба землям государства, тем не менее они стоили больших денег, и к тому же расквартированные на зиму французские войска требовали с крестьян непосильных реквизиций.
К расходам на войну прибавилась еще одна непопулярная мера — возрожденное маркизом де Лувуа ополчение, вербовавшееся в принудительном порядке. Его учреждение совпало по времени с введением двух новых налогов — подушной подати (1695) и десятины (1710). В сущности, эти налоги должны были коснуться всех подданных, а не только простолюдинов, но Церковь и наиболее привилегированные слои населения сумели от них избавиться.
Тяжесть налогового бремени была тем страшнее для крестьянства, что она стала ударом по и без того уже расстроенной экономике страны. Но ни Людовик XIV, ни его министры так и не осознали этого: в то время на жизнедеятельность общества смотрели иначе, чем сейчас.
Подводя итоги правления Людовика XIV и характеризуя состояние общества в эту эпоху, Пьер Губер особо выделяет некоторые черты, не сохранившиеся в национальной памяти, но ставшие известными благодаря историческим изысканиям. Прежде всего, это крайнее имущественное неравенство крестьянства, включавшего в себя не только зависимых крестьян, отрабатывавших барщину, и безземельных бедняков, но и зажиточных земледельцев. Это также обеспеченность приходских священников, условия жизни которых постепенно улучшались в течение всего XVIII в.; это богатство родовитых дворян, с которым пока не может сравниться богатство буржуазии, покупающей дворянские титулы…
Монархия довольно успешно завершила подчинение королевских чиновников и парламентов с помощью интендантов, что вызвало недовольство исконного дворянства: волнения начались, как только Людовик XIV умер. Но государственному аппарату, ставшему благодаря усилиям Кольбера более четким и скрупулезным, не хватало единообразия. Ведь в большинстве провинций, исключая область между Сеной и Луарой — старинный королевский домен, — представители местной власти продолжали пользоваться прежними привилегиями (особенно это касалось областей, сохранивших провинциальные штаты) и следовать обычаям, мало заботясь о королевских указах. И, кроме того, проведение этих указов в жизнь всегда требовало определенного времени.
Все же, вероятно, система государственного управления во Франции при Людовике XIV отличалось большей быстротой и силой, чем в России, где, как говаривали в Москве в 1985 г., никто так и не смог применить на практике указ Петра Великого о торговле лисьим мехом. В целом же эта параллель заставляет задуматься о косности общества, не подчиняющегося, насколько это возможно, законам своего государства и тратящего энергию на уклонение от уплаты налогов.
Французский народ, как бы ни были высоки налоги, все же платил их, хотя при Ришельё они выросли в три раза и в дальнейшем их сумма почти не изменялась, за исключением периодов войн. В случае же крайней необходимости монарх с помощью финансистов, приобретавших взамен доходные места и должности, добивался от неплательщиков ссуд, причем зачастую он возмещал только часть процентов или выплачивал долг без учета инфляции, а иногда объявлял себя банкротом.
Кольбер говорил, что эти деньги должны служить упрочению славы короля. А эту славу олицетворяли роскошь версальского двора «великой эпохи Людовика XIV», по выражению Вольтера, и войны, которые вел монарх.
Но в истории правления Людовика значатся также нищета народа и преследования протестантов.
Де-факто одной из характерных черт абсолютизма, восходившей к предыдущей эпохе, является недоверие монарха к Генеральным штатам, в то время как последние, начиная с эпохи Людовика XI, стали брать на себя функции правительства государства. Этот общественный институт, навязанный королю аристократической «Лигой общественного блага», стал играть роль законодательного и реформаторского органа. В тяжелые времена монархи и сами обращались к помощи Генеральных штатов, как это сделал Франциск I в 1527 г., находясь в испанском плену, или Генрих II после поражения в битве при Сен-Кантене в 1557 г. Генеральные штаты созывались много раз в период Религиозных войн: в 1560 г. в Орлеане, в 1561 г. в Понтуазе, в 1576 г. в Блуа, в 1593 г. в Париже и, наконец, в 1614 г., уже после окончания войн. Генрих IV был первым, кто выразил недоверие к этому институту, напоминавшему об эпохе гражданских войн. Но провинциальные штаты, защищавшие привилегии тех или иных провинций, сохранялись до 1789 г. как в Бургундии, так и в Лангедоке, Бретани, Брессе и Артуа.
Как бы там ни было, было бы большим преувеличением видеть в Генеральных штатах XV–XVII вв. силу, противостоявшую монархической власти. Более того, они были ее опорой, принося свои жалобы королю и помогая собирать взносы (так называемое «безвозмездное предоставление имущества») с духовенства. Мысль о существовании противоречия между верховной властью монарха и участием депутатов Генеральных штатов в управлении государством возникла уже задним числом, когда с приходом к власти Людовика XIV абсолютизм достиг своего апогея.
Французская абсолютная монархия, достигнув высшей точки своего развития, приобрела множество отличий от монархической власти в Англии.
Основателям государства во Франции приходилось преодолевать географические и языковые барьеры, бороться со старинной тягой различных областей к независимости, содержать армию на случай нападения врага. Все это вынуждало правителей вести постоянные переговоры с целью утверждения государственного строя и определения суммы налогов. В Англии ничего этого не требовалось, поскольку законы и система налогообложения носили там более централизованный характер.
Другим отличием являлось то, что во Франции после 1614 г. Генеральные штаты перестали созываться, так что централизованных представительных институтов в стране больше не существовало. Королевской власти не требовалось официального согласия ее подданных, ею поощрялись договоры, основанные на частном праве, что давало большое преимущество откупщикам налогов и финансистам, пользовавшимся государственным кредитом. В Англии, напротив, парламент представлял интересы приблизительно 250 тысяч избирателей, которые, вне зависимости от способа избрания — честного или нечестного, участвовали в принятии политических решений, очень рано ставших предметом публичных дискуссий, особенно широко — с 40-х годов XVIII в. благодаря английской прессе. Тогда как во Франции состояние государственной казны всегда было тайной за семью печатями. Поэтому публикация финансового отчета Неккером в 1781 г. вызвала огромный скандал, несмотря на то что значительная часть населения, как минимум в больших городах, имела на руках документы, подтверждавшие их право ренты. Подобное управление финансами порождало недоверие к государству, которое все больше напоминало частное предприятие. Именно поэтому, как пишет Арлетт Фарж, стали возникать различные подозрения: недостаток хлеба породил слух о том, что король намеренно провоцирует голод и подписал соответствующий указ; ходили даже слухи о торговле кровью похищенных детей.
Наиболее ярким событием периода правления Людовика XIV стало размещение королевского двора в Версале. Никакой другой двор — даже двор Филиппа II Испанского — не пользовался такой славой. Только в более позднее время великолепие двора королевы Виктории в Англии и двора династии Романовых в России могло сравниться с ним. Но до эпохи Людовика XIV это было невозможно, по крайней мере в христианском мире.
В предыдущие времена французский двор отличался нестабильностью. Формирование его началось в эпоху Франциска I вместе с появлением в окружении короля деятелей искусства и философов и сооружением замков на Луаре. Но Религиозные войны помешали его дальнейшему развитию, а при Ришельё и Мазарини двор принадлежал скорее министрам, чем монарху. Наконец, двор стал источником разлада между королем и министрами, когда последние стремились превзойти пышностью и великолепием образа жизни самого короля, как было в случае с Фуке.
Объединение знати вокруг двора осуществлялось с целью контроля над ней, поскольку таким образом можно было уменьшить влияние аристократии в принадлежащих ей землях и провинциях. Поэтому Людовик XIV, не скрывая своих намерений, решил переехать из Сен-Жерменского дворца в более просторный Версаль. И если необходимость присутствия в Версале являлась для того или иного дворянина знаком доверия короля, то не было более страшного приговора для дворян, чем услышать из уст монарха слова: «Я никогда не вижу этого человека». Такой приговор был окончательным.
Новый двор нуждался в обустройстве. Осторожный Жан де Лабрюйер, рассказывая о нравах Версаля, замаскировал их под описание нравов некоего племени дикарей, отделенных морем от ирокезов и гуронов, отметив, что «у этого народца есть свой бог и свой король».
«Ежедневно в условленный час тамошние вельможи собираются в храме, который именуют капеллой [имеется в виду часовня Версальского дворца]… Вельможи становятся широким кругом у подножия алтаря и поворачиваются спиною к жрецу, а лицом к королю, который преклоняет колена на особом возвышении и, по-видимому, приковывает к себе души и сердца всех присутствующих. Этот обычай следует понимать как своего рода субординацию: народ поклоняется государю, а государь — Богу»[43].
В «Похоронах львицы» баснописец Лафонтен так изобразил придворных Людовика XIV.
Повседневная жизнь обитателей Версаля имела собственный ритм: он зависел от программы церемоний, в которых участвовали, в соответствии с рангом, избранные придворные. Утром, во время семейного приема, к еще находившемуся в постели королю допускались его врач, кормилица и другие слуги, заботившиеся о телесных потребностях монарха. Во время большого приема присутствовали его ближайшие родственники и старший камергер. Во время малого приема монарх усаживался на стул перед рабочим столом. Имел место также большой обед, когда рядом с королевским столом стоял весь двор, был малый обед и т. п.
В эпоху Людовика XIV существовал знак особой королевской милости — предоставление апартаментов. Учрежденное в 1722 г. жилищное ведомство зарегистрировало 364 апартамента в Версальском дворце, из которых пять огромных предназначались для короля, а 256 — для членов его семьи. Но со временем рост королевской семьи, а также сооружение оперного театра и игорных залов оставляли во дворце все меньше места для придворных.
Таким образом, главной задачей для придворных стало получение апартаментов в Версальском дворце. Для того, кто уже жил в дворцовых флигелях, становилось настоящим унижением довольствоваться комнатами в каком-нибудь из городских зданий. Когда выяснилось, что маршал де Виллар должен поселиться в гостинице, поднялась волна возмущения; это не могло не способствовать известности военачальника. А в 1709 г. Сен-Симон грозился уехать назад в деревню, когда его лишили апартаментов, которые ему предоставил его шурин.
Совершенно иначе дело обстояло в Англии, где двор был значительно меньше. Монарху не требовалось подчинять себе джентри, представители которого большую часть жизни проводили
При дворе отношения между знатью регулировались четкой системой рангов. Письма Елизаветы Шарлотты Пфальцской, которая была женой младшего брата Людовика и именовалась «Мадам
Елизавете Пфальцской была ненавистна мысль о том, что ее внучка считается рангом ниже замужних принцесс крови, и это недовольство порождало придворные интриги.
Сен-Симон поясняет эту иерархию: «Внуки Франции могут приветствовать королеву, сидеть в ее присутствии, садиться в ее карету. Принцы крови не могут себе позволить всего этого…» Так, герцог Лотарингский стремился получить право сидеть рядом с Месье, поскольку сам император позволял ему сидеть рядом с собой. Но ему удалось получить лишь разрешение сидеть за спиной старшего брата короля.
Обустройство Версальского дворца, начавшееся с садов, было поручено Андре Ленотру, который развил в своих творениях тему восхваления Короля-солнца, подобного Аполлону. В дальнейшем, когда Людовик XIV обосновался в Версале, на смену мифологическим аллегориям в интерьерах дворца пришло изображение самого короля и абсолютной власти, воплощением которой он являлся.
Расцвет версальского двора пришелся на 1682–1710 гг. В последние годы жизни король постарел, и сияние былого времени поблекло. После его смерти в 1715 г. регент и придворные предпочли блеск Парижа, а двор группировался вокруг
Но в прежние времена именно версальский двор прославил «век Людовика XIV». Неповторимые черты этой эпохи описал Вольтер:
«Достойно внимания будущих времен то время, когда Людовик XIV. Конде, Тюренн, Кольбер и множество других славных мужей присутствовали при представлении трагедий Корнеля и Расина, комедий Мольера, внимали симфонии Люлли, поучения Бурдалу и Боссюэ. Не возвратится уже то время, когда герцог де Ларошфуко, творец «Максим», оставляя беседу Паскаля. шел в театр слушать героев Корнеля.
Со времен сих знаменитых творцов почти не видно великих гениев, и пред кончиною Людовика XIV казалось, природа почила от трудов своих.
Итак, ежели найдется художник, который. удачно выполнит то, что многие предпринимали, тогда последователям его уже ничего не останется. То же можно сказать и о трагическом искусстве. Не надобно думать, что великие страсти и великие чувствования могут поразительным и новым образом применяться до бесконечности. Все имеет свои пределы. И высокая комедия; ибо между людьми не найдется более двенадцати совершенно комических характеров, замеченных особою печатью. Аббат Дюбо, не имея дарований, думал, что люди с дарованиями могут находить еще множество новых характеров: надобно, чтобы природа их сотворила. Ярких цветов немного.
Церковное красноречие. подлежит той же участи. Нравственная истина, один раз красноречиво проповедованная, изображение несчастий и слабостей человеческих, суетности величия. становятся впоследствии обыкновенными: должно или подражать, или заблуждаться.
…Итак, один только век благоприятствует гению, после которого он перестает парить»[45].
Политика Жана-Батиста Кольбера представляет собой французский вариант того, что называется «меркантилизмом», принципы которого он изложил в период между 1664 и 1670 гг. «Чтобы добиться согласия в стране, государству достаточно иметь большое количество денег и понимать различие между собственным величием и могуществом». Это суждение перекликается с другим: «Всей Европой управляет не что иное, как некоторое количество денег… Нельзя увеличить доходы королевства, пока их отнимают соседние государства… Нужно привлекать капитал, сохранять его, препятствовать его вывозу из страны».
Таким образом, в своих суждениях Кольбер утверждает, что разбогатеть можно только за счет других, поскольку само по себе количество богатств не увеличивается. Действительно, уже несколько десятилетий в Европе царила своеобразная денежная лихорадка. Сокращение добычи драгоценных металлов и накопление золота в виде сокровищ привели к нехватке золотых и серебряных монет. Количество богатств, как заявлял Кольбер, «не превосходит число кораблей, поскольку численность населения, а следовательно, и потребление стали устойчивыми», т. е. вновь отрицается какое бы то ни было увеличение денежной массы.
Подобные идеи высказывались еще со времен французского экономиста Бартелеми де Лаффема (в его трактате 1596 г.), но именно Кольбер сделал из них соответствующие выводы и настойчиво старался постоянно применять на практике в течение двадцати двух лет пребывания на посту министра. Тем самым именно его заслугой следует считать создание настоящей экономической политики Франции.
Конкретно это выразилось в постоянном вмешательстве государства в экономическую сферу в виде стимулирования или контроля; отсюда вытекала необходимость ограничить импорт, чтобы уменьшить вывоз капитала из Франции.
Поскольку на сельское хозяйство находившееся в состоянии застоя, положиться было нельзя, основной упор был сделан на развитие промышленности, находившейся под покровительством государства: лишь оно могло оценить экономическую ситуацию в стране в целом.
Под руководством Кольбера проводилось учреждение мануфактур, специализировавшихся на экспорте товаров: зная об ограниченных возможностях частного капитала, он предпочитал вкладывать деньги в наиболее выгодные предприятия и сделки, такие, как выдача ссуд монарху, приносивших значительный доход. Кольбер четко осознал, что, для того чтобы товары успешно продавались, мануфактуры должны гарантировать их качество, а это требует проведения контроля. Например, устав суконных фабрик в Амьене включал в себя 248 статей, в которых регламентировалась работа предприятия.
Так государственная машина стала приобретать промышленный и торговый характер. В числе других предприятий развитие получила мануфактура Гобеленов, первым управляющим которой стал художник Шарль Лебрен, а также стекольная мануфактура в городе Сен-Гобен в Пикардии, которая должна была «превзойти мастеров, изготовляющих муранское стекло».
Государственный контроль и стимулирование в этой области принесли свои плоды, что признавал венецианский посол. «Все, что ни есть любопытного во всех уголках земли, производится теперь во Франции, и популярность этих товаров так велика, что на них приходят заказы со всех сторон».
Был создан целый штат инспекторов, которые осуществляли контроль над мануфактурами и, благодаря деятельности Трюдена, обеспечивали связь между различными звеньями экономической политики (которая вообще встречается достаточно редко). Это свидетельствовало об эффективности государственного управления, которое стало символом абсолютной монархии. В некотором смысле упомянутые инспекторы были предшественниками современных чиновников, так как, в отличие от других должностных лиц, могли освобождаться от должности. Кроме того, они старались передавать свою должность по наследству, если, конечно, она была хоть немного оплачиваемой. Важнейшей их функцией была по сути реклама качества французских товаров, о чем свидетельствовала, например, популярность «бретонской ткани». Будучи прикрепленными, по королевскому решению, к той или иной мануфактуре, инспекторы имели возможность следить за развитием производства. Правда, в скором времени фабриканты стали тяготиться этим контролем со стороны государства, тем более что меняющиеся вкусы покупателей требовали от товаров скорее новизны, чем качества.
Помимо всего прочего, Кольбер был страстным приверженцем экономии — явно неблагодарное дело с таким монархом, каким являлся Людовик XIV. «На ненужных вещах нужно стараться сэкономить и пять су, но не стоит жалеть миллионов, если речь идет о вашей славе».
Успеху Кольбера способствовал и тот факт, что он был простым буржуа, а не аристократом, поэтому его возвышение олицетворяло подъем третьего сословия в целом. Другим фактором успехов стало то, что он выражал недовольство бесконечными войнами, которые вел король, не говоря уже о чрезмерных расходах двора, которые он нещадно критиковал. Но при этом Кольбер поддерживал всех тех, кто содействовал прославлению монарха, будь то архитекторы, писатели либо художники. При этом ответственность за слишком высокие налоги, от которых страдало крестьянство и третье сословие, была возложена на короля.
Но вот уже двадцать или тридцать лет Кольбера считают скорее отцом французского дирижизма — политики государственного вмешательства в экономику, столь ненавистной современным либералам. Его обвинили в том, что проводимая им политика якобы стала причиной отставания Франции от Англии. Эти упреки появились еще в XVIII в., когда английские товары стали успешно конкурировать с французскими, к ужасу всех промышленников Франции. «Если промышленность развивается успешнее в Англии, то это потому, что англичане не стеснены ни уставами, ни постоянными инспекциями». И это вменялось в вину Кольберу.
Такова суть этой истории. Однако если приглядеться к вопросу более внимательно, то выяснится, что французские промышленники не столько протестовали против опеки со стороны государства, сколько добивались ее для защиты своих товаров. А государство выпустило их на рынок свободной конкуренции…
В 1685 г., издав эдикт в Фонтенбло, Людовик XIV отменил Нантский эдикт, утвержденный Генрихом IV в 1598 г. Так произошел резкий разрыв с политикой веротерпимости, уже более века являвшейся характерной чертой французской монархии. Вообще-то в Европе, как минимум, со времен Вестфальского мира утвердился принцип, согласно которому подданные того или иного государя должны исповедовать его религию:
В 1683 г. император одержал победу над турками под Веной, и, как показалось всем, стал единственным спасителем всего христианского мира. Создавалось впечатление, что Людовик XIV отказался от своих притязаний на господствующую роль. Поэтому искоренение протестантства могло бы помочь королю подняться на высоту его соперника, а преследования и насильственное обращение еретиков были вполне в духе Испанского королевства, наследство которого Людовик XIV так страстно мечтал заполучить. Кроме того, в ходе франко-голландской войны (1672–1678) король столкнулся с коалицией протестантских держав, и Республика Соединенных провинций, как и другие члены коалиции, оказывала поддержку гонимым французским протестантам.
Так гугеноты превратились во внутреннего врага, даже несмотря на то, что их лояльность не вызывала сомнений. В обращении протестантов не последнюю роль сыграл маркиз де Лувуа, который ввел практику
Подобным образом отличился интендант Беарна Фуко, торжественно объявивший об обращении в католическую веру 3800 прихожан из 4 тысяч, проживавших в городе Ортез этого региона. А герцог де Ноайль писал, что «не знает, что делать с этими войсками, поскольку там, куда они должны были прибыть, — в Лангедоке — в католицизм обратились абсолютно все, причем это случилось так быстро, что все, что могут делать прибывшие войска, — это переночевать там, куда я их отправлю». Интендант Пуату — Марийак также сообщал, что ему удалось за несколько дней обратить в католическую веру 38 000 гугенотов. Однако считается, что, узнав о таких насильственных мерах, король осудил их.
Все эти достоверные данные убеждали в том, что Людовик XIV, придя к власти, действительно стремился к утверждению единой религии в своем королевстве. А легкость и массовый характер обращения протестантов могли навести на мысль о ненужности дальнейшего существования Нантского эдикта. И тем большее удивление вызвали последовавшие за упомянутыми событиями протестантское сопротивление и бегство гугенотов из Франции…
В связи с этим большой интерес вызывают работы Жаннин Гарриссон, которая смогла расширить рамки этого вопроса, причем исследовательница не ограничилась только политикой Людовика XIV в отношении Нантского эдикта: причины отмены этого указа были более глубокими и сложными. Рассматривая данную тему с точки зрения политики французских королей, можно заметить, что Нантский эдикт, в котором содержались ссылки на принятые ранее Сен-Жерменский и Амбуазский эдикты, был провозглашен Генрихом IV Бурбоном как символ продолжения политики Валуа; при этом католицизм в нем утверждался как государственная религия и религия большинства. В 1599 г. первая судебная палата, образованная после выхода эдикта, согласно которому она должна была состоять из шести протестантов и тринадцати католиков, на самом деле включала одного протестанта и шестнадцать католиков. И в дальнейшем споры по поводу эдикта не утихали, хотя реформационный лагерь, представлявший меньшинство, был ослаблен многочисленными случаями отречения от веры; как, например, в случае с сыном Сюлли и сыном де Колиньи; а многие лишенные поддержки пасторы оставляли свои приходы… В цифрах это можно выразить следующим образом: в 1562 г. во Франции число протестантов составляло 2 миллиона, т. е. десятую часть населения страны, в 1578 г. — 1250 тысяч, а в 1670 г. — 956 тысяч человек. При Людовике XIII, еще до прихода к власти Ришельё, походы королевских войск в Южную Францию, Беарн и другие области привели к ослаблению позиций протестантов, утративших около 80 крепостей. Во время осады Ла-Рошели протестанты стали вызывать недоверие уже не как еретики, а скорее как возможные внутренние враги, способные или основать гугенотскую республику, подобную нидерландской, или присоединиться к врагам короля. И поэтому им был нанесен сокрушительный удар.
Но были и другие причины ослабления протестантов: успехи Контрреформации и враждебное отношение большинства французов к инакомыслию. В Юго-Западной Франции, где находился оплот гугенотов — Монпелье, это отношение выражалось так:
Начиная с эпохи Людовика XIII призывы к репрессиям всегда исходили из провинции, где надзор за протестантами стал обычным делом, причем делом хорошим. В течение нескольких десятилетий после 1630 г. вдохновителем этих преследований являлось Общество святых даров: оно постоянно вело борьбу с еретиками, евреями, мусульманами, атеистами, анархистами и другими «богохульниками». Ответом на эти меры стало вызывающее поведение гугенотов, которые демонстративно работали во время католических праздников и насмехались над святыми таинствами. Католики, в свою очередь, то настаивали на том, чтобы врачей, приходивших к протестантам, непременно сопровождал исповедник, то исключали гугенотов из коллегии нотариусов (это решение, впрочем, было отменено), а в Меце, при поддержке Общества святых даров, местные католики решили, что еретики пользуются чрезмерным покровительством. Причем в решении этих задач провинциальные парламенты прекрасно ладили с Церковью.
Так во Франции родилось представление о силе и могуществе протестантов, а следовательно, и убежденность в том, что необходимо ослабить гугенотов, «потихоньку оттеснять» их, пока королевская армия не «очистит» страну и в ней не воцарится мир. Таким было положение в стране после подписания Нимвегенского мира (1678), завершившего франкоголландскую войну. Значит, еще до отмены Нантского эдикта началось систематическое преследование протестантов, сопровождавшееся множеством заявлений, арестов, предписаний, которые приобретали все более обязательный характер. Были упразднены протестантские академии в Седане и Сомюре, началось закрытие и уничтожение гугенотских кладбищ и т. д.
«Нам удалось завершить давно требовавшее решения дело, — говорилось в преамбуле эдикта, подписанного в Фонтенбло в 1685 г. и отменившего Нантский эдикт. — Большая часть наших подданных, исповедовавших так называемую реформированную религию, избрала католическую веру… Поэтому необходимость в дальнейшем исполнении Нантского эдикта отпадает». Статья 2 нового закона запрещала протестантам отправление культа в каком бы то ни было месте или в отдельном доме. Статья 4 предписывала всем пасторам, не желавшим переменить веру, покинуть королевство в течение пятнадцати дней под страхом каторги — ссылки на галеры… Статья 12 разрешала протестантам сохранять свою веру при полном запрете отправления культа.
Этот указ большинство французов встретили с восторгом. Лишь маршал Вобан и философ Сен-Симон проявили сдержанность. Боссюэ расточал похвалы канцлеру Летелье, одному из главных составителей эдикта, и королю — «новому Константину». Папа также одобрил эдикт, но с некоторой осторожностью.
Последовавшие за отменой Нантского эдикта массовое бегство и преследование гугенотов создали прецедент, повторившийся затем в судьбе еврейского народа в 1940–1944 гг. Лишь с одним исключением — при правительстве Виши речь уже не шла о насильственном обращении в католицизм, а низшее католическое духовенство старалось скорее помочь несчастным, нежели преследовать их, несмотря на то что Церковь в целом в течение долгого времени поддерживала вишистский режим.
После 1685 г. бежавшие из Франции гугеноты ищут приют в протестантских государствах: их приняли около 40 городов в Эльзасе и Германии, и прежде всего Берлин; около 20 городов — в Швейцарии, в основном Берн и Женева; около 30 — в Нидерландах, больше всего Нимвеген; примерно 20 — в Англии, в первую очередь Лондон. Гугеноты расселились также в Скандинавии, Капской колонии, Суринаме, Северной Америке. Среди них были представители всех социальных слоев и профессий: врачи, ремесленники, часовщики, ткачи. Общее число переселенцев составило примерно 200 тысяч человек.
Те же, кто остался (от 600 тысяч до 800 тысяч чел.), пытались сопротивляться — либо лишь формально придерживаясь католицизма, либо впадая в трагическую пророческую одержимость, столь далекую от традиций французского протестантизма. Кроме того, в различных провинциях вновь появились случаи крестьянского вооруженного сопротивления, пришедшего на смену традиционным мятежам, но теперь уже с более выраженным религиозным акцентом. Одним из ключевых эпизодов борьбы с монархией и католицизмом стало восстание камизаров в Севенне: спустя двадцать восемь лет после отмены эдикта Фонтенбло восставшим удалось разгромить двух королевских маршалов — Монревеля и де Виллара.
Едва было подавлено это восстание, как в области между Нимом и Монтобаном начала возрождаться, благодаря усилиям прибывшего из Женевы пастора Антуана Кура, протестантская Церковь — «Церковь в пустыне», которая получит официальный статус лишь после принятия Версальского эдикта о веротерпимости 1787 г., подготовленного Мальзербом. Лишь за два года до Французской революции протестанты вновь обретут равные с католиками права во французском обществе.
Величие и могущество правления Людовика XIV воплотились в блеске Версаля, славных делах и завоеваниях короля, которые принесли Франции города Лилль, Безансон и Страсбург. Но в то же время это была эпоха преследования протестантов, время каторжников, которых ссылали на галеры, и самого страшного голода, какой только знала страна.
Хуже всего было то, что голод наносил страшный удар по деревне. В Англии это бедствие осталось в прошлом, поскольку там успешно развивалась экономика, основанная на сельскохозяйственном труде. Во Франции же, как писал Лабрюйер, «глянешь на иных бедняков, и сердце сжимается: многим нечего есть, они боятся зимы, страшатся жизни»[47]. По его словам, «простые горожане, только потому, что они богаты, позволяют себе проедать за один присест столько, сколько требуется для пропитания сотне семейств». К 1680 г., т. е. в середине эпохи правления Людовика XIV, во Франции увеличивается количество нищих. Кюре города Вик, расположенного вблизи Монфор-л’Амори (Иль-де-Франс), писал: «В январе сего года были такие сильные морозы, что замерзла вся пшеница и все деревья, пропали все шпалеры, погибли все каштаны и самые крупные ореховые деревья, многие люди обморозили себе руки и ноги, и с них слезала кожа, словно они были ошпарены… Если раньше пшеницу продавали по 9—10ливров за 1 сетье[48]… то в сентябре этого года цена достигла 72ливров».
Ко всеобщей безысходности прибавилось еще одно бедствие — волки, пришедшие из восточных областей. Они стаями нападали на людей. Так, в районе городов Шартр и Ментенон погибло свыше 500 человек.
Описываемые события датируются 1680 и 1709 гг, но их в равной степени можно отнести и к другим тяжелым периодам в жизни страны, например к 1649 и 1661–1662 гг.
Хотя в народной памяти сохранился голод 1709 г., самым страшным был вовсе не он, а голод 1693–1694 гг.: он поразил не отдельный регион, а всю страну в целом. Кроме того, голод сопровождался эпидемией, последствия которой оказались еще более смертоносными, поскольку люди были ослаблены голодом.
Историк Марсель Лашивер подсчитал, что это бедствие за один год унесло 1,5 миллиона жизней, и это при том, что численность населения равнялась 29 миллионам человек. После чумы 1348 г. это была крупнейшая демографическая катастрофа в истории Франции.
Зима 1709/10 года оказалась столь же бедственной, но унесла меньше жизней, поскольку многих людей спасли ячмень и прочие зерновые культуры, в которых не было такого недостатка, как в 1693–1694 гг., хотя цена на них чудовищно возросла, к прискорбию самых обездоленных. Кроме того, власти, встревоженные предыдущим кризисом, сумели принять необходимые меры.
Одной из причин этих бед стали перепады температуры — результат «малого ледникового периода», который перенесла часть Европы. Но свою роль сыграло и обнищание деревни. Поэтому в XIX в. философ и историк Ипполит Тэн написал, что французский крестьянин при Старом порядке напоминал «сидящего в пруду человека, которому вода дошла до самого рта». Другими словами, положение крестьянства было настолько шатким, что оно могло стать жертвой первого же стихийного бедствия.
Эта неустойчивость положения крестьян в меньшей мере была обусловлена войнами, пощадившими территорию страны, но зато в полной мере — связанным с ними налоговым бременем, которое в эпоху Ришельё и Мазарини выросло втрое и продолжало увеличиваться. Именно рост налогов стал причиной крупных крестьянских восстаний. Другим объяснением шаткого положения крестьянства были эпидемии, и, хотя чума больше не возвращалась, исключая марсельскую вспышку 1720 г., на страну обрушились все остальные болезни, связанные с бедностью и нехваткой пищи: дизентерия, тиф и прежде всего малярия, особенно распространенная в Лангедоке. Правда, каждая из эпидемий не выходила за границы того или иного региона. Свою роль в ослаблении деревни сыграли и плохие условия жизни: недостаточное или неправильное питание было хроническим у крестьян — жителей равнин, занимавшихся выращиванием зерновых, например в Солони[49], где часто наблюдались случаи отравления спорыньей — эрготизма, обусловленного чрезмерным употреблением ржаной муки. При этом в некоторых горных областях питание было более сбалансированным. Но неправильным было и само устройство жилища: едва оштукатуренные стены, чаще всего отсутствие каменного пола или настила, присутствие коз, свиней и домашней птицы, которые делили с человеком темную лачугу, окруженную зловонной клоакой.
Хотя военные действия и не велись непосредственно на территории Франции, гибель огромного числа солдат пополнила скорбный список бедствий, обрушившихся на страну в конце правления Людовика. «От голода, от чумы, от войны избавь нас, Господи», — молился священник, живший в то время. Франко-испанская война 1648–1659 гг. унесла 108 тысяч жизней, франко-голландская война — 342 тысячи, война между Францией и Аугсбургской лигой 1688–1697 гг. — 680 тысяч, а война за испанское наследство — 1251 тысяч. Разумеется, речь идет о потерях всех стран — участниц конфликтов. Кроме того, изобретенный Густавом II Адольфом и применявшийся со времен Тридцатилетней войны линейный боевой порядок войск увеличил число жертв. «Никогда и нигде прежде я не видел такого большого количества убитых на столь небольшом пространстве», — писал офицер, участвовавший в битве при Мальплаке (1709).
Но жертвами войны стали и крестьяне, сгибавшиеся под тяжестью военных налогов, количество и размер которых постоянно увеличивались. А новым явлением стало то, что теперь французская монархия начала жестоко подавлять любые восстания и попытки освободиться от налогов.
Еще в конце XVI в. (1589–1597) восстания кроканов и «босоногих» свидетельствовали об общем недовольстве крестьян положением в стране под конец эпохи Религиозных войн. Особую силу сопротивление приобрело в Юго-Западной Франции, когда по приказу Ришельё налоги выросли втрое. Восстание охватило также Гиень и Перигор, приобретая все больший размах. Безнаказанность гасконских кроканов воодушевила и жителей Руэрга, а население Вильфранша сумело добиться снижения тальи. Но позже мятежников начали ссылать на галеры.
Как показал историк Ив Мари Берсе, новизна в этой политике проявляется после 1660 г., когда репрессии, прежде не отличавшиеся четкостью исполнения и жесткостью, приобретают организованный и устрашающий характер. Первым признаком нововведений становится подавление восстания в Булоннэ, где 3 тысячи крестьян после окончания войны отказались платить талью и приняли решение изгнать королевские гарнизоны. Мятеж был зверски подавлен. Большую часть взятых под стражу, число которых составляло 600 человек, отправили на галеры. Позже восстание началось в Ландах, где жители восстали против навязанного им обязательства покупать соль по самым высоким ценам; а затем — в Виварэ и в Бретани, жители которой выступили против гербового сбора. С 1675 г. правление Людовика XIV не знало крестьянских волнений вплоть до восстания камизаров, толчком к которому послужило преследование протестантов, и восстания «крепких задним умом» в Керси в 1707 г., объединившего от 10 до 15 тысяч крестьян.
В дальнейшем крестьянские возмущения не наблюдались вплоть до Великой французской революции, хотя достичь этого удалось ценой террора, ставшего в эпоху Людовика XIV символом укрепления государства.
Самой распространенной мерой наказаний для участников этих восстаний стала ссылка на галеры. Она достигла апогея в 1685–1748 гг. Чтобы набрать экипаж из 260 человек для обычных галер и 150 человек для королевской галеры «Ла Реаль», Кольбер готов был пойти на любые меры. Невольники, турки или другие пленные составляли 20 процентов гребцов, осужденные за уголовные преступления и мятежники — 40, осужденные за контрабанду (в том числе соли) — 15 процентов; наконец, после 1685 г. к ним прибавились протестанты, составлявшие примерно 5 процентов экипажа.
В целом лишь половина осужденных возвращалась с каторги, которая могла длиться до двадцати лет, при том что тогда жизнь людей была короче, чем сегодня. Кроме того, королевская власть не видела необходимости в том, чтобы точно соблюдать срок приговора. Более того, она с большей неохотой выпускала на свободу отбывших наказание.
Первоначально отправка на галеры должна была способствовать укреплению могущества и славы французской монархии, располагавшей флотом из 30 или 40 галер, которые находились главным образом в Средиземном море. Но в конце правления Людовика XIV, когда войны велись на суше или воцарялся мир, а характер наземных операций стал более разнообразным, роль этого флота упала. Тогда отправка на галеры стала исключительно карательной мерой: каторжники должны были работать веслами на не двигавшемся с места судне. В Марселе после 1713 г. 22 тысячи каторжников отбыли наказание подобным бессмысленным образом. В этом городе каждый шестой житель был каторжником, который отбывал наказание на галерах.
Так галеры стали «крупнейшим кладбищем» Франции.
Впервые идея уподобить правление Людовика Великого временам года пришла в голову Жюлю Мишле, который говорил главным образом о его осени.
Пылкая юность — это
Весна короля — это еще и его военные успехи, ставшие результатом честолюбивых планов Людовика XIV и возросшего могущества Франции, более населенной и лучше вооруженной, чем соседние страны, за исключением Испании. Поэтому именно с ней король затеял дипломатическую ссору, требуя от Филиппа IV извинений за то, что испанский посол на приеме в Лондоне опередил французского. Последовавшие за этим «извинения со стороны Испании» стали, по мнению Людовика XIV, важным событием, «которое больше не позволяет нашим врагам сомневаться в том, что французская корона — первейшая во всем христианском мире». Вот только английские корабли, встречаясь в море с французскими судами, вопреки требованиям Людовика XIV по-прежнему отказывались салютовать первыми…
Первая война французского монарха (1635–1659) была вызвана смертью испанского короля, старшей дочерью которого являлась жена Людовика XIV Мария Терезия. По условиям Пиренейского мира (1659), она должна была отречься от испанского престола после выплаты наследства в 500 тысяч экю — сумма, которую испанский король так и не заплатил. Согласно деволюционному праву, действовавшему, например, во Фландрии, наследниками короля могли быть только дети от первого брака — т. е. Мария Терезия. И на этом основании Людовик XIV захватил Фландрию. По Ахенскому миру 1668 г. Франция удерживала за собой Фландрию вместе с Лиллем, оказавшим сопротивление, и Дуэ. Чтобы остановить продвижение французов, голландцы затопили часть территории страны, а нидерландский правитель (статхаудер) Вильгельм III Оранский сформировал коалицию против Людовика XIV. Так франко-голландская война (1672–1678) приобрела общеевропейский масштаб и вновь столкнула Францию с Испанией и императором Священной Римской империи. Французы под командованием Тюренна, неожиданно для имперских войск обогнув Вогезы, одержали победу в битве при Тюркхейме (1675). В это же время по приказу военного министра (маркиза де Лувуа) маршал Франсуа Анри де Монморанси, герцог Люксембургский, сжигал одну за другой местные деревни вместе с их жителями. По Нимвегенскому миру 1678 г. Испания, вновь потерявшая Франш-Конте, уступала Франции эту провинцию, а также ряд городов в Нидерландах: Валансьен, Мобёж, Ипр, Камбре, Сент-Омер. Маршал Вобан превратил их в цепь укреплений, предназначенных для защиты Парижа. Кроме того, поскольку император несколько раз нарушал нейтралитет Страсбурга, Людовик XIV решил присоединить этот город, чтобы «закрыть немцам доступ во Францию».
Период, длившийся с 1672 по 1678 г., стал новой эпохой в жизни монарха — его
Но именно на это время приходится пик славы правления Людовика XIV, эпохи, которую обессмертили, как напоминает Вольтер, творения французских писателей того времени: комедии Мольера — от «Школы жен» (1662) до «Мнимого больного» (1673), трагедии Расина— от «Андромахи» (1667) до «Федры» (1677), последние произведения Корнеля — от «Агесилая» (1666) до «Сурены» (1674), 11 из 12 томов «Басен» Лафонтена (1668–1679), а также сочинения Жака Боссюэ и Луи Бурдалу…
Но эту эпоху также прославил Версальский дворец, в котором король окончательно обосновался в 1678–1682 гг.
Но разве Людовик XIV не вошел в историю благодаря бурной и греховной жизни, за которую ему выговаривала, требуя от короля более сдержанного поведения, одна из его фавориток — вдова Скаррон, ставшая маркизой де Ментенон? И не он ли, христианнейший король, вознамерился дисциплинировать Церковь и ее служителей? Будучи очень набожным человеком, он претендовал на роль защитника римско-католической апостольской веры и, подобно великому папе Григорию VII, решил преподать урок самой Церкви. «Справедливо ли, что, пока дворянство проливало пот и кровь во имя защиты страны… пока народ нес на своих плечах все государственные расходы, священнослужители, освобожденные по роду своей деятельности от опасностей войны… и тягот семейной жизни, жили в достатке, ничем не обеспечивая нужд государства?» Кроме того, короля возмущал «их разврат, невежество, стремление к роскоши». Не забыл он и том, что во Франции все еще существует протестантизм. Полагая, что в государстве должна быть только одна религия, Людовик XIV находил, что нет ничего хуже, чем свобода вероисповедания. Поэтому преследованиям подверглись также янсенисты: он отправляет в отставку своего министра Симона Арно де Пумпонн и предлагает историку Луи Себастьяну Ле Нэну де Тильмону и теологу Антуану Арно (Великому Арно) отправиться в добровольное изгнание.
Более того, желая взять под контроль назначение церковных лиц, Людовик XIV вступает в конфликт с папой («дело о регалиях») и приказывает де Лувуа захватить Авиньон.
Людовик, желающий истребить ересь, отменяет Нантский эдикт, приняв соответствующий эдикт в Фонтенбло: теперь так называемая «реформированная религия» оказывается вне закона. Опьяненный успехами и славой, король теперь прислушивался лишь к советам сына Летелье — т. е. к маркизу де Лувуа, который превратил королевскую армию в самый совершенный инструмент ведения войны в Европе и при этом постоянно подталкивал во всем согласного с ним монарха к новым завоеваниям, аннексиям, а также к преследованию протестантов.
Отныне Людовик XIV полагал, что ему дозволено всё. Он начинает вести политику «объединений», суть которой заключалась в поиске территорий, которые в более или менее отдаленном прошлом были частью аннексированных в 1648 и 1678 гг. провинций. Так, например, Монбельяр входил в состав Франш-Конте, часть Люксембурга — в состав Трех епископств и т. д. Эта же политика предполагала и карательные экспедиции, например, бомбардировку Генуи, где строились галеры для короля Испании.
По мнению Мишле, в 1689 г. вместе с образованием большой антифранцузской коалиции наступила
Герцог Люксембургский, одержавший победы при Флёрюсе (1690), у Стенкеркена (1692) и Нервиндена (1693), получил прозвище «драпировщика собора Парижской Богоматери» за то количество знамен, которое он захватил у врага и прислал в Париж; в это же время маршал Николя Катина завоевал Савойю (1696). Главными поражениями Франции в этой войне стали неудачная высадка адмиралом де Турвилем десанта в Англии и поражение в битве у мыса Ла-Хог (1692).
При подписании Рисвикского мира (1697) Людовик XIV проявил поразившую всех умеренность. Он отказался от земель, завоеванных после Нимвегенского мира, и сохранил за собой только Страсбург. Франция была истощена девятилетней войной, к которой добавился, как мы указывали выше, еще и страшный голод, вызванный, помимо всего прочего, неурожаем (1693–1694). Смертность во Франции в эти годы выросла в три или четыре раза по сравнению с мирным периодом. «Франция превратилась в огромную наполненную скорбью больницу», — писал Фенелон, а в это время Вобан работал над трактатом «Королевская десятина» с целью проведения всеобщей реформы налогообложения…
Но Карл II перед смертью принял другое решение: чтобы спасти целостность своей империи, он назначил герцога Анжуйского наследником испанского трона, но при условии, что французская и испанская короны не будут объединены.
Людовик XIV оказался перед выбором — соблюсти условия лондонского «раздела» или возвести на испанский трон своего внука. После долгих колебаний король объявил о принятии условий покойного Карла II.
Сен-Симон писал: «Король велел открыть дверь своего кабинета и, обведя величественным взором многочисленных собравшихся, произнес, указывая на герцога Анжуйского: “Господа, вот — новый король Испании”. А когда через некоторое время началась война, он заявил: “Поскольку меня вынудили развязать войну, я буду лучше вести ее против своих врагов, чем против своих детей”».
В том, что события приняли такой оборот, был повинен Людовик XIV. Дело в том, что правители всех европейских держав, исключая лишь императора, признали герцога Анжуйского испанским королем под именем Филиппом V, но Людовик вопреки условиям завещания сохранил за своим внуком возможные права на французскую корону. Он овладел испанскими крепостями в Нидерландах и признал сына Якова II — Якова Стюарта — королем Англии под именем Якова III, встретившись с ним в Сен-Жермен-ан-Ле.
Тогда по инициативе Вильгельма III Оранского Англия, Священная Римская империя, Республика Соединенных провинций и немецкие князья сформировали «Великий Гаагский альянс», направленный против Франции и Испании. Позже к этой коалиции примкнула Савойя. Действиями коалиционных войск против Испании руководил Джон Черчилль, герцог Мальборо, которому удалось захватить крепость Гибралтар. А главнокомандующий имперскими войсками принц Евгений Савойский одержал победу над французским маршалом де Вилларом в битве при Гохштедте (1704), а позже над герцогом Вандомом при Уденарде (1708). Войскам коалиции удалось овладеть Лиллем (1708). После стольких неудач Людовик XIV запросил мира, а его войска во главе с маршалом де Вилларом потерпели еще одно поражение — в битве при Мальплаке (1709). Французский король снова заговорил о мире: он отказался лишить своего внука испанского престола, но был вынужден покинуть завоеванные земли в Эльзасе и Фландрии (1709–1710). Но тут военная фортуна снова повернулась к нему лицом: герцог Вандом победил англо-австрийские войска в сражении при Вильявисьосе (1710), после чего Англия вышла из войны. Однако Евгений Савойский двинулся на Париж, заставив Людовика XIV опасаться за собственную столицу. Но маршал де Виллар нанес поражение имперским войскам в сражении при Денене (1712). Теперь, истощенные войной, и император, и англичане, и французы согласились сесть за стол переговоров.
По Утрехтскому миру (1713) Филипп V сохранял Испанию и все свои колонии, но должен был уступить императору Нидерланды, Миланское герцогство, Неаполитанское королевство и Сардинию. Также он отказывался от прав на французский трон. Франция, побежденная наполовину, утратила в Северной Америке остров Ньюфаундленд и Акадию[51], в то время как Англия, много выигравшая от этой войны, получила
Но раздел испанского наследства и главным образом вопросы колониальной политики стали причиной новых войн…
Стареющий Людовик XIV начал публично признавать свои грехи и каяться в них. Под влиянием мадам де Ментенон он становился все более набожным, что вызвало переход к своеобразному католическому абсолютизму. Король обрушил свой гнев на женский монастырь Пор-Руаяль, являвшийся оплотом янсенизма; янсенизм был осужден папской буллой
В то время как Сен-Симон считал, что умственные способности монарха были «ниже среднего», а придворные больше критически замечали «его слабости, нежели жажду славы», Вольтер относился к Людовику XIV с почтительным восхищением… «Всем известно, с каким величием духа видел король приближение смерти. Наследник его изобразил. слова, сказанные ему сим монархом при последнем прощании: “Старайся жить в мире с соседями. Я слишком любил войну; не подражай мне ни в этом, ни в чрезмерных издержках. — писал он и добавлял: — Хотя жизнь и смерть Людовика XIV славны, однако подданные не столько жалели о нем, сколько он достоин”». Как мы увидели, те же люди, которые в 1686 г. со слезами на глазах умоляли небо о выздоровлении своего больного короля, шли за похоронной процессией с весьма различными эмоциями. Кто-то пил, кто-то пел или радовался. «Пусть упрекали его мелочами и жестокосердием против янсенистов, гордостию с чужестранцами во время успехов, слабостию ко многим женщинам. разорением Палатината (Пфальца), гонением против реформатов; но потомство уравновесило все его слабости и пороки высокими качествами и деяниями. и, несмотря на все бранные сочинения, имя Людовика произносить будут с уважением; ибо с сим именем соединяется понятие о веке, вечно достопамятном»[52].
Как нам относиться к этому суждению?
В фильме Бертрана Тавернье «Пусть начнется праздник» хорошо показан перелом, произошедший в жизни двора с началом эпохи Регентства — эпохи разврата и пресыщенности, сменивших чопорную добродетельность, на которую претендовала мадам де Ментенон и которая отныне стала объектом насмешек. Вернулись также итальянские комедианты, высмеявшие ее несколькими годами раньше в «Мнимой недотроге» и по данной причине высланные из Франции.
Это была эпоха игривой распущенности, отображенной в картинах певца галантных празднеств Антуана Ватто, в частности в «Паломничестве на остров Киферу». Вольтер ошибался, когда утверждал, что изучение человеческой природы было завершено еще классическими авторами. Ему не нравился писатель Пьер Мариво, говоривший: «Я выискиваю в человеческом сердце каждый уголок, в котором прячется любовь… в каждой своей комедии я заставляю ее выбраться из него». Вычурное изящество его произведений было под стать скроенным из легчайшей ткани женским нарядам, вошедшим в то время в моду. Это была эпоха балов и оперного театра, в котором Людовик XV чувствовал себя гораздо более свободно, чем на заседании Королевского совета, хотя король и не был лишен ума.
Естественно, французский кинематограф, вдохновленный фривольной или просто непристойной живописью и литературой того времени, от Ретифа де Ла Бретона до Фрагонара и Шодерло де Лакло, отдал дань этой эпохе в фильмах, подобных «Бенжамену» с Катрин Денёв.
Но меняется и городская жизнь — ведь королевский двор на время переезжает в Париж, а регент герцог Орлеанский устраивает балы, участие в которых принимает разный сброд.
Главная же особенность этой эпохи заключалась в другом: впервые массовое хождение получили бумажные деньги, просто-напросто деньги.
Бумажные деньги действительно стали частью жизни буржуа, причем низших слоев тоже, как свидетельствует гравюра, изображающая банк Лоу на улице Кенкампуа и протянувшуюся к нему очередь из людей всех состояний.
В чем же заключался замысел шотландского банкира Джона Лоу? Он понял, что металлические деньги, выплачиваемые под залог имущества или служащие для обеспечения будущих поставок, являются связующим звеном между условностью денежных знаков и реальными товарами. Поэтому нужно просто заменить золотые монеты на бумажные деньги, ценность которых при многократном использовании будет выше ценности денег металлических. Кроме того, с учетом этой разницы, бумажные деньги позволят стимулировать денежное обращение и снять издержки тезаврации (хранения сбережений в виде золота). Другими словами, это был способ увеличить доходы или создать капитал, что упустил из виду Кольбер. Чтобы вызвать доверие клиентов, Джон Лоу установил ставку в 6 процентов, тогда как другие банкиры взимали 30 процентов. Затем при государственном поручительстве он превратил своих кредиторов в акционеров компаний, которые спекулировали на торговле с Индией и Антильскими островами. А когда сборщики налогов получили возможность взимать их в виде банковских билетов, Лоу добился ошеломляющего успеха. Французы начали менять золото на акции банка Лоу, стоимость которых вскоре выросла с 500 ливров до 20 тысяч.
Но, как только банку братьев Пари — конкурентов Лоу — пришлось обменять банковские билеты на золото двум принцам крови, крупным вкладчикам, тут же последовало его банкротство, а затея с акционерными обществами и выплатой дивидендов лопнула: их время еще не пришло.
Крах надолго подорвал доверие французов к бирже, созданной как раз в эти годы. В то же время он, хотя и привел к разорению множества вкладчиков, способствовал частичному погашению государственного долга. Но прежде всего появление самой возможности быстрого обогащения с помощью спекуляции и рождение слоя новых богачей (нуворишей) произвели своеобразный переворот в социальной системе Франции. Так, дочь буржуа — поставщика провианта ко двору, впоследствии разбогатевшего финансиста по прозвищу Пуассон[53], — стала фавориткой Людовика XV и получила титул маркизы де Помпадур. В «Прекрасной садовнице» Шарля Ван Лоо она изображена утопающей в розово-голубом великолепии в окружении роскоши.
Эти вскружившие всем голову деньги Джон Лоу, помимо прочего, вложил в колониальные предприятия.
Безудержное стремление короля к наслаждениям породило еще одно новое явление: Людовик XV предоставил мадам Помпадур, а позже графине Дюбарри, бывшей проститутке, полную свободу в области государственных назначений и отставок. Так к власти пришли Шуазёль, ставший министром иностранных дел, де Мопо, получивший пост канцлера, и другие.
Но главной приметой эпохи стало, помимо медленного улучшения экономики, возникновение общественного мнения, которому сразу же пришлось пережить кризис.
Если говорить о колониальной политике, то во Франции толчком к колонизации Америки послужила в большей степени ловля трески, нежели жажда приключений или борьба с исламом.
После экспедиций Жака Картье, открывшего устье реки Святого Лаврентия, в эпоху Религиозных войн и соперничества с Испанией цели борьбы за колонии были чисто военными. Так продолжалось до тех пор, пока Самюэлем де Шампленом не были основаны первые колониальные поселения, причем на сей раз действия французов носили ярко выраженный антианглийский характер. И поначалу поселенцы кормились не чем иным, как рыбной ловлей, пока на смену ей не пришла торговля пушниной.
В Америке англичане и французы пытались опереться на различные индейские племена, по крайней мере в тех случаях, когда они не вступали с ними в борьбу, стремясь обратить их в христианство. Масштаб этого этапа колонизации будет легче представить, если вспомнить, что в эпоху Ришельё, когда шла вражда между ирокезами — союзниками англичан и гуронами, лояльными французам, Квебек насчитывал 60—100 жителей, а Бостон — 2 тысячи.
Как убедительно показал Жан Мейе, первоначально у французской монархии не было никакой целенаправленной «колониальной политики». После многочисленных экспедиций, целью которых был поиск сокровищ, Канада превратилась в своеобразный христианский оплот Франции, католическую колонию, которую король противопоставлял поселениям еретиков.
Возникновение же колониальной политики было связано с планами завоевания заокеанских владений Испании, что во времена Филиппа II Испанского было не более чем пустой мечтой. Экзотические товары из тропических стран, таких, как Антильские острова, выгоды работорговли, табак и сахар, — разумеется, все это не могло не привлекать в финансовом смысле французскую монархию. Но на пути таких проектов стояло слишком много препятствий: сопротивление племен караибов, существование флибустьеров и других соперников, когда каждому хотелось заполучить свой «островок», — все это приводило к тому, что полученная прибыль совершенно не соответствовала ожиданиям. Поэтому с точки зрения экономической выгоды колониальные владения почти не приносили дохода. Тем не менее в колониях требовалось поддерживать власть «Великого короля» Франции, чтобы «дикари» не предприняли попыток свергнуть ее.
Вместе с подъемом портовых городов Нант и Бордо французская монархия предпринимает попытки централизации колониальной деятельности, которая отныне должна была находиться в ведении военно-морского министерства.
Перелом в колониальной политике произошел в эпоху Кольбера, когда в этой области была предпринята целая серия различных мер.
Французское присутствие в Канаде стало приобретать черты католического крестьянского уклада, превращаясь постепенно в некое подобие маленького военного государства. Но только во времена Джона Лоу, а именно в 1720 г., важное значение обрела французская Луизиана, нарушавшая своим географическим положением целостность английских колониальных владений. Наконец, третьим направлением французской колонизации стали Антильские острова. Там монархия проводила политику чисто колониального империализма, которая подпитывалась работорговлей (с 1680 г.) и деятельностью поселенцев, установивших связи с французскими портами и получавших поддержку со стороны монархии. Она же и осуществляла над ними контроль.
Франко-английское соперничество в большей степени, чем какой-либо другой конфликт в колониях, без сомнения, оставило глубочайший след в национальной памяти французов. Оно отмечено событием, длительность которого растянулась на два столетия, — «утратой Индии и Канады». Это вошедшее в историю противоборство имело одну интересную особенность: американский социолог Иммануил Валлерстайн заметил, что начало англо-французской борьбы относится к эпохе, когда внутренние конфликты в обеих странах утратили былую остроту, уступив место внешним. Другими словами, в обеих странах государственные интересы пришли на смену противоборству монарха с феодалами и знатью, а также религиозным конфликтам.
Конфликты стали международными, и компании, созданные для эксплуатации колоний, уступили место правительственным учреждениям.
Может сложиться впечатление, что с самого начала это соперничество было столкновением двух определенных колониальных политик. Но на самом деле политика, как минимум, французской монархии представляла собой лишь ряд случайных мер, предпринимаемых под воздействием тех или иных обстоятельств. И только в XIX столетии, в эпоху империализма, две державы действительно выступили друг против друга, начав долговременную борьбу за создание колониальной империи. Но рестроспективное, обращенное в прошлое видение Истории поместило это противостояние в XVIII столетие.
С XVII в. и до падения Наполеона, несмотря на существовавшую цепь разрозненных конфликтов, захват английских колоний вовсе не являлся целью для Франции. Еще с эпохи Филиппа II французскую монархию интересовали скорее владения Испанской империи. Но позже Франция вступила в союз с Испанией, чтобы те или иные испанские территории не достались Англии. В XVII в. первыми в поле зрения Франции попали голландские владения в Индии, но вооруженные столкновения начались между французами и англичанами. Примерно с 1670 г., когда начался закат Голландии, Людовик XIV, а затем регент Филипп Орлеанский и кардинал Флери, несмотря ни на что, продолжали рассматривать Англию как возможную союзницу Франции, правда, союзницу слабую. Эта недооценка могущества Англии очень скоро дала о себе знать.
Другая особенность этого противостояния состоит в том, что характер англо-французских конфликтов в Канаде и в Индии был различным. Если в Канаде он приобрел оттенок религиозной борьбы, а затем и войны, то в Индии целью Франции была исключительно торговля, а уже потом — территориальные приобретения.
И если основатель фактории Маэ — Пьер Кристоф Ленуар, сумевший спасти французскую Ост-Индскую компанию от разорения в период банкротства Лоу, проявил себя как хороший управляющий и дальновидный коммерсант, то сменивший его Бенедикт Дюма выступал в отношениях с жителями Индии уже не как торговец, а как колонизатор: он не просто вел дела с местными правителями (навабами), но и вмешивался в их конфликты. Кроме того, он выступил инициатором чисто политической акции, не связанной с деятельностью компании и требовавшей поддержки правительства. Так же повел себя его преемник Жозеф Франсуа Дюплекс, вызвавший своими действиями сопротивление английской Ост-Индской компании. Дюма, в соответствии со своей идеей, в 1735–1741 гг. пытался организовать колониальную армию, состоящую из местных жителей — сипаев, укомплектовать ее французскими офицерами и превратить фактории в настоящие крепости, способные оказать военную помощь союзным индийским правителям. Дюма удалось стать весьма влиятельным человеком и получить титул наваба. Дюплекс пошел еще дальше: он считал, что Ост-Индская компания, вместо того чтобы заниматься торговлей и пытаться овладеть теми или иными территориями, могла бы установить протекторат над землями местных князей. Взамен она могла бы получать в свое пользование земли или же прибыль с налогов.
Таким образом, Дюплекс стал
При посредничестве индийских князей Дюплекс принял участие в борьбе за власть в княжествах (навабствах) Карнатик и Декан. Англичане сделали то же самое. Но британцу Роберту Клайву удалось одержать победу над авантюристами, сменившими Дюплекса, который, хотя и сумел взять под свой контроль значительные территории, добился этого слишком дорогой ценой. В результате обе Ост-Индские компании, как в Париже, так и в Лондоне, стали искать компромиссное решение. Комиссар Шарль Годо признал действия Дюплекса неосмотрительными, и в 1754 г. тот был отозван из Индии. Мирный договор, который он заключил с англичанами и который получил его имя, означал конец захватнической политики в колониях.
Французы Трофим Лалли-Толлендаль и Шарль Бюсси попытались было упрочить французское присутствие в Индии, но их затея провалилась, и, согласно Парижскому договору (1763), за Францией сохранялись всего пять факторий[54], которые, впрочем, были утрачены с военной точки зрения. Но и это считалось дипломатическим успехом, которым Франция была обязана Шуазёлю…
В работе Марка Вижье Жозеф Дюплекс предстает и как создатель колониальной армии, и как инициатор новой политики, но при этом он грешил недальновидностью и англофобией, ставшей причиной его неуклюжих действий.
Если рассматривать ситуацию с этой точки зрения, то оказывается, что отзыв и неудачи Дюплекса легли в основу мифа об «утраченной Индии», которую «у французов отобрали англичане», тогда как на самом деле именно его деятельность спровоцировала англичан, не строивших завоевательных планов относительно Индии, и заставила их нанести ответный удар. После 1870 г., когда Франция вновь захотела возродить колониальную империю, Дюплекс и вовсе превратился в героя, само имя которого (так же как и имя маркиза де Монкальма, побеждавшего англичан в Северной Америке) вызывало ненависть у англичан. С 1881 по 1913 г. было издано 15 работ, посвященных Дюплексу и французской Ост-Индской компании.
В Северной Америке франко-английское соперничество вылилось в борьбу одних поселенцев против других. Но здесь наблюдалось существенное различие между отношением обеих метрополий к колонистам. Если Францию мало заботила судьба поселенцев, то Англия, напротив, всячески поддерживала своих соотечественников в Америке. В чем же причина этого различия?
Прежде всего в том, что для французской монархии эксплуатация ее североамериканских владений не представляла особого интереса. «На что годятся эти заснеженные пространства?» — недоумевал Вольтер, а Шуазёль в 1758 г. заявил, что клочок земли в Нидерландах представляет большую ценность, чем вся Канада. Во время же Семилетней войны, когда после падения французского форта Фронтенак маркиз Луи Жозеф де Монкальм просил метрополию о помощи, глава военно-морского министерства ответил ему: «Когда пожаром охвачен дом, никто не заботится о конюшнях».
Англичане совершенно иначе относились к североамериканским владениям. Для них жители колоний являлись источником рабочей силы, поставщиками дешевого сырья (прежде всего древесины) и пушнины, которым метрополия сбывала мануфактурные товары. Введенное Англией монопольное право торговли должно было приносить тем самым большую выгоду английским предпринимателям, но при том условии, что сами американские колонии не производили ничего, «даже гвоздей», и были вынуждены приобретать все у Великобритании.
Английское правительство постоянно пеклось о новом притоке поселенцев, тогда как французские Бурбоны перестали заботиться об этом, как только стихла религиозная борьба в Канаде. Поэтому в 1740 г., когда число английских колонистов составляло в Америке около миллиона, в поселениях французских колоний в Канаде насчитывалось не более 80 тысяч жителей, и еще несколько тысяч поселенцев жили в Луизиане.
Именно англосаксонский натиск стал причиной конфликта между англичанами и французами в большей степени, чем политика Лондона. Но Великобритания по-прежнему продолжала оказывать помощь колониям, причем эта деятельность поддерживалась английским общественным мнением, обрушившим свой гнев на французов. А Версаль так и остался безучастным.
Англичане пошли также на одну меру, еще сильнее разозлившую французов: после захвата Акадии они устроили «большой беспорядок», т. е. рассредоточили французское население, отправив 6 тысяч человек из 10 тысяч в Новую Англию и другие британские колонии региона.
К тому времени, когда во время Семилетней войны (1756–1763) англичане возобновили военные операции в Америке, они уже располагали мощнейшим флотом, число кораблей которого выросло с 60 до 158. И в скором времени им удалось завладеть 300 французскими судами. Французский королевский флот оказался не способен оказать хоть какую-нибудь помощь своим колонистам в Канаде, которые по численности и так уступали англичанам. Благодаря военному таланту маркиза де Монкальма французы на какое-то время все же сумели отсрочить победу англичан. В решающей битве за Квебек погибают оба военачальника — и англичанин Джеймс Вольф, руководящий штурмом города, и его визави маркиз де Монкальм, обороняющий колонию. Всё же англичане берут Квебек. В конце концов маркиз де Водрейль, губернатор Монреаля, окруженный армией английских колонистов, вынужден сдать город в 1760 г.
По Парижскому мирному договору 1763 г. правительство Людовика XV, которому хватало забот в Европе, отказалось от своих заокеанских владений: Канада перешла к Англии, а Луизиану англичане передали своей союзнице Испании. Из всех своих огромных американских территорий Франция сохранила лишь острова в Карибском море, предпочтя их канадским владениям.
Оценивая эти события с позиций сегодняшнего дня, мы можем сказать, что 1763-й стал годом распада французской колониальной империи.
Но в то время французы считали иначе, поскольку тогда самым важным казалось то, что Франции удалось сохранить за собой Антильские острова. Кроме того, королевские министры считали, что присутствие Франции в Канаде можно возобновить: соответствующие попытки предпринимали Шуазёль и один из его преемников — граф де Верженн.
Однако с началом Войны за независимость в Северной Америке (1775) сложилась парадоксальная ситуация: союзником колонистов, которые тогда еще под британским флагом разбили французов в Семилетней войне, стал Версаль, стремившийся теперь взять реванш у Англии. Разумеется, в этой сложной ситуации французские поселенцы Канады старались держаться в стороне.
Угроза нависла и над французскими колониями второго типа: это были земли, приносившие экономическую прибыль, в том числе — острова, где выращивался сахарный тростник. Они приносили внушительный доход, причем наиболее процветающими эти французские колонии стали после того, как Франция утратила владения в Канаде и в Индии (1763–1789). Однако после 1800 г. восстания чернокожих рабов, отмена рабства и работорговли поставили под угрозу будущее этих колоний. А когда Туссен-Лувертюр провозгласил независимость Гаити, в Париже и Лондоне стали подумывать о том, не лучше ли предоставить этим колониям независимость, а затем наладить с ними выгодную торговлю.
До середины XVIII в. злоупотребления монархической власти и несправедливость общественного устройства объясняли нарушением основополагающих принципов работы государства. Но позже эти же самые принципы стали подвергаться критике с позиций теории разумности. Именно тогда и родилась та идеология, которая требовалась революционерам. Накануне 1917 г. Ленин полагал, что «без революционной теории не может быть и революционного движения». Он также писал, что для возникновения революции революционеры совсем не обязательны, достаточно иметь деятельных руководителей, способных создать революционную ситуацию. Конечно же, Ленин говорил о своей эпохе, но это суждение можно в полной мере отнести и к Французской революции, в основе которой действительно лежала идеология, при том что создатели ее — Монтескьё, Вольтер и др. — революционерами не являлись.
Вместе с монархией критике подверглась Церковь: на нее обрушились янсенисты монастыря Пор-Руаяль, пришедшие, если можно так сказать, на смену протестантам XVII столетия. Недаром янсенизм называли «перекипевшим кальвинизмом». Янсенисты требовали соблюдения аскезы и критиковали учение иезуитов о том, что «действенная благодать», доступная каждому христианину, является достаточной помощью для его успешных действий.
В монастыре Пор-Руаяль, ставшем оплотом янсенизма, приверженцы этого течения не только проводили в жизнь принцип христианского смирения, но и создавали независимое от официальной Церкви учение, что и привлекало к ним интеллектуальную элиту. Иезуиты, добившиеся в 1656 г. от папы осуждения янсенистского учения о благодати, заручились поддержкой Ришельё и — позже — Мазарини, обеспокоенных чрезмерной независимостью суждений ученых мужей из Пор-Руаяля. В особенности их беспокоил Жан Дювержье де Оранн, настоятель аббатства Сен-Сиран, «более опасный, чем шесть армий». Тогда же были преданы огню «Письма к провинциалу» Блеза Паскаля. Преследуемые Людовиком XIV, янсенисты были снова осуждены папской буллой
Эта борьба имела далеко идущие последствия.
Действительно, идеи янсенистов, противопоставивших религию аристократическому идеализму, способствовали развенчанию средневековых идеалов. Рыцарский идеализм, поставивший во главу угла понятие дворянской чести, стал отступлением от принципов христианства. Честолюбие и христианское милосердие сумели ужиться благодаря примиряющей позиции Церкви. Между двумя крайностями — вожделением и святостью — существовала некая неопределенная область…
Эта связь христианства с аристократическим идеализмом нашла отражение в творчестве Корнеля, воспевшего красоту человеческих поступков. Благородство его персонажей, их стоицизм вызывали протест у янсенистов, выступавших против прославления независимости человека, его свободы, его стремления к возвышенному: янсенисты остерегались этих проявлений. После Паскаля Франсуа Ларошфуко также способствовал развенчанию героизма, написав свои «Максимы».
Все янсенисты — представители семьи Арно, Паскаль, Дома — принадлежали к высшей буржуазии. «Дворяне шпаги называют нас людьми, закопавшимися в чернилах; но следовало бы называть нас людьми, имеющими голову, в то время как их — людьми, имеющими силу», — писал Дома, являвшийся членом парламента и юристом. Таким образом,
Янсенизм действительно представлял собой политическое движение, приверженцы которого хотя и терпели поражения, но сумели утвердить определенную независимость сознания человека, следующего моральным нормам, что янсенисты называли принципом разумности, т. е. истины. Они, пусть и не в открытую, отвергали непогрешимость папской власти и монархический абсолютизм, не видя в них осуществления этого самого принципа разумности. Это инакомыслие могло завести очень далеко, поскольку в нем содержался протест против существующей государственной власти.
Таким образом, янсенизм появился как весьма действенное орудие борьбы (как считал С. Дейон); его мощь использовали парламентарии, боровшиеся с папой и королем и клеймившие проводников этого враждебного союза — иезуитов. «Их мораль и богословское учение разрушают сами принципы религии и даже простой порядочности».
Получив опору в виде парламентов, галликанских по своему духу, янсенисты больше не были оторваны от жизни, поскольку их идеи получили распространение среди буржуазии и низшего духовенства. А с 1728 г. янсенисты располагали уже и собственным периодическим изданием «Духовные вести» («Les Nouvelles ecclesiastiques»), получившим широкое распространение, несмотря на официальный запрет. В нем проводилась мысль о том, что Церковь вовсе не принадлежит ни епископам, ни священнослужителям, а миряне имеют право смещать недобросовестных священников и избирать вместо них наиболее достойных.
Начиная с эпохи Регентства (1715–1723) во Франции происходит постепенное зарождение общественной жизни, ставшей источником критического осмысления государственной политики.
Первые изменения наблюдаются в деревне, где на смену восстаниям, вспыхивавшим из-за непосильного налогового гнета, но всегда рано или поздно угасавшим, пришли протесты против узурпации сеньором тех или иных сборов (за поддержание порядка, охрану, лесной обход и т. д.), против собиравшего десятину кюре и требований арендаторов земель. Изменение цели борьбы отразилось и на ее форме: к вооружённым мятежам теперь добавились тяжбы.
Если сопоставить список жалоб, обсуждавшийся Генеральными штатами 1614 г., со списком 1789 г., будет нетрудно заметить, что как в 1614-м, так и в 1789 г. основные претензии были вызваны тяжестью налогов, а проблемы функционирования правосудия и статуса покупных должностей были гораздо менее актуальными. В то же время налицо определенное изменение: если в 1614 г. только выдвигалось требование церковной реформы, то в 1789 г., когда она уже была осуществлена и были отменены некоторые правила и обряды, данный вопрос почти не поднимался. Зато отрицательное отношение прихожан к священнослужителям сменилось отрицательным отношением самих священнослужителей к своей — по их мнению, грубой и неотесанной — пастве. Правда, определенная часть духовенства состояла из городских жителей.
В городе же эти перемены выразились прежде всего в трудовых спорах и конфликтах, затронувших почти все профессии и ремесла (20 из 27 в Нанте, 16 из 16 в Лионе). И число этих конфликтов продолжало расти, причем на протяжении всего XVIII столетия оно удвоилось. Это нежелание подчиняться, хотя и не было связано с политическими требованиями, порождало различные формы солидарности, следствием чего, в свою очередь, стало увеличение числа судебных разбирательств.
Поэтому и в деревне, и в городе все большее значение приобретали адвокаты. Не случайно в 1789 г. их количество было значительным среди депутатов Генеральных штатов.
В городе, и в частности в Париже, возник новый литературный круг, не зависевший ни от двора, ни от короля и в скором времени превратившийся в целый ряд весьма деятельных и влиятельных литературных салонов, внутри которых образовывались собственные партии и плелись интриги. Постепенно они завоевывали интеллектуальное влияние, отнимая его у двора и короля. Перелом произошел в 1754 г., когда энциклопедист Д’Аламбер, обойдя выдвинутого двором кандидата, был избран академиком при поддержке маркизы дю Деффан и участников ее литературного салона. Со временем этот мирок, связанный с публицистикой, начинает приобретать политический характер благодаря склонностям его участников: от Мельхиора Гримма до Дени Дидро, от Жака Тюрго до Кретьена Мальзерба или аббата Рейналя. Иммануил Кант так описал разрушение Старого порядка: «Наш век есть подлинный век критики, которой должно подчиняться все. Религия на основе своей святости и законодательство на основе своего величия хотят поставить себя вне этой критики. Однако в таком случае они справедливо вызывают подозрение и теряют право на искреннее уважение, оказываемое разумом только тому, что может устоять перед его свободным и открытым испытанием»[55]. Комментируя это замечание Канта, сделанное им в 1781 г. в предисловии к «Критике чистого разума», историк Роже Шартье писал: «Вот кто аннулирует установленную абсолютизмом фундаментальную дихотомию между совестью, управляемой индивидуальным сознанием, и государственными интересами, в основе которых лежат принципы, не имеющие ничего общего с традиционной моралью». Эта важная перемена была связана как с деятельностью литературных обществ, так и с масонским орденом, который к тому времени насчитывал около 50 тысяч членов и был открыт для представителей всех трех сословий, кроме «тех, кто не имеет ни образования, ни достатка». Поскольку в основе движения масонов лежало нравственное учение и пристрастие к обсуждению вопросов общественной жизни, с 20-х годов XVIII в. оно действительно превратилось в площадку, где имелась возможность, пусть и тайная, выражать с полной свободой свою точку зрения.
Изменения, коснувшиеся общественной мысли, шли намного дальше. В книге Поля Азара «Кризис европейского сознания», вышедшей в 1935 г., но не утратившей свежести взгляда, указываются еще некоторые черты, отличающие эпоху абсолютной монархии от последующего времени. Эти перемены относятся к середине правления Людовика XIV, примерно к 1680 г. «Иерархия, подчинение, установленный властью порядок, упорядоченная догмами жизнь — вот к чему стремились люди в XVII столетии. И все то же самое — принуждение, догмы — вызывало ненависть у их непосредственных потомков. Первые были христианами, вторые — противниками христианства. Первые верили в Божественную природу власти и с радостью жили в обществе, разделенном на неравные сословия; вторые верили в естественное право и мечтали лишь о всеобщем равенстве. Другими словами, раньше большинство французов думало, как Боссюэ, теперь же думает, как Вольтер». Долг человека перед Богом и перед государем уступил место правам на совесть, на критику и разум — т. е. правам человека.
К этим наблюдениям, которые помогают объяснить закат монархии, можно добавить и некоторые другие. Прежде всего, это углубление знаний о мире. Если путешествия Расина и Мольера ограничивались перемещениями королевского двора, то Монтескьё, Руссо и Вольтер объездили всю Европу, интересуясь жизнью и нравами разных народов, что стало причиной широкого распространения жанра литературного путешествия. Лабрюйер полагал, что знакомство с иными культурами «лишает людей последних остатков веры», но ведь оно также заставляет сравнивать, размышлять, критически осмысливать действительность. Человек, думающий только о защите своей веры, своего короля или своего Бога, сумеет прославить их, но никогда не обретет истины. На этом строилось величие Франции эпохи Людовика XIV, превзошедшей и Италию, и Испанию. Она царила благодаря своему могуществу, гениальным писателям эпохи, а позже и языку, который в 1714 г., при заключении Раштаттского мира, стал языком дипломатии. В это же время в Лиме была поставлена пьеса Корнеля «Родогуна», а путешествовать в Париж стало модным.
Однако на севере у Франции был соперник — Англия. Приходилось уступать англичанам первенство даже в интеллектуальной сфере. Франция славилась хорошими манерами, Англия — смелостью и остротой мысли, что было доказано Локком, Ньютоном, Свифтом. Их идеи вскоре распространились в Германии и во Франции, где английские сочинения активно переводились, — конечно, те из них, кторые могли быть полезны сбежавшим в Голландию французами, объединившимся после отмены Нантского эдикта со свободолюбивыми протестантами Северной Европы, в борьбе с французским абсолютизмом. Поэтому Франция старалась воспрепятствовать дальнейшему сплочению протестантов разных национальностей под знаменем Просвещения.
Не случайно деятели Французской революции причисляли себя к движению Просвещения. И всегда считалось, что именно идеи просветителей послужили толчком к революции 1789 г. Но нужно принять во внимание и то, что утрата монархической властью священного характера и потеря ею авторитета были вызваны жесткой критикой и готовностью людей поверить во все злобные нападки, которым она подвергалась в памфлетах. Это объясняет тот факт, что сочинения философов, на которых мы ссылаемся, повлекли за собой известные последствия, сохраненные исторической традицией.
Таким образом, возможно, было бы заблуждением видеть в радикальных взглядах Руссо или аббата Мабли истоки жестокого якобинского террора. Ведь подобное суждение не учитывает специфику народных движений, порожденное ими насилие, а также общий ход истории. Поэтому и создается впечатление, что в центре всех событий эпохи были литературные тексты, ставшие в одно и то же время предвестниками будущей Революции и движущей силой истории, даже до начала самой Революции…
В последующие столетия появлялся тот же соблазн приписать действию сочинений Бакунина, Маркса, Ленина и возникновение социальных движений, и ход истории вообще; при этом совершенно упускалось из виду, что их идеи и сами отчасти основывались на реальных событиях: народных волнениях, погромах, забастовках рабочих. Ведь после 1917 г., как и после 1789-го, события в какой-то степени вышли из-под контроля тех, кто считался их организатором.
Английский историк Бетти Беренс рискнула назвать дату великого исторического перелома — 1748 год. Разумеется, она знала, что столь точная датировка неминуемо вызовет иронические замечания и возражения, поскольку речь идет о таком сложном явлении, как кризис французской монархии, многочисленные предпосылки которого относились к разным эпохам. Но к такому выводу историка подтолкнули прослеженные ею соотношения и связи. Так, во французской «Энциклопедии», в статье «Экономия», Эдмон Жан Франсуа Барбье называет 1748 г. временем революционного прорыва в анализе экономических вопросов. А канцлер де Мопо заметил, что с 1750 г. парламенты стали враждебно относиться к вмешательству в их дела со стороны короля. В 1787 г. на заседании Французской академии историк Клод де Рюльер заявил, что в 1749 г. начался переворот в области морали и литературы. Другими словами, начиная с этого года, как заметил граф Сегюр, протест и критика становятся неким подобием моды.
Действительно, в 1748 г. был заключен Ахенский мир, завершивший войну за австрийское наследство, несмотря на победы французского полководца Морица Саксонского, особенно в битве при Фонтенуа[56]. В 1741 г. в пику англичанам между Францией и Пруссией был подписан союзный договор, после которого Людовика XV упрекали в том, что он не сумел воспользоваться победами Франции и захватить Нидерланды, а также в том, что он «воевал для прусского короля», который овладел Силезией. Кроме того, Франция утратила доминирующие позиции в Европе, а после потери в результате Семилетней войны (1756–1763) колоний в Индии и Канаде ей пришлось забыть и о владычестве на море.
В этой многосторонней борьбе вырисовывался несомненный победитель — Англия. И было вполне естественно, что причины военных успехов видели в природе государственного строя этой страны.
До этого времени, и прежде всего при Людовике XIV, французская монархия являлась образцом для всех остальных правителей, теперь же вдохновляющим примером стала Англия. Именно там жил вынужденный покинуть Францию Вольтер, туда отправился Монтескьё, в то время как на их родине появлялись все новые переводы Ричардсона, Локка, Джона Толанда и др. Английскую и французскую монархии постоянно сравнивали друг с другом, и это сравнение было не в пользу Версаля.
Конечно же, учения английских мыслителей и ранее проникали во Францию благодаря переводам, выполненным протестантами. Среди них было и учение Джона Локка, защищавшего идеи общественного договора, разделения властей, выборного правительства, свободы всех людей и веротерпимости. Во Франции в эпоху Людовика XIV Фенелон подверг критике деспотизм короля и бесконечные войны. Он считал, что монарх обязан подчиняться законам и Генеральным штатам, хотя и осознавал, что они представляли лишь дворянство. Десятью годами позже, в 1721 г., Монтескьё в «Персидских письмах» дал развернутую критику абсолютизма, иронически описав не только монарха, но и его подданных. «Французский король — самый могущественный монарх в Европе. У него нет золотых россыпей, как у его соседа, короля Испании, и все же у него больше богатств, чем у последнего, ибо он извлекает их из тщеславия своих подданных, а оно куда доходнее золотых россыпей… Впрочем, этот король — великий волшебник: он простирает свою власть даже на умы своих подданных; он заставляет их мыслить так, как ему угодно. Если у него в казне лишь один миллион экю, а ему нужно два, то стоит ему только сказать, что одно экю равно двум, и подданные верят. Ему достаточно внушить им, что клочок бумаги — деньги, и они немедленно с этим соглашаются».
Здесь содержится намек на установленный государством в 1701 г. денежный курс соотношения металлических и бумажных денег, выпущенных еще до Лоу. Но главной идеей Монтескьё, позаимствованной им у Ньютона, Декарта, Бейля, было признание Разума как основного принципа функционирования государства. Под этим имелся в виду научный анализ сложившейся ситуации, тогда как любой другой подход назывался «фанатизмом». Эти идеи легли в основу сочинения Монтескьё «О духе законов», где была изложена теория разделения властей, вдохновленная учением Локка, а также дан анализ типов правления, мерилом которых стала общественная польза и всеобщее благополучие. Полагая, что сохранение привилегий является лучшей защитой от деспотизма правителя и лишь оно способно придать законность монархической власти, Монтескьё замечает, что демократии могут угрожать личные амбиции и «чрезмерное равенство», способные породить деспотизм.
Вольтер, который также был монархистом, обрушился на господствующий порядок, религиозную нетерпимость, прославившись как борец с несправедливостью и защитник обиженных властью. Так он повел себя в деле Жана Каласа. Этот француз обвинялся в убийстве собственного сына, которое он будто бы совершил, чтобы помешать тому перейти в католичество. Суд Тулузы, не имея серьезных доказательств, приговорил его к смертной казни (1762). Вольтер путем многочисленных ходатайств добился пересмотра дела и посмертного оправдания Каласа.
Будучи деятельным человеком, неутомимым борцом за веротерпимость, адептом антиклерикального просвещенного абсолютизма, Вольтер вовсе не был, так же как и Монтескьё, революционером, пусть его идеи и подрывали основы установленного государственного порядка, а сам он провозглашался отцом гражданских свобод. Как и его единомышленник Д’Аламбер, он полагал, что стране требуется «не реформа общественных институтов, а изменение направления их деятельности — против Церкви и в соответствии с идеями Просвещения». Этому реформизму противостояли радикальные идеи Руссо, ставшего благодаря созданию трактата «Об общественном договоре» отцом французской демократической мысли, а также поборником власти народа.
В то время как Монтескьё и Вольтер олицетворяли роялистское течение, которое не ставило под сомнение сам институт монархической власти (при этом Вольтер придерживался деизма, но не был антихристианином, а Руссо проводил республиканские идеи), существовало еще одно течение, имевшее более радикальный, эгалитарный, пантеистический и материалистический характер и некоторым образом связанное с масонством. Оно унаследовало от Декарта его критический дух, а от Спинозы отождествление Бога с природой, и особенно критику религиозных обрядов и монархии — этого «искусства обмана людей, которых лишь страх заставляет подчиняться власти». Представители этого зародившегося в Нидерландах и Англии течения создали злобный памфлет «Договор трех лжецов», в котором порицанию подверглись Моисей, Иисус и Магомет. Также в нем предлагалось заменить религию, основанную на страхе, религией, основанной на знании. Эти же идеи, которые можно найти у Гольбаха, стали основой целого интеллектуального течения во время Французской революции и в последующий период.
Если военные поражения французов заставили их задуматься о превосходстве английской модели государственного устройства, то Война за независимость в Северной Америке (1775–1783), итогом которой стало образование Соединенных Штатов Америки, что рассматривалось французами как реванш, вызвала восторженное отношение к американской Конституции и сопутствовавшему ей Биллю о правах. Эта война, которая в то же время представляла собой революцию, и создание Соединенных Штатов придали новую силу республиканским идеям и стали источником целой программы действий, таких, как создание комитетов общественной безопасности и комитетов общественного спасения.
Сторонниками этих идей были маркиз де Кондорсе, маркиз де Лафайет и другие, боровшиеся, подобно Вольтеру, за веротерпимость и, подобно Тюрго, за отмену барщины и экономические права. Став одной из символических фигур Просвещения и преемником философов той эпохи, Кондорсе окончательно утвердил стремление ученых и писателей того времени формировать общественное мнение. Он, даже в большей степени, чем Монтескьё, олицетворял собой сближение научного опыта и практики государственных реформ.
Так что все эти писатели и философы предреволюционной эпохи вовсе не являясь предвестниками грядущих перемен, поскольку стремились не перевернуть или защитить устоявшееся общественное устройство, а лишь модернизировать и реформировать его; они придерживались взглядов, которые так или иначе проникли в верхние слои французского общества в тот момент, когда разразился кризис, прежде всего финансовый, — он выразился в появлении дефицита бюджета и угрозы государственного банкротства. Затем всплыл институциональный аспект кризиса, когда король был вынужден созвать Генеральные штаты, а Учредительное собрание выработало Конституцию Франции.
Но наряду с этими возвышенными идеями, вдохновившими «революционеров» 1789 г., существовали и другие, сыгравшие не менее разрушительную роль. Источником их являлись наводнившие французский книжный рынок пасквили и скандальные памфлеты, метившие то в любовниц Людовика XV, то в погрязшее в разврате духовенство. Их авторы — писатели-неудачники или люди, разочаровавшиеся в жизни, — примешивали к своим собственным смутным желаниям самые возвышенные чаяния французской элиты.
Как заметил немец Сторк, «весь Париж погружен в чтение. Люди читают в экипажах, на прогулке, во время театральных антрактов, в кафе, в ванне. Читают находящиеся в лавках женщины, дети, работники и подмастерья. И в воскресенье люди, сидящие у дверей собственных домов, читают тоже. Читают лакеи, стоя на запятках экипажей, читают правящие ими кучера, читают солдаты, стоящие на посту». Это наблюдение справедливо не только для Парижа, но и для провинции. Так, в академии города Шалон-сюр-Марн нотабли пытались применять научные достижения для улучшения экономической ситуации в провинции, а также для совершенствования и оздоровления каждого человека. Французский журналист Жак Малле дю Пан считал, что «у представителей среднего и низшего класса Руссо пользовался гораздо большей популярностью, чем Вольтер. Именно Руссо привил французам идею народного суверенитета и указал на все вытекающие из него крайние последствия… Я слышал, как в 1788 г. Марат публично читал и комментировал трактат “Об общественном договоре” под аплодисменты восторженной аудитории».
«Народной аудитории», мог бы добавить он.
Разумеется, дискредитация монархии была связана с личностью самого монарха. Восемнадцатилетний Людовик XVI, женатый на пятнадцатилетней Марии Антуанетте, самой юной дочери Марии Терезии Австрийской, в течение семи лет не мог из-за физического недуга разделить с ней ложе, о чем она постоянно говорила. Когда в 1774 г., на четвертом году их брака, он стал королем, то превратился в униженного монарха, над которым насмехался королевский двор и Париж. Рождение в 1778 г. дочери положения дел не изменило. А любовь короля к охоте и слесарному мастерству находилась в полном противоречии с духом эпохи. Эти физические занятия сослужили ему неважную службу. «Будучи плохим служителем Венеры, он вообразил себя Вулканом». Конечно же, Людовик XVI был коронован в Реймсе, но его «истинной коронацией отныне является общественное мнение». Кроме того, австрийка Мария Антуанетта была непопулярной фигурой во Франции, поскольку она была чужестранкой и поскольку ее склонность к постоянным развлечениям усугубляли чувство унижения у французов и затрагивали их национальную гордость.
Очевидно, королева не имела никакого отношения к скандалу, разразившемуся вокруг «дела об ожерелье». Некая мадам де Ла Мотт, мошенница, убедила кардинала де Рогана в том, что расточительная королева была бы счастлива получить очень дорогое ожерелье. Де Ла Мотт удалось, обманув посредников, получить его и продать. А ювелир Бомер предъявил счет королеве. Так все и обнаружилось. Взбешенный Людовик XVI приказал отдать под суд де Ла Мотт, а кардинала де Рогана отправил в Бастилию. Но Парижский парламент оправдал его ко всеобщему ликованию народа.
Поэтому гнев, подпитывавшийся многочисленными памфлетами, обрушился на Марию Антуанетту. Появлялись всё новые пасквили, по традиции содержавшие скабрезные выдумки о похождениях реальных лиц, что, конечно же, не могло не дискредитировать их. Королеве приписывались различные любовные связи, причем совершенно безосновательно, если не считать ее отношений со шведским дипломатом графом фон Ферзеном, позже, видимо, действительно имевших место. Но авторы памфлетов совершенно не считались с истинным положением вещей. В одном из самых известных сочинений подобного рода говорилось: «Антуанетта задалась целью забеременеть. Это было одно из основных поручений, данных ей в Вене мудрой императрицей, ее матерью. Она позволила своему августейшему супругу истратить все свои силы для решения данной задачи, но попытки оказались столь же краткими, сколь и тщетными. Поэтому ей пришлось прибегнуть к помощи любовника».
Став объектом всеобщей ненависти, в разжигании которой немалую роль сыграли памфлеты, Мария Антуанетта обвинялась и в развратном поведении, о чем твердили девять из десяти пасквилей, и в то же время — в иностранном происхождении: как австрийка она непременно должна была испытывать ненависть к Франции и французам. Наконец, королеву, всегда стремившуюся вести частную жизнь, не считаясь с общественным мнением, обвиняли в наличии политических амбиций.
Однако утрата королевской четой авторитета имела более глубокие корни и привела к гораздо более значительным последствиям. Ведь аристократия, насмехаясь над королем, тем самым приближала собственный конец. В 1784 г. «Женитьба Фигаро» Бомарше, постановку которой запретили в Версале, была сыграна в частном театре графа де Водрейля. И монолог Фигаро из этой пьесы прозвучал как предзнаменование приближающейся революции.
«Думаете, что если вы сильный мира сего, так уж, значит, и разумом тоже сильны?.. Знатное происхождение, состояние, положение в свете, видные должности — от всего этого немудрено возгордиться! А много ли вы приложили усилий, для того чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только и всего. Вообще же говоря, вы человек довольно-таки заурядный»[57].
Заключение, справедливое не только для аристократии, но и для королей.
И в этой тлетворной атмосфере разразился финансовый кризис, усиленный военными расходами Франции, принявшей участие в Войне за независимость в Северной Америке. Хотя, конечно же, нависшая угроза банкротства была результатом пятидесятилетнего плохого управления и необоснованных трат. Французское правительство утратило платежеспособность еще в 1741 г., когда страна ввязалась в войну за австрийское наследство, а для погашения государственного долга принимались лишь временные меры. Но теперь дефицит бюджета и его величина стали достоянием общественности, которая получила возможность влиять на принятие тех или иных проектов, предлагавшихся министрами. И помимо этой новации настоящий переворот произвел опубликованный финансовым советником Жаком Неккером в 1781 г. «Отчетный доклад королю», в котором разоблачались царившие в финансовой сфере беспорядок, злоупотребления и непомерные траты придворных. Так страна впервые узнала, на что расходовались государственные средства. Публикация доклада имела необыкновенный успех: было продано 100 тысяч экземпляров.
Как заметил немецкий философ Юрген Хабермас, финансовый кризис пробил брешь в абсолютистской системе и вызвал последствия политического характера.
Ранее почти все попытки экономиста Жака Тюрго провести экономические реформы потерпели неудачу. Его желание сократить бюджетные расходы натолкнулось на сопротивление нотаблей. И хотя принятый Тюрго, сторонником более эффективного использования земли, закон о свободе торговли зерном способствовал развитию сельского хозяйства, он же вызвал «мучную войну», поскольку недовольные законом спекулянты, пользуясь неурожаем, спровоцировали ряд мятежей, свалив на Тюрго вину за начавшийся голод. Другой задачей Тюрго было перераспределение налогов, которое должно было снять с крестьян основной груз налоговых выплат, слишком тяжелый для них и неэффективный с экономический точки зрения. Но сопротивление привилегированных сословий не дало осуществиться и этой реформе. Наконец, Тюрго решил заменить барщину дополнительным денежным сбором, не столь обременительным для крестьян, но это вновь ударило по привилегиям дворян. Крестьяне не замедлили выразить радость по этому поводу.
Но радость их была недолгой…
Уставший от трудностей и бесконечных проблем, тянувшихся за этими реформами, король в 1776 г. отправил Тюрго в отставку, что было расценено как победа привилегированных сословий и поражение философов-просветителей. Участь другого крупного реформатора, Неккера, была не лучше. В своей деятельности он стремился привлечь внимание общественности, желая мобилизовать ее и поставить на службу государственным интересам. Он был инициатором проведения лотереи, планируя использовать вырученные от нее средства для продолжения некоторых реформ Тюрго. Но протестант Неккер не внушал доверия высшему духовенству. С его помощью было увеличено скудное содержание приходских священников, смягчен тюремный режим, учреждены благотворительные организации. Однако платой за растущую популярность стала последовавшая в 1781 г. отставка. Его преемник, Жоли де Флери, утроил налог на недвижимое имущество, увеличил акциз на табак и размер «добровольного» взноса, уплачиваемого новым членом клира, но не сумел провести реформу пенсионной системы, беспорядок и злоупотребления в которой были доказаны еще Неккером.
С сопротивлением дворянства, недовольного реформаторской деятельностью министров, пришлось столкнуться и одному из следующих генеральных контролеров финансов — Шарлю де Калонну. Стараясь придать налоговой системе более основательный фундамент, он проводит политику общественных работ, с помощью которой создавались рабочие места и упрощался товарообмен. Чтобы вернуть доверие французов, Калонн был вынужден вновь и вновь расходовать государственные средства. «Казалось, — писал граф Сегюр, — все находились под действием волшебных чар».
В чем же заключался смысл подобных действий? Траты были призваны убедить в том, что государство располагает богатством, что оно способно удовлетворить самые неумеренные аппетиты. Так Калонн хотел создать необходимую атмосферу для дальнейших действий. Подобная политика представляла собой лишь первый шаг. Когда были исчерпаны все возможности займов, Калонн предложил проект реформ, главной среди которых стало введение всесословного земельного налога, распространявшегося на всех собственников вне зависимости от того, к какому сословию они принадлежали — к дворянству, духовенству или третьему сословию.
Но Калонн имел еще более обширные планы, для осуществления которых он решил созвать собрание нотаблей, состоявшее из 144 членов. Признав острейший дефицит бюджета, Калонн, и сделав несколько политических реверансов перед собранием, поставил вопрос о способах выхода из сложившейся ситуации.
Нотабли прекрасно поняли, что их ожидает. Знаменитая карикатура того времени наглядно демонстрирует ответную реакцию. Секретарь суда в образе обезьяны обращается к собравшимся в столовой придворным: гусям, уткам, индюшкам — со следующими словами: «Мои дорогие подопечные, я собрал вас здесь, чтобы узнать, под каким соусом вы желаете быть съеденными». На что обитатели птичьего двора отвечают: «Но дело вовсе не в этом: мы вообще не хотим быть съеденными».
В 1787 г. Калонн также был отправлен в отставку.
Когда стало известно, что преемником Калонна будет назначенный по рекомендации Марии Антуанетты архиепископ Тулузский Ломени де Бриенн, сомнений в том, кто главенствует в королевской семье, не осталось. Парижский парламент отказался утвердить всесословный земельный налог, заявив, что подобное решение может принять только сам французский народ в лице Генеральных штатов. Сосланные в Труа члены Парижского парламента получили поддержку местных парламентов и общественного мнения и смогли с триумфом вернуться в столицу. Отказавшись подписать какой бы то ни было другой закон, Людовик XVI приказал утвердить всесословный земельный налог, несмотря на сопротивление Парижского парламента. «Это незаконно», — заявил двоюродный брат короля герцог Орлеанский. «Это законно, потому что я так хочу», — ответил король, заставив вспомнить об абсолютистском характере французской монархии, хотя само это слово вошло в употребление лишь в 1797 г.
Чтобы усмирить членов парламента, Людовик XVI назначил нового министра юстиции, Кретьена Франсуа де Ламуаньона. Для предотвращения возможных действий короля Парижский парламент 3 мая 1788 г. вынес постановление, в котором говорилось: «Франция является монархией, управляемой королем в соответствии с законами; добровольное согласие на выдачу займов является неотъемлемым правом нации, которую должны представлять регулярно созываемые Генеральные штаты». Это был переломный момент.
Постановление о правах нации король признал недействительным и приказал арестовать лидеров оппозиции — д’Эспремениля и Монсабера. «Мы все д’Эспремеснили и Монсаберы», — ответили парламентарии офицеру, явившемуся, чтобы произвести арест. Провинциальные парламенты всячески поддерживали своих парижских коллег, особенно в провинции Дофине. В Гренобле солдат, введенных в город для разгона протестующих, забрасывали с крыш черепицей («день черепицы» — 7 июня 1788 г.). Ав замке Визиль двое парламентариев, Жан Жозеф Мунье и Антуан Барнав, объединили представителей трех сословий — духовенства, дворянства и третьего сословия, которые, в свою очередь, приняли решение не платить налогов, до тех пор пока последние не будут утверждены Генеральными штатами.
В сложившейся ситуации духовенство также потребовало от короля созыва Генеральных штатов, что монарх и сделал 1 мая 1789 г., пойдя навстречу настойчивым требованиям. Несмотря на уступку, Ломени де Бриенну так и не удалось получить заем для обеспечения государственных нужд. Это означало банкротство. Людовику XVI пришлось пойти на новую уступку, вернув в финансовое ведомство Неккера и в то же время отправив в отставку де Бриенна и Ламуаньона.
Таким образом, под давлением привилегированных сословий во Франции впервые с 1614 г. были созваны Генеральные штаты.
Самое поразительное в данной истории — это, конечно же, все возрастающий разрыв между обществом и монархической властью, оказавшейся совершенно неспособной выпутаться из порожденных ею финансовых и других проблем, и единодушное согласие — а вовсе не антагонизм трех сословий перед лицом монархического произвола. В свою очередь, и буржуазия начинает осознавать свои права.
Однако удивляет и другое. Помимо общего нежелания всех сословий отказаться от привилегий, наиболее значительные и наиболее несправедливые из которых принадлежали дворянству, не может не казаться странным тот факт, что власть, борясь с кризисной ситуацией, черпала рецепты спасения в трактатах философов и физиократов[58], но в то же самое время господствующие круги всячески сопротивлялись реформам, что и послужило толчком к революции[59].
Революция 1789 г. представляет собой поворотный момент истории в том смысле, что для современников отныне уже ничто не было таким же, как прежде. На смену сословной иерархии — дворянство, духовенство и третье сословие, — доминированию над всем этим монархической власти и придворным манерам пришли равенство граждан, народный суверенитет, новые формы коллективной деятельности. И идея нации.
С данными событиями связано рождение современной политики с присущим ей, среди прочего, разделением на правых и левых; эта политика вышла за пределы Франции и сделала из Французской революции событие всемирного значения.
Безусловно, предшественницей Французской революции была революция американская, но той не приходилось сражаться против внутреннего врага, и ей не удалось создать более эгалитарной демократии, чем тот строй, который, в конце концов, установился во Франции. События в Америке были также Войной за независимость, эхом которой стали движения в Латинской Америке, а позднее — борьба за освобождение колониальных народов.
Столетие спустя революция 1917 г. вновь оживила эхо Французской революции, и, как и в случае с французами в 1789 г., для русских после нескольких месяцев также ничто уже не было таким, как прежде.
Революция 1917 г. была более радикальной, чем революция 1789-го, но в обеих обнаруживается один и тот же процесс перехода из начальной фазы всеобщего воодушевления и стремления построить более справедливый мир в следующую, когда в условиях отсутствия желаемого результата обществу навязывается радикальный террор во имя спасения того, чего удалось достичь, и ради воплощения революционных замыслов.
Во Франции целое столетие после 1789 г. прошло в тени великой Революции, которая, как казалось, никогда не сумеет полностью осуществить своей замысел. Он состоял в развитии всеобщего гражданства: сначала речь шла о фундаментальных свободах
Параллельно с этой историей, развитие которой завершилось с поражением Наполеона, Франция компенсировала неудачу его гегемонистских планов приобретением обширных колониальных владений. Наполеон придал новую силу революционной миссии, которая во имя прав человека должна была положить конец рабству и которая определяется как цивилизационное завоевание.
Однако подъем новых великих держав, демографический упадок Франции, трудности, связанные с необходимостью идти в ногу со временем, способствовали возникновению кризисной атмосферы, породившей Первую мировую войну. С этого времени французская нация почувствовала, что под угрозой находится ее влияние, ее роль в мире, само ее существование. И это еще до того, как колониальные народы поставили под сомнение легитимность французской цивилизаторской миссии.
С созывом Генеральных штатов, решение о котором было принято королем в 1788 г., целая серия бурных изменений положила конец тому, что отныне стали называть Старым порядком: это были революция нотаблей, буржуазная революция, народная революция, которые в большей или меньшей степени соответствовали ряду радикальных перемен в юридической, социальной и политической сферах.
В ходе заседаний Генеральных штатов король должен был выслушивать жалобы своих подданных. Это было «доброй вестью». В 1789 г. повсюду также составлялись «Наказы», в которых высказывались пожелания трех сословий: дворянства, духовенства и третьего сословия. В «Наказе» одного небольшого прихода, расположенного неподалеку от города Сент, выражены надежды, которые пробудил этот призыв короля: «Более не будут говорить: если бы король знал, если бы король знал! Король, лучший из королей, отец великого и мудрого семейства, будет знать. Все пороки будут искоренены. Счастливые, добродетельные умения, честность, стыдливость, честь, доблесть, патриотизм, кротость, дружба, равенство, согласие, труд, благочестие, экономия — все эти прекрасные достоинства будут почитаемы, а править станет одна лишь мудрость. Взаимная любовь государей и подданных возвысит этот трон, единственно достойный короля французов».
В других «Наказах», менее утопичных, выражено недовольство, которое испытывает подавляющее большинство французов, не входивших в число привилегированных. Обитатели одной деревни вблизи Сезанна, помимо прочего, требуют ликвидации сословного порядка и установления равных прав для всех. «Мы, бедные жители, по доброй воле или по принуждению служим королю и отечеству. Это мы платим за пушки, ружья, несем бремя постоя войск, не имея надежды увидеть, как наши дети займут высокие военные должности; ворота туда закрыты для них».
Если первое из этих обращений посвящено монарху, то авторы второго критикуют аристократию; арбитраж Людовика XVI, возможно, привел бы к возобновлению заседаний собрания в Визиле (провинция Дофине), где в ходе своеобразной революции нотаблей, вдохновляемой Мунье, они попытались достичь согласия всех сословий на взаимные уступки, и тогда была бы подготовлена реформа «на английский лад». Но в Визиле духовенство и дворянство подменили «поименное» голосование посословным, что, однако, не лишило третье сословие возможности действовать.
Дело в том, что в этих спорах, еще до того, как собрались Генеральные штаты, был четко определен главный вопрос, сформулированный аббатом Сийесом в его брошюре «Что такое третье сословие?», 30 тысяч экземпляров которой были распроданы в течение месяца и которая прогремела как гром среди ясного неба.
«План этого сочинения довольно прост, — писал Сийес. — 1. Что такое третье сословие? Всё. 2. Чем было оно до сих пор в политическом отношении? Ничем. 3. Чем оно желает стать? Хотя бы чем-нибудь».
Отныне вместе с борьбой против деспотизма третье сословие вынуждено также вести борьбу против двух других сословий. При этом ряд крупных либеральных сеньоров присоединились к буржуазии, образовав вместе с ней «патриотическую партию»: среди них маркизы де Лафайет и де Кондорсе, епископ Отенский Талейран, граф Мирабо и аббат Сийес, которые, как считалось, примкнули к окружению герцога Орлеанского.
Что касается короля, то он, разумеется, согласился с точкой зрения представителей третьего сословия, считавших, что их число должно быть удвоено, чтобы их было столько же, сколько представителей знати и духовенства вместе взятых, однако, решив поддержать принцип голосования по сословиям, король превратил эту уступку в обман.
В Версале, в зале дворца «Малых забав», неравенство проявилось снова: по протоколу были предусмотрены роскошные костюмы для дворянства, сверкающие облачения для духовенства, строгие и черные костюмы для представителей третьего сословия, которые были размещены в глубине зала заседаний напротив короля. Первый спор разгорается по следующему вопросу: как определять полномочия и порядок заседаний каждого сословия — делать эту процедуру общей или раздельной, как то предусмотрено регламентом проведения дебатов? Напряжение нарастает после выступления короля, который осуждает «чрезмерные новшества» и обходит стороной проблему поименного голосования.
Десятого июня по предложению Сийеса третье сословие приглашает представителей двух других, привилегированных, присоединиться к себе; призыв почти не находит отклика, если не считать приходских священников. Семнадцатого июня третье сословие принимает название Национального собрания и возлагает на себя функцию утверждения налогов. Король приказывает закрыть дверь дворца «Малых забав» перед представителей третьего сословия в Зал малых забав, и депутаты собираются в Зале для игры в мяч, где Мунье предлагает принести знаменитую присягу: «…не расходиться до тех пор, пока они не выработают для Франции конституцию».
Двадцать третьего июня король признает право утверждения налоговых законопроектов лишь за духовенством, да и то исключительно в религиозных вопросах; если третье сословие не признает этих постановлений, депутатские полномочия, за которые держится дворянство, чтобы навязать посословное голосование и не допустить равенства в налогообложении, также будут отменены. Людовик XVI пытается изобразить беспристрастного арбитра, удалив от себя Неккера, который советовал ему согласиться на поименное голосование в будущем собрании.
В этот день, 23 июня, король повелел представителям трех сословий разделиться, но, когда церемониймейстер де Брезе прибыл объявить распоряжение монарха депутатам третьего сословия, те не двинулись с места, а знаменитый астроном Жан Сильвен Бальи, член трех академий, заявил: «Собравшейся нации приказывать нельзя!» А Мирабо добавил: «Мы покинем это место, только уступая силе штыков».
Перед лицом такой решимости большая часть духовенства и сорок семь дворян присоединились к третьему сословию. «Ладно, пусть остаются!» — как считается, сказал Людовик XVI, закрывая вопрос.
Провозгласив себя «Учредительным собранием», третье сословие совершило подлинную революцию в области права.
Ни в Визиле, ни в Версале противоречия между третьим сословием и привилегированными не были выражены столь категорично, как в манифесте Сийеса. Некоторое число либеральных дворян и представителей низшего духовенства согласились с принципом поименного голосования и примкнули к третьему сословию. Поведение Людовика XVI способствовало еще большему ужесточению ситуации. К этому короля подталкивали его младший брат граф д’Артуа и друзья королевы, которые, видя волнения, множившиеся в Париже и провинции, побуждали его не признавать своего поражения.
Отставка Неккера — кумира деловой буржуазии — и введение армии в столицу стали грозными предзнаменованиями грядущей, как говорили тогда, аристократической реакции.
В Париже спасение Национального собрания стало заслугой народных масс. Воодушевленные красноречием Камиля Демулена, заявившего об опасности «Варфоломеевской ночи для патриотов», парижские депутаты Генеральных штатов создали Национальную гвардию во главе с Лафайетом, и та под этим названием отправилась искать оружие в Дом инвалидов[60]. Эти восемь тысяч решительных и разъяренных мужчин, пусть и невооруженных, составляли яркий контраст с угрюмыми и подавленными войсками, располагавшимися у Дома инвалидов. Впрочем, гвардейцы-французы солидаризовались с манифестантами — в отличие от 15-го кавалерийского полка, состоявшего из немцев.
Едва вооружившись, манифестанты устремились к Бастилии, несомненно с целью захвата орудий, а также потому, что она угрожала Сент-Антуанском предместью, где жили ремесленники, оказавшиеся на острие борьбы с абсолютизмом; важным было и то, что Бастилия являлась тюрьмой, символом режима, который манифестанты не желали сохранять.
В тот день, 14 июля, комендант крепости маркиз де Лонэ располагал лишь сокращенным гарнизоном: тридцать швейцарцев и от восьмидесяти до девяноста пяти ветеранов. Он попытался вступить в переговоры, обязавшись не открывать огонь, если манифестанты не будут атаковать. Но, поскольку толпа проникла в замок, он потерял самообладание, войска начали стрелять, жертвами огня стало около сотни человек. Когда де Лонэ уже хотел капитулировать, толпа ворвалась в тюрьму, убила трех офицеров и захватила самого де Лонэ, который был немедленно казнен, так же как и купеческий старшина Флессель, обвиненный в предательстве. Их головы, насаженные на пики, толпа пронесла до Пале-Руаяля. Бальи был назначен главой муниципалитета, а Лафайет стал командующим Национальной гвардией.
Король капитулировал, пообещав депутатам вывод войск и возвращение Неккера, и подтвердил свое поражение, приняв от Бальи и Лафайета трехцветную кокарду. Эти события вызвали огромный резонанс во Франции и за границей. Революция победила в Париже, брат короля Карл, граф д’Артуа, отправился в эмиграцию…
Однако дело на этот раз не ограничилось чисто правовой революцией: пролилась кровь.
Ускорило ли парижское восстание дальнейший ход событий? Во всяком случае, в сельской местности слухи о заговоре аристократов — эта ложная, но внешне правдоподобная новость — вызвали «великий страх». Крестьяне нападали на замки, чтобы сжечь поземельные описи — документы, в которых были записаны их сеньориальные платежи. На деле это восстание отражало связь между утратой благосостояния, вызванной падением цен и нехваткой продовольствия, и гневом, порожденным новым кризисом, который пришел на смену бушевавшим полстолетия мятежам, причем те постоянно усиливались в течение последних десятилетий. Подготовка к созыву Генеральных штатов стала для крестьян «доброй вестью», грозившей отменой феодальных прав, на что жители деревни очень рассчитывали.
С 20 июля по 6 августа паника охватила изрядную часть страны, вызвав восстания крестьян, главным образом против их сеньоров, но также против получателей феодальной ренты из числа буржуа и торговцев зерном.
До сих пор часть дворян примыкала к революционной буржуазии, однако крайности крестьянских мятежей и происходящее насилие побудили Мунье и его друзей отойти от процесса радикализации, который усиливался с каждым днем. После ночи 4 августа они сделались защитниками прерогатив монархии, получив имя «монархистов».
Была ли
Сопоставление дат хорошо показывает, что насилие в период «великого страха» оказало определенное пугающее воздействие на депутатов. Некоторые, будучи шокированы насилием 14 июля, хотели силой отстаивать права собственности. «Так ли чиста эта кровь?» — вопрошал Барнав, формулируя, не подозревая об этом, одну из строф «Марсельезы»; сам он будет казнен в эпоху Террора…
Но верх одержала другая часть собрания, вдохновленная бретонскими депутатами и такими представителями либеральной знати, как виконт де Ноайль или герцог д’Эгильон. Они предложили равное налогообложение, отмену феодальных прав, имевших характер личной зависимости, и выкуп всех прочих феодальных повинностей. В итоге были отменены сеньориальные права на охоту, поземельный оброк, полевая подать, а также десятина в пользу духовенства и продажа должностей.
На практике до выкупа дело так и не дошло, однако отмена барщины, ликвидация сеньориальной юрисдикции и института присяжных ремесленного цеха стали, пожалуй, моментом величайшего великодушия, с которым так мало посчиталась История. Речь прежде всего идет о том, что был упразднен старый юридический и социальный порядок, унаследованный от нескольких столетий, — и новый порядок предстояло создавать с чистого листа. Это был триумф всеобщего равенства перед законом.
В данном смысле, как верно заметил историк Франсуа Фюре, ночь на 4 августа представляла собой, пожалуй, важнейшее событие в истории нации. Эти решения, в отличие, например, от конституции, имели постоянный характер: опираясь на них, французы отделили феодальную собственность от просто собственности и упразднили ее, тем самым совершенно разрушив аристократическое общество.
Людовик XVI не санкционировал ни декреты, изданные в ночь на 4 августа, ни Декларацию прав человека и гражданина, ставшую преамбулой к будущей конституции. Он обратил внимание на разногласия, возникшие при подготовке конституции, между теми, кто, являясь монархистами, согласился с Мирабо, Мунье, Барнавом и др. на предоставление королю права вето, и теми, кто считал, что это вето должно быть только отлагательным.
Тем временем возбуждение в Париже не прекращалось: хлеба становилось все меньше и он дорожал, из-за отъезда многих аристократов и иностранцев, распускавших из страха свою прислугу, росло число безработных. Все эти трудности и тяготы народ объяснял неким заговором. Искрой, взорвавшей пороховую бочку, стало известие о банкете в Версале, участники которого устроили овацию королевской семье, топтали ногами трехцветную кокарду и демонстративно возлагали на себя цвета королевы. Подобно отставке Неккера, эта выходка стала поводом к походу на Версаль, который возглавили женщины Сент-Антуанского предместья; целью акции стал протест и требование о выдаче хлеба. Следом отправилась вторая процессия, во главе с Лафайетом, который должен был потребовать возвращения королевской семьи в Париж.
В Версале Людовик XVI милостиво обратился к первой процессии, полагая, что вторая ограничится лишь требованием санкционировать декреты 4 августа. При этом он отложил свой ответ на все остальные вопросы на следующий день.
Но уже ранним утром 6 октября толпа проникла в замок и добралась до приемных покоев королевы, где началась драка; тогда Лафайет вышел на балкон Версальского дворца вместе с королевской семьей. Их приветствовали криками: «В Париж!» Тогда Людовик сказал: «Друзья мои, я отправлюсь в Париж с женой и детьми. Я вверяю самое дорогое для меня любви моих добрых и верных подданных». В тот же день, 6 октября, процессия двинулась обратно в Париж, увозя с собой «пекаря, пекаршу и маленького пекаренка»; рядом с ними гарцевал Лафайет.
Продовольственный кризис, который должен был разрешиться в результате этого возвращения, скрыл новое поражение монарха. Раскол среди монархистов, возмущенных новым актом насилия, мало способствовал пониманию значения происшедшего. Несколько недель назад абсолютная монархия пребывала в Версале под защитой верной ей аристократии. Отныне она находилась в Париже под неусыпным присмотром народа. Но там же находилось и Национальное собрание.
Надежда и страх, защитная реакция, готовность карать — вот чем объясняются события 1789 г. Эти черты наложили отчетливый отпечаток на всю историю нации. Можно констатировать, что они повторились в 1917 г. в истории России: февральские надежды соответствовали «доброй вести» 1789 г. — за тем исключением, что во Франции ожидания общества были выражены
Задача Учредительного собрания состояла в том, чтобы разработать конституцию для Франции. Для этого собрание разделилось на комиссии, однако законодательная работа осуществлялась в беспорядке и без какого-либо плана, и потому можно было сказать, что эта конституция стала демократическим продуктом деятельности двенадцати сотен депутатов, спонтанно принимавших различные поправки и предложения к тексту. В ходе дискуссий и стихийного голосования без поименной подачи голосов они хаотично разрушали основы Старого порядка.
Депутаты были единодушны в том, что конституцию должна предварять некая декларация прав человека и гражданина, «чтобы она [конституция] покоилась на этих правах и защищала их» (Мунье). Идея пришла из Соединенных Штатов, где уже в 1778 г. появился предшественник конституции в виде «Билля о правах», который был, в свою очередь, вдохновлен сочинениями Локка. Французская
Отдавая себя под защиту Верховного существа, Национальное собрание признавало следующие права: люди рождаются и остаются свободными и равными в правах, а общественные отличия могут основываться лишь на соображениях общей пользы (ст. 1); источником любой суверенной власти, по существу, является нация; никакое учреждение, ни один индивид не могут обладать властью, которая не исходит явно от нации (ст. 3); свобода состоит в возможности делать все, что не наносит вреда другому (ст. 4); закон есть выражение общей воли; все граждане равны перед ним и поэтому имеют равный доступ ко всем постам, публичным должностям и занятиям сообразно их способностям[61](ст. 6); никто не может подвергаться обвинению, задержанию или заключению иначе как в случаях, предусмотренных законом (ст. 7); поскольку каждый считается невиновным, пока его вина не установлена, то в случаях, когда признается нужным арест лица, любые излишне суровые меры, не являющиеся необходимыми, должны строжайше пресекаться законом (ст. 9); никто не должен быть притесняем за свои взгляды, даже религиозные (ст. 10); общество имеет право требовать у любого должностного лица отчета о его деятельности (ст. 15); так как собственность есть право неприкосновенное и священное, то никто не может быть лишен ее иначе как в случае, установленной законом явной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения (ст. 17)[62].
Декларация должна была быть модифицирована после основания Первой республики, когда в 1793 г. к этим принципам прибавились права на труд и на восстание; но конституция 1793 г. так и не вступила в действие. И напротив, в конституции III года ознаменовавшей попятное движение революции, собственность провозглашалась основой цивилизованного общества, а изложение прав граждан ограничивалось изложением их обязанностей.
В 1848 г. к прочим статьям Декларации были добавлены право на труд и на свободу получения образования. В то же время подтверждался абсолютный характер индивидуальных и относительный характер социальных прав, фактически обреченных зависеть от состояния общества.
По мере развития социальных и социалистических идей наметилась тенденция к тому, что различные «права на…»: право на труд, право на здоровье и т. п. — стали добавляться к таким «естественным» правам, как гражданские (пассивные) и политические (активные), или вовсе подменять их.
Список прав постепенно расширялся: право на свободные выборы, на свободу слова, на свободу объединений и ассоциаций, на создание профессиональных союзов, на занятость. Вскоре эти «социальные» права пришли на смену правам человека — какими последние были задуманы в 1789 г.
Этот разрыв был окончательно осуществлен в СССР. Права 1789 г. там были определены как «буржуазные» и заменены другими в Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа; все остальные права рассматривались как «формальные». Когда в 1948 г. ООН принимала Всеобщую декларацию прав человека, СССР решил воздержаться. Успехи социалистического движения во Франции побудили в 1946 г. составителей новой конституции ввести в нее мысль о возможной относительности права собственности и исключить право на свободу получения образования. Однако эта конституция 1946 г. не была принята.
Как бы то ни было, Франция сохраняет права, унаследованные от 1789 г., при том что понятие прав человека — вновь поставленное на повестку дня в 1948 г. французским юристом Рене Кассеном в связи с преступлениями, совершенными во время Второй мировой войны, — заметно расширилось после появления в Хельсинкских соглашениях 1975 г. положений о свободном перемещении людей и о защите прав меньшинств. Так французские идеи XX в. оказались связаны с концепциями, рожденными в XIX столетии.
Никому — и в особенности депутатам Генеральных штатов — не приходило в голову, что, собравшись вместе, они возвестили начало эпохи революции и что в ходе этой революции их король будет обезглавлен, а монархия уничтожена.
Разумеется, некоторые депутаты, находившиеся под влиянием идей Просвещения, такие, как аббат Сийес, выступали с радикальными идеями, но страстное желание «раздавить гадину», к чему призывал Вольтер, имело гораздо больший эффект, чем демократические идеи, которые проповедовал Руссо. Изрядная часть этих депутатов была в свое время в большей степени вовлечена в столкновения между парламентами и королем, между иезуитами и янсенистами, нежели знакома с текстами философов: радикальные идеи, отсутствовавшие в 1789 г., появятся на авансцене гораздо позже. В своем большинстве они были юристами, и их воодушевляло скорее практическое применение права и сопротивление тем или иным действиям властей, чем отвлеченные и универсальные идеи и теории. «Концепция Просвещения в такой же мере является продуктом Революции, как и Революция — продуктом Просвещения» — отмечал историк Роже Шартье.
Теперь Людовик XVI уже не мог играть на ненависти, которую третье сословие испытывало к аристократам, настолько он был парализован интригами двора. А его бездействие способствовало тому, что третье сословие уверовало в то, что оно может делать все, что сочтет нужным гений его представителей: составлять конституцию, принимать решения о распределении налогов, заниматься гражданским устройством духовенства и многим другим.
Между тем Людовик XVI не сознавал, что тем самым народ ограничивает его власть. Именно депутаты, как знатные, так и не знатные, такие, как Мунье и Мирабо, пришли ему на помощь, опасаясь остаться без опоры, когда «народная партия» стала раз за разом заявлять о себе в Учредительном собрании. Созывая Генеральные штаты, ни Неккер, ни король не представляли себе, что в недрах этого института родится конституция.
Людовик решился на ответные действия.
Он рассудил, что испытал слишком много публичных унижений и даже тело его персоны подверглось оскорблению: в июне 1789 г., как позднее, 5 и 6 октября, его грубо отодвинули в сторону, причем в Версале лишь прибытие Лафайета спасло королеву от насильственных действий необузданной толпы. Это Лафайет, желавший быть новым Вашингтоном, предложил составить декларацию прав наподобие американской, это он потребовал вывода королевских войск 14 июля, а позднее доставил королевскую семью в Париж и стал для нее весьма неудобным покровителем, «мэром дворца», которого завидовавший ему Мирабо называл «Жиль Цезарь»[63]. Он желал быть одновременно примирителем и восстановителем порядка, арбитром между монархией и нацией; его популярность достигла пика во время праздника Федерации 14 июля 1790 г. Но при этом Лафайет рекомендовал генералу де Булье положить конец волнениям, и в частности беспорядкам в Нанси. Он также не нашел общего языка с якобинцами — представителями одного из революционных клубов, вручив им оружие, которое они позже используют против него.
Людовик XVI предпочитал советы Мирабо, которому платил и который даже утверждал, что желает лишь одного: «стать министром, когда он более не будет достоин любви». Но Собрание с подозрением отнеслось к его способностям: когда оно проголосовало за то, что ни один из его членов не может стать министром, это было направлено против Мирабо. Поэтому он стал своего рода тайным министром, желавшим установить некую обновленную монархию, отделить монархию от контрреволюционеров и остановить дальнейший ход революции.
Но король не желает этого обновления, пусть даже под принуждением ему и приходилось соглашаться с переменами. Право вето, которое в 1791 г. за ним признало Учредительное собрание, было теперь лишь отлагательным; всем его убеждениям противоречит введенное позднее гражданское устройство духовенства, и в особенности требование присяги, которую должны отныне приносить священнослужители, чтобы быть признанными государством. Находясь под впечатлением от осуждения, с которым на эти установления обрушился папа Пий VI, поддержавший непокорных священников, Людовик допускает в свою часовню в Тюильри только их. Это вызывает гнев «патриотов», а журналист по имени Марат утверждает, что король попытается предпринять что-нибудь «против нации», бежать из Парижа и, возможно, призвать на помощь иностранцев. Когда в апреле 1791 г., на Пасху, монарх хочет отправиться в замок Сен-Клу, расположенный недалеко от столицы, ему препятствуют Национальная гвардия и толпа народа. «Я бы предпочел быть королем Меца, — говорит Людовик XVI, — нежели оставаться королем Франции в подобном положении, но скоро этому придет конец».
В чем заключался план короля? Соединиться, причем именно в Меце — какая опасная оговорка! — с маркизом де Булье, у которого под рукой находятся верные войска, и при поддержке нескольких австрийских дивизий двинуться на Париж, чтобы восстановить свою власть и свой авторитет. Мария Антуанетта с полным основанием рассчитывает на помощь своего брата Леопольда II — императора Австрии[64], тем более что монархи, обеспокоенные революционной заразой, дают обратный ход проведенным ранее «просвещенным» реформам.
Кроме того, была и другая причина для недовольства: отмена феодальных прав задевала интересы германских князей, так называемых «владетельных князей», которые сохраняли свои владения в Эльзасе и ссылались на Вестфальские договоры; Учредительное собрание ответило им, что Эльзас является французским, причем не в силу договоров, но по воле своего населения… То же самое происходит в Авиньоне.
Так, во имя прав человека родилось представление о праве наций.
С точки зрения иностранных монархов, это право давало Франции возможность присоединить все страны, где население стремилось к революции, пусть даже в данный момент Учредительное собрание еще отвергало право завоевания.
Таким образом, Мария Антуанетта вполне могла считать, что у князей есть все основания поддержать ее предприятие. Сама она люто ненавидела Лафайета и членов Учредительного собрания; кроме того, вместе с Людовиком XVI она противодействовала политике эмигрантов, виновных в том, что оставили своего короля и королеву. Будучи непреклонной и надменной, Мария Антуанетта не желала ни о чем договариваться с новыми людьми, выдвинутыми революцией; для них у королевы находилось одно лишь презрение. Она питала отвращение к толпе, но при этом показывала, что не испытывает перед ней страха.
«Рядом с Людовиком XVI есть всего лишь один мужчина — это его жена», — писал Мирабо.
Отъезд королевской семьи готовится в тайне, им занимается фон Ферзен, шведский граф, верный друг Марии Антуанетты. Приведена в порядок специальная дорожная карета — берлина, король должен переодеться по-домашнему, приготовлены фальшивые паспорта на имя четы Дюран. Вечером 21 июня 1791 г. все идет, как предусмотрено, за исключением того, что беглецы выезжают с опозданием, а потом, объезжая городок Варенн, не могут найти подходящих сменных лошадей. Пассажиров узнал сын почтмейстера Друэ: обеспокоенный циркулирующими уже несколько месяцев слухами, он бьет тревогу и приказывает остановить кортеж при въезде в Варенн. в то время как войска де Булье ожидают его на выезде. Людовик, которого разместили в доме одного из торговцев, поначалу отрицал, что является монархом, — пока в качестве свидетеля не был вызван слуга, некогда служивший в Версале, а ныне проживавший в Варенне. Узнав Людовика XVI, он бросается к его ногам и на коленях произносит: «О, ваше величество.»
Король вступает в переговоры, пытается что-то объяснить, но жители Варенна решают не отпускать королевскую семью без распоряжения Национального собрания. В течение всего этого времени подается сигнал тревоги. Звон колокола переполошил крестьян всей округи, войска братались с ними, и настроение толпы становилось все более угрожающим. Король и королева вспоминали худшие моменты 1789 г. При возвращении королевской семьи в Париж, распоряжение о котором привез Жером Петион, мэр, сменивший на этом посту астронома Бальи, граф де Дампьер выехал приветствовать кортеж — и крестьяне предали его смерти.
Это возвращение сопровождалось грозными предзнаменованиями, оно совершалось под наблюдением «патриотических» муниципалитетов, и в то же время его дополняла романтическая идиллия: прямо в карете Петион и мадам Елизавета, сестра Людовика XVI, влюбились друг в друга, тогда как Барнав, подобно фон Ферзену, был пленен поведением королевы. Национальное собрание, в свою очередь, теряет самообладание вследствие событий, в корне подорвавших концепцию «конституционного короля». По инициативе Ламета и Ле Шапелье, к которым присоединился и Лафайет, оно выдвигает идею, что король был похищен, — надеясь этим спасти если не человека, то хотя бы его полномочия.
Так в истории родилась идея разъединения двух ипостасей короля: суду предавалось его тело, но не функция как таковая. Король осужден, но это не должно коснуться монархии: можно было бы сказать, что на этом революция закончилась. Однако патетическому красноречию Барнава не удалось заставить Собрание поверить в небылицы о похищении, и в умах начинает укореняться мысль, что для обеспечения успеха революции необходимо также уничтожить монархию.
Умеренные революционеры, собирающиеся в клубе фельянов, хотят изменить Конституцию, но Людовика это не заботит. Он заново играет в старую игру: приносит присягу Конституции, но при этом продолжает вести переговоры с императором и другими монархами. «Для одних он всего лишь амнистированный король, для народа — предатель, для Революции — игрушка», — отмечал писатель Альфонс де Ламартин.
Идея заменить Людовика XVI на престоле «конституционными средствами», высказанная Бриссо, приводит народ в ярость… На сей раз Лафайет и Бальи считают, что следует положить предел крайностям «сброда». Национальная гвардия открывает огонь по манифестантам. Убийства на Марсовом поле знаменуют раскол патриотической партии. С одной стороны находятся фельяны, с другой — якобинцы и кордельеры, среди которых очередной новый человек — Робеспьер воплощает собой волю Революции.
Отъезд короля, его задержание и жалкое возвращение получили название «бегства в Варенн». Европейские монархи не замедлили выразить свое возмущение и обрушиться на революционеров с угрозами репрессий, приняв в августе 1791 г. Пильницкую декларацию. Однако поначалу речь шла не о бегстве, а скорее об операции, предпринятой с целью возвращения королю утраченной власти при поддержке солдат де Булье. В революционных кругах это знали; однако, стремясь остановить процесс радикализации, депутаты нации делали вид, будто верят в «похищение», оберегая таким образом новую конституцию, которую они даровали Франции.
Лишь эмигранты во главе с графом д’Артуа и немецкие князья, интересам которых был нанесен ущерб в Эльзасе, требовали санкций, на которые император Леопольд не решался пойти из страха, как бы они еще больше не способствовали распространению революционной заразы. Так что именно Законодательное собрание, едва приступив к работе, потребовало мер против курфюрста Трирского, который предоставил в своих владениях убежище эмигрантам и взывал к императору о помощи, словно ему уже угрожали.
В Законодательном собрании, куда нельзя было избирать депутатов Учредительного (Национального) собрания, главную роль стали играть новые люди, которых в то время называли бриссотинцами — по имени их лидера Жан Пьера Бриссо, известного своими действиями в защиту чернокожих и объединившегося с депутатами от департамента Жиронда — Верньо, Гаде, Жансонне, — которых позднее назовут «жирондистами».
В ходе обсуждения вопроса об эмигрантах они поставили Людовика XVI перед дилеммой: если он наложит вето на их предложения, он будет опозорен и разоблачен, на сей раз окончательно; если он согласится с предложенными мерами, его право вето утратит всякий смысл, а монархия потеряет свое значение. Обращаясь к угнетенным народам «во имя крестового похода за всеобщую свободу», жирондисты, однако, сумели лишь спровоцировать курфюрста и императора на выступление против революции…
«Слабоумные, — писала Мария Антуанетта графу фон Ферзену, — они не видят, что это на пользу нам».
В Якобинском клубе, воодушевленном красноречием жирондистов, лишь один Робеспьер выступает против течения. «Остерегайтесь, — говорит он, — сопротивления народов вооруженным миссионерам»; он удивлялся, как можно доверять ведение военных действий таким лицам, как Нарбонн, любовник мадам де Сталь — дочери Неккера, назначенный Людовиком военным министром, или Лафайет, «человек Марсова поля».
Но поймать в ловушку Людовика XVI и поднять народы Европы против своих правителей — такая цель была слишком захватывающей, чтобы кто-то мог обуздать воинственный порыв.
Король и королева, уверенные, в свою очередь, что капкан, приготовленный для революции, захлопнулся, соглашаются на замену министров; ими становятся жирондисты. В военном министерстве Жозеф Серван занимает место Луи Нарбонн-Лора, министром внутренних дел становится Жан Ролан де Ла Платьер, супруга которого в своем салоне выступает тайной советницей жирондистов; в правительство входит генерал Дюмурье, аристократ, примкнувший к Революции[65]. Как и Лафайет, он рассчитывает на победоносную кампанию, которая позволит ему восстановить монархию, реставрированную таким образом, что от ее имени страной будет править он.
Отсутствовал только предлог, чтобы вспыхнула война, служившая для обоих лагерей лишь инструментом в их политике. Обмен нотами не достигал цели, пока империей правил Леопольд, осмотрительный и миролюбивый. Но 1 марта 1792 г. он неожиданно умирает, и его молодой наследник Франц II, убежденный сторонник абсолютизма, сразу же требует от французского правительства восстановить в правах владетельных князей Эльзаса, возвратить папе область Конта-Венессен и Авиньон, «пресечь во Франции все, что может обеспокоить другие государства».
Как и предполагалось, по предложению французского короля Законодательное собрание проголосовало за объявление войны «королю Богемии и Венгрии», т. е. одной лишь Австрии[66], считая, что имперские князья не последуют за ней.
При всех перипетиях кризис вызвал во Франции огромный подъем. Патриоты усмотрели дерзкий вызов в попытке чужеземных монархов вмешаться своими указаниями во внутренние дела Франции. Именно в этих обстоятельствах, когда революционный дух слился с оскорбленной любовью к нации, в возбужденной атмосфере готовности идти сражаться с эмигрантами и их иностранными сообщниками офицер Клод Жозеф Руже де Лиль сочинил свою «Боевую песнь Рейнской армии», которой предстояло стать «Марсельезой».
Между тем вновь проявила себя оборонительная и карательная реакция. Как в 1789 г. (и начал везде), от богатых потребовали средств на вооружение патриотов. Член Законодательного собрания Жорж Кутон добился от коллег постановления, согласно которому землевладельцы, если они хотели продолжать получать от крестьян платежи, выплата которых была приостановлена в ночь на 4 августа, должны были предъявить подлинные документы, подтверждавшие их права на платежи. Эти решения, принятые на фоне галопирующей инфляции, нехватка зерна, сахара и мыла лишь подлили масла в огонь народного недовольства: в мае 1792 г. Жак Ру — викарий парижской церкви Сен-Никола де Шан — уже требовал смерти для перекупщиков.
Для революционной Франции война началась неудачно, так как армия была не готова, половина из девяти тысяч офицеров успела эмигрировать, и хорошо еще, что оставшиеся не дезертировали накануне сражения, в которое хотел вступить Дюмурье. Генерал Дийон был убит своими солдатами за то, что отдал приказ отступить, а Марат подстрекал солдат-добровольцев избавляться от генералов. С другой стороны, повсюду царила измена, и капкан войны все больше оборачивался против ее инициаторов.
В этих условиях Лафайет изменил курс на 180 градусов, и король избавился от министров-жирондистов.
И тогда, во второй раз после 14 июля 1789 г., народ Парижа поднялся — на этот раз чтобы защитить Законодательное собрание, которое Лафайет толкал к разрыву с демократическим движением. Последнее ответило принятием трех декретов: об изгнании неприсягнувших священников как агентов контрреволюции; о роспуске Конституционной гвардии, фактически представлявшей собой гвардию короля; о создании вблизи Парижа лагеря для 20 тысяч солдат-федератов.
На первый из декретов Людовик XVI наложил вето.
В память о клятве, данной в Зале для игры в мяч, жители парижских предместий решили устроить 20 июня день устрашения. Манифестанты кричали: «Долой короля Вето!», «Вернуть министров-патриотов!», «Гоните вон своих священников!»…
Толпа вломилась во дворец Тюильри, в адрес короля посыпались оскорбления. Но хотя Людовика нельзя было назвать сильным человеком, он не был трусом. Король не дрогнул: надев красный колпак, он выпил за здоровье нации. Но вето не отозвал.
Что касается жирондистов, обеспокоенных этим возмущением «в момент, когда народ дал их политике ее логическое завершение», то они не отважились действовать. Подобно фельянам в предыдущие месяцы, подобно монархистам в конце 1789 г., жирондисты, столкнувшись с результатом собственных зажигательных речей, также, в свою очередь, совершили поворот на 180 градусов.
Новое оскорбление королевской персоны вызвало среди французов всплеск монархических настроений. Покинув армию, Лафайет предстал перед Законодательным собранием, чтобы призвать его членов наказать виновных в событиях 20 июня. Осуждающая самого маркиза резолюция была отклонена 339 голосами против 234, однако Лафайету это мало чем помогло, поскольку королева отговаривала своих сторонников следовать за ним: «Лучше умереть, чем быть спасенным Лафайетом и Учредительным собранием».
Она рассчитывала на армии Франца II и герцога Брауншвейгского, которые повторили свои угрозы в так называемом «Манифесте», заявив, что «подвергнут Париж военной расправе и полному разрушению, осуществив примерное и навеки памятное отмщение, если вновь будет совершено хоть малейшее насилие в отношении к Их Величествам, Королю и Королеве, и королевской семье».
«Манифест» стал искрой, упавшей на пороховую бочку.
Еще за несколько дней до этого жирондист Верньо, будучи скорее красноречивым, чем последовательным, обрушился на короля с ужасными угрозами: «Во имя короля французские принцы пытаются поднять против французской нации все европейские дворы; ради мести за достоинство короля заключено Пильницкое соглашение и образован чудовищный союз между Веной и Берлином. Но в Конституции, раздел I, статья 6, я читаю, что, поступая подобным образом, король будет сочтен отрекшимся от королевской власти.»
Провозгласив лозунг «Отечество — в опасности!» Законодательное собрание призвало Париж и провинции выставить отряды добровольцев. Те, что пришли из Марселя, сделали знаменитым гимн, сочиненный Руже де Лилем. Но жирондисты опасались, что восстание в Париже и действия федератов положат конец действию Конституции и приведут к избранию Конвента, как того требовали якобинцы — Робеспьер, Марат и Коммуна Парижа. Поэтому наиболее последовательные революционеры — якобинцы и кордельеры — решились вновь идти на Тюильри независимо от Законодательного собрания и вопреки ему.
На следующий день после оглашения «Манифеста» герцога Брауншвейгского секции[67] и Коммуна Парижа, побуждаемые призывами Робеспьера, заявили о низложении Людовика XVI.
Арестованный и смещенный с должности маркиз де Манда[68], охранявший Тюильри вместе с королевскими швейцарцами, был заменен Сантерром, одним из вожаков предместий, а затем расстрелян. Перед лицом угроз Людовик XVI пытался найти убежище в Законодательном собрании, которое дало ему приют. Множество защищавших дворец швейцарцев после перестрелки было убито. Среди демонстрантов насчитали пятьсот убитых и раненых.
Четырнадцатое июля 1789 г. спасло Учредительное собрание; 10 августа 1792 г. означало конец Законодательного собрания; из его рядов вышло временное правительство, включавшее министров-жирондистов и одного нового человека — Дантона, «Мирабо черни», который должен был защищать исполнительную власть от эксцессов Коммуны Парижа.
Падение монархии, обусловленное победой 10 августа, знаменовало начало Республики. Этот день также ознаменовал первое покушение на
В терроре 1792–1794 гг. нередко видят прообраз и модель террора большевистского. Впрочем, именно историк Французской революции Альбер Матьез на следующий день после падения царизма первым провел аналогию между двумя революциями, отправив телеграмму, которую мы отыскали в советских архивах. «Всеобщая ассамблея исследований робеспьеризма с энтузиазмом приветствует победу над деспотизмом… Горячо желает, чтобы русская революция нашла для руководства собою робеспьеров и сен-жюстов, избежав их двойного подводного камня — слабости и перегибов» (март 1917 г.). Что касается русских, то пример Французской революции постоянно присутствовал в их сознании: одни боялись, как бы она не расчистила путь новому Бонапарту, другие полагали, что она еще не перешла «стадию» буржуазной революции, тогда как с появлением рабочего класса Россия сможет перейти в следующую «стадию» — социалистической революции.
Но между этими революциями было нечто общее, а именно то, что общества, благодаря которым они совершились, были как в 1917-м, так и в 1789 г. охвачены главным образом глубокой ненавистью, а также то, что люди, вдохновлявшие народ, очень быстро, уступив дорогу народному возмущению, были отброшены в сторону.
Во всяком случае, отвергнутые лидеры уже более никого не вдохновляли.
В отличие от предыдущих кризисов восстание 10 августа, уничтожившее монархию, не было направлено только против аристократов или против короля. Это был акт недоверия к избранным представителям нации, Законодательному собранию, которое отказалось провозгласить низложение монарха и оправдало Лафайета, враждебно относившегося к самой идее низложения. Новацией стало появление другого центра власти — Коммуны Парижа, которая оспаривала как исполнительную власть, все еще пребывавшую до 10 августа в руках короля, так и власть законодательную. Коммуна Парижа решительно осудила примиренческую политику Собрания. Однако она не поставила под сомнение его легитимность.
В 1792 г. эта Коммуна Парижа создавалась в спешке и негодовании: приближались армии герцога Брауншвейгского, громом среди ясного неба стала новость о пособничестве короля врагу, а Собрание ничего не предпринимало. Наиболее яростно тех, кто считается виновным в создавшейся ситуации, т. е. жирондистов, клеймят ораторы Якобинского клуба: Дантон, Робеспьер и Марат, которых вскоре назовут «монтаньярами» («горцами»)[69]. Жирондисты, эти нотабли, совершили революцию, но не могут найти общего языка с народной партией. Они являются революционерами-законниками, испытывающими отвращение к чрезвычайным мерам, таким, как различные регламентации, установленный курс бумажных денег (ассигнатов), ограничение коммерческой свободы, создание чрезвычайных судов. Вполне очевидно, что в 1917 г. им соответствуют такие люди, как Керенский.
И действительно, во имя «общественного спасения» триумвиры[70] требуют подобных мер: особого трибунала, призванного судить виновных в тысяче смертей манифестантов 10 августа. «Народ в отчаянии от того, что не отомщен, бойтесь, как бы он не свершил правосудие сам». Ярость предместий также разжигают угрозы врага, который подходит все ближе и только что захватил городок Лонгви в Лотарингии. Министры поговаривают об отъезде в Тур, но настроение переламывают длинные речи Дантона.
«Необходимо, — говорит он, — чтобы Собрание показало себя достойным нации. следует издать декрет, что всякий, кто откажется от службы, будет наказан смертью. Гремящий набат — это вовсе не сигнал тревоги, это призыв к атаке на врагов отечества. Чтобы их победить, господа, нам нужна смелость, еще раз смелость, всегда смелость — и Франция будет спасена». Этот пример красноречия, столь отличного от нудных речей жирондистов, вызывает энтузиазм.
Речь Дантона сопровождается выводами гораздо более тревожными: «Пребывая словно в конвульсии, мы свергли деспотизм, и только в великой национальной конвульсии мы заставим отступить деспотов. До сих пор мы вели лишь ту войну, которую изображал Лафайет; следует вести войну более ужасную. Пора сказать народу, что он должен всей массой устремиться на врага. Когда корабль терпит бедствие, экипаж
Эти мужественные слова повторялись в других речах, которые произносили также и ораторы-жирондисты, например Верньо; существовало своего рода патриотическое единодушие, усиливавшее эти призывы. Они были необходимы, чтобы побудить добровольцев записываться в армию: вскоре те одержали победу при Вальми[71]. Этих же призывов оказалось достаточно, чтобы жители секций в предместьях Парижа — Пуассоньере, Люксембурге, Лувре — устремились в тюрьмы и учинили там бойню (сентябрьские убийства заключенных 1792 г.).
Итогом резни, которая продолжалась несколько дней, стало убийство от 1100 до 1400 человек. Убивали неприсягнувших священников, аристократов, в числе которых погибла подруга Марии Антуанетты принцесса де Ламбаль, изувеченная жесточайшим образом. «Народ мстит за преступления, совершенные в течение трех лет измены», — писала супруга Жюльена де Ла Дрома, вскоре ставшего депутатом Конвента. Власти не вмешивались, командующий Национальной гвардией Антуан Сантерр первым заявил, что не может положиться на повиновение своих гвардейцев… Что касается Дантона, министра юстиции, то он и пальцем не пошевельнул, чтобы помочь заключенным. Его секретарь Фабр д’Эглантин выступил с апологией убийств и представил их примером для прочей Франции. На деле в этом не было необходимости: когда речь шла о священниках и «бывших»[72], провинция нередко опережала Париж в убийствах.
Это обстоятельство крайне важно, потому что подтверждает тот факт, что, как и позднее, в 1917 г., сентябрьский террор 1792 г. не был делом рук государственной власти, но исходил с самых низов, о чем свидетельствуют и принятое 12 августа 1792 г. Коммуной решение о закрытии всех роялистских газет. Законодательное собрание не только не протестует, но устами депутата Пьера Камбона оно соглашается с тем, что «народ не желает более королевской власти, и следует сделать ее возвращение невозможным». Кондорсе объявляет себя республиканцем. И лишь немногие возвышают голос против убийств. Причем депутаты Собрания скорее возражают против того, что Коммуна становится двигателем революции, превращаясь во вторую, нелегитимную власть. Таким образом, жирондисты и монтаньяры, каждый по-своему, несут свою долю ответственности за этот первый террор.
По истечении своих полномочий Законодательное собрание уступает место в сентябре 1792 г. Конвенту, т. е. собранию, которое располагает одновременно законодательной и исполнительной властью, — как то было в Англии во времена Кромвеля после казни Карла I. Те, кто вдохновлял Коммуну, оказались в числе депутатов — на сей раз Конвента — лицом к лицу с жирондистским большинством. Последние сразу же предприняли атаку на триумвиров — Дантона, Робеспьера и Марата, но в большей степени для того, чтобы разоружить Париж, чем для того, чтобы осудить сентябрьские убийства, ответственность за которые лежала на обеих сторонах. Жирондист Ла Сурс определил направление этой атаки, заявив, что коль скоро во Франции насчитывается 83 департамента, то и Париж должен иметь всего лишь 1/83 влияния в стране. Существовал и классовый конфликт — в том смысле, что, хотя вожаки обеих партий вышли из одной и той же среды, они более не обращались за поддержкой к одним и тем же сторонникам и не имели более одних и тех же врагов: жирондисты обличали священников, монтаньяры — перекупщиков. Но, противодействуя сразу якобинцам, Парижу, санкюлотам и монтаньярам, жирондисты хотели предотвратить установление их диктатуры. Страсти накалялись. Марат, находясь на трибуне, выхватил из кармана пистолет и поднес его ко лбу. «Я должен заявить, что, если против меня будет принято обвинительное постановление, я пущу себе пулю в лоб у подножия этой трибуны». Произведенный эффект был весьма значителен… Марат воплощал ту народную ярость, которая сделала его жертвой Шарлотты Корде, заколовшей Марата в его собственной ванне.
Зачастую забывают, что Марат был уже мертв, когда начался Великий террор.
Но временами он действительно играл роль его провозвестника; «Друг народа»[73] предсказывал самое худшее, с тем чтобы его предотвратить: бегство короля, дезертирство Лафайета, измену Дюмурье и т. д. Он раскрывал тайные замыслы врагов, распространял идею о существовании заговора против народа; худшее для Марата состояло не в том, что контрреволюционеры враждебны, но в том, что народ упорствует в нежелании видеть это. «Нужно пролить несколько капель крови, чтобы избежать в будущем ее потоков.»
Действительно, когда в Собрании начался судебный процесс над королем, обвинителями, требовавшими смертного приговора, были прежде всего монтаньяры во главе с Сен-Жюстом («лишь тем фактом, что он правит, Людовик XVI уже виновен, ибо не правят, оставаясь невинными») и Робеспьером («если король невиновен, то виновны те, кто его сверг»). Жирондисты требовали, чтобы голосовала нация — но Собрание отклонило это предложение, чтобы не выпустить власти из рук. Затем, уже после того как депутаты проголосовали за смертную казнь, предложение о ее отсрочке было отклонено 380 голосами против 310. Депутаты вновь проявили непоследовательность, потому что ранее они объявили войну ради того, чтобы король сделал очевидной свою «измену». Что же касается короля, которого защищал Мальзерб, то Людовику было явно не по себе на этой сцене, однако перед лицом смерти он выказал немалую силу духа: «Я умираю невиновным и молю Бога, чтобы моя кровь не пала на Францию».
Вскоре, когда в Париже вспыхивает новое восстание, которое направлено против Конвента (он обвинен в слабости во время суда над королем) и вдохновляется священником Жаком Ру и другими сторонниками аграрного закона (т. е. передела земель), жители парижских предместий окружают Конвент, осаждают его и арестовывают депутатов-жирондистов. Марат принимает активное участие в этих событиях, указывая пальцем на «изменников» и спасая «благородных» (2 июня 1793 г.). Тринадцатого июля Марат был убит.
Известие о падении жирондистов вызывает восстание провинций, откуда вышли эти депутаты: оно получает название «федералистского», так как становится толчком к мятежу против Парижа, который ассоциируется с диктатурой предместий, монтаньяров или экстремистов вроде Эбера, которых вскоре назовут «бешеными», — хотя участники восстания не ратовали за федерализм в духе децентрализации. Двадцать девять вождей Жиронды были арестованы, многим удалось бежать, Верньо даже грозил своим обвинителям эшафотом. Как бы то ни было, торжествовал произвол, при котором идея диктатуры, пусть и не сформулированная, прокладывала себе дорогу. Например, Робеспьер, давший 2 июня добро на этот государственный переворот, писал в своей записной книжке: «Нужна единая воля. Она должна быть республиканской или роялистской: нужны республиканские министры, гражданские газеты… Чтобы победить, нужно снова сплотить народ».
В тот момент, когда Робеспьер пишет этот текст, он знает, что жирондисты во главе с Бюзо подняли восстание в Нормандии, что в Бордо, Лионе и Вандее отказываются принимать направленных туда представителей, что готовится нападение на Париж. Большинство монтаньяров в Конвенте идут еще дальше, и Дантон побуждает его принять декрет, согласно которому Париж спас республику. Одновременно в нем утверждается разделение коммунального имущества, отмена сеньориальных прав без их возмещения, продажа собственности эмигрантов — и это становится моральным наступлением, призванным вновь объединить народные классы и закрепить разгром жирондистской партии. Отныне, когда создается революционное правительство, которое, стремясь совладать с инфляцией и победить всех своих врагов, вводит «ценовой максимум» и ставит «террор на повестку дня», определение контрреволюционера существенно расширяется.
Камиль Демулен в 3-м номере газеты «Старый кордильер», вышедшем во фримере II года Республики (сентябрь 1793 г.)[74], вдохновляясь Тацитом, обличает этот процесс, поскольку его логика превращает в подозрительное лицо каждого гражданина[75].
«Некий гражданин пользуется популярностью? Это соперник государя, который может возбудить гражданскую войну. Подозрителен.
Он, напротив, избегает популярности и старается держаться в стороне? Эта уединенная жизнь обращает на себя ваше внимание, дает вам пищу для размышлений. Подозрителен.
Вы богаты? Неизбежна опасность, что народ может быть подкуплен вашей щедростью. Подозрителен.
Вы бедны? За таким человеком надобно внимательно следить. Ведь никто не бывает более предприимчив, чем тот, у кого нет ничего за душой. Подозрителен».
Провозглашенным таким образом террор обретает свои инструменты, находящиеся в распоряжении Комитета общественного спасения; в первую очередь это Комитет всеобщей безопасности, представляющий собой главный орган осуществления репрессий, затем следуют Революционный трибунал и направленные в провинции представители Конвента. Принятый весной 1794 г. «закон 22 прериаля» упраздняет прежние предписания о том, кого следует считать виновным, и обосновывает осуждение подозрительных лиц на основании доносов. Этот закон является творением Кутона, но Робеспьер выступает горячим его защитником: «Эта суровость страшна лишь заговорщикам, врагам свободы». Таким образом, вместе с Сен-Жюстом, этим «архангелом гильотины», Робеспьер, прозванный «Неподкупным», становится воплощением террора во имя добродетели. Он расправляется с теми, кто, подобно «бешеным» во главе с Эбером, желает сделать террор еще более систематическим, и с теми, кто, подобно «снисходительным» во главе с Дантоном, находит его чрезмерным. Но механизм подозрений и доносов перемалывает всех ораторов предшествующих лет — от Камиля Демулена до жирондистов, Эбера с его сторонниками и самого Дантона — человека, скомпрометировавшего себя более или менее законными махинациями, чья частная жизнь вызывала негодование у этих поборников добродетелей и самоотречения. Он также отправляется на гильотину, откуда бросает свое последнее изречение: «Палач, покажи мою голову народу, она того стоит».
В течение нескольких месяцев повозки с приговоренными к казни следуют к эшафоту одна за другой. Жертвами террора становятся 2625 человек в Париже и 16 600 во Франции; количество арестованных достигает полумиллиона. В Нанте во время устроенных комиссаром Конвента Каррье «потоплений» погибает от двух до трех тысяч человек; примерно столько же приходится на «адские колонны» войск генерала Тюрро, вырезавших население Вандеи; столько же — на деятельность учетной комиссии в Анже. Террором были затронуты все социальные группы.
Бросается в глаза, что, начатый под давлением необходимости и во имя защиты Революции,
Таким образом, террор становится способом управления государством, опирающимся на озлобление народа, который не может ни удовлетвориться, ни насытиться одним лишь фактом смены власти. В этом аспекте события 1918–1921 гг. в России еще раз по-своему воспроизводят события Французской революции, происшедшие между 1793 г. и падением Робеспьера.
На первый взгляд усилия якобинцев, Комитета общественного спасения и проводимый ими террор были не напрасны: победа при Флерюсе, одержанная 26 июня над герцогом Кобургским, сделала лето 1794 г. летом победы.
Французы ожидали, что теперь, после победы, революционеры положат конец террору, поскольку до этого времени все было подчинено военным целям и повсюду мерещились изменники: например, Робеспьер считал, что он «имеет доказательства того, что генерал Гош один из них». На деле же того попросту подозревали в эбертизме[76], и в борьбе фракций подобное обвинение позволяло якобинцам избавиться от соперников.
До этого момента Комитет общественного спасения передавал такого рода дела Комитету всеобщей безопасности, однако теперь члены первого комитета, заподозрив членов второго в чрезмерном потворстве эбертистам, создали конкурирующую структуру — собственное Полицейское бюро, не подконтрольное более никому. Амар и Вадье из Комитета всеобщей безопасности, принадлежащие к антихристианскому и экстремистскому крылу монтаньяров, ненавидят Робеспьера, верховного жреца культа Верховного существа, который считается ответственным за двойную чистку: от «снисходительных» вроде Дантона и эбертистов. Они знали, что в Комитете общественного спасения их чувства в отношении триумвирата Робеспьера, Кутона и Сен-Жюста разделяют Бийо-Варенн и Колло д’Эрбуа. Сен-Жюст спорил с Карно по вопросам ведения войны, а буржуазные депутаты Конвента находили, что пора положить ей конец — наряду с регулируемой экономикой и «проклятым максимумом».
Вадье взял на себя инициативу и постарался выставить Робеспьера в смешном свете, начав судебный процесс по делу некой Катрин Тео, заявлявшей, что она является Богоматерью, — процесс, который Робеспьер счел беспредметным. «Неподкупный» одержал верх в Комитете, однако он желал вскрыть гнойник и разоблачить заговор, который, как ему казалось, плелся против Комитета общественного спасения и против него лично. В день 8 термидора напряжение в Конвенте достигло предела.
«Когда кто-то хвалится тем, что обладает мужеством быть добродетельным, ему следует также обладать мужеством не бояться истины: назовите тех, кого вы обвиняете…» — обратился к Робеспьеру один из депутатов.
Слух о новой чистке встревожил Конвент. Робеспьер не назвал имен — роковая опрометчивость! Угрозу почувствовал финансист Пьер Камбон, так как Робеспьер заявил, что «его декрет по финансам просчитан таким образом, чтобы увеличить число недовольных». Вернувшийся из провинции представитель Конвента Тальен желал спасти свою любовницу Терезу Кабаррюс, незадолго до этого арестованную в Невере, и также ощутил угрозу. Депутаты-центристы не любили подобных представителей, однако группа умеренных (так называемое «Болото») нашла в них союзников, чтобы вернуть власть, которой фактически лишил их Комитет общественного спасения, где сторонниками «Болота» были Карно, Ленде, Приёр из Кот-д’Ора, Барер. Измученные и исполненные ненависти, эти легковозбудимые люди не доверяли друг другу.
Решившись расправиться с противником, чтобы самим не стать жертвами расправы, все те, кто считал, что ему угрожает опасность, 8 термидора создали блок. Тогда Сен-Жюст пожелал выступить перед якобинцами с докладом, в котором содержались такие слова. «Это обвинительный декрет, и касается он Колло д’Эрбуа. Ты трус и изменник. Ты можешь лишить нас жизни, но тебе не обмануть добродетель народа».
Вечером 9 термидора Колло д’Эрбуа председательствует в Конвенте и дает слово Сен-Жюсту. Но того прерывает Бийо-Варенн: «Он обещал представить свою речь на рассмотрение обоих комитетов». И добавляет: «Вы затрепещете, когда узнаете, что есть человек, который, когда был поставлен вопрос о направлении представителей в провинцию, не нашел среди членов Конвента и двадцати человек, достойных, по его мнению, этой миссии. Он навязывал нам свою волю в течение шести месяцев, и я не верю, что хоть один из вас хотел бы существовать под властью тирана».
Возгласы:
Робеспьер просит слова. Возгласы:
Вадье: «Он единственный защитник свободы. он отличается редкой скромностью».
Затем Робеспьер поворачивается к председателю Колло д’Эрбуа: «Последний раз, председатель убийц, я требую у тебя слова.»
Голос: «Его душит кровь Дантона.»
Тогда Луве требует ареста Робеспьера, младший брат последнего[77] требует, чтобы его тоже арестовали; голосуют за то, чтобы равным образом поступить с Кутоном и Сен-Жюстом. Леба добровольно присоединяется к ним. Они арестованы у решетки, отделяющей трибуну от депутатских скамей.
Поднятая по тревоге Коммуна Парижа хотела освободить Робеспьера и его товарищей, однако ее военным вождем был Анрио — и его помощник не посмел разогнать Конвент. По крайней мере, он освободил арестованных депутатов, но те, всегда утверждавшие, что правят именем Конвента, не посмели возглавить восстание. Тем временем национальные гвардейцы, приведенные Баррасом, оцепили ратушу; утратив всякую надежду, Леба выстрелил себе в голову; Робеспьер, кажется, хотел сделать то же и раздробил себе челюсть — во всяком случае, жандарм, ворвавшийся в помещение, где тот находился, в него не стрелял.
Десятого числа все они были гильотинированы на площади Революции; 11-го за ними последовала повозка с шестьюдесятью одним приговоренным, 12-го — еще с двенадцатью.
Кто мог поверить, что Робеспьер и Сен-Жюст, после Эбера и Дантона, были предателями Революции? Но кто не выкажет удовлетворения тем, что с их смертью наступил конец Террора?..
Девятого термидора переворот, покончивший с Робеспьером и его людьми, перерос в процесс нового террора, уже против самой Революции.
После террора на повестку дня был поставлен вопрос о правосудии. Оно осуществилось в несколько этапов: сначала были оправданы жители Нанта, арестованные Каррье, затем были заклеймены террористы, потом реабилитированы их жертвы и вновь призваны в Конвент 78 жирондистов, сумевшие избежать гильотины и осудившие «революцию» 31 мая — 2 июня 1793 г. Их призвали, но не по причине их невиновности, а во имя справедливости. Затем настал черед предстать перед судом Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенна, Барера и Вадье.
Наконец, 2 февраля 1795 г. убийства заключенных в Лионе ознаменовали начало Белого террора, ставшего знаком полного поворота, совершившегося за несколько месяцев.
Английский десант на мысе Киберон оказал помощь шуанам — роялистам, сторонникам неприсягнувщих священников, которые отнеслись враждебно к идее мобилизации Конвентом 300 тысяч человек, однако Гош сбросил десант эмигрантов в море, захватив часть последних в плен. Военный суд приговорил к расстрелу 748 из них, в том числе 428 дворян. Началась новая вандейская война.
Тем временем в Париже, после того как термидорианцы решили, что две трети будущих депутатов Законодательного собрания должны быть членами Конвента, поднялись роялисты. Чтобы оказать им сопротивление, «Болото» оперлось на санкюлотов. Баррас взял все под свой контроль и поручил молодому Наполеону Бонапарту, новому возлюбленному своей бывшей любовницы Жозефины Богарне, подавить восстание. Тот сделал это при помощи пушек. Так появились политические «качели», когда «Болото» попеременно опиралось то на правых, то на левых. Так будет продолжаться и при Директории — режиме, установленном согласно новой Конституции, которая была утверждена Конвентом.
Термидорианцы не остановились на разделении управления, некогда ими созданного; на преследовании якобинцев, к числу которых когда-то сами принадлежали; на возвращении депутатов, которые ранее являлись их коллегами и подвергались гонениям с их стороны. Термидорианцы положили конец экономическому регулированию, которое когда-то сами ввели, и установили мир, после того как сами начали войну.
Подобная эскалация чрезмерных обещаний и подобное перерождение поражали мемуаристов; никогда ни одно Собрание не подвергалось столь резким переоценкам. Слово «термидор» приобрело символическое значение. Так и русских революционеров 1917 г., зачарованных примером 1793–1794 гг., неотступно преследовал призрак термидора. Лев Троцкий поставил его во главу угла в своей борьбе против Сталина, который, по мнению Троцкого играл роль Бонапарта, но еще до начала 20-х годов ХХ в. многих революционеров преследовал страх остановки революционного потока и поворота его вспять, а их анализ 9 термидора хорошо показывает резкий перелом, произошедший в ходе событий в России. Тамара Кондратьева проанализировала это в своей работе «Большевики и якобинцы»[78].
Еще до созыва Генеральных штатов 1789 г. проявили себя те силы, которым вскоре предстояло оживить контрреволюцию. Со времен Тюрго и Калонна существовало течение, выступавшее против любой демократизации монархии, своего рода «аристократическая предреволюция» или, иными словами, «феодальная реакция»: часть знатных семей противилась социальному смешению в салонах (матери Барнава однажды не позволили войти в театральную ложу), лишь некоторые лица несомненно аристократического происхождения имели доступ к военным должностям и т. д. Эта аристократическая реакция отыскивала доказательства своих прав в Истории, возводя свои привилегии к прошлому Франкского королевства.
И те и другие вполне соответствовали традиции, которая издавна практиковалась монархией: исключению из общества подвергались протестанты, янсенисты, камизары[79] и, по мнению таких деятелей Просвещения, как Монтескьё и Руссо, людьми «вне общества» становились те, кто не склонялся перед общей волей и становился таким образом чужаком. Эта нетерпимость проявилась уже 20 июня 1789 г., когда депутат Мартен Дош, выступивший против принесения присяги в Зале для игры в мяч, был вынужден покинуть зал под защитой Бальи. Она обернется против тех, кто мобилизовал массы против короля в 1788 г., т. е. против аристократов, и в 1789 г., т. е. против буржуазии.
Августом 1789 г. можно датировать появление «правых», группировавшихся вокруг председателя Собрания. Они защищали право на религиозные убеждения, предусмотренное в 10-й статье Декларации прав человека и гражданина: «Никто не должен быть притесняем за свои взгляды,
Религиозный вопрос не только сыграл роль детонатора, но в то же время объединил различные группы, настроенные враждебно к революционному движению, — тем более что сам король проявил неприязнь к «Гражданскому устройству духовенства», за которое проголосовало вольтерьянское по своему составу Собрание в июне 1790 г. Пусть даже, подчиняясь силе, монарх был вынужден принять это устройство.
Церковь понесла огромные потери в связи с постановлениями 1789 г., так как Собрание отменило десятину без всякого возмещения и заставило ее покрывать дефицит, передавая, по предложению епископа Талейрана, имущество духовенства в распоряжение государства. (Сам он при этом не пострадал, поскольку взамен получил государственное содержание.) Однако осуждение этих мер папой Пием VI и враждебность определенных католических кругов — вблизи традиционных бастионов протестантизма — к этим посягательствам на обычай произвели сильное впечатление на общество. Сокращение количества епископов со 130 до 89 — в соответствии с числом департаментов — казалось несправедливостью.
Согласно Гражданскому устройству, церковное устройство уподоблялось общественному, и отныне легитимность служителей Церкви должна была, как и в государстве, основываться на их избрании. Получая жалованье от государства, епископы и священники были обязаны приносить присягу на верность Конституции.
Присягнуло 52–53 процента духовных лиц, чуть меньше от присяги отказалось, причем позднее их число выросло; приходские священники приносили присягу охотнее, чем викарии, а преподаватели коллегий — менее охотно, чем викарии. Чем больше город, тем больше было в нем неприсягнувших; бросается в глаза, что последние доминировали на западе, в глубине Центрального массива, на окраинах королевства, т. е. на территориях, последними вошедших в состав Франции, тогда как Парижский бассейн и область, простиравшаяся от города Бресс до Дофине и Прованса, представляли собой районы, где Гражданское устройство встретило более благоприятный отклик.
Отныне подозрение в контрреволюции стало неотделимо от католицизма, поскольку именно в связи с Гражданским устройством духовенства контрреволюция обрела свою форму, а позднее произошло разделение на клерикальный и светский лагери, а также на католицизм непримиримый, не признававший за индивидом никакой общественной или частной автономии, и католицизм светский, признававший или отстаивавший ее.
Вместе с эмигрантами неприсягнувшие священники образовали твердое ядро контрреволюции[81], но, в свою очередь, крайние революционеры жесткой односторонностью оттолкнули в лагерь врагов Комитета общественного спасения одних за другими монархистов, фельянов, сторонников Лафайета и, наконец, жирондистов и снисходительных монтаньяров, вроде Дантона, выставляя их всех сообщниками заграницы.
Этот механизм вновь можно обнаружить в России после 1917 г., когда Временное правительство Керенского, свергнувшее царя, меньшевики и даже часть большевиков — все эти силы последовательно обвинялись Лениным и Сталиным в том, что являются агентами контрреволюции.
Данный процесс, как показал историк Жан Клеман Мартен, хорошо иллюстрирует восстание в Вандее, где восставшие — которые защищали свои общинные права и сопротивлялись призыву в армию 300 тысяч мужчин, выступая таким образом продолжателями традиции сельских бунтов, — были осуждены членами Конвента: последние были готовы сломить всякое сопротивление, объявленное ими контрреволюционным, применяя самые жестокие меры подавления.
И вновь тот же процесс можно обнаружить в России, где заслуживающими заключения в лагерь считались те, кто не выполнял нормы или тормозил, даже сам того не подозревая, движение государства вперед.
Не случайно большевики, говоря о крестьянских мятежах в начале 20-х годов ХХ в., употребляли термин «новая Вандея».
Люди, руководившие Францией в 1795 г., после того как Конвент прекратил свою работу, были теми же самыми термидорианцами — как Карно и Баррас, что казнили Робеспьера, а еще раньше отправили на гильотину короля. Можно представить, как в этих условиях, пусть и упрочив свое положение принятием уже упоминавшегося закона о двух третях[82], они боялись мести со стороны одновременно якобинцев и роялистов. Но больше всего они страшились возвращения народного правительства. Таким образом, в истории Директории доминирующим был социальный страх. Он стал поводом к 18 брюмера, подобно тому как в 1851 г. он послужит поводом к государственному перевороту 2 декабря.
Поэтому были упразднены те учреждения и свернута та деятельность, которые являлись проявлениями этой власти народа: Коммуна и мэрия Парижа, публичные дебаты в Собрании; клубы сохранились, но их активность была заметно ограничена. «Религиозная свобода» по-прежнему не предполагала прав на крестный ход, звон колоколов, ношение церковных облачений и совершение паломничеств. По сути, термидорианцы рассматривали революцию и католицизм как вещи несовместимые в принципе.
С другой стороны, опыт подсказывал новым руководителям страны, что следует страшиться не только демократии и роялизма; они хотели предохранить себя от возвращения в Париж любой всемогущей центральной власти.
Конституция III года Республики разделила законодательный орган на два совета: Совет старейшин, состоявший из лиц старше сорока лет, и Совет пятисот, в который вошли более молодые депутаты. Оба совета могли сообщаться один с другим лишь посредством посланий. Представители Совета пятисот обладали правом законодательной инициативы, которую старейшины преобразовывали — или не преобразовывали — в законы. Старейшины из списка в пятьдесят персон, представленного Советом пятисот, избирали пятерых директоров. Последние не могли ни приостанавливать работу советов или распускать их, ни предлагать тексты каких-либо законов. Советы не имели права отзывать директоров. Что касается института выборов, то речь более не шла о всеобщем избирательном праве: вводился имущественный ценз, иными словами — устанавливалась демократия нотаблей.
То, что было призвано предотвратить произвол и абсолютную власть, имело следствием беспомощность нового порядка, которая усугублялась соперничеством между исполнительной и законодательной ветвями власти. Директория получила в итоге свой термидор, но противоположный по смыслу: 18 брюмера произошел государственный переворот, в результате которого установилась диктатура Наполеона Бонапарта.
Будущее не сулило Директории ничего хорошего. Это было связано в первую очередь с тяжелейшим денежным кризисом, который свел стоимость ассигнатов к цене затраченной на них бумаги. К дороговизне добавился неурожай, крайняя нехватка продовольствия вынуждала руководителей страны ограничить выдачу хлеба семьюдесятью пятью граммами в день. В IV году (1796) около 10 тысяч человек предпочли найти конец в водах Сены. Эта нищета составляла разительный контраст с роскошью, выставляемой на показ биржевыми игроками, и с общей атмосферой реакции, ставшей очевидной с появлением молодых богатых бездельников — мюскаденов и «изумительных», наряжавшихся столь же комично, как позднейшие стиляги.
В этом тлетворном климате нищета поддерживала постоянное внутреннее брожение: оно породило ультраякобинское выступление совершенно нового рода — заговор Гракха Бабёфа (май 1796 г.).
Самоучка Гракх Бабёф, отцом которого был сборщик налогов, а матерью — неграмотная женщина, называл себя коммунистом и сторонником аграрного закона, т. е. передела земель. Он был вхож в круги, выступавшие за контроль над экономикой со стороны государства, был близок к наиболее радикальным якобинцам (таким, как Амар из бывшего Комитета всеобщей безопасности, или Робер Ленде), посещавшим Клуб Пантеона[83]. Рост нищеты народа и усиление могущества таких людей, как Тальен или Баррас, которые достигли власти благодаря деньгам и коррупции, приводили Бабёфа в отчаяние…
Осуждая представительный строй, Бабёф намерен свергнуть его путем заговора и создает «Тайную директорию» во главе с Буонарроти[84]. Он желает утвердить за народом, на сей раз навсегда, власть, которая после 9 термидора все более ускользает из его рук. О движении Бабёфа известно по распространяемой им пропаганде, но возглавляемый им «Заговор равных» должен оставаться тайным. Член Директории Лазар Карно стремится уничтожить это течение, устремления которого считает экстремистскими. После ряда доносов «равные» были арестованы. Якобинцы при поддержке военных предприняли смелую попытку освободить их. Военная комиссия Тампля распорядилась расстрелять тридцать обвиняемых, в числе которых — трое бывших депутатов Конвента. Гракх Бабёф попытался застрелиться и, истекая кровью, 27 мая 1797 г. был отправлен на эшафот. В течение лета были казнены другие заговорщики и сторонники принятия аграрного закона.
Заговор был раскрыт, заговорщики казнены. Однако Гракх Бабёф оставил свой след в Истории. Не столько благодаря программе или тому, что он предвещал грядущее освобождение человека от тяжелого труда вследствие развития промышленности и машинного производства. Историческая роль Бабёфа состояла в том, что он первым пришел к выводу: представительный строй не в состоянии обеспечить радикальной трансформации общества или отношений собственности и решением проблемы стала бы передача власти от имени народа в руки небольшой группы решительных людей. Таков секрет одной из обязательных составляющих успеха.
Изложенные Буонарроти, которому удалось бежать, эти идеи о средствах осуществления революции были позаимствованы Бланки, а затем Лениным, который вдохновлялся ими при написании в 1902 г. работы «Что делать?» и при создании партии большевиков.
В 1918 г., при советской власти, в Москве был установлен памятник Гракху Бабёфу.
Не имевший скорых последствий, «Заговор равных», тем не менее, способствовал оживлению антиякобинской реакции, воодушевившей своего рода Белый террор. При этом Директории пришлось отказаться от регламентации культа, которая представляла собой внешнюю сторону преследований Церкви. В правление Тальена, Барраса и др. режим с его не получавшими жалованья чиновниками все в большей степени погряз в коррупции и биржевой игре. Следовало ожидать реакции общественного мнения — и чтобы предотвратить ее, руководители Франции, проведя манипуляции с выборами, осуществили 18 фрюктидора своего рода государственный переворот.
Восемнадцатого фрюктидора развязало своеобразный якобинский террор, без гильотины, но с арестами и высылкой в Гвиану[85], что тогда называлось «сухой гильотиной». Главными жертвами стали эмигранты, вернувшиеся после 1795 г., и в большей степени священники; всего было осуждено 9284 человека. Это антиклерикальное движение пользовалось большим сочувствием как среди нотаблей, так и среди простого народа. В лице Ребелля и Барраса Директория даже призвала Бонапарта, в то время находившегося в Италии, «разрушить центр единства римской Церкви», т. е. покончить с папством. Считалось, что оно всегда будет оставаться врагом Республики.
Однако эти акции и преследования, в отличие от террора II года Республики, касались лишь определенного круга лиц: население не чувствовало себя затронутым репрессиями. Впрочем, вновь осуществив манипуляции с выборами 22 флореаля — на сей раз в антиякобинском духе, — термидорианские нотабли сами ослабили себя проведением этой политики «качелей». Чтобы руководить страной, вожди Директории воспроизвели некоторые черты практики эпохи террора, сохраняя своего рода полицейский режим, но, как пишет Анни Журден, в отличие от своих предшественников II и III годов, они не превратили эти черты в систему, и череда различных государственных переворотов не уменьшила способности общества к политическому самовыражению. В этом заключается огромное различие этого времени с эпохой Конвента и последующим периодом Консульства.
Мысль о призвании победоносного генерала, чтобы тот обеспечил сохранение за ними власти, пришла в голову сразу нескольким членам Директории… Талантливых полководцев было немало, однако Пишегрю перешел на сторону роялистов, Гош погиб в бою; оставались Жубер, Моро, Журден. И еще Бонапарт.
После итальянской кампании и возвращения из Египта — детали которого были неизвестны во Франции, — а также после смерти Жубера Бонапарт казался наиболее подходящей фигурой. Разумеется, именно он и должен был взять власть в свои руки.
Баррас первым проявил доверие к молодому Бонапарту, поручив ему положить конец антиправительственным действиям роялистских секций Парижа. Бонапарт расстрелял мятежников из пушек и приобрел прозвище «Генерал Вандемьер»[86]. Он показал, что прекрасно усвоил термидорианский дух, закрыв затем Клуб Пантеона, где продолжали господствовать якобинцы.
Вторым решительность Бонапарта заметил Карно, доверивший ему Итальянскую армию.
В Италии Бонапарт одерживал победу за победой, сумев прежде всего, несмотря на свой внешне тщедушный вид, покорить собственную армию — своей выносливостью, отвагой, пылом и манерой разговаривать с солдатами. Он находится повсюду, занимается всем — и его взлет происходит в считанные дни. Вознаграждая доблесть, выплачивая наличными половину долга по жалованью, он в один миг привязывает к себе армию; Мондови, Лоди, Кастильоне, Арколе, Риволи — в этих победах проявляется его военный гений.
В то же время Бонапарт постоянно показывает свой решительный характер. Он подписывает перемирие с Пьемонтом в Кераско, заставляет платить богачей в занятом французами Милане, отказывается от наступления на Папскую область и налагает вместо этого на папство крупную контрибуцию, причем грозит Директории собственной отставкой, если та не позволит ему поступить таким образом. Он извлекает из своих завоеваний 50 миллионов ливров и десять из них отправляет Директории, которая и не рассчитывала на столь внушительную сумму. Грабитель дает о себе знать.
В битве при Лоди он осознает свою предназначение: «Я вижу, как мир опускается подо мною, как будто что-то подняло меня в воздух».
В то время как Журден и Моро топтались в Германии, успехи Бонапарта казались все более невероятными, особенно когда Австрия после сражения у Риволи запросила перемирия. В Леобене он провел переговоры с австрийскими уполномоченными и в качестве компенсации за Ломбардию, где он намеревался создать Цизальпинскую республику, «уступил» Австрии независимую Венецию. Таким образом он отдал итальянцев немцам и присоединил к Франции территории, расположенные за ее естественными границами. К ним он добавил Ионические острова, обладание которыми позволяло наблюдать за Востоком.
В принципе, экспедиция в Египет была задумана как средство поставить Англию на колени, поскольку в силу недостаточного снабжения и нехватки необходимых военно-морских сил проект высадки на Британских островах был отклонен как невыполнимый. Вступление в Ганновер[87] не повлекло бы за собой судьбоносных последствий и грозило вновь разжечь войну в Германии. Поэтому проект экспедиции в Египет казался весьма привлекательным. К тому времени полагали, что Османская империя уже фактически не существует, а ее власть является чисто номинальной, поэтому за ней закрепилось прозвище «больного человека». С этими соображениями была связана идея, что через Египет и Суэц, где предполагалось прорыть канал, Франция, если ей помогут ее старые союзники, будет угрожать Британской Индии — а это разрушит всю торговлю врага, который в значительной степени вел ее именно с этой страной. Так Талейран, новый министр Директории воскресил планы Верженна; они пересекались с планами Бонапарта, завороженного мыслью об экспедиции на Восток, хотя также и по другим причинам. Будучи адептом идеи «великой нации», он представлял, как расширит ее границы на Восток. «Поскольку там отсутствует цивилизация, она будет возвращена туда: на Востоке в большей степени, чем в Европе, можно все перестроить, все изобрести». Она будет возвращена, а не принесена: Бонапарт, хорошо знакомый с восточными делами — он читал Мариньи, барона де Тотта[88] и даже написал небольшую «арабскую» сказку, — отлично знает, что «цивилизация» родилась на Востоке, но ее искоренила деспотическая система; Турция представляет собой восточное соответствие феодальной аристократии Европы — и надо восторжествовать над ней. Анри Лоран объясняет, что по сути перед нами — перенос на восточные отношения формулы Сийеса: такие нации, как подчиненные турками греки, армяне, египтяне, представляют собой
Чтобы сделать это, он опирается на идеологов Французского института. Интеллектуал, ученый — таким выступает Бонапарт, проект которого прельщает не только дипломатов, но и представителей совсем иной среды. При помощи военного инженера Луи Каффарелли он привлекает к себе сто восемьдесят семь энтузиастов-ученых, архитекторов и рисовальщиков, которые будут сопровождать его в экспедиции: Монжа, Бертолле, Жозефа Фурье и др.
Но все происходит не так, как было намечено.
Поднятый по тревоге адмирал Нельсон стремится уничтожить французский флот, существенно уступающий британскому, но Бонапарт его опережает и первым высаживается в Александрии. Судьба помогает Бонапарту: он сумел высадиться в то время, когда Нельсон вновь вышел в море, чтобы продолжить свои по иск и… Там Бонапарт обращается к войскам с призывом, ставшим легендарным: «Проявляйте по отношению к обрядам, предписанным Кораном, к мечетям такую же терпимость, какую вы проявляли к монастырям, синагогам, религии Моисея и Иисуса Христа».
Он побеждает мамлюков[89] в битве у пирамид, перед воротами Каира (21 июля 1798 г.), он отбрасывает Ибрагима, одного из турецких военачальников, к перешейку, в то время как генерал Дезе преследует другую турецкую армию до самого Асуана.
И именно в этот момент Нельсон возвращается и уничтожает 1 августа 1798 г. флот Бонапарта в сражении при Абукире.
Став пленником собственных завоеваний, Бонапарт ведет себя так, словно ничего не произошло. Он учреждает своего рода протекторат, опираясь на местную элиту, постоянно проявляет благосклонность к исламу, модернизирует страну, восстанавливая заброшенные каналы и устанавливая ветряные мельницы, привлекает к работе своих ученых, которые вскоре подготовят «Описание Египта».
И именно тогда Османская империя объявляет войну Франции. Чтобы упредить ее действия, Бонапарт отправляется в Сирию, имея целью уничтожить собирающуюся там армию, однако он вынужден отказаться от попыток овладеть Акрой[90] и отдает приказ об отступлении… По возвращении в Египет он наносит сокрушительное поражение турецкой армии, высадившейся в Абукире…
Так или иначе, ситуация становится безвыходной, и в августе 1799 г. Бонапарт оставляет свою армию Клеберу и возвращается во Францию, где высаживается во Фрежюсе[91], ускользнув по дороге от кораблей Нельсона.
Во Франции о нем известно лишь то, что он дважды разгромил врага, завоевал Египет и одержал победу при Абукире. Он вновь возвращается победоносным героем, и… газета «Философская декада» радикалистического направления расценивает его чудесное возвращение как знак Судьбы.
В тот момент, когда Бонапарт высаживался во Фрежюсе, генералы Массена и Сульт разгромили вступивших в антифранцузскую коалицию русских, которые после второй битвы при Цюрихе (14–15 сентября 1799 г.) были вынуждены оставить Швейцарию, вновь перешедшую в руки французов. И поскольку в Голландии генералу Брюну даже не пришлось вступать в борьбу с англичанами, ставшими жертвами эпидемии, казалось, что Республике более ничто не угрожает.
Правда, шуаны на недолгое время захватили Нант, а потом Сен-Бриёк, однако настоящей головной болью для политиков стали выборы VIII года, которыми вновь было необходимо манипулировать. Лучшим средством было бы изменение Конституции III года, так чтобы депутаты, чей срок полномочий истек, могли остаться у власти. Это предвещал старый аббат Сийес. Всегда умело ориентируясь в ситуации, он считал, что при помощи некоторых военных устроить такое дело можно довольно быстро.
Бонапарт производил благоприятное впечатление — не по причине популярности своих побед, поскольку выдающиеся победы одержали также Моро, Журден и др., но потому, что «генерал Вандемьер» уже зарекомендовал себя, сокрушив роялистов. Если бы он разоблачил якобинский заговор, доверие к нему только возросло бы. Талейран в согласии с юристом Камбасересом выступал посредником в переговорах. Тогда же Люсьена Бонапарта, брата Наполеона, назначили председателем Совета пятисот. Теперь оставалось лишь разыграть партию.
Восемнадцатого брюмера старейшина Совета пятисот Корне заявил о неминуемой угрозе якобинского заговора. Совет проголосовал за соответствующие меры, за перенос заседаний в Сен-Клу, что являлось вполне законным, и за назначение Бонапарта командующим вооруженными силами Парижа, что законным не было, поскольку подобное решение должно было исходить от Директории. Зная об этом, Бонапарт наносит визит в Институт Франции, где, как сообщает политик Пьер Луи Родерер, встречается с различными лицами и изображает полную невинность. Он ведет хитрую игру, действуя так, словно ничего не происходит; 19 брюмера Бонапарт приводит к месту заседания обоих советов войска — «чтобы их защитить». Так как левые противятся мерам, предписанным накануне, ему приходится выступать с речью сначала в Совете старейшин, где член Совета напоминает о Конституции. «Конституция? Вы попрали ее, ее более не существует!» В Совете пятисот, где левые занимают сильные позиции, возникает волнение. Раздаются крики: «Это незаконно! По какому праву сюда явилась армия?» Бонапарт бледнеет, покидает зал, но брат Люсьен спасает его, не позволив проголосовать за объявление ситуации вне закона и тоже покинув зал. Братья верхом объезжают войска и приказывают очистить Оранжерею[92].
Таким образом, подлинный государственный переворот произошел 19 брюмера, но наполеоновской легенде удалось сдвинуть его на день назад, так как дата 18 брюмера больше акцентирует внимание на институциональном аспекте или скорее на инициативах самих советов. В свою очередь, историческая традиция наделяет 18 брюмера чертами насильственного перелома, который на самом деле произошел 19-го числа.
Сразу же после этого две комиссии, представлявшие Советы, подготовили новую конституцию, назначив трех временных консулов для обеспечения перехода. Одним из них был Сийес, оказавшийся в роли жертвы обмана, поскольку Бонапарт, с таким трудом назначенный на свой пост, взял все дела в свои руки, отодвинул Сийеса в сторону и добился поддержки Пьера Роже-Дюко, которого представил к назначению сам Сийес…
Переворот Бонапарта завершил то, что ознаменовал переворот 9 термидора, так как он был совершен во имя борьбы против якобинского террора. Но он также означал победоносное вторжение военных в политическую жизнь. Прецедент был создан.
Человек, которому предстояло создать во Франции режим диктатуры (но знал ли он об этом, когда был назначен консулом?), с самого начала обладает очарованием, которым мало кто обладал в истории. Он уже одержал свои итальянские победы, но ему пока всего лишь тридцать лет, и, как сообщает историк Жорж Лефевр, лучше всех описавший личность Наполеона, тот представляет собой человека «маленького и низкорослого, но весьма мускулистого; полнокровного и пока еще сухощавого, но тело его выносливо и всегда готово к испытаниям. Восприимчивость и крепость нервов его — восхитительны, рефлексы — молниеносной быстроты, работоспособность — беспредельна, сон приходит по команде». Переутомление, однако, приводит к внезапным срывам, которые могут доходить до слез, а всякое противоречие вызывает вспышки ужасающей ярости. «Этот мозг является одним из наиболее совершенных, которые когда-либо существовали: он внимателен, всегда бодр, неутомимо перерабатывает факты и идеи; его воображение, которое всегда в игре, неожиданными озарениями порождает те или иные решения… Азартом светятся его сверкающие глаза и все еще по-прежнему сернистое лицо корсиканца, обрамленное гладкими волосами».
Он и есть корсиканец — в своем почтении к семье и клану, в презрении к женщинам, наличия ума у которых он не переносит (мадам де Сталь, которой пришлось завершить дни в изгнании, почувствовала это на себе), в своей авторитарности. Но в равной степени это выскочка, познавший вместе со своими родными бедность, и ему нравится находиться в светской среде, среди красивых женщин, извлекая из своих успехов удовольствие, которым он не может пресытиться. Он на самом деле на равных общается с учеными, будучи столь же любознательным, как они, и в равной степени наделенным богатым воображением; он не отрицает, что эти «болтуны-идеологи» все-таки оказали ему поддержку накануне 18 брюмера. Он считает, что образование и просвещение являются краеугольным камнем общественного прогресса, заботится об их развитии, пусть даже кто-то думает, что их подъем служит упрочению государства и его славе…
Авторитарный характер его личности и способность скрывать свои подлинные чувства проявляются очень быстро. Едва он становится консулом, как из советов изгоняется 61 депутат: среди них 56 якобинцев, из которых двадцать ссылаются в Гвиану. Когда в комиссии обсуждается проект новой конституции, он добивается внесения в нее в качестве своих коллег-консулов имен Камбасереса и финансиста Шарля Лебрена — и никто не протестует против этого переворота, устраняющего Сийеса и Роже-Дюко. Эта конституция VIII года вступает в действие, даже не будучи утвержденной. Но она получает утверждение, и народ высказывается за нее 3 миллионами голосов против 1 миллиона 562 тысяч, так что Бонапарт может считать, что нация (имеющая избирательный ценз) узаконила ее.
Он сказал, что эта конституция должна быть «краткой и неясной». Такой она и была, что впоследствии позволяло менять ее действие без каких-либо трудностей. Первый консул располагает всей полнотой исполнительной власти, за исключением права самостоятельно решать вопросы войны и мира; он назначает всех министров и чиновников, кроме мировых судей, чья должность сделалась единственной избирательной. Возбудить против него судебное дело может лишь Государственный совет, членов которого первый консул назначает сам. Только он обладает законодательной инициативой: Трибунат может лишь обсуждать предложенные законы, но не голосовать за них, тогда как Законодательный корпус может голосовать, но не обсуждать. Сенат может отменять учредительные законы, но главная функция этого органа, состоящего из назначенных членов, заключается в назначении членов других собраний. Таким образом, все члены этих собраний назначаются, а сами собрания пополняются путем кооптации на основе списков значительных людей, избираемых на основе всеобщего избирательного права путем многоступенчатых выборов; однако это обновление состава собраний никогда не проводилось с привлечением сенаторов, некогда выбранных Сийесом.
Нотабли, оказавшие содействие восхождению Бонапарта, полагали, что смогут сохранить власть благодаря своему массовому присутствию в Трибунате, где они больше могли не опасаться демократической угрозы. Но они уже ничего не решали. Впрочем, при председательстве Пьера Дону они еще могли говорить — удовольствие, которого не стал лишать себя друг мадам де Сталь Бенжамен Констан; однако разгневанный Наполеон обязал Сенат обновить Трибунат, выбросив «полтора десятка метафизиков, достойных того, чтобы их швырнули в воду». Это был второй переворот, так как обновление состава должно было производиться по жребию. С другой стороны, заволновались роялисты: ведь консул Лебрен был почти что одним из них. До каких пределов дойдет Бонапарт, отшатнувшись от якобинцев и термидорианцев? Чтобы проверить это, они потребовали более последовательной чистки государственного аппарата. Семнадцатого января 1800 г. Бонапарт ответил им единовременным закрытием шестидесяти из семидесяти трех роялистских газет; затем, в свою очередь, закрытию или цензуре подверглись левые газеты. На западе Франции Наполеон предложил шуанам амнистию в обмен на то, что они сложат оружие, но так и не получил ответа; тогда генералы Брюн и Лефевр получили приказ расстреливать каждого, кто будет схвачен с оружием в руках. Многие капитулировали, последним это сделал бретонец Жорж Кадудаль. Фротте и его товарищи были расстреляны[93].
Так Бонапарт показал себя «террористом», вполне в традициях II года Республики: «Робеспьер на коне», — говорили о нем.
Но в отличие от якобинцев он ограничился лишь казнями в назидание прочим.
Однако к этому строю относились по-разному даже те, кто пользовался его плодами или являлся его гарантом. Министр полиции Жозеф Фуше считался якобинцем, а возможности его министерства позволяли ему оказывать сопротивление консулу. Бонапарт спрашивал себя, не воспользуются ли его противники второй итальянской кампанией (1800), чтобы вступить в заговор и свергнуть его. Победа при Маренго в корне изменила ситуацию, лишив всякой надежды роялистов и якобинцев. «Вам не следует желать возвращения во Францию, — писал он в сентябре 1800 г. Людовику XVIII, — так как вам пришлось бы шагать по сотне тысяч трупов». Бонапарт на самом деле был популярен. Покушение на него рождественским вечером 1800 г. на улице Сен-Никез имело следствием гибель двадцати двух человек. Фуше догадывался, что люди, выступившие с идеей уничтожить экипаж первого консула взрывом «адской машины», не являются «сентябристами»[94] или «заговорщиками»… Тем не менее он сослал сто тридцать опасных личностей, имевших репутацию якобинцев, на Сейшельские острова и в Кайенну[95]; когда позднее он раскрыл, что подлинными виновниками являются роялисты, он и не подумал вернуть назад высланных «неоякобинцев». Тотчас же, посредством сенатус-консульта[96], Сенату было дозволено изменить конституцию, гарантом которой он являлся, и Бонапарт получил пожизненное консульство. Восемь тысяч голосов, поданных на последовавшем плебисците против пожизненного консульства, могли исходить от военных, среди которых, как было известно, генералы Моро и Пишегрю готовили заговор.
Как бы то ни было, все шло к установлению монархического режима.
Фуше удалось раскрыть заговор, вдохновителем которого являлся генерал Жан Батист Бернадот, женатый на Дезире Клари, бывшей невесте Бонапарта; заговорщики клеймили «этого республиканского пигмея» в своих пасквилях. Более того, все тот же, сделавшийся решительно незаменимым Фуше раскрыл большой заговор Жоржа Кадудаля, в котором принимали участие Пишегрю и Моро. Предприятие провалилось потому, что Моро не желал, чтобы оно открыло путь к реставрации Бурбонов. После разоблачения Моро был отправлен в изгнание, Пишегрю повесился, а Кадудаля гильотинировали (1804).
За этими заговорами стояли Людовик XVIII и, в еще большей степени, граф д’Артуа, однако следствие сочло, что командование военной экспедицией в случае устранения Бонапарта должен был осуществлять принц крови Луи Антуан де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский. Тогда консульская полиция похищает герцога в Бадене, т. е. за границей, доставляет его в Париж, где его судят и казнят без каких-либо улик, найдя достаточным, что он был «на жалованье у Англии» и горел желанием вступить в Эльзас.
Заговор Кадудаля и казнь герцога Энгиенского вызвали скандал. Они усилили мотивы, толкавшие Бонапарта на то, чтобы провозгласить себя наследным императором: измена была повсюду, и консул думал положить таким образом конец различным притязаниям и заговорам. Правда, он колебался, прежде чем совершить этот шаг, — ввиду отсутствия наследника и конфликтов в семье, что ставило вопрос о будущем наследовании. Семейство Бонапарт, жадное до почестей и доходных мест, которыми в конце концов станут целые королевства, доставляло ему множество хлопот. В нем царствовала мать, побуждавшая своих сыновей — Луи, Жозефа и Люсьена — требовать от Наполеона все больше и больше. Дело кончилось тем, что Наполеон назначил своим наследником Жозефа.
Трибунат издал рекомендательную резолюцию в пользу «необходимого» наследования. Сенат, со своей стороны, никак не высказался об этом, однако такой вид маневра не мешал Бонапарту, поскольку сенатус-консульты и конституционные изменения должны были исходить непосредственно от этой инстанции. А протестовать Сенат не решился.
Талейран и Феш, архиепископ Лионский и дядя Наполеона, были назначены вести переговоры с папой о коронации, которую Бонапарт хотел видеть похожей на коронацию Пипина Короткого. Пий VII немало выиграл от Конкордата Наполеона, подписанного двумя годами ранее (в 1801 г.). Несмотря на негодующие протесты роялистов, папа дал свое согласие на следующий день после казни герцога Энгиенского. В соборе Парижской Богоматери произошла знаменитая сцена, описанная ее участником: Бонапарт взял корону из рук папы и сам возложил ее себе на голову. Эту сцену обессмертил художник Жак Луи Давид. Писатель Жозеф де Местр заключил: «Пий VII деградировал до такой степени, что является теперь лишь ничего не значащим шутом».
Таким образом, восхождение Бонапарта к вершинам могущества состоялось благодаря его неукротимому темпераменту, его практическому уму, его победам, разумеется, и невероятной политике, состоявшей в подавлении якобинцев с целью вселить страх в давних заговорщиков и привести к повиновению нотаблей. Церковь после заключения Конкордата подчинилась, и единственным оружием роялистов, лишенных возможности осуществить вторжение во Францию извне, оставались заговоры и покушения.
Якобинцы и роялисты могли сколько угодно метать громы и молнии, но, потеряв возможность действовать, они быстро утратили своих сторонников. Один за другим Бонапарт оскопил оба лагеря щедрой раздачей доходных должностей. Настоящую активность, пусть порой и двусмысленную, отныне проявляли лишь генералы, заговорщики или верные служаки, ненавидевшие императора или очарованные его военным гением; в равной степени это относится к таким ловким и незаменимым министрам Наполеона, как Талейран и Фуше.
Но что же можно сказать о нации в целом? Приходится констатировать, что в своей цензовой части она сама избрала первого консула в ходе плебисцита — и именно эта часть общества и армия в его глазах кое-чего стоит, «черни, этих двадцати или тридцати тысяч базарных баб или людей того же сорта». Прочее население, уставшее от террора, инфляции, дефляции, жаждет порядка и мира. В плане порядка французы вполне могут оценить усилия нового строя. Что касается мира, то следует помнить, что военные кампании по большей части ведутся за пределами Франции и что на протяжении долгого времени война приносит славу и добычу.
Так что не стоит слишком удивляться тому, что именно буржуазия была враждебна деспотичной политике Наполеона. Республиканцы и якобинцы, с одной стороны, и роялисты — с другой, не могли определиться с тем, что он собой представлял. Но благодаря легенде, а также воспоминаниям «ворчунов»[97] в народе сложился иной образ императора. И вот тому доказательство: когда его племянник Луи Наполеон Бонапарт выдвинул свою кандидатуру на выборах 1850 г. против республиканцев — а монархия была только что, в 1848-м, вновь свергнута, — победил именно он, на сей раз в ходе всеобщего голосования.
Фигура Наполеона настолько очаровала людей XIX столетия, что порой трудно представить какой именно из его образов был наиболее привлекателен. Постфактум во Франции республиканская, антимилитаристская, пацифистская традиция конца XIX в. — ожившая после 1914–1918 гг. — заметно сократила место, отводившееся ему в капитальных трудах историков, а поскольку история как описание битв также утратила свои права, было бы напрасно искать в больших исторических сочинениях XX в. подробное изложение того, что, собственно, составляло славу Наполеона. В «Истории Франции» Эрнеста Лависса сражение под Аустерлицем занимает полстраницы из 440 посвященных наполеоновской эпохе, в том числе фразу «Солдаты, я доволен вами». В «Наполеоне» Жоржа Лефевра объемом 585 страниц Аустерлиц также занимает всего полстраницы. В «Истории Франции» под редакцией Жоржа Дюби — десять строк.
Нет сомнений, что в наибольшей степени его образ присутствует в России. Как показывает Д.Н. Сорокин[98], в этой стране восприятие Наполеона принимало все возможные формы: «Антихрист, варвар, тиран, убийца, непризнанный мученик, один из величайших гениев мира, призрак, блуждающий по Франции на корабле-призраке, таинственный посланник судьбы, прибывший в Россию, чтобы пробудить ее и указать ей путь к славному будущему, сын революции, беспринципный и властолюбивый комедиант, орудие исторической неизбежности, муж Австрии и муж Апокалипсиса, слуга буржуазии и император Франции». Он был также вероломным тираном для последних русских классиков, эпическим героем для Пушкина, стержнем философии истории для Льва Толстого в «Войне и мире» и Достоевского, аргументом для марксистов, поскольку они считали, что его деятельность подтверждала их тезис о переходе государства от феодального строя к буржуазным порядкам и капиталистической экспансии…
«Его помраченный ум видел некое оправдание в том, что в числе сотен тысяч погибших людей французов было меньше, чем гессенцев или баварцев», — писал Толстой. И скорее писатели — от Шатобриана до Виктора Гюго во Франции, — а не историки сконструировали в основных чертах его легенду — и именно легенда, чарующая благом, чарующая злом, покорила сердца французов, по меньшей мере, на полстолетия.
«Моя истинная слава не в том, что я выиграл сорок сражений: Ватерлоо изгладит память о всех этих победах. Но что не может быть забыто, что будет жить вечно, — это мой Гражданский кодекс» — приводит слова Наполеона Эмманюэль де Лас Каз в своей книге «Мемориал Святой Елены».
Записанные во время пребывания Наполеона в ссылке на острове Св. Елены, эти высказывания никогда не считались достойными внимания в республиканской традиции, враждебной к человеку 18 брюмера, приписавшему себе авторство Гражданского кодекса, который стал законом в 1807 г., тогда как на самом деле его разработка началась еще во времена Учредительного собрания, а затем его главными редакторами выступали дипломат Порталис, а также юристы Тронше и Камбасерес. С другой стороны, этот Наполеоновский кодекс был шагом назад по сравнению с проектами Конвента. Но он обеспечил их проведение в жизнь.
Унифицировать гражданские законы, создать новое право с целью выровнять различия в титулах и богатстве, установить наследственное равенство — выполнив эти задачи, Гражданский кодекс одновременно утвердил индивидуальную свободу и светский характер гражданской жизни. Представляя кодекс, Порталис подчеркнул его ведущие идеи: отношения между законом и судопроизводством, которые обеспечивают правильное функционирование законодательства; узы между семьей и обществом — «хорошее общество состоит из хороших отцов, хороших матерей, хороших сыновей»; необходимость компромисса между писаным правом и обычаями. Кодекс признавал права внебрачных детей, право на развод ограничивалось случаями измены, бесчинств и тяжких оскорблений супруга; права отца семейства были подтверждены — за исключением права на лишение наследства. От этого законодательства больше всего пострадали женщины, имевшие меньше прав, чем мужчины, в случае супружеской неверности, а также при разводе. В то же время брак превратился в простой контракт, наследство подлежало разделу, отношения в обществе отныне контролировались государством. Кодекс ознаменовал собой триумф унификации и централизации: единая нация, единый закон, единое право. Однако в нем присутствовали нюансы, так как закон «уважал почтение бретонцев к равенству и позволял баскам сохранять их любовь к неравенству» (Ж. Гуа). Этот кодекс, считавшийся хорошим для всех французов, был сочтен подходящим и для всех прочих европейцев. Три вещи, по словам Камбарсереса, являются необходимыми и достаточными для человека в обществе: быть хозяином самому себе; обладать имуществом, чтобы удовлетворять свои потребности; иметь возможность располагать собой и своим имуществом; таким образом, все гражданские права сводятся к праву свободы, собственности и заключения договоров. Гражданский кодекс обеспечивал их.
Этот кодекс, до сих пор имеющий силу во Франции на протяжении примерно двухсот лет (и дополненный Земельным, Страховым и другими кодексами), сделался образцом для нидерландского, итальянского, португальского, румынского, испанского и иных законодательств и в этом смысле стал главным объединителем Европы после христианской Церкви.
Другим наследием наполеоновской эпохи стали «маленькие императоры» — префекты, бывшие в своем роде наследниками как комиссаров эпохи Революции, так и интендантов Старого порядка. Поскольку старое чиновное общество исчезает, управление становится единоличным, хотя отныне различаются непосредственное управление, совещание, суд. Префекты обязаны обеспечивать порядок в применении закона, они гарантируют присутствие государства и выступают главными носителями централизации, одной из характерных черт формирования нации (о централизации и ее воздействии см. далее, гл. 2 части второй наст. изд.).
Из всех кампаний Наполеона наиболее знаменитой является та, что завершилась победой при Аустерлице, где он одержал победу над двумя императорами сразу — австрийским и российским. Несомненно, что, еще не став императором, Наполеон уже добился блестящих успехов. Будучи мало кому известным генералом, он был назначен во главе французских войск в Италии, где «этот корсиканец, — говорил генерал Луи Сюше, — имеет лишь репутацию хорошего офицера артиллерии… Этот интриган известен только парижанам [намек на 13 вандемьера], и не имеет никакой поддержки. Разве вы не знаете, что такое корсиканцы?.. Уже две тысячи лет никто не может с уверенностью положиться на них». Генерал Больё, старый австрийский аристократ, говорит о «желторотом юнце»
Если битва у пирамид стала всего лишь военной прогулкой, а его бегство из Египта — эпизодом, на который не будут обращать внимания, причем во Франции удивительным образом узнали только о второй битве при Абукире (1799), — то сражение при Маренго (1800) стало своего рода чудом. Генерал Массена был в то время зажат в Генуе: считали, что Бонапарт усилит войска Сюше, который находился в департаменте Вар, чтобы отправиться тому на выручку… Риск операции при Маренго состоял прежде всего в том, чтобы перейти через перевал Большой Сен-Бернар, чего не бывало со времен Ганнибала, и молниеносно вырваться на простор, сначала возле Турина, потом у Милана. Чтобы достигнуть цели, пришлось разобрать пушки. Однако Генуя пала, австрийский генерал Мелас нашел ответ на маневры Бонапарта, тот уже почти проигрывает сражение, но Дезе и Келлерман-сын чудесным образом меняют ситуацию, появляясь тогда, когда Наполеон уже не надеется их дождаться, — первый из них погибает в бою, помощь второго игнорируется, так что в своем сообщении Бонапарт может приписать эту победу себе.
Схема сражения при Маренго повторяется дважды: в последней битве при Ватерлоо (однако там Груши так и не пришел), и в знаменитом сражении при Аустерлице, поскольку Бонапарт, отступая, как при Маренго, но на сей раз притворно, чтобы потом было удобнее атаковать фланг противника, воспроизводил старый маневр, оставаясь, однако, хозяином положения.
Он форсированным маршем выходит к Ульму, тогда как противник думает, что он занят усилением Булонского лагеря, созданного с целою подготовки высадки в Англии. Но флот адмирала Вильнёва был разгромлен при Трафальгаре 21 октября 1805 г. Наполеон, еще до этой катастрофы извлекший урок из своих военных неудач, прошел со своими войсками 700 километров между 30 августа и 25 сентября и появился у Шпайра. После победы при Ульме одна из его дивизий проходит 128 километров за два дня. Именно эта стремительность маневра восхищает прусского военачальника Клаузевица, который вскоре вступит с ним в бой в рядах прусской армии; и именно эту способность всегда атаковать маршал Фердинанд Фош введет в принцип в 1914–1918 гг. Заняв Вену, Наполеон проводит перед своими войсками 27 тысяч пленных. «Разве не были наши солдаты в восторге от этого упоительного зрелища?» — комментирует событие генерал Мармон… Затем, под Аустерлицем, 2 декабря, Бонапарт притворно покидает Праценские высоты, чтобы заставить противника поверить, будто он начинает отступление. Скрытый туманом, он оголяет один из флангов, провоцируя врага атаковать его, между тем как этот фланг незаметно отходит. Тогда Наполеон вновь занимает оставленные противником высоты, чтобы укрепиться на господствующей позиции и перейти в наступление основными силами, которые он все это время скрывал. «Солдаты, — говорит он накануне битвы, — я сам буду командовать всеми батальонами. Я буду держаться далеко от огня, если вы со своей привычной храбростью внесете беспорядок и смятение в ряды врагов; но, если в определенный момент исход станет неопределенным, вы увидите впереди своего императора». И когда солнце разогнало туман, австрийцы и русские обнаружили хитрый маневр. Кутузов и Мак были разбиты, в Прессбурге подписан мир. Одержав победу, Наполеон сказал своим солдатам: «Вам достаточно будет сказать: “Я был в сражении при Аустерлице”, чтобы вам ответили: “Вот это храбрец!”».
В войне между Французской империей и Англией после поражений французского флота при Абукире и Трафальгаре главным средствами борьбы стали блокада, которой Англия подвергла Францию, и континентальная блокада, которую Наполеон применял, в свою очередь, начиная с 1806 г. Замысел англичан состоял в том, чтобы разорить порты на континенте, замысел Наполеона — в том, чтобы не позволить английским товарам проникнуть в Европу: обе стороны надеялись добиться этой политикой заключения выгодного мира.
Но для того, чтобы континентальная блокада стала действенной, нужно было, чтобы для англичан закрылась вся Европа, от Папской области до Португалии, от ганзейских городов до России. Англия ответила ударом по нейтральным государствам: всякое нейтральное судно, отбывающее с континента или направляющееся во Францию, должно было зайти в английский порт и заплатить там таможенную пошлину. Заключив в Тильзите союз с русским царем, Наполеон более не боялся никого: он объявил английским всякий товар, побывавший в Англии, рассчитывая таким образом разрушить ее экономику, вызвать банкротство, безработицу и, возможно, революцию. Однако Испания и особенно Восточное Средиземноморье (Левант) оставались открытыми, Латинская Америка — тоже, а монополия Англии на колониальные товары позволяла ей сопротивляться. Франсуа д’Ивернуа, публицист, состоявший на жалованье у английской короны, писал, насмехаясь над Наполеоном:
Тем не менее эта блокада заставила Европу искать замену колониальным товарам: место кофе занял цикорий — его и до сих пор ценят на севере Франции; сахарный тростник заменила сахарная свекла, что обогатило север Франции и Силезию, где был открыт секрет получения из нее сахара. Наиболее ощутимым был дефицит хлопка, ткани из которого были в моде, вследствие чего части бумагопрядилен пришлось закрыться; в результате сильно подорожали изделия из шерсти и льняные ткани.
Эта автаркия вызывала раздражение у всех жертв блокады: судовладельцев и промышленников, а также потребителей; дело дошло до того, что Луи, брат Наполеона и король Голландии, лишь для видимости закрыл границу, так как продолжал вывозить масло и сыр, используя в качестве посредников американцев — столь успешно, что Бонапарт в конце концов аннексировал Голландию; маршал Иоахим Мюрат, зять Наполеона, получивший титул неаполитанского короля, соблазнился контрабандой, которая царила повсеместно.
Кроме того, создавая систему лицензий, пополнявшую его казну, Наполеон, естественно, способствовал развитию французской торговли, а не торговли других стран, и в 1811 г., перед лицом угрожавшего Англии голода, именно Франция стала поставщиком пшеницы на Британские острова — но по высоким ценам, установленным все в той же надежде подорвать английскую экономику. На самом деле подобного риска не было, однако Наполеон, не разбиравшийся в системе переводов и векселей, так и не смог понять, что «из всех английских мануфактур не было более важной, чем обращение ее банковских бумаг».
Это перемещение коммерческой активности, начавшееся в период революционных войн, достигло апогея к 1811 г., вызывая недовольство той части буржуазии, что видела в Бонапарте человека, призванного восстановить порядок и положить конец угрозам, исходящим со стороны низов.
Подрыв ряда отраслей: кораблестроения, производства холста и тканей, стекольной промышленности, — вся эта фактическая деиндустриализация прибрежных областей обрекала на смерть тех, чья работа была связана с производством товаров для поставки в страны Леванта. Историк Франсуа Крузе задавался вопросом: не было ли вызвано экономическое отставание в XIX столетии западных, юго-западных областей Франции и Лангедока упадком их традиционной промышленности во время Наполеоновских войн? И наоборот, не стал ли запрет на британскую пряжу и ткани из хлопка причиной того, что это производство пустило корни на севере и востоке Франции. Одним из важнейших последствий двойной блокады было перемещение промышленности с периферии к центру Европы, от чего пострадали Нант, Брест и Бордо, но выиграли Лион, Швейцария и внутренние области Германии. Это коснулось даже Каталонии, чьи торговые обмены переместились со Средиземноморья на внутренний испанский рынок.
Торговую континентальную систему дополняла политическая федеративная, которую Наполеон установил в Европе. Она также могла функционировать, лишь будучи завершенной, а Португалия оставалась открытой для влияния Англии. Бонапарт договорился с королем Испании о разделе Португалии на три части. Одну из них он предложил Мюрату, но тот предпочел Неаполитанское королевство. Так император Наполеон и Французская революция на свой лад воспроизвели дипломатическую практику Старого порядка. Что касается Испании, более или менее открытой для английских товаров, то у Бонапарта имелись два противоположных аргумента в пользу того, чтобы избавить ее от короля Карла IV: можно было рассудить, что этому последнему Бурбону следует уехать из страны под угрозой насилия, или же вспомнить о завещании Людовика XIV, согласно которому во Франции и в Испании должен править один государь. Весьма кстати вспыхнул семейный раздор между королем, королевой и ее любовником — министром Годоем. Фердинанд, сын Карла IV, решивший, что представился удобный случай, чтобы занять место отца, попросил Наполеона стать арбитром в этом споре. Тот вызвал все семейство в Байонну и вместо Фердинанда сделал королем Испании своего брата Жозефа, тогда как Карл IV отрекся от престола, отказавшись передать корону сыну.
В байоннской «ловушке» ярко проявились повадки Маленького капрала, который отныне полагал, что ему все дозволено. Испанцы не замедлили отреагировать, между тем наполеоновский генерал Жюно высадился в Португалии, а король Жуан IV бежал в Бразилию.
Воодушевляемая духовенством, которое приходило в отчаяние от мысли увидеть страну обмирщенной французами, возглавляемая знатью, которая была счастлива возможности вновь взять власть в свои руки, Испания восстала, Португалия — тоже. Полностью занятый своим сближением с русским царем и подготовкой встречи с ним в Эрфурте, Наполеон недооценил силу испанской армии, отправив за Пиренеи всего 150 тысяч человек; он также не учел того, что, в отличие от остальной Европы, в этой стране существовало — возможно, как наследие борьбы с исламом — сильнейшее патриотическое чувство. И наконец, как стратег император не сумел проанализировать особенности физической географии Пиренейского полуострова.
Французская армия, стремившаяся, как и в других странах, занять столицу — Мадрид, расположенный в центре кастильского плато, — оказалась в самых обездоленных провинциях, так как преуспевающие регионы: Галисия, Астурия, Каталония, Левант[99], Андалусия, Португалия — лежали вовне. Между ними и Старой и Новой Кастилией тянулись горные цепи, отделявшие центр от пограничных областей, которые могли снабжать англичане; чтобы пройти из внутренних районов во внешние, необходимо было охранять проходы в горах: в одном из них, у Байлена, испанцы заставили капитулировать войска генерала Дюпона; в другом, в Португалии, Жюно был разгромлен англичанами и португальцами, и ему пришлось оставить страну на основе подписанного в Синтре соглашения.
Наполеон пришел на выручку своим генералом, восстановив Жозефа на троне в Мадриде. Не советуясь с ним, он отменил инквизицию, сократил число монастырей, отобрал их имущество. Но повторная ошибка в оккупации столицы будет иметь те же последствия… Ни маршалу Сульту, ни маршалу Монсею не удастся установить контроль над страной.
Австрия, зная, что Великая армия[100] завязла в Испании, разумеется, начала новую войну. Наполеон спешно отправился из Вальядолида в Париж. В этой войне с Австрией он рассчитывал на поддержку русского царя. Но тот остался пассивным. Заняв Вену, Бонапарт думал, что вскоре отомстит и Александру I.
В эти годы, 1808— 1809-й, во Франции рождается новый заговор, вдохновителями которого выступают генералы Мале, Моро и министр Фуше; последний, узнав, что о заговоре стало известно, уверил Наполеона, что тот не имеет никакого значения. Однако Мале должен был перейти к решительным действиям во время кампании Бонапарта в России. В свою очередь Талейран, незаменимый советчик в иностранных делах, побуждая Наполеона вмешаться в испанские дела, считал, что в Испании тот найдет «одни лишь сожаления». Придя к выводу, что император утратил чувство реальности, он ведет тайные переговоры с Австрией, способствует разрыву Наполеона и русского царя, вступает в сговор с Фуше, чтобы в случае смерти Мюрата занять его место. В 1809 г. происходит катастрофа, и Шарль Морис Талейран — князь Беневентский, великий вице-электор и великий камергер — теряет свои полномочия. Он подготавливает почву для возвращения Бурбонов, отделяя, по собственным словам, интересы Франции от интересов Наполеона, который все же вновь призовет Талейрана на службу в 1814 г. — чтобы увидеть, как тот готовит его отречение. Той же двойной игрой позднее займется Фуше, «министр полиции» и герцог Отрантский, который в период Ста дней будет вести переговоры с австрйиским министром иностранных дел Меттернихом и готовить вторичное отречение Наполеона.
«Если бы мне это удалось, я стал бы величайшим человеком в истории», — говорит Наполеон в «Мемориале Святой Елены». Поддержка со стороны России во время кампании 1809 г. против Австрии никак не соответствовала тем обещаниям, что были даны на встрече в Эрфурте; Наполеон с трудом мирился с амбициями русского царя, грезившего о Константинополе, в то же время создание большого польского государства[102] означало агрессию против Александра. И все же война вовсе не была неминуемой, хотя Россия и не соблюдала условия континентальной блокады.
Союз, охлаждение, катастрофа — напрашивается историческая параллель с предприятием Гитлера, пусть даже она и может показаться искусственной, поскольку основные причины конфликта весьма различны. Однако то, что касается причин неудачи, довольно схоже: в 1812 г. французы из собственно Франции составляли лишь треть Великой армии, так как в качестве французов рассматривались также солдаты из аннексированных стран, а прочими были немцы, поляки, итальянцы, португальцы; в 1941 г. доля немцев в армии вторжения была более значительной, однако в боях участвовали также венгры, румыны и итальянцы[103].
Эти космополитические армии были менее самоотверженны, чем армии их противника, защищавшего родную землю. Другое сходство помимо календарного (Наполеон и Гитлер выступили запоздало — соответственно 24 и 22 июня) — недооценка расстояний: они сыграли как против пехоты императора, так и моторизованных соединений фюрера. В октябре 1941 г., еще до наступления холодов, русскую армию спасла грязь: об этом свидетельствуют фотографии утопающих в ней немецких войск, уже позже обездвиженных гололедом. Последнее сходство — это русская тактика выжженной земли и непрерывного отступления с целью оторвать врага от его баз, изолировать и измотать его.
Наполеон действительно считал, что русские намерены атаковать его в Польше; поскольку они уступали ему в силах, он также считал, что стоит ему углубиться в Россию, как они начнут переговоры. Однако более верной оказалась идея генерал-губернатора Москвы Федора Ростопчина, согласно которой при умелом отходе лучшими союзниками России станут пространство и мороз. Чем дальше Наполеон продвигался вперед, тем более он утрачивал, ввиду недостаточного снабжения, свободу маневра. Он думал остановиться в Витебске, поднять крестьянский мятеж, потом двинулся дальше и 5 сентября, на реке Москве, одержал победу, потеряв тридцать тысяч солдат — русские потеряли 50 тысяч[104]. Вступив в Москву, которую вскоре охватил пожар, император, как и в Египте в 1798 г., оказался пленником своих завоеваний. Он решил начать отступление, постоянно преследуемый Кутузовым, которого победил при Малоярославце[105].
Но было уже слишком поздно, стояли лютые морозы, и к тому времени, когда 14 декабря Великая армия дошла до Тильзита, она потеряла 400 тысяч человек, тогда как в свое время в поход за Вислу выступило 611 тысяч.
В «Искуплении», одной из поэм цикла «Возмездие», Виктор Гюго, выступая в роли историка, описывает муки возвращения из России.
Позже Наполеон считал, что погребальным звоном по его империи стал именно русский поход. Великая армия фактически исчезла, хотя некоторое время император не хотел осознавать размеров катастрофы: после перехода через Вислу он оставил Мюрата сдерживать русских и устремился во Францию, чтобы там набрать новую армию. Этот момент был избран прусским королем Фридрихом Вильгельмом III, которого подталкивало национальное движение, чтобы начать освободительную войну,
Признаки распада Французской империи множились. Мюрат, возвращаясь из России, дал знать Меттерниху, что готов оказать тому помощь, если за ним сохранят Неаполитанское королевство. Маршалу Бернадоту предлагали Норвегию и Гваделупу[109]; сам Наполеон доверил регентство Марии Луизе — чтобы нейтрализовать Австрию — и пытался договориться с папой[110]. Тем временем он мобилизовал призывников 1813 г. и со свойственной ему решительностью, побеждая противников быстротой, одержал две победы над пруссаками — при Лютцене и Бауцене; когда русские начали отход, император предложил перемирие. Во время переговоров, на которых Австрия официально требовала от Наполеона оставить Польшу, восстановить Пруссию в ее старых границах и т. п., герцог Артур Веллингтон завершил разгром французов в Испании, при Виттории. Это усилило решимость Австрии броситься в схватку, и тогда возникла большая коалиция, к которой, помимо обычных участников примкнула Швеция Бернадота. Впрочем, на деле новый шведский монарх принял незначительное участие в войне, стараясь не сражаться против своих соотечественников и таким образом дать им возможность признать его в качестве преемника Наполеона, если тот будет побежден. В неудачной для французов Битве народов под Лейпцигом больной Наполеон мог наблюдать разгром всех своих военачальников: Макдональд был разбит Блюхером, Ней и Даву отброшены Бернадотом, Вандам и Гувион Сен-Сир — Шварценбергом. Измена в разгар сражения саксонского корпуса вынудила императора трубить отступление, но, так как мост у Линдау был взорван слишком рано, оно превратилось в беспорядочное бегство: Макдональд пересек реку Эльстер вплавь, Понятовский утонул (октябрь 1813 г.)[111]. Вюртемберг и Баден присоединись к коалиции; если не считать того, что Даву удерживал Гамбург, вся Германия была потеряна для Наполеона.
После поражения в России Наполеон уже второй раз возвращался в Париж побежденным. Там царила атмосфера конца Империи, циркулировало имя герцога Орлеанского, роялисты верили, что наступает час Людовика XVIII, Жозеф Бонапарт надеялся быть привлеченным к регентству… Измена была повсюду, и многие думали, что возвращение Франции к былым границам могло бы решить проблему отношений с коалицией. Дипломат Арман Коленкур отстаивал императорскую точку зрения, а Талейран беспокоился, но, как всегда, оказался незаменимым.
Стремясь успокоить общественное мнение и сохранить контроль над ним, Наполеон провозгласил, что обнародует условия, выдвинутые противником. Затем, желая нанести решающий удар, он сократил число членов Законодательного собрания и 1 января 1814 г. с резкими словами обратился к оставшимся депутатам; так император порвал с буржуазией, которую сам взлелеял когда-то, заклеймив ее интриги.
«Вы могли бы принести мне большую пользу, а принесли одно лишь зло. Разве
Это сближение с народными массами — со своими солдатами — Наполеон повторит еще дважды.
Так как война стояла на пороге Франции, он пользовался широкой поддержкой. Однако желание императора восстановить Великую армию после того, как он потерял уже две — в России и в Германии, — совсем не пользовалось популярностью, и количество уклоняющихся от призыва множилось.
Когда в 1814 г. вражеские армии стремительно вторглись во Францию — основные силы противника наступали с востока, тогда как выступившие из Испании англичане шли через Аквитанию, — тактическое искусство Наполеона позволило ему на время сдержать силы коалиции, но во время этой французской кампании окончательное поражение стало казаться неминуемым. Когда Бонапарт покинул Париж, у него в распоряжении было лишь 60 тысяч человек против нескольких сот тысяч неприятельских солдат. Он бросается то на армию Бюлова, то на Блюхера, сражается то с Блюхером, то со Шварценбергом, добивается ряда успехов, но они иллюзорны. Тридцать первого марта, подходя к Парижу, союзники выпускают прокламацию, призывая французов высказаться о том, какое правительство они считают подходящим для страны. В качестве примера приводится Бордо, жители которого единодушно выбрали Людовика Бурбона, герцога Ангулемского.
Монархи дали знать, что более не будут вести переговоры с Наполеоном. Тогда Талейран потребовал от Сената создать временное правительство и становится его главой. Сенаторы провозглашают низложение императора, составляют новую конституцию, в которой признаются их наследственные права, и призывают на трон Людовика XVIII. В тот момент, когда союзники вступали в Париж, в Фонтенбло маршалы добивались от Наполеона отречения от престола. Поскольку низы оставались ему верными и были готовы еще сражаться, Бонапарт колебался. Солдаты кричали: «Да здравствует император, на Париж, на Париж!» — и маршировали перед ним под звуки «Походной песни» и «Марсельезы». Однако когда Наполеон узнал, что его дорогой маршал Мармон согласился с идеей отречения и подсказал небольшую территорию, где Наполеон мог бы остаться монархом — это был остров Эльба, — тогда он отрекся.
К стоявшей лагерем в Фонтенбло гвардии Наполеон обратился со словами прощания.
«Генералы, офицеры, унтер-офицеры и солдаты моей Старой гвардии, я прощаюсь с вами; на протяжении двадцати лет я был вами доволен. Я всегда видел вас шедшими дорогой славы. У меня остается одна задача — и ради ее выполнения я соглашаюсь жить: она состоит в том, чтобы рассказать потомкам о великих деяниях, что мы совершили вместе».
Солдаты плакали. И, как пишет Шатобриан, «он поднял полог, покрывавший мир».
В то время как Наполеон устраивался на Эльбе, организуя этот остров наподобие небольшого государства, Людовик XVIII вернулся на трон.
Он показался французам существом с другой планеты.
Двадцать три года прошло после смерти Людовика XVI, и мысль о возвращении Бурбонов стала казаться нелепой: они могли вернуться лишь в обозе иноземных войск. «В глазах народных масс, — пишет Антуан Огюстен Курно в “Воспоминаниях”, — ужасное и жестокое уничтожение всего королевского семейства и выброшенные из гробниц кости его предков поставили точку в судьбе старой династии — то, что могли остаться какие-то родственники по боковой линии, в расчет уже не бралось».
Людовик XVIII въехал в Париж, сопровождаемый герцогиней Ангулемской, дочерью Людовика XVI, которая была в расшитом серебром траурном платье — в память о своем отце. Шатобриан рассказывает: «Полк Старой гвардии выстроился цепью от Нового моста до собора Парижской Богоматери. Думаю, что никогда человеческие фигуры не выражали чего-либо столь угрожающего и столь ужасного. Одни позволили своим медвежьим шапкам сползти на самые глаза, словно бы для того, чтобы не видеть. другие скалились сквозь усы, подобно тиграм. Когда они выполняли ружейные приемы, это сопровождалось каким-то яростным движением, и грохот оружия повергал в трепет».
На деле Реставрация монархии была принята с относительным равнодушием, хотя и принесла мир; одно лишь духовенство шумно проявляло свои верноподданнические чувства. Меньшей была радость знати, считавшей, что Людовик XVIII слишком уж стремится к умиротворению страны, стараясь никого не раздражать, в то время как его близкие, «которые ничего не поняли и ничего не забыли», мечтали лишь о мести, реставрации своих привилегий и возвращении потерянного имущества. Карл, граф д’Артуа, брат короля, воплощал возвращение к чистой реакции. Белый флаг с королевскими лилиями заменил трехцветное знамя Франции.
Лазар Карно — вернувшийся из изгнания, чтобы предложить шпагу Наполеону, когда Франция оказалась в опасности, — написал распространявшуюся тайно «Памятную записку для короля». Он полагал, что король, «вместо того чтобы стремиться получить корону из рук соотечественников, счел предпочтительным “пожаловать” им Хартию, и все, что носит имя патриота, отделено от дела Государя; надобно быть в прошлом шуаном, вандейцем, казаком или англичанином, чтобы быть хорошо принятым при дворе. Три с половиной четверти населения Франции глубоко оскорблены».
Наполеон, находившийся на своем острове, получал информацию обо всех этих событиях. Бешеную ярость вызывали у него участники Венского конгресса, лишившие его сына; Мария Луиза, которая уже завела себе любовника; Людовик XVIII, не плативший ему положенной пенсии. По некоторым слухам, его собирались отправить еще дальше. И кроме того, он не был человеком, способным томиться в бездействии.
Двадцать шестого февраля 1815 г., с двумя сотнями корсиканских егерей, сотней поляков и четырьмя сотнями солдат Старой гвардии, Наполеон тайно покинул остров. Высадившись в бухте Жуан, он вновь обрел порыв своих великих дней. «Солдаты, мы не побеждены. Ваш генерал, призванный на трон волей народа, вернулся к вам. Поднимите вновь орлов, что были с вами под Ульмом, под Аустерлицем, под Ваграмом, на Москве-реке, при Лютцене, при Монмирайле. Победа двинется вперед стремительным шагом; орел национальных цветов полетит от колокольни к колокольне — до самых башен собора Парижской Богоматери».
«Полет орла» продолжался двадцать дней.
Вместе с теми сценами, которые сохранила историческая память, он стал составной частью Романа о нации. У местечка Лаффре, например, дорогу на Гренобль, в узкой теснине, ему хотел перекрыть генерал Маршан. Наполеон без сопровождения идет вперед и обращается к целящимся в него солдатам: «Если среди вас есть солдат, желающий убить своего императора, он может это сделать.»
Солдаты бросают ружья и радостно приветствуют Наполеона. Он продолжает: «Вашим братьям угрожает возвращение десятин, привилегий, феодальных прав. Не так ли, граждане?»
Повсюду кричат: «Да здравствует император!». В Лионе: «Долой попов!» И вот Наполеон объявляет упраздненной палату пэров, низложенным — королевский дом, запрещает белую кокарду.
«Я привезу его в железной клетке», — сказал королю маршал Ней. Но, когда его солдаты взбунтовались, маршал отворачивается от короля и приводит их к императору. «Я люблю вас, ваше величество, но прежде всего — отечество», — говорит Ней. «Это любовь к отечеству привела меня во Францию», — отвечает Наполеон.
В одиночку он вновь завоевывает Францию, и Людовику XVIII остается только бежать, чтобы вновь оказаться среди иностранцев. Все маршалы, кроме Виктора и Гувиона Сен-Сира, примкнули к «своему» императору. Издав «Дополнительный акт» к Конституции, который устанавливает своего рода парламентскую монархию и довольно похож на Хартию Людовика XVIII, он предлагает его на рассмотрение цензовой части народа[112]. Однако тут же выясняется, что узы любви с теми, кто располагает доходом, порваны: из 5–6 миллионов человек, внесенных в списки, «да» сказали только 1 305 206, а «нет» — 4 206 000 человек.
И каждый невольно спрашивал себя: что же император будет делать дальше?
Вновь желая поразить воображение, он устроил на Майских полях грандиозную церемонию. Людовик XVIII для въезда в Париж избрал коляску, запряженную восьмеркой белых лошадей, шляпу с белыми перьями и голубое платье с золотыми эполетами. Для своего появления на Майских полях Наполеон тоже распорядился запрячь экипаж, тогда как обычно он прибывал верхом, облачился в плащ фиолетового бархата, шапочку с перьями; его братья были в одеждах из белой тафты, а великий канцлер Камбасерес — в голубом плаще с вышитыми пчелами[113]. Встав на колени перед архиепископом Буржским, Наполеон, положив руку на Евангелие, присягнул соблюдать Конституцию Империи.
Вдруг, в момент раздачи орлов, он отбросил свой плащ, подошел к солдатам и произнес: «Я вверяю вам императорского орла с национальными цветами. Поклянитесь защищать их ценой своей крови…»
Среди притихшей и пораженной толпы Национальная, а за ней императорская гвардия ответили: «Клянемся!»
Всякий понимал, что снова начнется война.
На дворе было 1 июня 1815 года.
Пятнадцатого числа Наполеон был уже в Бельгии, двигаясь навстречу армиям Веллингтона и Бюлова. Он побеждает англичан, и Веллингтон замечает: «Нужно, чтобы пруссаки подошли ночью». Наполеон думает о том же самом, ожидая войск маршала Груши. Но появляется Блюхер и начинается разгром французов, который тщетно пытается предотвратить Ней. Посреди ночи Наполеон отдает приказ об отступлении. Битва при Ватерлоо проиграна.
Натолкнувшись в Париже на враждебность палаты пэров, он вновь решается отречься от престола. И вновь Людовик XVIII отправляется в Париж, где утверждается на престоле 8 июля 1815 г., в то время как Наполеону стараниями Фуше, а потом и Людовика XVIII ничего не остается, кроме как сдаться англичанам. Пятнадцатого июля на корабле «Беллерофонт» он был отправлен на остров Св. Елены[114].
Между мартом 1814-го и июлем 1815 г. во Франции сменилось четыре режима: конец Империи, первая Реставрация (с 6 апреля 1814 по февраль 1815 г.), Сто дней Наполеона (с марта по июль 1815 г.) и вторая Реставрация, начавшаяся со вторичного возвращения Людовика XVIII.
Те резкие повороты и прямые измены, которые могли совершить тогда маршалы, дипломаты и министры, Луи Арагон изобразил в романе «Страстная неделя», действие которого разворачивается в Париже в 1815 г. В нем действуют маршалы Империи, отказывающиеся служить королю, аристократы, вернувшиеся из изгнания, и главный герой Жерико — не сам ли это Арагон, не знающий, в чем его долг, в чем его выгода, какой «линии» надобно следовать? И в самом деле, Жерико весьма напоминает тех коммунистов, которые в момент заключения советско-германского пакта не знают, на верность чему они должны присягнуть — партии или нации, — и которые делают сначала один выбор, потом другой — и все еще колеблются… Словно бы ему нужно предать что-то ради того, чтоб остаться самим собой.
Нет сомнений, что он сам был уверен в этом. Позднее, в «Мемориале Святой Елены» он убеждал Лас Каза, что хотел создать Европу, «управляемую на основе единых принципов и посредством единой системы; Европейский кодекс, Европейский кассационный суд. единую денежную единицу. Дети государей проходили бы совместное обучение. Появились бы европейский университет и институт[115]. Проект вечного мира аббата Шарля Сен-Пьера был бы воплощен в жизнь.»
«Париж стал бы столицей мира».
Наполеон поясняет: раздать европейские престолы братьям означало «бросить спасительные якоря на морское дно… так как народы бы чувствовали себя лучше в единой семье, управляемой сестрами и братьями Бонапарт». Несомненно, еще до этого следовало бы объединить Италию.
Правда, вместо объединения Италии его первым актом стало присоединение Пьемонта к Франции в 1802 г.
Этот пример можно дополнить множеством других. Он свидетельствует о разрыве, способном возникнуть между намерениями, о которых вспоминаешь задним числом — и уже невозможно доказать, существовали они на самом деле или нет, — и реальными действиями.
Тем не менее мы знаем, что Наполеон, будучи связан с революционной традицией, постоянно стремился применять некоторые ее принципы — в частности, распространять Гражданский кодекс.
В равной степени он с самого начала осуществлял административную унификацию Европы, не говоря о социальных реформах, проводимых в разных странах вплоть до оккупированных областей России — таким образом, что будущие поколения русских революционеров прославляли его (а позднее клеймили) более, чем других.
Существовал ли в действительности этот глобальный проект Наполеона? Скажем так: он мог фигурировать среди различных прочих намерений, по меньшей мере недолгое время, поскольку он соответствовал иным потребностям.
К тому времени создание единой Европы было одной из просветительских идей; ее воспринял Сен-Симон, Кант также поддерживал идею вечного мира, который наступит после осуществления данного проекта.
Правда, при этом вовсе не подразумевалось, что Европа должна объединиться под эгидой одного государства, одного-единственного. Поэтому препятствия казались непреодолимыми, а законность проекта — сомнительной.
Именно по этой причине Наполеон обещал, что его братья, король Голландии и король Испании, сохранят самостоятельность по отношению к Французской империи. Но, когда Жозеф отказался от итальянского трона, рассчитывая когда-нибудь занять французский, Наполеон сделался также королем Италии. Бонапарт аргументировал это тем, что поскольку он является императором, это необходимо — как было необходимо во времена Священной Римской империи[116]. В то же самое время, принимая корону из рук папы, он убеждал императора Австрии, что останется лишь императором французов, не более. Это, впрочем, не исключало того, что при помощи своих братьев он будет опосредованно господствовать над прочими завоеванными странами.
Сегодня очевидно, что, если бы Наполеон на самом деле осознанно занялся объединением Европы, ее унификацией, то короли бы его не поддержали.
Рассуждения на эту тему больше подходят для любителей альтернативной истории. Тем не менее, процесс установления французского господства не увенчался успехом.
Чем это объясняется? Накануне Французской революции 1789 г. Европой правили государи и государства. Из их соперничества вытекала необходимость поддержания баланса сил, чуждая народам, в то время как философы выступали за иное устройство, европейское и мирное: оно игнорировало как государство, так и государей, но также и народы, которые ворвались в историю с революцией 1789 г. Будучи французской по происхождению, эта революция отчасти стала и европейской — благодаря своей заразительности и привлекательности, и Бонапарт оказался посреди и во главе этого движения.
Правда, государи и прочие государства сохранялись, а завоевания Бонапарта — генерала, позднее ставшего императором, привели к тому, что движения, прежде проявлявшие симпатию к Революции, сделались враждебными по отношению к ней — и эта враждебность исходила от народа, дополнив, в Германии и других странах, то сопротивление, которое государи и государства оказывали завоеваниям Революции, Консульства и Империи.
Таким образом, политика экспансии, которая поначалу несла народам освобождение, стремительно обернулась новым угнетением, и называемый «революционный» экспансионизм вскоре вызвал реакцию целых наций, противившихся унификации и отстаивавших собственную идентичность. Реформы, проводимые Наполеоном, могли по крайней мере на некоторое время заставить поверить, что он является врагом в большей степени государей, чем народов, которые затем он начинал душить поборами.
Но и сами государи не всегда проявляли враждебность к Наполеону… Швеция пригласила на свой трон Бернадота, Австрия уже не боялась Бонапарта как революционера, доказательством чему служит его брак с Марией Луизой, дочерью императора; русский царь в Тильзите пошел на союз с ним. Ни один из монархов не признавал Людовика XVIII правителем Франции; более того, папа, задолго до отлучения Наполеона от Церкви, сделал его императором после подписания Конкордата. Это означает, что в период с 1804 по 1814 г. подлинного единства контрреволюционных сил достигнуть так и не удалось.
К этой констатации надо добавить то, что множество государств считали своим главным врагом не революционную или наполеоновскую Францию с ее захватнической политикой, но скорее Англию, создавшую морскую империю в эпоху, когда капитализм обогащался не столько войнами, сколько торговлей. Таков случай России, у которой Англия встала на пути в Балтийском и Средиземном морях; таков случай Голландии, у которой Англия расстроила коммерцию и отобрала колониальные владения.
Эти факторы создавали те возможности и бреши, которыми располагал Наполеон, строя свою политику. Однако его темперамент требовал видимых успехов; кроме того, он считал, что лишь победы его армий укрепят его господство во Франции — в большей степени, чем реформы, плоды которых трудно ощутить за короткое время.
И кроме того, поскольку война была сферой деятельности, где ярче всего проявлялся его гений, и располагая армией более мощной, чем армия любого из его противников, он любил эти рискованные приключения — будь то борьба против коалиций или завоевание русского пространства. Благодаря этому он явил миру черты романтического героя.
Воспринимаемая как самая радикальная трансформация в истории Франции, революция 1789 г. подверглась переоценке Алексисом де Токвилем в середине XIX столетия. Он показал, что, не представляя собой полного разрыва с прошлым, Революция коренится в Старом порядке; что абсолютизм государства, сохраненный и модифицированный при Наполеоне, фактически продолжает систему управления, существовавшую при Старом порядке, теперь упроченную и усовершенствованную; централизация была начата более чем за сто лет до Революции.
Первый результат Революции — политический. В ходе нее суверенитет перешел от монархии, обладавшей Божественным правом, к народному волеизлиянию, к нации. Но,
Вторым результатом стало уничтожение юридических рамок прежнего корпоративного общества: права человека предполагали освобождение от связей, основанных на рождении или привилегиях. Статус священнослужителей Церкви был сведен к уровню простых граждан; на ее имущество, как и на имущество знати, распространилось общее право, и условия существования этих двух сословий резко ухудшились. Но и крупная буржуазия лишилась надежды получить дворянство, а уничтожение акционерных компаний, исчезновение дисконтных касс и тому подобных наиболее развитых форм капитализма сильно ударили по ее интересам. В 1789 г. корпоративная организация общества играла более важную роль, чем феодальные отношения. Корпорации на самом деле не исчезли, на что указывает напряженность между различными сферами деятельности или организации любой профессии. Эти конфликты обусловили готовность трудящихся войти в политику. Так началась битва за
Еще одним результатом Революции стало уже после 1815 г. стремительное рождение общества, открытого таланту, общества
Капиталистов и карьеристов из романов Бальзака и Стендаля отделяет от нотаблей эпохи Бомарше целый «геологический пласт». Аферисты и «средний класс», дети Французской и промышленной революций, появляются одновременно. Однако, стремясь не допустить, чтобы общество распалось на «песчинки», Французская империя с самого начала стремится структурировать это богатство, освятить своим авторитетом земельную собственность; в целом главными проигравшими оказались бедняки. Впрочем, Французская революция и империя освящают также семью, при том что брачный контракт становится денежной сделкой. Гражданский кодекс, этот плод Революции, был библией режима: он закрепляет личную свободу, равенство перед законом, свободу труда, свободу совести и, конечно же, свободу государства. Именно он становится символом Революции и дает значительной части Европы основополагающие принципы современного общества.
Таким образом, экономика и богатство более не обрамлены социальными отношениями, а, наоборот, отныне социальные отношения обрамлены экономическими; философ Майкл Поланьи назвал это «великой трансформацией».
Если учесть, что революционеры, а затем Бонапарт недоверчиво относились к дворянским богатствам, а также принять во внимание глубокие убеждения членов Учредительного собрания и их преемников, не приходится удивляться тому, что роль инструмента консолидации нации выпала на долю общественного образования. В большей степени, чем начальное обучение — опасное для имущих, обеспечивать утверждение нового общества были призваны среднее образование и, еще в большей степени, развитие научных исследований. Слава ученым! С этой целью, после того как Конвент создал Высшую нормальную и Политехническую школы, после того как был основан Музей естественной истории, Революция и Империя продолжали множить цветники, которые будут увеличивать численность новой элиты. Если в эпоху Просвещения идеи и философы свободно перемещались по Европе, то отныне наука локализуется и национализируется.
Ее гордостью становится Парижская медицинская школа, и слушатели стекаются туда со всей Европы, а также из Америки на протяжении всей первой половины XIX столетия. Этот расцвет французской медицины и науки, от отца гистологии и патологии Франсуа Биша до отца эндокринологии Клода Бернара, продолжавшийся вплоть до эпохи Луи Пастера, представляет одно из главных достижений революции.
Некоторые дисциплины находятся, так сказать, в привилегированном положении; прежде всего это касается математиков, которые, как Антуан Курно, отныне стремятся найти объяснения экономических явлений или, как Пьер Шарль Луи, посредством статистики способствуют развитию медицины; их триумф отчасти свидетельствует о завершении обмирщения ученого сообщества и его окончательном обращении к строгим научным методам, о его безразличии к идеологическим конфликтам, щедро порождаемым Революцией и последующими эпохами.
Начавшемуся XIX столетию предстояло увидеть союз науки и прогресса.
В 1792 г. Робеспьер заявлял, что объявление войны Австрии будет означать для Европы погребение революционных свобод; жирондисты в своем стремлении заставить короля разоблачить себя не обратили на это внимания. Да, это предприятие закончилось падением монархии, но оно также повлекло за собой бесконечные войны с монархами, устрашенными французским могуществом, и привело к триумфу Бонапарта, этого победоносного Цезаря. После того как революционная зараза охватила рейнскую Германию, Швейцарию, Италию, это движение предстало носителем универсальных ценностей, поскольку повсюду вело к рождению наций, поднимавшихся против своих тиранов. «
Великая нация или Европа национальностей — такова последняя характерная черта этой половины столетия.
Когда в 1848 г., после февральской революции в Париже, встал вопрос, поддержит ли Франция революционные движения, развивавшиеся в части Европы, Альфонс де Ламартин, министр иностранных дел временного правительства, обратился к зарубежным кабинетам: «Провозглашение Французской республики (Второй республики) не является актом агрессии против какой-либо формы правления в мире… в глазах подлинных государственных мужей. Монархия и Республика не являются абсолютными принципами, которые насмерть сражаются между собой: они различаются, но могут жить лицом к лицу, понимая и уважая друг друга.
Вернуться спустя полстолетия к принципам 1792 года не означало бы продвинуться вперед; это значило бы повернуть во времени вспять. Сегодняшняя революция — это шаг вперед, а не назад».
Русская революция, в свою очередь, также провозгласила это мирное сосуществование. Однако после создания в 1919 г. Коминтерна и появления коммунистических партий этот принцип был изменен.
Падение Наполеона привело к надлому почти невиданному прежде в истории Франции. Во время войн Империи, как считает писатель Альфред де Мюссе, «беспокойные матери дали жизнь пылкому и нервному поколению… И внезапно в разрушенном мире появилась встревоженная молодежь. В течение пятнадцати лет ей снились снега Москвы и солнце пирамид; ее закаливали в презрении к жизни, как закаливают новые клинки… обреченные властителями мира на бездействие, отпущенные на свободу… обреченные на праздность и скуку, эти гладиаторы, уже натертые маслом, несли в глубине своей души невыносимое страдание».
Речь идет о поколении молодых людей — ровесников XIX столетия: поколение их предшественников было выкошено революциями и войнами. Установившийся мир призвал эту молодежь к углубленной духовной жизни. На смену войне и политике пришли литература и техника. Это был романтический век и, вне всякого сомнения, век
Романтизм переносит движение в мир духа — в тот момент, когда промышленная революция переносит его в экономику и общество.
Это, собственно, не столько промышленная революция, сколько грандиозная
Развитие производственного процесса в сельской местности представляет собой одну из черт этой первой индустриализации, которая предшествовала медленному внедрению угля и пара, а также подъему текстильного прядения как конкурента традиционного ткачества мелких городских мастерских. Крупная индустрия с ее металлургией, шахтами и, наконец, химией одержит подлинную победу лишь в последней трети XIX столетия.
Таковы те комбинированные формы, которые стали источниками формирования рабочего класса.
Отличие от Англии состояло не столько в раннем начале технической революции, которое воплощала эта страна, — ведь Франция с самого начала ввозила все эти машины, — сколько в том, что в Англии лишь весьма незначительная часть населения была вовлечена, прямо или опосредованно, в сельскохозяйственное производство. С другой стороны, включение французской экономики в международное разделение труда было гораздо более скромным, чем по ту сторону Ла-Манша.
Бесспорно, что лучше всех ощутил наступление перемен и их глубинное значение Анри де Сен-Симон. Он понял, что на его поколении сильнее, чем национальная политическая революция, отразится всемирная революция в экономике и промышленности, и еще до Карла Маркса пришел к выводу, что данные изменения должны развиваться по плану. Он считал, что к осуществлению этой подлинной революции следует привлечь новую силу, новые кадры — ученых, «индустриалов», под которыми он понимал как инженеров, так и рабочих. В этом суть его формулы, показывающей,
На долю Золя спустя двадцать лет выпадает задача дополнить картину изображением рабочих и простого народа, которую писатель осуществляет в многотомной эпопее «Ругон-Маккары. Естественная и социальная история одной семьи в эпоху Второй империи». Эта серия романов претендует на известную научность в изображении условий труда шахтеров («Жерминаль»), вырождения, обусловленного алкоголизмом («Западня») или проституцией («Нана»).
В постнаполеоновский период, который пришелся на эру развития капитализма и нес в себе зародыш нового общества, во Франции были заложены
С установлением режима Хартии Франция вновь подверглась искушению превратиться в парламентскую монархию. В ходе революции 1789 г. накал страстей, спровоцированный бегством в Варенн, стал погребальным звоном по модели, в рамках которой пытались сосуществовать принципы наследного права и суверенитета нации. В 1815 г. страсти еще далеко не улеглись, однако двадцать пять лет потрясений и войн изменили политический ландшафт. После Ватерлоо монархии и другие участники Венского конгресса сделали все возможное, чтобы Людовик XVIII не выглядел вернувшимся в Париж в обозе иностранных армий. Однако мог ли он возвратить себе трон без них? И все-таки трезвый ум позволил ему сохранять необходимую дистанцию, чтобы доказать законность своих прав. Впрочем, в Вене, как хорошо показал Генри Киссинджер[118], у победителей хватило ума не злоупотреблять своей победой; сыграл, разумеется, роль и талант Талейрана, который сумел «ничего не попросить», но при этом добился того, что все монархи были глубоко убеждены: они вели войну против Наполеона и Революции, и только против них; вполне логично и к собственной выгоде они щадили Людовика XVIII, своего брата. Во имя принципа легитимности он был даже допущен в число членов Священного союза…
В результате Франция пребывала в мире со своими соседями вплоть до 1870 г., т. е. пятьдесят пять лет. Таков был урок, которым не сумели воспользоваться победители в Первой мировой войне: они заключили Версальский мир, не пощадив побежденных.
Итак, вовсе не внешние обстоятельства обусловили последовательное крушение режима Реставрации (1815–1830) и Июльской монархии (1830–1848). Напротив, в 1830 г. Франция даже сумела завоевать Алжир. Однако прошлое было слишком близким, чтобы его раны стерлись из памяти и чтобы режим компромисса, основанный на Хартии, мог успешно функционировать.
После Красного террора 1793–1794 гг. Белый террор 1815-го, особенно жестокий на юге Франции, внешне выглядит праздником, «фарандолой», под прикрытием которой происходят все эксцессы. Он опирается на власть, а «народ, — как пишет ярый роялист Жан-Батист де Виллель, — единожды придя в возбуждение, становится свирепым зверем, марширует ли он под белыми монархическими или под трехцветными республиканскими знаменами». В Марселе убийства республиканцев и бонапартистов начались спустя три дня после отречения Наполеона, 22 июня; позднее в Авиньоне был убит маршал Брюн, а в Тулузе — генерал Рамель… Отчитывая герцога Ангулемского[119] и «кавалеров Веры», устроивших этот Белый террор, Людовик XVIII подписывает 1 сентября прокламацию, осуждающую эксцессы на юге страны.
Главари Белого террора хотели видеть «ужасного короля, которому были бы неведомы слова милосердия, снисхождения, прощения». Они стремились способствовать падению кабинета Талейрана и Фуше, провести тотальную чистку учрежденной Наполеоном администрации. И положить конец Хартии, в которой было сделано слишком много уступок либералам.
Однако эти ультрароялисты являются сторонниками законной власти, и отныне они, чтобы продолжить Белый террор, будут использовать законные средства. Генерал Мутон-Дюверне был расстрелян, так же как и маршал Ней; издан проскрипционный закон, в котором перечислены сто пятьдесят три условных цареубийцы, в том числе Карно, Фуше и живописец Давид, на всех них объявлена охота.
В то же время король, как кажется, хотел бы восстановить Старый порядок. Свои бумаги он подписывает словами «Ибо так нам угодно». Налицо и более серьезный факт: эмигранты, не пренебрегая насилием, требуют возвращения своей собственности, конфискованной в 1795 г.; священники гневно клеймят тех, кто приобретал национальное имущество; таких они часто не допускают к таинствам. Наполеоновских офицеров отправляют в отставку с половинным жалованьем, а на службу принимают тех, кто принимал участие в борьбе против Франции, например графа Антуана де Ла Рош-Аймона, «который в 1806 г. спас прусский корпус, оказавшийся под угрозой попадания в руки французов».
Жестокость ультрароялистов вновь пробуждает к жизни революционное насилие. Герцог Шарль Фердинанд Беррийский[120] убит рабочим по имени Луи Лувель, который заявляет о своем желании полностью извести род Бурбонов: поскольку герцог Ангулемский бездетен, корона могла перейти к герцогу Беррийскому, однако у того тоже еще не было детей — таким образом династия бы угасла.
«Кинжал, поразивший герцога Беррийского, — это либеральная идея», — писал Шатобриан; слишком толерантного премьер-министра Эли Деказа обвиняют в соучастии в покушении. Ввиду толков о гражданской войне он вынужден уйти в отставку.
Тем временем возникают тайные общества по типу карбонариев. К ним примыкают республиканцы и бонапартисты, в 1820 г. они насчитывают более 30 тысяч членов. Среди их вождей были буржуа (Дюпон де л’Эра, Манюэль), но также, возможно, и Лафайет. Карбонарии при помощи уволенных с половинным жалованьем офицеров устраивали военные заговоры, однако те проваливались. В итоге было вынесено множество смертных приговоров. В числе прочих расстреляны четыре сержанта из Ла-Рошели; их храбрость произвела сильное впечатление на народ, и они вошли в республиканскую легенду.
Наследие прошлого, сведение счетов и стремление к реваншу возродили атмосферу времен Революции или гражданской войны. Нет сомнений, что сам король стремился к умиротворению, однако Хартия, которая была «дарована», не представляла достаточной преграды для политической вражды уже потому, что она — из-за ультрароялистов, бонапартистов, республиканцев, т. е. реальной Франции, — не особенно считалась с Францией «законной», т. е. с двумя собраниями (палатой пэров и палатой депутатов). Порядок избрания депутатов был совсем не демократическим: в отдельных выборах принимали участие лишь от 88 тысяч до 100 тысяч избирателей, самых богатых, которые должны были владеть землей, — примерно по тысяче избирателей на департамент… Можно ли в данном случае говорить о представительном режиме, даже если он является парламентским? С другой стороны, Хартия передавала королю всю полноту исполнительной власти, тогда как законодательная отправлялась совместно монархом и двумя палатами. Ни один законопроект не мог быть принят без согласия короля. Чтобы создать противовес палате депутатов, Людовик XVIII учредил палату наследных пэров Франции, членов которой он назначал сам.
При таком устройстве свобода, предоставленная общественному мнению, была сведена к минимуму, касалось ли то принципа предоставления избирательных прав, количества избирателей и той власти, которой могли располагать депутаты. «Да это просто небывалая палата», — в радостном изумлении написал Людовик XVIII, проявив, впрочем, присущую ему трезвость ума и подозрительность, когда он получил представление о ее составе. И вскоре палату распустили, дабы положить конец ее выходкам. Однако ни умеренные жесты герцога Деказа, стремившегося обеспечить исключительно действие Хартии, ни проведенная реформа избирательного права не успокоили умов — буржуазии, разумеется. На выборах 1819 г. в Собрание прошло около сорока «независимых»; среди них либералы вроде Бенжамена Констана, банкиры вроде Жака Лаффита, бонапартисты вроде Жака Антуана Манюэля, и республиканцы вроде Лафайета, а также генерал Максимильен Фуа, в погребении которого участвовало более ста тысяч парижан.
Королю Людовику XVIII хватало рассудительности; он сумел усмирить наиболее ретивых сторонников реванша из числа ультрароялистов. Однако его брат КарлХ, унаследовавший трон после его смерти, в 1824 г., представлял как раз течение реваншистов. Его министр Жан Батист де Виллель, стремясь обеспечить стабильность, добился принятия закона о семилетнем сроке полномочий парламента. Реакция могла торжествовать: в Реймсе состоялась коронация, проведенная согласно традиционному обряду, университет был поставлен под надзор духовенства, эмигранты получали возмещение ущерба, восстановлено право первородства, приняты репрессивные законы в отношении прессы, которые Шатобриан, не относившийся к числу самых подозрительных, назвал «вандальскими». К левой оппозиции добавилась оппозиция со стороны умеренно правых депутатов, таких, как Франсуа Гизо, основавший политическое общество «Помоги сам себе, и Бог тебе поможет». Оно оказалось настолько популярным, что в 1828 г. у либералов было 180 мест, у правых «изменников» — 75, тогда как Вийель, ужесточивший закон о прессе, мог рассчитывать лишь на 170 голосов.
Тогда Карл Х, желавший перейти к решительным действиям, призвал на пост премьер-министра вместо Виллеля старого шуана графа Жюля Полиньяка. Членами его «боевого» кабинета были Франсуа де Ла Бурдонне, один из «людей Белого террора», и Луи де Бурмон, выступивший против Наполеона в 1815 г.
В комментарии, данном об этом кабинете в либеральной «Газете дебатов», содержался один из самых знаменитых риторических пассажей в Истории: «Кобленц, Ватерлоо, 1815 год! Вот три принципа, три лица этого кабинета. Давите этот кабинет, сверните ему шею, от него исходят лишь унижения, несчастья и опасности». Луи Бертен, главный редактор «Дебатов», преследуемый правительством, был приговорен судом высшей инстанции к выплате штрафа.
Карл Х объявляет, что «он не желает мириться с преступными маневрами, из-за которых будут чиниться препятствия его правительству». Подготовленное председателем палаты депутатов Пьером Руайе-Колларом и принятое палатой обращение «двухсот двадцати одного» поставило Карла в известность, что, «согласно Хартии 1814 г., соревнование взглядов правительства и мнения народа являются непременным условием успешного хода общественных дел».
«Ваше Величество, наша лояльность, наша преданность обязывают нас сказать вам, что этого соревнования нет».
Как всегда, речь шла о Хартии, об уважении к ней, и Полиньяка не без оснований подозревали в стремлении ее нарушить. Он уже отказался присягнуть ей в 1814 г. по причине содержавшихся в ней уступок парламентариям. Призвание королем этого ультрароялиста среди ультрароялистов, члена Конгрегации Ватикана, который совершенно не представлял себе состояние общественного мнения, взгляды тех, кто пережил революционную и наполеоновскую эпоху, — вот что привело к образованию открыто республиканской партии, вступившей в союз с теми, кто находил необходимым смену династии. Среди первых были Ипполит Карно, Луи Антуан Гарнье-Пажес, Жан Батист Кавеньяк, в большей или меньшей степени связанные с тайными обществами, среди вторых — Лаффит, Талейран и историк Адольф Тьер, известный тем, что прославлял Французскую революцию, а также журналисты «Национальной газеты». Человеком, привлекавшим их внимание, был герцог Орлеанский, Луи Филипп.
Пишущие о Революции часто обращаются к наблюдению Ленина, который отмечал, что бездарная политика правящих кругов может развязать революцию без каких-либо усилий со стороны революционеров. Это верно для 1830 г.: когда после выборов число депутатов-оппозиционеров возросло с 221 до 274 человек, Полиньяк и Карл Х решили объявить выборы недействительными. «Лучше сесть на лошадь, чем в телегу», — говорил король. Они приняли решение вводить и изменять законы ордонансами: ограничить свободу печати, изменить избирательный закон исключительно в пользу землевладельцев, распустить палату депутатов…
Однако, плохо представляя себе настроения и возможные реакции в стране (но при этом оставаясь уверенными в законности всех своих действий), они издавали эти ордонансы чуть ли не тайком, не в силах вообразить, какие это может иметь последствия. Военный министр находился в Алжире, заместителя государственного секретаря даже не предупредили; ничего не было предусмотрено на случай тревоги; военный комендант Парижа отбыл в свой родной департамент. Король отправился на охоту: была ли это хитрость или непонимание ситуации?
Журналисты отреагировали сразу; им не давали работать, и Тьер первым выступил со смелым протестом. «Если за эту статью нужно платить головой, — говорит он, — вот моя!». Затем поднялись парижские буржуа, утратившие право голоса, — и вскоре столица покрылась баррикадами. В течение трех дней — «трех славных дней» — в городе шли бои, однако маршал Мармон так же боялся летящей с крыш черепицы и измены своих войск, как и настоящего противоборства с восставшими. Двадцать девятого июля армия оставила Париж. Восставшие обрушили свой гнев на клерикальную партию, разгромили резиденцию епископа и новициат[121] иезуитов. Тридцатого числа был издан манифест, в котором герцог Орлеанский провозглашался кандидатом на престол, а Карл X принял решение отменить свои ордонансы. Но события уже шли своим чередом, и, когда герцог согласился стать наместником королевства, 2 августа Карл Х подписал отречение от престола и вскоре удалился в Англию.
Тьер и Лаффит составили в пользу герцога Орлеанского следующий текст: «Карл Х не может вернуться в Париж, он пролил народную кровь.
Республика приведет нас к ужасным раздорам: она поссорит нас с Европой. Герцог Орлеанский — это принц, преданный делу Революции. Он никогда не сражался против нас — герцог Орлеанский воевал при Жеммапе. Герцог Орлеанский шел в огонь под трехцветным флагом. Герцог Орлеанский — король-гражданин».
Все было сказано прекрасно — апелляция к истории служила гарантией. Однако ничего не говорилось о будущем — об организации системы власти, поскольку предполагалось, что король Луи Филипп примет условия Хартии… Разумеется, слова пугали: «Нам нужно республиканское дело и монархическое слово», — писал Викто Гюго. Приветствуя Луи Филиппа в парижской мэрии, Лафайет сказал: «Это лучшая из республик». «Республиканский поцелуй Лафайета сделал из него короля», — комментировал Шатобриан… Король-гражданин должен был попросту дать несколько обещаний. «Король царствует, но не правит», — объяснял Тьер.
Как работает эта формула, показал историк Пьер Розанваллон, а Бенжамен Констан уточнил ее содержание: «Монархия учреждается не для того, чтобы управлять, но чтобы препятствовать части тех, кто управляет, желать себе больше власти, чем требуется на деле для осуществления их миссии, с одной стороны; с другой же стороны, чтобы избавить других, которые не правят, от мысли овладеть властью насильственными или мятежными средствами».
Луи Филипп ограничился высказыванием, что он хотел бы изобрести политическую форму, которая бы ни была ни Старым порядком, ни революционной республикой. «Он не заинтересует, — вынес свой диагноз Луи Филиппу король Людовик XVIII, — искусного психолога по причине отсутствия великого характера, но я чувствую, как он подступает все ближе». Луи Филипп не переставал маневрировать между лидерами партии «движения» — Лаффитом, Одилоном Барро и Лафайетом, командующим Национальной гвардией, которому поначалу было вверено управление страной, а позднее лидерами более консервативной партии «сопротивления» — Гизо, Казимир-Перье; последние были еще более твердыми, чем первые, так что ему лучше всего удавалось противостоять легимистам, и в особенности республиканцам.
Наиболее недовольные воспользовались похоронами генерала-республиканца Ламарка, чтобы вступить в схватки с драгунами, начать строить баррикады — но, в конце концов, оказаться раздавленными в монастыре Сен-Мерри.
И вновь, в 1834 г., когда в Лионе взбунтовались ткачи, республиканцы пришли в Париже на помощь рабочим, поднявшимся против роспуска одного из обществ взаимопомощи, — и в ответ войска перебили обитателей целого дома на улице Транснонен. Вскоре было совершено покушение на короля, ему удалось спастись, но погибло 18 человек; последовали репрессивные законы о печати — творение Тьера, усилившие негодование республиканцев. Все это было ярко отображено в карикатурах Оноре Домье.
По существу, республиканцы считали, что их одурачили дважды. В 1830 г., когда, приняв активное участие в возбуждении революционных настроений, монарх сумел ловко присвоить власть, играя роль наследника Революции. И во второй раз, когда власть у них на глазах перешла от «движения» к «сопротивлению» и понемногу стала репрессивной. Вместе с тем республиканцы и либералы видели, как, к их разочарованию, глашатаи политического социализма добавляют собственное нетерпение. Кабе, Прудон, Луи Блан, а также Луи Наполеон Бонапарт провозглашали тогда, перед лицом надвигавшегося кризиса, право на труд — нечто, доселе неслыханное. Дошло до того, что состоявшая из буржуа парламентская оппозиция могла начать опасаться, что ее обойдет собственное радикальное крыло, в то время как Гизо и не пытался привлечь ее на свою сторону. Например, он проводил в парламент государственных чиновников — их там бывало до 184 из 459 депутатов, в особенности же он старался отвлечь от политики нотаблей, тогда как те, наоборот, стремились заниматься ею. «Обогащайтесь», — говорил он.
И в самом деле, еще никогда предприниматели и буржуазия не были так богаты; железные дороги и государственные займы давали самым зажиточным возможность еще больше обогатиться. Кроме того, режим завершил (или почти завершил) завоевание Алжира, а Гизо распространил на всю страну систему начального образования. Оно не было ни бесплатным, ни обязательным, однако для детей неимущих все же предполагалась бесплатность.
В данном контексте растущая нищета рабочих, казалось бы, не тревожила никого. Общественное мнение только начинали волновать разоблачения, содержавшиеся в докладе Виллерме о детском труде[122].
Картина условий жизни на фабриках или в шахтах затрагивала общество вовсе не так сильно, как это будет позднее.
Экономический кризис 1846–1847 гг. дал оппозиции тот толчок, в котором она нуждалась; при отсутствии всеобщего избирательного права она выступила с требованием расширения круга избирателей.
Начало кризису положили неурожай и наводнения, опустошившие области Луары и Роны, затем последовали голодные бунты, в промышленных районах севера Франции и в Нормандии свирепствовала безработица… Оппозиция, которая могла критиковать власти только через прессу, теряла терпение. В конце концов Гизо запретил банкетную кампанию в пользу политических реформ, целью которых было обеспечение более реального участия депутатов во власти. На бульваре Капуцинов произошел кровавый инцидент, и разразилась Февральская революция 1848 г.
Что же касается Луи Филиппа, которому довольно долго удавалось ловко вести дела, то первоначальные успехи сделали его авторитарным и крайне самоуверенным — он перестал прислушиваться к критике и советам тех, кто следил за ситуацией в стране. «Но у него недостало сил принять мужественное решение». И он отрекся.
Еще до того, как Карл Маркс дал ей определение, а Парижская коммуна стала ее воплощением, лионские ткачи в 1831 г. оказались первыми, кто поднял знамя классовой борьбы: «Жить, работая, или умереть, сражаясь!» Разумеется, романтическая и социалистическая мысль первой половины XIX столетия хорошо почувствовали важность и значение этого восстания. Но впоследствии его след несколько стерся. Так, в «Истории Франции», написанной советскими учеными в 1973 г., Парижской коммуне посвящено шестьдесят три страницы, тогда как лионским ткачам менее двух.
Рабочие шелкоткацких предприятий зарабатывали в 1815 г. сто су в день; в 1830 г. вследствие конкуренции и кризиса они получали не более восемнадцати — это означало нищету. При посредничестве префекта некоторые хозяева согласились подписать договор о минимальной оплате труда. Но остальные отказались. Ликование рабочих сменяется их гневом, забастовками, стычками. Спустившись с холма Круа-Русс, рабочие заняли Лион. Правительство Жана Казимир-Перье видело в них мятежников, и на ткачей были обрушены ужасные репрессии, тарифы упразднены, а префект смещен.
Затем правительство ускорило в городе фортификационные работы. Вскоре Лион оказывается в кольце укреплений: форт Ламот, форт Монтесюи, форт Сент-Ирене.
Лучшей обороны города от врага нельзя было придумать. «Итак, пушки, чтобы предотвратить неприятные последствия конкуренции. бедно вооруженные солдаты, чтобы сражаться против безоружных бедняков. Министры, депутаты, пэры Франции, похоже, не нашли лучших средств управления», — писал Луи Блан.
Благородство и бескорыстие, проявленные восставшими рабочими, поразили и восхитили современников, в том числе тех, кому пришлось осуществлять репрессивные меры. Одним из них был, например, Ламартин, писавший: «Город взяли штурмом сорок тысяч рабочих, но, победив, они вели себя подобно семинаристам». Двадцать девятого ноября 1831 г. он писал своей лионской подруге Марселине Деборд-Вальмор: «Взгляды прикованы к Лиону. Сочувствие, которое вы проявляете ко всему человечеству, в этот момент должно было иметь источником жалость. Сколько невинных погибших. Вокруг поступает столько заказов на траурные одежды, что мы падаем к коленям жертв — в изумлении, что сами не носим траур. В этом громадном восстании политика не играла никакой роли. Это голодный бунт. Женщины кричали, бросаясь к военным: “Убейте всех нас, мы больше не будем голодать.” Раздались два или три возгласа “Да здравствует Республика!”, но рабочие и народ ответили: “Нет, мы сражаемся за хлеб и работу”. Мы ожидали грабежей и поджогов в случае их победы. Ничего подобного. Ни одного хладнокровного преступления после борьбы. Триста солдат погибли. Рона стала красной. Эта бедная [Национальная] гвардия отказалась стрелять первой по рабочим, которые всего лишь требовали работы. Десять или двадцать неблагоразумных гвардейцев все же открыли огонь. Тогда все смешалось и сбилось в кучу: женщины, дети и народ, шедший рядом с рабочими, храбрость которых была тем более невиданной, что они, шедшие в лохмотьях, были измучены голодом».
Ламартин комментирует: «Все чувствуют, инстинктивно, что социальный вопрос более не окрашен в цвета какого-либо знамени». Он скорее обвиняет буржуазную Национальную гвардию, в которую входит сам и которая «при первом же бунте заменяет собой закон».
В 1848 г. Ламартин будет взвешивать значение событий, но в 1831-м он искренне страдает и возвращается к себе на родину в Мильи в полной растерянности. Другие романтики анализируют, не поддаваясь чувствам. «Итак, — пишет Марк Жирарден, —
Иными словами, иерархию чинов сменяет иерархия богатств. Промышленная собственность уже сейчас поставлена под вопрос, завтра под вопрос будет поставлена собственность вообще». В 1840 г. Пьер Прудон пишет: «Собственность — это зло». Меттерних, гарант европейского порядка, в 1831 г. рассуждает: «В Германии мы пока еще имеем дело с оживленными выступлениями среднего класса против трона и высших классов; во Франции, где эти два элемента почти исчезли, чернь бунтует сейчас против среднего класса. Если не прибегать к мерам подавления, это закончится распадом буржуазного общества».
Некоторые романтики связали восстание ткачей с идеями Сен-Симона. Однако все было скорее наоборот. Только на исходе лионских событий сенсимонисты пошли к рабочим. В своем «Кратком изложении рабочего вопроса» Сен-Симон в 1835 г. писал: «Таким образом, на нижнем уровне повседневные превратности частной индустрии и колебания мировой торговли; а выше — фазы политического порядка, высшего регулятора всего и вся, отображают, как на термометре, эти высшие и низшие ступени нашего фундаментального кризиса».
Энгельс в «Анти-Дюринге» (1878) отмечал, что следствием первого восстания рабочих, которое вспыхнуло в Лионе в 1831 г., одновременно с началом английского чартизма, стала знаковая революция в понимании Истории: это было банкротство либеральных экономических учений, постулировавших возможность достижения всеобщей гармонии на основе свободной конкуренции.
Классовая борьба — война между капиталом и трудом — была объявлена.
Появление рабочего класса несло в себе зародыш восстания, которое отличалось от традиционных социальных конфликтов. Эта новая сила появилась в течение первой трети XIX столетия и впервые взорвалась во время восстания лионских ткачей[123].
Подмастерья, ремесленники, работники, разоренные или ставшие жертвами этого нового рабства, которое несли в себе промышленная революция и пришедшие с нею фабрики, охотно склонялись к мысли, что их правители предали идеалы 1789 г. Образцом для них был Гракх Бабёф (а затем Шарль Фурье), их духовный наставник, еще до Прудона и Маркса. Условия труда становятся все хуже, рождается новая каторга, спутница бедности, спутница нищеты; и тогда на сцену выходит новый персонаж Истории — забастовка, получившая вторую жизнь после того, как ее в годы революции 1789 г. запретил закон Ле-Шапелье, и ставшая оружием невиданной ранее силы ввиду сосредоточения масс рабочих в новых крупных промышленных городах. Ее воспел Виктор Гюго. Эжен Потье заклеймил тех, чьи действия явились ее причиной. В своем стихотворении «Мужество — в карман!
И поскольку реакция объединилась под знаменем Священного союза, а капиталистический мир представляет собой своего рода либеральный Интернационал — в сфере экономики характерен пример банков, — то существующие рядом с ними и противостоящие им мир рабочих и социалистическое движение, как зарождающееся, так и находящееся на подъеме, считают, что они также должны объединить рабочих всех стран. Так рождается интернационализм, который начиная с 1830 г. пытается приобрести организованные формы. Прежде он существовал как некое веяние, скорее символическое, выражаясь в большей степени в своем политическом представительстве, чем через функцию коллективного общественного деятеля: об этом свидетельствует присутствие в революционных собраниях таких людей, как американец Томас Пейн, немец Анахарсис Клоотс, называвший себя защитником рода человеческого, англичанин Уильям Вордсворт…
Семя брошено. В 1833 г. рабочие портняжных мастерских предлагают создать «Ассоциацию рабочих всех государств». Идея солидарности развивается, появляется мысль о координации рабочих, и в 1848 г. она несколько раз применяется на практике. С 1830 г. английская феминистка Фрэнсис Райт писала: «От любой другой борьбы, в которую до сих пор бывал вовлечен человеческий род, сегодняшнюю отличает то, что она является и открыто признает себя войной между классами и эта война является всеобщей. По всему миру миллионы угнетенных выступают за общее дело против своих угнетателей».
Первая инициатива исходила от английского публициста Уильяма Кобетта, который пытался создать то, что со временем станет профсоюзом, — с целью передать промышленное производство и капитал тем, кто работает собственными руками, т. е. рабочим. На его призыв откликнулись рабочие Нанта, написавшие лондонским собратьям: «Давайте объединим Лондон, Париж, Нант, Порту, Кадис, Турин и все прочие индустриальные центры мира». Вторая инициатива также принадлежала Англии — рабочий Уильям Лоуэтт установил контакты с французскими революционерами Огюстом Бланки и Флорой Тристан; вместе с Фергюсом О’Коннором он основал первое революционное рабочее движение — чартизм, «с целью свержения буржуазии».
С той же самой целью в 1847 г. была проведена конференция в Лондоне, где Маркс и Энгельс прочли то, что станет «Манифестом Коммунистической партии»: в нем мысли Сен-Симона, Фурье и Этьена Кабе были объединены с идеями английских экономистов, доводами чартистов и революционной тактикой бланкизма. Авторы «Манифеста» представили все названные тенденции как проявления единого процесса, а именно процесса классовой борьбы, который должен привести к созданию рабочей партии, ставящей своей задачей уничтожение собственности, этой «кражи», как говорил Прудон.
Хотя по причине дальнейшего развития индустриализации происходила денационализация рабочих, они продолжали оставаться представителями своих наций, так как еще не лишили буржуазию власти в каждой отдельной стране; когда же они добьются этого и станут, в свою очередь, воплощением своей нации, результатом этой революции будет торжество интернационализма и мира.
Наряду с этим революционным интернационализмом, сторонники которого боролись за социальную самоорганизацию рабочих во всех странах, и наряду с интернационализмом реформистским, представители которого, напуганные революциями 1830 и 1848 гг., выступали скорее за международное сотрудничество, которое бы позволило обеспечить рабочим достойный уровень жизни, появился также гуманистический и пацифистский интернационализм, враждебный росту национализма. Ему был присущ антимилитаризм. Подлинными основателями этого движения сторонников мира были последователи русского анархиста Михаила Бакунина. Бакунин добавил пункт об антимилитаризме в свою революционную программу, куда уже были включены защита атеизма, уничтожение права наследования, введение общественной собственности на средства производства и общественное распределение продукции, ликвидация государства, создание федерации общин. Эта программа заходила таким образом дальше, чем программа Интернационала, созданного по инициативе появившихся тем временем английских профсоюзов и таких французских рабочих, как Анри Толен. Интернационал впервые собирается в Лондоне в 1864 г. Мадзинисты, марксисты, бакунисты и бланкисты ожесточенно спорят о тактике — и именно в это время рождается и терпит поражение Парижская коммуна, которую они все восторженно приветствуют. Так сходятся пути рабочего движения, социалистических и анархистских течений. Их сложные взаимоотношения отныне проявляются в формах борьбы пролетариата и в столкновениях между теми, кто выступает от имени рабочего движения.
«Предположим, что Франция вдруг потеряет пятьдесят своих первых физиков, пятьдесят первых химиков. пятьдесят первых живописцев… пятьдесят первых музыкантов. пятьдесят первых инженеров, пятьдесят первых архитекторов, пятьдесят первых врачей. пятьдесят первых банкиров, шестьсот первых агрономов, пятьдесят первых военных промышленников и так далее, — таким образом, в целом три тысячи первых ученых, художников и ремесленников Франции.
Так как эти люди являются среди французов наиболее значительными производителями. нация, потеряв их, окажется телом без души.
Перейдем к другому предположению. Допустим, что Франция сохраняет всех талантливых людей, которых имеет. однако к своему несчастью теряет в один день Господина брата короля, Господина герцога Ангулемского. главных должностных лиц королевства, всех государственных министров, всех государственных советников. всех кардиналов, архиепископов, епископов, всех префектов и субпрефектов, а кроме того, десять тысяч наиболее богатых собственников.
Это несчастье, разумеется, опечалило бы французов, поскольку они не смогли бы равнодушно взирать на потерю столь значительного числа соотечественников. Но эта потеря тридцати тысяч индивидуумов, считающихся наиболее важными людьми государства, доставила бы им исключительно душевные переживания, поскольку она не нанесла бы никакого политического ущерба государству.
Причина этого в том, что было бы очень легко заполнить места, которые сделались вакантными: существует множество французов, которые в состоянии исполнять обязанности брата короля; что же касается десяти тысяч благородно живущих[124] собственников, то их наследники не нуждались бы ни в каком особом обучении, чтобы устраивать приемы в своих салонах столь же хорошо, как и они.
Эти предположения делают очевидным то, что современное общество в действительности представляет собой перевернутый мир. так как забота о руководстве способными людьми возложена на людей неспособных».
Будучи сочинением провидца, эта притча Сен-Симона была не только рассказом о переменах, возвестивших торжество капитализма, производственной и деловой сфер. В ней заключалось предвидение такой организации общества, при которой власть будет принадлежать ученым. Вместе они создадут научное сообщество. Оно будет выше парламентов и положит конец конфликтам между державами. Придя на смену богословам, т. е. тем, кто господствовал именем веры, ученые будут править именем науки.
Сен-Симон предполагал введение организации производства, запуск таких крупномасштабных работ, как строительство Суэцкого канала, которые позже будут осуществлены его учениками: Бартелеми Энфантеном, Фердинандом де Лессепсом, принцем Эженом Наполеоном. Он считал необходимым планирование производства авторитарными методами, т. е. речь шла о такой форме социализма, которая должна была «также упразднить нищету» и которая вскоре вдохновит Карла Маркса.
Маркс также воспринял враждебные либеральным теориям идеи экономистов Сисмонди и Рикардо, доказывавших, что вместо предустановленной гармонии свободная конкуренция приведет к концентрации богатств, перепроизводству и кризисам — к тому, что станет причиной беспорядков и революций.
Эти теории открыли эру модернизации, продолжавшуюся до конца XX столетия наряду с нарастанием феномена глобализации. Они породили двойную проблему: как организовать производство и труд, как предотвратить экономические и социальные кризисы, порождаемые этим развитием.
У этих экономических и авторитарных по своим взглядам социалистов вскоре появились противники в лице антиэтатистских социалистов (антигосударственников), прежде всего, в лице Шарля Фурье. Он находил политические идеи эфемерными и желал создать новое общество, основанное на системе кооперативов; этот принцип был опробован в США и Бразилии, однако дело кончилось неудачей.
Вечным оппонентом либералов, сенсимонистов, а позже и марксистов был Прудон со своим афоризмом «Собственность — это кража».
Он показал природу прибавочной стоимости, которую собственник извлекает из количества своих работников. «Возведение обелиска, возможное при работе двухсот гренадер, было бы невозможно усилиями одного-единственного, даже если бы он располагал в двести раз большим количеством времени. Следовательно, коллективная сила превосходит индивидуальные силы: совместный труд рабочих сам по себе представляет созидательную ценность, и он не вознаграждается. Поэтому собственность представляет собою индивидуальное отчуждение плодов коллективного труда в той степени, в какой она к такому труду прибегает». Прудон предлагал введение подоходного налога и создание народного банка для финансирования коллективных проектов; он оспаривал этатистские проекты Луи Блана.
Позднее, предлагая создание коммун, производственных и потребительских кооперативов, Прудон выступал против гегемонии политических властей, поскольку фундаментом общества для него являлась экономика. Говоря о проблеме вхождения рабочего класса в политическую жизнь, он заявлял, что, как только тот осознает свое существование и свое место в обществе, он создаст новый политический строй, точно так же, как то смогла сделать в 1789 г. буржуазия.
Бакунин, который воспринял эти идеи и пошел еще дальше, провозгласил, что сначала необходимо уничтожить институт государства, так как деспотизм представляет собой не одну из форм государства, но саму его суть. Он предполагал, что наиболее благоприятные условия для подобной всеобщей революции сложились в Италии, поскольку ее нищий пролетариат обладает необычайным умом и творческими способностями.
Есть ли смысл в сравнении? Во всяком случае, при взгляде назад некоторые итоги революции 1917 г. могут помочь ухватить одну из нитей, которая, по крайней мере во Франции, позволяет объяснить феномен романтизма.
После восстания в России в феврале 1917 г. поэты и другие деятели искусства с энтузиазмом присоединились к революционному движению: Блок, Маяковский и Мейерхольд, чуть позже Эйзенштейн. Эта элита рассчитывала осуществить собственную эстетическую революцию, подобно тому как новый режим стремился провести революцию социальную.
Но последняя изгнала из России образованную публику, которая была в состоянии оценить авангардистские произведения. Читатели и зрители, которые знакомились с новым искусством, — все эти рабочие и мужики, заменившие изгнанных, ничего не понимали в абстракциях художников, и те вскоре были обречены на долгое молчание.
Нечто подобное произошло вскоре после революции 1789 г. во Франции. Авторы «Опасных связей», «Женитьбы Фигаро» и «Поля и Виргинии», пережившие революцию, не создали больше ничего выдающегося.
Они остались без своей публики…
Одни эмигрировали, как Жозеф де Местр или мадам де Сталь. Другие писали сами для себя. Рассказы «Оберманн» Сенанкура и «Рене» Шатоб-риана — это монологи одиночества.
Космополиты, вопреки своим собственным взглядам, иногда обнаруживали за границей, как пробуждаются национальности. Жозеф де Местр свидетельствует: «В своей жизни я видел французов, итальянцев, русских; благодаря Монтескьё я знаю даже, что можно быть персом. Что же касается человека, то я заявляю, что никогда не встречал его в своей жизни. Мне неизвестно, существует ли он». Так эти эмигранты, все благородного происхождения, реагировали на универсализм Просвещения и, будучи предвестниками романтизма, изыскивали для каждой нации ее характерные черты. Но это также порождало иную форму реакции, которая обращалась к прошлому, тогда как люди Просвещения во имя прогресса смотрели в будущее.
Из этих внутренних эмигрантов именно мелкопоместный дворянин Шатобриан сумел позднее найти свое место возле императора. Мечтая быть «Наполеоном кое в чем», он сумел уловить дух времени, проникнуться верой и возвестить возвращение к религии. Его «Гений христианства» (1802) стал манифестом тех, кто не был согласен с духом Просвещения. Получив официальную поддержку, это произведение имело сильный резонанс. Оно прославляло не столько учение христианства, сколько его свершения и благотворное влияние, не столько его догму, сколько его труды и дни. Доказательство совершенства, истинности и необходимости христианской религии было не новой апологетикой, а новым способом тронуть читателя. «Не в листве деревьев и не у источников является истина во всей своей силе; ее надобно видеть в тени тюремных стен и в потоках крови и слез. Религия становится Божественной, когда в глубине подземелья, в тишине и во мраке гробниц пастырь, коему угрожает опасность, перед немногими учениками отправляет при свете лампы таинство преследуемого Бога».
Будучи мальтузианцем[125], настроенным враждебно к промышленности, Шатобриан боялся, что с демографическим ростом «эта земля будет постоянно уменьшаться, а непрестанно усиливающиеся мучения, вытекающие из этого, приведут рано или поздно к страшнейшим революциям». Обращение к прошлому, «столь очерненному», напоминает, что христианство сумело отождествиться с благородством, которое впоследствии исчезло. «Возможно, скажут, что причин, породивших монашескую жизнь, более средь нас не существует, монастыри сделались бесполезными прибежищами бесполезных людей. И когда же исчезли эти причины? Разве уже не осталось сирот, калек, путников, бедняков, несчастных?.Как прекрасны были эти монашеские дома, где можно было найти надежное убежище от ударов судьбы и неистовств собственного сердца. Поистине варварской является политика, обрекающая несчастных жить в гуще этого мира».
«Гений христианства» представлял собою политический манифест первых романтиков, «битва за “Эрнани”»[126] стала их Аустерлицем. «Быть Шатобрианом или не быть ничем», — говорил юный Виктор Гюго. То, что воплощал его старший собрат, — новую философию Истории, сам Гюго желал изобразить художественными средствами. Битве было суждено разразиться в театре, на единственной сцене, которая собирала обширную публику. Так же как Вальтер Скотт и Оссиан (псевдоним Джеймса Макферсона) вдохновили французских романтиков, постановка Шекспира в 1827 г. явилась подлинным потрясением. Это потрясение породило новую драму; перед Шекспиром Стендаль, подобно Александру Дюма, почтительно снял шляпу. «Я признал, что Шекспир был столь же драматичен, как Корнель, столь же комичен, как Мольер, столь же оригинален, как Кальдерон, столь же философичен, как Гёте, столь же страстен, как Шиллер. Он был человеком, создавшим больше, чем кто-либо другой после Бога». Виктор Гюго, признанный глава романтического сообщества, писал в предисловии к своей пьесе «Кромвель», что драма упраздняет произвольное разделение жанров, предоставляя им полную свободу; она показывает человека во всей его сложности; таковы герои, которых выводит на сцену Дюма в «Антонии» и Гюго в «Эрнани».
В «битве за “Эрнани”», в которой в 1830 г. сшиблись классики и романтики, «доходило до рукоприкладства, — вспоминал поэт Теофиль Готье. — Были налицо две системы, две партии, две армии и даже две цивилизации — это сказано не слишком сильно, — которые всеми фибрами души ненавидели друг друга… жаждая только битвы». Одно поколение, молодое поколение 1820–1830 гг., против другого, старшего.
Сражение в сфере культуры было также сражением в сфере политики — несколько месяцев спустя, когда Три славных дня закончились свержением Карла X, Огюст Бланки, революционер, восклицал: «Получили, романтики?»
Однако после 1830 г. уже романтики, вытеснившие сторонников классики, были в моде. Этим они часто были обязаны своему стилю, например ритмической прозе, порывавшей с прозой своих предшественников. Нередко в литературе и изобразительном искусстве именно такой разрыв способствует передаче идейной эстафеты. После романтического прорыва в литературе нечто подобное произошло в кинематографе с приходом «новой волны».
После 1830 г. глашатаи романтизма перенесли свое стремление к переменам из области литературы в область политики. Ни в чем не отрекаясь от своих религиозных убеждений, они чувствовали в себе миссионерское призвание служить обездоленным. Ламартин, Жорж Санд, Гюго обратились к социальным проблемам или поддерживали, подобно Байрону, подъем национально-освободительной борьбы в других странах.
А вскоре все они приняли участие в политической авантюре. В 1848 г. они оказались в гуще борьбы, но на этот раз — на стороне революционеров.
«Первая республика дала нам землю, Вторая — избирательное право, а Третья — знание» — в этой краткой формулировке Жюля Ферри, прозвучавшей спустя сорок лет после революции 1848 г., не учитывался след, которыйона оставила в памяти французов, воплотивших в жизнь ее идеи значительно позже, уже при Третьей республике.
Революция 1848 г. в первую очередь была порывом к справедливости, свободе, демократии. Конечно, она являлась восстанием против режима Луи Филиппа, который сначала заигрывал с либералами, чтобы взять в руки власть, а потом проявил свой авторитарный характер. На демонстрациях 1848 г. вновь звучали требования, повторявшие обещания, которые не были сдержаны после 1792 и 1830 гг. Однако непосредственно после запрещения банкетной кампании за предоставление более широких политических свобод, что в конечном счете привело к отречению монарха, энтузиазм участников демонстрации 24 февраля ясно указывал на перемены в ожиданиях. Они шли уже существенно дальше тех требований, которые были выражены на демонстрации, прошедшей накануне.
Была провозглашена Республика. Чтобы четко противопоставить ее республике 1793 г., были отменены смертная казнь по политическим мотивам и рабовладение, провозглашены мир во всем мире, право на труд и борьба с бедностью; плохое обращение с животными в обществе сделалось преступлением (закон Граммона 1850 г.).
Гуманная и благородная в своем глубинном порыве, воодушевленная романтиками, такими, как Ламартин, Жорж Санд, Виктор Гюго, революция 1848 г. также была осуществлена адвокатами, защитниками прав человека и гражданина; глашатаев этой революции воодушевлял своеобразный мистицизм, которому не было равного в истории, за исключением, быть может, Февральской революции 1917 г. в России.
Однако то, что стало ненасильственной революцией, внезапно приняло новый оборот и уступило место авторитарному, консервативному режиму. Менее чем за один год иллюзии рассеялись, и республиканская идея рухнула, уступив место Второй империи.
Февраль 1848 года. В Парижской ратуше спонтанно формируется правительство с участием избранных оппозиционеров. Его воодушевляют Ламартин и Ледрю-Роллен, «исторический» основатель республиканской партии; к ним примкнули либералы из газеты «Насьональ», ученый-физик Франсуа Араго и близкие к социализму демократы — Арман Марра и Флокон. Чтобы создать противовес этим левым депутатам в парламенте, которые, тем не менее, не утратили связи с рухнувшим режимом, такие демократы, как Александр Ледрю-Роллен, обратились к Луи Блану, борцу за право на труд, и рабочему Александру Альберу, воплощавшему идеи своего класса. Пели «Шляпу долой перед картузом. На колени — перед рабочим».
Это правительство воплощает Вторую республику, оно распоряжается принять в качестве государственного флага не красное знамя, за которое выступали наиболее революционно настроенные депутаты, а — вместе с Ламартином — французский триколор, «объехавший весь мир» и украшенный красным помпоном.
Так друг с другом борются либералы и социалисты, а Ледрю-Роллен и Ламартин воплощают примирение, центр. Но настроение жизнерадостное, сговорчивое. «Поскольку дела были отложены, — рассказывает Гюстав Флобер, — тревога и ротозейство подталкивали всех за пределы своих домов. Небрежность в одежде смягчала социальную разницу, ненависть пряталась, надежды выставлялись напоказ, толпа была безмятежна. Лица освещала радость по поводу завоеванного права. Чувствовалось некое карнавальное веселье, атмосфера бивуака; ничто ни развлекало в первые дни так, как виды Парижа» («Воспитание чувств»).
Но эти первые дни не были долгими.
Каким же образом ситуация успела ухудшиться так быстро?
Начиная с 28 февраля демонстранты стали требовать создания министерства труда, которое гарантировало бы занятость безработным, — поскольку их количество не переставало расти начиная с экономического кризиса 1847 г.[127] Экзальтация манифестантов, ожидавших установления социализма, была огромной, — в этот момент социализм означал не национализацию средств производства, а защиту, которую государство обеспечивает трудящимся.
Чтобы изучить и разрешить эту проблему, была создана так называемая «Люксембургская комиссия», руководство которой доверили Луи Блану и Альберу: от них таким образом намеревались избавиться другие, обеспокоенные члены правительства. Что касается практического решения проблемы — т. е. создания Национальных мастерских, — то оно было поручено одному из министров, Александру Мари, который, правда, не особо жаждал выполнять подобное задание, так что мероприятия, в частности земляные работы, не приносили ощутимой пользы и дискредитировали тех, кто их выполнял. Это был провал.
Поскольку следовало пополнять государственную казну, то же самое правительство увеличило прямые налоги на 45 процентов, называемые «45 сантимами» (подразумевалось — с одного франка налога); подобная мера настроила против правительства правый фланг общественного мнения. Другая оплошность состояла в том, что правительство решило расформировать элитные роты бывшей Национальной гвардии — отряды из самых благополучных кварталов, что спровоцировало первую демонстрацию правых, так называемых «медвежьих шапок» (эти головные уборы носили гвардейцы).
Настроение и левых и правых ожесточалось от демонстрации к демонстрации. Предчувствуя, что остальная часть страны не понимает смысла этих парижских состязаний, известный интриган Луи Огюст Бланки потребовал перенесения выборов. Этот человек в черном вызывал страх. «Бледный, харкающий кровью, он спокойно требовал цену — голову Ламартина, предполагая взамен голову своего брата, члена Института Франции[128]. Он выставлял напоказ свое отрепье с сумрачной спесью, носил лишь новую обувь и перчатки, черные, как и все остальное», — писал Виктор Гюго.
Он добился перенесения выборов на наделю.
Хотя Ледрю-Роллен, воплощавший временное правительство, заявил о своем отказе от социализма, этот защитник стабильного порядка, щедрый, однако, когда требовалось предложить планы реформ, слыл демагогом в буржуазных кругах. В результате выборов крайне левые потерпели поражение, и некоторые провалы особенно показательны: неудачу потерпели Бланки, Франсуа Винсен Распай, Этьен Кабе. Появился новый избранник народа: Луи Наполеон Бонапарт.
Разумеется, Национальное собрание вновь провозгласило Республику 4 мая, но лишь ради того, чтобы изгладить из памяти 24 февраля, когда она родилась на баррикадах. Симптом.
Узаконенный подобным образом режим более не допускает кощунственных демонстраций: 15 мая, по случаю Дня независимости Польши, все происходит так, будто потерпевшие поражение на выборах желали вновь собраться с силами и устремиться к февральским надеждам. Публика заполнила здание Национального собрания, революционер Арман Барбес карабкается на трибуну и выкрикивает фамилии, словно приветствует избрание нового временного правительства. Там же Бланки, тут и Блан, и Распай, и Альбер. Вмешиваются силы порядка — и указанные лица арестованы.
Что это? Сигнал к отступлению? Ледрю-Роллен снят с министерского поста, подает в отставку католик Лакордэр, Филипп Бюше отказывается от председательства в Собрании, — и оно достается человеку, который подавил рабочее восстание в Руане. Но искрой, возжигающей пламя гнева, оказывается расформирование Национальных мастерских. Трудящимся предоставляется выбор: или поступление на военную службу, или безработица. «А, месье Араго, — кричит кто-то из манифестантов, — сразу видно, что вы никогда не голодали!»
По сути, возмущение июньских дней представляет собой первый в национальном масштабе случай классовой борьбы — не рабочих против хозяев, вроде лионских ткачей, а бедняков против богачей. Конфликт был ожесточенный, ибо решения новых буржуазных правителей относительно принципов порядка, собственности, свободы столь же основательны, сколь сильна решимость восставших в борьбе за справедливость и счастье.
Если не считать того, что безработные, завербованные в Национальную гвардию, стреляли в своих «рабочих братьев».
Национальное собрание расценило действия правительства как нерешительные: оно лишило его полномочий и передало исполнительную власть военному министру, генералу Кавеньяку. Ламартин и Ледрю-Роллен покинули свои посты и больше не вернулись. Республика избавилась от республиканцев.
Что касается Кавеньяка, то он за три июньских дня подавил восстание в Париже, где население восточных кварталов противостояло жителям западных районов, возводя баррикады. Последним воплощением февральского духа был архиепископ Парижа, его высокопреосвященство г-н Аффр, пожелавший выступить посредником: у въезда в Сент-Антуанское предместье он пал жертвой фанатика. «Пусть кровь моя будет последней пролитой кровью», — сказал он и упал, держа в руке крест.
Реакция на восстание была жестокой: 6 генералов, 1600 граждан, 4000 повстанцев были убиты; 11 000 человек арестованы, 4300 — высланы из страны.
«Полотняный колпак [буржуа] не менее отвратителен, чем красный [пролетарский]», — рассудил Флобер. «Я не верю в будущее Республики, которая расстреливает своих пролетариев», — писала Жорж Санд. В сущности, отныне реакция торжествует под флагом Республики, ибо Национальное собрание, которое с политической точки зрения связывало себя с левыми силами, в социальном плане проявило себя справа, упраздняя право на труд, отвергая проект бесплатного светского образования, предложенный Ипполитом Карно, и провозглашая свободу труда, т. е. противоположность права на труд.
На выборах президента Республики (10 декабря 1848 г.) нация отомстила за себя, избрав Луи Бонапарта: за него было подано 5 436 000 голосов против 1 448 000 — за Кавеньяна. Век романтизма миновал. Ледрю-Роллен получил только 370 000 голосов, а Ламартин — 17 000.
Революция 1848 г. учредила Республику, провозгласившую народный суверенитет и узаконившую всеобщее избирательное право. Но этот порыв разбился, столкнувшись с нерешенным вопросом о праве на труд и с последовавшей затем июньской резней.
Социальная проблема хорошо продемонстрировала то, что представительная Республика в сравнении с монархией представляла собой изменение в вопросе об основах суверенитета, но эти изменение никоим образом не касались содержания республиканской политики. У тех, кто ее установил, — в первую очередь у граждан Парижа, — Вторая республика оставила горький привкус.
Она даровала стране Конституцию, которая доверила основные полномочия сильной исполнительной власти. В ходе президентских выборов декабря 1848 г. между республиканцами произошел раскол. Кавеньяк воплощал сопротивление реставрации монархии и защиту светского образования: он проявил себя подлинным республиканцем, но Ледрю-Роллен, Распай и Ламартин не простили ему июньскую резню 1848 г. Этот раскол привел к победе «партии порядка», которая делала ставку на Луи Наполеона: его Тьер называл «кретином на поводке».
Однако Луи Наполеон был большим мастером сокрытия мыслей и чувств. У него имелись собственные соображения относительно будущего страны в духе убежденного сторонника Сен-Симона. Промышленники ориентировались на него. Что касается множества избирателей, особенно крестьян, то они голосовали не только за его имя, они наказывали и бессилие республиканцев, их попустительство по отношению к тем, кто, подобно Прудону, считал, что «собственность— это воровство». Подпитываемое «партией порядка», возникло замешательство — между теми, кто требовал права на труд и теми, кто выступал за упразднение собственности.
Принц-президент дает гарантии партии порядка. Он подавляет демонстрацию, организованную Ледрю-Ролленом против отправки французских войск в Рим для поддержки папы. Затем он идет на уступки духовенству благодаря закону Фаллу[129], который, конечно, не обеспечивает монополии в области образования, но ради свободы допускает конкуренцию между светскими школами и преподавателями. Так, «вдохновляясь» законом от 31 мая 1850 г., «партия порядка» ограничивает роль всеобщего избирательного права, требуя от избирателей подтверждения, как минимум, трехлетнего проживания в кантоне, — а это наносит удар по трудящимся, которых экономические обстоятельства вынуждают менять местожительство.
Таким образом, количество избирателей уменьшается с 9 миллионов 600 тысяч до 6 миллионов 800 тысяч человек.
За эту «ошибку» «партии порядка» приходится дорого расплачиваться, ибо президент Луи Наполеон подчеркивает, что республиканцы нарушили Конституцию. Он планирует восстановить всеобщее избирательное право. Когда он требует изменить Конституцию, дабы продлить свой мандат, Национальное собрание соглашается на пересмотр лишь путем голосования: «за» — 446 голосов, «против» — 278; в то время как для пересмотра требуется две трети, т. е. 482 голоса.
Провал пересмотра лишает Луи Наполеона легального средства удержаться у власти. Он решается на государственный переворот, созывая в Париж генералов для повышения по службе на секретное совещание: его мало волнуют их политические мнения; он уверен, что производство в высший чин способно привязать их к его персоне. Среди других доверенных лиц можно назвать его сводного брата герцога де Морни, герцога де Персиньи, депутата Эжена Руэра. В чем состоит его план? Арестовать ключевых представителей Национального собрания и объявить о его роспуске, ибо, как говорил Морни, «нет нужды свирепствовать в тюрьмах, а аресты, проведенные с умом, могут предотвратить гражданскую войну». Сказано — сделано: в ночь на 2 декабря — память об Аустерлице — «с помощью умело проведенной полицейской операции» были арестованы, едва успев проснуться, главы партий — такие, как Тьер, а также военные: генералы Ламаристер, Кавеньяк и Шангарнье. Последний ранее заявлял, что, по распоряжению Национального собрания, ему пришлось бы арестовать президента.
Попытки легального сопротивления в Собрании принимают внезапно новый оборот, несмотря на усилия Одилона Барро. Издается указ об отрешении от власти Луи Наполеона, но вооруженные силы разгоняют представителей, и тем же вечером в газете «Монитёр» публикуется декрет, призывающий французский народ к участию в референдуме по вопросу принятия новой Конституции.
Однако призыв избранных депутатов-республиканцев к оружию взывал к защите Конституции, а не Национального собрания, утратившего популярность с тех пор, как оно ликвидировало всеобщее избирательное право. Герцог де Морни и генерал Сент-Арно решили позволить парижанам спокойно сооружать баррикады, чтобы затем дать им «хороший урок». Однако в первый же день вспыхнул инцидент, когда неожиданным залпом был убит депутат Боден. Этот эпизод стал известен благодаря свидетельству депутата Виктора Шельшера, человека, отменившего рабство. «Буквально накануне, — сообщил он, — какой-то рабочий будто бы сказал Бодену: “Вы что, думаете, мы сейчас подставим головы под пули, ради того чтобы вы по-прежнему получали 25 франков в день?” А тот ему ответил: “Сейчас вы увидите, как умирают за 25 франков в день”. И пуля сразила его. А затем, когда началось восстание на баррикадах, были убиты триста восемьдесят человек, из них двадцать семь — солдаты, а остальные в большинстве своем рабочие»[130].
Республиканское восстание еще активнее развертывалось в провинции, особенно в маленьких городах на юго-востоке и юго-западе, в сельской местности, но это не были крестьянские бунты, «Жакерия», как утверждала бонапартистская пропаганда: большинство из 26 800 арестованных были ремесленниками и лицами свободных профессий… Десять тысяч французов были сосланы прежде всего в Алжир или Кайенну[131]; более двух тысяч восьмисот — интернированы. Виктор Гюго и Виктор Шельшер, заклеймив государственный переворот, удалились в изгнание.
«Партия порядка», обезглавленная в Париже парламентским переворотом, тем не менее поддержала его в провинции из страха перед социальным взрывом. «Голосовать за Наполеона — не значит одобрять то, что он сделал, это означает выбрать между ним и полной катастрофой Франции», — говорил публицист Монталамбер. «Голосовать против него, — добавлял он, — значит согласиться с социалистической революцией. Это значит призвать диктатуру красных, с тем чтобы она заменила диктатуру принца, который за последние три года оказал несравненные услуги делу порядка».
Во время плебисцита, проведенного 24–31 декабря, 7 439 216 голосов были отданы «за», 646 737 — «против», 36 880 оказались «недействительными». За границей были высказаны сомнения относительно честности подсчетов; последующая проверка протоколов, сданных в архивы, показала следующие результаты: 7 145 393 — «за», 592 609 — «против».
Согласно республиканской традиции, принято обращать внимание в большей степени на репрессии, последовавшие за государственным переворотом, чем на количество жертв, к которым привела та же Республика в июне 1848 г., — а их было в три раза больше; или же на метод, которым республиканцы выхолостили результаты всеобщего голосования до того, как Луи Наполеон, в свою очередь, не преступил Конституцию.
Анализируя эти события, Огюст Конт, Алексис де Токвиль и Карл Маркс сделали совершенно разные выводы.
Конт радовался ликвидации парламентских институтов, учрежденных Хартией 1815 г. и отрегулированных в 1830 г. По его мнению, парламентаризм в Англии олицетворял победу аристократии и других классов над монархией. Но иначе обстояло дело во Франции, где уже в Средние века монархия соединилась с коммунами и буржуазией, дабы ограничить возможности аристократии. Практику сочетания парламентаризма и монархии Конт считал абсурдной. Следовательно, удовлетворительное решение состояло в том, чтобы ликвидировать парламентаризм, даже если страной управлял Наполеон III, ибо таким образом можно было положить конец «парламентскому идиотизму». Этот вывод следует из соображений человека, не желающего считаться противником демократии, заключает Раймон Арон. Отныне, считает Огюст Конт, бразды правления принимает экономическая система; значение имеет не представительство политических взглядов, а совокупность общественных и производственных сил. То, что происходит в парламенте, — дело второстепенное, если не ничтожное.
Токвиль — монархист, удрученный успехом революции февраля 1848 г., — участвует в выборах и фигурирует в кабинете Одилона Барро в то время, как Луи Наполеон занимает пост президента Республики. В отличие от кабинетного ученого Огюста Конта Токвиль — непосредственный участник событий. Монархист, ставший республиканцем-консерватором, этот именитый деятель видит опасные признаки возникновения диктатуры и дает негативную оценку Революции, результатом которой стала «замена полулегальной монархии на монархию незаконнорожденную». Он настаивает на «возбуждении безработных масс, подстрекаемых правительством, масс, которыми движет жажда получить доступ к материальным благам», и указывает на «демократическое недомогание — зависть, которая их тайно мучает». Он клеймит социалистов, пользовавшихся огромным влиянием и употребивших его, чтобы «нагонять страх на буржуа и большую часть крестьянства, но которого недостаточно, чтобы обеспечить господствующее положение… Они не знали, играть ли на руку революции или конституционному режиму; затем в решающий момент они оставили свои “войска” — парижских рабочих, которые сражались одни, без командиров».
Маркс, будучи журналистом и революционным агитатором, участвует в революционных событиях в Германии и верит в международный характер революции. В своих работах «Классовая борьба во Франции с 1848 по 1850 г.» и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» он, как и Токвиль, поражен фактом отречения парламентских лидеров Горы от революционеров по прошествии июньских дней. Как и Токвиль, Маркс видит в революции 1848 г. перспективы социальной революции, но это его радует; он считает нормальным, что после 1789 г. и поражения аристократии народные классы набрасываются на знать и буржуазию.
Маркс подчеркивает, что избрание Луи Наполеона 10 декабря 1848 г. «было днем крестьянского восстания», ибо Наполеон был «единственным человеком, представлявшим интересы и занимавшим воображение нового класса — крестьян, — созданного в 1789 году». Поднимая знамена, крестьяне кричали: «Долой налоги, долой богачей, долой Республику, да здравствует Император!». «Избрать Наполеона — значило сразить республику богачей». «Малокультурный крестьянин, — говорит Маркс, — предпочитает избрать скорее племянника Наполеона, некий символ, чем генерала-республиканца». Класс крестьянства разделен, поясняет Маркс, для него существуют лишь местные связи, отсутствует подлинная общность интересов, обеспечивающая общенациональную связь. «Они не могут представлять себя, их должны представлять другие. Их представитель должен. являться. авторитетом, стоящим над ними. правительственной властью»: это мог быть только Луи Наполеон.
Спустя пятьдесят лет Ленин воспримет эти умозаключения, подчеркивая, что социализм рабочего класса не способен происходить из демократической деятельности, ибо рабочие не имеют возможности представлять самих себя. Отсюда возникает необходимость создания партии, которая воплощает их класс и говорит от его имени. Работа Ленина «Что делать?», таким образом, является продолжением труда «Восемнадцатое брюмера.» Маркса.
Историческая память Республики не забыла государственный переворот 2 декабря 1851 г.: на юго-востоке (в департаментах Вар, Нижние и Верхние Альпы), на юго-западе (Эро) общественные организации и в 2001 г. вспоминали клятвопреступление Луи Наполеона, который присягнул, что «демократическая республика станет предметом его культа», и отправил в ссылку тех, кто выступил против его государственного переворота. Провозгласив: «Империя — это мир», Наполеон III развязал войну, потерпел поражение под Седаном и сдался в плен пруссакам, которые аннексировали Эльзас и Лотарингию.
Заклейменная сарказмом Виктора Гюго (памфлет «Наполеон Малый»), диатрибами[132] Жореса и Жюля Ферри («Фантастические подсчеты барона Османа»), Вторая империя почти не имела адвокатов, чтобы защищаться. По правде говоря, ни политический, ни литературный мир, будучи изгнанным из поля зрения Империи, ни деловые люди, ни светская публика, ни инженеры, друзья императора, не были склонны превозносить его память.
Таким образом, республиканская традиция затрагивает политический аспект режима, установленного Наполеоном III, провозгласившим себя императором год спустя после государственного переворота. С полным основанием эта традиция напоминает о том, что режим не избегал репрессивных мер, в числе которых была и практика предварительного разрешения на издание газет, «с уведомлением» и запретом в случае повторения провинности, и введение надзора за университетом и запрещение курсов современной истории, и установление присяги на благонадежность, обязательной для государственных чиновников, и проведение проскрипции (исключения) республиканских лидеров из органов власти, и правительственное назначение мэров, кандидатуры которых выдвигались сверху… Циркуляры, направляемые мэрам, могут представляют собой блестящие примеры делопроизводства.
«Господин мэр, голосование начинается завтра. Имею честь Вам напомнить, что Вам надлежит открыть его немедленно после первого богослужения, что на письменных столах у Вас будет находиться некоторое количество бюллетеней на имя г-на де Дальмаса (официального кандидата),
Присутствуют три кандидата. Г-н де Дальмас, действующий в интересах кабинета императора, г-н Ле Безельм де Шансавен, г-н Дрео, зять г-на Гарнье-Пажеса, основателя республики 1848 г., одного из тех, кто издал указ о налоге в 45 сантимов, о чем вы помните. Г-н де Дальмас воплощает принцип преданности правительству; одного его положения достаточно для того, чтобы благоприятствовать решению многочисленных задач, стоящих перед округом».
В Конституции, сочетающей отдельные положения Конституции 1848 г. и наследие Первой империи, предусмотрено, что законодательная власть не может даже вносить поправки в законопроекты, исходящие от императора. Этот так называемый режим «авторитарной Империи» некоторым образом смягчился, когда, поддерживав Пьемонт в его борьбе против папы римского в процессе объединения Италии, Наполеон III оттолкнул от себя католиков и счел необходимым разрешить законодательной власти направлять ему «обращения», а затем добиваться выполнения закона. Республиканцы примкнули к режиму, как, например, Эмиль Оливье; затем мало-помалу представительная власть обрела некие реальные права: право голосовать за бюджет постатейно и — особенно — право выступать с законодательной инициативой.
В процессе преобразования этой авторитарной Империи в Империю либеральную, который продолжался десяток лет, оппозиция численно выросла; этот процесс поощрял монархист орлеанистского толка Адольф Тьер, требовавший, чтобы нации были переданы «необходимые свободы» (свобода личности, печати, смещения правительства). Он обрел огромную популярность, неустанно заявляя о неизбежности падения режима.
Подобное отторжение фигуры императора политическим классом отчасти объясняется его осознанием подлинной измены. Племянник Наполеона, независимо от наследия, которые он воплощал, демонстрировал особенности наследника Революции. Некогда он вступил в тайное общество карбонариев, воевал с папой в 1831 г., в Страсбурге в 1836 г. пытался свергнуть монархию, затем снова в Булони, в результате неудачного путча, попал в тюрьму, в форт де Ам, откуда бежал в 1846 г. Он написал «Преодоление пауперизма», текст, «единственная цель которого — благосостояние рабочего класса». Будучи решительным сторонником сен-симонистов, Луи Наполеон принадлежал к кругу социалистов и представлялся смелым реформатором. У него не было ничего общего со знатью эпохи Луи Филиппа… Гизо говорил о нем: «Быть одновременно воплощением национальной славы, гарантии революционных традиций и принципа авторитета — это много». Поскольку он был неважным оратором, то говорил мало и еще меньше откровенничал, усвоив привычки заговорщика, — за что и получил прозвище Сфинкс. Если не принимать в расчет эту черту характера, то резкий поворот в сторону антидемократизма, который характеризует его вступление во власть, выглядит как поведение изменника; полвека спустя точно такая же перемена произойдет с Муссолини, за исключением того, что фашистский лидер сделал резкую перемену во взглядах достоянием общественности, в то время как Луи Наполеон был человеком скрытным. Ради сохранения власти и из любви к славе он забыл о своих убеждениях.
Тем не менее резкая перемена в его взглядах и поведении не была абсолютной. Начиная с 1852 г. он способствовал развитию «обществ взаимопомощи», хотя и под своим надзором. Подавив забастовки, Луи Филипп отнял у законодательного корпуса процедуру голосования по закону о легализации забастовок (1864) при условии, что те не будут сопровождаться ни насилием, ни посягательствами на свободу труда. Это был важный поворот в истории рабочего движения. И хотя затея с подкупом трудящихся провалилась, пусть и частично, как о том свидетельствуют разного рода голосования, также следует констатировать, что, вопреки тому что долгое время утверждалось, «социальные законы, принятые в период Второй империи, не отставали от законов Пруссии или Великобритании» (Ален Плесси). И фактически на выборах мая 1870 г. около 7,3 миллиона голосов против 1,5 миллионов одобрили сенатус-консульт, устанавливавший парламентский режим; эта победа, возможно, облегчалась репрессиями оппозиции, однако и успехом императора, который «вновь добился результатов голосования 1851 г.».
Несомненно, важным было то, что Наполеон III стал первым монархом во Франции, да и в Европе, который, отталкиваясь от своих сен-симонистских идей, счел делом первостепенной важности экономическое развитие страны и обеспечение власти «производителей» (в доктрине Сен-Симона к производителям относились также рабочие), полагая, что именно здесь, а не в политическом представительстве сосредоточены жизненные силы страны. По совету экономиста Мишеля Шевалье он даже заставил промышленников ввести в 1860 г. свободный товарообмен, в результате которого территория Франции оказалась открытой для конкурентных английских товаров, а также обязал промышленников проводить модернизацию заводского оборудования. Для него важны были только эти проблемы, а не политика. Свой вялый интерес к ней Луи Филипп выразил в шутливой форме: «Императрица — легитимистка, наследный принц Наполеон — республиканец, герцог Морни — орлеанист, сам я — социалист, и только Персиньи (министр внутренних дел) — бонапартист, но он сумасшедший». Однако именно эти люди были его соратниками, его семейством.
Итак, самым главным для Наполеона III было развитие торговли, рост производства, банковское дело; рядом с ним чаще, чем депутатов парламента, видели дельцов-аферистов, которые нередко входили в его клан — а также банкиров и инженеров. Этот режим воплощали такие личности, как банкиры братья Перейр, финансист Ахилл Фульд, бизнесмен Якоб Ротшильд, банкиры и строители сети французских железных дорог; барон Осман, перестроивший Париж, один из вдохновителей Императорского праздника, светские персоны, находившиеся рядом с теми, кто обеспечивал порядок, вроде Руэра и Персиньи.
При Наполеоне III государством правят деньги, биржа, которая, по словам Дюма-сына, «стала для этого поколения тем, чем в Средние века был кафедральный собор». Деньги стимулируют банковский оборот, который олицетворяют братья Перейр — основатели банка «Креди мобилье», выпускающего бесконечные акции; таков и банк Ротшильда, работающий лишь с собственными капиталами. Стимулируемый международной конъюнктурой, банковский оборот скоро станет «праздником прибылей» для банков и предпринимателей. Поощряемые Наполеоном III, братья Перейр видят будущее там, где дело идет полным ходом, они также являются инициаторами формирования современной банковской системы; по их модели создаются банки «Сосьете женераль», «Банк де Пэи Ба» (Нидерландский банк), «Креди Лионнэ» и т. д. Важнейшим экономическим проектом Империи становится строительство национальной сети железных дорог, в то время поделенной на сорок две малых сети, за которыми вскоре последуют создание шести компаний («Нор», «Пэ-Эл-Эм», «Пари-Орлеан», «Миди», «Эст», «Уэс»[133]) о своими вокзалами, своей культурой… Сеть за двадцать лет выросла с 3200 до 16 400 километров.
Другая эпохальная программа Второй империи — строительная, включавшая в себя реконструкцию Парижа, префект которого, барон Жорж Осман, стал великим архитектором. Его помощниками были Виктор Бальтар, Адольф Альфан; за их работами по реконструкции пристально следит сам Наполеон III. Никогда еще, будь то в провинции или в Париже, дела не двигались так успешно: их масштаб удвоился в эпоху Второй империи. Но главным, конечно, стало строительство уличной сети Парижа, его «османизация» — с роскошными проспектами, исходящими от площадей, — которые ознаменовали это возрождение, обогатили владельцев земли, получивших отличную компенсацию, и потеснили жильцов. Ибо новый Париж был отстроен для тех, кто имел деньги; он усилит социальную дифференциацию, поскольку рабочим, вышвырнутым из своих домов, придется искать жилье на периферии. Уничтожение многих старых кварталов — это «хирургическое» благоустройство города, — разумеется, не обошлось без жертв, и сегодня такой метод градостроительства выглядел бы святотатством. Тем не менее примеру Парижа последуют Вена, Каир и того более — Брюссель.
Будучи любителем великих проектов, Наполеон III также поддержал проект сооружения Суэцкого канала, предложенный Фердинандом де Лессепсом (церемонию открытия канала проводила супруга Луи Наполеона — императрица Евгения); кроме того, император содействовал реализации планов молодого инженера Гюстава Эйфеля: тот создал эллипс из металлических арок, который в 1867 г. произвел фурор на Всемирной выставке в Париже. В тот год восемь королей и три императора посетили Париж: это ли не апофеоз императорского правления?
Вскоре после того, как исчез мираж Всемирной выставки, суровый республиканец Жюль Ферри, разоблачая коррупцию, писал в «Фантастических расчетах Османа»: «1867 год начался с ликвидации всех ошибок Империи. Ее политика за пределами страны закончилась гигантским двойным разочарованием в Мексике и при городе Садова[134]; внутри страны процветание вылилось в болезненный кризис, ибо финансовые институты, созданные Империей, лелеемые ею, вынашиваемые с самой нежной любовью, имели ту же судьбу, что и дипломатия, наделав много шума в мире; запыхавшиеся, вздувшиеся, они дряхлеют и терпят крах».
После банкротства братьев Перейр, разоблачения всех скандальных дел — и финансовых, и нравственных — провалы внешней политики кладут жестокий конец этому режиму. Франция, конечно, разбогатела, но Наполеон III, мечтающий о национальной славе, ведет неумелую политику, которая не чета политике Кавура или Бисмарка. Утрата Эльзаса и Лотарингии в результате поражения в войне 1870–1871 гг., в конечном счете заставила забыть о том, что ранее в результате этой же политики Франция расширила свою территорию за счет приобретения Савойи и Ниццы.
Кто мог предположить летом 1870 г., что Франция потеряет две провинции, что ее армии будут разбиты, ее император станет пленником, а Революция лишит его власти? Только что проведенный плебисцит стал его подлинным триумфом — более 7 миллионов голосов против 1,5 миллионов — и это после десяти лет царствования. «В политике больше нечем заниматься», — полагал республиканец Жюль Фавр. «Империя сильна как никогда», — вторил ему Гамбетта. Эмиль Оливье, бывший республиканец, ставший премьер-министром, добавлял: «Мы обеспечим императору счастливую старость».
Два месяца спустя, объявив войну Пруссии, император выехал в армию, чтобы принять командование; едва прибыв в Мец, он констатирует: «Ничего не готово… я с самого начала вижу, что мы проиграли».
Могли ли представить себе это те, кто демонстрировал на улицах Парижа свою воинственность — настолько рьяно, что этим патриотам разрешали распевать «Марсельезу», запрещенную в последние десятилетия? Истерия охватила значительную часть страны, на парижских бульварах гремело: «Да здравствует война, на Берлин!». Все сплотились вокруг государя — его врагами могли быть только иностранные агенты и предатели. В Отфэ, коммуне в департаменте Дордонь (Юго-Западная Франция), толпа растерзала, изрезала и сожгла аристократа-легитимиста — он мог быть только пособником пруссаков.
Откуда могла появиться эта ярость?
Французы верили, что армия готова к войне. Военный министр маршал Лебёф заявил, что она обеспечена «всем до последней пуговицы на гетрах». В связи с походом на Рим итальянских республиканцев во главе с Гарибальди в официальном сообщении, выпущенном на следующий день после битвы при Ментане, говорилось: «Наши шаспо показали себя наилучшим образом»[135]. Ко всему, в стране господствовало убеждение, что Пруссия относится к ней пренебрежительно.
В 1863 г. Наполеон III не смог помешать Бисмарку оказать помощь русскому царю в подавлении восстания поляков, «наших традиционных друзей». В 1864 г. французскому правительству пришлось маневрировать в деле датских герцогств, которые Пруссия аннексировала после раздела добычи с Австрией[136].
Бисмарк издевался над французским императором, этой «великой непризнанной бездарностью». В 1866 г., во время австро-прусской войны, Наполеон III желал победы пруссакам, потому что в этом случае Италия, враг Австрии, могла бы вернуть Венецианскую область, увенчав этим успехом великое дело императора — объединение Италии (но без Рима!). Однако победа пруссаков при городе Садова, одержанная неожиданно быстро, оставила горький привкус французской дипломатии. В обмен на свой нейтралитет Наполеон III хотел бы получить «компенсацию», «чаевые», как сказал Бисмарк; это словцо приобрело известность. Министр иностранных дел Франции Грамон втайне высказался о претензиях на Люксембург. Не может быть и речи об уступке земли, входящей в Германский союз, велел ответить Бисмарк. Он дал понять, что Франция могла бы кое-что получить в Бельгии, но тогда возмутилась обеспокоенная Великобритания…
Утратив поддержку Великобритании, Италии (из-за римского вопроса) и Австрии, французская дипломатия неожиданно столкнулась с новым вызовом — кандидатурой принца Леопольда Гогенцоллерна на испанский трон.
Переговоры велись Бисмарком с Хуаном Примом, председателем Совета министров Испании, и дело должно было быть представлено как сугубо семейное. Бисмарк даже скрывал его от собственного короля. Но секрет был раскрыт, и, естественно, Франция выступила против того, чтобы восстанавливалась «империя Карла V». Устами Грамона Франция заявила, что рассчитывает «на мудрость немецкого народа и на дружбу народа испанского», чтобы предотвратить подобное, — «в противном случае она исполнит свой долг без колебания и слабости». В результате глава семейства Гогенцоллернов — Антон, отец Леопольда, заявил об отказе сына от испанского престола.
Дипломатическая победа Франции была неполной, так как отступил не король Пруссии, а Антон Гогенцоллерн, его дальний родственник и бывший премьер-министр. Наполеон III и Грамон потребовали в мягкой, а затем в жесткой форме от прусского короля гарантий на будущее: они желали, чтобы отказ исходил не только от Леопольда, но и от короля Пруссии. Добиваться этого поручили послу Бенедетти; король в устной форме ответил, что не имеет к этой затее никакого отношения. Ввиду настойчивости Бенедетти, который действовал согласно предписаниям из Парижа, король ответил, что находится на отдыхе в Эмсе, и поручил позаботиться о письменном ответе Бисмарку. Последний придал этому ответу, так называемой «Эмсской депеше», оскорбительную форму: «Его Величество отказался вновь принять посла и приказал передать через своего адъютанта, что Ему более не о чем тому сообщить».
Это означало войну.
В Законодательном корпусе[137] Тьер, подвергаясь оскорблениям, разобщенный со всеми, оказался единственным, кто заявил, что «принято решение пролить потоки крови ради сугубо формального вопроса».
Но возбуждение в собрании достигло такой степени, что депутаты, за исключением одиннадцати, кто выступил «против», и пяти воздержавшихся, проголосовали за военные кредиты, а глава правительства Эмиль Оливье провозгласил, что «объявляет войну с легким сердцем».
Франция была готова к войне, но мобилизация и сосредоточение войск проводились одновременно, что стало источником невероятной путаницы. «Одно из подразделений 53-го полка 18 июля отбыло из Лилля, 28 июля прибыло в полковое депо в Гап и 30 августа было отправлено в Лион… Один генерал, прибыв в Бельфор, телеграфировал: “Не нашел своей бригады, что делать?”» — отмечал историк Шарль Сеньобос.
Уже с самого начала на этой войне можно было, так сказать, ставить крест. Битвы — при Вейсенбурге, на Шпихернских высотах, при Вёрте, несмотря на блестящую атаку кирасир («Ах, что за храбрецы!» — якобы вскричал прусский король Вильгельм I, увидев их) при Рейхсхоффене — были доблестно проиграны, армия Базена блокирована в Меце, и армии императора пришлось капитулировать в окруженном Седане.
Ничто больше не могло остановить марш пруссаков на Париж, где 4 сентября Законодательный корпус объявил о низложении Наполеона III, затем провозгласил Республику и начал — в Париже под руководством генерала Трошю, а в провинции под руководством Гамбетты — приготовления к продолжению борьбы. Три генерала, Федерб (на севере), Орель-де-Паладин и Шанзи (на Луаре), готовились выступить на помощь Парижу, тогда как генерал Бурбаки пытался, впрочем безрезультатно, разрезать прусские коммуникации действуя в тылу наступавшей на Париж армии.
Парижская коммуна — повстанческое и патриотическое движение, подавленное обосновавшимся в Версале правительством Адольфа Тьера, — виделась Карлу Марксу в качестве «славного предвестника нового общества»; он считал, что она могла бы стать примером «не парламентарной, а работающей корпорации, одновременно и законодательствующей, и исполняющей законы». Для Михаила Бакунина, наоборот, Коммуна «была смелым, ясно выраженным отрицанием Государства»; он отмечал в ней признаки атеистичности и федерализма. Приблизительно полвека спустя Ленин повторил мысль Маркса, увидев в Коммуне предвестницу Октября 1917 г., а в Советах — ее возрождение. Такое понимание сущности и исторической роли Коммуны укоренилось в сталинской традиции, и мы можем видеть, что в фильме Козинцева и Трауберга «Новый Вавилон» показаны два противостоящих друг другу мира, старый и новый, т. е. буржуазия и трудящиеся…
На звание наследников Коммуны претендуют социалисты, коммунисты и анархисты, память о Парижской коммуне связана с жестокими репрессиями, двадцатью тысячами расстрелянных, напоминанием о которых является кладбище Пер-Лашез со Стеной федератов. Коммуна просуществовала с 26 марта по 28 мая 1871 г.
История Парижской коммуны уходит корнями в отдаленное революционное прошлое, вновь заявившее о себе с возрождением сильной республиканской партии в последние годы Второй империи и созданием Бельвильской программы реформ. Революционные устремления усилились благодаря развитию рабочего движения, которое, будучи прудонистским по происхождению, устами революционера Варлена заявляло: «Ничто не может быть осуществлено посредством реформ, пока не уничтожено старое политическое государство». Эта связь дает о себе знать в большинстве крупных городов, переживающих приход в них сельского населения и прирост трудовых и «опасных» классов. Там происходят мощные стачки — в Ле-Крезо, Лионе, Марселе, Руане. Можно сказать, что в период Второй империи существует республика городов, которая торжествует на выборах 1869 г., в частности в Париже.
Но эти города — «всего лишь острова в океане деревень». Большинство населения сельской местности как раз приветствовало объявление войны Пруссии 19 июля и уничтожение империи 4 сентября, после разгрома под Седаном и пленения Наполеона III. По предложению Жюля Фавра провозглашена Республика и создано правительство националы ной обороны, председателем которого становится генерал Трошю, столичный губернатор. Париж бросается в войну и проводит мобилизацию в свою Национальную гвардию, в то время как Гамбетта восстанавливает армию в провинции. Как и в 1792 г., создается Коммуна, которая вовсе не стремится создать конкуренцию правительству, как предполагает уже знакомый нам миф 1917 г., а желает оказывать ему поддержку. Коммуны, впрочем, создаются во всех крупных городах — сначала в Лионе, где, находясь под влиянием Бакунина, она в большей степени, чем в Париже, представляет модель революционного противовеса государственной власти, затем в Марселе, в некоторых других местах; в вопросах муниципальной автономии провинция заметно обогнала Париж.
Столица была осаждена, голодала и страдала от холода. В народной памяти сохранились сведения о том, как люди из-за нехватки продовольствия ели крыс, как Гамбетта на воздушном шаре покинул город, чтобы добраться до армий в провинции. Двадцать восьмого января 1871 г., после капитуляции Базена в Меце, появилось сообщение, что правительство просит перемирия, — это становится потрясением, вызывает ярость, тем большую, что Тьер, победивший на выборах, хотя и называет себя республиканцем, но пребывает «в ожидании будущего решения о государственном строе Франции». В Версале, где собирается Национальное собрание — и это тоже символично, — правительство прекращает выплату жалованья Национальной гвардии, которой остается лишь самораспуститься; затем оно отменяет мораторий на квартирную плату для населения, потерявшего доходы во время блокады.
Восемнадцатого марта начинается драма.
Правительственные войска поднимаются на холм Монмартр, чтобы захватить пушки, которые парижане купили на свои гроши и передали Национальной гвардии. Генерал Леконт, которому дано это задание, арестован национальными гвардейцами. Население пребывает в раздражении и ярости. Также арестован генерал Тома, оказавшийся там случайно, но участвовавший в карательных мероприятиях в июне 1848 г. Оба расстреляны. Этот эпизод был воспроизведен в одном из первых исторических фильмов, снятых в 1906 г.
Начинается восстание: поднимается квартал за кварталом, занята мэрия. Тьер бежит в Версаль, «так как с убийцами не ведут переговоров».
Тогда Париж выбирает свою коммуну, позднее названную «правительством неизвестных», среди которых якобинцы 1848 г., такие, как Делеклюз, бланкисты, члены Интернационала, как Лео Франкель, прудонисты. Социалистические взгляды этой коммуны остаются довольно смутными, несмотря на программу, в которой поставлена цель положить конец эксплуатации человека человеком. Не предусматривается ни социализация крупных мастерских, ни конфискация имущества; налицо лишь активный антиклерикализм, который выражается в идее отделения Церкви от государства; Коммуна также казнит монсеньора Дарбуа, архиепископа Парижского. В столице искореняется все, что напоминает о деспотизме и завоеваниях, — разрушена Вандомская колонна, отлитая Наполеоном из австрийских пушек, захваченных в 1809 г.
Блокированная войсками Тьера, Национальная гвардия под командованием Луи Русселя пытается осуществить прорыв, — безуспешно. Затем коммунары возлагают надежды на общенациональное восстание. Но повстанческие движения в Лионе и Марселе терпят поражение, равно как и попытки достичь примирения, предпринятые среди прочих и некоторыми масонами.
Франкфуртский мир, подписанный Францией и Пруссией, передает в распоряжение Тьера свежие войска. Говорят, что Бисмарк проявил уступчивость в статье о количестве войск, которые договором позволялось иметь Франции, ради того, чтобы Тьер имел возможность подавить восстание… Правда ли это? Как бы то ни было, Коммуна создает Комитет общественного спасения, для того чтобы вести борьбу, и ставит во главе своих вооруженных сил Ярослава Домбровского — польского офицера, отличившегося во время антироссийского польского восстания в 1863 г.; после его гибели войска возглавляет старый Делеклюз. Но «в терроре ищут безопасность, которой не могут найти в силе»; и вскоре, после одобрения Коммуной декрета о заложниках, дается определение подозрительных, и начинаются расстрелы.
Двадцать первого мая ворота Отёйль открываются перед версальскими войсками, которые начинают свой безжалостный марш по столице. С 21 по 28 мая, в течение «кровавой недели», погибает от 17 тысяч до 35 тысяч человек. После боев военные советы заседают вплоть до 1875 г.; перед судом предстают 35 100 человек, осуждено 13 000, 3043 сослано. В целом население уменьшилось на 100 тысяч человек. И сколько еще оказалось в изгнании.
В Версале, похоже, верили, что революционная партия обезглавлена. Да, это было поражением, но поражением настолько же славным, как победа, потому что жестокие репрессии породили легенду.
Но во второй раз, как и в 1848 г., Республика оказалась под подозрением. Гамбетта, Жюль Ферри держались в стороне, даже Жорес проявлял осторожность. Чтобы примирить «Марсельезу» и «Интернационал», требовалось время.
Адольф Тьер, оказавшийся в июле 1870 г., при Второй империи, единственным депутатом Законодательного собрания, который просил тех, кто неистово выступал за войну против Пруссии, «на минуту задуматься», вскоре стал казаться мудрецом, который все предвидел. После отречения Наполеона III и провозглашения Республики он на выборах 8 февраля 1871 г. был избран в 27 департаментах, а затем Собранием, состоявшим из четырехсот монархистов и двухсот республиканцев, единодушно объявлен «главой исполнительной власти Французской республики… в ожидании будущего решения о государственном устройстве Франции». Либеральный журналист во времена Карла X, теоретик парламентской монархии, когда «король царствует, но не правит», затем историк Революции, Тьер при Луи Филиппе стал министром, который умел ударить и по левым, и по правым. При Наполеоне III он становится глашатаем «необходимых свобод» и предстает как умеренный республиканец, если не консерватор. Во всяком случае, обсудив во Франкфурте условия мира с Пруссией и добившись того, что Франция, которая теряла Эльзас и Лотарингию, по крайней мере, сохраняла Бельфор[138], он смог добиться ратификации этого договора Национальным собранием, несмотря на сопротивление непримиримых республиканцев во главе с Гамбеттой. Заключив с депутатами Собрания соглашение в Бордо (10 марта 1871 г.), он сумел отложить решение вопроса о будущем государственном устройстве страны до ее восстановления. И после этого, не желая замечать страданий парижан, ставших жертвами блокады, недооценивая их патриотизм и стремление к обеспечению порядка, беспощадно расправляется с Парижской коммуной.
Тьер увидел в этом восстании редкостную возможность предстать перед обществом в роли гаранта порядка, после того как он уже выступил в роли миротворца. С этого времени носителями хаоса стали монархисты, тогда как социальному строю более ничто не угрожало. Франция буржуа и Франция крестьян были успокоены и отныне готовы под эгидой Тьера пройти курс раскаяния и
Но не предвещает ли то сверхъестественное, о котором все говорят, возвращение монарха? Этого боятся республиканцы, и Адольф Тьер понимает их, однако слияния двух монархических течений не происходит. Орлеанисты, наследники Луи Филиппа, соглашаются, правда, признать права Генриха, графа де Шамбора, который не имеет детей и вынужден признать своим преемником представителя Орлеанской династии. Но он фанатично предан белому знамени, «неотделимому для него от потерянной родины», — потому что, по его словам, «никакие увертки не заставят его отказаться от вечных истин». Для этого легитимиста такими «увертками» были революция 1789 г., революция 1830 г., а также и Вторая империя.
Если в народе существовали сторонники и легитимистов (т. е. династии Бурбонов), и республиканцев, то буржуазия была исключительно орлеанистской. Тьер, само собой, хорошо понимал, кто ближе к республиканскому, а кто к монархическому или консервативному направлению.
Другим воплощением Республики был Леон Гамбетта, прославившийся в годы Второй империи как адвокат, добивавшийся возведения памятника в честь депутата Годена, павшего на баррикадах во время государственного переворота 2 декабря 1851 г. Будучи страстным оратором, Гамбетта был избран в 1869 г. депутатом от Бельвилля с программой, ставшей библией радикализма: введение всеобщего избирательного права, личных свобод, отделение Церкви от государства, учреждение бесплатного, светского и обязательного начального образования. Четвертого сентября 1870 г., сразу же после седанской катастрофы, он добился манифеста о низложении Наполеона III и вместе с Жюлем Ферри и Жюлем Фавром провозгласил Республику. Выбравшись на воздушном шаре из осажденного пруссаками Парижа, он формирует в провинции армию для борьбы с врагом. И хотя эта армия уже не может помешать окончательной победе Пруссии, уже тогда Гамбетта становится символом мужества, и это становится еще очевиднее после его решения идти на выборы от департамента Нижний Рейн[139]. На следующий день после подписания Франкфуртского мира он вышел в отставку, протестуя против передачи Эльзаса-Лотарингии Германии.
Эксцессы периода Парижской коммуны и последующих репрессий обеспокоили Гамбетту, и он на время отходит в сторону. Он стремится, чтобы Республика воплощала «новый социальный слой», в данном случае — средний класс, т. е. мелкую буржуазию, и энергично сопротивляется реставрации монархии. В мае 1877 г., после того как с минимальным перевесом была принята Конституция 1875 г. и родилась Третья республика, он, подозревая президента Мак-Магона в намерении распустить Национальное собрание, чтобы облегчить реставрацию монархии, обращается к нему со знаменитыми словами: «Когда Франция заговорит своим суверенным голосом, придется или подчиниться, или сложить полномочия».
Популярность Гамбетты вызывает беспокойство, его авторитарные замашки тоже. Второй президент Республики Жюль Греви пытается отстранить его от власти. В итоге, однако, после победы Гамбетты на выборах 1881 г.[140] Греви доверяет ему министерский пост. Но левые нападают на Гамбетту за его поддержку колониальной экспансии, а правые — за намерение национализировать железные дороги. Он работает в правительстве лишь несколько месяцев — и умирает в возрасте сорока четырех лет, так и не выполнив по-настоящему своего предназначения.
Жюль Ферри, напротив, выполняет свою миссию, но платой становится невероятная непопулярность, примеров которой мало отыщется в истории. В эпоху Второй империи этот вогезский адвокат становится известным после публикации в газете «Ле Там» (Le Temps) серии ядовитых статей под названием «Фантастические счета Османа», в которых суровый провинциал разоблачает махинации с финансированием осуществляемых префектом работ по перестройке столицы, и в результате становится депутатом от шестого избирательного округа Парижа. Будучи пламенным республиканцем, он вместе с Гамбеттой способствует низложению Наполеона III и во время блокады Парижа занимается снабжением столицы продовольствием, получая в награду первое прозвище — Ферри-Голод.
Враждебно настроенный к эксцессам Коммуны, которые напоминают ему бесчинства якобинцев, Ферри превозносит заморскую экспансию, которая якобы позволит Франции возродить «великую нацию». Однако наличие супруги из Эльзаса, а также любезность, проявленная Ферри по отношению к Бисмарку ради того, чтобы тот позволил Франции расширяться за морем, — все это завершается тем, что его награждают вторым прозвищем — Ферри-Немец. Когда он «небольшими партиями» направляет французские войска в Индокитай, то подвергается ожесточенной критике в собственном лагере, особенно со стороны Жоржа Клемансо, который в 1885 г., после лангсонской катастрофы, требует его отставки[141]. Ферри старается, однако, молчать о главном — о секретных переговорах с Китаем, которые должны окончиться уступкой Тонкина Франции. Третье прозвище Ферри, Тонкинец, содержит упрек в измене делу реванша, в том, что он «отвел глаза от синей линии Вогезов».
И все же главным для Жюля Ферри являлось другое. Вся его жизнь была словно бы исполнением некогда данной клятвы. В апреле 1870 г., за несколько месяцев до крушения Империи, он произнес в Париже ставшую знаменитой речь о равенстве в области образования. Целью было искоренение наиболее вопиющих проявлений неравенства, сопровождавших человека с самого рождения. Его основная мысль была основана на краеугольных камнях республиканской традиции: на идеях Просвещения, в первую очередь Кондорсе, желавшего подвести под образование научную базу; на «позитивной религии» Огюста Конта, с его девизом «Порядок и Прогресс», иными словами — «Наука и Промышленность»; но также на отделении Церкви от государства, духовного от светского. Школа, считал Конт, а вслед за ним Ферри, позволит освободить народ от влияния священников, но также и от влияния революционеров. Ферри также вдохновляется либеральным протестантизмом и, будучи католиком, эволюционирует в сторону свободомыслия. Вслед за философом Шарлем Ренувье он призывает дать возможность осуществлять нравственное воспитание без ссылок на Евангелие. Его, впрочем, окружают либеральные протестанты, и он правит вместе с ними. Это Поль Бер, Шарль Ваддингтон, Шарль де Фрейсине. Для Жюля Ферри школа является местом, где учатся вместе богатый и бедный, а демократия должна вести к смешению классов, равенству возможностей — таков идеал, отстаиваемый масонами, к которым он принадлежит.
Господствуя в политической жизни с 1879 по 1885 г., Ферри выполняет свою клятву 1870 г., создает начальные школы и Высший совет народного просвещения, учреждает средние школы для девочек, по его инициативе начальное образование становится светским, бесплатным и обязательным. Являясь орудием цивилизации, школа должна предотвратить те социальные конфликты, что дали о себе знать в 1830–1831 гг., и те революционные порывы, что воодушевляли якобинцев или парижских коммунаров.
Жюль Ферри наизусть знает «Возмездие»[142] Виктора Гюго, который исповедует те же идеи и который также борется против Второй империи, отправившей его в январе 1852 г. в изгнание. Поэт написал тогда: «Что, разве из-за того, что у нас был Наполеон Великий, теперь нужно, чтобы у нас был Наполеон Малый?»
Виктор Гюго прошел по пути политической эволюции от абсолютного роялиста, конец которому положило запрещение его пьесы «Марион Делорм», ставшей обличением монархии, к поддержке Луи Филиппа. Он принял орден Почетного легиона, свое назначение в палату пэров и избрание во Французскую академию. В феврале 1848 г., храня верность королю-гражданину, он отказывается от поста министра просвещения, предложенного ему Ламартином.
Таким образом, природа режима Гюго безразлична. Его волнует подмена социальных вопросов политическими конфликтами.
Все сильнее ощущая, что подлинной причиной действий правящих кругов является страх перед народом, он понемногу расходится с республиканцами, когда видит, как те изменяют республиканскому духу. Перед тем как написать роман «Отверженные», уже вступив в борьбу за отмену смертной казни, Гюго ополчается против Наполеона III, бросая в период своего изгнания на острове Джерси пророческие призывы, побуждающие народ к свержению тирана. В «Возмездии» он призывает золотых пчел с пурпурной мантии императора дать народу пример мужества.
Находясь в изгнании, Виктор Гюго обретает свое величие, ибо никогда он не был столь популярен, как в период жизни на своем скалистом острове. Все читали «Отверженных
Ужасная вещь — быть пророком…
В марте 1871 года я говорил:
Если вы отвергнете Республику, вы заставите Париж восстать;
Если Париж восстанет, вы раздавите восстание;
Раздавить восставших парижан означает разоружить Национальную гвардию; Разоружить гвардию означает отдать Францию в руки армии;
А когда армия станет хозяйкой страны, это будет означать низвержение Франции;
Вот мы к этому и пришли.
Несомненно, в повседневной политической борьбе Виктор Гюго не играл той же роли, что другие основатели Третьей республики. Но могущество его слова придавало мощный резонанс идеям, которые они совместно защищали.
Дело пережило своих творцов, и благодаря Жюлю Ферри последующие поколения уже в школе пропитывались идеалами и благородством последнего.
«Обогащайтесь посредством труда, посредством бережливости и посредством честности». Так звучало предложение, сделанное Гизо своим избирателям на открытом банкете в Сен-Пьер-сюр-Див в 1843 г. Этот совет был целой программой, но также и ответом тем, кто упрекал Гизо в консерватизме; не соответствуя настроениям сурового протестантизма, он морально поддерживал позицию буржуазии. Однако Роман о нации сохранил лишь два первых слова из этой фразы[144], и только два эти слова с возмущением повторил президент Республики Арман Фальер… с целью заклеймить «гнусные наставления монархии».
Но кто они, эти люди, которых призывают обогащаться, и кто обогащается? Как понять данный феномен, заявивший о себе во времена Хартии и достигший апогея при Второй империи и в начале Третьей республики — вплоть до 1914 г.?
Составленный в 1870 г. список владельцев крупных состояний — начиная с доходов генеральных советников — возглавляли, без указания конкретных цифр, новые богачи — барон Ротшильд и Эмиль Перейр, а также несколько других банкиров. Но особенно поражает то, что рядом с индустриальными и торговыми нуворишами — Шнейдерами, Дюфайелями и др. — в нем, причем в более высоких эшелонах, присутствует масса аристократов, т. е. получателей доходов с земельных владений, — герцог де Ларошфуко, герцог д’Одиффре-Паскье, маркиз де Шасслу-Лоба и т. д.
Так или иначе, к середине XIX столетия во Франции наряду с крупным землевладением утвердился промышленный и финансовый капитализм.
Способы применения Хартии, лежавшей в основе управления страной с 1814 по 1848 г., обуславливают то обстоятельство, что владение землей одновременно вводит человека в круг нотаблей и дает право быть избранными при условии выплаты 500 франков ценза. Поэтому разбогатевшие торговцы и фабриканты, начиная с этого времени, приобретают имения. Однако настоящий нотабль не может быть просто нуворишем; постоянство этого статуса обеспечивают брачные связи. Могущественные нотабли обладают экономической властью над крестьянами и рабочими, а авторитет их кажется вполне естественным, ведь нотабли также выступают посредниками в отношениях с Парижем, способными донести туда жалобы с мест. Историк Андре Жан Тюдеск приводит пример Гайяра де Кербертена, который является не только первым председателем Королевского суда в Ренне, но также крупным собственником и занимает важный пост в масонской ложе «Совершенный союз». Другой пример — субпрефект города Гайяк, некто Бермон, сын бывшего члена Совета старейшин, либеральный депутат в 1830 г., брат генерального советника; его семья является второй в округе по своему богатству. Этот нотабль обладает имениями и связями — рентой, подверженной более медленным колебаниям, чем прочие виды доходов. Таким образом, он поддерживает собой консервативную систему в то время, как общество изменяется…
Нет сомнений, что новые промышленники еще напоминают прежних торговцев-фабрикантов и разрыв между буржуазией третьего сословия и буржуазией Третьей республики еще не вполне завершился. Возможность достичь экономического успеха быстрее, чем в прошлом, все еще представляет сравнительно новый феномен, хотя многие рабочие в конце XIX в. страдают от мысли, что им не посчастливилось завести собственное предприятие. То, что казалось возможным в начале столетия, когда расходы на начало собственного дела оставались довольно низкими, позднее стало почти неподъемным. Впрочем, в машиностроении, где одаренность или исполнительность значили больше, чем в других областях, некоторым весьма способным универсальным работникам удалось сделаться крупными предпринимателями — как, например, это удалось около 1890 г. основателям лионских фирм «Роше-Шнейдер» и «Берлие» (велосипедная, а затем автомобильная отрасль).
Но вскоре к этой социальной группе присоединились выпускники политехнических школ. Эти новые персонажи появились довольно быстро благодаря учебным заведениям гражданского назначения — горным, мостостроительным и дорожным, которые способствовали формированию корпуса, ставшего инструментом контроля за экономической деятельностью со стороны государственной власти. Артиллеристы становились металлургами, подобно Пьеру Эмилю Мартену, связанному с нотаблями из компании «Фуршамбо-Коммантри». Эти инженеры воссоздают семейную систему власти, в рамках которой предприятие переходит от отца к сыну или зятю. Однако данная прививка происходит с трудом, так как предприниматель, с одной стороны, и инженер или ученый — с другой, принадлежат к различным культурным мирам. Ни один из братьев Пруво, основавших крупное чесальное производство в Рубе, не имеет университетского образования, точно так же как Пьер Пежо или некоторые из Шнейдеров. Общество находит образование, быть может, и полезным для технического прогресса, но можно с уверенностью сказать, что ни один выпускник политехнической школы в XIX в. не в состоянии тягаться с банкиром. И так по всей стране. Банкир — это не только пионер промышленных изменений, он их постоянный спутник, ведь умножение числа местных банков — неизбежное следствие экономического развития, а повсеместное присутствие Банка Франции, этого огромного парижского организма, занятого переучетом векселей, является гарантом надежности этих предприятий и одновременно препятствует их перегруппировке. Подлинными «королями» XIX столетия выступают именно банкиры, промышленники не играют в тогдашнем капиталистическом обществе ведущей роли. Стоящий на самой вершине главный банк находится под пристальным вниманием властей, которые неоднократно посягают на него — как это делали Лаффит и Казимир-Перье в период Реставрации, Годшо во время революции 1848 г. или вскоре после нее Ахилл Фульд[145]. А те, кто доминирует в этой сфере, — Ротшильды, Талабо, братья Перейр интересуются прежде всего крупными поставками оборудования на национальном и международном уровне, строительством железных дорог, каналов и т. д. и тем самым стягивают к себе сбережения нации. Появляются деловые банкиры — не такие, как Ротшильды, остающиеся в лагере приверженцев семейной фирмы, — а такие, как братья Перейр или Фульд, создавшие в 1852 г., при опоре на старинные семьи нотаблей, банк «Креди мобилье», или как семьи Малле, Сейер и др., или же как династии эмигрировавших в давние времена протестантов — таких, как семейство Мирабо.
Семейные предприятия и династии дают, таким образом, свое имя банкам и фабрикам. Однако каждая смена хозяев чревата изменениями, как то было, например, когда лионские Перре-Оливье продают свои химические заводы в Сен-Гобене. В итоге наряду с семейными предприятиями появляются анонимные товарищества и акционерные общества. Это уже другая история, которая начинается с момента накопления и роста капитала, выборов членов административных советов и завершается с появлением капитализма нового типа — более анонимного.
Эта анонимность усиливает секретность, которая во Франции покрывает все, что касается денег и финансов. Еще Жак Кёр говорил: «В закрытый рот муха не влетит». Историк Жан Гарриг хорошо показал, что в памяти французов сохранились далеко не все деяния «великих республиканцев» — Гамбетты, Ферри, Греви, а конкретнее не сохранилось то, что они клеймили господство денег при Второй империи, но так и не оторвали парламентскую демократию от делового мира: в рамках своеобразного контракта тот помогал Республике выплачивать контрибуции после войны с Германией, восстанавливать государственные финансы, поскольку режим спасал их от «красных» и легимистов. Взамен представители делового мира получали государственное покровительство и мстительные репрессии против рабочего класса, а в экономическом плане государство должно было давать им преимущества в железнодорожном строительстве, в сфере снабжения метрополии и колоний и т. д. Люди, подобные Леону Сэю, министру и банкиру, правой руке Ротшильда; Фрейсине, министру общественных работ; Анри Жермену, основателю банка «Лионский кредит»
Переплетение деловой среды и политического представительства неизбежно приводило во Франции, как и в других странах, к злоупотреблениям и коррупции. Место официальных выборных кандидатур занял предвыборный сговор. Историк Жан Ноэль Жанненэ в книге «Скрытые деньги» приводит свидетельство Альфреда Маскюро, который через десять-двадцать лет возглавит Республиканский комитет коммерции и индустрии, о том, как он ранее распределял предвыборные фонды: «Я не вел никаких бухгалтерских счетов… вы не найдете плана выборов, его вообще не существует. Когда выборы прошли, у нас все было окончено. Будьте уверены, ни о чем из того, что мы сделали, не узнал никто».
Чем больше молчания, тем громче скандал.
Крах банка «Юнион женераль» в 1882 г. отразил борьбу между ведущими католическими, протестантскими и еврейскими финансистами. Жертвами краха стали мелкие вкладчики. Панамский скандал 1892 г. выявил сто четырех взяточников, принявших деньги за согласие провести в палате депутатов голосование по займу, предназначенному для оказания помощи Компании Панамского канала, которой руководили Фердинанд де Лессепс и Филипп Бюно-Варилья, главный редактор газеты «Ле Матэн» (Le Matin). Также выяснилось, что соучастником взяточников была пресса, без устали работавшая «на всех фронтах», — оказались скомпрометированы как министр Морис Рувье, так и депутат Жорж Клемансо или банкир Жак де Рейнах. Разорение постигло 80 тысяч вкладчиков.
Эти аферы создавали ту питательную почву, на которой расцветет антисемитизм, антипротестантизм и антипарламентаризм[146].
Отличался ли новый подъем колониализма, случившийся в XIX в., от экспансии прошлых столетий? Далеко не во всем. Подобно тому как заморская экспансия отвлекла Португалию в XVI в. от прямой и не всегда удачной борьбы против Кастилии и мавров, французская экспансия после 1871 г. также была нацелена на то, чтобы забыть и стереть из памяти поражение под Седаном, провал европейской политики Наполеона III и утрату Эльзаса и Лотарингии. Это ярко выразилось в словах Клемансо, адресованных Жюлю Ферри, стороннику завоевания Туниса и Индокитая: «Я потерял двух детей, а вы мне предлагаете двух слуг».
Другая черта, свойственная империализму, — жажда новых территорий, наиболее явным воплощением которой стал раздел Черной Африки в 1885–1890 гг., эта «гонка с препятствиями», — также проявилась задолго до наступления эры, названной империализмом. Так, чтобы оправдать увеличение масштабов завоеваний в Канаде, Самюэль де Шамплен в 1615 г. писал Марии Медичи: «Если там не утвердимся мы, там утвердятся англичане, т. е. протестанты». И точно так же в обоих случаях находятся первопроходцы, которые открывают дорогу завоевателям, — в XVI в. такие, как Эсташ де Ла Фосс, в XIX в. такие, как Пьер Бразза.
Почему же тогда современники пришли к заключению, что в европейской экспансии началась новая эра? Во-первых, в это время просыпается осознанное стремление к экспансии, тогда как прежде последняя зачастую осуществлялась в силу обстоятельств. Случай с Алжиром следует рассматривать как нечто среднее между старой и новой ситуациями. В новых колониях охотно селят мятежников, политических заключенных или каторжников, в частности в Алжире, Новой Каледонии, Гвиане, — в этом Франция подражала Португалии (Ангола) и Англии (Австралия). С этими завоеваниями прочно связаны два института — военно-морской флот в Кохинхине и сухопутная армия в Алжире. «В то самое время, как происходит колониализация части армии, осуществляется частичная милитаризация колониальной идеи в общественном сознании», — пишет историк Рауль Жирарде. С другой стороны, по сравнению со Старым порядком происходит изменение идейных обоснований колонизаторов: для Республики, ставшей светской, христианизация отныне отождествляется с процессом цивилизации.
Но главное состоит в том, что на первый план в определении целей новой экспансии выдвигаются материальные соображения. Они были провозглашены Жюлем Ферри в период завоевания Тонкина (Северного Вьетнама). «Колониальная политика — это дочь политики индустриальной. Для богатых государств вывоз товаров является решающим фактором процветания… Если бы было возможно установить между производящими нациями нечто вроде разделения промышленного труда. Европа могла бы не искать места сбыта своей продукции вне своих границ. Но все хотят прясть, отливать металл, перегонять напитки, производить и экспортировать сахар». Заморская экспансия необходима, чтобы располагать дешевым — благодаря ручному производству — сырьем и рынками. «С другой стороны, — объясняет Ферри, — расы, стоящие на высшей ступени развития, должны исполнить свой долг перед расами, стоящими на низшей ступени, пока не вступившими на путь прогресса». Остается еще националистический довод: если мы откажемся от колониальных предприятий, наше место займут Германия или Испания. Политика «родного очага» лишь открывает путь к «упадку». «Блистать, бездействуя, — значит отрекаться от власти», — считает Жюль Ферри.
Народная поддержка экспансии составляет одну из специфических черт эпохи империализма — связана ли она с оживлением франко-английских противоречий (инцидент в Фашоде в 1901 г.) или с ростом страха перед Германией и ненавистью к ней (марокканский кризис 1911 г.). Однако первостепенной характеристикой является связь между экспансией и финансовым капиталом. Она бросается в глаза в Тунисе, в Марокко, в Индокитае. Она также может сопровождаться проникновением без территориальных захватов, каким было для Франции — но также для Германии и Великобритании — проникновение в Османскую империю, в Китай, а также в Россию. Именно финансовая верхушка правит бал при аннексии Туниса или в Египте во время кризиса 1882 г.
Еще одно различие между колониальной экспансией и империализмом состоит в том, что промышленная революция дает последнему такие средства, которые изменяют его природу.
Экспансия первого типа не намного отличалась от колонизации былых времен (тюркской, арабской или римской) в том смысле, что экономический и культурный разрыв между колонизаторами и колонизуемыми был относительно небольшим. Но со временем он значительно увеличился. По подсчетам историка-экономиста Поля Бэроша, коэффициент разрыва в середине XIX в., т. е. в начале «империалистической» эры, составлял 1,9, в 1914 г. — 3,4, около 1950 г. — 5,2. Понятно, что в представленном балансе учитываются также плоды цивилизации, полученные колонизованным населением: школы, больницы, дороги, плотины, — однако относительное отставание все равно углублялось.
Добавим, что углубление разрыва в уровне жизни не прекратилось с концом колониальных времен: причиной этого стали воздействие на бывшие колонии экономического неоколониализма, отрицательные результаты обретения независимости, зачастую ограниченного сменой суверенитета, и, наконец, воздействие глобализации.
Если завоевание Алжира отвечало политическим целям Карла Х, к которым добавлялись экономические соображения, в частности интересы тысяч марсельцев, то колонизация этой страны представляла собой экспансию старинного, если можно так выразиться — доимпериалистического типа. Однако вскоре характер французского господства изменился, в той мере, в какой Алжир вскоре стал местом монопольного вложения французских капиталов — частных, но с государственными гарантиями получения прибыли. Именно этим можно было поколебать широко распространенное мнение, что колониальная экспансия представляет бездонную бочку, лишь поглощающую вложения. И действительно, хотя колонии дорого обходились государству, они давали значительную прибыль частным компаниям в метрополии.
С другой стороны, эти расходы способствовали обогащению тех граждан, которые стали колонистами и которые прежде, живя в метрополии, не обладали подобными преимуществами.
Политика сохранения Алжира в доиндустриальном состоянии обеспечивала капиталам, вложенным в промышленность метрополии, надежные каналы сбыта, гарантированные господствовавшим в алжирских «департаментах» протекционизмом.
Завоевание произошло благодаря новой породе завоевателей, которые, мало напоминая прежних людей шпаги, желали видеть себя исполнителями великого замысла. Им ничего не стоило перерезать все население целиком или сжечь его заживо — как поступал в Алжире Бюжо или в начале своей карьеры Галлиени, — такие действия представляли собой в их глазах всего лишь необходимое средство осуществления «цивилизаторской миссии», пришедшей на смену христианизации, дорогой сердцам завоевателей прошлых столетий. Как позднее офицеры Пьер Бразза, Юбер Лиоте, Франуса Лаперинн, они составляли разновидность
В этом плане маршал Тома Бюжо, несомненно, наиболее ярок. Он просит Тьера послать «идеологов» в Африку, чтобы перебить их там, — «это бы пошло на пользу стране».
В Алжире, победив Абд аль-Кадера, он требует у него бакшиш на строительство проселочных дорог у себя в Дордони и на нужды своих офицеров… Ведь благополучие солдат было первой его заботой. В обмен на железную дисциплину он позволял им грабить, насиловать — надо ведь и развлечься. В бою он всегда был среди них, отсюда его популярность и знаменитый рефрен:
В Алжире его интересовала только земля, а главным средством заставить арабов сдаваться, моля о пощаде, он считал огонь. «Здесь не сражаются, здесь сжигают. Сжигают все таборы, все деревни, все хижины. огни обозначают движение колонны».
Генерал Пелисье в 1845 г. удушил дымом тысячу арабов в пещере Дахра.
В 1844 г. после битвы при Исли основное сопротивление было сломлено. Но в 1871 г. прокатились мятежи, которые впоследствии повторились…
Если в алжирских делах Франция обошлась без иностранного вмешательства, то иначе дело обстояло в Тунисе, где европейские державы соперничали в стремлении утвердить свое влияние посредством назначения консулов.
Метод состоял в том, чтобы получить концессии на проведение общественных работ для этой страны и заставить местного вождя — бея — брать займы, по которым он однажды окажется не в состоянии платить, — метод, показавший себя чрезвычайно действенным в Египте. В Тунисе ожесточенно соперничали французы и итальянцы. Это стало особенно заметным, когда одна итальянская компания приобрела концессию на строительство железной дороги между Тунисом и Ла-Гулеттой — у одной английской компании, обойдя при этом французскую железнодорожную компанию «Бон-Гельма». Французская фирма, в свою очередь, добившись назначения одного из своих клиентов главным министром Туниса, сумела приобрести район Энфиды площадью 90 тысяч гектаров. Образовался своего рода финансовый консорциум, объединивший тех, кто наживался на земельных сделках, и тех, кто спекулировал тунисскими ценными бумагами. Его члены, составлявшие важную часть колониальной партии, «часто бывали у Гамбетты» и не могли не знать, что замышляется в политических кругах.
Огромное впечатление произвела одна фраза британского министра лорда Солсбери. «Вы не можете оставить Карфаген в руках варваров», — сказал он председателю Совета министров Франции Ваддингтону в тот момент, когда Англия намеревалась овладеть Кипром (1878). Италия, предвидя планы французов, протестовала, увеличивая число своих колонистов, которых вскоре было уже десять тысяч в сравнении с тысячей французов, и обращалась к Бисмарку и Гладстону, преемнику лорда Солсбери, которые были вполне удовлетворены возникшим франко-итальянским соперничеством. Но Бисмарк считал, что после утраты Эльзаса и Лотарингии совсем не нужно, чтобы Франция в любых обстоятельствах сталкивалась на своем пути с Германией. «Груша созрела, — говорил он французскому послу, — вам предстоит ее сорвать».
Блистательная Порта, теоретический сюзерен Туниса, даже несколько десятилетий спустя не признавала потерю Алжира окончательной. Со стороны Туниса совершались частые набеги на Алжир. Они угрожали французским колонистам, поселения которых растекались по стране, подобно масляному пятну… В 1871–1881 гг. их насчитывалось 2379. Появление 2380-го было встречено как добрый знак, поскольку оно дало французской армии предлог положить конец «тунисской угрозе». Быстрота, с которой был достигнут этот успех, удивила всех; немцы сделали жест, чтобы удержать турок от вмешательства со стороны Триполитании[147]. Италия протестовала, произошли волнения на юге страны, потребовавшие второго похода, однако договор, подписанный тунисским беем и французским правительством во дворце Бардо, был ратифицирован палатой депутатов благодаря Жюлю Ферри, несмотря на возражения Клемансо.
За ним в 1883 г. последовала конвенция, подписанная в Ла-Марсе: она установила над Тунисом французский протекторат — новая формулировка, представлявшая одновременно уступку державам-соперницам и бею, так как реально управлявший страной генерал (французский) должен был стать при нем министром иностранных дел.
В марокканском случае прослеживается сходство с тунисским, однако с двумя отличиями. Сначала Францию поощряла Германия, но ситуация стала иной, когда германский кайзер изменил свое отношение к проблеме. Дело в том, что между 1880 г. и рубежом столетий его амбиции сделались еще более имперскими, так как раздел Черной Африки его не удовлетворил. Угрожая Франции, он испытывал на прочность Антанту. Другое отличие заключалось в том, что в самой Франции экономические и финансовые круги «в конце концов навязали свою волю государству, тогда как ранее, в Тунисе, они еще не обладали для этого средствами», — пишет историк Жак Тоби.
Для Делькассе[148] был крайне важен финансовый аспект проблемы: в игре принимал участие капитал Парижского и Нидерландского банков. В то время наметилась тенденция к слиянию интересов французских банков с политикой правительства. Условия, выдвигаемые ими султану, были драконовскими, и некоторые считали, что военная оккупация станет лучшей гарантией возвращения ссуд. Комитет по делам Французской Африки даже выделил финансовые средства генералу Лиоте, чтобы тот платил за содействие вождям оазисов по другую сторону границы (оазисы Бешар, Фигуиг, Бергент), в районе Орана… «Я начинаю действовать, как штопор», — отмечал Лиоте, которого в Алжире поддерживал губернатор Жоннар.
В Алжире хорошо помнят, что вмешательство султана в 1844 г. помогло Абд аль-Кадеру оказывать сопротивление Франции и что, несмотря на военное поражение, оно ограничило расширение территории Алжира на запад; впоследствии там так и не было проведено подлинного разграничения, и условные границы даже пережили период обретения независимости обеими странами[149] после 1960 г.
Помимо всего прочего, предполагалось, что в этом регионе под скалами имеются богатые месторождения фосфатов.
На Мадридской конференции в 1880 г. Франции пришлось согласиться на участие в делах Марокко Испании, Великобритании и Германии. Делькассе сумел отвлечь от Марокко внимание Англии, предоставив ей свободу рук в Египте. Испании он дал согласие на оккупацию Рио-де-Оро[150]. Оставалась Германия.
Конфликт с последней оживился перед 1906 г., до конференции в Альхесирасе; он резко обострился в 1911 г., когда по приказу Вильгельма II германская канонерская лодка встала на рейде у города Агадир. Визит Вильгельма в Танжер[151] на полстолетия обеспечил Германии симпатии арабов, поскольку кайзер представлял великую державу, которая не имела колоний и которая противостояла империалистическим аппетитам французов и англичан.
В середине XIX столетия Великобритания в ходе Первой опиумной войны (1840–1842) открыла для себя китайский рынок: она обеспечила себе базу в Гонконге (1842), а затем открытие китайских портов, чего, в свою очередь, вскоре добилась и Франция. Тогда же капитан Геннадий Невельской именем русского царя объявил о присоединении к России устья Амура, поставив Пекин перед свершившимся фактом, — это приобретение было признано Айгунским договором. Тем временем Кульджинский договор открыл для русской торговли Синцзян, став первым в серии неравноправных договоров, навязанных Россией Китаю.
В этот самый момент французский военно-морской флот, все еще не смирившийся с потерей Индии, «проявляет интерес» к Индокитаю, где «вопреки договорам» были перебиты миссионеры.
В действительности французскую интервенцию в Индокитай вдохновляли три фактора. Хронологически первым было христианизаторское рвение, активное на протяжении всего XIX столетия. Затем — англофобия офицеров флота, таких, как Франсис Гарнье, стремившийся создать для Франции колониальную империю на Дальнем Востоке — равную британской, протянувшейся от Бирмы до Сиама. Наконец, играли роль деловые интересы французских текстильщиков и поставщиков оружия, вдохновляемых купцом Жаном Дюпюи, а также лионскими фабрикантами шелковых тканей. Они стремились занять Тонкин и поставить под свой контроль Красную реку (Хонгха), которую они считали путем на китайский рынок, — великий миф XIX в. Именно в этом контексте Гарнье в результате ряда инцидентов захватывает в 1873 г. Ханой и позднее погибает в сражении с «Черными флагами» (китайскими отрядами, направляемыми во Вьетнам), тогда как его преемник Поль Филястр заключает Сайгонский договор (1874), добившись от вьетнамского императора Ты Дыка отказа от Кохинхины (Южного Вьетнама), согласия на установление протектората над Аннамом (Центральным Вьетнамом), передачи трех фортов в городе Хайфон и открытия Красной реки для торговли.
«Проникновение в Тонкин — это вопрос жизни и смерти для будущего нашего господства на Дальнем Востоке», — считают торговцы и сайгонские адмиралы. А Гамбетта в 1872 г. видит в Красной реке второй Суэц, «путь для всемирной торговли».
Новые инциденты приводят к тому, что майору Анри Ривьеру поручается полностью занять Тонкин, богатства которого уже подсчитаны в Париже и представлены на карте, распространяемой среди депутатов друзьями Жана Дюпюи, который только что создал Общество тонкинских копей. Майор Ривьер погибает, причем в том же самом месте, где несколькими годами ранее пал Гарнье. Его тело обезглавлено. Историк Шарль Фурньё пишет: «Вызванная смертью Ривьера, патриотическая реакция обернулась получением Дюпюи крупных золотых самородков».
«По-настоящему переговоры с китайцами, — писал Жюль Ферри, в ту пору глава правительства, — нужно вести посредством мощных и исправных пушек». Но правительство недооценивало противника и направляло в Индокитай войска «небольшими партиями». Тем не менее в конечном итоге, имея под началом 25 тысяч человек, адмирал Амедей Курбе добился ряда успехов, и Китай подписал мирный Тяньцзинский договор (1885), предполагавший вывод китайских войск из Тонкина.
Однако французские войска, попытавшиеся занять город Лангшон, были вынуждены отступить. Эта неудача вызывает панику, растерянность, политический кризис в Париже, и сразу же по сигналу Клемансо начинается травля Жюля Ферри. В действительности китайцы уступили Лангшон, но, так как соглашение еще хранится в секрете, Ферри вынужден подать в отставку (1885). Однако Индокитайская конфедерация родилась, в нее вошла одна колония, Кохинхина, и четыре протектората — Тонкин, Аннам, Камбоджа и Лаос.
Так для вьетнамцев пробил час начала сопротивления, но понадобится еще несколько десятилетий, прежде чем они смогут проявить его открыто. В конце XIX столетия взаимодействие развивающихся финансовых и промышленных групп, с одной стороны, и государства — с другой, все более разжигают аппетиты промышленно развитых наций, ищущих рынки для сбыта продукции и вложения капиталов. Колониализм становится одной из форм такой экспансии, однако захват территорий, который кажется наиболее надежной ее формой, не считается наиболее выгодным во всех случаях, и, скажем, во Франции между 1870 и 1914 гг. предпочтение отдается финансовой экспансии за рамками колониальной империи. Ее объектом становится в первую очередь Османская империя (до 1882 г.) и особенно Россия (после 1891 г.). Это не исключает также — если позволяют обстоятельства — полуколониального господства (или мысли о нем), которое проявляется во время египетского кризиса 1881–1882 гг., финансового кризиса в Тунисе в 1882 г., при разделе Османской империи в 1918 г. и в проекте раздела России на «сферы влияния» во время Гражданской войны и иностранной интервенции (1918–1920).
Хотя абсолютной корреляции между политическими действиями Франции за морем и кривой французской коммерции не существует, мы все же можем наблюдать обратную корреляцию, существующую между долей экспорта товаров в колониальную империю и снижением экспорта в целом.
Таким образом, став для Франции компенсацией за ее неудачи после 1871 г., колониальная экспансия в равной степени обеспечила ее экономическое благополучие и в этом смысле также сыграла компенсирующую роль.
Разгром французских войск армией короля Пруссии, этого «малого государства», унижение, испытанное после Седана от капитуляции Базена в Меце и в особенности утрата Эльзаса и Лотарингии — вот что породило патриотический подъем, который вскоре вылился в национализм и разделил французов — чтобы вновь объединить их в 1914 г.
Проклятие, адресованное победителям, — вот что подпитывало французскую литературу после 1871 г. Примером этого служит стихотворение Виктора де Лапрада «Святая ненависть».
Драма изгнания из утраченных провинций питает наиболее патетические произведения, такие, как «Последний урок» Альфонса Доде в его «Рассказах по понедельникам» (1873).
«В то утро я сильно опоздал в школу. Пробегая мимо мэрии, я заметил, что народ толпится у доски с объявлениями. Тут кузнец Вахтер, читавший объявление вместе со своим подручным, окликнул меня:
— Не торопись в школу, малый; все равно поспеешь.
Я решил, что он смеется надо мной, и, запыхавшись, вбежал в палисадник перед домом мосье Амеля. Но нет, ничего. Мосье Амель взглянул на меня без гнева и сказал очень ласково:
— Ступай скорей на место, Франц, мой мальчик.
Я заметил, что на учителе парадный зеленый сюртук… так он одевался только в те дни, когда приезжал инспектор или когда раздавались награды. Да и весь класс поразил меня каким-то необычайным, торжественным видом. Но еще больше удивился я, увидев, что на задних скамьях, обычно пустых, сидят и молчат, как мы. другие жители деревни. У всех у них были печальные лица.
— Дети, сегодня я в последний раз занимаюсь с вами. Из Берлина пришел приказ преподавать в школах Эльзаса и Лотарингии только немецкий язык… Новый учитель приезжает завтра.
Эти несколько слов потрясли меня. Ах, негодяи! Вот о чем они объявили на стене мэрии…
И вдруг церковные часы начали бить полдень, а затем раздался звон к молитве. В тот же миг под окнами грянули трубы пруссаков, возвращавшихся с учения. Мосье Амель побледнел и выпрямился на кафедре. Никогда не казался он мне таким большим.
— Друзья мои, — начал он, — друзья мои, я… я…
Но что-то душило его, он не мог договорить. Тогда он повернулся к доске, взял кусок мела и, нажимая изо всех сил, написал огромными буквами:
“Да здравствует Франция!”
Потом он застыл на месте, припав головой к стене, и без слов сделал нам знак рукой: “Теперь кончено… Уходите…”»[152]
Подобные свидетельства в первые годы после поражения появлялись бесконечной чередой — об этом пишут Сюлли Прюдом, Эдмон Абу, Франсуа Коппе. Непрерывная акция протеста несколько ослабела в последующие десятилетия, заслоненная франко-французскими спорами о колониальной экспансии, финансовыми скандалами, делом Дрейфуса, которое, однако, касалось эльзасца и вызвало всплеск национализма. Эльзас и Лотарингия — не будут ли они позабыты? Морис Баррес возродил память о них в своем романе «Колетт Бодош». Его героиня, жительница Меца, влюблена в немца, но, вспоминая о погибших на войне 1870 г., она терзает себя вопросами и в итоге отказывается от этой любви.
«Простительно ли спустя тридцать пять лет выйти замуж за немца? Она прекрасно понимает, что прошедшее время не служит оправданием и что тридцать пять лет не слишком долгий срок, когда столько павших героев дожидаются возмездия. Их тени мелькают перед ней, они наблюдают за ней. Посмеет ли она их разочаровать, нанести им оскорбление, отвергнуть их? Этот собор, эти песни, эти почтенные горожане — все это смущает бедную девушку, но более всего — присутствие умерших. Колетт сознает невозможность договориться с этими мертвецами, которые здесь, рядом».
Таким образом, мысль о возвращении двух утраченных провинций по-прежнему задевала страну, которая, казалось бы, с течением времени успокоилась, — в то время как значительная часть Эльзаса и Лотарингии смирилась со своей судьбой. Патриотический подъем начала XX в. привел к возникновению двух патриотических течений, которые, будучи противоположными друг другу по духу, все же соединились, чтобы придать силы возрожденному национализму.
Одно из них олицетворяли основатели Республики, разрабатывавшие доктрину нового величия, основанного не на «гексагональном патриотизме»[153], а на колониальном империализме. Эту новую, еще большую по своим размерам Францию прославляли географы, экономисты, в особенности Анатоль Леруа-Больё, для которого «народ, который колонизует самую большую территорию, является первым народом на земле». Вскоре эту политику колонизации, проводившуюся Жюлем Ферри, признают делом гуманизма и прогресса такие разные люди, как социалист Жан Жорес, историк-позитивист Эрнест Лависс и архиепископ Алжирский. Разумеется, им противостояли те, кто во главе с Клемансо связывал свой патриотизм с континентальной Францией. Но они тоже поддерживали идею создания колониальной империи, особенно когда Германия противодействовала ее расширению — в Марокко, в Камеруне, — и Клемансо сам написал предисловие к сочинению Огюста Пави «К завоеванию сердец», содержащему призыв присоединить Лаос к Франции. Популярность этого произведения в колониях оказала немалое воздействие на воображение французов, которые понемногу превратились в сторонников создания колониальной империи; произведения писателей Поля д’Ивуа и Жюля Верна подпитывали мысль о благодеяниях, которые несла Франция жителям колоний, а «История Франции» Лависса прославляла всех этих завоевателей, кем бы они ни были: Жозефа Жоффра в Судане, Жозефа Галлиени на Мадагаскаре, Анри Гуро в Дагомее, Юбера Лиоте в Марокко, какими бы ни были их политические позиции.
Подобно вопросу об Эльзасе и Лотарингии, существование колониальной империи питало французский национализм, пусть даже левые и осуждали его крайние проявления (но не сам принцип), а правые во главе с публицистом Эдуардом Дрюмоном опасались, что обладание колониями может подорвать французскую идентичность.
Это второе течение придавало еще большую остроту французскому национализму. Его представители боялись, что существующий режим будет не в состоянии даже восстановить страну, не сможет гарантировать реванш. Они испытывали страх перед тем, что парламентаризм не способен дать достойный ответ на вызов в области демографии — по сравнению с Германией Франция обезлюдела — и экономики, не в состоянии восстановить жизнестойкость страны. Этот подход впервые провозгласил генерал Буланже: «Нечего делать за пределами страны, пока не будет излечена Франция. Наша страна — это больной, ослабевший человек, которому нужно всестороннее лечение. Прежде чем возвращать Эльзас-Лотарингию, нужно вновь обрести Францию. Да, в настоящее время нам прежде всего необходимо правительство, а не сборище обезумевших марионеток» (1888).
Таким образом, патриотизм такого рода оказывался направленным против государственных институтов.
Его отстаивал поэт Поль Дерулед, им руководствовались радикальная партия и даже такой старый коммунар, как Анри Рошфор.
Во главе с Жоржем Буланже сформировалась национальная партия, которая в атмосфере финансовых и других скандалов потребовала «большой чистки». Назначенный военным министром, а затем неоднократно побеждавший на выборах с программой «роспуска, созыва учредительного собрания, пересмотра», «храбрый генерал» Буланже вызывал энтузиазм. Вечером 27 января 1889 г. толпа вынудила его совершить марш к Елисейскому дворцу. Избегая риска, он предпочел дождаться осенних выборов, а затем, охваченный сентиментальным приключением, уехал к своей тяжело больной любовнице к Бельгию. Вскоре она умерла, и Буланже 30 сентября 1891 г. покончил жизнь самоубийством на ее могиле.
Буланжистский эпизод не был долгим, однако именно тогда родилась и начала развиваться идея спасителя, некой национальной партии, объединяющей правых и левых. Позднее ее будет отстаивать Шарль Моррас, олицетворяющий «интегральный национализм», который объединит вокруг себя всех антидрейфусаров и объявит войну демократии, восхваляя возвращение к «наследственной, традиционной, антипарламентской и децентрализованной» монархии. Он превозносил нацию выше всех политических реальностей и выше всех учреждений, которые обеспечивают ее существование. Моррас считал, что реальная власть перешла в руки «четвертого сословия», «заговорщиков, поголовно имеющих заграничное происхождение, — сословия евреев, метеков[154], масонов и протестантов».
С 1905 г. и в еще большей степени с 1911 г. германская угроза сближает эти две ветви национализма. Принимая во внимание патриотизм, воодушевлявший интернационалистов, социалистов и анархистов, которые желали мира, но готовы были поддержать и войну, легко понять, как в 1914 г. по первому же зову трубы образовалось реваншистское по своему характеру правительство «священного единения».
«Франция в самом конце столетия — это прежде всего дело Дрейфуса», — писала историк Мадлен Ребериу. Возникнув в сентябре 1894 г., оно вызвало шум гораздо позже, когда было доказано, что обвинение и осуждение капитана Дрейфуса имело место в ходе процесса, проведенного вопреки нормам военного правосудия, и что само обвинение основывалась на сфабрикованном деле. Назревал скандал, разразившийся после публикации 13 января 1898 г. статьи Эмиля Золя «Я обвиняю» в газете Жоржа Клемансо «Орор» (L’Aurore). Со времени осуждения (1894) до момента реабилитации Дрейфуса (1906) это дело вызвало глубочайший раскол французского общества, который проявился в формах обостренного антисемитизма, антимилитаризма и национализма.
Эти черты наглядно проявились в перипетиях драмы, которая в течение столетия остается одной из тем франко-французской «гражданской войны».
В конце сентября 1894 г. в бюро военного министра генерала Огюста Мерсье поступает сопроводительное письмо (бордеро), адресованное немецкому военному атташе в Париже Максимилиану фон Шварцкоппену. Автор письма сообщал о скорой передаче Германии важных разведданных, касавшихся тормоза отката французского 120-миллиметрового орудия, плана мобилизации войск прикрытия и т. д.
Французская разведка, возглавляемая полковником Жаном Сандером, немедленно приписала авторство письма капитану Альфреду Дрейфусу, в ту пору стажеру Генерального штаба, так как тот был артиллеристом, евреем и находился на своем тогдашнем месте лишь временно. Шестого октября он был арестован, даже не получив уведомления, в чем именно его обвиняют. Тридцать первого октября имя Дрейфуса становится известно в прессе. На следующий день после ареста антисемитская газета Эдуарда Дрюмона «Ла Либр Пароль» (La Libre Parole) писала: «Речь идет о государственной измене, но дело будет замято, ведь этот офицер — еврей». На деле же расследование свелось к выявлению связей Дрейфуса с различными дамами, тем более что до женитьбы он имел репутацию отчаянного бабника. Собственно, в военных кругах это явление было довольно обыденным и не рассматривалось как нечто предосудительное, однако оно позволяло заподозрить его еще и в том, что он мог выдавать секреты в интимной обстановке. Дрейфуса заставляют написать часть текста сопроводительного письма под диктовку, чтобы сравнить почерки. По мнению одного эксперта, они похожи, по мнению другого — различны, а следовательно, Дрейфус «подделал свой почерк». Поскольку он отказался признать свою вину, 19 сентября был начат процесс, и майор Юбер Жозеф Анри из разведывательной службы заявил, что он раскрыл предателя в Генеральном штабе. «Изменник, вот он!» — объявил он, указывая на Дрейфуса. После совещаний судьи приняли к рассмотрению секретное досье, в котором содержалось письмо от итальянского военного атташе к немецкому с такими словами: «Этот мерзавец Д.». О досье не сообщили защите обвиняемого, которая понятия не имела о его существовании. Так Дрейфус был признан виновным и приговорен к пожизненному заключению. Необоснованно, как считал Жорес. «Маршал Базен, приговоренный к смерти и изобличенный в измене, не был расстрелян; капитан Дрейфус, изобличенный в измене не проявившим единодушия судом, не приговорен к смерти; но на фоне этих вердиктов без пощады и жалости расстреливают простых солдат, жертв минутной растерянности или насилия». Клемансо в газете «Жюстис» (La Justice) так рисует портрет Дрейфуса: «В нем нет ничего, кроме подлой душонки и мерзкого сердца». Дрейфуса публично разжаловали на плацу Военной школы и отправили на Гвиану. Звучали призывы: «Смерть евреям!» Как видим, презрение к предателю охватывало все общество…
Капитан Дрейфус всегда утверждал, что он невиновен. Его брат Люсьен, жена Люси и ее семья — все родом из Эльзаса, выбравшие в 1871 г. Францию, — ни секунды не сомневались в его невиновности. Они обратились к журналисту Бернару Лазару с просьбой расследовать условия, в которых проходил процесс. И тогда же подполковник Жорж Пикар, заменивший полковника Сандера на его посту во французской разведке, обнаружил, что почерк, которым написано бордеро, принадлежит полковнику Эстерхази, чью переписку со Шварцкоппеном он перехватил. Однако начальник Пикара, генерал Рауль де Буадефр, ничего не желал слушать. Тем не менее газета «Эклер» (L’Eclair) опубликовала письмо, напоминавшее об «этом мерзавце Д.»; оказалось, что секретные документы не были переданы защите обвиняемого и не упоминались в ходе процесса. Имело место нарушение судебной процедуры.
С этого момента дело Дрейфуса стало
Итак, против Дрейфуса складывалось общественное мнение, в то время как правительство и армия были уверены, что самого «дела Дрейфуса не существует». Суд вынес решение: капитан Дрейфус виновен, полковник Пикар осужден на шестьдесят два дня тюремного заключения, а Шёрер-Кестнер не переизбран заместителем председателя Сената.
Суть этого первого «антидрейфусарства» — в стремлении проявить свое доверие к армии в тот момент, когда вновь может разразиться война с Германией. Тем самым формировался некий священный союз вокруг армейского командования. Следом прошла антисемитская кампания Эдуарда Дрюмона, затем — кампания католиков-ассумпционистов[155] из газеты «Круа» (La Oroix), и были опубликованы аргументы Анри Рошфора в газете «Энтрансижан» (L’Intransigeant): «Пересмотр процесса Дрейфуса стал бы концом Франции». Некоторые добавляют: «Даже если Дрейфус невиновен, ради чести армии он должен согласиться и признать себя виновным».
Убежденный отныне в невиновности Дрейфуса, Эмиль Золя опубликовал свой памфлет «Я обвиняю» в газете Клемансо, изменившего свое мнение благодаря доказательствам, скопившимся с января 1898 г. Он не сомневается в существования «финансового еврейства», и, хотя не был склонен интересоваться судьбой Дрейфуса, беззаконие процесса убеждало его в том, что надо что-то предпринять.
Вот несколько последних абзацев из письма Эмиля Золя «Я обвиняю».
«Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он явился в лучшем случае по слабости рассудка пособником одного из величайших беззаконий нашего столетия.
Я обвиняю генерала Бийо в том, что он, располагая бесспорными доказательствами невиновности Дрейфуса, сокрыл их и нанес тем самым злостный ущерб обществу и правосудию, побуждаемый к тому политическими соображениями и помышляя спасти скомпрометировавшее себя верховное командование.
Я обвиняю генерала де Буадефра и генерала Гонза в том, что они стали соумышленниками того же преступления, один, несомненно, в силу своей приверженности Церкви, другой — подчиняясь закону круговой поруки, благодаря которому Военное ведомство превратилось в непорочную, неприкасаемую святыню…
Выдвигая перечисленные обвинения, я отлично понимаю, что мне грозит применение статей 30 и 31 Уложения о печати от 29 июля 1881 года, предусматривающего судебное преследование за распространение лжи и клеветы. Я сознательно отдаю себя в руки правосудия.
Что касается людей, против коих направлены мои обвинения, я не знаком с ними, никогда их не видел и не питаю лично к ним никакого недоброго чувства либо ненависти. Для меня они всего лишь обобщенные понятия, воплощение общественного зла. И шаг, который я предпринял, поместив в газете это письмо, есть просто крайняя мера, долженствующая ускорить торжество истины и правосудия.
Правда — вот все, чего я жажду страстно ради человечества, столько страдавшего и заслужившего право на счастье. Негодующие строки моего послания — вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях!
Я жду.
Соблаговолите принять, Господин Президент, уверения в совершенном моем почтении»[156].
Золя долго колебался, ведь он покушался на армию, государство, правительство, католическую Церковь. Приняв во внимание пятнадцать строк из тридцати девяти страниц памфлета, военный министр велел вызвать Золя в суд присяжных за клевету: его осудили на один год тюрьмы и 3 тысяч франков штрафа. Золя пришлось удалиться в изгнание в Лондон, а по возвращении он также испытал на себе ненависть крайне правых националистов и антисемитов: ранее Золя обвинял Военный совет за умышленное оправдание виновного, т. е. Эстерхази. Его поддержал Клемансо, но не социалисты, вместе с Жоресом клеймившие «еврейских прихлебателей, ожидающих неизвестно какой реабилитации».
И тогда произошла сенсация: капитан Кинье, атташе в кабинете нового военного министра Кавеньяка, разоблачает подделку «лже-Анри». Подполковник Анри признается, что он — автор письма, где назван Дрейфус, и кончает жизнь самоубийством (август 1898 г.). Эстерхази бежит в Бельгию. Однако значительная часть общественного мнения продолжает враждебно относиться к Дрейфусу. Шарль Моррас превозносит Анри, «этого героического служителя великих интересов Государства, этого великого человека чести». Когда открывается подписка в помощь вдове Анри для сооружения «памятника» его мужу, деньги стекаются со всей Франции.
Тем временем правда пробивала себе дорогу, а министр юстиции потребовал пересмотра приговора 1894 г.; была создана Лига в защиту прав человека, во имя чести невиновного. Однако на судебном процессе в Ренне Военный совет вновь вынес обвинительное заключение, правда, со смягчающими обстоятельствами. «Герой», вернувшийся из Гвианы, разочаровал своих защитников. В ходе судебного заседания он говорил мало, плохо, держался напряженно, словно охваченный неприязнью ко всему устроенному вокруг него и армии шуму; отмечали, что, если бы речь шла не о нем самом, он выглядел бы антидрейфусаром… Количество инцидентов в обществе, связанных с этим делом, множилось, и председатель Совета министров собирался наложить арест на лидеров движения антидрейфусаров: один из них, журналист Жюль Герен, заперся от представителей властей со своими сторонниками в особняке «Гран-Оксидан» на улице Шаброль. Этот так называемый инцидент «осады форта Шаброль» показывает размах ожесточения националистов и антисемитов, которые бьются за «выживание наций» даже ценой судебной ошибки. Писатель Поль Леото, передавая свою лепту вдове Анри, заявил: «Я участвую в борьбе за порядок, против юстиции и правдоподобия». Дрейфусары, напротив, поясняли, что армию больше любили бы, если бы она была справедливой и признавала свои ошибки. Интеллектуалы разделилась таким образом: Анатоль Франс, Марсель Пруст, Жюль Ренар защищали Дрейфуса, в то время как Морис Баррес, Франсуа Коппе, Поль Бурже, Жюль Верн называли себя антидрейфусарами. Так Франция разделилась надвое, по крайней мере, это случилось с ее «интеллектуальными» и правящими кругами. Но после выступлений антидрейфусаров огромные демонстрации республиканцев, в свою очередь, отдали честь победе партии дрейфусаров, которые долгое время не пользовались народной поддержкой (ноябрь 1899 г.).
Президент Франции Эмиль Лубе подписал «помилование» Альфреду Дрейфусу; тот его принял, чтобы иметь возможность защищаться. Так как в 1904 г. вновь открытые факты обнаружили всю правду, имела место вторая просьба о пересмотре дела, и в 1906 г. Дрейфус был реабилитирован. Он участвовал в Первой мировой войне в чине майора и умер в 1935 г.
На протяжении этого процесса армия играла роль группы давления, однако воздерживалась от угроз в адрес власти, поскольку последняя со времени председательства в Совете министров Жюля Мелина (1896–1898) демонстрировала очевидное «желание быть беспомощной». На процессе Золя судебное ведомство вело себя как уполномоченный этой власти, несмотря на мнимую независимость. Две Франции противостояли друг другу, подобно «двум трагическим хорам», которые бранились между собой, а часть страны прямо участвовала в этой перебранке, так как дрейфусаров становилось все больше. Карикатура Эммануэля Пуаре, рисовавшего под псевдонимом Каран д’Аш, которая появилась в 1898 г. в газете «Фигаро» проиллюстрировала эту атмосферу. На двух рисунках был изображен семейный ужин. «Только не говорите о деле Дрейфуса», — советует хозяин дома, в то время как слуга приносит супницу. Чуть позже мы видим, что столы и стулья опрокинуты, а приглашенные к ужину передрались: «Они говорили именно об этом».
Пресса в большинстве своем занимала антидрейфусарскую позицию: однако постепенно она поменяла точку зрения, подобно социалистам, которые, вслед за Жоресом, стали говорить, что Дрейфус — невинная жертва, «он ни офицер, ни буржуа, он — само человечество». Смогли ли взять реванш противостоявшие им активные антидрейфусары, оказавшиеся в меньшинстве? Во всяком случае, откровенно антисемитские манифестации наложили отпечаток на ту эпоху, даже если по факту их было немного. Тон задавала печать. Демонстрации организовывали те, кто был охвачен националистическим угаром, и более того — кто боялся, что Франция будет предана. Все эти люди вместе взятые выпустили политическую жизнь на улицу.
Дебаты, разделявшие Францию надвое, касались не только вопроса о виновности или невиновности Дрейфуса; в них сталкивались защитники прав индивида и те, «кто считал первичными права общества или нации». Но что, собственно, такое нация, Франция? Для одних Францию воплощали армия, аристократия, Церковь; для других — тех, кто исповедовал своего рода идею Франции, — демократия, права человека, Республика… Вопрос определения того, что действительно является французским, разделяет, таким образом, все общество, а точнее — политические, культурные и художественные круги.
Свидетельством этого раскола является бурный спор об идентичности
Напротив, такие фигуры, как Альбер Брюно и Гюстав Шарпантье — друзья Эмиля Золя, воплощают собой музыку с более выраженными социальными коннотациями; примером может служить опера Шарпантье «Луиза», которую относят к «дрейфусарским» произведениям.
Проблема состоит в том, что и те и другие причисляют себя в эстетическом смысле к последователям Рихарда Вагнера, который для первых важен тем, что вновь ввел в моду тональности, звучность, близкие к григорианскому хоралу, а для других он воплощает современность; при этом Ромен Роллан протестует против этого неомистицизма.
Звучание и тревожные ритмы музыки Клода Дебюсси вызывали парадоксальную реакцию: националисты провозгласили этого новатора, импрессиониста прямым наследником Рамо и Куперена. А сам Клод Дебюсси, обожавший Вагнера, согласен, в порыве национализма, записать себя в классики, в «подлинные защитники французского духа», а также в число несогласных со Стравинским, другим успешным иностранцем, чьи революционные звучания накануне войны раздаются, подобно грому, и пленяют либо отталкивают шовинистов.
В течение полувека с момента завершения дела Дрейфуса и до 30-х годов ХХ в. бал в политической жизни Франции правила партия радикалов, вне зависимости от того, была ли она связана с другими политическими силами в стране. Эта партия родилась в левом лагере. Но если либеральный и демократический левый фланг, наследник ценностей 1789 г., боролся с монархическим абсолютизмом, в конечном счете установив государственный строй, основанный на свободе личности и контроле исполнительной власти властью законодательной (что было поставлено под вопрос после 1945 г.), то радикальные левые самоопределились в борьбе против силы, которая казалась ей более грозной, — против католической Церкви.
Церковь, примкнувшая к консервативным силам, прослыла виноватой в том, что продолжала держать народ в невежестве, что объясняет враждебность радикалов к введению избирательного права для женщин: их подозревали в том, что они спрашивали у священников указаний, как голосовать. Учреждение светской школы, отделение Церкви от государства, введение бесплатного и обязательного начального образования представляют собой, таким образом, три проекта движения радикалов. Унаследовав идеи Кондорсе, это движение развивалось в соответствии с теми соображениями, что прогресс рождается и развивается благодаря науке и образованию.
По мнению радикалов, воспевавших равенство, образование — это прежде всего возможность для каждого индивида подняться по общественной лестнице; отсюда вытекает роль преподавания в школах. Это основное положение противопоставляет радикализм доктринам, заключающим индивидов в группы; традиционализм и марксизм, таким образом, были отвергнуты, поскольку радикалы не допускали положения о необходимой и фатальной принадлежность индивида к определенному социальному классу. Эти концепции приобрели популярность среди большой части французов, поскольку центр тяжести радикализма в XIX в. перемещался из больших городов в сельские районы, где «на смену бульвару пришла родная земля, а главные города кантонов заняли место рабочих предместий».
Сам термин «радикализм» появился во время Июльской монархии, когда было запрещено называть себя республиканцем. В 1842 г. в «Политическом словаре» радикализм объясняется следующим образом: «Новаторская доктрина, в основе которой лежат понятия совести и разума и отрицающая право владения, которое унаследовано от прошлого лицами, обладающими привилегиями». Радикализм находит воплощение в одном человеке — Ледрю-Роллене, но поражение революции 1848 г. и его долгое внутреннее изгнание во времена Второй империи ограничили его деятельность, правда, расширив его влияние, поскольку верующие, такие, как аббат Ламеннэ, присоединялись к его борьбе.
«Клерикализм — вот наш враг!» — таков лозунг, выдвинутый Гамбеттой, который, став после 1870 г. коммивояжером Республики, сочетал религию свободы и религию Родины. Бельвилльская программа, выработанная незадолго до падения Второй империи, становится основополагающей хартией демократической и парламентской республики, которую Клемансо защищает от нападок буланжизма, приравниваемого им к бонапартизму. «Если под названием парламентаризма вы намерены клеймить строй, основанный на дискуссии, то знайте, что это режим народного представительства. Вы осмеливаетесь поднять руку на Республику» (1888). Эти слова иллюстрируют объединение двух традиций: либеральной и демократической, которые до сих пор различались настолько серьезно, что даже противостояли друг другу. Но их слияние становится свершившимся фактом, когда радикалы в 1901 г. объединяются в политическую партию и начинают объединять в единое целое тех или иных лиц, которые причисляют себя к радикалам, а также членов масонских лож и иных республиканцев, в частности целый легион учителей и участников «Лиги за права человека».
На выборах департаменты, в которых присутствует, как минимум, один избранный радикал на шесть легистратур, формируют оплот партии, расположенный вокруг побережья Средиземного моря и протянувшийся вверх по Роне до северо-западного склона Центрального массива.
Находясь в апогее влияния после завершения дела Дрейфуса, в котором широкую известность получил Клемансо, радикалы поддержали просветительскую инициативу Жюля Ферри и соединили антиклерикализм, который депутат Эмиль Комб воплотил в законе об отделении Церкви от государства, с социальной деятельностью, создав Министерство труда; рабочие добивались этого с 1848 г. В это время идеи социализма находили все более широкое распространение, и радикалы хотели не допустить роста коллективизма, провозглашая себя адептами солидарности, ибо опасность, как утверждал радикал Леон Буржуа — это «тресты — чудовищная черная туча, идущая из-за океана. При ней бледнеет свет человеческой свободы». Во имя торжества республиканских идей радикалы стремились вывести понятие демократии за рамки политической категории, внедрить процедуру выборности судей и прогрессивный подоходный налог. Жозеф Кайо был инициатором этой «революционной» идеи, принятой в 1914 г., но ее пацифизм в момент возросшей опасности заставил его самого занять оборонительную позицию по отношению к Клемансо: тот уже сбросил Гамбетту, а затем Жюля Ферри, выступая по колониальному вопросу.
Накануне Первой мировой войны радикалы, еще совсем недавно бывшие радикал-социалистами, создали политическую культуру, которая была прочно связана с понятием нации; эта культура просуществовала до Второй мировой войны. Опорой для этой культуры была печатная пресса, которая лишь называла себя республиканской, но которая не контролировалась Министерством культуры. Эта «дружественная» и вездесущая печать, объединявшая около четырехсот местных еженедельников, представляла официальные позиции партии радикалов. Из общей массы выделялись несколько крупных ежедневных газет:
«Трибюн» (La Tribune) из Сент-Этьена, лионская газета «Прогрэ» (Le Progre) и особенно тулузская «Депеш» (La Depeche). Если пресса распространяет идеи, то комитеты выражают сущность партии, которая обеспечивает руководящие кадры страны; число их доходит до восьмисот человек. Они встречаются в кафе — настоящих центрах общественной жизни — и собираются на съездах накануне выборов либо устраивают роскошные банкеты. Неприятие в 1913 г. закона о повышении срока службы в армии до трех лет, согласие с законом о введении подоходного налога, защита светского характера образования — эти темы становятся причиной самых оживленных собраний, инициаторы которых стремились собрать в представительских целях наибольшее количество граждан. В романе «Жиль» Пьер Дриё Ля Рошель изобразил злую сатиру на эти празднества. «В системе власти знаменитости смешались с лицами второстепенными. И те и другие пользовались случаем, чтобы заниматься проституцией — предварительно и оживленно. Председатели ласкали активистов, активисты — председателей. Руки старались встретиться с руками, пожимали друг друга, похотливо расставались, желая вступить в контакт с другими. Господа знали друг друга, поздравляли друг друга, подшучивали друг над другом, подозревали друг друга, извиняли друг друга… Общее сходство было огромным, — все они были провинциальными буржуа, пузатыми или тощими… Запуганные властью, но подгоняемые зловредным соперничеством… они вырывали у председателей крохи престижа и личной пользы».
В этой картине не упоминается, что политический мирок заключил молчаливое согласие с видными промышленниками и банкирами, смешиваясь с ними, а в награду за их присоединение к Республике власть гарантировала им экспансию и почести — к этому времени сословие префектов насчитывало 88 пэров Франции, — а также социальный мир, гарантом которого оно выступало.
Радикалы или умеренные полностью опирались на свой просветительский проект и благодаря успехам науки так чистосердечно верили в будущее французского общества, что можно было подумать, будто лишь клерикалы и военные типа Буланже угрожали Республике. Запретив конгрегациям во времена министерства Эмиля Комба преподавание в школах, они бичуют любую подозрительную деятельность. Например, отказывают Церкви в праве участвовать в поминании битвы при Бувине (1212), отвергают предложение превратить день памяти Жанны д’Арк в национальный праздник под предлогом, что папство готовит ее канонизацию, и т. д. Иными словами, этот политический мир не верит в классовую борьбу, ее отвергает в принципе, подобно молодому радикалу Эдуару Эррио, который отказывается вступать в социалистическую партию, потому что, по его словам, «он не верит этой теории в такой стране, как Франция, где столь велико различие жизненных условий, так раздроблена собственность и так развито ремесленное сословие».
В самом деле, принимая во внимание средоточие власти и богатства, Франция развивалась с низов и процветала на высшем уровне благодаря промышленному развитию, которое приумножало французское благосостояние. Французские банкноты везде покупались по цене золотой валюты, так что небольшие промышленные кризисы 1900 и 1907 гг. оказались быстро преодоленными. «Франция — это касса», — любил повторять русский царь, когда ему требовалось занять деньги.
В эту пору «Прекрасной эпохи» Париж сиял выставками, огнями, Эйфелевой башней, талантами, деловые круги расширяли свои границы и проникали в мир искусства, особенно живописи, где Франция представляла самый важный рынок в период расцвета импрессионизма и позднее. Однако это был уже не буржуазный модный Париж, каким его изобразил Гоген; это был Париж популистский, Париж кокоток и танцовщиц из кабаре «Мулен Руж» Тулуз-Лотрека: ему были свойственны приметы мобильности, когда можно было пройти путем, ведущим от Бастилии к ремесленному предместью Сент-Антуан, где видеть, как одевшиеся как буржуа горожане идут в кафе «Консер», а затем в Опера-комик. От ворот Сен-Мартен расстояние не больше, чем от Биржи до рю де Ла Пэ — улицы Мира: там финансовые аферисты пируют с именитыми гражданами. Каждому члену общества, вне зависимости от того, в верхах он или в низах, хочется подняться выше, и чем выше, тем лучше, — и быстро.
Но существует не только это общество.
В сельской местности, где проживало три четверти населения Франции, жители некоторых регионов еще со времен Второй империи сумели понять преимущества промышленных перемен: так, например, обитатели области Конта-Венессен, что в департаменте Воклюз (Юго-Восточная Франция), процветали, отправляя свои ранние овощи и фрукты во все города, куда пришла железная дорога; предприниматели, как показал историк Клод Мельян, становились акционерами, хорошо информированными и быстро богатевшими.
Иначе обстояло дело в других французских провинциях, по которым сельскохозяйственная конкуренция со стороны новых стран нанесла жестокие удары — на рынок хлынули канадская пшеница, австралийская шерсть и другие импортные товары. Кризис, последовавший за этим, казался явлением инопланетного происхождения, сопровождался необъяснимыми явлениями, вроде нашествия вредителя винограда — филлоксеры. Безжалостней всего филлоксера обошлась с Лангедоком, где кризис свирепствовал около двадцати лет, примерно с 1880 до 1900 г. Конечно, технически виноградники смогли возродиться, даже охватить большие площади. Но психологически это была настоящая драма для Лангедока. Кроме всего прочего, там пропала культура марены (растение, используемое для получения красителя), погибло шелководство, не выдержавшее японской конкуренции, обесценилось производство оливкового масла в результате массового импорта арахисового масла из колоний. И вот, как пишет историк Реми Пеш, когда возродившиеся виноградники стали удовлетворять возросший спрос настолько, что для перевозки вина в бочках даже начали использовать специальные вагоны, и повсюду производились новые посадки, — внезапно упали цены и курсы акций, и кризис с одинаковой интенсивностью поразил как крупные, так и мелкие хозяйства. В обстановке общего застоя единственным решением представлялось обращение за помощью к политической власти в надежде на чудо или бунт. В 1907 г. вспыхнул мятеж: солдаты 17-го полка, местные призывники, отказываются стрелять в своих земляков. Клемансо, ставший «первым шпиком Франции», берется жестоко подавить бунт… Двенадцатого мая в Безье сто пятьдесят тысяч разгневанных виноградарей запели на музыку «Интернационала» следующие строки:
«Интернационал» пели также 1 мая 1906 г. — в день, «который должен быть иным, чем другие»: рабочие требовали восьмичасового рабочего дня; у именитых граждан тряслись поджилки при виде массовых демонстраций. Разумеется, правительство учредило и Министерство труда, и другое ведомство — Министерство социального страхования, но рабочим уже стало совершенно ясно, что цену французской жизнеспособности оплачивают они, работая по десять-одиннадцать часов в день, без достойных отпусков, в то время как какой-нибудь провинциальный кузен благодаря несложному предписанию сумел, ничем не рискуя, получить должность почтового служащего или чиновника. Как раз тогда писатель Жорж Куртелин написал роман «Господа бюрократы» (1893). Гневом разразились электрики, шахтеры, строители. Всюду, чтобы подавить волнения, правительство посылает войска: в Фурми, в Дравей, в частности в 1908 г., затем в Вильнёв-Сен-Жорж. Есть убитые. Именно тогда Клемансо заработал свое прозвище — Тигр.
В политических кругах растет раскол, даже среди левых, — от них откалываются радикалы. То же явление отмечается и в рабочем движении, будь то под руководством синдикалистов-революционеров или социалистов; анархисты же дискредитировали себя в результате серии покушений террориста Франсуа Равашоля. В 1894 г. другой анархист, Санте Казерио, убил президента Республики Франсуа Сади-Карно.
Синдикалисты и социалисты разошлись, приняв Амьенскую хартию (1906), но их жизненная сила была велика. Их поддерживали все более решительно настроенные массы трудящихся: забастовки следовали одна за другой, и в 1910 г. все железнодорожные компании впервые оказались парализованными.
Однако вскоре поменялись цель и смысл деятельности левых политических партий: на первый план выступила военная угроза. «Война — войне!» — взывают, солидаризируясь друг с другом, радикал Жозеф Кайо, социалист Жан Жорес, марксист Жюль Гед, антимилитарист Гюстав Эрве.
Но интернационализм и революционный дух оставались патриотическими, и их носители — борцы за мир, единомышленники — считали: если война разразится, она станет ошибкой немцев.
Когда в июле 1914 г. вспыхнул кризис, был убит Жан Жорес, великий рупор пацифизма.
Власти были напуганы масштабами пацифистского движения и антимилитаристской волны, которые давали о себе знать в ответ на репрессивные акции в армии. Дезертиров, однако, не было…
Чего не ожидали правящие круги, так это того, что когда Франция окажется на военном положении, их ждет частичная потеря власти.
Начиная с лета 1914 г. настоящими хозяевами Франции стали военные. «Префекты больше не существуют, над парламентариями глумятся, генералы лезут в гражданские дела».
Это означало реванш.
Со времен Буланже и дела Дрейфуса часть армейских кадров только и ждала начала войны: они были преисполнены довольства. За четыре недели военные взяли всё в свои руки. Президент Республики Раймон Пуанкаре никак не мог определить, кто из генералов стоял во главе той или иной армии Республики. Когда он пожелал сопровождать генералиссимуса Жоффра в его поездке в отвоеванный Эльзас, ему отказали. Вскоре особым циркуляром префектам было запрещено звонить без разрешения, даже собственному министру. Несколько месяцев спустя Рене Вивиани, председатель Совета министров, лишь через свою цветочницу, чей дружок был офицером Генерального штаба, узнал, что ставка Главнокомандующего покинет Шантийи. «Это неприятно для премьер-министра», — сказал он на заседании Совета.
Конфликты между национальными государствами, их стремление к экспансии привели к Великой войне, которая, начавшись в 1914 г., завершилась, если угодно, лишь в сорок пятом. И действительно, на протяжении этого времени коммунизм и фашизм, эти два мировых катаклизма, угрожали существованию Франции и самой ее сути.
Войны и революции смешали традиционные политические водоразделы: наряду с размежеваниями по линии консерватизм — реформа — революция возникли разногласия по линии воинственность — нейтральность — пацифизм.
Данные обстоятельства позволяют объяснить поведение части французов в ходе обеих мировых войн. Если сравнить фотографии и киноматериалы, отразившие отъезд французских солдат на войну в 1914 и в 1939 гг., то различие просто поражает. В 1914 г. веселье кажется уместным, пусть даже к нему побуждает сам факт съемки; на снимках, сделанных в 1939 г. на том же самом Восточном вокзале Парижа, бросается в глаза контраст с 1914 г.: отчаяние, вызываемое отъездом, нежелание уезжать свидетельствуют о совершенно ином состоянии духа. Однако ознакомление с письменными источниками и основанными на них серьезными научными трудами показывает, что никогда пацифистское движение не было столь сильным, как накануне 1914 г.; и наоборот, в канун 1939-го оно себя почти ничем не проявляло, в то время как глубинный страх перед войной был налицо.
Одно из обстоятельств, которое может объяснить это различие, возможно, состоит в том, что в 1914-м, в отличие от 1939-го, не существовало двусмысленности в определении врага: он был известен, и это были немцы, тогда как спустя двадцать пять лет все выглядело по-другому.
Кто был врагом в 1939 г. для правящих кругов Франции? Нацистская Германия или СССР во главе с большевиками? Этот вопрос имел значение и для англичан; советское руководство, в свою очередь, также не знало, откуда последует удар — со стороны Германии или со стороны западных капиталистических держав; в 1943 г. немцы спрашивали себя, с кем им выгоднее заключить сепаратный мир: с Западом или с Советским Союзом… Что касается народов колоний, будь то Индия или страны Магриба, то и они задавались вопросом: кто является главным врагом — англичане и французы или же немцы и японцы?
В свою очередь, Франция как государство, владеющее колониями, после 1945 г. не знала, откуда исходят удары, наносимые по ее колониальной империи, — от коммунистов или от американцев — и не желала замечать того, что их наносят сами колонизированные народы.
Огромные потери 1914–1918 гг., катастрофа 1940 г., утрата колониальной империи, появившиеся сомнения в справедливости «дела» Франции, рост могущества других стран — не было ли все это признаками неотвратимого упадка?
Нет.
Потому что жители этой страны сумели найти новые средства решения наболевших вопросов. Но последние ослабили традиционное национальное государство, вписав общество в более широкий контекст, прежде всего в Европу.
Мало войн оказало на жизнь одного поколения столь сильное влияние, как Великая война: подобно «ворчунам» времен Первой империи, ветераны Первой мировой продолжали жить под знаком принесенных ими жертв; у них было чувство, что в тылу их самопожертвование недостаточно ценят. И пробуждение на следующий день после окончания войны было ужасным: у одних озлобление приняло форму революционного порыва, у других трансформировалось в реакцию против тех, кто дискредитировал их борьбу, — так родились коммунизм и фашизм как извращенные следствия войны.
Долгое время Великая война оставалась одним из немногих в Истории конфликтов, сплотивших народы вокруг своих правительств в «священном единении», потому что в каждом лагере правящие круги сумели убедить граждан — и часто не без оснований, — что врагу ненавистно само существование их нации. Так, в «сентябрьской программе 1914 г.» руководители Германии предусматривали ослабление Франции «настолько, чтобы она никогда более не смогла сделаться великой державой»; в свою очередь, Пуанкаре, Делькассе и французское военное руководство желали вернуть Германию в то положение, в котором она пребывала до 1866 г. Эта черта объясняет, почему, в отличие от конфликтов прошлого — религиозных или революционных войн, — ни в одном из государств, ведущих войну, не существовало партии, которая бы поддерживала вражеские государства. Разумеется, Великая война имела своих противников; последние, тем не менее, не выказывали солидарности с врагом: они обличали «империалистическую войну», но считали законной оборону национальной территории, если та подвергается угрозе. Поэтому каждый гражданин вел войну с тем же убеждением, как если бы он шел в крестовый поход или защищал свою мать. Французы, разумеется, черпали эту уверенность в своей истории, которой их настойчиво учили школьные учителя и которая оживала в спортивных состязаниях и кампаниях в прессе. Так же дело обстояло и с вождями социалистического движения, глашатаями пацифизма: в 1910 г. Жорес, как и Каутский в Германии, делал акцент на том, что если разразится война, то ответственность за нее будет лежать на правящем классе их собственной страны, однако в 1914 г. они возложили эту ответственность уже на правящий класс врага их нации. Эта вера позволяет понять то единодушие, с которым мобилизованные повиновались призыву на фронт: «Реестр Б», предназначенный для возможных дезертиров, остался невостребованным. Прочие мечты, например о социальной революции, были отложены «на потом», и отъезд на войну на несколько недель даровал призванным то, чего не могло им дать повседневное существование: достаточно было сесть на поезд, увидеть большой город — и эти молодые люди, почти все двадцатилетние, представляли себе, как они вскоре вернутся к родным очагам в ореоле победителей.
Существовавшие в 1914 г. системы союзов свидетельствуют об империалистическом характере будущей войны. Антанта[157] (Франция, Великобритания, Россия), под контролем которой находились обширные колониальные империи соответствовала Двойственному союзу Центральных держав (Германии и Австро-Венгрии), который добивался своей доли в разделе мира. Логика противостояния была также связана с неравным развитием различных государств и с вытекавшим из него соперничеством. Англия с тревогой следила за уменьшением своей ведущей роли среди прочих держав и видела угрозу в возвышении Германии, бросавшей британцам вызов, подкрепленный гордостью за невиданные экономические достижения немцев.
Война стала также результатом непредвиденного стечения обстоятельств на Балканах, где 28 июня 1914 г. молодые сербские террористы, связанные с сербским Генеральным штабом, совершили покушение на наследника австро-венгерского престола, либерала Франца Фердинанда. Конечно, они считали, что это заставит сербское правительство воевать против Австрии, которая после покушения нападет на их страну. Действительно, Вильгельм II подталкивал Австрию к нападению, полагая, что Франция помешает России поддержать сербов. Расчет не оправдался, Санкт-Петербург объявил мобилизацию, за ним последовал Париж, 1 августа началась война, а когда немцы, вступив в войну, нарушили нейтралитет Бельгии, в нее, в свою очередь, вмешалась и Англия.
Непосредственно после войны, в 1919 г., победители сочли, что ответственность за ее начало несет Вильгельм II, и для событий 1914 г. это было верно. Однако такие выводы окажутся не столь однозначными, если, касаясь более отдаленного прошлого, обратить внимание на то, что царский режим субсидировал сербские спецслужбы с целью дестабилизации Австро-Венгрии и что ни Франция, ни Англия не были готовы дать Германии за морем «место под солнцем»; хотя уступки и не угрожали их собственной экспансии. Правящие круги опасались скорее реакции граждан, вроде той, что продемонстрировал франко-английский конфликт в Фашоде[158], — ведь вся их политика состояла в укреплении национального престижа как средства сопротивления давлению низов.
Начало войны оказалось чрезвычайно неудачным для Франции, поскольку немцы, оставив перед медленно проводившими мобилизацию русскими лишь войска прикрытия, применили на практике наиболее смелую версию плана Шлиффена. Они сосредоточили все усилия на крайнем правом фланге Западного фронта на границе с Бельгией, что создало угрозу окружения французской армии, нацеленной на Лотарингию. В этом плане военная слабость французов по сравнению с немцами объясняет поражения при Шарлеруа и в Лотарингии. Их счастье, писал де Голль, состояло в том, что, «плохо выхватив шпагу, Жоффр сумел не потерять равновесия». Неудача была неожиданной, но другой неожиданностью стал успешный отход французских войск. Он продолжался до Марны: Жоффр, будучи хорошим инженером, рассчитал, что чем ближе его войска будут находиться к Парижу, тем легче сходящаяся к столице железнодорожная сеть позволит перебрасывать их в разных направлениях, опережая врага. Галлиени и «марнские такси» в предписанные сроки осуществляли переброску подкреплений[159]. К этому следует добавить, что наступление русской армии вынудило начальника немецкого Генштаба Мольтке-младшего ослабить атаку на Париж: таким образом битва на Марне стала победой французского командования. Немцы отступили к Ипру, фронт стабилизировался, и началась продолжавшаяся более трех лет бесконечная окопная война, в которой солдаты, чтобы выжить, зарывались в землю. В 1915 г. закончились неудачей наступления в Шампани и в Артуа, равно как и попытка перенести войну в слабое место противника — Турцию: высадка англо-французского десанта в Дарданеллах не дала ничего. Чтобы «удержаться», англичанам и французам пришлось зарыться в окопы и там.
Стремясь координировать свои действия с русскими, — которым в 1915 г. пришлось оставить Польшу, — англичане и французы подготовили наступление на Сомме, где главную роль должно было сыграть их превосходство в артиллерии. Стремясь предупредить их, немцы атаковали Верден, имея целью «совершенно обескровить» французскую армию. Обе эти параллельные попытки закончились неудачей (подробнее о Вердене см. далее), однако двойная мясорубка не помешала французскому командованию предпринять новое наступление в 1917 г. — на Шемен-де-Дам[160]. Оно провалилось. На сей раз победу должны были обеспечить танки. Эти наступления были бесполезны и стали источниками солдатских мятежей (см. далее).
Воспоминания о наполеоновской эпохе были все еще живы, и союзники начали экономическую блокаду Германии. Однако той вполне хватало торговли с нейтральными странами, а сами англичане, следуя принципу
В 1918 г. в наступление перешли немцы, поскольку, освободившись на востоке, они стремились бросить все свои силы на запад, пока не станет слишком поздно. В то же время после поражения под Пашендейлом, где погибли 400 тысяч англичан, ни командующий британскими экспедиционными силами во Франции Дуглас Хейг, ни Фердинанд Фош, осуществлявший теперь верховное главнокомандование, не были готовы атаковать. Они смогли сделать это лишь после того, как было остановлено германское наступление — снова на Марне, где использование танков и авиации обеспечило победу союзникам.
После окончания Великой войны почетное звание «отца Победы» чаще использовалось в отношении Клемансо, чем военных руководителей. Он, пожалуй, заслужил это, ведь именно благодаря его энергии на посту главы правительства Франции с 1917 г. удалось изменить моральное, политическое и военное положение, которое после русской «измены» и накануне германского наступления казалось серьезно пошатнувшимся.
Его стиль заметно отличался от стиля предшественников: Аристида Бриана, который непонятно чего желал больше — мира или войны; Александра Рибо, элегантного и приятного старца, отличавшегося скорее милитаристскими воззрениями, чем подлинно военным духом; Поля Пенлеве, подлинного ученого, мало склонного к принятию быстрых и смелых решений перед лицом трудного выбора.
Жорж Клемансо, напротив, был бретером, забиякой, человеком импульса, двадцать раз продемонстрировавшим свою энергию и храбрость в дуэлях, из которых выходил победителем. «Генерал, не верящий в победу, недостоин быть капралом», — говорил он о Жоффре, отставке которого немало способствовал. Он энергично боролся против пацифизма во всех его формах, не остановившись даже перед арестом Жозефа Кайо, считавшего, что в ходе войны Франция будет обескровлена и ее победа в итоге окажется напрасной. Кайо был прав, и тем не менее его судили по обвинению в государственной измене; Клемансо не зря называли «непримиримым».
Но он также умел добиться популярности. Он стал первым председателем Совета министров Франции с 1914 г., который выезжал на фронт, в окопы. Ему было уже семьдесят шесть, но там, разговаривая с солдатами, разбрасывая шутки и произнося слова ободрения, он придавал военным, сидящим в окопах, дополнительную энергию, столь им необходимую. Этим он укреплял авторитет гражданской власти, которой военные откровенно пренебрегали на протяжении трех первых лет войны.
После славы пришли унижение и падение. «Подобно Жанне д’Арк, Клемансо был сожжен, — сказал английский премьер-министр Ллойд Джордж, — но этот костер подожгли французы». Действительно, выставив свою кандидатуру на президентских выборах 1920 г., Клемансо был побежден почтенным парламентарием Полем Дешанелем. Вокруг этого имени сплотились все противники Клемансо во главе с Брианом и духи тех, кого он в свое время победил, — Гамбетты, Жюля Ферри и др.
Так Франция подала пример того, какой может быть неблагодарность народа… В этом она опередила Англию, которая в 1945 г. отдала больше голосов Эттли, чем спасшему ее Черчиллю.
Для людей в тылу — гражданских лиц и руководства страны — Клемансо был творцом Победы. Для фронтовиков таким был генерал Петэн, воплощавший их мученичество, их страдания. Свою популярность он обрел под Верденом.
В феврале 1916 г., застигнутый врасплох масштабами германского наступления, главнокомандующий Жоффр не сразу понял его цель — «обескровить французскую армию». Опасаясь ослабить фронт на Сомме, где Фош готовил «решительное» наступление, он ограничился тем, что отдал защитникам Вердена приказ «держаться».
Превратившись в ад с первого же дня, эта битва представляла собой сплошную импровизацию: первые линии были прорваны, а ходы сообщений и окопы, позволявшие выдержать новый удар противника, заранее не готовились. Фронта более не существовало, имелись запутанные, разбросанные очаги сопротивления, которые командование тщетно пыталось связать между собой. Их названия сделались легендарными: «Мертвец», Высота 304, Гусиная высота. Они были изолированы, часто обстреливались собственной артиллерией, каждая часть была полностью предоставлена самой себе; она знала лишь один приказ — «держаться». В каждой царило убеждение, что исход сражения зависит от нее одной; никогда столько людей не испытывало подобного воодушевления и не было объединено равной уверенностью; никогда столько людей не брало на себя такой ответственности и не проявляло подобного самоотречения.
На распавшемся на отдельные участки поле грандиозного сражения приказы передавались связными, которым приходилось постоянно пробираться через пробитые противником бреши. Людям, подвергавшимся артиллерийским бомбардировкам, пулеметным обстрелам, газовым атакам, не знавшим, куда идти и что делать, оставшимся без боеприпасов и терпящим поражение, связные приносили нечто большее, чем жизнь, — конец неопределенности, ведь самым худшим под Верденом было маниакальное ожидание связи с выжившими; и всегда ответ был одним и тем же: держаться и ждать… Чего? Конца артобстрела, начала вражеской атаки — в лихорадочной надежде наконец-то выйти из вырытых на скорую руку окопов, зачастую лишь для того, чтобы погибнуть.
Этому полю битвы — с его передовыми позициями, очагами обороны, насыпями и завалами, образовавшимися из трупов — не было равных по степени близости живых и мертвых. У солдат, прибывших на смену, от ужаса перехватывало дыхание, всякий видел перед собой неумолимую судьбу: живому предстояло зарываться в землю в поисках защиты, мертвому — прикрывать его собой и остаться там навсегда. Продолжительность жертвоприношения была различной в отдельных батальонах, но, даже если часть бойцов не участвовала в сражении, все равно наступал и ее черед идти на смену другим. Ты или я, приятель, ясно одно: либо умрет один из нас, либо умрем мы оба.
Назначенный командующим генерал Петэн не согласился с ограничением личного состава, участвующего в сражении; он добился, чтобы его обновляли постоянно: это была «фронтовая вертушка». Отныне Верден превратился в битву, в которой принимала участие почти вся французская армия.
Таким образом, особенно если принять во внимание значительно более низкий, чем в иных сражениях, уровень материальной оснащенности, битву под Верденом можно рассматривать как своего рода победу простого солдата. Какой контраст с битвой на Сомме, которую выиграли пушки, или с первой битвой на Марне, ставшей победой командования! Если Верден стал звездным часом Петэна, то это потому, что генерал проявил заботу о пехотинцах, проливавших кровь, и постоянно прислушивался к ним.
Солдаты Вердена освободились от иллюзий, свойственных молодости; они больше не воображали, что выиграют войну в одной-единственной битве. Но они твердо знали, что немцы здесь не пройдут. Они все вместе переносили лишения ради спасения страны, и вся Франция знала об их жертвенности, а пресса превозносила эту победу, как никакую другую. Разве она на деле не стала первой победой, одержанной нацией в целом? Чтобы добиться почетного звания победительницы, Франция заплатила жизнями более чем 350 тысяч павших. Вот почему о ней вспоминали миллионы людей до 1940 г. и после: они больше не были теми «людьми 1914 года», весело уезжавшими на войну, — они были «людьми Вердена», гражданами и защитниками своей страны.
Но если для фронтовиков имя Петэна было связано с битвой под Верденом, то для его противников оно с 1917 г. ассоциировалось с подавлением солдатских волнений.
В апреле 1917 г. по французской армии прокатилась волна недовольства и мятежей; она последовала за так называемой «бойней Нивеля»[162], его провалом и вызванным им тяжелыми потерями. Начавшись в районе Суассона и Оберива, волнения стремительно распространились по воинским частям; они прекратились, когда стало очевидным, что при сменившем Нивеля Петэне бессмысленные атаки наконец остановят. Таким образом, становится ясно, что хотя это движение, конечно, отражало усталость от войны, речь скорее должна идти об отвращении ко вполне определенной форме ее ведения. «Мы не скот, который можно гнать на бойню», — говорилось в одном письме, задержанном военной цензурой. Имело место, разумеется, и грубое обращение с офицерами, и крики «Долой войну», и пение «Интернационала» — люди не хотели быть пушечным мясом, чтобы «способствовать служебному росту господ в галунах». Эту черту хорошо передал Стэнли Кубрик в своем фильме «Тропы славы» (1957). В нем гораздо больше достоверности, чем в оценках военных руководителей той поры, например генерала Луи Франше д’Эспре, писавшего 4 июня 1917 г. Петэну: «Положение ясное. Это всеобщая организация, действующая из Парижа при подстрекательстве немцев и стремящаяся отдать Францию в руки врага. Действовать надлежит правительству: ему нужно нанести удар по главарям». На деле ничего подобного не было, и историк Ги Педронсини сумел показать, что там, где разразились волнения, не велось никакой пацифистской пропаганды. Число протестующих составило не менее 30–40 тысяч человек; приблизительно 10 процентов их были осуждены — отсюда легенда о децимации[163], — 554 человека приговорены к смерти, и 49 казнены. Не столь завышенные, как те, что сохраняются в антимилитаристской традиции, но оттого не менее значительные, данные цифры в действительности дают представление о том, что приговоренные были просто несчастными людьми, не имевшими иного средства выразить свое отношение к методам ведения войны. После долгого молчания, покрывавшего это дело, премьер-министр Лионель Жоспен почтил память мучеников в 1999 г. Но еще задолго до этого акта газета «Канар аншене», созданная в 1916 г. с целью разоблачения официальной лжи, рассказала о казнях и о злоупотреблениях командования, которое охотно расстреливало мятежников «в назидание» их товарищам. Однако отождествлять солдатские волнения с пацифистским движением было бы неверным, по крайней мере во Франции. И напротив, в России солдаты, протестовавшие против крайних проявлений военной дисциплины, обвиняли командование в том, что оно желает использовать их в репрессивных целях; они показывали, что стремление оказать влияние на настроения солдат перед лицом врага не является единственным намерением военного руководства. Во Франции настроения солдатской массы с трудом поддаются обобщению: как иначе объяснить солидарность солдат и офицеров во время послевоенных маршей ветеранов? Что же касается генерала Петэна, шедшего на беспощадные, но ограниченные репрессии, то в нем видели прежде всего военного, который, положив конец бесполезным атакам, проявил неравнодушие к солдатам, проливающим кровь. Отсюда его популярность, которая сохранялась вплоть до 1940 г. как среди левых, так и среди правых.
Но в волнениях 1917 г. крылось еще более широкое возмущение, направленное против штатских — этих окопавшихся в тылу крыс.
Озлобленные, истерзанные, считавшие, что их обманывают, солдаты испытывали яростную неприязнь к тылу. В окопных газетах они писали:
«У них есть преимущество перед всеми нами», — провозгласил однажды, когда война уже кончилась, Клемансо. Да, вновь сделавшись штатскими, солдаты, конечно, не позабыли пережитых унижений, но теперь они подавляли воспоминания о них и идеализировали свою окопную жизнь и порожденные ею ценности. Столкнувшись с тылом, где царили карьеризм и приспособленчество, или, как говорили, система
Люди часто задаются вопросом: а не страх ли перед большевизмом побудил союзников милостиво обойтись с немцами и предложить им относительно мягкие условия перемирия? Разумеется, эта мысль мелькала у Фоша и Клемансо; тезис о «красной угрозе» использовали в своих интересах и сами немцы, однако ничто не доказывает, что подобные опасения сыграли главную роль.
Накануне перемирия такие люди, как Петэн или командующий американскими войсками генерал Джон Першинг, не видели никаких преимуществ в том, чтобы заставить врага признать свое поражение после переноса военных действий на его территорию. Как бы то ни было, 11 ноября 1918 г. победители даже не помышляли об уничтожении военного потенциала побежденной Германии. Военные заключили «перемирие между солдатами»; Европа и Америка уже вступили в индустриальную эру, но военные всегда игнорировали этот факт и считали, что разоруженная нация является нацией побежденной.
Однако, подписав перемирие, победители обнаружили, что вместо покоренного народа перед ними предстала возмущенная нация. Начиная с 1914 г. немцам удавалось сохранять нерушимыми рубежи своей родины, и у них вовсе не было ощущения, что война ими проиграна. Свидетельство тому — овации берлинской публики, когда перед ней 12 ноября маршем проходили войска, а Фридрих Эберт приветствовал солдат, «которые непобежденными вышли из славной битвы». Так социалисты сами освятили миф, который позже использовала гитлеровская пропаганда.
После Версаля, лишившись ряда германских территорий, народ Германии, объявленный, согласно статье 231 договора, виновником войны и таким образом обреченный на выплату репараций, решил, что над ним глумятся, а оккупация левого берега Рейна вызвала массовое возмущение. Негодование немцев усиливалось двойственностью политики победителей, утверждавших ранее, что они сражаются во имя принципов — «14 пунктов» Вильсона, — которые они теперь толковали исключительно в свою пользу: ведь вопреки праву народов на самоопределение судетские немцы были переданы Чехословакии, а венгры Трансильвании — Румынии, в то время как народу Австрии было отказано в праве аншлюса — присоединения к Германскому рейху…
Вызвав гнев немцев рядом поспешных действий, призванных свидетельствовать о полной победе над Германией, союзники так и не сумели понять, что утратили шансы на мир в тот момент, когда были уверены, что выиграли войну. Потеряв две-три провинции, Германия все же сохранилась как единое целое, она не понесла особого ущерба в годы войны, а репарации нисколько не препятствовали ее развитию. И напротив, Франция — обескровленная, истерзанная, испытавшая разрушение части страны вплоть до Соммы — теперь была вынуждена выплачивать долг Америке, потеряла капиталы в России и в распавшейся вскоре Османской империи — иными словами, утратила все преимущества, которыми она располагала в 1914 г., особенно в отношении Германии.
Сразу же после войны некоторые проницательные аналитики, такие, как географ Альбер Деманжон, сумели увидеть, что война, помимо всего, закрепила начавшийся упадок Европы и непреодолимое восхождение Соединенных Штатов в качестве новой мировой державы. Политики же обращали больше внимания на «великий свет с Востока» — большевистскую революцию. В самом деле, она перекинулась в Венгрию, в Германию, и ее успехи, в частности создание III Интернационала, вызывали великий страх у буржуазии и консервативных обществ. Дипломаты, в свою очередь, пришли к выводу, что уничтожение Сен-Жерменским договором Австро-Венгрии представляло грубую политическую ошибку, поскольку отныне ни Франция, ни Англия в своем противостоянии с Германией или Советской Россией не могли опереться на какую-либо державу, могущую составить тем противовес.
Долгий ход истории позволил понять, что если для ближайшего будущего Европы наиболее трагические последствия имели Версальский и Сен-Жерменский договоры[165], то в более отдаленной перспективе решающее воздействие на судьбы мира оказал Севрский договор, заключенный с Турцией. Вследствие поражения Османской империи и установления оказавшегося эфемерным франко-британского господства в Сирии, Ираке и Ливане высвобождалась энергия, которую таили в себе ислам и арабский национализм. Объединившись, эти две силы потом раз за разом наносили поражения Европе и ее колониальным державам.
Кто мог представить себе между 1918 и 1922 гг., что именно последний договор — тот, что вызвал меньше всего волнений, — сможет однажды поставить под сомнение перспективы западной цивилизации?
В 1966 г., пятьдесят лет спустя после Верденского сражения, французские и немецкие ветераны собрались в Вердене, чтобы вспомнить о принесенных жертвах. После минутного колебания они протянули друг другу руки, потом, рыдая, крепко обнялись — братья по трагедии, каких мало знала История.
Можно ли представить себе, чтобы в сегодняшней Варшаве, спустя пятьдесят лет после Варшавского восстания 1944 г., поляки и евреи, немцы и русские обнялись в память о том, другом кошмаре? Как видим, две войны оставили совсем различные следы, совсем различную память.
Память о войне как таковой в воспоминаниях вообще выглядит по-разному.
Так, память о массовой резне армян в 1915 г. внезапно ожила в начале 60-х годов: после того как немцы признали свои преступления в отношении евреев, армяне стали требовать того же от турецкого правительства. Таким же образом прекращение действия Трианонского и Севрского договоров дало толчок конфликтам, разразившимся на Востоке и сначала затронувшим Сирию, а затем Ирак. В Эльзасе и Лотарингии, этих спорных провинциях, война 1914 г. и ее реалии еще долго были живы в сознании людей. Например, в Меце в сентябре 1940 г. немцы соскоблили надпись на монументе павших в 1914–1918 гг., заменив ее другой, на немецком языке, посвященной тем, кто пал за рейх. На этой церемонии присутствовала большая толпа народа.
Память играет также роль справочника. Исторические воспоминания политических руководителей межвоенного периода — за исключением большевиков — в основном питались опытом Первой мировой войны. На него постоянно ссылались в 1918–1945 гг., когда речь заходила о будущей войне, о защите страны, об упрочении или распаде союзов или дружбы. Эти отсылки навязчиво звучат у Гитлера, у Петэна, у военных любого калибра — за исключением де Голля; план Шлиффена жив в 1940-м, так же как и в 1914-м; наступление Манштейна через Арденны, когда была использована слабость французской обороны, явственно напоминает о событиях 1914–1918 гг. Подписывая франко-германское перемирие в 1940-м, Петэн ссылается на 1918 г., а Гитлер, чтобы не выполнять невыгодных условий, также вспоминает о событиях того же года.
Но память — это не справочник. Память изменяется на собственный лад. В ней сохраняется неповторимое, в особенности жертвы газовых атак; при этом забываются прочие смерти, жертвы тифа или гриппа, который в 1918 г. произвел на Западе не меньшие опустошения, чем великие битвы, — поскольку это смерть гражданских лиц, она менее благородна и о ней не говорят. Так же как мало говорят о жертвах в тылу или в оккупированных областях: об изнасилованных женщинах и неприятельских детях…
Франция, более чем любая другая страна, чтит память о Великой войне — она представлена в музеях, в специализированных библиотеках
Эта линия раздела, вне сомнения, была основным наследием, которое война оставила выжившим.
Ужасы войны, ее абсурдность становятся излюбленной темой писателей и кинематографистов. Возглас Пеги: «Счастливы те, что пали на столь справедливой войне»[166], — разумеется, был услышан, однако он был перекрыт голосами тех, кто воспевал возвращение к мирному человеческому существованию.
Жестокость войны, конечно же, стала главной темой воспоминаний. Режиссёр Раймон Бернар в фильме «Деревянные кресты» (1931) примирил ее с ностальгией по фронтовому братству. Однако горечь ветеранов, бездушие тыла, поведение женщин — и порой их неверность — постоянно выступают в послевоенных воспоминаниях: от «Западного фронта: 1918» австрийского режиссера Георга Пабста до романа «Дьявол во плоти» французского писателя Раймона Радиге. Этот мотив, использованный позднее французским режиссером Клодом Отан-Лара, проходит через множество фильмов и романов: антифеминизм фильма Жана Ренуара «Великая иллюзия» (1937) весьма характерен, но та же черта обнаруживается на протяжении всего межвоенного периода. Несомненно, тем, кому удалось с наибольшей силой выразить драму этих потерянных людей и сломанных судеб, был режиссер Абель Ганс с его фильмами «Я обвиняю» и «Потерянный рай».
После 1945 г. редко кто ставит под сомнение законность Второй мировой войны; это сомнение, напротив, вдохновляет тех, кто воскрешает в памяти Великую войну, — даже после окончания второго всемирного конфликта. С самого начала нам показывают, что бойцы обоих лагерей были по сути братьями — немцы и русские в «Окраине», французы и немцы в «Великой иллюзии»[167]; их борьба была абсурдной, а мысль о том, что народы на самом деле хотят уничтожить друг друга, неверной. Второй послевоенный период сделал этот анализ еще более глубоким, была воспринята основная идея романа «На западном фронте без перемен»[168]: смерть сеют военный порядок и государственные учреждения — как потому, что они порождают соперничество, зависть, безответственность (фильмы «Дороги славы», «Мужчины против»), так и потому, что превращают считающихся свободными людей в рабов и заставляют их убивать невинных (фильм Дж. Лоузи «В назидание»).
Одной из характерных черт Первой мировой войны во Франции было то, что в 1914 г. ее участники никоим образом не сдерживали своих чувств, по крайней мере когда война началась. Они кричали: «На Берлин, на Берлин!», — при том что всего лишь за пару недель до этого столь же уверенно провозглашали: «Война войне!» Когда же война закончилась, они сочли ее абсурдной, вообразив, что «больше их туда не загонят» и эта война «была последней, последней из последних»[169].
Нужно ли напоминать то, что писал философ Анри Бергсон в «Бюллетене армий Республики» от 4 сентября 1914 г.? «В настоящем конфликте противостоят две силы… сила, которая слабеет (немецкая), потому что она не имеет опоры в возвышенном идеале, сила, и которая не ослабнет (французская), потому что она опирается на идеал справедливости и свободы». В свою очередь, Анри Лавдан, модный в то время драматург, заявлял: «Я верю в могущество нашей правоты, в этот крестовый поход во имя цивилизации. Я верю в кровь из ран, в воду благословения, в наших сограждан, в наше великое прошлое и в наше еще более великое будущее, я верю в нас, я верю в Бога. Я верю, я верю».
Подобный мистицизм — характерная черта тех лет. Он сохранится после войны и возродится,
У французов — наследников века Просвещения, воспитанных на идеях независимого мышления и культуры, основанной на научности, эти модели поведения и мышления вызывали удивление. Все тот же Анри Бергсон тремя годами позже четко определил произошедший перелом. «Война со дня на день точно определила ценность всех вещей; многие из них, что казались важными, утратили значение, другие, о которых мы прежде думали рассеянно, сделались существенными. Стремительно упала завеса условностей и привычки, висевшая между нашим сознанием и реальностью: у нас появилась шкала ценностей для каждой личности, для каждого предмета, для каждой нации и для каждой идеи, которая указывает нам на их абсолютную ценность, вне пространства и времени». Не этот ли дух будет позже править при тоталитарных режимах, где установится новый образ мышления и жизни? В Германии формируется новая мораль, порвавшая с христианством, тогда как в России поставлены под сомнение прежние нормы: порожденные Просвещением права человека определяют там как «буржуазные» — во имя революционной необходимости и при опоре на озлобление недовольных; то же самое воодушевляет членов разных лиг, фашистских и иных по всей остальной Европе.
И еще одна характерная черта. Оставив в стороне пацифистское и революционное движение, можно прийти к выводу (достойному осуждения или нет, не важно), что патриотизм «закрыл» (как писал историк Кристоф Прошассон) всякую возможность думать по-иному. В этом на собственном опыте убедился Жозеф Кайо, который после огромных людских потерь в своей стране, подлинного «кровопускания», искал третий путь между милитаризмом и пацифизмом — и был заклеймен как предатель. Точно так же в советском обществе с 20-х годов было трудно думать иначе, чем партия, а вскоре, при Сталине, исключалось всякое публичное выражение мыслей кем-либо, прежде чем выскажется вождь; его анализ представлялся научным, и в коммунистической партии (позднее также во Франции) с ним не спорили. В равной степени была исключена всякая самостоятельная мысль, после того как по тому или иному поводу выскажется германский фюрер; так что лишь в эмиграции можно было мыслить свободно. Подобно тому, как это делал в 1914 г. Ромен Роллан, выступавший против войны из Швейцарии.
В «Военных записях» историк Жорж Ренар вспоминает, как, вернувшись с фронта, «цивилизованный человек вновь стал дикарем». Все общественные классы, все возрасты были охвачены этим «одичанием» (как сказал историк Жорж Мосс), которое соединяется с тотальной мобилизацией общества, в том числе, как показал историк Стефан Одуэн-Рузо, детей: прославляются героические дети-мученики, что легко вписывается в традицию газетных рассказов о различных невероятных фактах; прославляются также дети, которые на оккупированной территории дают врагам ложные сведения и т. д. Эта массовая вербовка возродится после Первой мировой войны в нацистской Германии и в коммунистической России, где режим станет поощрять разоблачение детьми их недовольных политикой государства родителей. В нацистской Германии накануне ее крушения на фронт станут мобилизовывать детей от десяти до четырнадцати лет.
Это одичание отдельных индивидов все же не было одичанием других. На фотографиях и кинокадрах войны 1914 г. люди никогда не показываются страдающими от жестокой боли или умирающими. На них показаны лишь мертвые (по крайней мере, в фильмах-реконструкциях, снятых в 1919 г.). Фотоаппараты и кинокамеры нацистов запечатлели зверства, которые совершали эсэсовцы, однако те все же
Великая война породила и новую иерархию заслуг, безропотно воспринятую обществом. Во главе ее, заняв место, отводившееся прежде учителям и горнякам, оказались ослепшие на войне, абсолютные ее жертвы, за ними — отравленные газами, потерявшие руки и ноги, далее — артиллеристы, находившиеся вне непосредственной опасности, а уже за ними «окопавшиеся», как называли всякого, кому удалось пристроиться в тылу. Далее по иерархии следовали гражданские и прочие лица, извлекшие выгоду из войны, которых было принято клеймить позором. Различные лиги во Франции, а за ее пределами — нацисты и фашисты питались этой озлобленностью фронтовиков. В России именно солдаты сводили счеты с офицерами, имущими, «господами» — и партия понимала, что они выплескивают ярость, способную разорвать их сердца.
Ближайшее будущее не сулило ничего хорошего.
Война выиграна, но забыты ли слова Жореса: «Социалисты не могут согласиться на частицу власти, необходимо дождаться всей ее полноты»? Они произнесены в 1904 г., когда II Интернационал, стремясь к единству, преодолел все противоречия. Социалисты тогда находились на распутье между реформизмом и революцией, между «министериализмом» и неучастием во власти. Вхождение в состав правительства соответствует стратегии проникновения в государство с целью подготовки к его завтрашнему «штурму», считал Жорес; однако для других, Поля Лафарга и сторонников Жюля Гежа, это означало классовое сотрудничество и даже предательство. На съезде в Париже, в гимназии Жапи, в 1899 г. «против» участия в правительстве высказались 818 человек при 634 проголосовавших «за». Однако сделав поправку к резолюции, Делассаль смягчил результаты, допустив, что «чрезвычайные обстоятельства» могут изменить эти перспективы. Если бы между социалистами было достигнуто единство или создан прогрессивный союз между социалистическими организациями, с одной стороны, и независимыми синдикалистами — с другой, как предусматривала Амьенская хартия 1906 г., если бы социалисты располагали решающим большинством в законодательной ветви, в парламенте… Но, «подобно тому как тень удлиняется по мере приближения дня к концу, захват власти кажется все более далеким перед лицом этого прогресса. Мессия не пришел, вечер не наступил», — писала историк Мишель Перро. Несмотря на свою деятельность, Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) оставалась в меньшинстве, пользуясь поддержкой едва 10 процентов рабочих; казалось, рабочий класс куда-то спрятался и больше озабочен выходом из игры, чем революцией. Происходит определенная социальная интеграция, которой способствует школьное образование и которая проявляется в национальном порыве, вызванном объявлением войны; и это гораздо лучше, чем тезис о предательстве вождей, объясняет поведение французских социалистов и синдикалистов в момент, когда прозвучали призывные звуки армейского горна.
С началом войны социалистическое и революционное движения утратили свою легитимность, так как, образуя «священное единение», все граждане на первый план выдвинули патриотизм; социализм остался на вторых ролях. Движение утратило и главное свое оружие, так как не объявило всеобщую забастовку в качестве средства, способного удержать страну от гонки вооружений, — и отныне, по крайней мере во Франции, стачечное движение не развивалось так динамично, как предполагалось перед войной. Оно также утратило свои основные аргументы, поскольку социалистическое движение в качестве решающей силы рассматривало экономический фактор, тогда как эта война была обусловлена отнюдь не только империалистическим соперничеством. Наконец, революционное движение постепенно утрачивает доверие масс — по мере того, как война затягивается, заставляя забыть о социалистических идеях, вплоть до идеи захвата власти, революции. С одержанной победой на смену им пришли патриотические настроения.
И тогда в феврале 1917 г. разразилась русская революция.
В данном контексте первая реакция социалистов подтверждает их приверженность «священному единению». «Какая радость, какое опьянение… — пишет Гюстав Эрве. — Что такое Верден, что такое Изер. по сравнению с той моральной победой, которую дело союзников только что одержало в Петрограде? Какая новая сила для русской армии, за спиной которой будет теперь стоять современная, честная, патриотичная администрация! Какой ошеломляющий удар по кайзеру, какой пример для немецкого народа!» Очевидно, что эта эйфория длится недолго, и тот же Гюстав Эрве уже боится, как бы «рабочие и солдаты Петрограда не стали саботировать нашу освободительную войну». Но вскоре на смену руководителям России, взявшим власть в феврале 1917 г., приходят люди, настроенные еще более революционно, и в России начинают видеть глашатая мира. После призыва Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов заключить мир без аннексий и контрибуций во Францию возвращается Марсель Кашен, социал-патриот, уехавший пристыженным защитником интересов своего правительства и теперь превратившийся в певца, прославляющего родину Революции. Отныне Советская Россия становится воплощением мира, а после Октября 1917 г. и подписания мира в Брест-Литовске — мировой революции — дела III Интернационала (Коминтерна).
Во Франции, где вновь был обретен мир, главная задача революционеров состоит в том, чтобы предотвратить возобновление интеграции рабочего класса в то общество, что уже существует, с целью сохранения шансов на осуществление революции и создание социалистического общества.
И вот наступает момент истины — выборы 1919 г., получившие название «Синий горизонт», — который оборачивается полным поражением социалистической партии: у них 68 депутатов против 102 в 1914 г. Под эгидой Бориса Суварина, Марселя Кашена и Фернана Лорио развивается идея революционного разделения социалистической партии по большевистскому образцу, настолько бесперспективным представляется им реформизм, тогда как крупные стачки 1919 и 1920 гг. показывают, что боевой потенциал рабочего класса сохраняется. Более того, они зачарованы Октябрьской революцией, советским правительством, о котором не желают знать ничего, кроме того, что все находится под контролем одной партии, — и это подталкивает их к принятию двадцати одного условия, выдвинутого Лениным для партий, желающих присоединиться к III Интернационалу — Коминтерну.
Леон Блюм предостерегает тех, кто верит в возможность переговоров с Коминтерном; условия Ленина накрепко связаны между собой и в обобщенной форме навязывают международному социалистическому движению представления, извлеченные из отдельно взятого опыта; Блюм критикует демократический централизм, который на деле кладет конец демократии, восходящей снизу вверх, заменяя ее властью, направленной сверху вниз; он критикует сращивание публичной власти и тайных органов; он критикует терроризм[170]как постоянное средство управления. Он терпит поражение: 3208 мандатов из чуть более чем 4 тысяч присоединяются к резолюции Кашена — Фруассара.
Так рядом со «старым домом» рождается коммунистическая партия.
Она не имеет ничего общего с социал-демократией, где активисты определяют политику руководства и избирают его. Это разделение стало и духовным расколом.
Большевизация партии, чуждая демократической традиции, имеет следствием сужение своей аудитории, пусть даже внешне советская модель становится для многих привлекательной, будучи отождествлена ими с террором 1793 г. и гражданской войной, так как иностранная интервенция оправдывает насилие большевиков. Число членов коммунистической партии между 1920 и 1930 гг. катастрофически уменьшится, и это падение прекратится в связи с нарастанием во Франции фашистской угрозы, накануне и после 6 февраля 1934 г.
До тех пор коммунисты, занимая позицию отчуждения от буржуазной власти, следовали девизу «класс против класса», проявляя безусловную враждебность к «социал-предателям», т. е. к тем, кто, будучи социалистами и демократами, подобно Леону Блюму и Полю Фору, хранили верность «старому дому».
Но есть и другая среда, где все началось «балом вдов» в 1920 г.; он был устроен этими женщинами, чтобы вернуться к жизни после потери мужей. Мы можем видеть их на кинокадрах — одетыми во все черное, по двое устремляющимися друг к другу; судя по ритму шагов, они сначала танцуют медленный вальс — бостон. Ничего общего с эмансипированными девушками, которые в юбках выше колен пытаются отплясывать чарльстон; ничего общего с парами, которые движутся в ритме танго… Музыка и женщины, американский джаз и мода — таковы первые признаки нового настроения, охватившего Париж. «Париж, весь Париж», — поет Жозефина Бейкер, длинноногая мулатка, чей портрет написал Гоген. Она возрождает забытое в годы войны увлечение цветным миром — в таких кабаре, как «Негритянский бал» или «Черный шар».
В Париже можно развлечься и найти непринужденное общество представителей зажиточных кругов или авангардистов, ведь не забыта и по-прежнему жива слава довоенного Монпарнаса, его «диких художников» — фовистов — и «Мулен Руж». В кафе «Купол» собираются, прежде всего, художники, такие как Ван Донген, писавший женщин, похожих на мальчиков, Пикабиа, Пикассо и др.
Но революционные новации, которые можно здесь найти, рождены не в Париже.
Это в побежденном Берлине родились кабаре с их эротическими спектаклями, которые робко имитируют в парижском «Колизее»; там складывается довольно спорная мораль, где-то на пересечении марксизма и психоанализа, которую воплощают фильмы Пабста («Лулу») или театральные пьесы Брехта («Трехгрошовая опера»). Потерпевшая еще более жестокое, чем Берлин, поражение, Вена рождает Фрейда: его не признают австрийцы, но поклонники вводят его психоанализ в свои произведения, например Сальвадор Дали в картине «Сон».
Другой очаг — Италия футуристов; начало этому движению положил в 1912 г. поэт Маринетти. Футуристы воспевают все проявления современной жизни, от новых машин до новых скоростей. Некоторые из них, например Д’Аннунцио, близки к фашистам, однако главный объект их прославления — кинематограф. Идеи проникают через границы и среди прочих питают русских художников, таких, как Кандинский, Маяковский, Эйзенштейн, основоположников и теоретиков новых форм, которые они называют «конструктивизмом».
Их творения, слишком изысканные, не находят в России признания у простого народа, нового арбитра вкусов и ценностей, по сути традиционных, если не сказать ретроградских. Режим также подвергает их отлучению, принуждая к молчанию или эмиграции.
Немало подобных творцов — русских, немцев, выходцев из Вены — оказывается в Париже, где они встречаются с представителями
В одном из манифестов определены цели дадаизма. Выше всего он ставит спонтанные, неосознанные произведения, игры-упражнения. Поначалу движение подвергает критике даже русскую революцию — голосом Луи Арагона, который говорит о «впавшей в младенчество Москве», а позднее относится к ней двойственно: тот же самый Арагон вернется из Москвы очарованным революцией и вступит в полемику с теми, кто клеймит коммунистические эксцессы. Дадаисты разделяются и в вопросе о том, можно или нельзя делать уступки «буржуазному» духу. Под нажимом Бретона из движения исключен драматург Антонен Арто, признающий ценность литературной деятельности. Однако ему на смену приходят другие, и вскоре режиссеры Рене Клер и Луис Бунюэль производят революцию в киноискусстве, используя новые возможности монтажа и глубины кадра…
Но с конца 20-х годов триумф фашизма в Италии, нарастание нацистской угрозы в Германии, сталинское замораживание России, воздействие на Францию мирового экономического кризиса иссушают вдохновение этих деятелей искусства. Они предчувствуют приближение трагедии, наступление времени оговоров и отлучений, которые положат конец безумным годам.
В середине 1920-х годов, так и не увидев ожидаемых плодов победы — кроме возвращения Эльзаса-Лотарингии, — французское руководство возложило на Лигу Наций, резиденцией которой стала Женева, надежду вернуть себе бразды правления в мировой политике, которые в Версале оказались в руках англичан и американцев. Основоположником этой стратегии был Аристид Бриан.
Франция ощущала себя изолированной в своей реваншистской политике по отношению к Германии. Требования Фоша и Пуанкаре о передаче Франции левого берега Рейна были отклонены; Пуанкаре сумел несколько смягчить ситуацию, согласившись с тем, что французская оккупация этой территории будет носить временный характер.
Делая ставку на долговременные союзы, Клемансо в общем-то не проявил дара предвидения — американцы не ратифицировали Версальский договор, а англичане опасались гегемонистских устремлений французского руководства; что же касается самой Франции, то «синее» реваншистское большинство в парламенте наталкивалось на активную оппозицию в стране.
Правые из Национального блока, с гневом наблюдая за отказом Германии выплачивать репарации и за ее стремлением оспорить «версальский диктат», создают на этой почве «Священный союз». Когда министр финансов Франции Луи Клотц говорит: «Германия заплатит», Аристид Бриан в 1921 г. добавляет: «Мы запустим ей руку за воротник». Во главе «Священного союза» оказывается «человек, который всегда говорит нет» любым уступкам Германии, — Раймон Пуанкаре, вернувшийся к власти в 1922 г. и тем более твердо намеренный заставить Германию платить — ведь американцы требуют оплаты своих военных кредитов Франции.
Следуя своим репарационным обязательствам, Германия лишь скупо поставляет во Францию древесину и в особенности уголь. На введение моратория с целью пересчета германских долгов в золотом эквиваленте Пуанкаре соглашается, но с условием: жесткая оккупация Рура. Ее осудили англичане и американцы, которые опасались установления французской гегемонии, основанной на обладании лотарингским железом и германским углем. И пока за Рейном множатся манифестации против Версальского договора — в 1920 г. рождается национал-социалистическая партия Гитлера — и происходит падение курса марки, в Руре организуется «пассивное сопротивление» иностранной оккупации. Один инцидент происходит за другим — и в ходе столкновения на заводах Круппа тринадцать немецких рабочих погибают под пулями французского отряда.
В то время как международные банки пытаются найти решение, которое бы позволило Германии преодолеть инфляцию, а план Дауэса должен обеспечить дальнейшую рассрочку платежей по репарациям, Пуанкаре не в состоянии воспользоваться сложившимся положением и отказывается от переговоров с Берлином. Во Франции находят, что его непреклонность не соответствует обстоятельствам, потому что битва за Рур не приносит никаких выгод. Люди устали от продолжения «войны», Пуанкаре осуждают за то, что он, под воздействием генерала Манжена, поощряет рейнский сепаратизм. Короче, ненависть, которую немцы питают к Франции, вызывает ответную реакцию. Возникает желание начать новую игру.
Этот отход от реваншистского и милитаристского духа, от восхваления «синего большинства» находит выражение во время выборов 1924 г., которые становятся триумфом Картеля левых и пацифизма, воплощаемого отныне Аристидом Брианом.
В чем состоит замысел Бриана? Он стремится положить конец изоляции Франции, вернувшись к принципам 1789 г., в надежде, что его великодушие просветит мир, и сблизиться с англичанами и американцами. Шаги в этом направлении делались с 1921 г., сначала на Вашингтонской конференции по разоружению, возобновленной по соглашению между французским радикалом Эдуаром Эррио и британским лейбористом Рамсеем Макдональдом. Особую роль здесь сыграл Бриан, подготовивший вместе с госсекретарем США Фрэнком Келлогом договор об отказе от войны как орудия политики[171], благодаря чему США вернулись в европейскую политическую жизнь. Другая идея Бриана состояла в том, чтобы вновь ввести Германию в переговорный процесс, приняв ее в Лигу Наций. Это произошло после заключения в 1925 г. Локарнских соглашений, по которым глава МИД Германии Густав Штреземан признавал западные границы Германии окончательными, тогда как другие подписавшие их лица: Муссолини, Чемберлен, Бриан и Вандервельде[172] — оставляли открытым вопрос о восточной немецкой границе. Тем не менее Аристид Бриан внес огромный вклад во франко-германское сближение, желая, наряду со своим духовным наследником Пьером Лавалем, «зарыть топор войны» и вместе со Штреземаном добиться «исторического примирения» в Берлине, которое было провозглашено одновременного немцами и французами.
Между тем союзники произвели поэтапную эвакуацию своих войск с левого берега Рейна.
В течение этих лет (1924–1931) Бриан выступал «паломником мира», которому удалось вернуть Франции прежний вес в международных делах, утраченный было в Версале.
В действительности, как говорил сам Бриан, он осуществлял «политику нашего возрождения», поскольку Франция вышла из войны «совершенно обескровленной» и могла проводить лишь политику, направленную на длительное лечение ран. С другой стороны, Бриан всегда использовал трибуну Лиги Наций для защиты своей политики разоружения, сближения с англичанами и примирения с Германией. Если в Париже Картель левых обладал лишь нестабильным большинством, при котором Эррио сменял Пуанкаре, а Пуанкаре — Эррио, то Бриан оставался на месте, будучи глашатаем новой политики, вновь вернувшей Франции лидерство, основанное на ее престиже в Лиге Наций.
Когда в 1932 г. Аристид Бриан умер, Эррио почувствовал, что это событие — наряду с кризисом, который после Соединенных Штатов поразил Германию, — неизбежно положит конец потеплению, достигнутому Брианом в паре со Штреземаном, который скончался в 1929 г. Уже в 1930 г. палатой депутатов Франции большинством в один голос было принято решение о строительстве оборонительной линии Мажино на границе с Германией.
В Германии после успеха Гитлера на выборах 1931–1932 гг. набирал силу национал-социализм, а во Франции подняли голову симпатизировавшие Муссолини крайне правые, для которых прикрытием служили дружеские отношения министра Андре Тардье с их лигами.
Отныне судьба Франции решалась не в Женеве, а на парижских улицах.
Анализируя историю Франции 30-х годов, американский историк Юджин Вебер заметил, что ее аспекты последовательно отражаются в произведениях Эмиля Золя. Серию открывает «Дамское счастье», за ним следуют «Деньги» с их финансовыми проблемами, «Добыча» с ее скандалами, «Жерминаль» с его социальными конфликтами — и все это ради того, чтобы завершиться тотальным крушением «Разгрома».
На деле эти эпизоды следуют в двойном контексте, еще более широком, связующем их в одно целое. Во-первых, это старение страны, во-вторых — ее пацифизм, отчасти проистекавший из первого.
Старение французского общества произошло прежде всего из-за утраты на войне более молодых мужчин: 1,4 миллиона человек погибли, 1 миллион — отравлены газами, искалечены, обезображены, а из 6,5 миллионов выживших половина получили тяжкие ранения. Демографический провал стал очевидным, когда возрастные категории, испытавшие на себе убыль, достигли зрелости: в 1936 г. лишь 31 процент населения имели возраст менее двадцати лет, тогда как 15 процентов французов были старше шестидесяти. Это старение общества прибавилось к давней мальтузианской тенденции, пощадившей только зажиточных буржуа из богатых аграрных регионов. Поэтому в целом с 1935 г. количество смертей превышало количество рождений. Согласно подсчетам, при сохранении такого ритма французам к 1980 г. грозило вымирание. Только иммиграция могла компенсировать военные потери и воздействие мальтузианских тенденций. И хотя политика поощрения рождаемости не провозглашалась, демографический кризис вызывал глухое беспокойство в обществе, продолжавшем связывать успех в возможном военном конфликте с численностью вооруженных сил. Тем более, что для Франции эта тенденция проявилась сильнее, чем для ее соседей, в частности Германии.
Это старение было заметно уже при взгляде на поведение руководства той или иной страны и даже на возраст политического режима. Гитлер был совсем новым человеком, Муссолини пребывал в расцвете сил, Сталин только что обеспечил себе политическое превосходство в СССР, тогда как лица, доминировавшие во французской политике, — Бриан, Эррио — казались лишенными всякого пыла и не способными к решительным действиям. Во всяком случае, Третья республика не предприняла никаких шагов, способных произвести впечатление на соседей, озабоченных демонстрацией своей силы и экспансионистской энергии.
Что касается движения пацифизма, то изначально он вовсе не был связан со страхом возможного поражения в новой войне. Это произойдет только после оккупации нацистской Германией Рейнской области в 1936 г. Пацифизм унаследовал лишь память об ужасах войны, перенеся ее на собственную основу. Лозунг пацифистов 20 — 30-х годов «Больше никогда!» отличался от лозунга «Война — войне!» пацифистов, живших накануне 1914 г. И он исходил не из определенного политического лагеря — в данном случае от социалистов или анархистов, — а вытекал из послевоенного состояния всего общества.
Страх перед новой войной еще не был оседлан страхом перед новым поражением; это произойдет после прихода к власти Гитлера и увеличит число пламенных пацифистов.
Кто в 1930 г., когда разразился кризис в США, мог бы предположить, что за апогеем французского могущества последуют самые беспокойные времена? Пуанкаре только что покинул коридоры власти, его франк воплощает успех его финансовой политики[173], а его преемник Андре Тардье придерживается прежней линии. Баланс во всех отраслях производства положительный, идет ли речь об угле (55 миллионов тонн), железной руде (51 миллион тонн), стали и электричестве. Франция занимает второе место в мире по производству автомобилей, уступая лишь Соединенным Штатам, в стране обеспечена полная занятость, золото рекой вливается в кассы Французского банка, резервы которого с 18 миллиардов франков в 1927 г. выросли до 80 миллиардов в 1930-м. Не вызывало сомнений, что кривая этой прогрессии постепенно понижается и выравнивается, однако пока никто не замечал, что это в большей степени связано с утратой конкурентоспособности, чем с воздействием американского кризиса. К тому же в ноябре 1929 г. Тардье обещал французам «политику процветания».
Вскоре, как следствие девальвации английского фунта стерлингов и привязанных к нему валют других стран, снижается баланс платежей — причиной становится падение французского экспорта и объема производства. Если принять индекс последнего в 1929 г. за 100, то в 1932 г. он составил 89. Сначала приходит в упадок текстильная индустрия, не выдерживающая японской конкуренции, затем сельскохозяйственное производство — и так продолжается, пока дело не доходит до Генеральной трансатлантической компании. Исчезает «бугатти» — престижная марка автомобиля. Выдерживают удар лишь металлургические гиганты вроде «Де Ванделя», а «некоронованный король» Мишлен и первые «Присюники»[174] составляют исключения. Первый удар кризиса приходится на государственный бюджет, которым так гордились предшествующие правительства. Его превышение влечет за собой дефицит в 5 миллиардов франков, а затем, в 1933 г., в 11 миллиардов. Тардье хочет компенсировать его расходами, призванными оживить экономическую жизнь, — это строительство дорог, электрификация села, выплата пенсий ветеранам войны, иными словами, всем тем, что способствует развитию потребления. Но внезапно оказываются утраченными четыре важных источника ресурсов: туризм — как следствие кризиса, репарации — после гуверовского моратория, навязанного американцами Европе[175], доходы от перевозок и доходы от капиталов, вложенных за границей. Чтобы оживить экспорт, Поль Рейно предлагает девальвировать франк, но он единственный, кто предложил подобное святотатство. Министры предпочитают, однако, восстановить равновесие обменов путем повышения таможенных пошлин и введения дополнительного налогообложения товаров из стран, осуществивших девальвацию своей валюты. Позднее на них вводятся квоты, а затем и вовсе запрещается ввоз товаров, способных нарушить экономическое равновесие в стране, т. е. сельскохозяйственной продукции, в особенности — зерна. Одновременно проводится мальтузианская политика ограничения некоторых производств, в частности виноградарства; тем, кто соглашается выкорчевать свои виноградники, выплачиваются премии. В сфере промышленности вводится закон, запрещающий основание новых фирм с множеством филиалов, чтобы предотвратить падение цен вследствие конкуренции. Эти решения сопровождаются целой серией дефляционных мер, направленных на экономию средств и затрагивающих в первую очередь государственных чиновников, — их число сокращается, а жалованье оставленных на службе урезается. В 1935 г. Пьер Лаваль проводит стремительное снижение государственных расходов на 10 процентов. Оно касается пенсий, жалованья, выплат по займам и представляет собой нечто доселе невиданное. К тому же снижение совпадает по времени с некоторым оживлением на международном уровне, от которого Франция ровным счетом ничего не выигрывает.
В целом политика, проводимая Тардье и Лавалем, отличается налетом мальтузианства и боязнью риска, что вводит Францию в некое подобие зимней спячки. Ее константой выступает стремление любой ценой сохранить курс валюты и избежать дорогостоящей модернизации. Это успокаивает общество, рассматривающее экономическую жизнь страны как своего рода семейный бюджет.
Экономические трудности обусловили социальный кризис, и не только в тех секторах, которые были непосредственно затронуты этими тяготами. «Работы или хлеба!» — кричат шагающие в Париж безработные, которых обессмертила кинохроника 1932 г. Из 12,5 миллионов наемных работников 500 тысяч страдают от полной и 1,5 миллиона от частичной безработицы. Особенно затронуты ею строительная и металлургическая отрасли; жертвы кризиса не располагают резервными кассами и
Направление, в котором вследствие экономического кризиса развиваются события, ставит политическое руководство в безвыходное положение: у него нет ни идей, ни решений, как победить кризис. Разумеется, в 1919 г., а потом в 1923 г. стране уже приходилось испытывать финансовые кризисы, франк терял в цене дважды, пока в 1925 г. не произошло его катастрофическое падение; при этом фунт стерлингов в котировке 1914 г. стоил в 1919 г. 42 франка, а к 1925-му — уже 100. Но тогда причины были очевидны, и думалось, что, когда Германия «заплатит за всё», это исправит положение. Финансовая спекуляция сильно повредила правительству Эррио и Картеля левых: испугавшись снижения курса ценных бумаг, их держатели способствовали падению левых. В июле 1926 г. стоимость фунта стерлингов достигла 286 франков. Создание правительства национального единения во главе с Пуанкаре — напоминавшего «священное единение» 1914 г. — быстро восстановило утраченное доверие. Законом от 25 июня 1928 г. Пуанкаре девальвировал франк, что значительно сократило доходы рантье, но зато обеспечило их сохранение в будущем, сделав франк более устойчивым.
В отличие от 20-х годов в 1932-м удар по экономике наносят уже не военные долги и не масштабные финансовые спекуляции, и тем не менее левые и правые пребывают в растерянности перед лицом нового кризиса. Он стал тем более неожиданным, что последовал за апогеем экономических успехов, а также потому, что во Франции он продолжался гораздо дольше, чем за ее границами, особенно по сравнению с США и Германией.
После победы Картеля левых в 1924 г. и последовавшего за ней заявления о введении налога на капитал «денежные мешки» быстро положили конец этому эксперименту, и в дальнейшем радикалы во главе с Эррио лавировали между правыми, возглавляемыми Тардье, и социалистами Блюма. Но с началом кризиса и с победой левых на выборах 1932 г. отношение правых к своим оппонентам стало более агрессивным; Тардье, ожесточенный потерей избирателей, бросил в бой против левых крайне правые лиги. До сих пор правые, недовольные существующим строем, все же не ставили его под сомнение, поскольку и при нем чаще всего играли руководящую роль. Их поражение изменило ситуацию, и отныне они будут использовать лиги в качестве инструмента для расшатывания парламентского строя. На первом месте среди них стояло «Французское действие» («Аксьон франсез»), за которым скрывался Шарль Моррас с его «королевскими молодчиками» — необузданными смутьянами, позиции которых, правда, заметно ослабили их осуждение папой в 1926 г. и внутренние свары. Антипарламентские и антисемитские настроения были свойственны также «Патриотической молодежи», во главе которой стояли Тэттенже, Ксавье Валла и Филипп Анрио. Эти движения, во многом напоминавшие фашистские, и являвшиеся их предшественниками, обходились без антикапиталистической риторики. В 1928 г. вокруг газеты «Ами дю Пёпль» (L’Ami du peuple) сложилось объединение «Французская солидарность» во главе с Рене Коти, представлявшее собой организацию нацистского типа. Франсисты Бюкара восхищались итальянским фашизмом, подражали ему и получали финансовую помощь от Муссолини, но не располагали большим количеством бойцов. Эти группировки пользовались покровительством видных военачальников, таких, как победитель в восточной кампании Франше д’Эспере, Лиоте и Вейган — один из тех, кто подписал перемирие 1918 г., однако не Петэна, дорожившего своей репутацией республиканского маршала; их также поддерживали многие представители академических кругов. Подлинно массовым движением, на которое делали ставку правые, были «Огненные кресты»[176], объединявшие бывших фронтовиков, награжденных на фронте, а теперь получавших финансовую помощь от парфюмера Коти. В их рядах насчитывалось до 150 тысяч человек. Это движение, которым руководил полковник де Ла Рок, использовало фашистские методы, но идеологически они сильно отличались от фашизма: движение поддерживало относительно умеренных Думерга и Тардье. Последний, подобно Лавалю, оказывал щедрую финансовую помощь собственной организации. Будучи лояльными по отношению к правым, эти движения не пытались привлечь на свою сторону рабочий класс — в отличие от фашистов за границей или от позднейших французских фашистов во главе с Дорио (последний решительно заявлял о своих антикапиталистических настроениях, что было весьма далеко от истины). Левые как социалисты, так и радикалы, понимали, что эти движения представляют собой реальную угрозу Республике, и поэтому действия лиг, в особенности попытка переворота, предпринятая ими 6 февраля 1934 г., способствовали объединению левых в рамках антифашистского Народного фронта.
Что касается интеллектуалов, то после окончания войны часть из них была удовлетворена своим положением в обществе, часть нет. Взоры многих были обращены к «великому свету с Востока». С 1934 г. их позиция определялась отношением к фашизму.
Выразителями фашистских идей во Франции гораздо чаще выступали писатели, чем собственно политические движения, если не считать партию «Фэсо»[177] или франсистов Бюкара. В своем романе «Жиль» Дриё Ла Рошель создает образ человека, испытывающего непреодолимое отвращение к современной ему Франции и ностальгию по ушедшему «золотому веку», где царил корпоративизм, не важно, был ли этот век христианским или нет. Робер Арон в движении «Новый порядок» также отвергает капитализм и парламентаризм, равно как и авторы журнала «Ревю юниверсаль» (Revue universelle) — Робер Бразийяк, Морис Бардеш, Тьерри Мольнье. Весьма далекими от них, но тоже критично настроенными в отношении политической системы (и особенно — практики колониальных репрессий) были Марк Санье и Эмманюэль Мунье, ратовавшие за возрождение Церкви и ее очищение от всего недостойного в прошлом. Существовавший порядок отвергали также ультралевые и интеллектуалы-коммунисты — Поль Низан, Жак Сустель, Жорж Батай — плюс сюрреалисты. Существовала своеобразная солидарность представителей крайних политических флангов, которая, как отмечал Анри Дюбьеф, проявилась в 1932 г., когда воинствующий коммунист Э. Фрич был избит двумя полицейскими и это осудила не только его партия, но и малотиражные журналы крайне правых. И даже позднее сторонники коммунистов Ромен Роллан и Поль Вайян-Кутюрье почтили память жертв 6 февраля в брошюре, написанной совместно с крайне левыми — Жаном Жёно, Рамоном Фернандесом, — а также правыми и крайне правыми.
Впрочем, последний факт был уже необычным, потому что именно события 6 февраля 1934 г. положили конец этой солидарности. Былое смешение различных центристов (политиков) и крайних (интеллектуалов) сменилось четким выявлением позиций, в первую очередь антифашистских. И уже в день мятежа происходит эта кристаллизация, когда против полиции и «неспособного» правительства плечом к плечу стремительно встают крайне правые лиги, «Огненные кресты» и крайне левые группировки.
Причины взрыва ясны. Во-первых, это провал, постигший левое правительство после неудачи правых. В свою очередь, восхищение и страх, вызываемые успехами фашизма и нацизма за рубежом, спровоцировали нешуточные страсти вокруг ряда скандалов, в особенности вокруг дела Ставиского. Конечно, после окончания войны вскрывались и другие финансовые махинации, но, поскольку они могли скомпрометировать находившихся у власти правых, причастных к подобным делам и порой извлекавшим из них выгоду, они не порождали «движений возмущенной общественности». Появление таких «движений» являлось заслугой прессы, которая в 30-е годы вовсе не играла важной роли и не была независимой — как в США или во Франции второй половины XX столетия, а представляла собой инструмент финансовых групп или политических организаций, главным образом правых или крайне правых («Гренгуар», «Кандид», «Журналь», «Матэн» и др.).
Со времен дела Ано и особенно дела Устрика, скомпрометировавшего трех членов кабинета Тардье, обвиненных в коррупции, пресса хранила молчание. Все меняется с аферой Ставиского, происшедшей в 1933–1934 гг. Она компрометирует главу правительства Камиля Шотана, чей родственник попытался замять судебное разбирательство. Когда полиция обнаруживает Ставиского мертвым, левые решают, что полицейские убили его, чтобы не скомпрометировать Кьяппа, префекта парижской полиции, близкого к крайне правым лигам. Правые, в свою очередь, утверждают, что приказ отдал Шотан и он же позже распорядился убить хранителя досье Ставиского — советника Пренса, обнаруженного мертвым на железнодорожных путях…
Правые и члены лиг свирепо обличают «еврейского метека[178] и безродного чужака» — одного из многих, поскольку то же самое можно было сказать о г-же Ано и Устрике, однако во времена Андре Тардье пресса не особенно подчеркивала данное обстоятельство. Теперь же ксенофобия и антисемитизм, многократно усиленные пропагандой лиг и Морраса, словно срываются с цепи, и кризис приводит к отставке Камиля Шотана. Газета «Аксьон франсез» называет его «главарем банды воров и убийц».
Избранный в 1932 г. президентом республики умеренный сенатор Альберт Лебрен назначает главой правительства радикала Эдуара Даладье, который более, чем Эррио, близок к левым. Разразившиеся в одно и то же время экономический, политический и социальный кризисы создают в начале 1934 г. все более напряженную атмосферу: происходят тринадцать уличных демонстраций, почти все они организованы или вдохновлены «Французским действием». Основные требования — «Долой воров! Долой убийц!». Когда по улицам проходят «Огненные кресты», публика воспринимает это без враждебности. Каждая из таких акций собирает примерно по четыре тысячи манифестантов. А префект полиции Кьяпп бездействует — кроме тех случаев, когда появляются манифестанты из левых, в особенности партийные работники. Двадцать второго января арестовано 346 человек; при этом жандармов пострадало меньше, чем обычно, — тринадцать человек. Налицо разные силы и разные стандарты. Тогда Даладье решает снять Кьяппа с поста — в качестве компенсации ему предлагается должность постоянного представителя в Марокко.
И это провоцирует мятеж.
Шестого февраля выступают все лиги: их члены с двух сторон движутся по Елисейским Полям. Это крайне правые «Французская солидарность», «Французское действие», «Патриотическая молодежь», «Федерация налогоплательщиков», «Огненные кресты». Но там же находятся «Национальный союз фронтовиков», скорее традиционной правой ориентации, и близкая к коммунистам «Республиканская ассоциация бывших фронтовиков» (АРАК)[179]. Из нескоьких мест манифестанты маршируют прямо к резиденции парламента — Бурбонскому дворцу, происходят столкновения, итог — полтора десятка погибших и 1435 раненых.
С точки зрения левых, провалилась попытка фашистского переворота. С точки зрения правых, прогнившее государство обрушило кровавые репрессии на честных людей, возмущенных бездействием правящих кругов и финансовыми аферами. Таковы две интерпретации, господствовавшие до тех пор, пока историк Серж Берстайн в своем не столь схематичном истолковании событий не объяснил сразу несколько возможных сценариев происходившего.
С точки зрения коммунистов, правительство Даладье, как и кабинеты его предшественников, излишне церемонится с фашистами. Поэтому его следует проучить. Другие ветераны находят, что репрессии направлены против героев войны, и это сближает их с лигами. Однако, когда полиция открывает огонь, «Огненные кресты» полковника де Ла Рока получают от своего предводителя команду разойтись. Полковник остается сторонником законности — и в этом его упрекают те, кто стремится дестабилизировать Республику и примыкает к активистам «Французского действия» и им подобным. Но последние, в особенности «Патриотическая молодежь» Тэттенже, вполне серьезно рассматривают возможность ниспровержения республиканского строя и установление режима фашистского типа.
Так или иначе, но Даладье оказывает сопротивление. При этом он вполне сознает, что полиция выходит из-под его контроля, что никто из организаторов мятежа не арестован. Правосудие уходит в тень, армия вызывает мало доверия. В конце концов, по требованию председателей обеих палат и президента Альберта Лебрена Даладье уходит в отставку.
Шестого февраля имело успех в
Ссылаясь на незначительность собственно фашистских организаций в 1934 г., большинство лучших историков считают, что в 30-х годах во Франции существовала устойчивая аллергия на фашизм. Естественно, они отмечают и неприятие многими парламентаризма, тоску по сильной власти, склонность к прямым воздействиям. Но при этом среди крайне правых французских движений не обнаруживается тяги к тоталитаризму, они более консервативны, так как не стремятся к смене элит, к социальному перевороту. Пожалуй, можно говорить о диффузном, не выраженном ярко фашизме или скорее даже о симпатии консервативных лидеров к некоторым фашистским идеям. В этом смысле эпоха Виши не станет более фашистской (разве что под самый конец), поскольку ее нотабли и технократы не имеют ничего общего с плебеями, правящими в Берлине и Риме. Вместе с тем следует учитывать, что с событиями 6 февраля и режимом Виши связаны одни и те же устремления, одни и те же лица: это и Моррас, Анрио, Пьер Лаваль, Ксавье Валла; и все тот же антисемитизм, все та же ненависть к масонам, все тот же антипарламентаризм (несвойственный лишь Лавалю) и все та же тоска по вождю.
И хотя республиканские идеи действительно укоренились в стране сильнее прочих, утверждать, что во Франции никогда не существовало искушения фашизмом, означает просто придираться к словам…
Каким моментом можно датировать возникновение Народного фронта? Его победой на выборах 1936 г. или днем 12 февраля 1934-го, когда в ответ на демонстрацию 6 февраля была объявлена всеобщая забастовка и, что символично, под крики «Единство!» на глазах растаяла былая вражда между сторонниками профсоюзов, связанных с социалистами и коммунистами? Победу 1936 г. сделало возможным объединение в его рядах множества других организаций, таких, как Радикальная партия, христиане «Молодой Республики», Комитет бдительности интеллектуалов-антифашистов, Лига прав человека и т. д., — всего девяносто семь различных ассоциаций.
Хотя на международной арене горизонт затягивали тучи — в связи с ремилитаризацией Гитлером Рейнской области, во Франции старались не обращать на это внимания, настолько победа «левого народа» казалась способной изменить будущее французов.
В 1936 г. эта победа (одержанная с незначительным перевесом, вслед за победой Народного фронта в Испании) была бесспорной. Во-первых, потому, что количество голосовавших составило 84 процента, т. е. наибольшее число после 1914 г.; во-вторых, потому, что левые получили 5,4 миллиона голосов против 4,2 миллиона, отданных за правых; и наконец, потому, что среди левых больше голосов и больше мандатов на этот раз получили коммунисты, тогда как радикалы часть голосов утратили. Получившие 147 мест в парламенте социалисты СФИО[180] стали сильнейшей партией Франции — радикалы имели 106, коммунисты — 72 места. Вместе левые получили 376 депутатских мандатов, правые — 222, однако радикалы могли качнуться вправо, что подрывало успех Народного фронта.
Вернулся к власти Леон Блюм, разумеется, в сугубо законных рамках. В своем вступительном слове он указал, что, поскольку социалисты не обладают абсолютным большинством в парламенте, следует говорить не о «завоевании» ими власти, а только о ее «исполнении».
Среди трудового народа эта победа вызвала взрыв радости. Несколько недель не прекращались марши и шествия с аккордеонистами во главе колонн. Выборы в парламент состоялись 26 апреля и 3 мая; 28 мая в годовщину Парижской коммуны 600 тысяч человек прошли перед Стеной коммунаров. Они пели «Интернационал». Также исполнялась песня шансонье Монтегю «Вперед, Леон!».
Победа левых синхронно была отмечена волной стачек. Они начались 11 мая на заводах «Бреге» в Гавре, а затем в течение нескольких дней охватили всю Францию. Производство и торговля были парализованы, так как забастовщики занимали предприятия, рабочие места, в том числе универсальные магазины, — нечто доселе невиданное! До сих пор в среднем происходило около пятидесяти стачек в месяц, в июне их число составило 12 тысяч.
Легко представить себе испуг хозяев, в особенности мелких, никогда прежде не сталкивавшихся ни с чем подобным и кричавших теперь о нарушении права собственности. Но жизнерадостность сборщиков пожертвований «для бастующих» свидетельствовала об их положительном настрое, не угрожавшем никому, — рабочие всего лишь надеялись воспользоваться преимуществами победы на выборах.
Новым стал, пожалуй, тот факт, что забастовщики были уверены: хозяева наконец-то обратят на них свой взор. Иными словами, это движение было стихийным, и, хотя профсоюзы его поддержали, вовсе не они были его инициаторами. Доказательством тому является поведение коммунальных служб, в наибольшей степени охваченных профсоюзной работой, но не принявших участия в стачках… В условиях этого хаоса, пугавшего собственников (10 миллиардов франков в золотых слитках уже пересекли швейцарскую границу), некоторые начали подумывать о восстановлении порядка, в том числе силой; прежним правительствам, которые формально еще находились у власти, для этого понадобилось бы всего несколько полков.
Прошел целый месяц, прежде чем появилось новое правительство, которое Блюм не хотел формировать, пока не истечет срок мандата предыдущей палаты. Созданное 4 июня, оно состояло только из социалистов и радикалов — коммунист Торез отказался от участия в работе кабинета, «чтобы не пугать буржуазию».
Блюм тотчас же собирает представителей профсоюзов и капитала и выступает посредником на переговорах — еще одно невиданное новшество, — которые ведутся в резиденции главы правительства — Матиньонском дворце. Крупнейшие капиталисты — Ламбер-Рибо и др. — явились на переговоры, бледные, но все же важные с виду. Профсоюзы тоже здесь, их представители — Фрашон, Жуо, Белен и др. — прекрасно понимают, что, хотя политическая победа отчасти принадлежит им, своими действиями они лишь сопровождали забастовки и захват предприятий — то, чего Леон Блюм в своем вступительном слове не одобрил.
Насколько бурно Блюм был встречен в палате депутатов («Впервые этой древней галло-римской страной правит еврей!» — заявил Ксавье Валла), настолько заключение Матиньонских соглашений проходило в атмосфере взаимного уважения, хотя для работодателей этот процесс был «тяжким и мучительным». Признав, наконец, незавидную долю «своих» рабочих, работодатели согласились с повышением заработной платы с 7 до 15 процентов, признанием полномочий профсоюзов на предприятиях, введением коллективных договоров во всех отраслях, со свободными выборами персонала предприятия своих делегатов, непременно французов. Как только соглашения были заключены, правительство выступило с проектами предоставления рабочим ежегодного двухнедельного оплачиваемого отпуска и ограничения рабочей недели сорока часами.
В обмен на матиньонские уступки профсоюзы пообещали прекратить занятие заводов и возобновить работу.
Однако на следующий день после заключения соглашений часть рабочих и некоторые рабочие организации отказались от обязательств, достигнутых правительством Народного фронта. «Все возможно» — так сформулировали свою позицию троцкисты и пивертисты — левое крыло СФИО. Нет, «не все возможно», — возражал им Морис Торез, глашатай умиротворения, на чем настаивал Сталин, опасавшийся внутреннего разложения Франции в преддверии кризиса или неизбежной войны с нацистской Германией; Торез требовал сделать Францию сильной, единой и обороноспособной.
Забастовки не прекратились по команде, и это ослабило авторитет правительства, равно как и ударило по проекту о сорокачасовой рабочей неделе. Хозяева крупных заводов объясняли, что ее введение затормозит реконверсию их предприятий, призванную служить целям национальной обороны. Одновременно возобновилась инфляция, что сократило реальное повышение зарплат. Вскоре радость сменилась разочарованием.
Испанская политика Блюма добавила замешательства в ряды Народного фронта. Помогать испанскому Народному фронту, демократически избранному и ставшему жертвой агрессии националистов генерала Франко, казалось чем-то само собой разумеющимся. Но боязнь возродить во Франции атмосферу гражданской войны, памятную всем по событиям 6 февраля 1934 г., заставила Блюма пойти на попятную и под давлением радикалов Эррио и англичан выступить сторонником политики невмешательства в испанские дела. Муссолини, Салазар и Гитлер между тем отправили в Испанию своих военных, оружие и самолеты (в частности туда прибыл легион «Кондор»), в то время как Сталин, мало заинтересованный в помощи правительству, в котором доминировали социалисты и анархисты, оказывал республиканцам поддержку без особого энтузиазма. В свою очередь, Франция блокировала поставки оружия законному правительству, согласившись лишь на формирование Интернациональных бригад, которым руководили Пьер Кот и Андре Мальро.
«Неужели вы думаете, что есть хоть одно ваше чувство, которого бы я не разделял?» — в отчаянии жаловался Блюм левым. Это одиночество надломило его, что проявилось после первого отступления Франции, во времена кабинета Альбера Сарро (1936), когда Гитлер осуществил ремилитаризацию Рейнской области. Ослабленный, но по-прежнему трезво мысливший Блюм увеличил тогда расходы на национальную оборону, но это было достигнуто в ущерб тем преимуществам, которых трудящиеся добились в июне 1936-го.
Первый серьезный опыт социального компромисса привел к фантастическому росту рядов профсоюзов, число членов Всеобщей конфедерации труда (ВКТ), например, увеличилось с одного миллиона до пяти. Рабочий класс интегрировался в нацию и в равной степени в государственный строй, несмотря на то что сразу после русской революции, а именно в 1920 г., когда родились коммунистическая партия и Коминтерн, тенденция к его отделению проявилась, по меньшей мере, дважды. Однако величайшее социальное соглашение во французской истории, это сияющее воспоминание о народной победе вскоре будет объявлено одной из причин поражения Франции в войне — совершенно необоснованно, как показали историки Робер Франк и Жан Луи Кремьё-Брийяк. Но те, кто впервые в жизни отправился в отпуск, — эти трогательные образы храбрецов, открывающих для себя радости жизни, не могли представить себе, что ровно четыре года спустя, день в день, они окажутся пленными за колючей проволокой. В этом обвинят Народный фронт, возложив на него всю ответственность, и в 1941 г. епископ гасконского городка Дакс возвестит, что «проклятым годом был не сороковой, год нашего внешнего поражения, а тридцать шестой, год поражения внутреннего». Таким будет реванш Виши за победу Народного фронта. И по сей день находятся те, кто не знает, стал ли его триумф светлой или темной страницей нашей истории.
Мюнхенская конференция в 1938 г. и советско-германский пакт о ненападении в 1939-м стали, пожалуй, для французской дипломатии ее Седаном и Ватерлоо.
С той, правда, разницей, что при возвращении из Германии Эдуард Даладье, председатель Совета министров, был встречен восторженной толпой, аплодировавшей ему как человеку, который сохранил мир. Он побледнел, его лицо исказилось. «Идиоты», — сказал он, оценивая катастрофический характер этой капитуляции.
Одиннадцать месяцев спустя заключение пакта между Гитлером и Сталиным потрясло правящие круги Франции, Англии и других стран. Оглушенные новостью коммунисты ничего не понимали; но и французские фашисты понимали не больше их. Парадоксальным образом этот гром среди ясного неба полностью изменил политическую карту страны: выходило, что французам теперь предстоит бороться одновременно против нацизма и коммунизма. Ситуация переменилась лишь после того, как Германия начала войну против СССР в июне 1941 г.: с этого момента гражданская франко-французская война могла возобновиться с прежней силой.
Однако за это время Франция познала военный разгром, вражеское вторжение, поражение и режим Петэна.
После прихода Гитлера к власти в 1933 г. все французские кабинеты проводят трусливую политику. Господствующее чувство — страх; страх, переполняющий и парализующий их, но всегда вызываемый одними и теми же причинами. В начале правления фюрера и после первых нарушений Версальского договора и левым, и правым, и Блюму, и Тардье, хочется верить, что диктатор долго не продержится. После ремилитаризации Рейнской области в 1935 г. такие французы, как правый либерал Пьер Этьен Фланден, подобно англичанам, думают, что «налицо страх вступать в войну, единственной целью которой является воспрепятствовать началу другой».
После франкистского мятежа, за которым следуют успехи Народного фронта в Испании, напряженность во Франции нарастает. Для одних главный враг — это Советский Союз и его внутренний союзник, Французская компартия. Для других — нацистская Германия и фашистская Италия, поддерживающие генерала Франко. В этот момент Леон Блюм больше всего боится, как бы оказание помощи испанским республиканцам не вызвало во Франции гражданскую войну. Отчаявшись, он решается на политику невмешательства в испанские дела. Для него главную опасность представляет нацистская Германия, и ради того, чтобы финансировать перевооружение Франции, он уменьшает расходы на социальную политику в надежде умиротворить капитал. Однако его преемники, стремясь добиться доверия со стороны капитала, хотят уже умиротворить Гитлера. Ведь, по существу, для многих «лучше Гитлер, чем Блюм». Таким образом, с 1936 по 1939 г., когда масса граждан, которой Народный фронт дал надежду на лучшую жизнь, становится все более пацифистской, правящие круги, еще более разделенные, чем прежде, перед лицом угрожающей войны постепенно занимают свои традиционные позиции. Левые, еще совсем недавно, по крайней мере до 1935 г., настроенные пацифистски, считают, что надо оказывать сопротивление Гитлеру, но не посредством войны, — на ее ведение у Франции почти нет средств; их поддерживают некоторые одиночки справа, такие, как Поль Рейно и Жорж Мандель. Правые, еще недавно воинственные и непреклонные по отношению к демократической Веймарской Германии, проявляют куда большее понимание к нацистскому режиму и буквально очарованы им. О чем они мечтают? Повернуть Гитлера на Восток и направить на СССР. К ним примыкают слева люди, подобные порвавшим с компартией Жоржу Бонне, Марселю Деа, Жаку Дорио.
По мере нарастания успехов Гитлера, в числе которых аншлюс Австрии, «Стальной пакт» с Муссолини, рост могущества рейха, и в связи с ощущением неготовности Франции к войне страх правящих кругов уступает место панике. Когда судетские немцы, желая добиться присоединения к Германии, обращаются к Гитлеру, маршал Петэн бросает французскому послу в Варшаве: «Мы не можем ничего предпринять для оказания военной помощи Чехословакии». «Наша авиация будет уничтожена через четырнадцать дней», — заявляет командующий ВВС генерал Вюильмен военному министру в сентябре 1938-го. Но даже если верно то, что соотношение сил, по крайней мере в авиации, никогда не было столь неблагоприятным для Франции, как осенью 1938 г., военный фактор оказывается отнюдь не единственным из тех, что определяют французскую политику в Мюнхене и после него.
Когда весной 1938 г. требование судетских немцев получить автономию встретило отказ правительства Чехословакии, французское правительство столкнулось с первой трудностью. Дело в том, что оно подписало два договора с Прагой, согласно которым Франция была обязана оказать военную помощь чехословацкому государству в случае нападения на него третьей страны. Подобный договор с Чехословакией подписал и СССР, однако его выполнение было обусловлено выполнением франко-чехословацкого соглашения. И если председатель Совета министров Даладье был готов к оказанию сопротивления, то его министр иностранных дел Жорж Бонне выступал против любого вмешательства без поддержки Великобритании. В своей ноте от 20 июля 1938 г. он доводил до сведения своего чехословацкого коллеги в Париже, что «Франция не будет вести войну ради решения судетского вопроса; конечно, мы публично подтвердим нашу солидарность… но это должно позволить Праге найти мирное и достойное решение».
Что же касается Великобритании, то она дала понять, что поддерживает референдум в Судетской области, т. е. решение, с которым не могли согласиться ни Франция, ни Прага, ясно понимавшие, что большинство судетских немцев последуют призывам своего вождя Генлейна и Гитлера: непоследовательность поведения версальских победителей оказалась трагической, побудив 2,5 милиона судетских немцев, оказавшихся под чешским господством, к действиям, опиравшимся на право народов на самоопределение… Кроме того, англичане в излишне черных красках представляли себе способность чехов защищаться в случае германского нападения, что не соответствовало реальности. Исполнившись решимости «сохранить мир любой ценой» и прикрываясь британскими недомолвками, французские руководители начинают оказывать давление на Прагу, добиваясь от чехов уступки немецким требованиям, предъявленным в жесткой форме 12 сентября.
Таким образом, именно Париж и Лондон, которые обратились к чехам с ультиматумом, можно было бы считать ответственными за войну, если бы та началась.
В свою очередь, советские руководители напоминают, что СССР готов вмешаться, если Париж в соответствии с договором подаст пример.
Им известно, что Польша и Румыния отказываются предоставить советским войскам право прохода через свою территорию, которое необходимо для оказания помощи Чехословакии. Но они и не перебрасывают войска к своим границам и даже не изображают готовности к действиям.
И тогда Чемберлен предлагает провести конференцию четырех держав, на что соглашается Муссолини.
В Мюнхене Франция и Англия уступают окончательно, и чехам приходится склониться, затаив негодование. Чехословакия оказывается обрезанным государством, и поляки воспользовались случаем, чтобы аннексировать у нее Тешинскую область[182].
Во Франции радость народа, сопровождавшая заключение Мюнхенского соглашения, оказалась недолгой. Общественное мнение очень скоро осознало, что победа глашатаев мира является эфемерной. Но Мюнхен имел своих сторонников. Во-первых, жителей Эльзаса-Лотарингии, поддерживавших местного депутата Робера Шумана: они естественным образом хотели избежать франко-германского конфликта. Затем правых во главе с газетой «Аксьон франсез», которая писала: «Франция не желает сражаться ни за евреев, ни за русских, ни за пражских масонов». Одобрение Мюнхенского соглашения в палате депутатов было массовым: 535 голосов — «за», 75 — «против», причем среди правых депутатов несогласие выразил один-единственный человек — Анри де Кериллис, в котором партнеры по лагерю видели «агента Москвы».
Именно в этом заключался секрет мюнхенской капитуляции.
Тьерри Мольнье писал в газете «Комба» (Combat): «Победа, одержанная Францией, была не столько победой Франции, сколько победой принципов, которые с полным основанием можно считать теми, что ведут к разрушению Франции и цивилизации». Подразумевалось, что тоталитарные государства представляют главный бастион против большевизма.
Сблизиться с Италией, чтобы нейтрализовать Германию, — такова была цель Пьера Лаваля накануне возникновения Народного фронта. Сблизиться с Германией, чтобы противодействовать СССР и переориентировать ту в направлении Центральной Европы, стало целью некоторых английских и французских политиков. После Мюнхена за англо-германскими переговорами последовали франко-германские экономические соглашения, заключение которых отмечалось в Париже «в атмосфере, исполненной очарования, разрядки, оптимизма».
После того как произошел аншлюс Австрии, Сталин прекрасно понял, чего именно желает добиться французская дипломатия: избежать заключения союза с ним, повернуть Германию против СССР. Франция укрывалась за спиной Великобритании, «своей няньки», по словам Гитлера, чтобы ее уловки не выглядели чересчур унизительными, однако цель французской политики была ясна и как до, так и после Мюнхена; Париж даже не информировал Москву о ходе переговоров, которые велись с Чехословакией, чтобы подтолкнуть ту к уступкам Германии. Чтобы встретиться с Гитлером, Чемберлен и Даладье поспешили воспользоваться самолетом; чтобы вести с СССР переговоры о военной помощи, Франция и Англия направили в Москву делегацию, в которой не было ни одного заместителя министра и которая совершала свое путешествие на круизном пароходе. «Хватит, наигрались, все это несерьезно», — сказал Сталин министру иностранных дел Молотову, готовившему пакт, который предстояло заключить с Гитлером, — на сей раз за счет Польши и Прибалтийских стран. Чтобы опередить формирование коалиции, которая, по мысли Сталина, замышлялась против СССР, Молотов подписал с Риббентропом пакт о ненападении, который давал Германии гарантии на Востоке в случае начала войны на Западе.
И тут-то Даладье решил, что можно, наконец, сказать русским, что в случае франко-германской войны тем не потребуется получать польское согласие для прохода через Польшу, — однако соответствующая инструкция генералу Думенку запоздала: Сталин заключил договор с Гитлером.
Некоторое время спустя, когда Гитлер выдвинул претензии на Данциг (Гданьск) и вторгся в Польшу, именно Англия, предоставившая полякам гарантии безопасности, объявила войну Германии. Франции — без каких-либо парламентских дебатов — пришлось последовать за ней (сентябрь 1939 г.).
«Странной войной» называют этап Второй мировой войны, длившийся с сентября 1939 по май 1940 г., когда гражданское и военное руководство Франции ведет себя так, словно бы не понимает смысла своих действий — или скорее своего бездействия. Когда же раздается гром — с началом германского наступления в мае 1940-го, — то солдаты, конечно, сражаются, но былая неопределенность уже подорвала дух руководителей и общества, и это становится одним из факторов наступающей катастрофы.
Оккупация немцами Праги в нарушение Мюнхенского соглашения, затем германская агрессия против Польши существенно изменили общественные настроения во Франции: согласно опросу, проведенному в это время, 76 процентов респондентов считали, что необходимо помешать Гитлеру силой овладеть Данцигом. Уступив один раз, общество понимает, что его надежды на Мюнхен были иллюзорны. Оно не следует за Марселем Деа, который писал: «Стоит ли умирать за Данциг?» Люди считают, что «надо положить этому конец», и пацифисты 1938 г. практически утрачивают влияние.
Поэтому, когда война была объявлена, а враг вторгся в Польшу, общество ожидало, что после стольких отступлений и унижений что-то произойдет.
Но ничего не происходит.
Генерал Морис Гамелен в своем докладе указывает: чтобы оказать определенную в договорах помощь Польше, он сможет начать наступление лишь на четвертый, если не на пятнадцатый день. Тем не менее 7 сентября французские войска занимают Варндский лес[183], продвинувшись на десяток километров от границы; против сотни обороняющихся немцев действуют десять французских дивизий. Но 12 сентября операция остановлена, а 16-го принято решение об отходе, при этом оставлен французский город Форбах…
Такова была помощь, оказанная Польше.
Французские военные предусматривали создание оборонительной системы от Юрских гор до Северного моря; при условии что фронт на Востоке держится, предполагалось наступление французских сил в направлении Майнца. В противном случае они должны были отойти за линию Мажино.
Но фронт на Востоке не удержался: поляки, раздавленные немцами, а затем получившие удар по тылам в ходе советского наступления 17 сентября, были полностью разгромлены. Тогда французы отступили, чтобы в боевой готовности ожидать немцев.
Сегодня лучше понимаешь последствия подобного поведения. Они обусловили «странную войну», а позднее, после разгрома, заключение перемирия.
Некоторые моменты этого периода особо значимы.
Так, начиная с сентября французское командование отказывается от бомбардировок Германии — «из страха перед ответными карательными действиями и потому, что это замедляет концентрацию войск».
В январе 1940 г., когда бельгийский король Леопольд III сообщил французам о своих опасениях вторжения Германии, генерал Гамелен хочет ввести войска в Бельгию, однако его заместитель генерал Альфонс Жорж отговаривает его и вместе с Даладье убеждает в том, что это дало бы Гитлеру предлог для вторжения в Бельгию…
Французская сторона полагает, что необходимо выиграть время, поскольку продолжается усиление авиации; пока же та слишком слаба, чтобы действовать. «В таком случае, — отвечают англичане, — Франция может держаться без нашего экспедиционного корпуса. Впрочем, сердце империи — это Суэц». На конференции союзников, которая состоялась 22 сентября и где уже не ставился вопрос о Польше, Чемберлен предлагает Франции 32 самолета. Ведь именно авиация является слабым местом французских вооруженных сил.
Это позволяет лучше понять позицию французского Генерального штаба: Гамелен предпочел бы нанести ответный удар Германии на Балканах, так как был убежден, что после Польши немцы устремятся к нефтяным полям Румынии. Он желает избежать сражения непосредственно во Франции, поскольку боится массированных налетов, направленных против гражданского населения. Парижане получают противогазы, к угрозе газовой атаки относятся весьма серьезно, потому что применение газов в 1914–1918 гг. оставило глубокий след в их памяти. Вести войну на Балканах, высадиться, как в 1915 г., в Салониках означает вести войну, не ведя ее по-настоящему, оставить возможность для компромисса, нового
Ни французы, ни англичане не желают совершать непоправимых действий — они все еще надеются на переговоры. «Никаких несвоевременных инициатив, — говорит Гамелен и добавляет: Пусть погибнут Румыния, Югославия, Финляндия, если это нужно для того, чтобы мы выиграли войну». Таким образом, Франция вступает в войну, пятясь задом; общество хорошо чувствует это, и на смену первоначальному пониманию необходимости исполнить свой долг начиная с зимы приходят упадок духа и бессилие.
Даладье прекрасно осознавал тупик, в который его поставило объявление войны. Подобно Пьеру Лавалю, он считал, что Польша, которая сразу после Мюнхена аннексировала Тешинскую область, этим постыдным актом освободила Францию от обязательств по оказанию военной помощи. Но, поскольку Англия, верная слову, данному полковнику Беку[185], все же объявила войну Германии, Франции пришлось следовать за ней.
Представляя себе состояние французских вооружений, стремительно развивавшихся в то время, но еще не готовых к военным действиям к осени 1939 г., в условиях надвигавшейся зимы, а также видя английскую позицию — объявить войну, но не направлять экспедиционный корпус, — Даладье заявил своему военному советнику Вийелюму, такому же пацифисту, как он сам: «Франция ведет войну в одиночестве — забывая при этом о Польше и бросая упрек Англии; если так будет продолжаться, я заключу мир с Гитлером».
Однако после советского нападения на Финляндию французские руководители пришли в неистовство. Заняв выжидательную позицию в отношении Германии, они были готовы проливать кровь в борьбе против СССР, чтобы оказать поддержку и защитить «маленькую Финляндию». Судьба этой страны вызвала в их кругах куда больший отклик, чем уничтожение Польши.
Чтобы противостоять СССР, из-под сукна извлекаются давно подготовленные планы. Генерал Вейган хочет послать свои эскадрильи с Ближнего Востока бомбить Баку; французское командование получает приказ подготовить высадку десанта в Петсамо в финской Лапландии… Эта периферийная стратегия должна лишить Германию нефти на Юге и железа на Севере. Напасть на СССР, чтобы ослабить его и оторвать от него Германию, — таков был замысел.
Для Гамелена и Даладье он, помимо прочего, интересен тем, что заменяет собой фронтальное наступление, в успехе которого, несмотря на то что оно было бы поддержано французами, они сомневаются ввиду нехватки танков и авиации, тем более что глубокие операции в силу необходимости использования флота стали бы главным образом сферой ответственности англичан.
Эта стратегия позволяет убить сразу двух зайцев! В прессе, в Сенате те, кто прославлял героическое сопротивление Финляндии, закончили тем, что забыли о роли, которую во всей этой истории играла Германия.
«Но ведь мы объявили войну Германии», — напоминают англичане в Верховном союзном совете. И в свою очередь, они оттягивают норвежскую экспедицию, предлагаемую французами в качестве помощи финнам. Вдохновленный решительным антисоветским настроем французов, который поддерживают папа Пий XII и президент США Франклин Рузвельт, Даладье выступает с идеей мирных переговоров при посредничестве Муссолини и французского министра Анатоля де Монзи.
Перемирие между Финляндией и СССР, заключенное 12 марта 1940 г., частично перечеркнуло аргументы тех, кто выступал за ведение войны на периферии. Англичане освободились от тяжкого бремени. Однако во Франции Даладье оказался дискредитирован. Зажатый между сторонниками «твердой» политики, считавшими, что надо что-то делать, такими, как Поль Рейно, и «мягкими» аттантистами, склонными выжидать, он подал в отставку.
«Сохраните нескольких “мягких” политиков в своем правительстве», — советовал Леон Блюм Полю Рейно, пришедшему на смену Даладье благодаря большинству всего лишь в один голос. Тот, разумеется, расстался с «умиротворителем» Жоржем Бонне и пригласил Манделя, но при этом сохранил де Монзи… Он вывел из состава своего кабинета проанглийски настроенного Палевского и удержал пацифиста Вийелюма — чего позднее не удалось избежать и де Голлю.
Пока французы готовились к отправке войск в Норвегию, туда 9 апреля вторглись немцы, уже захватившие Данию. Следует трагическая кампания, в которой немецкие люфтваффе утверждают превосходство авиации над флотом и одерживают верх над британскими ВМС. В ходе этой кампании, заявив о захвате Норвегии, союзникам удается закрепиться лишь в Нарвике. Лорд Адмиралтейства Черчилль берет ответственность за эту неудачу на себя. Разве его уже не называли «Мистер Дарданеллы» в память о провале авантюры 1915 г.? Во Франции смеются над правительством Поля Рейно, провозгласившим, что «железнодорожный путь» из Швеции для немцев перекрыт. Не станет ли в Великобритании это поражение часом лорда Галифакса, сторонника
Девятого мая, с началом германского вторжения в Голландию и Бельгию, Англия по-настоящему вступает в войну. Но, ради того чтобы отодвинуть час неизбежной катастрофы, Англия, подобно французам, ранее бросившим на произвол судьбы Польшу, оставляет теперь уже саму Францию сражаться в одиночестве. Настало время слез.
Эта катастрофа оставила самые сильные впечатления. Стремительно несущиеся к земле немецкие пикировщики «Юнкерс», рев сирен, вселяющий ужас в военных и гражданских, неописуемый беспорядок отступления в начале июня, упивающиеся победой солдаты вермахта, с песнями марширующие по улицам захваченных городов.
Все началось 10 мая 1940 г., когда германские дивизии обрушились на Бельгию и Нидерланды. Это казалось повторением плана Шлиффена в 1914-м. Французские силы устремились на помощь. Но главный удар немцев — в особенности их
Катастрофа 40-го года отражена в ряде художественных произведений. Если ограничиться наиболее популярными, то это роман Робера Мерля «Уикэнд на Зюйдкоот», экранизированный позднее Анри Вернёем и рассказывающий о трагедии эвакуации из Дюнкерка, а также сентиментальный фильм об отступлении «Запретные игры», в котором маленькая девочка видит гибель своих родителей во время бомбежки, блуждает в одиночестве и в конце концов ее принимают в крестьянскую семью. Впоследствии у всякого были причины анализировать поражение на свой лад.
Одни, сосредоточив огонь исключительно на Виши, противопоставляют этот режим тому, которому он пришел на смену, и не желают задерживаться на процессах, происходивших в Третьей республике; другие, голлисты, рассматривают постигшую французов катастрофу как всего лишь одно проигранное сражение в своего рода тридцатилетней войне, начавшейся в 1914-м и завершившейся в 1945 г.; коммунисты, в свою очередь, видят тупик в период заключения советско-германского пакта (сентябрь 1939 — июнь 1941 г.), который они одобрили, и рассматривают исход французской кампании как ее последствие. Что же касается сторонников Петэна и их наследников, то те используют июньское поражение для оправдания легитимности режима Виши и осуждения Третьей республики, делая акцент на Риомском процессе (1942). Правда, в данном случае обвиняемые могли показать, что Маршал[186], сам бывший министром, также несет ответственность за катастрофу 1940 г.
Однако среди современников событий распространена мысль о том, что ответственность лежит на политиках, только на них, и в особенности на руководителях Народного фронта, плохо подготовивших страну к войне. В начале своего существования режим Петэна активно использовал этот предрассудок в собственных целях.
Немцы не создавали фарсов о своем поражении в 1945 г.; французы во время оккупации порождали их во множестве: «Через Париж» режиссера К. Отан-Лара, «Большая прогулка» Ж. Ури и др. Двадцать пять лет спустя после разгрома 1940 г. они развлекались сатирической безделкой Робера Ламорё «Куда же пропала седьмая рота?». Этот фильм, без конца демонстрировавшийся телевидением, поддерживал порожденное немыслимыми масштабами катастрофы верование, что французы не хотели сражаться и потому не были разгромлены. Память нации предпочитает игнорировать тот факт, что в течение шести недель в боях пали 100 тысяч французов, и не оказывает им никаких почестей — в отличие от павших в 1914–1918 гг. или борцов Сопротивления.
Коллективная память породила и другую неправду — будто в Дюнкерке англичане спасали самих себя, бросая французов на произвол судьбы. Между тем из 330 тысяч солдат, прибывших в Англию, 130 тысяч были французами. Основой этого с готовностью воспроизводимого заблуждения послужило то обстоятельство, что первыми на суда были погружены англичане.
Возникает вопрос: почему линия Мажино обрывалась в Арденнах, при том что на протяжении своей изрядной части она дублировала такое естественное препятствие, как Рейн, а история учила, что в любую эпоху — в 1914 г., во времена Французской революции или при Людовике XIV — вторжение на французскую территорию легкоосуществимо через Бельгию?.. Причина обрыва линии перед Седаном заключалась в следующем: продолжение ее до Северного моря означало бы, что Бельгию предоставляют ее собственной судьбе.
Но весной 1940 г. бельгийцы отвергли французское вмешательство, предложенное адмиралом Дарланом в качестве ответа на немецкое вторжение в Норвегию… Французы заверяли англичан, что «будут сражаться с немцами, вступив в Бельгию», если те нападут на последнюю.
Это предполагало существование мощных бронетанковых сил, на чем настаивал полковник Шарль де Голль, и сильной авиации, о которой говорил Петэн. Но, кроме Гудериана в Германии, никто не прислушался к аргументации де Голля, а левые к тому же опасались, как бы создание бронетанковых сил не означало замену национальной армии на профессиональную, готовую совершить государственный переворот.
Тем не менее в 1940 г. Франция располагала собственными бронетанковыми силами; вопреки порожденному разгромом мифу она имела на ходу 2946 танков против 2977 у немцев. Французский танк В1 даже превосходил по своим тактико-техническим данным тогдашние германские танки, однако основная часть французских танковых сил не была сгруппирована в бронетанковые корпуса; они были разбросаны в целях поддержки пехоты — как в 1918 г. К тому же, если в 1918 г. наземные силы поддерживала авиация, то в 1940-м последняя не только почти не выполняла этой функции, но и серьезно уступала по числу самолетов люфтваффе: 2200 французских самолетов против 4500 машин противника.
К этим основным факторам добавляется те, что были связаны с политикой и государственным управлением Франции. Они создавали беспокойный климат, и даже тот, кто не был пораженцем, предсказывал скверный исход испытания, которым станет борьба против гитлеровской Германии.
Страх утратить последний шанс на мир, атаковав врага, трения между англичанами и французами, проистекавшие из стремления переложить тяжесть военных операций друг на друга, и т. п. — все это тяготило, создавало тлетворный климат, и общество это чувствовало. Такая атмосфера объясняет массовый исход обезумевших парижан, последовавший за сообщением правительства о том, что оно покидает столицу: вспомним, что в начале июня французы боялись газа, а также бомбардировок, но никто не мог представить себе ни столь быстрого разгрома, ни вражеского вторжения.
Анализируя сугубо военные причины поражения Франции, иностранные историки обнаруживают ряд особенностей. Во-первых, ошибочно думать, будто Франция была не готова к войне, однако мысль ее политического и военного руководства о «подготовленном сражении» сковала инициативу, когда враг перешел в наступление там, где этого не ожидали, — в Арденнах. Еще одно объяснение: роковым недостатком французской армии была организация военного управления. Командующие наземной армией и военно-воздушными силами не находились в постоянном контакте, поэтому авиация даже не пыталась воспрепятствовать продвижению передовых отрядов вражеских бронетанковых сил через Арденны, тогда как господство люфтваффе в воздухе позволило немцам размалывать на части французскую оборону. Англосаксонские и немецкие комментаторы отмечают также, что долгие месяцы «странной войны» были использованы не для укрепления границ страны, а только для того, чтобы оттянуть время в ожидании момента, когда французская авиация численно сравняется с неприятельской, — в 1941. Они также указывают на конфликты между политическими лидерами и военными, сохранявшими враждебность и недоверие по отношению к правительству левого большинства. Это, конечно, не относится к генералиссимусу Гамелену, очень близкому к Даладье, однако он не обладал харизмой, энергией и авторитетом; его ум, знание им ситуации становились причиной выжидательной позиции; он вступил в Бельгию, предчувствуя западню и словно бы повинуясь року, при том что еще весной его адъютант, генерал Жорж, выступал против этого шага. «Генерал, который сомневается в победе, должен быть расстрелян», — говорил Клемансо.
«Ах, если бы там был Петэн», — сказал Поль Рейно, когда Гамелен был заменен Вейганом.
Десятого июля 1940 г., спустя три недели после заключения перемирия, Третья республика перестала существовать по итогам парламентского голосования, вошедшего в Историю: 569 голосов «за» упразднение, 80 — «против» при 20 воздержавшихся. Национальное собрание — съехавшиеся в город Виши Сенат и Палата депутатов — передало «всю полноту власти республиканского правительства в руки маршала Петэна с целью разработки посредством одного или нескольких актов новой конституции Французского государства. Последняя должна гарантировать права трудящихся, права семьи и права родины. Она будет утверждена нацией и введена в действие созданными на ее основе собраниями». Эта конституция так и не была никогда составлена.
Одиннадцатого июля появился первый из документов, изданных палатами с формулировкой: «Мы, маршал Петэн, глава государства…» и т. д. Исчезло одно очень важное слово. Главный организатор парламентской операции 10 июля — Пьер Лаваль констатировал: «Так убивают Республику». Однако шла ли речь об убийстве или самоубийстве?
Как бы то ни было, самым поразительным в этих событиях является неучастие, молчание или воздержание тех, кто до сих пор этой республикой руководил. Один за другим они были выведены из игры или куда-то исчезли. Рассказ о том, при каких обстоятельствах из политической жизни Франции были вычеркнуты ее наиболее важные фигуры, дает представление о масштабах военной катастрофы и позволяет лучше понять, как воспользовались ею враги Республики.
Первым с политического горизонта исчез Эдуард Даладье, остававшийся министром национальной обороны после того, как Поль Рейно 22 марта сменил его на посту главы правительства с целью придать войне более живой характер. Четырнадцатого мая, две недели спустя после германского вторжения в Нидерланды и Бельгию, Поль Рейно получил известие, что прорвавшиеся под Седаном немецкие танки стремятся отрезать союзные войска в Бельгии. «Дал ли Гамелен, по крайней мере, приказ об отходе?» — спрашивает он. «Нет», — отвечает Вийелюм, его военный советник. Пятнадцатого июня в семь часов утра Даладье, всегда поддерживавший в спорах с Рейно стратегию Гамелена, телефонировал главе кабинета: «Все погибло». «Он [Гамелен] прибыл в десять часов, — свидетельствует Доминик Лека, управляющий делами кабинета Поля Рейно. — В один момент этот государственный муж превратился. в несчастного человека, онемевшего, растерянного, сидящего в углу, покрасневшего, словно плохой ученик и наказанный школьник: никто больше не станет к нему прислушиваться». Сразу же после этого генерал Гамелен объясняет, что «перед лицом столь неожиданных несчастий армия смиряется с катастрофой». «Он спокоен, словно анализирует битву при Азенкуре… ни слова надежды, у него больше нет резервов». Отстраненный от должности, Гамелен вскоре впадает в мистицизм и заявляет о своей виновности.
Две недели спустя разгром завершился. Бежавшие министры блуждали где-то между Луарой и Гаронной, сбитые с толку и измученные до последней крайности. Население в отупении взирало на беспорядочно бегущую армию, разгромленную — и разгромленную наголову. Среди неописуемого хаоса исхода, где военные перемешались с беженцами, руководители страны спорили о том, как положить конец этой катастрофе. Не отправиться ли в Северную Африку, чтобы продолжать войну оттуда, доверив страну некоему «бургомистру», который будет заниматься текущими делами? Капитулировать и продолжать войну иными средствами? Просить перемирия? На этих дорогах отступления, неподалеку от Бордо, новый государственный секретарь по военным вопросам генерал де Голль, встретившись с председателем Совета министров П. Рейно и почувствовав, что тот готов уступить сторонникам заключения перемирия, говорит: «Я оказал вам свое скромное содействие, но лишь затем, чтобы вести войну. Я отказываюсь подчиняться условиям перемирия. Если вы останетесь здесь, вы утратите контроль над ситуацией. Необходимо как можно скорее добраться до Алжира. Да или нет? Вы решили?»
Между тем Рейно подвергается резким нападкам со стороны преемника Гамелена — Вейгана, который требует немедленного перемирия и опирается на Петэна, ставшего 16 мая заместителем председателя Совета министров. Рейно оставлен генеральными секретарями правительства Полем Бодуэном и Ивом Бутийе, его поддерживают лишь политики Луи Марен и Жорж Мандель. Что касается последнего, уже ощутившего рост в стране антисемитизма, то разве он не отходит на второй план в эти трагические дни, когда обсуждается, каким образом положить конец борьбе? Так или иначе, но именно он с готовностью идет навстречу де Голлю, этому новому человеку, которому предстоит стать воплощением Сопротивления и будущего страны. Рейно же, скорее утративший опору, чем лишенный решимости бороться, как и предчувствовал Мандель, уступает «Наполеону и Жанне д’Арк в одном лице» (по выражению Камиля Шотана) и передает власть Петэну — которого он сам в свое время привлек к участию в правительстве с целью вернуть нации боевой дух. Возглавив Совет министров, Петэн незамедлительно обращается к Германии с просьбой о перемирии (17 июня). Рейно, как раз попавший в автомобильную аварию, разумеется, тоже прибывает в Виши, но слишком поздно и потому не принимает участия ни в голосовании о кончине Третьей республики, ни в дискуссиях, которые предшествуют этому акту.
В течение нескольких дней ни председатель палаты депутатов Эдуар Эррио, схваченный во время переезда на лионскую виллу, ни опасающийся Петэна председатель Сената Жюль Жаненнэ так и не попытались по-настоящему отговорить Рейно от передачи своего поста Петэну. А президент Республики Альбер Лебрен перестал существовать как политик даже до того, как сложил с себя полномочия: никто и не вспомнит, что именно он на заседании Совета министров 25 мая первым предложил заключить перемирие. Тем не менее в Виши он заявляет о своем отказе уйти в отставку, при том что Эррио добровольно отказывается от участия в голосовании, а Жаненнэ, будучи председателем, не голосует.
Что касается других парламентариев, желавших продолжать борьбу в Северной Африке, то часть из них, отправившись туда на корабле «Массилия», оказалась в ловушке — они не знали, что принцип разделения правительственной власти между Алжиром и метрополией более не действует. Их было двадцать семь, в том числе Поль Бастид, Пьер Мендес-Франс, Андре Ле Троке. Прочие, оставшиеся в Виши, солидаризируются с точкой зрения своих лидеров, например руководители соцпартии, которые спрашивают: где Леон Блюм? «Место этого еврея в морге», — бросает Марсель Режи, товарищ Блюма по партии. Ядовитая атмосфера Виши способствует дальнейшему развитию событий: часть этой группы принимает сторону Шарля Спинасса, голосующего за Петэна и считающего, что парламентарии должны «принести себя в жертву». Сам же Леон Блюм голосует против предложения Лаваля о передаче всей полноты власти Петэну, однако, словно пригвожденный к скамье, хранит молчание во время дебатов. Вожди и ораторы Республики, парализованные разгромом, ведут себя подобно тенорам, внезапно потерявшим голос.
Другие — Вейган, Лаваль, Петэн — спешат воспользоваться военным поражением, чтобы похоронить Республику. Именно Вейган подрывает положение Рейно своими постоянными требованиями заключить перемирие. «Да, нужно сражаться до конца — но конец уже наступил», — говорит он, когда проиграно сражение на Сомме. Он решительно возражает против капитуляции на голландский манер, когда королева эмигрировала в Великобританию с целью продолжить борьбу: «Что общего может быть между этой королевой, представляющей свою страну… и председателем Совета министров: за семьдесят лет Республика перевидала около сотни таких?»
Эти презрительные оценки дают хорошее представление о взглядах Вейгана. Они подтверждаются запиской, которую он отправил Петэну после заключения перемирия: «Прежний порядок вещей, т. е. политический режим, основанный на масонских, капиталистических и интернациональных компромиссах, завел нас туда, где мы сейчас находимся. Франция более не желает этого». Республика заклеймена; правда, ловко замалчивается ответственность военного командования. Подобно Петэну, Вейган отказывается покинуть страну, «пусть даже ноги будут связаны оковами». Адмирал Дарлан, в свою очередь, так отзывается о парламентариях, ушедших на «Массилии»: «Они говорят другим: да чтоб вы сдохли! И смываются». Тем не менее впоследствии Вейган будет постоянно выступать против сотрудничества с Германией — пока немцы не арестуют и не депортируют его.
Лаваль, наоборот, стремится разыграть эту карту; прежде всего он хочет установить режим, благоприятный для него самого. Как только 4 июля трагические события в Мерс-эль-Кебире[187] дают ему такую возможность, он обращается к группе парламентариев: «Одно из двух: или вы соглашаетесь с тем, чего мы требуем от вас, и сами равняетесь на германскую и итальянскую конституцию, или же Гитлер нам ее навяжет». Это выступление, в котором выражено его политическое кредо, вызывает обеспокоенность тех, кто во главе с депутатом-радикалом Венсаном Бади пытается не допустить конституционных изменений, которые стремится осуществить, опираясь на Петэна, Лаваль. Он играет на страхе, вызываемом у парламентариев военной диктатурой Вейгана, и постоянно повторяет, что власть останется гражданской и что он не может пересмотреть решений того, кто положит конец войне, когда немцы находятся уже в Мулене, в самом центре Франции. Лаваль знает, что если он покажет себя незаменимым, то избавит Петэна от Вейгана, которого он просто ненавидит и который всегда стоял у него на пути со времен перемирия 1918 г.
Что касается Петэна, то он, призванный Полем Рейно 18 мая, разыгрывал свою партию с совершеннейшим искусством маскировки. Считая войну проигранной, он полагал, что Рейно обратился к нему ради заключения перемирия. Петэн и бровью не повел, когда Рейно сказал ему, что призвал его для укрепления духа нации и ее решимости продолжать борьбу, и столь ловко разыгрывал простака, что клика Вейгана «надеялась, что именно ей суждено подвести его к идее перемирия». Затем Петэн отправляет Вейгана на фронт, а сам шокирует Рейно, угрожая подать в отставку, поскольку считает, что тот слишком медлит и что правительство погрязло в «маневрах и отсрочках». Его авторитет неоспорим, в его руках все больше власти, его имя ничем не запятнано; в 1934 г. он не был замешан в попытке государственного переворота и не выказал никаких признаков симпатии к путчистам. Однако при формировании своего правительства Петэн вытаскивает из рукава откровенных антиреспубликанцев, вроде Шарля Помаре, Адриена Марке и Рафаэля Алибера, или же антисемитов, вроде Ксавье Валла, каждый из которых симпатизировал участникам событий 6 февраля 1934 г.
Семнадцатого июня Петэн обращается к немцам с просьбой сообщить условия «мира» — это его первая оплошность. Затем он заявляет по радио, что «нужно прекратить борьбу», — вторая оплошность, поскольку условия перемирия ему еще неизвестны. Он уточняет: «Нужно иметь в виду возможность прекращения борьбы».
При этом Петэн спешит изменить политический строй. Начиная с 25 мая он говорит Рейно, обличающему слабость и пораженческие настроения командования, что «без армии будет невозможно начать восстановление Франции». Встревоженный Рейно все же думает, что Петэн не решится поддержать Вейгана, которого сильно недолюбливает. Но маршал решается. Старик, казавшийся в первые дни своего правления угасшим, буквально оживает, замечает представитель Черчилля Эдуард Спирс, «словно бы поражение доставило ему радость». Четвертого июня он говорит послу США Уильяму Буллиту, что, если англичане не введут в действие свою авиацию, придется заключить соглашение с немцами. А послу Франко он 5-го числа заявляет: «Лебрен всего лишь прислужник партий… если он захочет прийти к власти, понадобится государственный переворот, но это нелегкая задача». Спустя две недели Бодуэн спрашивает Петэна, что он будет делать, если президент Лебрен откажется остаться во Франции. «Я прикажу его арестовать», — таков был ответ.
Затем Петэн поручает Лавалю осуществить самоликвидацию существующего режима. «Я не хочу видеть этих людей, — говорит он о парламентариях. — …Я отказываюсь обращаться с посланием к Собранию» (спешно собранному в Виши). Он дает карт-бланш Лавалю, поскольку нуждается в нем, чтобы подчинить своей воле Национальное собрание, а Лавалю нужен карт-бланш, чтобы руководить от имени маршала.
В эти дни, предшествующие голосованию, в Виши, по словам социалиста Поля Рамадье, «на поверхность всплывают угрызения совести или, по крайней мере, страх потерять лицо. Петэн представляет собой удобное прикрытие для их (депутатов) трусости: под сенью его престижа они вновь обретают легитимность». Кроме того, здесь господствует вполне обоснованный страх: желающие продолжать сопротивление Гитлеру — Анри де Кериллис, Блюм — знают, что им угрожают банды Дорио.
Лаваль чувствует себя кукловодом, на его стороне Гастон Бержери — еще один противник Народного фронта, — а также Декларация шестидесяти девяти, близких к нему по своим взглядам. Он пользуется авторитетом маршала, чтобы ускорить политический процесс, превозносит идею сотрудничества с Гитлером и давит на Собрание, призывая не тратить время на пустые споры, «когда немцы стоят в Мулене». В итоге Пьер Этьен Фланден берет назад свое предложение о ненужности новой конституции. А реальным противникам изменений, тем 28 депутатам, которые во главе с Венсаном Бади предложили просто приостановить действие существующей конституции до заключения мира, председатель Жанненэ больше не дает слова, как и девяти другим ораторам, записавшимся выступить в прениях. Позднее некоторые поставят ему это в вину. Но де Голль в 1945 г. не станет его упрекать.
И действительно, чему противились эти 28 человек, которым противостояли 80 других членов Собрания? Авторитарному государственному перевороту, который они предчувствовали, и Лавалю — но никак не Петэну, которого приветствовали в своей резолюции. В этом акте неповиновения со стороны республиканцев, который основательно изучил Жан Саньес, «в большей степени проявилось наследие католического республиканца Марка Саннье и его движения «Сийон», чем Жюля Геда или Жана Жореса, Ледрю-Роллена или Гамбетты». Из 569 голосов «за» большинство было подано социалистами, радикалами и особенно центром (коммунисты «выпали» после 20 января 1940 г.[188]).
И вообще, что значили эти 569, и эти 80, и эти 28, в резолюции которых не говорилось ни о перемирии, ни о войне? Оглушенные разгромом, хаосом отступления, кто были они, те французы, что не смирились с поражением? Однако если не считать прозвучавшего из Лондона призыва де Голля продолжать борьбу, то именно эти двадцать восемь заронили семена Сопротивления: 10 июля один из них, Жан Оден, сенатор-радикал от департамента Жиронда, выдвинул идею создания подпольной группы. История должна сохранить это имя.
Разгром неописуем, французские армии разбиты или окружены, Париж занят немцами. Министры и правительство эвакуированы и рассеяны; они измотаны и утратили последнюю надежду. Население равнодушно смотрит, как в беспорядке движется отступающая армия. И все это сопровождается бешеным воем несущихся к земле немецких «юнкерсов»…
На этих дорогах отступления и бегства, неподалеку от Бордо, Доминик Лека, заведующий делами кабинета Поля Рейно, только что изложил положение дел де Голлю, новому заместителю военного министра. «Де Голль презрительно опустил веки. “Все дело в том, чтобы знать — мы деремся или не деремся”».
Четырнадцатого июня Поль Рейно отправляет де Голля в Лондон, чтобы подготовить переброску в Северную Африку еще способных сражаться французских войск и просить помощи у англичан. Идея переброски войск появилась в самом начале месяца, когда Вейган попросил командующего флотом адмирала Дарлана перевезти 80 тысяч новобранцев в Северную Африку — ввиду отсутствия опорного пункта в Бретани, который бы не подвергался налетам люфтваффе. Двенадцатого июня де Голль поручил Дарлану подготовить отправку 900 тысяч человек в течение 45 дней. «Тридцать тысяч могут отправиться сегодня вечером», — ответил Дарлан Полю Рейно. Но на самом деле ничего не было подготовлено, и на борт смогли подняться лишь незначительные разрозненные подразделения.
К негодованию Дарлана, де Голль чувствует, что ему больше нечего ждать от адмирала. Он видит в нем нерешительного человека, этакого военно-морского Гамелена. Приближаясь на корабле к берегам Англии, он спрашивает капитана: «Вы готовы сражаться под британским флагом?» Этот вопрос предвещает решение, которое будет им принято, когда он ступит на английскую землю: де Голль прикажет, чтобы транспорт «Пастер», перевозящий оружие из США, свернул в английский порт.
Едва прибыв в Лондон, он нанес визит Черчиллю, с которым ранее уже встречался и который обратил внимание на его непреклонную решимость во время отступления французской армии. Теперь же он представил британскому премьеру невероятный проект, наспех набросанный французскими англофилами и лондонскими франкофилами — Жаном Монне, главой Франко-британского торгового комитета, послом Корбеном и лордом Ванситтардом. Это был текст на пяти страницах, озаглавленный «Anglo-French Unity» («Англо-французский союз»), призванный защитить французский суверенитет путем объединения двух государств на время войны. «Таким образом, если даже вся территория Франции будет оккупирована, Франция сможет продолжать борьбу до тех пор, пока неисчерпаемые ресурсы обеих империй и США не принесут ей победу». Именно в «Записке», подготовленной Жаном Монне, заключалась основная идея Призыва 18 июня.
Эта инициатива имела разрушительный эффект и еще больше ослабила позиции Поля Рейно. Англичане желают «свести Францию до положения доминиона». «С трупом не объединяются», — комментировал маршал Петэн. «Уж лучше нацистское присутствие: по крайней мере, мы знаем, чего нам ждать», — заметил министр Жан Ибарнегарэ под влиянием распространившейся в обществе англофобии, вызванной разочарованием в союзнике, который внес столь незначительный вклад в общую оборону. «Я предпочитаю сотрудничать с моими друзьями, а не с моими врагами», — ответил Поль Рейно.
Когда вечером 16 июня де Голль на самолете отправляется из Лондона в Бордо, он еще не знает, что проект союза отклонен и что Поль Рейно ушел в отставку.
Это означало, что де Голль больше не является заместителем военного министра.
В Бордо он принимает решение вернуться в Лондон и сообщает об этом Полю Рейно, который, все еще заведуя текущими делами, выделяет ему средства из секретных фондов. Но сопровождать де Голля в Лондон Рейно находит преждевременным.
Супруге Жана Монне, которая после возвращения де Голля в британскую столицу спрашивает, что ему на самом деле поручено, он отвечает: «Я здесь не по поручению, мадам. Я здесь для того, чтобы спасти честь Франции».
Семнадцатого июня Черчилль дает согласие на обращение де Голля к французам, и тот получает доступ к микрофонам Би-би-си.
Это не тревожит ни Монне, ни Корбена.
«Французы!
Военачальники, возглавлявшие в течение многих лет французскую армию, сформировали правительство.
Ссылаясь на поражение наших армий, это правительство вступило в переговоры с противником, чтобы прекратить борьбу.
Конечно, нас подавили и продолжают подавлять механизированные наземные и воздушные силы противника…
Поверьте, ибо я знаю, о чем говорю: для Франции ничто не потеряно.
Мы сможем в будущем одержать победу теми же средствами, которые причинили нам поражение.
Ибо Франция не одинока! Она не одинока! Она не одинока! За ней стоит обширная империя. Она может объединиться с Британской империей, которая господствует на морях и продолжает борьбу. Она, как и Англия, может неограниченно использовать мощную промышленность Соединенных Штатов…
Я, генерал де Голль, находящийся в настоящее время в Лондоне, обращаюсь к французским офицерам и солдатам, которые находятся на британской территории или могут там оказаться в будущем… с призывом установить контакт со мной.
Что бы ни произошло, пламя французского сопротивления не должно погаснуть и не погаснет»[189].
Кто мог услышать этот Призыв? Кажется, очень немногие. Однако, вопреки легенде, он стал известен во Франции, поскольку британские издания, особенно «Таймс», широко распространили его, а информацию из них охотно воспроизводили французские газеты, выходившие на не оккупированной врагом территории, в частности «Прогрэ де Лион» (Le Progrès de Lyon) и «Пти провансаль» (Le Petit Provençal). В это время массы французов все еще оставались на положении беженцев и отступающих, однако очень многие уже знали, что в Лондоне есть французский генерал, который продолжает борьбу на стороне англичан. И который говорит:
«Франция проиграла сражение, но Франция не проиграла войну».
Эта знаменитая фраза, попавшая на плакаты, напечатанные в Лондоне в июле, не является цитатой из текста Призыва 18 июня. Это дополнение к нему. Потому что Призыв постоянно повторялся, обновлялся, изменялся и без конца совершенствовался.
Де Голль знал, что, находясь в Лондоне, может рассчитывать на поддержку Черчилля. Но кем были французы, на которых он мог положиться?
Он был уже не заместителем военного министра, а простым генералом с двумя звездочками[190] и временным назначением — всего лишь человеком.
Наиболее влиятельные из его возможных сторонников уже отвернулись от него. Первым — Жан Монне, при том что он смотрел на положение дел так же, как де Голль и располагал важными связями в Великобритании и Соединенных Штатах. Монне находил гибельным решение де Голля готовить возрождение Франции на английском фундаменте: «Его организация могла выглядеть как некий орган власти, созданный за границей с целью защиты Англии и ее интересов». Монне был обижен на де Голля за то, что генерал выступил по Би-би-си, не поставив его в известность. Возможно, потому, что Монне сам хотел играть в этом деле главную роль? В любом случае он считал де Голля крайне негибким человеком и полагал, что тот проявит себя скверным лидером. В основном его соображения разделяли Шарль Корбен и Алексис Леже, бывший генеральный секретарь Министерства иностранных дел.
Отрицательно к де Голлю отнеслись также военные, прежде всего генерал Шарль Ноге, командовавший французскими силами в Северной Африке. Когда Черчилль признал «свободных французов», он посмел сказать де Голлю: «Вы в полном одиночестве, поэтому я только вас одного и признаю».
Что ж, де Голль будет вести борьбу в одиночестве. Морально его поддерживают личности второго плана, пока еще никому не известные, такие, как Рене Плевен, который покидает Монне и следует за генералом. Это несколько армейских капитанов, такие как Кениг, де Отклок (будущий Леклерк[191]); это ряд находившихся тогда в Лондоне гражданских лиц — профессор Рене Кассен, Пьер Оливье Лапи, Стефан Эссель, и, наконец, некоторые французы, прибывшие из метрополии.
Немногими представителями высшей военной иерархии, которые позднее присоединились к де Голлю, стали контр-адмирал Мюзелье, в ту пору находившийся в Гибралтаре и бывший не в ладах с Дарланом, и трехзвездный генерал[192] Катру, снятый правительством Виши с должности губернатора Индокитая, после чего он перешел под начало бригадного генерала де Голля…
Одиночество де Голля было невероятным, а действия представляли собой безрассудный акт неповиновения. Всем казалось, что дни Англии сочтены. «Ей свернут шею как цыпленку», — повторял Вейган, и все, причем не только в Виши, готовы были думать точно так же. Если только она не капитулирует до окончательного разгрома — как планировали многочисленные пацифисты в правительстве Черчилля, например лорд Галифакс. В самой же Англии общественное мнение не было подготовлено к мысли о немецком вторжении, допуская лишь возможность воздушных бомбардировок. И если бы вторжение произошло, страна была бы не готова к его отражению.
Более того, у некоторых англичан чувство опасности вызывало «веселое возбуждение». Англия отныне была одна, и война сделалась для нее исключительно национальным делом, чем-то вроде футбольного матча. Победит лучший, и это непременно будет Англия, которая пребывает в наилучшей форме именно тогда, когда освобождается от союзников. «Сейчас, когда у нас больше нет союзников, с которыми нужно церемониться и которым нужно угождать, — писал матери британский король Георг VI, — я лично чувствую себя гораздо более счастливым».
Что это: флегматизм или легкомыслие?
Когда Черчилль говорил англичанам: «Я могу предложить вам лишь кровь, пот и слезы», де Голль, возможно, спрашивал себя, не одинок ли он, даже в этой стране, со своей готовностью и стремлением сражаться — сражаться до конца.
И как раз в этот момент прямо под ноги де Голлю ударила молния. Черчилль только что отдал приказ потопить французский флот, стоявший на якоре в алжирской гавани Мерс-эль-Кебир (3 июля 1940 г.).
Эта мысль была вполне естественной для англичан, опасавшихся, как бы французский флот, возглавляемый известными англофобами, не перешел к врагу. У французов накопилось достаточно злости на Альбион — после эвакуации из-под Дюнкерка и в особенности после отказа послать британские Королевские ВВС на помощь отступающим французским армиям: «Это уже ничего не даст». Подобный священный эгоизм имел, конечно, свои причины, но мало кто мог представить себе всю горечь, испытанную французским военным руководством. Вплоть до подписания перемирия с Германией французские военачальники и помыслить не могли, что немцы покусятся на французские ВМС. Но Черчилль не желал рисковать: пройдя через Испанию и завладев флотом в Мерс-эль-Кебире, Гитлер стал бы хозяином Средиземного моря, особенно после того, как в войну вступила Италия.
В ультиматуме, который британский адмирал Джеймс Соммервил направил французскому флоту, французским морякам, предлагалось на выбор пять решений: продолжать войну вместе с Англией, уйти в английские порты, удалиться в США, перебазироваться на Антильские острова или самим затопить корабли. Отказ означал бой. Адмирал Морис Женсуль проинформировал Виши о единственной альтернативе: прийти в английские порты или сражаться. И действовал так, словно должен был выбирать лишь из этих двух вариантов. Впрочем, перебазирование на Антильские острова или в США действительно противоречило условиям перемирия, и флот, без всякого энтузиазма, начал готовиться к битве. Один линкор сумел прорвать блокаду. Прочие корабли были потоплены. Погибли 1297 французских моряков.
Соображения Черчилля известны. Он не доверяет французскому правительству в Бордо, которое даже не поставило Лондон в известность о проходящих франко-германских переговорах о перемирии.
Реакция Виши выглядит не столь однозначной. Разумеется, в ней присутствует вполне законный гнев. Но также налицо идея об агрессии со стороны британского флота, позволяющая полностью освободить французскую политику от связей с Великобританией. Для Лаваля и некоторых других она уже служит оправданием их сотрудничества с Германией…
А какова реакция де Голля? Легко вообразить его отчаяние, боль, которые он разделяет с отчаянием и болью находящихся в Англии французов. Все они возмущены. Он думает о том, чтобы прекратить борьбу, удалиться как частному лицу в Канаду. Он раздавлен полученным ударом. «4 июля — черный день, самый черный день в истории французской нации».
«Двойной игрой» называют попытку Петэна скрытно проводить политику, альтернативную по отношению к коллаборационизму. Это одна из великих двусмысленностей эпохи Виши. Она ставит перед историком два вопроса: во-первых, проводилась ли такая политика на самом деле и, во-вторых, могла ли она, вне зависимости от своей эффективности, оказать влияние на состояние духа французов, а также — следует добавить, и немцев.
Мысль о том, что ведется некая двойная игра, вне зависимости от того, была ли она реальной или воображаемой, родилась после отставки Лаваля. Ярый сторонник сближения с Германией, пацифист и ненавистник англичан, которые в 1936 г. воспрепятствовали его попыткам заключить союз с Италией, Пьер Лаваль стал воплощением коллаборационизма, действуя с июня 1940 г. в согласии с маршалом. После смещения Лаваля 13 декабря того же года французам показалось, будто маршал отделался от своего министра, находя излишне активной проводимую тем политику сотрудничества с немцами, принципы которой были изложены двумя месяцами ранее на встрече Петэна и Лаваля с Гитлером в Монтуаре. Этот «превентивный удар» способствовал росту популярности маршала, и день 13 декабря 1940 г. долгое время рассматривался как важный поворотный пункт в истории коллаборационизма. Однако недавно открытые германские и французские архивы позволили составить более точное представление о том, что, собственно, произошло. В результате смысл событий 13 декабря несколько изменился.
Беседы, которые вели в Монтуаре с Гитлером Лаваль и Петэн, существенно различались. Первый вполне определенно желал поражения Великобритании и настойчиво склонял фюрера к сотрудничеству. Маршал, напротив, проявлял немалую сдержанность. Он констатировал, что после трагедии Мерс-эль-Кебира Лондон больше не рассматривается в качестве союзника; что же касается сотрудничества с Германией, то он согласен с принципами, предложенными Гитлером. Таким образом, маршал не предлагал сотрудничества сам, хотя, как и Лаваль, был в нем заинтересован.
Принципы политики коллаборационизма были разработаны Петэном между июнем и декабрем 1940 г. Приемы ее проведения в дальнейшем подверглись изменениям. Не один раз с тех пор, как Поль Рейно в мае 1940 г. вызвал его из посольства в Мадриде[193], Петэн думал, что когда-нибудь встретится с фюрером и они «по-солдатски» поговорят с глазу на глаз. Он попытался осуществить такую встречу сразу же после перемирия, но его опередил Лаваль.
Таким образом, в Монтуаре хозяином положения выглядит Лаваль. Разумеется, Петэн по предложению Гитлера также участвует в переговорах, однако не выступает в роли их инициатора, как он хотел бы, так что новые преимущества, вытекавшие из политики сотрудничества с Германией, никоим образом не связаны с его фигурой — ни соглашение о возвращении правительства в Версаль, ни определение демаркационной линии, ни меры, принятые в пользу военнопленных.
С другой стороны, окружение маршала настаивает на проявлении жестов, которые не замедлил сделать в отношении немцев Лаваль, — отказе от французского участия в разработке рудников Бора, возвращении золотой наличности Бельгийского банка и др. Тем временем 70 тысяч жителей оккупированной Лотарингии изгоняются немцами во Францию.
В итоге все действия французской стороны оказываются односторонними, если не считать возвращения во Францию праха герцога Рейхштадтского, символической акции, ставшей поводом для столкновения. Лаваль полагал, что возвращением останков сына Наполеона можно воспользоваться для переезда правительства в Версаль и даже в Париж…
Петэн же ясно осознал, что определенно утрачивает влияние на отношения с Германией. Не попадет ли он, перебравшись в Версаль, под контроль Лаваля и немцев в еще большей степени, чем прежде?
«Этот человек меня предает, я больше не хочу иметь с ним дел», — доверительно сообщает он людям из своего окружения.
Девятого декабря в присутствии генерала Бенедикта Ла Лоранси маршал решает удалить Лаваля и пишет письмо Гитлеру с целью информировать последнего об этом. В первой, рукописной редакции письма говорится: «Сохранение власти в его руках неизбежно породит трудности, а возможно, и беспорядки, способные скомпрометировать нашу политику». Это письмо было отправлено по адресу не сразу.
Налицо колебания и нерешительность, однако Марсель Пейрутон, министр внутренних дел, нарушая свойственную ему молчаливость, заявляет, что арест Лаваля технически легко осуществим и он лично готов взять на себя ответственность за это дело.
В тот же вечер Петэн просит всех министров подписать подготовленный им документ об отставке кабинета. Подписывают все, в том числе Лаваль. Маршал несколько секунд молчит, а затем объявляет, что согласен на отставку только двух министров — Лаваля и Жоржа Рипера. Лаваль отвечает:
— Вы ошибаетесь, господин маршал.
— Вовсе нет, господин Лаваль, если я и ошибался немного, так это главным образом из-за вас, и вот что я вам сейчас скажу: вы сами виноваты в том, что я больше вам не доверяю. К тому же ваши парижские дружки занимаются самыми мерзкими делами и наносят мне вред, подвергая нападкам моих министров… С меня довольно, я требую вашего ухода.
Лаваль отвечает:
— Господин маршал, вы уничтожили всё, что я сделал за эти три месяца в интересах Франции. Немцы будут знать, что, отстраняя меня, вы отказываетесь от сотрудничества и что вы давно хотели этого. Они поймут, что вы их враг, что вы больше не поддерживаете перемирие. Вы с легкостью бросаетесь в совершенно безумную авантюру. Может пролиться кровь, и я желаю вам, чтобы эта кровь не пала на вас, господин маршал.
Для немцев отставка Лаваля не была обычным актом внутренней политики, на что рассчитывал маршал, более того — в глазах германского посла Абеца, а в особенности Риббентропа и Гитлера, она выглядела жестоким оскорблением. Письмо от 10-го числа, доставленное Дарланом фюреру, привело того в ярость. Однако, добавляет переводчик Шмидт, «адмирал Дарлан почтительно настаивал на том, чтобы Германия согласилась сотрудничать с Францией». Абец комментирует: «Действительно, это позволяет понять смельчаков, которые 13 декабря совершили акт неслыханной глупости. Люди в Виши словно бы забыли о существовании германских армий». Однако Гитлер решает пощадить их, поскольку присутствие Петэна, наличие флота и «нейтральных» колоний скрывают истинное положение вещей.
В конце 1940 г. лишь близкие маршала знали об обстоятельствах отставки Лаваля. Довольно скоро поездка адмирала Дарлана в Германию и составленная под его эгидой программа военного сотрудничества придали новые рамки франко-германским отношениям. Единственным реальным противником сближения, начатого Лавалем и Петэном и продолженного Дарланом, оставался генерал Вейган. Немцы это знали — но кто во Франции имел представление об этом, кроме правящих кругов? Во всяком случае, не широкая публика, которая оставалась под впечатлением от отставки Лаваля, т. е. от сбоя в политике коллаборационизма.
Тем не менее миф о двойной игре начал зарождаться. Его питало подчеркнутое расположение, которое маршал оказывал в Виши адмиралу Уильяму Ли, послу Соединенных Штатов. Также было известно, что правительство Виши готово принять американскую помощь, и соглашение консула Роберта Мерфи и Максима Вейгана от 26 февраля 1941 г. представляло собой первые шаги реального сближения между Виши и американцами. Недвусмысленно передавая в руки последних контроль за распределением поставляемого во Францию продовольствия, это соглашение явно имело целью воспрепятствовать его конфискации немцами после доставки в страну.
В первые три месяца 1941 г. правительство Виши, пожалуй, действительно проводит две политики. Одну воплощает Вейган — политику сопротивления немцам и перевооружения Северной Африки — морального, затем экономического, а потом и военного. Олицетворением другой является адмирал Дарлан. Он возобновляет курс на сближение с Германией, вводя в правительство представителей партии «экономического сотрудничества» — Леидё, Бишелонна и в особенности Бенуа-Мешена, который заходит дальше других и превозносит военное сотрудничество с рейхом. Находясь между двумя линиями, Петэн колеблется.
Но двойная игра оказывается всего лишь маской в тот момент, когда немцы изъявляют желание воспользоваться французскими аэродромами в Сирии, чтобы помочь арабскому лидеру Рашиду Али аль-Гайлани изгнать англичан из Ирака. Германское вторжение в Югославию и Грецию в мае-июне 1941 г. и новые оглушительные победы вермахта наводят Дарлана на мысль вступить с Гитлером в переговоры о политике «я даю тебе, чтобы ты дал мне». Петэн практически не препятствует ей, но она наталкивается на сопротивление Вейгана, когда встает вопрос о том, чтобы разрешить немцам и итальянцам переброску своих сил с острова Сицилия в Тунис.
После нападения Германии на СССР, которое рейх и его сторонники пытаются представить крестовым походом против большевизма, о двойной политике более говорить не приходится. Дарлан все более активно проводит свою
Новым становится то, что после возвращения под давлением немцев Лаваля (17 апреля 1942 г.) маршал вполне осознает, что является заложником политики коллаборационизма. Множатся признаки того, что он более не свободен в своих решениях, — и это предшествует утрате им свободы действий. То, как он пытается представить существующее положение, лишь отчасти соответствует действительности. Ведь едва речь заходит, например, о вытеснении де Голля из Экваториальной Африки, как Петэн идет гораздо дальше Лаваля в проекте военного сотрудничества с немцами; точно так же обстоит дело после высадки англо-канадского десанта в Дьеппе в августе 1942 г. Но, хотя Петэн поздравляет немцев с отражением десанта, миф о двойной игре продолжает жить, и двойственная роль, сыгранная адмиралом Дарланом в Северной Африке в момент высадки союзников, внедряет этот миф в сознание немцев, во всяком случае после того, как адмирал, присоединяясь к американцам, заявляет, что «действует от имени маршала».
Учитывая то, что маршал, в отличие от Лаваля и его приспешников в Париже, никогда не говорил, что желает победы Германии, «французы весьма осторожно пытаются оценить его истинное поведение». Но, проявляя сдержанность по отношению к немцам, Петэн проводил репрессивную политику в отношении борцов Сопротивления, воевавших с оружием в руках против немцев. В пропаганде режима Виши, которую вел Филипп Анрио, ясно проступает неприкрытая враждебность к англосаксам и, разумеется, к де Голлю. Те, кто считает, что маршал всего лишь заложник коллаборационизма, упускают из виду, что режим сам по себе является источником этой политики. Петэн проповедует невмешательство — и тот же самый маршал благословляет французское знамя на борьбу против большевизма…
С ноября 1942 по август 1944 г. Петэн служит прикрытием для французов, между тем как Лаваль открыто разыгрывает германскую карту, осуждая «двойную игру». «Существует лишь две политики — де Голля и моя, — постоянно повторяет он. — Если Германия победит, то благодаря мне у Франции будет свое место в Европе. Если победят союзники, меня расстреляют.»
В этом и заключается различие, которое в 1943 г. и позднее питает миф о двойной игре.
Однако мелкие маневры маршала, его антигерманские выпады, которые представляют собой не более чем шалости, вызывают у Лаваля и Абеца желание отделаться от старика. Новые требования, выдвинутые Гитлером, кажутся ему неприемлемыми. Лаваль и Абец подозревают, что Петэн откажется их выполнять, и задумывают его устранение с политической арены.
Третьего декабря 1943 г. отставка Петэна не последовала лишь потому, что он, вопреки ожиданиям, уступает по всем пунктам. Прокламация, сообщающая о его уходе, уже была подготовлена, но осталась невостребованной. Тем не менее она представляет огромный интерес. Вот этот текст, обнаруженный нами в Национальном архиве:
«Причиной ухода Петэна является личная трагедия ветерана, на которого его народ в критический момент возложил задачу решительной ликвидации просчетов Третьей республики, создания государства, в котором господствует социальный порядок, и обеспечения возрождения Франции в новой Европе. Маршал не сумел довести до конца выполнение этой задачи…
Теперь его уход и решительная ликвидация его камарильи освободили место для создания подлинно национальной Франции, стремящейся к безопасности, спокойствию и социальной справедливости в новой Европе, защищенной от нападений извне, жаждущей окончательного примирения с Германией» (подпись: Абец).
В момент высадки союзников в Нормандии Петэн осуждает любые вооруженные акции, которые могло бы предпринять Сопротивление, и предоставляет свободу действий так называемой милиции Жозефа Дарнана. Правда, он осуждает зверства, учиненные немцами в Орадуре, но вместе с тем клеймит и действия партизан Сопротивления — «маки»[194] — с той только разницей, что в первом случае делает это в приватных разговорах, а во втором выступает по радио.
Летом 1944 г. не остается ни малейшей двусмысленности относительно реальности того, что называли «двойной игрой», однако миф в известной мере продолжает жить — наряду с мнением, что «Петэн был щитом нации, тогда как де Голль — ее мечом…».
Люди, взявшие в свои руки власть в июле 1940 г., рассчитывают создать прочный режим. От генерала Вейгана до министра Рафаэля Алибера и Петэна они придерживаются лексикона крайне правых, единодушно соглашаясь с чеканной формулой Лаваля «Семья — Труд — Отечество», к которой Петэн добавил «Порядок». Когда Деа предлагает Лавалю сформировать партию фашистского типа, призванную стать единственной партией в стране, падение прежнего парламентского строя становится очевидным. Петэн, однако, считает, что «не может быть только одной партии». Кроме Лаваля популярностью пользуются Шарль Моррас и «Французское действие», но в политическом отношении главным провозвестником фашистских идей был скорее Андре Тардье, умерший несколькими годами ранее. Уже 6 февраля 1934 г. Тардье вел себя двусмысленно, проявляя колебания между лигами и республиканской законностью. Так же действовали деятели «национальной революции», объявленной режимом Виши. Петэн, в свою очередь, вдохновляется идеями Салазара. На его рабочем столе лежит книга португальского диктатора «Как возрождают государство». Подобно ему, Петэн стремится опереться на армию, создать новый порядок, основанный на корпорациях. В первую очередь он клеймит позором парламентариев и благодарит Лаваля за то, что тот избавился от них; он также испытывает отвращение к преподавательским кадрам, которых считает ответственными за пацифизм и пораженческие настроения межвоенных лет; более того, хотя и будучи агностиком, он, подобно кардиналу Пьеру Жерлье, полагает, что «в результате обмирщения Франция едва не умерла».
За исключением Лаваля, все эти люди являются антисемитами. На Петэна постоянно давит его врач, доктор Менетрель, который в 1943 г. заявляет, что «восхищен той решимостью, с которой немцы осуществляют уничтожение евреев». Это вовсе не означает, что, выступая в октябре 1940 г., Петэн, став инициатором антиеврейских мероприятий, догадывается, какая судьба ждет будущих депортированных (мы вернемся к этому в пятой главе второй части книги). Однако, назначая министром Ксавье Валла, «самого старого антисемита Франции», он прекрасно осведомлен о его взглядах: тот желает выслать евреев, которых сочтет иностранцами, в какую-нибудь страну, где тех «перегруппируют», и присвоить статус иностранцев тем, которые будут оставлены во Франции.
Именно по инициативе правительства Петэна, опередившего пожелания немцев, в октябре 1940 г. был обнародован первый статут, касавшийся евреев. Хотя французский антисемитизм имел не расовый, а национальный характер, евреи в нем определялись по расовому признаку. Евреем считался тот, кто имел двух или более бабушек и дедушек — евреев или верующих иудеев или же трех и более дедушек и бабушек из числа евреев вообще (пусть даже атеистов или агностиков). Подпадавшим под этот закон был закрыт путь к государственным должностям и в сферу преподавания, а доступ в университет или к свободным профессиям ограничивался так называемым
Другими отверженными становятся масоны. Петэн ненавидит их, но не решается нанести удар, потому что, по словам спросившего его об этом Абеца, «не желает исключать из национального сообщества ни одну группу французов». Однако принятый 11 августа 1941 г. закон о тайных обществах позволяет распустить масонские ложи, а позднее начать преследование отдельных лиц. Фанатичные враги масонства Вейган, Дарлан, адмирал Платон, Анри Костон и Бернар Фей настаивают на крайних мерах, на которые Петэн в конце концов соглашается. Но личный его гнев обращен главным образом против тех, «кто втянул нас в эту историю», в первую очередь против наиболее значимых политиков — «поджигателей войны», Поля Рейно и Манделя, а затем против виновных в поражении, которыми в данном случае были, по его мнению, деятели Народного фронта. Но на Риомском судебном процессе весной 1942 г. Блюм и особенно Даладье защищаются как львы, доказывая вину Петэна в неподготовленности страны к войне. По требованию немцев процесс прерывается, поскольку оказывается направленным против лиц, ответственных за поражение Франции.
По своему духу «национальная революция» была призвана создать «здоровую, дисциплинированную, солидарную» Францию, основанную на традиционных ценностях. «Земля не лжет», — любил повторять Анри Филипп Петэн, идеалом которого была традиционная многодетная семья; он предписывает давать имя «Филиппа» или «Филиппина» матерям полутора десятков детей — при том что сам детей не имеет и женился на разведенной женщине. Он перестраивает систему обучения в школе и старается дисциплинировать молодежь, пробудить в ней вкус к физическим занятиям, любовь к природе. Для этого создаются молодежные трудовые лагеря. Их воспринимают как петэнистские, однако их члены уходят в Сопротивление.
По существу меры, предпринятые на благо семьи и молодежи, не представляли собой новшества — за исключением трудовых лагерей. Однако сопровождавшее их морализаторство было столь сильным, что они могли показаться и в самом деле чем-то оригинальным. Пропаганда роста рождаемости и прославление семьи заполнили всё, вплоть до киноэкранов. «Голубая вуаль» Жана Стелли, фильм, в котором актриса Габи Морле сыграла не влюбленную или неверную даму, а женщину, посвятившую себя служению сиротам, стал в условиях оккупации крупнейшим коммерческим успехом французского кино — в особенности в свободной зоне, что свидетельствует о потребности французов в солидарности, характерной для периода, когда множество людей находились в плену или заключении, были изгнаны, подобно эльцасцам и лотарингцам, или депортированы в лагеря… Такова реакция на жизнь предыдущей эпохи — из фильмов почти исчезли потаскухи и кокетки, исчезли ноги Вивиан Романс и губы Бетти Стокфельд. Актриса Жинетт Леклерк появляется на экране в роли калеки; на смену уехавшему в США Жану Габену пришел Рене Дари — «Габен, духовно возрожденный национальной революцией», сыгравший в фильме Леона Жоаннона «Перекресток потерянных детей».
Во время поездок и выступлений маршал заботится о собственной популярности, создает культ своей личности: дети поют о нем песни, он проявляет заботу о пленных (правда, благодаря сотрудничеству Виши с Германией на родину вернулись не многие), о крестьянах и ремесленниках, с которыми отождествляет себя. Хартия труда, которую он стремится сделать основой будущего корпоративного государства, имеет лишь частичный успех, хоть ее и поддержали такие профсоюзные деятели, как Рене Белен, освобожденные режимом от опеки со стороны политических партий, отныне запрещенных.
Один из апологетов Петэна — Рене Гийуэн, правый протестант, в конце 1941 г. считал, что «национальная революция» создала новую атмосферу, учредила авторитарное, национальное и социальное государство, поощряющее семью, патронирующее здравоохранение, заменившее классовую борьбу классовым сотрудничеством, «гармонизирующее» в сфере образования дух, тело и характер человека. Минусами «революции» он считал то, что она сбилась с пути, «желая формировать гражданские чувства молодежи согласно тоталитарной методике и ницшеанскому духу, который не соответствует французскому плюрализму и христианской цивилизации; вводя гнусное антисемитское законодательство, оставившее на новом режиме несмываемое пятно, насаждая полицейский режим, основанный на доносах, насилии и произволе. а также то, что под прикрытием борьбы с капитализмом была безмерно усилена плутократия, ставшая главной причиной крушения демократического строя».
Возвращение Лаваля в апреле 1942 г., оккупация свободной зоны после высадки союзников в Северной Африке, арест Вейгана в ноябре того же года ознаменовали ужесточение немецкого оккупационного режима и имели следствием усиление давления на правительство Виши со стороны французских фашистов — Деа, Дорио, Дарнана; ведь ни Петэн, ни Лаваль не хотели объявлять войну англичанам и американцам, пусть даже и вели ее в Тунисе.
Между тем Служба обязательного труда[197]все чаще применяет меры принуждения к молодым людям, не желающим отправляться на работы в Германию, а заключение соглашения Буске — Оберга[198] свидетельствует о все большем вмешательстве гестапо во французские дела. В июле 1943 г. в местечке Калюир арестован один из лидеров Сопротивления — Жан Мулен. Тем временем по радио — и это уже голос Филиппа Анрио, вещающего из Виши, а не Жана Эрольда Паки из оккупированного Парижа — все более яростно клеймят союзников, «которые бомбят нас, чтобы нас же освободить». Факт того, что на похороны Анрио после его казни бойцами Сопротивления летом 1944 г. пришла толпа, показывает, насколько были популярны его идеи, по крайней мере, в столице.
Режим Петэна фашизируется, и на бойцов Сопротивления, которых называют «террористами», деятели Виши возлагают ответственность за все несчастья страны.
В атмосфере гражданской войны, когда становится ясно, что высадка союзников удалась, режим охватывает страх. «Вы — нация дикарей», — говорит Петэн немцам после орадурских убийств. «Лучше уж де Голль, чем Эррио», — высказывается он, тогда как Лаваль считает наоборот. Оба проигрывают свою партию в фиктивной политике, и немцы увозят их в город Зигмаринген в Южной Германии, куда добровольно удалились Деа, Дорио и де Бринон.
Но с последними Гитлер не хочет иметь дела и даже сейчас считает, что Петэн еще может ему пригодиться.
Получение поддержки от Черчилля и, что особенно важно, создание территориальной базы во Французской Экваториальной Африке, создание Национального комитета, который без всяких недомолвок будет руководить «Свободной Францией», — таковы первые результаты непреклонной деятельности де Голля. Но наряду с постоянным присутствием в мире, который понемногу начинал с ним считаться, главным для де Голля было пойти навстречу французам во Франции.
Разумеется, с момента поражения в 1940 г., радио («Отсюда, из Лондона, французы говорят с французами») постоянно побуждало их мечтать о победе союзников и о возрождении родины.
Но, хотя к началу 1942 г. подполье действовало уже довольно активно, было бы неверным говорить, что оно оказывало существенное влияние на все население.
Однако, когда Германия начинает войну против СССР, общественное мнение разделяется более четко, чем прежде. «Не только коммунисты связывают с Москвой свои надежды на освобождение… увы, — замечает субпрефект города Ле-Андели. — Другая тенденция, представленная меньшинством, — видеть в немцах, сражающихся против большевизма меньшее зло». Усиление крайних течений кладет конец внешнему единодушию французов, объединившихся вокруг маршала. Если вторые, следуя за Деа, клеймят Виши — этот «абортарий» — за нежелание более открыто встать на сторону нацистской Германии, то первые совершают все новые акты сопротивления, организуя покушения на оккупантов. Все это совершенно меняет атмосферу в оккупированной зоне.
Всегда чувствительный к народным настроениям, Петэн замечает это двойственное развитие. Двенадцатого августа 1941 г. он распространяет коммюнике, в котором говорится, что он «ощущает, как поднимается недобрый ветер». Петэн осуждает смутьянов в лице голлистов и коммунистов, создает особые органы правосудия, требует от высших чиновников и судей присяги на верность. Он решает приостановить деятельность политических партий.
Последние, поначалу ошеломленные разгромом 1940 г., начали потихоньку приходить в себя, особенно в свободной зоне, угрожая вишистскому режиму. В подполье становится все более активной коммунистическая партия, прежде всего на оккупированной территории — и особенно с началом советско-германского конфликта, благодаря которому в глазах народа к ней возвращается традиционная легитимность, утраченная было после пакта между Гитлером и Сталиным. Отныне участие в Сопротивлении придает ей все большую энергию.
На другом берегу Ла-Манша де Голль задается вопросом, какую выбрать линию поведения. Учитывая состояние французского общественного мнения, которое по-прежнему в основном благосклонно к Петэну, и слабости организаций Сопротивления, он находит пагубными покушения на оккупантов, которые влекут за собой жестокие репрессии и взятие немцами заложников. В скором времени казнь заложников в городке Шатобриан (1941) укрепляет его в чувстве собственной правоты. С другой стороны, ему необходимо присоединиться к Сопротивлению, координировать его действия, короче говоря, возглавить его. Он должен доказать руководителям подпольных организаций, нередко профсоюзным или партийным деятелям, свою благонадежность и продемонстрировать свой республиканский дух.
Проведение этого «вступительного экзамена» взял на себя Кристиан Пино, профсоюзный деятель, руководитель организации «Освобождение-Север» (Liberation Nord). Он станет первым видным участником французского Сопротивления, который официально встретится с де Голлем.
Пино видит, что его товарищи относятся к этой миссии без особого энтузиазма. «Неужели они боятся, что их движение выскользнет у них из рук, что им придется подчиняться распоряжениям извне?» — спрашивает он себя.
При встрече с де Голлем его поражает, что генерал практически ничего не знает о внутреннем Сопротивлении.
Его взгляд на историю — это взгляд сугубо военного человека, считает Кристиан Пино; его видение французского общества заставляет Пино похолодеть. По просьбе Пино генерал обращается к профсоюзным деятелям: «Скажите этим храбрым людям, что я их не предам».
Однако главным актом должно стать заявление, которое определит политическую позицию «Свободной Франции»: Сопротивление ждет его.
«Не требуйте от меня, чтобы я согласился с тем, что я столько раз осуждал, — с Республикой без твердой власти, с партийным режимом», — говорит генерал.
«Тогда хотя бы подтвердите свою верность Республике и демократии», — просят во время этой беседы Пино и Адриен Тиксье.
В итоге подготовленный де Голлем текст осуждает как Третью республику, так и Виши. Однако он апеллирует к «светскому французскому идеалу свободы, равенства и братства, который отныне действительно должен быть воплощен в нашей стране».
В то же самое время другой пионер Сопротивления, Пьер Броссолет, прибывший в Лондон еще раньше, докладывает де Голлю о состоянии политических партий в метрополии.
В 1941–1942 гг. де Голль сталкивается с двумя подходами к партийной политике. Один представлен Пьером Броссолетом, считающим, что все эти партии недолговечны и не имеют шансов сохраниться — за исключением коммунистической, судьба которой связана с судьбой СССР. События последних лет подорвали доверие к ним. Но, поскольку их лидеры воплощают в своем лице определенные общественные идеи, их следует вновь объединить, от Шарля Валлена на правом фланге до Андре Филиппа и Эррио на левом, и создать вместе с ними движение, которое бы стало преемником Сопротивления и преодолело прежние политические склоки.
Подход Жана Мулена, в ту пору направленного де Голлем в свободную зону, был противоположным. Он считал, что лишь сотрудничество с партиями позволит де Голлю освободиться от подозрений в склонности к фашизму или диктатуре, даст аттестат на верность демократии, в котором «Свободная Франция» крайне нуждалась, в частности для того, чтобы нейтрализовать враждебность Рузвельта, пишет историк Гийом Пикетти.
После высадки союзников в Северной Африке помощь партий, запрещенных режимом Виши, оказалась крайне необходимой де Голлю в его борьбе с генералом Жиро и Дарланом, которых признали американцы, — и он сумел приспособиться к новому положению. В период 1941–1942 гг. значение партий, в особенности социалистической, возросло в свободной зоне. После заключения в форт Бурразоль Леон Блюм вновь сделался признанным вождем, так как на Риомском процессе ему удалось доказать, что ответственность за поражение несет Петэн, а вовсе не Народный фронт. Блюм поручился перед Рузвельтом за вождя «Сражающейся Франции»[199], а самому де Голлю писал: «Было бы ошибкой отрицать законность партий, когда речь идет о социализме, и признавать ее, когда речь идет о коммунизме… это то же самое, как рассматривать коммунизм в качестве единственной и уникальной народной силы, к чему, как мне показалось, склоняются ваши непосредственные представители».
И действительно, партии были главной организованной силой, и их лидеры считали, что необходимо добиться координации действий со «Свободной Францией». Все подполье обсуждало проект создания Политического совета Сопротивления под эгидой генерала де Голля. Следовало пользоваться любой возможностью, как это сделал монархист Реми, который встретился с коммунистом Фернаном Гренье и привез его в Лондон, — так же как социалист Броссолет послал туда несколькими месяцами ранее Шарля Валлена.
Таким образом, необходимость вынуждала де Голля вести переговоры с партиями, к которым он прежде испытывал в лучшем случае смешанные чувства.
Накануне высадки союзников в Северной Африке де Голль закончил редактировать первый манифест, связавший его с различными группировками Сопротивления. Этот демократический поворот произошел как раз вовремя — поскольку представители партий образовали под его руководством парламентскую группу «Сражающейся Франции», в которую вошел 21 член палат 1939 г., в том числе, разумеется, и те, кто порвал с режимом Петэна. В их числе пять социалистов, пять радикалов, три коммуниста, восемь центристов и правых. Председателем стал социалист Феликс Гуэн.
Так восторжествовала традиционная концепция представительства в лице политических партий. Она сохранилась при учреждении первого Консультативного собрания в Алжире, при формировании второго и при создании Учредительного собрания в период освобождения страны.
Когда в ноябре 1942 г. произошла высадка союзников в Северной Африке, о которой де Голля даже не поставили в известность, Дарлану удалось занять место генерала Жиро, чтобы заявить, что он «от имени маршала Петэна» присоединяется к американцам. В свое время Вейган проводил в Алжире «национальную революцию» — отменив закон Кремье, в котором за евреями признавалось французское гражданство, бросая в заключение голлистов и коммунистов и пр. Американцы, сначала наткнувшиеся на продолжавшийся несколько часов винтовочный огонь, но потом встречаемые овациями, сохранили здесь вишистский режим под эгидой Дарлана, а затем, после убийства адмирала на Рождество 1942 г., генерала Жиро. «Да, — сказал Рузвельт социалисту Андре Филипу, — …тем, кто мне помогает, я иду навстречу; сегодня Дарлан отдает мне Алжир, и я кричу “Да здравствует Дарлан!”; если завтра Лаваль отдаст мне Париж, я закричу “Да здравствует Лаваль”». Эту цитату приводит историк Жан Лакутюр.
Легко представить себе ярость де Голля. Но все же Черчиллю удается привезти последнего в Анфу в Марокко, чтобы он встретился там с Рузвельтом и пожал руку Жиро, — сцена, которую для хроники студии «Парамаунт» пришлось переделывать, так как при первой съемке человек из Лондона, пожимая руку своему сопернику, отвернулся от него.
Но группы Сопротивления в метрополии недовольны выбором американцев — хотя они и помнили славный побег Жиро из немецкого плена в Первую мировую войну, Жиро остается для них креатурой Петэна. Черчилль убеждает Рузвельта в необходимости ввести в политическую игру де Голля, поскольку за ним стоит Сопротивление.
Третьего июня 1943 г. заключается «брак» между голлистами и сторонниками Жиро. Французский комитет национального освобождения (ФКНО) проводит объединение плохо оснащенной армии Французских свободных сил под командованием Леклерка, которые с 1940 г. сражались в Чаде и участвовали в сражении под Бир-Хакеймом против немцев и итальянцев, и прекрасно вооруженной, благодаря американским поставкам, армии Жиро, Жуэна и де Латтра, которые с этого времени выступают в роли примкнувших к движению. При поддержке представителей партий де Голлю удается вывести из ФКНО Жиро, которого советники де Голля — Морис Кув де Мюрвиль и Жан Монне — очень быстро признают неправомочным. Под командованием Жуэна французские силы принимают активное участие в итальянской кампании, однако союзной высадкой на Корсике руководит все тот же Жиро.
Оккупированная Франция — это в первую очередь беженцы, разбросанные по стране во время отступления, это возвращение домой с помощью только подручных средств, это отсутствие всех тех, кто пал в бою, — таких было 92 тысячи, а на деле еще больше — или оказался в числе 1 миллиона 850 тысяч военнопленных. Это немецкое присутствие на трех пятых территории страны и ее расчленение: аннексированная зона (Эльзас и Лотарингия), северная зона, подчиненная германскому командованию в Бельгии (Север и Па-де-Кале), зона, куда запрещено возвращаться беженцам, примерно соответствующая восьми департаментам (Вогезы, Мёз, Арденны и т. д.), оккупированная зона. И наконец, свободная зона со своей демаркационной линией. В ноябре 1942 г., после высадки союзников в Северной Африке, она подверглась военной оккупации, но ее статус — впрочем, уже нарушенный — сохранялся. Деление на зоны ощущается очень сильно, и зона, не подвергшаяся оккупации, по сравнению с другими кажется чрезвычайно свободной, что, по крайней мере в 1940 и 1941 гг., весьма способствует популярности Петэна.
Раздел страны, отсутствие мужчин, существование свободной зоны, несомненно, стали первыми характерными чертами периода оккупации, которые заметили люди, ошарашенные разгромом и озлобленные на виновное в нем руководство страны.
В тот момент, в конце 1940 — начале 1941 г., торжество Германии казалось необратимым, определение судьбы Англии представлялось только вопросом времени, а идея сопротивления имела для большинства исключительно моральный смысл, о чем свидетельствует демонстрация, проведенная в Париже 11 ноября 1940 г. Но уже тогда небольшие группы французов готовились к борьбе против оккупантов. Политика сотрудничества с Германией, принципы который были в октябре изложены Петэном в Монтуаре, еще не вызывала отвращения, которое появится вскоре, — общество просто не вполне пришло в себя. В то же время начиная с 1 июля балетмейстер Серж Лифарь принимал в Парижской опере Геббельса, тогда же предпринимались попытки возобновить выпуск газеты компартии «Юманите», а в августе французские полицейские в сопровождении немецких без колебаний конфисковали антинацистские произведения по списку Отто Абеца.
Марсель Офюльс начинает свой фильм «Грусть и жалость» репликой фармацевта из Клермон-Феррана, который в ответ на вопрос, что в первую очередь волновало французов во времена Виши, отвечает «еда». Этот твердый ответ отразил самую суть проблемы, и это было в новинку в 1973 г., когда сохранялся ряд табу, связанных с периодом оккупации, а воспоминания о ней вызывали ожесточенные споры участников Сопротивления и бывших сторонников Петэна. Французы очень быстро стали испытывать серьезные ограничения, вызванные дезорганизацией страны. К ним вскоре прибавились немецкие реквизиции, в результате которых население оказалось на голодном пайке. Все продукты питания подвергались нормированию и распределялись по карточкам, мясной рацион в 1943 г. снизился до 125 грамм в неделю, а за жирами, хлебом и яйцами начиная с зимы 1940/41 года выстраивались очереди. В написанном вскоре после войны романе «Сливочный рай» Жан Дютур великолепно изобразил мир бакалейщиков и молочников, их мелкие спекуляции и черный рынок, царящий позади их касс. Если до войны в этой сфере происходило по 2 тысячи банкротств в год, то в 1943 г. таковых случилось всего лишь сорок восемь. «Я заставлю их жрать лошадиные седла», — говорил о французах Геринг, который пришел в ярость, увидев, как те жуют хрустящие багеты. В начале 1944 г. в свободной зоне дошло до того, что одна студенческая столовая в Гренобле вывесила объявление: «Четные дни — брюква, нечетные — белая свекла». Дефицит воцарился не только в продовольственной сфере. Обувщики страдали от отсутствия кожи и деревянных подметок; из-за отсутствия чулок обувь окрашивала ступни женщин; как и в Германии, использовались эрзацы разных продуктов, от тканей до сахарина. Городу приходится тяжелее, чем селу, на крестьян нередко смотрели как на людей, получивших от войны свою пусть и небольшую, но прибыль. Развивается меновая торговля, сигареты становятся разменной монетой, торжествует находчивость, умение выкручиваться — знакомая по временам Великой войны система «Э».
В одном немецком докладе говорилось, что «наши лучшие союзники» в деле эксплуатации Франции — «это усталость и безразличие населения, которое не утруждает себя политическими спорами и довольствуется тем, что имеет хлеб и работу». Такое замечание вполне справедливо для первых месяцев 1941 г., и историк Филипп Бюррен напомнил о нем, когда попытался увидеть, как французы приспосабливались к оккупации. После того как немцами были проведены реквизиции и подавлено пассивное сопротивление, главная задача французских промышленников состояла в том, чтобы изыскать способы выжить, не оказывая при этом слишком большой помощи оккупантам. Ведь если в 1941 г. немецкие заказы выполняли 7 тысяч французских предприятий, то в 1944-м их число выросло вдвое. «Чем больше ты помогаешь им побеждать в войне, тем больше риск того, что ты полностью перейдешь под их ярмо». Шнейдер, де Вандель и другие металлургические магнаты, ограбленные и обобранные немцами, вовсе не были расположены к оккупантам — и даже к правительству Виши, столь же консервативному, как они сами. Эти недоговоренности не исключают получения прибыли, равно как и стараний сократить число рабочих, забираемых на принудительные работы в рамках Службы обязательного труда. Действия промышленников могут диктоваться как патриотизмом, так и хорошо понятным расчетом. Для Луи Рено изъятие его станков представляет собой более тяжкий удар, чем мобилизация его рабочих. Мишлен же предпочитает пожертвовать настоящим, разойтись с политикой экономического сотрудничества ради того, чтобы спасти свое будущее: фирма четко определяет, на какое немецкое предложение она может согласиться — это поставка резины из синтетического каучука в обмен на финансовое участие.
Промышленники — это всего лишь один пример; можно также сослаться на банкиров, увидевших в государственном коллаборационизме, вдохновляемом Лавалем, Бишлоном, Леидё и др., успокоительную для совести легитимизацию собственных действий. Другие, однако, шли гораздо дальше, порой даже опережая немцев, как, например, руководители некоторых предприятий, просившие сделать их представителями германских фирм во Франции, временными распорядителями еврейского имущества и т. п.
Более определенной оказалась позиция издателей, которые все без исключения, проявляли ни с чем не сравнимую снисходительность к коллаборационизму. Ее от всей души поддержал целый ряд интеллектуалов во главе с Робером Бразийяком. Ни с чем не сравнимую? Нет. Мир театра, кино и кабаре пошел еще дальше, аргументируя это тем, что творческая активность есть форма сопротивления, посредством которой «французская культура противопоставляет себя германской оккупации». Этот мотив, впрочем, зазвучал только в момент освобождения; кинематографисты не поднимали подобных проблем, когда снимали свои фильмы в условиях оккупации (Э.-П. Бертен-Маги, Д. Делескевич). Ясно, однако, что такое поведение вовсе не означало приверженности политике коллаборационизма. После войны, как показывает разбор фильма Луи Малля «Лакомб Люсьен», одним из способов представить поведение французов как нечто вполне ординарное становится показ встречи лицом к лицу Сопротивления и коллаборационизма; также выдвигаются на первый план заботы повседневной жизни, как то было в начале указанного фильма Марселя Офюльса, в результате чего степень добровольности участия французов в том, что происходило во время войны, сводится к нулю. Тот же эффект создают и другие фильмы, скажем «Через Париж» Клода Отан-Лара, который преодолевает двусмысленную ситуацию с помощью смеха.
Изначально коллаборационистами были три протухших политика из Общего фронта: Бержери, бывший радикал, Марсель Деа, бывший социалист, и Ж. Дорио, бывший коммунист. В 1932–1933 гг., еще до формирования Народного фронта, они выдвинули идею создания Общего фронта, которая потерпела крах из-за несогласия представителей их собственных партий. Эта троица сохраняет единство в стремлении к новому порядку, и это обращает ее взоры к коллаборационизму, причем они симпатизируют не столько Германии, сколько нацистскому режиму. В этом их коренное отличие от членов Франко-германского комитета, который был создан еще до 1933 г., но отныне, под эгидой Отто Абеца, в прошлом также не являвшегося нацистом, служит фюреру. Комитет не только занимается пропагандой, он стремится соблазнять Францию всем немецким, действуя вполне благопристойно: если в 1937 г. на немецкий было переведено полтора десятка произведений французской литературы, то благодаря комитету в 1938-м вышел восемьдесят один перевод, а в первые шесть месяцев1939-го — пятьдесят пять. И как же было этим писателям не поверить, что Германия (нацистская) является цивилизованной страной? Среди глашатаев комитета можно обнаружить французского посла в Берлине де Бринона и Скапини, будущего «посла военнопленных». Вскоре Дитрих использует эти методы в кино. В фильме Кайятта «Все мы — убийцы» наглядно показано, как неудачливый музыкант, получивший шанс благодаря тому, что немцы заставляют играть Вагнера, становится антисемитом и коллаборационистом.
Дойдя в своем сотрудничестве до логического конца, Дорио записывается добровольцем на Восточный фронт; при возвращении его встречают овацией двадцатитысячная толпа. Однако во французский Добровольческий легион, созданный для борьбы с большевизмом, за три года было подано лишь 13 400 заявлений, и только половину из числа их подавших действительно зачислили на службу. Действуют и другие организации, менее мощные, чем Народная французская партия Дорио, — объединения Бюкара, Делонкля и др. В 1944 г. в их боевых формированиях состоит около 12 тысяч человек, однако они располагают довольно шумной прессой, еженедельниками «У позорного столба» (Au pilori), «Гренгуар» (Grengoire), «Я везде» (Je sues prrtout(, выходящих общим тиражом 1,5 экземпляров. Их чтение становится первой ступенью на пути к активному коллаборационизму.
Эти организации и большая часть подобных газет выходили прежде всего в оккупированной зоне; в свободной зоне «Легионерская служба порядка» Дарнана, вышедшая из «Французского легиона ветеранов», с момента возникновения насчитывает в своих рядах 15 тысяч членов с более или менее правыми взглядами. После германского вторжения в свободную зону Лаваль позволяет Дарнану создать «милицию», которая занимается охраной порядка и формированием корпуса политических функционеров страны; она стремится стать главной силой единственной политической партии — но у этой партии нет вождя, поскольку Лаваль всегда противился этому замыслу. Дарнан считает главой партии Гитлера, которому приносит присягу на верность. За ним идут 30–40 тысяч человек, которые в большинстве игнорируют эту присягу или же вообще вступают в милицию лишь для того, чтобы избежать отправки на работы в Германию. Вместе с немцами они принимают участие в карательных акциях против партизан на плато Глиэр в альпийском массиве Веркор и, в свою очередь, становятся объектом возмездия со стороны Сопротивления. Активисты «милиции» воплощают в себе гражданскую войну и вызывают такую ненависть, что Петэн считает необходимым — но уже после высадки союзников в июне 1944 г. — осудить их злодеяния, обвинив в том, что они ведут себя «как красные, как ЧК». Дарнан, в котором он видит источник подобных эксцессов, выражает недоумение: «Вы флюгер, господин маршал…»
Стало ли прослушивание английского радио («Говорит Лондон, французы обращаются к французам») первым проявлением непокорности, антинемецких и антивишистских настроений, подобно тому как чтение «Гренгуара» означало, что человек занимает противоположную позицию?
Выдающейся заслугой историка Жака Семелена стало то, что он попытался выявить формы гражданского сопротивления, показав, как они становились (или не становились) основой для различных форм борьбы с оккупантами. Покинуть кафе, когда в него заходят немецкие офицеры, не присутствовать на торжествах с их участием, спасать еврейских детей — риск подобных акций постоянно возрастает. Об этом свидетельствуют уже парижские демонстрации 11 ноября 1940 г., ставшие коллективным и сознательным проявлением непокорности; производятся аресты, министр образования Рипер смещен с поста. Но еще дальше дело заходит в Ойонну в департаменте Эн, где весь город отмечает годовщину победы 1918 г., — и в тот же вечер все вновь приходит в норму; то же самое происходит 14 июля. Еще одну ступень, более близкую к мятежу, представляют собой большие стачки мая-июня 1941 г. и октября 1942 г., пусть на словах они связаны исключительно с проблемой пропитания…
Массовое гражданское неповиновение, в частности отказ от трудовой повинности с конца 1942 г., представляет наиболее распространенную форму сопротивления, которая ведет к увеличению числа партизан. Акты сопротивления, до этого времени бывшие уделом подпольных организаций, приобретают массовый характер. Например, в местечке Роман демонстранты препятствуют отправке молодежи в Германию, перекрыв железную дорогу. Наконец, имеют место акты индивидуального сопротивления, число которых историки просто не в состоянии подсчитать, поскольку они происходили стихийно. Это железнодорожники, замедлявшие движение составов на поворотах, чтобы какой-нибудь беглец мог спрыгнуть с поезда, молодые люди, которых обеспечивали старой одеждой, чтобы они могли пройти через заставы, и т. д.
В целом же действия режима Виши, по сравнению с администрацией других стран, представляются наиболее близкими пожеланиям оккупантов. И хотя это наблюдалось не повсеместно, вишистская администрация нередко демонстрировала подлинное рвение. Гитлер мог быть вполне доволен службой французской полиции.
Различные группы Сопротивления, первоначально незначительные, родились в июне 1940 г. Начало движения справедливо связывают с призывом генерала де Голля, прозвучавшим 18 июня. Однако буквально тогда же на французской территории генерал Габриэль Коше обратился к своим войскам с призывом организовывать сопротивление. И уже 17 июня немцы подвергают пыткам префекта Жана Мулена, первого бойца внутреннего Сопротивления. Летом в Париже Поль Мюс и Жермена Тийон организуют подпольную организацию при Музее человека, которая будет разгромлена немцами в 1941 г. Три крупные группы зарождаются в зоне, не подвергшейся оккупации. Офицер Анри Френе создает группу «Борьба» («Combat»), поставив перед собой цель, по крайней мере с 1942 г., вселить в сердца дух сопротивления режиму Виши. Это движение носит скорее дехристианско-демократический характер, рядом с ним — «Освобождение» (Libération) под руководством Эмманюэля д’Астье де Ла Вижери, участники которого рекрутируются из числа социалистов и им сочувствующих. Начиная с лета 1941 г. в обеих зонах развивается деятельность созданного подпольной коммунистической партией Национального фронта (Front national). И лишь в 1943 г. различные группы Сопротивления объединяются под эгидой генерала де Голля и Жана Мулена.
Среди партизан-маки, появление которых стало реакцией на организацию Службы обязательного труда, были самые разные люди: молодежь, военнослужащие бывшей «армии перемирия»[201], распущенной после оккупации свободной зоны, иностранные добровольцы — испанские республиканцы, поляки, интернационалисты из разных стран, все те «красные», кого немцы клеймили в своих прокламациях. Сказать, что их насчитывалось около 300 тысяч, означает не сказать ничего, поскольку партизаны пользовались поддержкой населения, во всяком случае тогда, когда их действия не имели следствием применение карательных мер. Вопрос о том, какие акции следует проводить — саботаж, вооруженные нападения и т. д., — становится после первых казней немецких солдат в 1941 г. источником ожесточенных конфликтов между различными группами Сопротивления, подобно тому как вопрос о разделе оружия, сбрасываемого на парашютах с британских самолетов, вызывает соперничество между Внутренними французскими силами, связанными с Лондоном и голлистами, и движением «Франтирёры и партизаны», более близким к коммунистам.
Это, однако, не препятствует росту сил Сопротивления. Изменения на фронтах войны придают решимости всем, кто ненавидит оккупантов, а это большинство французов. Но уверенность, что они идут прямиком к победе, нередко заставляет забывать, что риск быть расстрелянным с каждым годом становился все выше. Заложники города Шатобриан в 1941 г. были первыми в этом списке, потом их число станет постоянно увеличиваться.
Люди видят, что вопреки обещаниям военнопленные не вернулись домой, напротив — рабочих увозят в Германию; что страна обескровлена; что фабрики закрываются или работают на немцев; что руководство поздравляет Гитлера на следующий день после поражения британского десанта под Дьеппом; что после высадки союзников маршал Франции, угрожая карами, требует от французов не участвовать в борьбе. Ничего подобного в истории Франции не бывало.
Сразу же после войны голлисты и коммунисты создают миф, что вся страна была охвачена духом сопротивления. Пятьдесят лет спустя насмешки над этим тезисом — в романах или кино — завершаются рождением нового мифа, согласно которому в период оккупации в стране царило выжидание, что в Сопротивлении участвовала лишь кучка людей, едва ли превышавшая числом коллаборационистов и в принципе не приносившая никакой реальной пользы. Последний тезис опроверг иностранец. Им стал американский генерал Александр Пэтч, который 15 августа 1944 г. высадился в Провансе предполагая занять Гренобль на девяностый день после высадки, т. е. в ноябре. Однако Гренобль был освобожден на пятнадцатый день — благодаря действиям партизанских отрядов в Провансе и Дофине, а также в Веркоре. Германской 11-й танковой дивизии понадобилось тридцать три дня, чтобы в июне 1944 г. передислоцироваться из Страсбурга в Кан, — тогда как на то, чтобы покинуть Восточный фронт и добраться до Эльзаса, она потратила всего неделю. Таков результат саботажа на железных и автомобильных дорогах. Не менее важен был сбор бойцами Сопротивления разведывательных данных, без которых союзники не могли обойтись ни в Нормандии, ни в Бретани.
И если из-за действий Виши и в особенности Петэна французы не сыграли такой же роли в своем освобождении, как югославы, — ведь нужно было выступать одновременно против немцев и собственного правительства, во главе которого стоял национальный герой, — то данная ситуация прежде всего позволяет понять, насколько трудно было тогда во Франции определить, что именно делает поведение человека достойным республиканских принципов.
Де Голль, которого англичане и американцы держали в стороне от операции «Оверлорд», т. е. от высадки в Нормандии, все же получает возможность ступить на французскую землю — 12 июня, между Курсёлем и Грэ-сюр-Мер. Но кто знает его там? И только в Байё встреча де Голля с народом становится своего рода плебисцитом.
Тем временем маки ожидают второй высадки — в Провансе, назначенной на 14 июля. Партизаны Веркора, которые никак не могут ее дождаться, сердиты на де Голля, считая, что он «бросил, предал» их. Они не знают, что это союзники перенесли день высадки на 15 августа и что де Голлю об этом даже не сообщили. Но кто из французов, слушавших по радио призывы из Лондона, мог представить себе подобное?
Наконец, во Фрежюсе (Прованс) вместе с американцами высаживаются французы. Второго сентября они уже в Лионе, а 12-го соединяются с войсками, высадившимися в Нормандии, среди которых находится Леклерк. Это происходит в Монбаре, который становится символом французского возрождения, ведь при встрече войск, участвовавших в операциях «Оверлорд» и «Энвил»[202], именно французы Леклерка и де Латтра первыми обнимают друг друга.
С целью освобождения Парижа американцы позволяют бронетанковым частям Леклерка и Кёнига самостоятельно продвигаться вперед и вступить в восставший Париж, где борьбой руководит полковник Анри Роль-Танги. Так происходит символическое объединение Внешних французских сил[203] и Внутренних французских сил[204].
Двадцать шестого августа де Голль идет по Елисейским Полям. Это день его апофеоза. Рядом с ним вприпрыжку шагает Жорж Бидо, преемник Жана Мулена на посту главы Национального комитета Сопротивления. «Пожалуйста, следуйте на два шага позади меня», — тихо говорит де Голль. И делает замечание Даниэлю Майе, одному из вождей социалистов в движении Сопротивления: «Сударь, во время парада не курят».
«Впереди, — вспоминает писатель Клод Руа, — ехали открытые грузовики, люди видели настоящий военный и трехцветный карнавал, флажки, знамена, стайки мальчиков и девочек в белых рубашках и светлых платьях, поднятые винтовки и револьверы, автомашины с нарисованными на их дверцах огромными буквами FFI, обгонявшие артиллерийские орудия, половина из Чикаго 1930-го, а половина из Барселоны 1936-го, и тут же роскошные автомобили, полные серьезных людей в военных кепи, префектов в белых перчатках. Это было славное смешение всего и вся».
Однако эти триумфальные дни оставили у борцов внутреннего Сопротивления привкус горечи. Чтобы предотвратить возможный коммунистический переворот, комиссары Республики, назначенные временными губернаторами, должны были «установить власть закона как противовес фактической власти на местах». Национальный комитет Сопротивления, в том числе входившие в него коммунисты, соглашается с этим и даже с требованием разоружить патриотическую милицию. Разоружение проводится без особых церемоний.
И впоследствии основные почести достаются заграничным силам, которые, впрочем, вскоре продолжат сражаться в Эльзасе и Германии. Де Голль, разумеется, совершает поездки в различные города Франции, но он запаздывает с прибытием туда, где Сопротивление подверглось наиболее тяжким испытаниям, например в Гренобль. В Тулузе больше почестей достается пронафталиненным офицерам, доставшим свои мундиры из платяных шкафов лишь в момент освобождения, чем Раванелю, партизанскому герою региона.
Бойцы внутреннего Сопротивления, FFI и FTP[205], «эти террористы», оказались пасынками Победы.
И впоследствии вряд ли кто из них пел посвященную им «Партизанскую песню» Жозефа Касселя и Мориса Дрюона: «Друг, слышишь ли ты, как над полем вороны кружатся…» Ведь в горах или в лесах они никогда не слышали ни этой музыки, ни этих слов.
Проблема ответственности тех, кто сотрудничал с оккупантами, была впервые недвусмысленно поставлена в ходе чистки государственного аппарата в 1944–1947 гг. Коллаборационисты из числа интеллигенции подверглись при этом даже более ожесточенным преследованиям, чем руководители концерна «Гном-Рон», которые поставляли двигатели для немецких самолетов, но были оправданы, или хозяева компании «Сэнрап-Брис», которые помогали возводить Атлантический вал, а были обвинены лишь в получении незаконных доходов. Они возместили только 1 процент и не подверглись никакому уголовному преследованию. Дело в том, что в период восстановления новая Франция нуждалась в них, и этим объясняется снисходительность правосудия и властей. В то же время тогда считали, что «бывают слова столь же смертоносные, как газовая камера» (Симона де Бовуар). Представители интеллигенции представляли собой мишень не только заметную, но и уязвимую. Что вовсе не означает их невиновности.
Идея проведения чистки среди интеллектуалов впервые была высказана в Алжире в 1943 г. В издаваемом подпольно журнале «Французская литература» (Les Lettres françaises) была высказана точка зрения, согласно которой после избрания петэниста Жана де Ла Варанда членом Гонкуровской академии, той придется «дать отчет» и освободиться от изрядного числа своих действительных членов, у которых, как считалось в 1944–1945 гг., были запачканы руки. Во время последующей чистки, после эксцессов в момент освобождения, когда импровизированные трибуналы казнили 10 тысяч человек, а печать, прибавляя сотню за сотней, в газетах довела это число до 50 тысяч, нередко делались заявления, что право обвиняемых на защиту обеспечено недостаточно.
Однако те, кто говорил так, не задавались вопросом: пользовались ли «правом на защиту» те 160 тысяч депортированных по политическим обвинениям в лагеря, на которых часто доносили именно «вычищенные» 1944 г., или те, кого полиция или милиция увела «в ночь и туман» — и кто исчез навсегда?.. Злоупотребляя именем вновь обретенной свободы, «вычищенные» 1944–1945 г. подняли неописуемый шум. Они располагали адвокатами, судьями, которые при Петэне заседали в чрезвычайных судах девяти категорий… Не говоря уже о Шарле Моррасе, который за десять лет до этого прямо призывал к убийству («для Леона Блюма сойдет и хороший кухонный нож») и который впоследствии настаивал на своей невиновности на том основании, что был настроен антинемецки. Моррас был искренне возмущен, когда евреи, которых он выдавал немцам, стали добиваться правосудия. Чтобы спасти писателя Робера Бразийяка, в свое время требовавшего «расстрелять всех депутатов-коммунистов, а также Поля Рейно и Жоржа Манделя» и в 1941 г. буквально дрожавшего от нетерпения («Ну чего же мы ждем?»), на адрес властей шла петиция за петицией. На защиту своего возлюбленного чада поднялся весь интеллектуальный Париж во главе с Франсуа Мориаком, сначала сторонником Петэна, потом голлистом, а затем вдохновителем интриг, которые плели снисходительные.
Но никаких петиций не было, когда в Марселе и других местах вишисты арестовывали «этих коммунистов», «этих социалистов», «этих испанцев». В 1940 г. не появилось петиций с протестами против списка
И не было не то что петиций, но даже попыток негласного вмешательства с целью защиты памяти убитых немцами поэта Робера Десноса, философа Жана Кавайе, психолога Жоржа Политцера или историка Марка Блока.
В случае с Бразийяком, которого «не щадит де Голль», произошла трансформация доносчика в жертву, ведь «своими доносами, своими призывами к убийствам и геноциду он напрямую сотрудничал с гестапо», писала Симона де Бовуар. Впрочем, некоторые интеллектуалы-коллаборационисты были казнены, например журналист Жан Эрольд Паки, Жорж Фердонне, Жорж Суарес, Жан Люшер, а Дриё Ла Рошель покончил с собой; другие были приговорены к тюремному заключению, более или менее длительному; в 1944–1945 гг. суровость торжествовала над снисходительностью в отличие от последующих лет. Национальный комитет писателей составил список нежелательных лиц, в нем значилось 148 имен.
Преследованию подверглись и некоторые издатели, например Грассе и Галлимар; Деноэль был убит сразу же после Освобождения. Они издавали произведения коллаборационистов и — скрытно — писателей Сопротивления. Галлимар открыл свое издательство в 1940 г. на условиях оккупантов. Но в этом августейшем издательском доме уживались Камю, Дриё Ла Рошель, Мальро, Сартр и Жан Полан.
Существенно, что преследования по обвинению в коллаборационизме осуществлялись на основании 75-й статьи Уголовного кодекса, определявшей, «кто виновен в измене и может быть подвергнут смертной казни».
Именно это определило характер защиты Шарля Морраса, который постоянно демонстрировал свои антинемецкие чувства…
Что же касается ответственности интеллектуалов, то их защита вращалась вокруг «права на ошибку», теоретиком которого в споре с Альбером Камю выступил Франсуа Мориак. «Мы играли и проиграли», — говорил он. Таким образом, отождествляя себя с учеными, совершившими ошибку, или с гражданами, желавшими пользоваться свободой самовыражения, эти писатели не представляли или не желали представить себе пагубного воздействия своих произведений и меру собственной ответственности, которая напрямую была связана со степенью их известности, писал журналист Пьер Ассулин.
Возможно, они считали, что талант выводит их за пределы банальных превратностей текущей политики. Что их искусство превращает их в исключительную породу людей. И если даже верно, что во времена чистки немалую роль играли озлобление, соперничество и сведение счетов, не говоря уже о терроризме и мощном давлении со стороны коммунистов, имевших в провинции 70 еженедельных и 50 ежедневных газет, все равно получается так, что интеллектуалы так и не проявили интереса к проблеме собственной ответственности.
Они были в этом не одиноки.
Можно вспомнить, что одни и те же голоса в новостях по радио (Actualités Pathé) в 1940 и 1941 гг. бичевали англичан, а в 1944 г. — немцев; одни и те же художники, например Паскаль Ори, выпускали иллюстрированный журнал «Маленький нацист» (Le Petit Nazi illustré) и послевоенные комиксы. Одни и те же кинематографисты, такие, как Анри Жорж Клузо, во имя своего «искусства» стремились игнорировать политику и историю, корча из себя нонконформистов, чтобы лучше скрыть отсутствие личного благородства или удовлетворить собственный нарциссизм.
В своей книге «Горячность и Необходимость» Жан Поль Риу хорошо сформулировал основные направления политики правительства Освобождения. Германия не была разгромлена до конца, поэтому прежде всего ему надо было победить. О силе немцев свидетельствуют и битва в Эльзасе с угрозой повторного захвата Страсбурга, и наступление фон Рундштета в Арденнах, которое чуть не отбросило англо-американские силы к морю, в то время как немецкие ракеты «Фау-2» обрушились на Лондон. Однако, хотя окончательное поражение немцев задерживалось, русские, англичане и американцы, к которым присоединились силы под командованием де Латтра, в конце концов добились капитуляции, и французское командование приняло в этом участие. Оставалось победить Японию.
С лета 1945 до лета 1946 г. всеобщее ликование Освобождения, конечно, спало, пленные и часть депортированных вернулись домой. Но сколько было ожиданий перед списками отеля «Лютеция», когда люди толпились, чтобы узнать о тех, кто так и не вернулся, о тех, чьих имен мы даже не знаем.
«Не противопоставляйте одних и других» — такой заголовок появился в то время в газете «Комба». Дело в том, что долгое время, в частности в правление Виши, власти заботились о судьбе пленных. Франсуа Миттеран, которому было поручено встречать их сначала при Виши, затем в правление де Голля, хотел даже создать партию бывших пленных на манер «Огненных крестов», основанную после 1918 г., так как он считал, что «сбежавшие из плена такие же герои, как и герои Бир-Хакейма». Что же касается депортированных, то кто в то время говорил о лагерях, где было уничтожено столько людей — евреев (больше всего), цыган, славян и других? Выжившие чаще молчали: они стремились прежде всего вновь стать членами национального сообщества, из которого их исключили немцы и режим Виши.
Другим императивом было стремление выжить. Страна потеряла около 600 тысяч человек и испытала ужасные разрушения. В Нормандии в Гавре осталось лишь 18 процентов зданий, в Кане — 27 процентов и т. д., порты Атлантики также сильно пострадали. Кроме того, недостаточное питание из-за нехватки продовольствия во время оккупации ослабило население: каждый третий ребенок имел нарушения в развитии. На кадрах кинохроники 1945 г. хорошо видна разница между истощенными французами и немцами, которые, несмотря на поражение, выглядят совсем неплохо. Из-за недостатка транспорта, разрушенного бомбардировками и диверсиями, продолжает не хватать угля, ветхие машины и станки мешают возрождению промышленности. Отток населения в города усложняет восстановление сельского хозяйства, так что вплоть до 1947–1948 гг. продовольственное снабжение не улучшается и молока не хватает, так же как и хлеба. Мука импортируется из США, но, будто бы по ошибке переводчика, была заказана кукуруза
Вот почему спекуляция продуктами питания процветает еще какое-то время после Освобождения.
Еще один императив — производить. «Засучим рукава», — заявляет социалист Рамадье; «Выиграем третью битву за Францию», — добавляют коммунисты. Вслед за Национальным советом Сопротивления де Голль напоминает, что крупных промышленников «не было в Лондоне»; остальные добавляют, что Франция будет окончательно освобождена только тогда, когда тресты будут лишены имущества. Де Голль был согласен с коммунистами и социалистами в том, что «главные источники национального богатства должны вновь стать коллективной собственностью».
Таким образом, под его эгидой начинается национализация угольных шахт, ряда предприятий черной металлургии, депозитных банков, страховых компаний. Параллельно с этим коммунист Марсель Поль и социалист Робер Лакост стараются поставить во главе больших национализированных предприятий руководителей Сопротивления или деятелей профсоюзов. Поскольку чистка страны от вишистов также была одним из императивов, автомобильные заводы Рено и Берлие за их сотрудничество с оккупантами переходят под контроль государства.
Все эти меры были названы впоследствии «очистительным антикапитализмом, подпорченным технократической теорией планового экономического развития», как отмечал историк Жан Бувье.
Одновременно с этим, под руководством комиссара Пьера Ларока, была проведена в жизнь смелая социальная программа, которая воплотилась в учреждении единой государственной системы социального страхования.
Наконец, еще одно новшество: правительство де Голля признало право голоса за женщинами.
Пятьдесят лет спустя мы отмечаем, что все эти меры, которые можно было бы назвать «левыми», в то время воспринимались не как часть одной программы, которую проводил генерал де Голль в качестве главы правительства, но как завоевания, достигнутые благодаря коммунистам или Национальному совету Сопротивления. Они не были по-настоящему оценены главным образом потому, что в восстанавливающейся стране казались естественными. Кроме того, основное внимание тогда было сосредоточено на негативных последствиях инфляции, так как за два года цены увеличились в три раза, а зарплата — едва ли в два раза, так что покупательская способность упала, в то время как продолжительность рабочей недели, наоборот, выросла на 10 процентов.
В таких мрачных условиях вместо жесткой антиинфляционной политики, предписываемой Пьером Мендес-Франсом, де Голль предпочитает более традиционные и более гибкие решения, которые предлагает Рене Плевен. «Неужели мы сможем возродить Францию, потакая эгоистам и корыстолюбцам?» — воскликнул Мендес, подавая в отставку. «Нет, но страна изранена и больна, ее надо щадить», — ответил де Голль.
Вернуть Франции то место, которое она потеряла, — вот еще один императив, и, повинуясь ему, французские войска участвовали в кампании против Германии. Оставалось еще принять участие в войне против Японии и вернуть себе Индокитай. Только те, кто согласился отправиться туда, не подозревали, что вместо японцев им придется сражаться с вьетнамцами. И разве кому-то было интересно знать, что 8 мая 1945 г., в день празднования Победы, в алжирском городе Константина в результате подавления восстания при помощи авиации погибло свыше 15 тысяч человек?
Из-за расхождений во взглядах с Учредительным собранием по поводу проекта Конституции 20 января 1946 г. де Голль подал в отставку. Вместо него правительство возглавил социалист Феликс Гуэн.
Четвертая республика оставила после себя впечатление эпохи политической нестабильности и социальных беспорядков. Она завершилась чем-то вроде государственного переворота, насильственного захвата власти, который произошел 13 мая 1958 г. в Алжире. Обстоятельства этого переворота отвлекли внимание от глубоких изменений, которые произошли во французском обществе и которые привели в конечном итоге к модернизации страны.
Специфика нестабильности этого времени была связана с тем, что Франция попала одновременно в два исторических водоворота: «холодной войны» и деколонизации. Великобритания и Нидерланды столкнулись лишь с деколонизацией; Италия — лишь с «холодной войной»; Германия, разделенная и оккупированная, ни с тем, ни с другим. Франция же испытала такую политическую качку, какая случалась лишь в труднейшие периоды ее истории.
Во-первых, началась «холодная война». Во Франции она привела к забастовкам, доходившим практически до мятежей, за которыми стояли коммунисты и ультралевые, в то время как СССР находился здесь на пике своей популярности. На другом полюсе де Голль, исключенный из власти с начала Четвертой республики, как, впрочем, вскоре и коммунисты, создает «Объединение французского народа» (РПФ)[207], чтобы подливать масла в огонь и сильнее клеймить государственные институты.
Но еще больше Республику дестабилизируют колониальные войны. Сначала они начались «украдкой» — в ходе операций на Мадагаскаре и в Индокитае, затем их масштаб расширился, когда, после разгрома при Дьенбьенфу, в Алжире вспыхнуло вооруженное восстание. Провал Суэцкой экспедиции знаменует собой политический провал всех руководителей Четвертой республики — от Жоржа Бидо до Ги Молле, от Рене Плевена до Робера Шумана, а также Венсана Ориоля и Антуана Пине.
Из-за этих драматических событий, которые привели к 13 мая 1958 г. и затем к возвращению де Голля к власти, остались незамеченными положительные перемены, происшедшие в стране благодаря выполнению плана Монне, плана Маршалла, а также введению системы государственного социального страхования.
В конце периода, впоследствии получившего название «Тридцать славных лет», Франция, сама того не зная, превратилась в современную развитую страну. Однако мы лишь на середине пути… Тогда же Франция начала строительство единой Европы — или этим занимаемся мы сегодня?
Таким образом, Четвертую республику характеризовали бессилие и экспансия.
Выйдя в отставку 20 января 1946 г., де Голль не захотел даже попрощаться с теми, кто поддерживал его в последние месяцы. Его окружение настаивало на том, чтобы он объяснил свой поступок: «Вы вошли в Историю своим Призывом от 18 июня, вы не можете выйти из нее письмом Феликсу Гуэну». Это повергло его в гнев. Генерал ответил: «Лишь молчание полно величия, все остальное — признак слабости».
На самом деле он надеялся и рассчитывал, что народ призовет его обратно. И он поселился неподалеку — в Марли. Когда Ж. Жанненэ сравнил его судьбу с судьбой Клемансо, которого французы покинули после 1918 г., де Голль его поправил: «Клемансо никогда не был мистической фигурой… Зато во всем, что мы делали, нас несло вперед большой глубинной волной, которой я дал начало, но которая бесконечно превосходила мою персону».
Но, поскольку глубинная волна никак себя не проявляла, он заклеймил тех, кто правил вместо него: «Это будет правительство не Национального собрания, а правительство пивной».
В действительности правительство воплотило диктатуру партий. Не успел Гуэн стать главой кабинета, как он передал полномочия по назначению министров штабам партий, входящих в его состав, со своей стороны лишь определяя, сколько и каких министров должно быть назначено каждым штабом. Такой порядок обделил и избирателей, и исполнительную власть, поскольку избиратели голосовали за идею, и человек, назначенный партией, чтобы ее защищать, не обязательно был тем, кого хотели видеть они; с другой стороны, и председатель Национального совета не мог воздействовать на министров, которых назначил не он.
Дело в том, что, поскольку во время оккупации партии были запрещены Петэном, после Освобождения они явились символом вновь обретенной свободы: оспаривать их гегемонию означало навлечь на себя самые разные подозрения вплоть до цезаризма. Де Голль вместе со своими сторонниками мог конечно, считать, что, наоборот, благодаря ему были восстановлены основные свободы. Он был настолько щепетилен в соблюдении республиканских правил, что в момент Освобождения занимал лишь скромный пост госсекретаря по вопросам национальной обороны, который он покинул в июне 1940 г. Тем не менее подозрения продолжали существовать, и любая, самая безобидная его фраза истолковывалась в этом смысле.
Когда в Эпинале де Голль заявил, что принимает надуманные обвинения в диктаторских амбициях с «железным презрением», политическая элита смаковала ответ коммуниста Пьера Эрве, появившийся в «Юманите»: «Железное презрение, кожаные штаны, деревянная сабля»[208].
В своем отказе от партийного режима де Голль опирался на систему аргументов, которые он четко сформулировал в мае 1946 г.
«Франция никогда не изменится. На левом фланге у вас всегда революционная масса: в настоящий момент это коммунисты. Кроме того, у вас всегда есть сколько-то идеологов, дураков и утопистов, которые вчера были радикалами, а сегодня стали социалистами. Еще у вас есть консерваторы, считающие себя прогрессистами: сегодня это МРП[209] (Народно-республиканское движение), на правом фланге заседают католики, традиционалисты, собственники, промышленники, коммерсанты — вечная ПРЛ[210] (Республиканская партия свободы). Наконец, в центре у вас болото без веры и закона… масса, которая может качнуться в любую сторону… Вот почему решение не в партиях… Они способны лишь накладывать вето… Коммунисты считают, что они противостоят реакции; правые считают, что они препятствуют диктатуре Москвы».
Этот диагноз сопровождался предсказанием:
«Ни у кого нет плана, никто не хочет первым брать на себя ответственность. Если ударит гром, они все разбегутся по углам, как в сороковом году. У них будет лишь одна забота: попытаться, спрятавшись под мое крыло, остаться незапятнанными, чтобы вновь вылезти, как только пройдет опасность. Вот почему я хочу оставить их действовать самостоятельно, пока возможно. У меня есть время. Это ужасно, но надо пройти через это. Потом — да, я смогу ставить свои условия. Право на роспуск — это ужасное оружие».
Эти слова, произнесенные в мае 1946 г., предвосхитили ситуацию мая 1958-го. Но, когда де Голль произносил их, его целью было встряхнуть МРП, заставить его определиться со своей позицией; сам же он рассчитывал вернуться в игру. Что касается условий, то он изложил их до того, как народу был предложен референдум, — в речи, произнесенной в Байё 16 июня 1946 г.
Если у де Голля была четкая позиция в отношении партий, то другие уровни организации политической жизни были ему менее знакомы. Он столкнулся с этой проблемой, когда сразу же после Освобождения ему нужно было решить, в какой форме восстанавливать Республику.
Можно было бы, конечно, просто сохранить Конституцию 1875 г., добавив к ней некоторые изменения, которые бы увеличили полномочия президента Республики и уменьшили полномочия Сената, согласия которого для роспуска палаты депутатов больше не требовалось бы. Но часть членов Учредительного собрания не желала возвращения к прошлому, и один из лидеров МРП — Морис Шуман заявил де Голлю, что его движение не поддержит такую реставрацию «запылившихся гробниц». Кроме того, было бы нелогичным, если бы человек, порвавший с Петэном и с ассамблеями, которые вручили тому власть, снова воскресил их. За реставрацию ратовали только радикалы. Но большинство членов Учредительного собрания были против нее. Но главное, де Голль должен был сдержать обещание, данное в Алжире в указе от 21 апреля 1944 г., в котором предусматривались две вещи: после победы французский народ изберет Учредительное собрание, что подразумевало конец Третьей республики; и затем избиратели будут голосовать за новую Конституцию, как и было впоследствии сделано.
Одно из решений состояло в том, чтобы предложить Конституцию более президентского типа, тем более что и Блюм писал о такой возможности в книге «Для всего человечества», которая была основным ориентиром после Победы. Де Голль говорил об этом с Жанненэ, Кассеном, Капитаном. Но проведение референдума по такой Конституции походило бы на бонапартистские плебисциты, и многие левые заранее были категорически против.
Поэтому в июле 1945 г. де Голль решил созвать Учредительное собрание, что соответствовало и республиканской традиции — такие собрания созывались в 1789 и 1848 гг. — и указу 1944 г. Созыву Собрания предшествовал референдум, на который было вынесено два вопроса: 1. Согласны ли вы на созыв Учредительного собрания? 2. Согласны ли вы, что Учредительное собрание должно иметь полномочия, ограниченные по времени до утверждения новой Конституции? Второй пункт был освистан коммунистами, которые, вслед за Роже Гароди, заявили, что «де Голль — кандидат, обладающий личной властью, — предпочитает доверию народа доверие трестов».
Колебания де Голля по поводу решения, которое следовало принять, выдавали его затруднение перед лицом ситуации, которой он не мог владеть полностью. Как отметил голлист Оливье Гишар, «он без сомнения оставался хозяином игры, но сама игра начала выходить из-под его контроля».
Ведь будущее зависело не столько от результатов референдума 21 октября 1945 г. (96 процентов голосов «за» на первый вопрос, 66 — «за» на второй, так как коммунисты и радикалы призывали голосовать «против»), сколько от состава будущего Учредительного собрания. А он, в свою очередь, зависел от системы выборов — еще одной сферы, правилами и тонкостями которой де Голль не владел. Он лишь предчувствовал, что выборы по мажоритарной системе могут привести к преобладанию коммунистов. Выборы по округам были воплощением Третьей республики, и казались ему лишенными всеобщей пользы. Таким образом, пропорциональное представительство показалось де Голлю наиболее справедливым, в частности, в плане идей, потому что таким образом выбор решения по основным вопросам совершался в условиях конкуренции и усиливалась роль генеральных штабов партий.
В результате этих выборов коммунисты стали первой партией Франции, получив 26,2 процента голосов и 160 мест в Собрании; МРП и СФИО наступали ей на пятки, но крайне левые и левые получили абсолютное большинство мест. Учредительное собрание выработало проект Конституции, не обсуждая его с де Голлем под предлогом того, что, «не будучи избранным, он не имел соответствующего статуса для участия в составлении текста Конституции». Это оскорбление, добавленное к другим, стало причиной его ухода. Комиссия, которой было поручено подготовить Конституцию, составила проект, прямо противоположный идеям де Голля. Первого января 1946 г. генерал заявил: «Мы хотим иметь правительство, которое управляет, или всемогущий парламент, который назначает правительство для выполнения своих прихотей?» Несмотря на несогласие МРП и радикалов, текст большинства, предложенный на референдум, предполагал учреждение однопалатного Национального собрания, избирающего и президента, и председателя Совета министров и имеющего полномочия распустить правительство при помощи вотума недоверия.
Правительство могло распустить Национальное собрание при условии, что и само оно выходит в отставку, передавая полномочия председателю Собрания, — так что в любом случае последнее слово было за ним.
В ответ на такую гегемонию левых, которая вызывала недовольство несомненно большее, чем даже неприятие сходства такого парламента с Конвентом 1793 г., когда вся власть также была сосредоточена в руках народных избранников, общественность отвергла проект Конституции 5 мая 1946 г. 53 процентами голосов против 47 процентов. Это недовольство отразилось и на результатах выборов во второе Учредительное собрание, в котором большинство уже не принадлежало левым партиям.
Де Голль мало участвовал в этой кампании, оставив МРП сражаться в одиночку. Но, когда после его отставки, вместо того чтобы последовать за ним, МРП предпочла объединиться с коммунистами и социалистами и остаться в правительстве, образовав трехпартийную коалицию под предлогом того, что левых нельзя было оставлять у власти одних, уязвленный де Голль решил выступить в дебатах, открытых вторым Учредительным собранием.
Зачем? Чтобы напомнить о себе и сказать, какой государственный строй, по его мнению, подходит для Франции.
Де Голля подталкивало не только раздражение, эта «язва ничегонеделания», разъедавшая его в течение пяти месяцев после отставки, но также и ослабление главного противника — коммунистов, которые уже «дважды совершили промах»: в 1945 г., отказавшись захватить власть нелегально, и в 1946 г., когда провалилась их легальная попытка получить и сохранить власть при помощи Конституции, дававшей такую возможность.
Чтобы изложить принципы правления, подходящего стране, и придать этой церемонии, состоявшейся 16 июня 1946 г., необходимый блеск и резонанс, де Голль выбрал город Байё, место своей высадки в 1944 г. На речи не присутствовал ни один министр, зато были генерал Леклерк, генерал Кёниг, адмирал д’Аржанлье, а также его боевые соратники Морис Шуман, Жак Сустель, Андре Мальро, Рене Капитан.
«Исполнительная власть должна исходить от… главы государства, который будет над партиями и будет избираться расширенной коллегией, охватывающей не только парламент и составленной таким образом, чтобы избранный президент был не только главой Республики, но и всего Французского союза»[211].
Глава государства назначает министров и, разумеется, премьер министра. Он же издает законы, подписывает декреты и возглавляет правительственные Советы.
К этой основной черте — независимости происхождения исполнительной власти от законодательной — добавляется сохранение ответственности правительства перед парламентом; роль же президента состоит в том, чтобы «согласовать их между собой». Вторая палата в парламенте необходима для того, чтобы представлять органы местного самоуправления и лиц, избранных от разных профессий или общественных объединений, например от профсоюзов. Наконец, президент может назначить новые выборы, распустив парламент.
Основной целью такого порядка было не столько отделение законодательной власти от исполнительной, сколько высвобождение исполнительной власти, которая получала превосходство, опираясь на демократическую легитимность.
Реакция на выступление была единогласной: «Бонапартизм».
Неприятие вызывало не столько само содержание программы, озвученной в Байё, сколько личность де Голля и его стремление вернуться в игру.
Во втором Учредительном собрании у левых больше не было большинства, и МРП внесло поправки в старый проект: власть президента Республики немного расширялась за счет того, что теперь он мог назначать председателя Совета министров, которого затем утверждал парламент. Кроме того, была добавлена еще одна палата в парламент — Совет республики — в данном случае это был Сенат, не имевший самостоятельной функции.
«Нет, решительно нет», — ответил, тем не менее, де Голль и заклеймил эту Конституцию, принятую в октябре 1946 г. 36 процентами голосов «за», 31 — «против» при 31 проценте воздержавшихся, — т. е., как подчеркивал генерал, одобренную всего третью французов. С этих пор он не переставая осуждал ее.
Присутствие де Голля всегда ощущалось в политической жизни Франции, выступал ли он с речами или молчал, основывал ли РПФ, чтобы подготовить свое возвращение во власть, или отстранялся от него. Тем не менее воспоминание о речи в Байё было живо всего одно лето. Программа де Голля тогда отнюдь не казалась прообразом системы, которая однажды спасет Францию; наоборот, она была быстро похоронена как МРП, так и голлистами из РПФ. Шумиха, которая поднялась вокруг программы, помешала нормализации отношений, которые политические партии, даже голлисты, хотели установить с генералом. Лишь сам де Голль продолжал ссылаться на эту речь и настаивать на своих принципах, пока после 1958 г. не произошел пророческий переворот, поставивший его у истоков Пятой республики[212].
Учредительное собрание вынудило де Голля уйти в отставку. Годом позже (май 1947 г.) социалист Рамадье лишил полномочий министров, принадлежавших к коммунистической партии. Таким образом, сначала партии избавились от де Голля, а затем слабые партии избавились от сильнейшей из них, коммунистической, пленявшей умы французов.
Коммунистическая партия входила в правительства 1943 г. (в Алжире) и 1947 г. (в Париже) благодаря трем факторам: во-первых, она вдохновляла большую часть внутреннего сопротивления; во-вторых, именно советская власть пришла на смену фашистскому господству. Наконец, СССР находился в зените славы: после войны были забыты прошлые упреки (эпохи больших процессов в Москве) и заглушены те, которые появились после процесса, устроенного коммунистами невозвращенцу Виктору Кравченко, который рассказал в книге «Я выбрал свободу» о существовании в СССР концентрационных лагерей.
Коммунисты становятся первой партией во Франции сразу после войны. Ранее Сталин через посредство Тореза отказался от захвата власти коммунистами, хотя этого желали Андре Марти и наиболее революционно настроенные партийцы. Опасаясь американского вмешательства, Сталин посчитал, что будет довольно участия во власти; кроме того, такая позиция не лишала партию будущего. Это объясняет уступки, сделанные коммунистами де Голлю, когда они приняли решение распустить свои боевые группы.
В 1945 г. генерал отказался предоставить коммунистам ключевые посты, которых те требовали в правительстве: посты министров внутренних дел, иностранных дел, национальной обороны. Выбор коммунистов выдает их тайные намерения: оказалось, что «партия рабочих» не хочет брать на себя ни экономику, ни социальное развитие, ни здравоохранение… В то же время, вопреки революционным тезисам, компартия под эгидой Тореза провозглашает: «Производство сегодня является высшей формой классового долга, долга французов: именно оно должно помешать реакции». Восстановление страны должно было способствовать прогрессу партии, вынудить социалистов и де Голля начать переговоры. С этих пор коммунисты встают на сторону реформ, хотя альтернативная глубинная стратегия наступления на буржуазию должна была без гражданской войны подготовить почву для прихода Красной армии и учредить «народную демократию». В этот период — в 1945–1946 гг. — сторонники партии перестают понимать ее политику. Самые решительные из них не могут понять, зачем нужно сотрудничать с «буржуазной властью», когда в Восточной Европе уже устанавливаются народные демократии.
Осуждение компартией забастовок, молчание по поводу проблем колониальной политики совершенно непонятны тем, кто не может или не хочет понять, что мировой революционной стратегией руководит на самом деле Сталин и что, по его мнению, время захвата власти во Франции еще не пришло.
Тем не менее коммунисты рассчитывали однажды ее получить. Когда после кризиса в мае 1947 г. Поль Рамадье выставил их из правительства, они полагали, что это временно. И другие политические силы — социалисты и МРП — также считали, что коммунисты вскоре вновь вернутся в правительство.
На конгрессе в Страсбурге, в атмосфере энтузиазма, Торез заявил, что коммунисты вернутся в правительство «в лучших условиях». Они недооценили разрыв, который стал следствием начала «холодной войны». В 1946 г. в Фултоне Черчилль первым заговорил о «железном занавесе»; затем Трумэн провозгласил свою доктрину
Дело в том, что сразу после конгресса в Страсбурге в Польше, в Скларска-Поребе, был основан Коминформ[213]. В духе «холодной войны» Жданов заклеймил французских коммунистов, позволивших отстранить себя от власти, и провозгласил политику разрыва с экономической и политической моделью Запада.
Для многих членов компартии полное возвращение в оппозицию подтверждало правильность их убеждений, которые они уже продемонстрировали, когда министры-коммунисты были вынуждены покинуть власть. Для партийного же руководства это означало, что они не могут больше вести политику, находясь «одной ногой внутри, другой снаружи».
К большому удовлетворению рядовых членов, коммунистическая партия поддерживает большие забастовки 1947 и 1948 гг., но не она их организует. Однако, поскольку забастовки происходили на фоне пражского переворота, в результате которого у власти оказался коммунист Готвальд, насилие, сопровождавшее их, отталкивает электорат. Идея следования примеру народных демократий постепенно теряет популярность, несмотря на то что слава СССР и его модели развития продолжает оставаться огромной…
И как это произошло в 1913 г. с революционерами и синдикалистами, «момент захвата власти, казалось, все больше удалялся, подобно тени, удлиняющейся на закате», как писала историк Мишель Перро.
Тем не менее мощь коммунистической оппозиции казалась нерушимой, и ход Истории — непреодолимым, т. е. победа социализма была неизбежна… Всего за год до этого 261 парламентарий проголосовал за кандидатуру Мориса Тореза, и не хватило всего 49 голосов, чтобы он стал первым коммунистом — председателем Совета министров в истории страны.
С 1947 по 1951 г. компартия вместе с сочувствующими насчитывает 5 миллионов избирателей и остается первой партией Франции. Как показала историк Анни Кригель, коммунисты образовывали настоящее параллельное общество и считали, что могут оказывать давление на государство. Металлурги и шахтеры стали образцом антикапиталистической борьбы: они восставали против патроната и были враждебно настроены по отношению к плану Маршалла, американскому империализму и восстановлению германской военной мощи. Для них была характерна тяга к конкретному действию, непреклонность, которая придавала политической борьбе жесткий характер, чего уже не было в соседних странах. Партия рассчитывала вскоре прийти к власти.
Никогда еще коммунистическая партия не казалась такой сильной. Она насчитывала 814 тысяч членов, т. е. в 2,5 раза больше, чем в 1937 г. и в 14 раз больше, чем в 1945-м. А главное, ею была охвачена вся страна, на юге ее сторонников было даже больше, чем на севере. Она получила национальное значение, позиционируя себя как партия внутреннего Сопротивления. Союз французских женщин насчитывал более 600 тысяч сторонниц, организация «Франция-СССР» — 257 тысяч. Тираж «Юманите» достигал 429 930 экземпляров, а коммунистических ежедневных изданий — 876 тысяч экземпляров. Важнейшим моментом, который выявил в своих работах историк Филипп Бютон, было то, что значительное количество коммунистического электората проживало в сельской местности вокруг городков, занимавшихся производством, а также в сельскохозяйственных регионах с социалистической традицией, особенно на юге. Также немаловажно отметить, что, хотя партия заявляла о себе как о рабочей, ее руководители, в частности Марсель Кашен, отмечают, что с мая 1947 г. «ФКП уходит с заводов». На заводе Рено в Булонь-Бий-анкуре, который всегда был основным бастионом и символом могущества коммунистов, едва ли десятая часть рабочих имели членские билеты, тогда как в 1937 г. коммунистов было около четверти. Этот уход, который отметила правящая верхушка, не был известен широкой публике. Что касается причин подобного явления, то они были связаны с политикой, проводимой Торезом в 1944 г., когда он призывал начать «производить, уметь закончить забастовку». Настороженность рабочих по поводу участия ФКП в правительстве не была отказом от партии, но предупреждением: об этом свидетельствует облегчение, которое испытали рядовые члены партии после того, как министры-коммунисты покинули власть.
Такой не замеченный обществом спад был скрыт активным участием коммунистов в интеллектуальной жизни, в которой они осуществляли что-то вроде диктатуры мнений. ФКП называла себя «партией французского разума». Слава, унаследованная со времени Сопротивления, престиж СССР, могущество партии очаровывали писателей и прочих деятелей искусства, которых в ответ партия «признавала» и давала им высокую оценку. Во главе национальной интеллектуальной коммунистической элиты стояли Фредерик Жолио-Кюри, Луи Арагон, Андре Люрса, Роже Гароди. Последний особенно подчеркивал значение марксизма — «породившего все величие разума». Поэтому Морис Торез пытался представить партию воплощением всей Франции, а действия, направленные против рабочего класса или против партии, — действиями, направленными против Франции. И интеллектуалы служили для поддержки этой идеи. Пусть ничто не существует вне партии. Преподаватель Роже Паннекен, позднее покинувший ее ряды, свидетельствовал: для него тогда было открытием, что и вне партии существуют писатели…
С 1946 по 1950 г. правительство приняло три плана; их целью было восстановление французской экономики, а также ее модернизация и включение в экономику Европы.
«Мой генерал, вы все время говорите о величии, но Франция — маленькая страна… потому что она производит мало и древними методами. Эту страну надо модернизировать». Эти слова Жана Монне, адресованные де Голлю, попали в цель. Конечно, генерал испытывал умеренные чувства по отношению к этому человеку, который в 1940 г. в Лондоне мог бы стать соперником, и соперником опасным из-за своих американских связей со времени Первой мировой войны, когда он обеспечивал снабжение Франции. Однако Монне не пытался соперничать с де Голлем, и в 1945 г., после нескольких лет сотрудничества сначала в Лондоне, затем в Алжире, де Голль поручает ему создать комиссариат по планированию.
И действовать соответствующим образом.
Этот коммерсант, занимавшийся продажей коньяка и превратившийся в крупного технократа, никогда не хотел быть министром, так как, по его мнению, политики больше заботятся о своей власти, чем о получении результата. Поэтому он не принадлежал ни к одному политическому лагерю, но общался со всеми, желая сохранить политическую независимость.
Монне был очарован эффективностью американской системы и считал, что Франция должна следовать примеру Рузвельта, а именно: передать ответственность государству, но в рамках либеральной экономики, установив что-то вроде американского «Нового курса» по-французски. То есть, разумеется, экономике нужен план, но четко разграниченный и конкретный, который не предусматривал бы полной реорганизации жизни страны, как того хотел Мендес-Франс; с последним, впрочем, Монне был связан. План также не должен был иметь принудительного характера, как в Советском Союзе. Особенно важно то, что Монне, проведя более двадцати лет за границей и анализируя Францию со стороны, смог поставить ей точный диагноз. И первая мысль, которую он сформулировал, заключалась в том, что да, Францию надо реконструировать, но не по старым меркам. Он также считал, что искоренить недостатки экономического развития, унаследованные от прошлого, важнее, чем вывести страну из руин.
Вторая идея, реализованная им, сводилась к тому, чтобы объединить промышленников, профсоюзы и государственных служащих и приниматься за дело лишь тогда, когда три стороны вместе решат, какой ответ они дадут на предложения ответственных за план: Жана Монне и его соратников — Рене Маржолена, Пьера Юри, Этьенна Хирша. Таким образом была создана иерархия приоритетов; на первом месте оказалась реконструкция энергетики — добычи каменного угля и гидроэнергетики, а также возрождение черной металлургии и восстановление производства сельскохозяйственных машин.
Чтобы запустить выполнение плана, требовались деньги, и правительство Феликса Гуэна, а затем Жоржа Бидо понимало, что Франция не справится в одиночку. Нужен был заем. Для французских финансистов это была настоящая революция сознания, ведь после Первой мировой войны экономическое развитие всегда приносилось в жертву во имя ортодоксальности или финансовой стабильности, до которой теперь было далеко. «Нам пришлось идти напролом с закрытыми глазами, но разве мы тронулись бы с места с открытыми глазами?» Другого выхода не было: для выполнения плана не хватало денег, выжимаемых из Германии; жесткие меры экономии по примеру Англии вызвали бы возмущение общественности; а объединение с Бенилюксом, без гарантии результата, восстановило бы против Франции Англию и Германию. Оставалось просить о займе.
Первый посланник, отправившийся за деньгами, смог обратиться лишь к Вашингтону. Это был Леон Блюм — воплощение демократии. Там к нему отнеслись с уважением, но, прежде чем дать взаймы, американцы хотели выверить счета. Из 3,5 миллиардов долларов долга 2 миллиарда 774 миллионов было возвращено, оставалось еще 720 миллионов. В результате договоров Блюма-Бирнса Франции было одолжено 300 миллионов долларов и еще 650 миллионов — на закупки товаров в США. По этим же договорам во французских кинотеатрах начинается широкий прокат американских фильмов. Договоры были подписаны в короткие сроки, чтобы объявить об их выгоде до выборов и таким образом укрепить позиции социалистов перед лицом нападок со стороны коммунистов.
Вот мы и добрались до сути.
На самом деле американская помощь не была связана с уходом коммунистов из правительства Рамадье, как о том было объявлено, но если она могла ослабить их могущество, тем лучше было для их соперников. И американцы сделали то, что требовалось. То же самое произошло и в Италии.
В контексте начинающейся «холодной войны» помощь американцев действительно сопровождалась условиями, в основе которых лежали разные идейные установки.
Так в июне 1947 г. был запущен план Маршалла — план «помощи свободным народам и тем, которых пытаются поработить иностранные державы». До него помощь была оказана Турции и Греции — одной для борьбы против советской угрозы, другой для борьбы с подрывной деятельностью коммунистов. План Маршалла возник из-за опасений американцев, что нищета может иметь дурные последствия как в Германии, так и во Франции или в Италии, а также и в Великобритании, население которой едва ли могло вынести столь жесткий режим экономии.
Что это было? Страх коммунистического переворота? Шанс получить косвенное господство в Европе? Благоприятная возможность для американской экономики обеспечить себе рынки сбыта, так как, само собой разумеется, часть помощи заключалась в закупках товаров в США? Все перечисленные факторы имели значение. Был и еще один: американцы стремились избежать того, как бы кризис в Германии или еще где-либо не потребовал новой, уже третьей по счету отправки американских парней в Европу.
Помощь была предложена всем странам, включая СССР. Польша и Чехословакия, а также коммунисты этих стран радовались такой удаче. Но после доклада экономиста Евгения Варги, который показал, что план Маршалла прежде всего нацелен на спасение американской экономики, Молотов выразил сдержанность и попросил, чтобы помощь была предоставлена в рамках двусторонних договоров, а не одним блоком, которым европейцы должны были распоряжаться по своему усмотрению. Он также высказался против того, чтобы побежденные получили такую же помощь, какую получат победители, и против того, чтобы она использовалась под единоличным контролем американцев. Таким образом, с Востоком отношения оказались разорваны. На Западе план был принят и дополнил то, что было выплачено ранее. Из общего объема помощи Великобритания получила 33 процента, Франция — 21, Германия — 12, Италия — 10,5, страны Бенилюкса — 8, Австрия — 4, Греция — 6, Скандинавские страны — 3 процента.
Во Франции финансовые круги отнеслись к американским деньгам с недоверием: «Вот оно, банкротство», — говорили они. Но они ошибались: эти деньги позволили осуществить план Монне и дали начало «славному Тридцатилетию».
Помощь Маршалла позволила реализовать большую часть планов по модернизации страны. Администрация экономического сотрудничества
Жан Монне всегда считал, что такой кокон необходим. Он допускал принцип временной зависимости от Америки, постольку поскольку она вела к экономической независимости Франции. Однако эта независимость могла быть жизнеспособной только в пространстве, сравнимом по масштабам с пространством США или СССР. Таким пространством могла быть только Европа — разумеется, без СССР, Европа — союзница Соединенных Штатов, но обладающая автономией.
Но чем больше времени тратилось на создание этого союза, тем выше поднималась Германия благодаря поддержке США, которые считали ее основным оплотом борьбы с коммунизмом и советской экспансией.
Не посоветовавшись ни с Францией, ни с Советским Союзом, американцы провели денежную реформу в Германии, заменив рейхсмарки на дойчмарки, на что СССР ответил блокадой Берлина. По такой же схеме они способствовали созданию Федеративной Республики Германии, что повлекло за собой создание с советской стороны Германской Демократической Республики (1949). Разделение Германии на два соперничающих государства происходило в обстановке напряженности, исхода которой боялись все. Что касается Франции, то она наблюдала за изменениями в Германии, продолжая, как и другие союзники, управлять своей зоной оккупации: она играла здесь несколько устаревшую роль победительницы, оккупировавшей страну, которая развивалась более активно, чем она сама. Кроме того, Франция не торопилась решать вопрос о Саарской области, продолжая там добычу угля, что сильно раздражало Германию.
Как решить эти проблемы?
Так же как Трумэн драматизировал ситуацию в Европе, чтобы добиться голосования в поддержку плана Маршалла, Жан Монне, вновь проявив инициативу, сделал доклад об угрожающей экономической ситуации и предложил создать Европейское объединение угля и стали (ЕОУС).
Что стало причиной появления этого проекта? Опасения того, что стремительный рост добычи угля в Германии, которая за год практически удвоилась, может привести к возврату к агрессивности в экономике и политике этой страны. Как предполагалось решить этот вопрос? Объединить производство угля, основу германской экономики, и производство стали, одну из основных отраслей промышленности во Франции, чтобы сделать невозможным новый военный конфликт. «Если уголь и сталь не будут больше контролироваться странами-производителями, то эти страны потеряют нерв, который мог бы позволить им развязать войну».
Жан Монне и раньше использовал идею об объединениях подобного рода, дополнявших друг друга. Еще во время Первой мировой войны он заметил, что между Дюнкерком и Дувром корабли отправлялись нагруженными, а возвращались порожняком; Монне предложил создать пул, чтобы корабли ходили нагруженными и туда и обратно…
В 1950 г. проект объединения производства угля и стали — этот новый пул — кажется почти чудодейственным решением проблемы во всяком случае, для Франции. К этому времени отношения между двумя странами испортились не только из-за Саарской области, но и из-за не слишком обходительного поведения представителей Франции в своей зоне, с тех пор как в 1949 г., без ведома Франции, была образована ФРГ. Конкретно французов раздражало то, что в объединенной англо-американской зоне американский генерал Люсиус Клей действовал не как оккупант, а скорее как союзник, стремясь приобщить Западную Германию к «свободному миру». Часть же общественного мнения во Франции — объединившиеся коммунисты и голлисты — считала, что помощь Германии, прежде всего со стороны США, возмутительна и чрезмерна. Жан Монне полностью отдавал себе в этом отчет и стремился пресечь возрождавшийся конфликт между Францией и Германией, отныне превратившейся в почти суверенное государство.
В Германии канцлер Аденауэр также считал установление доверительных отношений с Францией предварительным условием для присоединения Федеративной Республики к свободному миру. Взявший в свои руки реализацию плана Монне, Робер Шуман провел с Конрадом Аденауэром — своим «братом» по христианской демократии — секретные переговоры об объединении производства угля и стали, и тот отнесся с большим энтузиазмом к тому, что казалось тогда «прыжком в неизвестность».
Жан Монне считал, что вместо общих, но ненадежных политических соглашений необходимо заключать договоры, касавшиеся реальной экономической ситуации. Он, несомненно, предпочел бы положить в основание объединенной Европы более солидный договор, и не только дипломатического характера, между Францией и Англией, к которому затем присоединилась бы Федеративная Республика. Но, несмотря на то что Уинстон Черчилль на конгрессе в Гааге в 1948 г. поддержал созыв в 1949 г. Совета Европы, данный акт был символическим: это была первая межнациональная парламентская ассамблея в истории, но она имела консультативный характер и была лишена какой-либо власти. Велись споры о возможном статусе Совета, число его членов быстро росло, но Англия отделилась от него, и рассуждения о будущих формах европейского сообщества быстро застопорились.
Проект Жана Монне был прямо противоположным: начать объединение между двумя странами в конкретной, четко ограниченной области. Поскольку Англия уклонялась от объединения, необходимо было срочно привлечь на свою сторону Германию, чтобы, находясь в союзе с Западом, она перестала быть ставкой в «холодной войне». «Что же, будем продвигаться в одиночку!» — предложил Жан Монне Роберу Шуману. С этого момента от Англии все скрывается, США введены в курс дела, с Германией переговоры проходят тайно. В результате, бомба под названием «план Шумана» взрывается 9 мая 1950 г. Европейское объединение угля и стали было сформировано за один год, в него вошли страны Бенилюкс и Италия, его центральные органы расположились в Люксембурге. Председателем Объединения был назначен Жан Монне. ЕОУС стало основой зарождающейся автономной европейской экономики внутри непрочной Европы национальных государств. По мысли своего основателя, ЕОУС должно было распространиться на другие отрасли промышленности — атомную, сельскохозяйственную, что было закреплено в Римском договоре шесть лет спустя (1957); скорой реализации проекта помешали война в Корее и кризис колониальной империи во Франции.
Важно то, что под непрочным слоем правительств и политической борьбы зарождалось и крепло ядро экономических интересов, принимавших все более наднациональный характер, которое, под эгидой строительства объединенной Европы, представлялось не как сообщество государств, а как государство-сообщество, которое вскоре начало угрожать суверенитету государства-нации.
Это выражение было впервые использовано экономистом Жаном Фурастье, чтобы обозначить необычайные изменения, которые преобразили экономику и общество Франции в период приблизительно с 1946 по 1975 г. Данная метаморфоза порывает с непрерывным, но медленным развитием, которое было присуще стране до этого; она нарушает политическую периодизацию, так как эта эпоха зарождается во время Четвертой республики, ее развитие становится еще более интенсивным в начале Пятой республики и продолжается после майских событий 1968 г.
Другие страны — прежде всего Германия, а также Швейцария и Япония — тоже пережили свои «тридцать славных лет», но этот феномен не был присущ всем странам, находившимся на схожем уровне развития. Ни Великобритания, ни СССР, ни государства Скандинавии, не Аргентинская республика не испытали подобного превращения. В некоторых странах, таких, как Италия и затем Испания, оно произошло позже, в других его не было вообще.
В то время подобные перемены казались естественными, поскольку Франция переходила к обществу потребления. Тем не менее эти тридцать лет обозначили резкий разрыв с прошлым, близким и в то же время уже далеким. Вот несколько примеров, которые свидетельствуют об этом.
В 1946 г. активное население, занимавшееся сельским хозяйством, составляло 65 процентов общего числа земледельцев в 1700 г. В 1975 г. сельским хозяйством занимается лишь четверть населения по сравнению с 1946 г. Другой пример: в 1850 г. 10 рабочих могли прокормить 25 человек, в 1946 г. — 55, а в 1975 г. — 260 человек. Масштаб изменений очевиден. Мы знаем о прогрессе здравоохранения, об увеличении продолжительности жизни, но и здесь Тридцать славных лет сыграли решающую роль. В 1856 г. во Франции насчитывалось 232 тысячи человек в возрасте 80 лет и более, в 1946 г. их 536 тысяч, т. е. примерно за сто лет их количество почти удвоилось; в 1975 г. их уже 1 миллион 467 тысяч, т. е. за тридцать лет их число выросло почти в 3 раза. Что из этого следует? То, что число врачей, которых в 1911 г. было 20 тысяч, а в 1946 г. — 29 тысяч, увеличилось в 1975 г. до 81 тысячи человек.
Главным социальным изменением стал перенос производственной активности с сектора, который А.Г.Б. Фишер и затем Колин Кларк назвали «первичным», т. е. с производства продуктов, получаемых непосредственно из природы (сельское хозяйство, рыболовство, рудники), на «вторичный» сектор (перерабатывающая промышленность) и на «третичный» сектор (услуги), т. е. торговлю, банковское дело, медицину, образование, юриспруденцию. В течение многих предыдущих веков процентное соотношение людей, занятых в этих трех секторах можно было описать, как 80:10:10 при общей численности населения, равной 100. В 1946 г. оно составляло 36:32:32, а в 1975 г. — 10:39:51. В сфере услуг количество людей, занятых в торговле, осталось тем же, в то время как сферы образования, банковского дела, медицинских услуг в течение Тридцати славных лет численно увеличились в 5 раз, а штат преподавателей возрос еще больше. Бюджетные расходы государства, департаментов и коммун, которые составляли 2 миллиона 73 тысячи в 1912 г. и 8 миллиардов 26 тысяч в 1947-м, в 1971 г. были равны 80 миллиардам 33 тысячам (все цифры даны в пересчете на франки 1938 г.). Такой же скачок можно наблюдать в плане количества свободного времени, в постройке новых домов, числа жителей, переезжающих из деревни в город — в основном в новые районы с многоэтажной типовой застройкой. В течение века соотношение городского и сельского населения стало противоположным. Если в период с 1925 по 1946 г. обе группы были почти равны, то к 1975 г. в сельской местности проживает уже меньше трети населения. Короче, облик страны, и прежде всего общества изменился за эти тридцать лет больше, чем в течение предыдущих полутора столетий.
Кризис 1974 г. изменил картину; в частности, появляется и надолго закрепляется безработица, которой практически не было в течение Тридцати славных лет; от нее страдают в первую очередь люди, занятые в перерабатывающей промышленности.
Но, пока не разразился кризис, прогресс по-настоящему был отмечен не всеми.
Это произошло прежде всего потому, что, несмотря на повышение уровня и качества жизни большинства французов, многие пострадали от перемен. Кроме того, мужчины и женщины, воспитанные в рассматриваемый период, были более требовательны, чем их предшественники. Вот почему причиной забастовок и митингов все чаще становится требование улучшения жизненных условий, а не только борьба за равенство, или скорее выступления против чрезмерного неравенства, которое, впрочем, несколько уменьшилось за полвека. Например, месячный оклад ответственного работника в министерстве был в 1875 г. равен 110 тысячам часов работы уборщицы, а в 1975 г. уже только 10 300 часам, т. е. уменьшился в 10 раз. Уменьшение различия в окладах можно констатировать во многих профессиях: в образовании, медицине и т. д.
Чувство неудовлетворенности было таким же сильным, как и осознание материального улучшения жизни, так что новые требования продолжали скрывать это улучшение. Каждый считал, что в высшей степени достоин денег, которые зарабатывает, не желая учитывать, что, например, египтяне за такую же работу получают 5—10 раз меньше. Как и сегодня, молодежь, не имеющая никакого опыта, хотела получать столько же, сколько и старшие коллеги.
Но именно развитие промышленности в совокупности с рациональной организацией труда позволило совершить в течение «Тридцати славных лет» столь необычайный скачок вперед, добиться роста потребления, улучшения условий жизни. Больше всего прогресс проявил себя в повышении уровня домашнего комфорта и появлении электробытовой техники, значительно улучшилось питание благодаря развитию злаковых культур, а также разведению кур и свиней, получили распространение продукты массового производства, развернулись общественные работы. Например, для производства 1 тонны пшеницы — основы питания — в 1946 г. требовалось 35 часов труда, а в 1975 г. — только 10 часов. В начале XIX в. с одного гектара можно было собрать 9 центнеров зерна, в 1945 г. — 15, а в 1974 г. — 42 центнера. Однако в некоторых областях продуктивность выросла меньше: это касается урожайности картофеля, виноделия, разведения крупного и мелкого рогатого скота, мелкого кустарного производства. В области искусства, литературы, представлений и концертов и т. д., разумеется, роста продуктивности не было вообще. В настоящее время парикмахер принимает не больше клиентов, чем в XVIII в., стрижка не связана с техническим прогрессом, поэтому и цены на нее остаются примерно одинаковыми во всех странах мира и зависят от среднего размера зарплаты.
Можно сделать вывод, что повышение покупательной способности зарплат было связано не столько с увеличением окладов, сколько с понижением потребительских цен из-за прогресса техники и роста производительности труда, который никогда не был так велик, как после 1946 г.
Этот рост был определенным образом организован планом Монне и поддержан планом Маршалла.
Процесс прервался и затем закончился, когда одновременно сказалось действие нескольких факторов. Прежде всего, повышение цен на нефть обозначило конец доступной энергии. Затем дало о себе знать затоваривание рынка, который, видимо, не мог больше обеспечивать реализацию постоянно растущего производства автомобилей, холодильников и продуктов питания. Кроме того, в некоторых странах «третьего мира» проходит индустриализация, в результате которой они перестают быть покупателями и даже становятся конкурентами. Наконец, происходит дезорганизация международной торговли и валютной системы.
Некоторые элементы механизма, запущенного во время «Тридцати славных лет», могли создать помеху для будущего еще до нефтяного кризиса. Во-первых, это очень большие расходы государства на выплату зарплат и получение прибыли — такие же, как в США и Японии, хотя там производительность труда была выше. Во-вторых, не особенно благоприятная структура внешнего обмена, так как Франция экспортировала в основном то, что производили и другие (например, автомобили) и очень мало делала в тех сферах, где рос международный спрос; кроме того, черная металлургия и текстильная промышленность испытывали полномасштабную конкуренцию со стороны стран «третьего мира». Еще одним фактором застоя была, несомненно, излишняя регламентация, которая затрудняла быстрое приспособление к рынку.
Когда процесс глобализации ускорился и принял более выраженный характер, совокупность этих недостатков со всей силой ударила по экономике и обществу Франции. Самыми тяжелыми, если не самыми непредвиденными последствиями недостатков стали рост безработицы, а также увеличение расходов и долгов государства.
Гораздо больше, чем текущие экономические и социальные преобразования, современников Четвертой республики волновали нестабильность режима и его неспособность урегулировать колониальные проблемы.
Около двадцати правительств сменили друг друга с 1946 по 1954 г., так что министерский кризис стал одним из признаков Четвертой республики. У него даже был свой ритуал: вызов в Елисейский дворец члена партии, свергнувшей предыдущее правительство, «устранение трудностей» при помощи консультации с другим кандидатом на пост премьера, провал которого казался неизбежным, и т. д. Кризисы, участившиеся после 1948 г., были связаны со многими факторами.
Отставка де Голля и основание им РПФ означали появление дестабилизирующей силы, хотя Объединение французского народа (РПФ) было слабо представлено в парламенте. Но его влияние добавилось к влиянию другой силы, на этот раз реальной — коммунистической партии, враждебной к режиму с тех пор, как Поль Рамадье исключил ее из правительства. После голлистов и коммунистов «третья сила», т. е. социалисты, объединившиеся с католиками из МРП, вскоре располагала лишь небольшим большинством в парламенте. Но и это большинство вскоре распалось из-за распри по поводу школьного вопроса, когда Жермена Пуансо-Шапюи — первая женщина-министр со времен Народного фронта — выступила с инициативой помочь частным школам и выделить субсидии родителям, отправляющим туда детей. Эта реформа спровоцировала оживление старого спора по поводу светскости образования, расколола союз МРП и социалистов и вызывала отставку Робера Шумана (1948).
Чтобы восстановить свое влияние и противостоять «постыдному союзу» крайних партий, «третья сила» должна была объединяться либо с радикалами, такими, как Рене Мейер или Анри Кей, либо с «независимыми», как Поль Рейно или Антуан Пине. Но последние — либералы, в то время как социалисты и МРП были сторонниками дирижизма, так что политический маятник все больше отклонялся вправо. Чтобы упрочить свою власть, «третья сила» ввела новую систему выборов, придуманную Анри Кеем, — так называемое «аппарантирование» (породнение), которое позволяло сгруппировать политические организации во втором туре и дать преимущество объединениям, наказав крайние партии, которые не смогли или не захотели объединяться ни с кем; в данном случае это были голлисты и коммунисты. В результате такого «грабежа» «третьей силе» досталось необоснованно большое количество мандатов.
Однако ее ждал другой вызов: ей пришлось решать проблему забастовок нового типа — забастовок железнодорожников, учителей, работников почты и т. д., которые защищали свой статус. Эти забастовки не имели столь же неистового и революционного характера, как те, что проходили в 1947–1948 гг.; такие же забастовки мы наблюдали и в 1995 г. К этой дополнительной причине министерской нестабильности добавляется неприятие французами процесса перевооружения Германии, из-за чего трудности начинают испытывать премьер-министры: Рене Плевен, Жозеф Ланьель, Пьер Мендес-Франс.
Однако конец режиму положили колониальные проблемы.
Конец колонизации наступил вследствие борьбы за освобождение захваченных стран и подчиненных народов, упадка метрополий, неспособных управлять громадным капиталом, который они собрали, а также вследствие давления внешнего мира.
Во всех случаях независимость была завоевана не без внешней помощи — исключение составляет, пожалуй, только Мадагаскар, — а пример Северной Африки показывает, что отправной точкой, а иногда и рычагом народного восстания были либо ислам, либо чувство принадлежности к арабскому миру, либо просто патриотизм?
Во Вьетнаме влияние интернационализма было больше, чем где бы то ни было, но решающим стал удар, который японская экспансия нанесла по интересам европейцев в Юго-Восточной Азии и который стал беспрецедентным унижением для Европы, если не считать поражения России в Русско-японской войне 1904–1905 гг. Девятого марта 1945 г. в Индокитае был совершен вооруженный переворот, в ходе которого Япония потребовала от французского наместника со времен Виши адмирала Деку капитуляции. Когда тот отказался, французы были интернированы, и Япония провозгласила независимость Вьетнама во главе с императором Бао-Даем, который в то время находился в Японии на положении беженца. Монархи Лаоса и Камбоджи также провозгласили свою независимость.
Однако другая группа, также отстаивавшая независимость, была основана Хо Ши Мином — членом Крестинтерна, т. е. Крестьянского Интернационала, связанного с Коминтерном, чьим лозунгом была борьба против «фашизма французского (т. е. режима Виши) и японского». Таким образом, друг другу противостояли два фронта: Вьетминь — США — Китай, с которым сотрудничала «Свободная Франция», с одной стороны, и, с другой стороны, националисты — каодаисты (течение в буддизме), связанные с Японией, которых поддерживал Бао-Дай: все они боролись одновременно между собой и за независимость.
Не успела взорваться бомба над Хиросимой, как Хо Ши Мин призвал Индокитай ко всеобщему вооруженному восстанию… Япония капитулировала, Бао-Дай отказался от власти, но посоветовал Франции признать независимость Вьетнама. Появившись словно из-под земли, организация Вьетминь под руководством Хо Ши Мина показала свою силу 25 августа 1945 г.: было создано временное правительство, в которое вошло большое количество коммунистов, а Бао-Дай получил пост верховного советника. Текст выпущенной правительственной декларации опирался на Декларацию независимости (США, 1776) и на Декларацию прав человека и гражданина (1789): в нем не было речи ни о коммунизме, ни об СССР. Тем не менее Вьетминем руководила только коммунистическая партия… Однако власть и независимость нужно было еще отвоевать у вскоре вернувшейся Франции.
Разделяя колонизацию, которую он отвергал, и Францию, которой он выказывал свою дружбу, Хо Ши Мин больше всего опасался Китая и его лидера Чан Кайши, которому союзники на Потсдамской конференции решили доверить управление севером Индокитая, в то время как Англия уступила Франции свои территории на юге региона.
В Париже к вопросу об Индокитае вернулись, как будто не было ни войны, ни поражения, ни японской оккупации, ни двойного провозглашения независимости, ни всеобщего вооруженного восстания.
Тем не менее между посланником де Голля Жаном Сентени и Хо Ши Мином был заключен договор о вступлении Свободного государства Вьетнам в Индокитайский союз, но без Кохинхины. Но что означал прописанный статус суверенного Вьетнама — «Док-Лап» (Doc-Lap): независимость или свободу? «Это новый Мюнхен», — считал верховный комиссар адмирал д’Аржанлье. Во всяком случае, на конференции в Далате (1946) создание Францией автономной республики в Кохинхине было воспринято Хо Ши Мином как провокация, предпринятая с целью помешать воссоединению трех Ки, т. е. целостности Вьетнама. На юге Вьетминь проводил террористические акты против вьетнамцев, выступавших за соглашение с Францией, что было использовано генералом Валлюи как предлог для бомбардировки Хайфона (декабрь 1946 г.) Тогда французы были атакованы в Ханое, сорок из них погибло. Началась война.
Французские войска высадились сначала в Сайгоне, затем в Ханое, но, поскольку положение осложнилось, французское правительство социалистов обратилось к Бао-Даю, предоставив ему то, в чем было отказано Хо Ши Мину. Однако, с тех пор как в 1949 г. Мао Цзэдун одержал победу в Китае, Вьетминь мог получать помощь напрямую от Пекина. Чтобы помешать этому, французская армия дала сражение около границы, которое завершилось катастрофой: потерей Као-Банга и эвакуацией из Лангшона, оставившей о себе «недобрую память».
Ситуация сильно изменилась в 1951 г., во время корейской войны. Благодаря Роберу Шуману и де Латтру де Тасиньи, командовавшему войсками в Индокитае, американцы согласились признать, что в Индокитае Франция ведет ту же борьбу, что и они: против коммунизма. В качестве доказательства и признака этого характера конфликта де Латтр по-настоящему объединяется с вьетнамцами для ведения вооруженной борьбы и открывает новый этап в отношениях с Бао-Даем. Взамен Франция получает от США оружие и кредиты, так что вскоре война служит поводом для новых просьб о помощи, которая, в свою очередь, пополняет французскую казну и способствует получению новых займов. Этот скандал, помноженный на осуждение войны французскими коммунистами — Жаном Полем Сартром и др., вызвал волну протеста в Париже и Марселе, где прятали раненых солдат, прибывших из Индокитая. Арест непокорного коммуниста Анри Мартена также спровоцировал жесткие схватки. «Грязная война» получила резкое осуждение.
Успехи 1951 г. были эфемерны; после смерти де Латтра ни генерал Салан, ни генерал Навар не были способны противостоять натиску Вьетмина, так что сражения сосредоточились вокруг Дьенбьенфу, который пал в мае 1954 г.
После заключения перемирия в Корее была сформулирована идея переговоров по поводу Индокитая, с которой с конца 1950 г. выступал Мендес-Франс. Ставший во главе правительства после провала Жоржа Бидо на переговорах в Женеве, Мендес-Франс обещал покинуть свой пост, если он не решит проблему в течение месяца. Он выиграл это пари, что усилило его авторитет как государственного деятеля. В результате решительных переговоров в Женеве с Китаем, а также с Вьетминем и США было заключено соглашение, согласно которому 17-я параллель была признана временной демаркационной линией между Северным и Южным Вьетнамом, причем каждая часть управлялась своей администрацией. Это означало признание независимости Северного Вьетнама. В Южном Вьетнаме Бао-Дай сложил с себя полномочия, и президентом стал католик Нго Динь Дьем, настроенный против Франции. Свободные выборы должны были быть организованы как в Северном, так и в Южном Вьетнаме до 1956 г., но они так и не состоялись. Поскольку США отказывались признать коммунистический Китай, Женевские соглашения так и не были подписаны ни ими, ни другими участниками переговоров.
Вскоре между Южным и Северным Вьетнамом начали множиться конфликты, и тогда во вьетнамскую войну вступили американцы.
Когда после окончания Второй мировой войны в Алжире, Марокко и Тунисе началось движение за национальное освобождение, поразительнее всего был разрыв, существовавший между ситуацией на месте и тем, как она воспринималась из Парижа. Европейцы, находившиеся в Тунисе и Марокко, больше всего опасались, что бей или султан пересмотрят статус протектората, ориентируясь, согласно договорам, на внутреннюю автономию, а то и на независимость. Таковы были в 1950 г. требования лидера тунисской партии «Новый Дестур» Хабиба Бургибы, который хотел воскресить исполнительную власть в Тунисе и созвать на всеобщих выборах Учредительное собрание. Можно представить себе результат таких выборов, учитывая, что в Тунисе в то время находилось 150 тысяч французов, 84 тысячи итальянцев и 3 миллиона 200 тысяч тунисцев. Больше автономии хотел получить и марокканский султан, который, после визита Рузвельта в 1942 г., решил, что Америка на его стороне, и стал требовать независимости. В 1947 г., выступая в Танжере, он говорил исключительно о тесной связи Марокко с арабским Востоком, даже не упомянув о Франции. Поэтому как в Тунисе, так и в Марокко французы делали все возможное, чтобы отсрочить выборы. Их тактика состояла в том, чтобы либо следить за соблюдением прерогатив нации-протектора и не допускать никаких нововведений, способных их изменить либо дискредитировать и ослаблять местную власть — прежде всего в Марокко, но также и смешанное правительство в Тунисе.
Что касается населения, то среди него царили самые разные настроения. Большая его часть, прежде всего в Марокко, подчинялась традиционным правителям — пашам, каидам и т. д. Другая часть — не такая многочисленная, но активная, в которую входила мелкая городская буржуазия и часть чиновников, гораздо более политизированная и отстаивающая свои права, поддерживала партию «Истикляль», во главе которой стоял Аллал аль-Фасси. Еще одна часть, стремясь сохранить единство страны, поддерживала Францию. Все выступали против политики дискриминации со стороны колонистов и администрации, которая хвалилась созданной метрополией системой школьного обучения и не давала при этом возможности марокканцам, получившим аттестат, им воспользоваться: «Нам разрешают добраться до вокзала, но мы не имеем права сесть на поезд». В 1952 г. из 706 врачей, работавших в Марокко, было лишь одиннадцать марокканцев и всего один архитектор-марроканец приходился на более чем 200 его коллег-европейцев.
В Тунисе элитам лучше удавалось удерживаться у власти, но они были и более многочисленны, и лучше образованны, и в большей степени связаны с арабским и исламским миром. Здесь меньше, чем в Марокко, чувствовался контраст между традиционным и новым населением. Поскольку Тунис был больше открыт Востоку, у него имелись связи с Университетом Каира, и программа его национальной партии «Дестур» отчасти была навеяна светскими реформами Ататюрка. Другая особенность Туниса состояла в том, что здесь образованная молодежь с большей определенностью и более живо противопоставляла себя старшему поколению, чем в Алжире и Марокко; именно она составила «Новый Дестур» Хабиба Бургибы. Реалистично смотря на вещи, они желали установить демократическую конституционную монархию, в отличие от старого «Дестура», требовавшего прежде всего не переговоров с метрополией, а обретения независимости, что казалось совершенно нереальным. Кроме того, в Тунисе существовал могущественный профсоюз — Всеобщий союз тунисских рабочих[214].
Однако в Париже ситуация рассматривалась совсем с другой точки зрения. Французы, находившиеся в Тунисе, играли меньшую роль, чем те, которые находились в Марокко и тем более в Алжире: в Марокко представители Франции способствовали необыкновенной модернизации страны, превратившейся в «новый Техас», и вместе с французами Алжира образовали очень влиятельные группы экономического и политического давления. Во главе же французов Туниса находились почтовый агент Антуан Колонна и Пети Блан, а также посол Габриэль Пюо. Все они могли иметь вес лишь благодаря помощи представителей французов Алжира, которые во французском парламенте занимали ведущие посты: Анри Буржо, который возглавлял в Совете Республики Объединение левых республиканцев, адвокат Рожье, возглавлявший группу «Независимых», т. е. всего 111 человек, среди которых были и министры, такие, как Рене Мейер, Леон Мартино-Депла и др.
Важным было то, что именно французы Алжира пристально следили за всем, что происходило во всем Магрибе, препятствуя любой реформе в Тунисе или Марокко, которая могла угрожать их господству в Алжире. Когда в 1950 г. генеральный резидент Туниса Луи Перийе в ответ на давление националистических кругов решил провести реформы, Леон Мартино-Депла — председатель партии радикалов и какое-то время министр внутренних дел, т. е. руководивший Алжиром, и только им одним, — предупредил его: «Проведение вашей политики невозможно. Она очень опасна. Мы сделаем все, чтобы она не была реализована».
Кризис, который разразился между двумя странами, был следствием подобного случая. Прошли годы после окончания войны, но ни в Марокко, ни в Тунисе не происходит ни одной важной реформы, и в националистических кругах росло нетерпение. Дело в том, что в это время в метрополии на смену правительствам 1947–1950 гг. с преобладанием социалистов и христианских партий, которые, по крайней мере на словах, были расположены к реформам, приходят формации более правого толка: на смену Рамадье пришли Шуман, Мейер, Пине. Им досаждали депутаты РПФ, которых после выборов 1951 г. в парламенте было много и которые клеймили всякую политику «отказа от защиты национальных интересов», отлично осознавая при этом, что генерал де Голль не вполне разделял такую позицию. Но он понимал, «что Четвертая республика… не способна осуществить никакую серьезную реформу… Возрождение Франции предполагает исчезновение этого режима… И если нападки парламентариев могут в этом помочь, то какая разница, в чем их суть»[215].
К этому добавлялось «мягкотелое» управление из-за отсутствия желания руководителей в Париже заниматься делами Магриба, так как они были больше увлечены политическим интриганством в парламенте, строительством единой Европы, проектом европейской армии, антикоммунизмом и антиголлизмом. Подобная политика вытекала также из незнания проблем этих стран: во Франции было принято считать, что руководителями национально-освободительных движений манипулируют Каир или Москва.
Об этом свидетельствует существенная небрежность, проявленная министром иностранных дел Робером Шуманом: выступая в Тьонвиле в июне 1950 г. перед делегацией Собрания Французского союза[216], он заявил о «независимости Туниса». На самом деле для этого «европеиста» термины имели мало значения: независимость, суверенность, автономия… Националисты ловко воспользовались случаем, тунисский бей провозгласил «право тунисского народа дышать воздухом свободы», и вскоре премьер-министр Мухаммед Шеник, служивший буфером между тунисским народом и французскими властями, попросил о «полном высвобождении своей суверенности», т. е. о внутренней автономии. Тогда ультраколониалисты отправили в отставку слишком покладистого, на их взгляд, резидента Луи Перийе: «Ни в чем нельзя уступать… и пусть тунисцы запомнят это раз и навсегда». На его место был назначен Жан де Отклок, который счел необходимым, в качестве символического жеста, прибыть в Тунис… на военном корабле.
Из Парижа Шенику и Салаху Бен Юсефу, заместителю Бургибы во главе «Нового Дестура», было направлено письмо, в котором прямо утверждалась «незыблемость» связей между двумя нациями, хотя статус протектората предусматривал их эволюцию. Тогда «Новый Дестур» потребовал от Шеника — и тот согласился, — чтобы его правительство подало ходатайство в ООН против такого «переворота». Всегда необходимо действовать дипломатическим путем, не допуская никакого насилия, повторял Бургиба.
Впервые в ООН обращалась страна, входившая во Французский союз, которая, разумеется, не предупредила Париж.
Бургиба был арестован и отправлен в охраняемую резиденцию в Табарке (январь 1952 г.). Тут же началось восстание, был убит полковник Дюран, проведена чистка мыса Бон, в результате которой погибло 200 человек. В знак протеста бей перестал ставить свою подпись под документами французской администрации.
Из Парижа событиями руководил Мартино-Депла; Робер Шуман и Плевен занимали пассивную позицию. Решение составить календарь реформ, итогом которых должна стать автономия, все-таки было принято; эту задачу поручили Жаку Дюамелю и Франсуа Миттерану. Проводимая политика была крайне противоречивой; впрочем, Национальное собрание способствовало этому, восемь раз проводя голосование и восемь раз отвергая постановления по поводу Туниса. Де Отклок же следуя своему пути, стремился низложить бея. «Я не допущу этого», — передал ему Робер Шуман, добавив при этом: «Прошу прощения за все хлопоты, которые я вам доставляю»
Террористические акты, за которыми последовала чистка, уступили место антитеррористическим действиям колонистов, которыми, по всей вероятности, руководили из самой резиденции. В декабре 1952 г. французской группировкой «Красная рука» был убит представитель бея — профсоюзный деятель Фархат Хашед; маховик насилия был запущен. После убийства как в Тунисе, так и в Марокко прошли митинги. Вскоре националистами был убит преемник бея; его считали слишком большим сторонником Франции.
Террор и атаки со стороны крестьян-феллахов все нарастали.
В Марокко кризис достиг пика. Лишь смена политического климата в Париже могла изменить ситуацию.
Перемены воплотились в действиях Пьера Мендес-Франса, как только были заключены соглашения в Женеве (июль 1954 г.). Сразу же после Женевы в сопровождении маршала Жуэна, который служил ему поручителем, Мендес-Франс отправился в Тунис и лично заявил бею, что Франция признаёт внутреннюю автономию Туниса, но отказывается даже в отдаленном будущем предоставлять ему окончательную независимость. Это было уступкой голлистам, и Хабиб Бургиба это хорошо понимал. С его помощью феллахи сложили оружие, и Национальное собрание в Париже после бурных заседаний наконец приняло Карфагенские соглашения. Тем не менее все понимали, что независимость вскоре последует, так как до Туниса этот же путь прошло Марокко и в одновременно с этими событиями началось вооруженное восстание в Алжире (ноябрь 1954 г.)[217].
Несколькими годами ранее маршал Жуэн заявил, что Марокко следует отвернуться от «восточных комбинаций», т. е. от искушений арабского мира. Султан рассчитывал больше на американцев, которые в 1943 г. обещали ему поддержку… Но, после того как в 1951 г. французы разрешили им разместить в Марокко военные базы вследствие начала «холодной войны», султан оказался в большей изоляции. Тем не менее он отказался от проекта совместного суверенитета и попросил Францию воплотить в жизнь договор о протекторате. «Я заставлю его жрать солому», — заявил генерал Гийом, сменивший Жуэна. Возмущения в Марокко, связанные с событиями в Тунисе, были подавлены при помощи танков. Именитые граждане, в частности префект Бонифаций, организовали тогда при помощи паши Марракеша Тхами эль-Глауи отречение султана: на смену Мохаммеду V пришел султан Мохаммед Ибн-Аррафа.
По мнению националистов из партии «Истикляль», было очевидно, что никакой диалог не возможен; отождествление же национализма с коммунизмом, имевшее место в Индокитае, Тунисе или Марокко было лишено основания.
Как и в Тунисе, переломный момент наступил в 1952 г.: благодаря странам Лиги арабских государств США проголосовали за включение тунисского вопроса в повестку дня ООН. По поводу Марокко американцы воздержались, но толчок был дан, и премьер-министру Франции Эдгару Фору удалось обеспечить возвращение «настоящего султана». Энтузиазм марокканцев свидетельствовал о том, что больше откладывать нельзя: вскоре последовало признание независимости Марокко.
Французские руководители играли на соперничестве марокканских лидеров за власть и, чрезмерно потакая колонистам, не заметили, что ООН поддерживала движение наций к независимости. Тем самым они лишь ускорили наступление неизбежного.
Вооруженное восстание в ноябре 1954 г. стало неожиданностью для французских политических кругов, которые верили в миф, согласно которому Алжир был частью Франции, тремя французскими департаментами. Совместные действия «Армии национального освобождения» — АЛН (ALN), отколовшейся от МТЛД[218] и представлявшей вооруженное крыло Фронта национального освобождения (ФНО), были названы «покушениями». Французские руководители спали: они не хотели воспринимать ни информацию о секретных складах оружия, которую им направляли полицейские службы, ни предупреждения со стороны единственных жителей метрополии, пребывавших в курсе политического проекта алжирцев, — их адвокатов, нотариусов Стиббе, Дешезеля, Вержеса. Они позабыли о резне в Сетифе в 1945 г. Хорошо понимая, что после Дьенбьенфу и пробуждения арабского мира взрывная волна независимости достигнет Туниса и Марокко, они испытывали ужас при мысли о том, что этой волной, в свою очередь, может быть захвачен и Алжир. Они предпочитали верить, что подлинные реформы сыграют свою роль. Вот только реформы не могли воплотиться в жизнь, пока колонисты и преданная им местная администрация отказывались от всяких уступок, которые могли бы ввести представителей национальных партий в политическую машину страны.
«Алжирский кризис заварен в алжирском котле и алжирскими поварами. Я имею в виду, разумеется, европейцев Алжира… Честные выборы? Да оставьте нас в покое, никаких политических проблем не будет, если вы сами их не создадите». Эти слова сенатора Боржо, крупного землевладельца-колониста из Алжеруа (Алжирской области), одобряло большинство европейцев Алжира. Разумеется, коммунисты, которых было довольно много в районе Орана, имели свою точку зрения на события. По их мнению, лишь социальный вопрос требовал разрешения, но нужно было немедленно провести реформы, чтобы избежать подъема национализма. Только либералы, как в столице — Алжире, так и в Оране желали приобщить мусульман к политической жизни, сделать их гражданами в полном смысле этого слова. Они стремились найти решение алжирской проблемы, пытаясь вести диалог с националистами, коммунистами, членами профсоюзов. Но динамика их движения, например «Алжирского братства» в Оране, преодолевшего кризис 1954–1955 гг., рушится в связи с неудачным визитом Ги Молле в Алжир 6 февраля 1956 г. Этот провал послужил также причиной прекращения отношений ФНО и других националистов со всеми остальными движениями, которые они не могли контролировать.
Правительство Мендеса — Миттерана отозвало генерал-губернатора Леонара, который не смог предотвратить события ноября 1954 г. Когда в феврале 1955 г. — через три месяца после начала восстания — губернатором Алжира был назначен Жак Сустель, сложно сказать, имели ли французские власти четкие представления о том, какую политику здесь следовало проводить. Уходивший губернатор Леонар, как и его духовный учитель Кей, назначивший его на эту должность в 1951 г., был осторожен и не проявил никакой инициативы, чтобы разъяснить Парижу проблемы Алжира, разве только сообщить, что что-то затевается. Впрочем, Миттеран и сам не был особо в курсе дел: в качестве министра внутренних дел он несколько раз бывал в Алжире, например чтобы выразить поддержку жертвам землетрясения в Орлеанвиле, но он лишь провел традиционные церемонии с награждением именитых граждан, которых активисты называли «подпевалами режима». И он не был знаком с алжирскими политическими партиями: УДМА[219], МТЛД, АКП[220]. Леонар долго осторожничал, прежде чем решился на встречу с Ферхатом Аббасом — самым умеренным из лидеров-националистов, — так как он знал, что колонисты во главе с Боржо не простят ему этого, также, впрочем, как и Рене Мейер — весьма влиятельный министр-радикал и депутат области Константина, располагавший примерно тридцатью голосами в Париже. Тем более что с позициями бывшего МТЛД, распущенного Миттераном в ноябре 1954 г. из-за покушений, он был знаком не более, чем с позициями отколовшихся групп.
Мэр города Алжира Жак Шевалье считался либералом, так как полагал, что французам следовало заключить союз с партией УДМА Ферхата Аббаса, который долгое время был расположен к интеграции. Но он полагал, что вооруженным восстанием руководят коммунисты. Эта навязчивая идея преследовала многих политиков, хотя восставшие сами боялись их как огня. Вскоре и Сустель стал жертвой подобного заблуждения: он был убежден, что во главе восстания стоит Насер[221], хотя в 1955 г. тот довольствовался только тем, что давал укрытие его руководителям, тренировал феллахов и обещал им оружие. На самом деле колонисты все еще считали, что если умело сдерживать арабов — подтасовывая результаты выборов второй коллегии избирателей, объявляя нарушителями общественного порядка тех, кто изобличал подобные методы, табуируя все рассуждения по поводу будущего Алжира, «этих трех департаментов», — то не будет никаких проблем. Что касается событий 2 ноября 1954 г., то они, по мнению Парижа, были связаны с действиями нескольких «террористов, которые ничего собой не представляют».
В то время лишь мусульманское меньшинство в Алжире было готово к войне как к крайнему решению. Большинство еще надеялось на реформы — настоящие реформы. Депутаты-мусульмане, избранные второй коллегией — избранные, честно говоря, не совсем справедливо, — пребывали в нерешительности. Члены УДМА не смели больше надеяться на политическое решение. «Движение сделало первые шаги, мы больше ничего не сможем сделать… теперь будет независимость», — сказал Ферхат Аббас губернатору Леонару накануне его отъезда. Что касается ФНО, отделившегося от МТЛД, то некоторые из его лидеров еще верили в то, что можно рассчитывать на поэтапные переговоры с правительством Мендес-Франса. Но после заключения Женевских соглашений по поводу Индокитая Мендес-Франс, занятый переговорами по поводу Туниса, переложил дела Алжира на министра внутренних дел Франсуа Миттерана. Впрочем, он признавался, что ничего не знает о ситуации в этой стране. Он рекомендовал Сустелю честно применять статус 1947 г., а также принять меры, для того чтобы обеспечить арабов работой. Но Миттеран идет дальше, советуя провести интеграцию, т. е. реальное включение Алжира во французскую систему, что в итоге предполагало присутствие 100 депутатов-арабов во французском парламенте. Принимая во внимание скорость демографического роста в Магрибе, «вскоре Коломбе двух церквей превратится в Коломбе двух мечетей»[222], — заявил на это Сустелю Шарль де Голль.
Когда Сустель прибыл в Алжир, его приняли не очень хорошо, так как он был ставленником Мендес-Франса, «уже сбывшего с рук Индокитай», и так как его подозревали в том, что он хочет проводить политические реформы. Но идея интеграции в том виде, в котором он ее понимает, закрепляла включение Алжира во Францию, так что 40 миллионов французов Франции могли бы укрепить таким образом позиции миллиона европейцев Алжира перед лицом 9 миллионов арабов. Принимая во внимание контроль, который «черноногие»[223] осуществляли над выборами, они были спокойны и относительно будущих представителей «трех департаментов». Кроме того, Сустель принялся осуществлять множество мелких реформ, которые удовлетворяли арабов, не ущемляя при этом права европейцев, как, например, снос трущоб, предоставление права голоса женщинам во второй коллегии, распределение государственных земельных наделов и т. д. Очень быстро он завоевал популярность. В ответ ФНО наказал террором и смертью всех арабов, которые воспользовались мерами, принятыми французской администрацией. Итогом резни в Филиппвиле, Колло и Эль-Халии стали сотни искалеченных людей. Данные акты приписывались ФНО, хотя некоторые из этих возмущений, возможно, были спонтанными, — это могло быть, например, сведением счетов между дуарами (округами), получившими и не получившими выгоду, или избиением французов из-за какого-то инцидента. В результате всех этих кровавых стычек лета 1955 г. Сустель, почувствовавший себя осмеянным, полностью поменял политику. В свою очередь, ФНО избавился от всех, кто не присоединился к нему, — так был убит племянник Ферхата Аббаса. С этого времени репрессии и терроризм распространились по всей территории Алжира, в то время как территории вокруг Константины и часть Кабилии, как об этом свидетельствуют кадры хроники, были охвачены уже настоящей войной.
Но как раз в том момент, когда Сустель в союзе с колонистами приобрел популярность, он был отозван, поскольку в январе 1956 г. правительство Эдгара Фора пало, и его место занял Республиканский фронт во главе с социалистами Ги Молле, Мендес-Франсом и Миттераном. Отъезд Сустеля стал его апофеозом, и назначение на его место генерала Катру вызвало бурю негодования «черноногих», так как Ги Молле сопроводил его программой-триптихом: прекращение огня, выборы, переговоры. Последовала первая капитуляция: Молле отозвал генерала Катру, о котором в Алжире было хорошо известно, что он вернул на трон султана Марокко на беду колонистам. Шестого февраля 1956 г. Молле прибыл в столицу Алжира, полагая, что с помощью программы-триптиха сможет склонить на свою сторону мусульман. Решив, как и Сустель, что ФНО контролируется арабским миром, и в частности Насером, он, не придавая огласки этому путешествию, отправил своего министра иностранных дел Пино в Каир (через Индию, чтобы скрыть реальную цель поездки), для того чтобы тот нейтрализовал Насера и сделал возможной реализацию третьей части триптиха. Враждебность, с которой встретился Ги Молле, изумила его. Он ничего не знал о ситуации в Алжире, и колонисты, которые его освистывали, были вовсе не влиятельными фигурами: обыкновенные люди. «Они могли бы быть моими избирателями-социалистами», — повторял он. Все его представление об алжирской проблеме радикально поменялось: Молле не знал о ее двойном измерении — расизме с одной стороны, и национализме — с другой. Следуя канонической доктрине социалистов, он делил мир на две части: с одной стороны — бедняки и левые, с другой — богачи и правые. Посетившей его делегации либералов из Орана он объявил, что, «как только порядок будет восстановлен, он организует свободные выборы… на которых мусульмане смогут защитить свои идеи, и даже идеи независимости». Так ответил он Марку Ферро. Было ясно, что Молле совершенно не разбирался в происходящем. «Катру, Мендеса долой!» — кричали под его балконом. Униженный и взбешенный, он вынужден был заменить Катру на социалиста Робера Лакоста. Последний тотчас сменил триптих диптихом: реформа и капитуляция ФНО. Это было вторым поражением Ги Молле.
Лакост воспользовался специальными полномочиями, для того чтобы сделать абсолютно приоритетной военную победу. «Я буду действовать как мужчина», — повторял он. Подобно Сустелю, он считал, что источником ужесточения восстания было вмешательство арабских стран, и главным образом Египта под руководством Насера. Лакост не мог представить, что силу ФНО составляли его алжирские корни; он недооценивал способность его руководителей использовать терроризм не только против французов, но и против соперничающих организаций, в частности против МНА[224] Мессали Хаджа, и против собственных сограждан, чтобы те знали, кому принадлежит власть. Хотя ФНО пользовался лишь поддержкой меньшинства, Лакост заявил, что совершает «алжирскую революцию». То есть он отменяет все прежние партии, которые более не будут существовать как таковые, а войдут в состав организации, которая станет контргосударством, единственным имеющим право применять насилие против тех, кто не сражается с врагом — Францией и французами, не считая тех из них, кто будет согласен присоединиться…[225]Конгресс ФНО на реке Суммам (август 1956 г.) ознаменовал ужесточение восстания; вскоре после него начался — прежде всего в столице — городской террор, так как капитуляция 6 февраля показала, что у Парижа никогда не хватит сил провести реформы. Полагая нанести решающий удар по ФНО при помощи операции, направленной против Насера, правительство Молле — Миттерана — Лакоста отправило экспедицию на Суэцкий перешеек, но она потерпела фиаско. Ее провал умножил силы ФНО. Хотя в столице парашютисты генерала Массю разбили террористическую организацию, пытки, проводимые ими, делали восстановление мира между двумя группами общества все менее возможным. Однако война охватывала все большую территорию; отныне в ней принимал участие и французский контингент. В Париже левые изобличали методы «восстановления порядка», используемые военными; вместо того чтобы предложить решение алжирской проблемы, всю свою энергию они пускали на то, чтобы осудить французское руководство — Ги Молле, Эдгара Фора, Мориса Бурже-Монури др. Об этом свидетельствует Манифест ста двадцати одного, написанный в приливе «праведного гнева» против пыток и злоупотреблений, допущенных армией. Этот манифест датируется осенью 1960 г. — уже временем де Голля, т. е. появился более чем через пять лет после начала вооруженного восстания. В манифесте нет ни слова о терроризме… К этой проблеме мы вернемся позже[226].
При Лакосте одни военные операции против ФНО сменяются другими, и с их помощью расширяется власть военных.
В 1958 г. «восстановление порядка» вроде как достигнуто, по крайней мере, в военном плане: успеху французских войск способствовали действия примкнувших к ним мусульман (так называемые «харки»), на долю которых пришлось более четверти погибших в боях. Но эта территориальная «победа» сопровождалась политическим поражением, так как отныне ФНО располагал современной армией, размещенной на границах, организованным государственным аппаратом, большой поддержкой трудоспособных алжирцев, иммигрировавших во Францию; и более того, он был практически признан на международной арене. Именно это вынудило алжирских французов и французскую армию организовать путч в столице Алжира, чтобы сгладить неспособность Парижа, уладить алжирскую проблему и избежать «дипломатического Дьенбьенфу».
В разгар восстания в Алжире Франция вмешалась в Суэцкий кризис, полагая, что, проведя кампанию против насеровского Египта, она лишит ФНО баз снабжения. Французские руководители не поняли ни смысл восстания в Алжире, ни значения кризиса, итогом которого стало рождение «третьего мира».
Проблема Суэца возникла на пересечении нескольких конфликтных зон. В первую очередь зоны «холодной войны». Группа офицеров, пришедшая на смену королю Фаруку, заявила британскому премьер-министру Энтони Идену, что перед лицом СССР и его угрозы «солидарность свободного мира для нее обозначает империализм и господство». Поскольку страны Восточной Европы поставляли новому Египту оружие, госсекретарь США Джон Фостер Даллес увеличил ставку в игре: «Они дают им оружие, я же дам им процветание». Речь шла о выделении субсидий для строительства плотины в Асуане. Однако гарантии, затребованные Международным банком реконструкции и развития (МБРР или Всемирный банк), были расценены как недопустимые, и Даллес вынужден был аннулировать заем. После такого оскорбления разгоряченная толпа египтян призвала Насера, который заявил о своем решении национализировать Компанию Суэцкого канала и строить плотину на ее доходы. Таким образом он ущемлял интересы Англии, которая только что вывела свои войска из зоны канала, но продолжала контролировать управление им. Это решение ударяло и по Франции: хотя ее доля в акциях Компании была миноритарной, она воспринимала Суэцкий канал — детище Фердинанда де Лессепса — как свою частицу. Вторая зона конфликта — связанная с деколонизацией Среднего Востока — для Франции была особенно значима потому, что с арабским миром были связаны теперь все ее трудности. Один из руководителей алжирского восстания — Ахмед бен Белла находился здесь, обеспечивая доставку оружия феллахам. Другому лидеру, Мухаммеду Язиду, Насер помог обрести легитимность, покровительствуя его участию в конференции колонизированных народов в Бандунге. Наконец, Насер сообщал о действиях ФНО по своему радиоканалу «Голос арабов», который теперь, благодаря транзисторным приёмникам, можно было слышать по всему Алжиру, тогда как раньше в своих трущобах из-за отсутствия электричества алжирцы не имели возможности слушать радио. Вот почему Франции было все труднее заставить их поверить в то, что восстание представляет собой лишь несколько террористических актов.
Цель французских руководителей состояла в том, чтобы обрезать пуповину между арабским и исламским миром: оскорбление, нанесенное Франции Насером в виде национализации, которую египетский лидер сопроводил громким хохотом, раскатившимся по всему Магрибу благодаря «Голосу арабов», дало возможность Ги Молле, подталкиваемому Робером Лакостом, «вновь взять инициативу в свои руки», как Молле сообщил Мендес-Франсу. Израиль, обеспокоенный «чрезмерным» ростом могущества Египта, — из-за поставок «чешского» оружия, которые больше не сдерживало предостерегающее присутствие Англии, — мог выступить на стороне Франции. Но Бен-Гурион[227] хорошо понимал, что Иден, стремившийся сохранить расположение арабов, ничего не сделает, чтобы спасти Израиль, которому отныне угрожала гибель. С Ги Молле все было по-другому. В Париже считали, что Израиль станет идеальным тыловым союзником против Насера. Спасти страну, которая отныне играла роль «маленькой Чехословакии» перед лицом «нового Гитлера», для французских руководителей значило отмыться от Мюнхена и снять вину с совести нации, которая несколькими годами ранее, видя мученичество евреев, не подала примера смелости и великодушия.
Подталкиваемый арабскими врагами Насера, в частности Нури Саидом[228] в Ираке, Иден не нуждался в этом объяснении: «Бейте его, бейте сильно и бейте немедленно». Наследник Черчилля, перетерпевший унижение в Палестине, а затем в Египте, он хотел сохранить Британскую империю, а не управлять «новой маленькой Голландией». Он собирался сражаться, и Ги Молле тоже, мучаясь комплексом Мюнхена в особенности после своего поражения 6 февраля в Алжире. Раздражение французов и британцев было подстегнуто еще и тем, что, несмотря на то что европейские «эксперты» были отозваны в Европу, Насеру удалось обеспечить работу канала.
В конвенции, тайно подписанной в Севре между Бен-Гурионом и министром внутренних дел Франции Морисом Бурже-Монури, обговаривались условия участия Израиля во франко-британском предприятии, а не наоборот, как думали впоследствии. Бен-Гурион уверил Бурже-Монури, что он готов выступить «немедленно». Но Иден не хотел выглядеть союзником Израиля и врагом арабов. Предпочитая выглядеть умиротворителем конфликта, он предложил Израилю атаковать Насера, чтобы Франция и Англия вмешались позже, причем первая ударила бы по Насеру, а вторая — по Израилю… «Слишком, это слишком», — ответил Бен-Гурион.
Таким образом был запущен мушкетерский план военной координации между Израилем и франко-британским тандемом с целью возвращения Суэцкого канала в свои руки. Именно в этот момент американцы заявили, что не позволят вновь открыть канал при помощи пушек. Еще до этого они отмечали, что отказываются отождествлять свою политику с защитой интересов колониальных держав. Обе позиции США были восприняты с осторожностью Насером («Я в этом ничего не понимаю») и с беспокойством — Иденом, тогда как Ги Молле вовсе не захотел их услышать.
Как было запланировано, 29 октября 1956 г. израильская армия под руководством генерала Даяна заняла Синай, что явилось полной неожиданностью для египтян, которые вскоре обратились в бегство, и, как и предполагалось, остановилась около залива Акаба. Согласно плану, Англия и Франция, со своей стороны, развернули воздушное прикрытие. Незапланированным было то, что Насер принялся разыгрывать мученика, прячась от сражений, отступая, апеллируя к ООН, в то время как израильская армада двигалась в своем ритме к Суэцу. Приблизиться же к каналу, проход к которому был по приказу Насера перекрыт, могли только французские парашютисты…
Осуждение американцами в ООН, при поддержке СССР, всякого применения силы на Среднем Востоке прозвучало как удар грома. Вторым ударом была резолюция, призывающая к немедленному прекращению огня, вслед за которой последовала нота советского правительства. Она гласила, что «в случае, если экспедиции не будет положен конец, СССР готов использовать все современные формы оружия массового уничтожения». Под угрозой оказалось само существование Израиля. На самом деле, теперь мы знаем, что угроза, озвученная председателем Совмина СССР Николаем Булганиным, была блефом: советские ракеты в 1956 г. не могли долететь до Парижа, Лондона или Израиля. Но у русских была атомная бомба, и поэтому их слова были восприняты всерьез.
Совместные действия СССР и США полностью обезоружили Францию и Англию, поставив их в глупое положение, в то время как Насер торжествовал. Англичане первые уступили ультиматуму, за ними последовали французы, которые находились совсем близко к Суэцу. С досадой в сердце, они вынуждены были отступить.
Это сильнейшее поражение для Англии, для Франции, по мнению Франсуа Мориака, стало «дипломатическим Дьенбьенфу». Оно дискредитировало Четвертую республику и вызвало гнев военных, которые не хотели простить правительству Ги Молле отказ «идти до конца». Оно позволило СССР подавить восстание в Будапеште, и западные державы, занятые другим, не смогли взять ту ситуацию под контроль. Для Франции следствием поражения в Суэце стало удвоение энергии ФНО и сплочение против него арабского мира. По крайней мере, как повторял Молле, экспедиция «спасла Израиль», который Насер мог бы раздавить своей армией.
Другим, парадоксальным следствием поражения было то, что, боясь превратиться в орудие Насера и расцветшего панарабизма, алжирцы решили порвать с ним. ФНО покинул Каир и расположился в Тунисе, приблизившись таким образом к очагам восстания.
Непроизвольным следствием Суэцкой экспедиции стал подъем «третьего мира» под предводительством Насера, Неру, а также Сукарно. Это означало появление нового привилегированного партнера двух «сверхдержав», а также необратимый упадок колониальных империй, прежде всего французской.
Было 13 мая 1958 г. путчем или переворотом? Во всяком случае, де Голль смог развернуть ход событий в свою пользу, до самого конца утверждая, что он был совершенно ни при чем. Даже публично, выступая 8 июня 1962 г., он говорил о «попытке узурпации власти, пришедшей из столицы Алжира». «Мне пришлось изворачиваться, но я и пальцем не пошевелил, чтобы поддержать движение. Я был даже вынужден блокировать его, когда оно начало перерастать в военную кампанию против метрополии», — сказал он своему соратнику Алену Пейрефиту.
В самом деле, движение против режима Четвертой республики зародилось вне метрополии, и его вдохновляли две силы: французская армия и французы Алжира. Первая, униженная из-за поражения в Индокитае и провала Суэцкой кампании, с гневом осуждала слабость сменявших друг друга кабинетов министров, не способных удержать что-либо в своих руках… Армия выиграла битву в Алжире, до полного разгрома феллахов, казалось, оставалось «совсем чуть-чуть», поэтому она опасалась, что теперь, когда до победы рукой подать, начнутся переговоры. Армия рассчитывала на поддержку Лакоста, генерального губернатора Алжира, который с 6 февраля 1956 г. заменил правительственный триптих: прекращение огня, выборы, переговоры — своим собственным диптихом — реформа и капитуляция ФНО.
После Суэца ФНО выиграл битву за интернационализацию конфликта. Перенеся свои базы из Каира в столицу Туниса и расположившись в этой стране как на завоеванной территории, ФНО начал угрожать с более близкого расстояния. Бомбардировка тунисской деревни Сакхиет рядом со столицей Туниса, где у ФНО была база, угон самолета бен Беллы[229] показали, что французская армия действовала, как хотела, уже без инструкции правительства. Упадок политической власти был очевидным. Дошло до того, что глава правительства Плевен
Второй силой были французы Алжира: во главе их стояла не столько вчерашняя знать: Скьяффино, Боржо, Блашетт, сколько активисты «черноногих» — небогатое белое население, пытавшееся устроить заговор, склонив на свою сторону армию. Группировки, выходя из тени, объединялись с бывшим членом крайне правой группировки «Кагула» доктором Мартеном и с пужадистом[230] — генералом Фавром, который рассчитывал устроить двойной путч в столице Алжира и в Париже. Они собирались сначала избавиться от генерала Салана, которого несправедливо подозревали в том, что он хочет «сбыть» Алжир. Были и другие: студенты во главе с Лагайардом, «территориальные подразделения», возглавляемые полковником Томазо, а также те, кто заявлял, что действует во имя политиков Шабан-Дельмаса, Сустеля или де Голля, — всего, как пишут историки Мерри и Серж Бромберже, можно насчитать, по крайней мере, «тринадцать заговоров 13 мая».
Двадцать шестого апреля 1958 г., после отставки правительства Феликса Гайара, зажатого в тиски протестами Бургибы, с одной стороны, и армией, требовавшей гарантий и уничтожения оплота ФНО в Тунисе, — с другой, разразился кризис. В столице Алжира были организованы массовые демонстрации, чтобы помешать формированию «правительства измены». В то время как в Париже вновь начался хоровод претендентов на министерские кресла, Лакост в Алжире предупредил военных о готовившемся очередном «дипломатическом Дьенбьенфу». Действительно, Пьер Пфлимлен, назначенный председателем Совета министров, только что опубликовал речь в поддержку прекращения огня и переговоров. В столице Алжира начался мятеж: всеобщая забастовка была назначена на 13 мая, 100 тысяч человек вышли на Форум под лозунгом «Французский Алжир». Полковник Тринкье предоставил демонстрантам грузовик, чтобы те могли протаранить решетку резиденции генерал-губернатора… Лагайард[231], затем Массю вышли на балкон. Массю согласился возглавить Комитет общественного спасения. Он кричал: «Я, генерал Массю, только что сформировал Комитет общественного спасения для того, чтобы было сформировано правительство под председательством генерала де Голля». Эта фраза была подсказана ему группой Шабан-Дельмаса в Алжире, в которую входили промышленник Леон Дельбек и депутат Люсьен Невирт, затем к ним присоединились Салан и — «в качестве освободителя» — Сустель, решивший координировать движение.
В столице Алжира первым имя де Голля упомянул Ален де Сериньи, главный редактор газеты «Эхо Алжира». Однако французы Алжира, не забывшие антипетэновскую политику генерала и его враждебность по отношению к генералу Жиро, относились к нему с некоторым недоверием. Со своей стороны, де Голль также опасался призывов людей, которых он не контролировал, таких, как Сериньи и Салан, или которым больше не доверял, таких, как Сустель. Однако он решил вступить в эту игру, и, хотя правительство Пфлимлена было утверждено палатой депутатов, настроенной на то, чтобы дать отпор мятежу, де Голль объявил, что «готов облечь себя властью Республики».
С этого момента один за другим, кроме Мендес-Франса и Миттерана, политические лидеры Франции, более или менее подталкиваемые радикалом Феликсом Гайаром, признавали, что лишь де Голль способен решить алжирскую проблему, и, открыто или тайком, вставали на его сторону: Ги Молле и Робер Лакост, Венсан Ориоль[232] и Рене Коти, а вскоре и сам Пьер Пфлимлен. Однако, поскольку группа социалистов отказалась поддержать запущенный им процесс, де Голль не пожелал предлагать свою кандидатуру Собранию, тогда как левые скандировали в Париже: «Де Голля — в музей!» Тогда де Голль заявил, что если он не нужен парламенту, то пусть парламент сам объясняется с парашютистами. Речь шла об операции «Воскрешение», которую готовили Массю и его соратники: предполагалось наступление на Бурбонский дворец (резиденцию Национального собрания) с целью привести к власти «правительство общественного спасения».
Но президент Республики Рене Коти проложил путь к более мирному развитию событий. В своем «Послании» к обеим палатам парламента он заявил, что «обратился к самому знаменитому из французов»; затем вместе с де Голлем он постарался «добиться согласия партий», и, наконец, 3 июня де Голлю был открыт путь в резиденцию премьер-министра — Матиньонский дворец.
Только 28 мая де Голль принял личное участие в перевороте — «чтобы предупредить гражданскую войну и спасти республиканские свободы», а заодно вновь забрать власть в свои руки…
Возвращение де Голля к власти произошло исключительно из-за событий в Алжире; в метрополии в это время голлисты получили только 4,4 процента голосов на выборах 1956 г., и личное участие генерала в самоубийстве Четвертой республики было рассчитано очень точно. «Пятая республика была зачата во грехе и родилась во лжи», — писал Ален Пейрефитт. У этого почти переворота были четыре основные опоры: военные, такие, как Шаль, Салан, Массю, гордые своими победами, и особенно захватом столицы Алжира; активисты фашистского толка, как доктор Мартен и др.; голлисты — организаторы событий 13 мая и его последствий: Леон Дельбек, Мишель Дебре, Жак Сустель и Люсьен Нейвирт; наконец, толпы «черноногих», доверявших армии, воплощением которых был Ален де Сериньи, главный редактор «Эха Алжира». Руководителями движения в поддержку генерала были Мишель Дебре в Париже и генерал Массю в столице Алжира.
Итак, май 1958 г. Война в Алжире длится уже три с половиной года. Господство Фронта национального освобождения осуществляется при помощи террора, направленного против своих, который по размаху сопоставим с террором репрессивных сил Франции. Об этом свидетельствует дело коммуниста Одена, задержанного, подвергнутого пыткам и пропавшего без вести. Перед лицом непримиримости французов Алжира мусульмане в целом становились все более радикально настроенными, несмотря на то что они с опаской и осторожностью относились к возвышению ФНО, зная, какими методами тот расправляется со своими соперниками-мессалистами из МНА.
Но в напряженной обстановке двойной войны, в которой они находились, мусульмане не решались высказывать своей позиции. Это молчание с их стороны поразительно контрастировало с политическим возбуждением предыдущих лет. Что касается французов Алжира, то, если до 1956 г. на разговоры об алжирской проблеме, казалось, было наложено табу, отныне они начинают спорить и отстаивать свои политические взгляды.
Де Голль не знал по-настоящему, до какой степени и какой ценой ФНО завоевал поддержку алжирского населения. Конечно, когда генерал в 1947 и 1951 гг. приезжал в Алжир, он уже говорил своим помощникам Палевскому и Лефранку, что среди приветствовавших его людей было мало арабов… Но с тех пор ситуация постоянно ухудшалась; и главной проблемой было то, что ни алжирские французы, ни ФНО не собирались идти на уступки.
Независимость или французский Алжир? До всех событий де Голль говорил многим своим соратникам, что независимость Алжира неизбежна. Но значило ли это, что у него был готовый план действий? Если судить по его «Мемуарам», написанным позже, то да, но можно ли им верить? В интервью «Дейли телеграф» от 3 июня Массю заявил, что «генерал де Голль должен согласиться на интеграцию (в том виде, в каком ее задумал Сустель), так как он пришел к власти благодаря поддержке французов Алжира, которые придерживаются этого решения». Он вслух произнес то, о чем думали все.
Когда 4 июня де Голль прибыл в столицу Алжира, чтобы упрочить свою легитимность и вступить в должность, то, попав в гущу демонстраций, он заявил французам Алжира: «Я вас понял». Это заявление было очевидно недвусмысленным. Однако некоторые моменты могли бы сразу вызвать смущение, если бы между ними можно было разглядеть связь. Во-первых, в первом переходном правительстве Сустеля не было. В следующем правительстве, в которое вошел сторонник французского Алжира Мишель Дебре, Сустелю опять не нашлось места: он был назначен министром. информации только в июле. В правительство не вошли и другие бывшие руководители Алжира, а также те, кто участвовал в «тринадцати заговорах 13 мая», т. е. Сериньи, Дельбек и др.
Другой значимый факт состоял в том, что де Голль долго отказывался принять в Оране 6 мая членов Комитета общественного спасения; когда он все же решился их принять, то заявил: «Вы должны перестать устраивать революцию». Эта показательная оговорка напоминает о комитетах национального освобождения, которые, как и де Голль, были душой Сопротивления и которые были им распущены в 1944 г. Точно так же генерал устранил лидеров французского Алжира. Было ли это стремлением освободиться от тех, кто возвел его на трон? Во всяком случае, некоторые французы Алжира, которые с самого начала отнеслись к де Голлю с подозрением из-за его антивишистской политики в 1943–1944 гг., могли заключить из его действий, что он отказывается от них. Армия, не любившая генерала, не смела в это поверить. Что же касается третьего столпа реставрации — французов Алжира, заметим, что именно после того, как в Оране толпа скандировала «Сустель, Сустель», на следующий день в городе Мостаганем де Голль в первый (и единственный) раз произнес: «Да здравствует французский Алжир!» Позже он говорил, что фраза выскользнула сама собой: во всяком случае, ему удалось избежать ее на выступлении в столице Алжира…
Полностью погруженные в свою деятельность в самой стране, ни комитеты общественного спасения, ни продолжавшая войну армия, ни большая часть французов Алжира, придирчиво разбиравших каждое слово де Голля об Алжире, не обращали внимания на другие аспекты его политических действий; и не заметили его слов, адресованных заморским территориям Франции. В речи, произнесенной 13 июня 1958 г., генерал заявил: «Мы идем к созданию большого свободного сообщества, организованного по федеральному принципу; в этом сообществе Алжир будет занимать особое место». Стало быть, «три департамента» ушли в прошлое? Когда другим африканским колониям Франции де Голль предложил «независимость и сотрудничество», это прозвучало как сигнал. Он дополнил его речью на Мадагаскаре. «Завтра вы вновь будете государством», — сказал генерал. Свое большое путешествие по Черной Африке, к которой с 1940 г. он относился с большой любовью, де Голль завершил остановкой в Алжире, как бы подчеркивая, что положение этой страны не сильно отличается от положения других африканских стран, — вот еще один признак того, что он отказался от идеи «французского Алжира». В то время из этого путешествия больше запомнилось то, как в отличие от большинства местных лидеров Леопольда Сенгора (Сенегал), Феликса Уфуэ-Буаньи (Берег Слоновой Кости), оказывавших радостный прием де Голлю, собиравшемуся дать им больше автономии, в Гвинее Секу Турэ сказал ему «нет», так как «свободу не даруют, ее вырывают».
Приглашая французов 28 сентября голосовать за новую Конституцию, которая была широко одобрена по обе стороны Средиземного моря, де Голль впервые провозгласил: «Да здравствуют Франция и Алжир!»
Двадцать восьмого октября 1958 г. де Голль призвал восставших в Алжире к заключению «почетного мира». Для большинства французов Алжира это прозвучало как провокация, так как «почетный мир» предлагался тем, кого принято было считать кучкой террористов, которые «ничего собой не представляют». Генерал хорошо отдавал себе в этом отчет, поэтому он запретил военным и чиновникам участвовать в деятельности комитетов общественного спасения.
Однако он не оценил мощи ФНО его усиления за счет войны, а также репрессий и интернационализации сражения. ФНО только что создал временное правительство Алжирской республики (ГПРА[233]), и де Голлю было предложено «для переговоров позвонить в дверь посольства Туниса». Сделав своей главой Ферхата Аббаса, ФНО, конечно, хотел показать, что не отказывается от переговоров и независимость не будет их предварительным условием. Но, поскольку де Голль сказал, что «оставить Алжир будет трусостью и глупостью», ФНО сделал вывод, что генерал не собирается идти ни на какие уступки.
Это было провалом. Война продолжилась.
Заявления де Голля об «Алжире былых времен» (весной 1959 г.), освобождение Мессали Хаджа[234], которое ФНО счел маневром для разделения арабов, отказ генерала от интеграции, «предлагаемой теми, кто еще вчера был против», — все это сбивало с толку: Сустель хотел подать в отставку, но Дебре уверил его в том, что не будет ни алжирского государства, ни переговоров.
Действительно, 16 сентября 1959 г. де Голль объявил, что решением алжирской проблемы будет самоопределение. Лишенный, таким образом, возможности вести переговоры, ФНО был удовлетворен не больше, чем смещенный с командования Массю или французы Алжира, которые вновь активировались, но на этот раз против де Голля. Учитывая, что арабы превосходили европейцев Алжира в пропорции 8:1, было очень маловероятно, что победит идея французского Алжира. Тогда в ночь на 24 января 1960 г. поднялся мятеж во главе с пужадистом Ортицем и студентом Лагайардом, получивший название «ночи баррикад». Восставшие забаррикадировались на территории нескольких университетских кварталов алжирской столицы, отстреливаясь от жандармов, однако армия отказалась встать на их сторону. Чтобы положить конец возмущению, де Голль, одетый в военную форму, выступил по телевизору и заявил, что не собирается вести переговоры с мятежной организацией и что он не откажется от самоопределения, «единственно достойного Франции». Обращаясь к французам, он добавил: «Ну вот, моя старая добрая страна, нам снова приходится столкнуться с тяжелым испытанием.» Из этих слов явствует, что хотя де Голль отказывался верить в офранцуживание Алжира, тем не менее он не собирался уходить из него. Ободренные таким образом, французы Алжира позволили Лагайарду с почетом сдаться.
Общаясь с простыми людьми во время своей «домашней поездки» по стране в марте 1960 г., де Голль продолжает выступать в поддержку референдума, утверждая, что таким образом появится «алжирский Алжир»; из-за этой формулировки Сустель решил порвать с голлизмом.
В то время как в Алжире продолжалась война, обрели независимость федерация Мали — Сенегал и Французский Судан, и за ним вскоре последовали все остальные бывшие африканские колонии Франции, включая Мадагаскар (лето 1960 г.). Опиравшиеся сами на себя, «две своры» — сторонники «стерильного консерватизма и сторонники вульгарного ухода из Алжира» принудили де Голля сделать следующий шаг: отныне он говорит уже не об «алжирском Алжире», а об «Алжирской республике» (ноябрь 1960 г.). Чтобы укрепить свое положение в метрополии, объявив, что «ассимиляция невозможна», де Голль организовал референдум по вопросу самоопределения Алжира, на котором победил ответ «да» — 15 миллионов 200 тысяч голосов; против (ответ «нет») — 4 миллиона 900 тысяч голосов. В Алжире 41 процент населения воздержался от голосования, 1 миллион 700 тысяч ответов было в поддержку самоопределения и 780 тысяч ответов — против (январь 1961 г.).
Когда ГПРА заявило, что для него это самоопределение было лишь «предопределением»
Спустя десять дней вспыхнул путч генералов Шаля, Салана, Жуо, Зеллера — «этой горстки генералов на пенсии», которые клеймили решение Франции оставить Алжир и хотели бороться за его сохранение в составе Франции.
Тогда в воскресенье 23 апреля 1961 г. в 8 часов вечера де Голль снова появился на телевидении в военной форме и отдал приказ, «чтобы все средства… были использованы для того, чтобы перекрыть путь этим людям». Мишель Дебре призывал парижан «перекрыть дорогу парашютистам, пешком или на автомобиле». Через несколько дней путч провалился, так как призывники услышали де Голля и отказались подчиниться восставшим.
Путчисты не могли взять верх главным образом потому, что Шаль, уважая военные традиции, отказался принять помощь «Секретной вооруженной организации» (ОАС)[235], созданной за несколько месяцев до этого бывшими членами комитетов общественного спасения, и лишился таким образом поддержки армии «черноногих». В ОАС более или менее активно участвовали Сустель и Бидо.
После капитуляции Шаля восстание продолжили ультраколониалисты — Годар, и Аргу, которые вместе с Венсенским комитетом, куда вошли Дельбек, Ж.М. Ле Пен и Ж. Бидо, организовали 196 террористических актов. Однако они разделились в вопросе о роли своего руководителя Салана. Их лозунг: «ОАС убивает кого хочет, где хочет и когда хочет» — восстановил против них в метрополии последних сторонников французского Алжира. Они организовали также несколько неудачных покушений на де Голля, из которых особенно опасным было покушение в Пети-Кламаре 22 августа 1962 г.
Пока во Франции продолжалась борьба против ОАС, в которой приняли участие левые и профсоюзы и в результате которой на демонстрации около станции метро Шарон погибло восемь человек (февраль 1962 г.), правительство Франции вело переговоры сначала тайно, а затем открыто с временным правительством Алжирской Республики.
Восемнадцатого и девятнадцатого марта 1962 г. были подписаны Эвианские соглашения, положившие конец войне. В них стороны признавали независимость Алжира. Соглашения были одобрены на референдуме 17 миллионами голосов против 1 миллиона 700 тысяч. Лидеры ОАС (Жуо и Салан) были задержаны в Алжире. Тогда ОАС решила систематически уничтожать в Алжире все, что могло служить арабам[236] — так, была сожжена, например, столичная библиотека… Так что возникает вопрос: только ли страхом стать жертвами мести объясняется массовый исход французов из Алжира в июле 1962 г.?
В конце концов, переговоры предшествовали прекращению огня, тогда как де Голль желал обратного; и эти переговоры проводились исключительно с Фронтом национального освобождения, превратившимся во временное правительство Алжирской Республики, не принимая в расчет какие-либо другие группировки (в действительности они были уничтожены ФНО). Добавим, что Сахара была присоединена к Алжиру вследствие оплошности французских переговорщиков (очевидно, весной 1961 г.): они заранее запланировали обсуждать ее статус, в то время как ФНО и не задумывался о ней, ведь она не входила в «три департамента». Но в итоге в сентябре 1961 г. де Голль был вынужден смириться с ее потерей. Однако все эти уступки и неудачи прошли незамеченными, так как большинство французов считали их неизбежными: об этом свидетельствуют результаты референдума. Французы метрополии считали, что де Голль избавил их от алжирской проблемы, и в этом заключалось главное.
Но французы Алжира считали себя преданными.
Так ли это было на самом деле?
Взаимное непонимание заключалась в том, что французы Алжира хотели верить, что, когда де Голль сказал: «Я вас понял», он имел в виду сохранение существовавшего положения. Но, как выяснилось, намерение генерала состояло в другом. Было бы чрезмерным полагать, что он заранее продумал свою стратегию, хотя в «Мемуарах» он и утверждает, что это было именно так. Вполне вероятно, что с самого начала де Голль предполагал, что, каким бы ни был путь, в конце концов он приведет к независимости, и об этом свидетельствуют этапы деятельности генерала, даже если ему пришлось принимать в расчет сопротивление и со стороны французов Алжира, и со стороны ФНО.
Однако можно судить наверняка, что де Голль
Как только де Голль вступил в должность премьер-министра, тотчас после кризиса 13 мая 1958 г., он получил от парламента чрезвычайные полномочия сроком на шесть месяцев и поручение выработать новую Конституцию.
Предварительно генерал заявил, что «в шестьдесят семь лет он не намерен начинать карьеру диктатора».
Параллельно с решением алжирской проблемы де Голль собирался быстро решить и проблему власти в соответствии со своими взглядами, идеологом которых был Мишель Дебре, тем более что последний занимался их разработкой с 1945–1946 гг., т. е. еще до речи де Голля в Байё. В Конституции 1958 г. генерал перенес вопросы, связанные с полномочиями президента Республики, из параграфа 5 в параграф 2 (в первом речь шла о суверенитете государства), в то время как вопросы работы парламента были отнесены в параграф 4. Если раньше президент избирался только депутатами и сенаторами, то отныне он на семь лет избирался коллегией выборщиков, так как в нее входили муниципальные советники, генеральные советники и депутаты — примерно 80 тысяч человек. Президент должен был назначать премьер-министра, мог распустить Национальное собрание, прибегнуть к референдуму и, наконец, согласно статье 16, мог взять в свои руки всю полноту власти, если сочтет, что государственные институты или независимость нации находятся в опасности.
Эта Конституция, таким образом, положила конец гегемонии парламента, так как отныне, желая распустить парламент, президент Республики был обязан лишь посоветоваться с его председателем. Кроме того, президент больше не являлся избранником парламента, а в Конституции была прописана несовместимость депутатских и министерских функций, что ослабляло связи между правительством и парламентом.
Парламент мог опрокинуть правительство, приняв «резолюцию порицания», за которую должно было проголосовать абсолютное большинство депутатов, а правительство, в свою очередь, могло поставить вопрос о доверии. Но, параграф 3 статьи 49 позволял правительству принять закон, не проводя голосования в парламенте, если только тот не примет «резолюцию порицания»; впрочем, ее применение было ограничено.
Что касается Сената, то, хотя он сохранил свое название, он был лишен полномочий, кроме права задержать или внести поправки в текст закона, который затем Национальное собрание перерабатывало самостоятельно.
Эта Конституция, кроме всего прочего, была результатом компромисса между лидерами СФИО и МРП Ги Молле и Пфлимленом, с одной стороны, и де Голлем — с другой, поэтому последний согласился, в частности, сохранить ответственность правительства перед Национальным собранием.
И все же эта Конституция не удовлетворяла де Голля полностью.
Но еще меньше она удовлетворяла тех, кому пришлось уступить из-за срочности, и тех, кто оценил глубину доверия, которое общественное мнение оказывало генералу, поддержав на двух референдумах и принцип самоопределения Алжира, и Эвианские соглашения.
Отныне, начиная с 1958 г., с каждым этапом правления де Голля Национальное собрание все больше отстранялось от дел, что вызывало раздражение входивших в него партий. Друг за другом последовали: отставка министров по решению президента Республики (предложение премьер-министра было просто формальностью), затем отказ в марте 1960 г. созывать парламент, хотя своим большинством последний мог этого потребовать, наконец, замена, без всяких предварительных консультаций, на посту премьер-министра: Мишель Дебре был заменен на никому не известного Жоржа Помпиду, который с трудом набрал голоса для своего утверждения. К раздражению сторонников французского Алжира добавились гнев «независимых», уязвленных отставкой Пине, и недовольство МРП из-за сарказма, который де Голль высказывал по поводу европейского проекта.
Чувствуя подъем недовольства парламентариев и партий, де Голль, проявляя откровенную воинственность в том, что касается этого вопроса, бросил им вызов, предложив на Совете министров 12 сентября 1962 г. избирать президента прямым всеобщим голосованием. Он пригласил французов высказаться по этому поводу на очередном референдуме, что стало новым вызовом. В ответ все разгневанные партии объединились, во главе с Полем Рейно, в так называемый «картель нет». Парламент был отстранен от решения этого вопроса, и последовал плебисцит. Председатель Сената Гастон Моннервиль даже назвал эти действия «преступлением против Конституции».
Против этого вызова выступили
Суверенное правление де Голля продлилось шесть лет. Оно было усилено его победой над Франсуа Миттераном во втором туре всеобщих выборов в 1965 г., где за него проголосовали 54,5 процентов избирателей против 45,5 процентов.
Этот строй казался столь устоявшимся, что кризис мая 1968 г. стал полной неожиданностью для политиков, дремавших, подобно евангельским девам[238]. Когда кризис закончился, по итогам «выборов страха» власть снова получили сторонники де Голля, но генерал был ослаблен, а его премьер-министр Помпиду, наоборот, усилился. Де Голль решил, что, поскольку «французы желали больше свободы», следовало, независимо от проведения реформы первоочередной важности — реформы университетов, пересмотреть Конституцию.
Новый замысел состоял в том, чтобы реализовать на практике принцип участия французов в политической жизни страны: предполагалось, что расширенные полномочия получат региональные советы; затем, когда принцип будет принят, их участие должно будет распространиться на совокупность экономических и социальных сфер, начиная от университетов и заканчивая предприятиями.
Региональная реформа предполагала и реформу Сената, который должен был превратиться в надрегиональный совет, но потерять законодательную власть и сохранить лишь консультативные полномочия.
Несмотря на предупреждения Марселя Жанненэ и Помпиду, де Голль отказался обсуждать проект реформы Сената с сенаторами. «Только лобовая атака имеет толк», — заявил он. Но на этот раз его наступательная тактика провалилась, так как на данный референдум французы вышли, чтобы высказаться не по его содержанию, а, как во времена плебисцитов, по поводу личности генерала. Помпиду сумел проявить в мае 1968 г. качества лидера-консерватора. А консерваторы во Франции в 1945 и 1958 гг. вынуждены были довольствоваться политикой, которая их не устраивала. Теперь они больше не нуждались в де Голле, и поэтому, вместе с левыми, они сказали на референдуме 27 апреля 1969 г. «нет».
Де Голль присоединился к европейскому строительству и зарыл топор войны с Германией, обнявшись с Аденауэром; он вывел французскую армию из-под интегрированного командования НАТО и получил, благодаря атомной бомбе, военную независимость — короче, вел столь независимую внешнюю политику, что дело доходило до провокации (восклицание генерала «Да здравствует свободный Квебек!» в ходе его визита в Канаду) и призыва к солидарности стран «третьего мира», озвученного в Пномпене. Но, несмотря на это, политические силы не желали больше терпеть его проконсульства и способствовали провалу референдума, который де Голль организовал, не обращая внимания на ослабление своих позиций после мая 1968 г.
На референдуме большинством в 52,4 процента голосов против 47,59 процента французы отклонили законопроект, и в этот же день де Голль сложил с себя президентские полномочия.
Взрыв Мая 68-го был явлением совершенно неожиданным. Впоследствии обнаружились, конечно, корни этих событий и даже их предзнаменования. Среди них — публикация в ноябре 1966 г. Генеральной ассамблеей студентов-ситуационистов[239] Страсбурга брошюры под названием «О нищете в студенческих кругах»; выход на экраны в 1967 г. фильма Жана Люка Годара «Китаянка», который свидетельствовал о распространении среди молодежи идей маоизма; студенческие митинги еще в феврале 1968 г. против «селективной ориентации» студентов при поступлении на факультеты естественных наук; тогда же, в феврале, состоялась внушительная студенческая демонстрация против попытки министра культуры Андре Мальро сместить с поста директора Синематеки ее основателя Анри Ланглуа; наблюдалось постоянное брожение на факультете в Нантере[240], захваченном 22 марта и удерживаемом группой из 142 студентов; наконец, в газете «Монд» вышла статья Пьера Вьянсон-Понте под названием «Франции скучно», в которой описывался контраст между меняющимся обществом и стагнирующим режимом…
По правде говоря, ощущение скуки было следствием доминировавшей в эпоху де Голля официальной риторики, в рамках которой стабильность индустриального общества возводилась в догму. Эта стабильность должна была зиждиться на включении рабочего класса в деятельность профсоюзов, на появлении нового рабочего класса, связанного с электронными технологиями, которое не должно больше отвечать на эксплуатацию слепым насилием. Кроме того, политики полагали, что благодаря развивавшимся тогда системам опроса общественного мнения они смогут лучше контролировать тенденции, возникающие в обществе.
Мятеж студентов, кроме всего прочего, исходил из констатации того, что в будущем они не будут иметь возможности занять в обществе место, соответствующее их образованию. В основе недовольства лежала неприспособленность структур к новым условиям, порождавшая безработицу по выходе из университетов; к этому добавлялись отдельные меры, вызывавшие раздражение, как, например, запрет на сексуальные отношения в студенческих общежитиях, система отбора студентов, предусмотренная планом Фуше, и т. д. Мятеж победил, причем основным толчком для него послужило не закрытие 30 марта факультета в Нантере, а его прямой отголосок — вмешательство полиции или сил правопорядка в Сорбонне во время митинга, посвященного продолжению студенческой борьбы. Некоторые руководители движения заявили о себе уже тогда — Жак Соважо, вице-президент Французского национального союза студентов (UNEF), Ален Жезмар, преподаватель физики, член бюро Национального профсоюза работников высшей школы (SNES supérieur), и Даниэль Кон-Бендит, студент-социолог, соучредитель Движения 22 марта — «группки против группок», которая раньше всех начала выражать недовольство бюрократией профсоюзов и еще больше бюрократией партий, как коммунистической, так и маоистской. Именно она, со своим юмором и насмешками, стала воплощением духа Мая 1968-го: «Запрещается запрещать», «Займитесь любовью, а не войной!». Она использовала также лозунг Че Гевары: «Стань твердым, но никогда не изменяй своей нежности»; и вначале полицейских встречали цветы и улыбки девушек… Это было движение протеста. «Зачем нужны профессора?» — восклицали студенты, считавшие, что профессорам, которые не могли больше предложить ни одной новой мысли, следовало уступить место молодежи, которой есть что сказать.
Движение Мая 68-го не столько предлагало конкретную программу решения наболевших вопросов, сколько критиковало существовавшее положение, при котором «университет готовил полицейских начальников, будущих угнетателей рабочего класса». Его вдохновляла мысль немецкого философа Герберта Маркузе, полагавшего, что в индустриальном обществе студенты составляют единственный действующий источник протеста. Сорбонна, бывшая «орудием власти», в мае 1968 г. превратилась в «народный и автономный университет Парижа». «Мы захватили в ней власть», — говорили частично занявшие ее группы студентов, пока 3 мая их не выставила полиция и в Латинском квартале не начались серьезные столкновения.
В первые недели мая, после ареста мирных демонстрантов и забастовки работников образования, запылали машины, а стычки со спецназовцами («СРС[241]…это СС!») становились все более жестокими: 10 мая наступила настоящая ночь мятежей. После нее были и другие. Но, запечатлев лишь сцены насилия, кадры хроники того времени дают искаженное представление о том, что происходило в мае 1968 г.
Та ночь ожесточенных боев на баррикадах все-таки стала первым поворотным моментом событий.
До этого профсоюзные организации и коммунистическая партия очень сдержанно, если не враждебно смотрели на мятеж студентов. «Кон-Бендит, этот немец-анархист», — так писал Жорж Марше в «Юманите». Со своей стороны, префект полиции Парижа Морис Гримо не проявил особой склонности к репрессиям. Помпиду и Пейрефитт приняли меры для разряжения обстановки, освободив задержанных и попытавшись успокоить студентов. Полиция усмотрела в этом отступление от прежних позиций. Но сильнее всего отношение к мятежу поменялось со стороны профсоюзов и политических партий. Они понемногу присоединились к нему, тем более что на правительственные меры студенты ответили наступлением, захватив символические центры города, такие, как театр «Одеон» и Офис радио и телевещания Франции[242]. Если 11 мая движение было еще изолированным, то 13-го началась всеобщая забастовка солидарности.
Таким образом, студенческое движение, вместо того чтобы породить что-то вроде антиобщества — культурного, как в США, или политического, как в Германии, — во Франции послужило движущей силой для социального движения, благодаря которому студенческий мятеж перерос в политический кризис.
Традиционная оппозиция — профсоюзы хотели контролировать это социальное движение и управлять им, тем более что оно исходило из низов и выплескивалось за свои первоначальные рамки. В ответ на революционные лозунги и захват заводов — уже 7 мая был захвачен завод в пригороде Парижа Флин — Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) в лице своего генерального секретаря Жоржа Сеги заявила: «Всему свое время». Как и большинство политических и общественных деятелей, Сеги чувствовал себя не у дел, точно так же, как и прежние духовные наставники, с которыми перестали считаться и которые бледнели перед лицом майских событий, такие, как философы Ролан Барт и Раймон Арон. И те и другие отныне только тормозили движение, так как они были не только не у дел, но и устарели.
Действительно новым в сфере труда было то, что персональный статус людей мало изменился по сравнению с ролью предприятия в глобальной экономике. Высокотехнологичные предприятия могли заблокировать всю систему производства, поэтому классовая борьба нового типа возникала в самом сердце производственного механизма, а вовсе не среди самых малообеспеченных рабочих, как раньше. Новые требования меньше касались уровня заработной платы, количества отпускных дней и т. д. и больше — организации ответственных должностей на предприятии, в университете, на телевидении и т. д. Требования, касавшиеся пересмотра управления предприятием, сталкивались с традиционными требованиями, исходившими от рабочей массы, которая, в отличие от студентов, по понятным причинам, не нападала на общество потребления.
Это различие объясняет, почему мощная вспышка забастовок второй половины мая не привела к выработке единой программы требований. Если среди рабочих преобладали экономические и социальные требования, то требования, касавшиеся управления, были более революционными и ставили под угрозу саму организацию труда. Для руководителей предприятий эти требования не подлежали обсуждению, так же как не подлежала обсуждению возможность контроля над информацией со стороны журналистов для дирекции Офиса радио и телевещания Франции или возможность утверждать темы для исследований учеными, а не государством в Национальном центре научных исследований (CNRS[243]). Именно для того, чтобы предупредить падение социального порядка, по итогам переговоров, состоявшихся на улице Гренель 27 мая, Помпиду сделал ряд уступок экономического характера, повысив СМИГ[244], уменьшив количество рабочих часов и т. д., но не по вопросам реорганизации труда, как того желал Эдмон Мэр, возглавлявший в то время профсоюз ФДКТ.
Таким образом, профсоюзы перевели первоначальный конфликт в политическое столкновение, но с целью добиться выполнения определенных требований.
Власти долгое время оставались в стороне от событий, предоставив урегулирование конфликта силам правопорядка, которые все с большей жестокостью подавляли митинги, несмотря на отставку префекта полиции. Де Голль отказался принимать эти события всерьез и 14 мая вылетел в Румынию. Вернувшись 18 мая во Францию, он объявил, что берет ситуацию в свои руки. «Реформе — да, бардаку — нет», — заявил он. Его выступление, в котором генерал объявил о проведении референдума, было ударом мимо цели, в то время как ВКТ и коммунистическая партия, удовлетворившись Гренельскими соглашениями, хотели выйти из игры, которую они больше не контролировали.
Но основная масса отказывалась прекратить забастовку.
В атмосфере пустоты, когда власть оказалась бессильной, а экономическая жизнь прервалась, находившиеся до этого в тени левые политики решили, что пробил их час выйти на политическую сцену. Двадцать седьмого мая на большом митинге на стадионе Шарлети Национальный союз студентов Франции и Объединенная социалистическая партия во главе с Мишелем Рокаром объявили о возможности революционного решения сложившейся ситуации. Мендес-Франс, присутствовавший на собрании, не сказал ни слова. Миттеран предложил ему сформировать правительство. Коммунисты говорили о «революционном правительстве», но было не очень понятно, что они имели в виду…
Однако 29 мая стало известно, что де Голль исчез, — он отправился в Баден-Баден проверить боевой дух Массю[245], предупредив об этом только Помпиду. Генерал появился вновь неожиданно и заявил, что намерен сохранить свою власть, поддержать своего премьер-министра и созвать своих сторонников. Преданные де Голлю люди: Мальро, Дебре, Мориак — организовали 30 мая демонстрацию на Елисейских Полях, на которую собралось от 4 до 5 тысяч человек.
В один миг инициатива перешла с левого фланга на воскресший правый, который занял улицы. Помпиду перетряхнул свое правительство, исключив оттуда «мягкотелых», таких, как министр внутренних дел Кристиан Фуше и участник Эвианских переговоров — министр юстиции Луи Жокс, а также нерасторопных лиц, таких, как Ален Пейрефитт, который за несколько недель до майских событий заявил, что за свою политическую карьеру наибольшее удовлетворение он получил, работая в Министерстве национального образования.
Левацкие движения могли сколько угодно кричать о «предательских выборах», но традиционные политические силы готовились к объявленной дате с привычной сноровкой. Такой напор со стороны голлистов не позволил организаторам Мая 1968-го получить контроль над событиями. Общество выбилось из сил и отчасти потеряло голову; к тому же приближались студенческие каникулы. Левые были раздавлены как организаторы движения, к которому они, по сути, не имели никакого отношения, если не считать их попытку взять под контроль ход событий.
Возвращение к порядку, очевидно, произошло без особых потерь. За пять недель майских возмущений было очень мало погибших и мало арестов, если не считать те, что были в самом начале, поэтому и не было попыток взять реванш. В рамках реформы Эдгара Фора была провозглашена автономия университетов; что означало, что отныне не только штатные профессора со званием имели монополию на организацию учебных занятий, но и весь университетский персонал мог участвовать в управлении. Тем не менее на университетских выборах победили сторонники самых консервативных идей.
Что касается политической жизни, то она также вернулась в свое обычное русло. Морис Кув де Мюрвиль был назначен на место Помпиду, который слишком явно показал, что готов заменить де Голля, если потребуется. Генерал не простил ему этого.
Май 68-го взял реванш год спустя, отвергнув на референдуме де Голля и его проект.
Но глубокий след, оставленный Маем 68-го, заключался в том, что он поставил под сомнение принцип власти, поправ его в университете, в партиях и профсоюзах, на предприятиях, в театрах, в семье.
Именно в этом заключался дух 1968 г.; он сохранился на протяжении нескольких десятилетий, потому что «отныне все было не так, как прежде», даже если с тех пор лидеры Мая 68-го присоединились к той самой номенклатуре, которую они сумели дестабилизировать и уважение к которой было подорвано. Тем не менее это выступление молодежи изменило общее настроение во Франции.
В 1968 г. молодежь как таковая впервые проявила себя в качестве социальной группы. До этого молодые люди, конечно, играли важную роль: большая часть французских революционеров-романтиков 1789 г. были юношами, а в революционном движении Джузеппе Мадзини, давшем впоследствии рождение Интернационалу, не могли участвовать взрослые старше сорока лет.
Но все эти примеры несущественны: Бонапарт был молодым, зато Жорес был не более молод, чем Цезарь или Ленин. Они и неубедительны, потому что молодые люди не выступали от своего лица. Их численность принималась во внимание лишь во вторую очередь, даже если они объединялись под знаменем молодости, которое было залогом обновления; так, в XIX и затем в XX в. существовали младотурки, объединение «Молодая Ирландия», «Рабоче-христианская молодежь» и т. д.
Как массовый феномен, молодежь, которая повсеместно рассматривается как возрастная группа людей от девятнадцати до двадцати девяти лет, достигла численного максимума в Германии в 1933 г., в Египте в 1919 г. и затем в 1946–1952 гг. — т. е., в самые судьбоносные моменты истории этих стран. Тем не менее эти примеры не свидетельствуют об особой роли молодежи, так как окружавший ее кризис касался и взрослых, будь то безработица, возмущение против иностранной оккупации или что-то другое. В данных обстоятельствах, как и во время больших исторических потрясений, молодежь могла быть более активной, чем остальное население, особенно когда она мобилизовалась во время войны, но ее специфика оставалась вторичной. Коммунистическая, гитлеровская, католическая молодежь существовала лишь постольку, поскольку существовали коммунисты, католики, гитлеровцы и другие активисты.
Появление в середине 60-х годов мятежа, специфически связанного с определенной возрастной группой, стало новым явлением. По отношению к количеству взрослых и детей молодежь преобладала в нескольких странах, среди которых Япония (64 процента по отношению к взрослому населению), США (45), Франция (44), Италия (44), Великобритания (42 процента). Именно в этих государствах молодежные движения были самыми яркими и самыми яростными. Появление сразу большого количества людей на рынке труда, несомненно, само по себе создавало проблему. Но безработица являлась лишь поводом для социального взрыва, так как дискомфорт ощущался ими еще до выхода в самостоятельную жизнь. Еще в университете, даже в старшей школе молодежь развитых стран становилась политизированной и начинала ставить под сомнение принципы функционирования общества. В 1967 г. в Страсбурге была опубликована брошюра Интернационала ситуационистов под названием «О нищете в студенческих кругах». В ней изобличалось положение «слоя общества, становящегося все более массовым, будущее которого может заключаться лишь в ниспровержении институтов». Новое положение дел усилило протестное движение и сделало его более сплоченным, чем когда-либо. Во-первых, коллективную идентичность этой возрастной группе — как новым потребителям — создала реклама. Появились адресованные молодежи передачи по радио, как, например, передача «Привет, друзья!». Увеличение количества медийной продукции, благодаря фильмам, телевидению и музыкальным пластинкам, дало им параллельную культуру и другое видение общества. В США этот феномен грянул еще в 50-х годах с выходом в свет фильмов «Дикарь» Ласло Бенедека и «Бунтарь без идеала» Николаса Рея, которые открыли миру актеров Марлона Брандо и Джеймса Дина. Во Франции не высказанное в социальных отношениях раскрывало кино Новой волны, игравшее роль альтернативного учителя, благодаря фильмам Жана Люка Годара, Клода Шаброля и особенно Франсуа Трюффо.
Если кино — в большей степени, чем телевидение, которое смотрели дома, — выступало в роли учителя, то энергетическим центром этого рода контркультуры была музыка, так как только она освобождала тело. Рок-н-ролл благодаря Элвису Пресли и, во Франции, Джонни Холлидею стал главной действующей силой этой революции, пока ему на смену не пришла поп-музыка вместе с «Битлз» и Бобом Диланом. Эта музыка воспевала свободное время, прославляла конец периода принуждений — семьи, школы, работы — и отрыв от действительности, которому способствовали оглушающие динамики, наркотики и другие галлюциногенные субстанции. Музыка собирала огромные толпы на концерты, длившиеся по несколько дней, на которых растворялось различие между народной культурой и культурой элит и на которых встречались молодые люди любого социального происхождения и любой национальности, как на рок-фестивале в Вудстоке (1969).
Благодаря контрацепции, кроме всего прочего, изменились отношения между полами. Эта культурная революция поставила под сомнение как государственные институты, так и войны и жестокость революций: «Посвятить себя революции означало участвовать в папиной революции». Это поколение потребляло все подряд, осуждая при этом общество потребления, оно порицало одновременно и репрессии Пражской весны, и войну во Вьетнаме.
Между пацифизмом хиппи и их подражателей, с одной стороны, и свирепостью молодежи городских окраин, так называемых «черных курток», — с другой, было много общего. И хулиганы — дети рабочих, и хиппи — дети менеджеров, чиновников, юристов, врачей, упрекали своих родителей: первые — в том, что те только и думали, чтобы производить и потреблять, а вторые — в том, что они не смогли сами изменить общество, хотя все время возмущались его несправедливостями… «Раз вы бомбите вьетнамских детей, читая Библию, мы будем грязными, но сохраним чистыми наши души», — заявляли протестующие в Америке, и им вторили молодые французские пацифисты.
Их первые контакты с обществом происходили в лицее или в университете, программы которых, в сравнении с их контркультурой, были совершенно не приспособлены к реальным условиям существования и являли собой утверждение социокультурной системы, увековечивавшей господство доминирующих классов. Демократизация образования казалась лишь средством отвлечения, так как масса студентов, не показавших лучшие результаты в момент, выбранный руководителями, отсеивалась и не могла продолжать обучение. Как правило, это были те студенты, которые страдали из-за отсутствия культурного наследства (например, будущие социологи Пьер Бурдьё и Жан Клод Пассерон). Никакой системы переподготовки для них не существовало, поэтому любой провал для них был необратимым.
В 1965–1970 гг. возмущение огромной массы двадцатилетней молодежи, исключенной из системы образования, приобрело политический характер и проявило себя в тех самых местах, в которых она впервые могла констатировать, что великие принципы, отстаиваемые на словах политическими деятелями, судьями, профессорами, на деле не выполнялись. В первую очередь это касалось профессоров, продолжавших повторять программы, написанные в другую эпоху и для других людей, даже не задаваясь вопросом о содержании, полезности и значении старых университетских обычаев. В глазах молодежи эти преподаватели оказывались в роли угнетателей, но особенного типа — не отдававших себе отчета в своей роли, так как их авторитет опирался на монополизацию обладания знанием, на мальтузианском подходе к университетскому конкурсу, призванному «сохранить уровень» за счет ограничений. Таким образом университет становился местом, где происходило не только осознание проблемы, но и превращение ее в политическое действие: именно здесь ощущалась необходимость глобального воздействия на общество.
Так объясняется возрождение всех революционных, левацких течений в университетах развитых стран — в Беркли, Берлине, Париже. Эти течения поставили под сомнение традиционные формы политики и воплощавшие эти формы политические партии, которые доказали свою несостоятельность.
Следует ли говорить о «голлизме» или «голлистах» после отставки Шарля де Голля и его смерти в 1970 г.?
В истории определенных политических сил, возводящих свою «родословную» к генералу, поразительно то, что, подобно фениксу, они каждый раз возрождались, но каждый раз под новым названием. У этих сил было пять разных названий при де Голле, три — после его смерти. Сначала речь шла о партии РПФ, основанной де Голлем в 1947 г., ее сменила партия ЮРАС [246] Жака Шабан-Дельмаса, затем, в 1958 г., ЮНР[247] Роже Фрея, ЮНР-ЮДТ[248] Жака Бомеля в 1962 г., ЮД Пятой республики[249] Робера Пужада в 1968 г., ЮДР [250] Рене Томасини в 1971 г., ОПР («Объединение в поддержку Республики») Жака Ширака в 1976 г. и решение вновь вернуться к РПФ по желанию Филиппа Сегена в 1998 г., правда, «Объединение французского народа» превратилось в… «Объединение за Францию»[251] Шарля Паскуа.
«Союз» и «объединение» — эти два термина по очереди присутствовали в названии партии, которое выбиралось голлистами для самодентификации.
Однако, не считая момента Освобождения и окончания войны в Алжире, де Голль и голлисты были далеки от того, чтобы быть воплощением объединения: они воспринимались как правая партия и в 1947 г. — по оценке 52 процентов французов, и сегодня — по мнению 58 процентов. Это определение голлисты с убеждением отвергали, однако оно продолжает существовать.
Конечно, это живучее мнение в каком-то смысле парадоксально, если вспомнить, что именно де Голль принял закон о создании системы социального обеспечения, включил в программу своего правительства планирование экономики и национализацию, дал женщинам право голоса, сделал независимыми африканские колонии, включая Алжир, т. е. осуществил те меры, о которых всегда говорили левые.
Как же объяснить, что у этого парадокса столь долгая жизнь?
В первые времена правления самого де Голля — сразу после Освобождения — стереотипы антимилитаристской традиции, конечно, могли играть против генерала, находившегося у власти; его охотнее сравнивали с Буланже, чем с Бонапартом. Его неприятие режима партий было воспринято как враждебность по отношению к Республике — несмотря на то, что именно он ее восстановил. Такую же непоследовательность мы встречаем и пятнадцать лет спустя, во время деколонизации Африки и установления мира в Алжире. Оказавшись в невыгодном положении, левые партии с трудом признали заслугу де Голля в деле деколонизации, в то время как они не скупились на похвалы Мендес-Франсу, положившему конец войне в Индокитае.
Что касается социальных и экономических мер, принятых в 1945–1946 гг. (национализация предприятий, социальное обеспечение и т. д.), то они расценивались не столько как собственная инициатива де Голля, сколько как детище Сопротивления. Добавим, что в то время подобные меры были бледной копией английского государства всеобщего благосостояния
Слабость правых, скомпрометированных воспоминанием о режиме Виши, в общественном мнении была примешана к представлению о голлизме как о политической силе, тем более что сами голлисты не обращали внимания на природу своих действий. Это видение голлистов как правых укрепилось, когда, после создания в 1947 г. РПФ, голлизм заявил о себе, как об оплоте борьбы с коммунизмом и с СССР.
Нам потребовалось дождаться падения власти коммунистов в Восточной Европе и эрозии «социального государства» во Франции, чтобы вновь вспомнить о роли, которую сыграл де Голль в его создании: сегодня эта мера расценивается как левая политика.
Однако именно голлисты, во всяком случае часть из них, сегодня пытаются уничтожить это его наследство.
В 1998 г. в дебатах партии ОПР звучали мнения о том, что «социальное государство» сократило пространство личной свободы граждан в пользу прав коллективов или сообществ, что постоянное наступление государства на личные права вынуждает граждан объединяться в группы давления, что приватизация должна прийти на смену национализации, что нужно сократить полномочия государства и т. д. По правде говоря, программа некоторых голлистов, таких, как Эдуар Балладюр, граничит с либерализмом, а это уже противоречит политике де Голля.
Таким образом, оказывается, что голлисты впоследствии становятся более правыми, чем де Голль, и что эта характеристика их шокирует и выводит из себя как раньше, так и сегодня.
Конечно, присутствие сегодня во Франции Национального фронта, члены которого отказываются называть себя «крайне правыми», а также существование либералов, которые так себя и определяют, оттесняют голлистов к центру политического спектра, даже если центром считают себя либералы, так как между оппозиционными силами — от ОПР до Ле Пена[252] — наблюдается больше солидарности и согласованности, чем у членов СФД[253]: к этому обязывают традиции голлизма и Сопротивления.
В метаморфозах, претерпеваемых голлистами, следует отметить еще один интересный момент. После отставки генерала де Голля в 1969 г. голлисты сохраняли власть до смерти Помпиду (в 1974 г.), после чего лишились поста президента Республики: им стал «независимый республиканец» Жискар д’Эстен в 1974 г. В 1976 г., с назначением премьер-министром беспартийного Раймона Барра, они потеряли и этот пост. Тем не менее они оставались у власти с 1969 по 1981 г., затем снова получили частичный контроль над ней в первый и второй периоды «сосуществования» разных политических сил: во времена, когда президент-социалист Миттеран сосуществовал с премьером-голлистом — сначала Шираком[254], а затем Балладюром[255]. Когда Ширак был избран президентом Республики и главой правительства был назначен Ален Жюппе[256], голлисты опять обрели полноту власти. Таким образом, после ухода де Голля они полностью контролировали власть во Франции в течение семи лет и частично — в течение двадцати лет[257], т. е. в течение почти тридцати лет.
Поэтому кажется удивительным, что на дебатах по поводу обновления ОПР в 1998 г. во многих выступлениях и даже резюме партийных бюро ситуация во Франции изображалась так, будто голлисты не имели к ее появлению никакого отношения.
Они все время стремятся предстать некой новой силой, экуменической по характеру, готовой собрать вокруг себя всех, кого очаровывает это постоянное перерождение. Именно поэтому голлисты так привязаны к термину «объединение».
Когда в 1947 г. де Голль создал РПФ, то, объясняя, почему он выбрал такое название, и отрицая, что его организация — это всего лишь одна среди многих, он подчеркивал, что Франция находится перед лицом крайней опасности — наступления коммунизма и советизации Европы — и что французы должны будут объединиться под его началом, как во времена Сопротивления. При этом партии могли продолжать свое существование, потому что можно было одновременно быть членом политической партии и входить в РПФ. Так, Мишель Дебре являлся одновременно радикалом и членом РПФ, другие совмещали членство в РПФ и в ЮДСР [258] и т. д.
Пятьдесят лет спустя слово «объединение» интерпретируется как знак верности наследию де Голля. Что же еще? Возможно, это — желание объединить силы, враждебные социалистам и Национальному фронту, и создать из них надежный оплот? У наследников генерала было желание отмежеваться от правых, напоминая избирателям о действиях и проектах де Голля, о проекте «нового общества» Жака Шабан-Дельмаса, выдвинутого при президенте Помпиду, о речах Жака Ширака при президенте Миттеране в 1995 г., о речах председателя ОПР Филиппа Сегена… до тех пор, пока выборы 1997 г. и победа социалистов под руководством Лионеля Жоспена не поставили голлистов в невыгодное положение и не вынудили их выдвинуть более либеральную программу, чтобы выжить и сохранить сторонников более правых, чем сама партия.
Такова вечная дилемма голлистов.
Другая отличительная черта истории Франции, во всяком случае в XX в, заключается в роли, какую в ней играла коммунистическая партия, особенно после 1945 г. Из западных стран только Италии пришлось испытать на себе подобный опыт.
Потребовалось несколько десятков лет, чтобы необратимость упадка компартии стала очевидной. Однако, как мы уже видели[259], некоторые черты упадка появились уже в 1947 г. — в момент ее наивысшей популярности.
Незаметное для публики сокращение рядов партии долгое время было скрыто активным участием коммунистов в интеллектуальной жизни, в которой они осуществляли нечто вроде диктатуры мнения.
Когда в 1950 г. Северная Корея вторглась в Южную, только коммунисты отказывались поверить в свершившийся факт: по их мнению, это была провокация, организованная южными корейцами, которыми манипулировали американцы. Никогда еще «Движение за мир» не было столь категоричным. Точно так же все коммунисты резко осудили Виктора Кравченко, который, вслед за немецким коммунистом Яном Валтином и до появления очерков французского писателя Давида Руссе, писал о терроре в СССР и о существовании лагерей. По мнению французских коммунистов, в эти «клеветнические» речи нельзя было верить, тем более что их свидетели, бывшие заключенные, сами говорили, что не знают, почему они были депортированы. Они не верили также, что коммунисты Ласло Райк в Венгрии и Рудольф Сланский в Чехословакии, следовавшие примеру Тито, не были предателями, — они ведь признались в этом на процессах.
По распоряжению Коминформа, этого ужавшегося Коминтерна, партия Мориса Тореза, которую ругали за то, что она спокойно позволила выдворить себя из правительства, поменяла свою позицию и вновь призвала к социальной борьбе, которая приобрела особенно яростный характер в конце 1947–1948 гг. Забастовки рабочих были тогда жестоко подавлены министром внутренних дел социалистом Жюлем Мошем. По подсчетам, за двенадцать месяцев в забастовках приняли участие около 3 миллионов человек, причем самые жестокие конфликты происходили в шахтах, где силы правопорядка применяли танки. И все же забастовочное движение было расколото.
Первым признаком застоя коммунистической партии, находившейся, тем не менее, на пике популярности, стало то, что она удержала порыв рабочих, которые сразу после Освобождения были готовы к любым действиям: партия рекомендовала им «выиграть битву… за производство». Затем, когда вожжи были ослаблены, последовало поражение и сопутствующее ему уныние. В эти же годы (1946–1950) все больше укреплялась антикоммунистическая направленность государства вследствие прихода к власти коммунистов в Чехословакии в 1948 г. и многочисленных политических процессов, проходивших в Центральной Европе. Эти ужасные события начали волновать французов, и в особенности политический класс, опасавшийся, что если коммунисты придут к власти, то они установят во Франции режим «народной демократии». Между тем Сталин хотел только, чтобы подъем Франции осуществлялся не за счет плана Маршалла.
После смерти Сталина (1953) появились многие другие признаки уменьшения влияния коммунистов, хотя они и продолжали оставаться главной политической силой во Франции, — так как голлизм также претерпел спад после подъема, связанного с созданием РПФ.
Прежде всего, партийную верхушку ФКП потрясло обвинение, вынесенное в СССР Берии, а затем осуждение личности Сталина его преемниками — Маленковым, Хрущевым и др. Руководство партии хранило эти факты в тайне в течение трех лет до публикации секретного доклада Хрущева о развенчании культа личности Сталина, который оно также попыталось скрыть. Следующим ударом для руководства партии стало разделение международного коммунистического движения, когда, с одной стороны, итальянец Пальмиро Тольятти провозгласил «единство в многообразии» партий, т. е. их автономию по отношению к Москве, а с другой — Мао Цэедун защищал идею применения насильственных методов в борьбе за установление социализма. Сраженные докладом Хрущева, французские коммунисты опять получили потрясение, когда в 1956 г. произошло вторжение советских войск в Будапешт: многие интеллектуалы, симпатизировавшие коммунистам, были в смятении и растерянности, в том числе Пабло Пикассо и Жан Поль Сартр.
Затем провал французской колониальной политики, в частности в Алжире, вызвал возвращение к власти генерала де Голля. Коммунисты, обвинявшие его в «фашизме», потерпели невиданное до тех пор поражение во время выборов в 1958 г. — они набрали лишь 19 процентов голосов от общего числа голосовавших. Более того, принятое де Голлем решение алжирской проблемы — независимость Алжира — более или менее совпадало с тем, к чему, в конце концов, пришли и коммунисты (вначале они были за независимость коммунистического Вьетнама, но оставались против независимости Алжира под предлогом того, что в таком случае Северная Африка может попасть в орбиту американского влияния), поэтому их оппозиция алжирской политике де Голля выглядела неубедительно. Так же нерешительно ФКП выглядела и во время кризиса в мае 1968 г., когда ее лидеры сначала резко осудили «зачинщиков», а затем присоединились к мятежу студентов — «младшему брату освободительного движения рабочего класса». Но хуже всего было то, что эта передовая партия оказалась устаревшей, отсталой и, прямо сказать, сбитой с толку теми проблемами, которые поднял кризис, поставив под сомнение не только глобальную стратегию партии, но и «демократический централизм», лежащий в основе ее функционирования. Не говоря уже о тех важнейших вопросах, которые были поставлены Маем 68-го и которые полностью игнорировались ФКП (свобода сексуальных отношений, доступ к научным знаниям, сомнение в авторитетах).
С началом советской интервенции в Прагу в 1968 г. образ СССР портится окончательно. Уже в 1964 г. работы Солженицына начали сеять сомнение среди интеллектуалов, которые отныне с недоверием относились к результатам советского эксперимента. События 1968 г. в Праге, выход книги «Архипелаг ГУЛАГ», рост числа диссидентских свидетельств — все это способствовало тому, что во Франции образы колхозников и стахановцев, которые господствовали в 50-х годах, сменил образ Гулага. И хотя генеральный секретарь ФКП Жорж Марше утверждал, что опыт СССР «глобально позитивен», общественное мнение все больше отдавало себе отчет в том, что этот эксперимент коммунистов во многом провалился, и советская модель, вызывавшая восхищение в 50-х годах, совершенно утратила свою притягательность в 70-х. Впрочем, начиная с 60-х годов ФКП незаметно отстранилась от этой модели, но отныне она потеряла точку опоры.
Очень важным было также то, что ФКП не захотела принять во внимание полную трансформацию французского общества, которая произошла в период Тридцати славных лет. Более того, она даже оспаривала его прогресс, когда Анри Клод выдвинул теорию об «относительной и абсолютной пауперизации рабочих» в эпоху голлизма «на службе у монополий-космополитов». Еще в 1976 г. партия заявляла о существовании 10, потом 16 миллионов бедняков. Одновременно с этим, бичуя фашистов и голлистов, после 1968 г. она вновь стала утверждать главенство рабочего класса в борьбе за установление «развитой демократии». Но этот вновь поднятый на щит словесный радикализм, после всех тактических и стратегических сомнений, был обращен ко все более сокращавшемуся рабочему классу, в котором важное место уже занимали иммигранты.
Одним словом, компартия продолжала заявлять о себе как о партии рабочего класса (причем ее руководство действительно принадлежало к нему) в то время, как этот класс численно сокращался и начал исчезать из поля зрения. Остальные ее избиратели — т. е. часть среднего класса и крестьяне — отвергали ее речи, считая их чрезмерными или несвоевременными. Конечно, в 1973 г. из ста избирателей-коммунистов половина еще представляла рабочий класс, но в 1988 г. за коммунистов голосовало лишь 15 процентов рабочих против 21 процента голосов, отданных ими Ле Пену, и 40 процентов — Миттерану. Партия еще получала хорошие результаты, но ее участие в Союзе левых сил и в правительстве Пьера Моруа[260] лишило партию последних сил. Вскоре часть ее электората была поглощена Национальным фронтом, другая часть — попозже — «зелеными»: в 1984 г. ФКП набрала 11 процентов голосов, а в 1994 г. только 6,09 процента. Крах коммунизма в СССР в 1989 г. только ускорил ее упадок.
Теперь, по прошествии некоторого времени, можно составить каталог «ошибок», которые привели к упадку Французской коммунистической партии за последние пятьдесят лет[261].
Первая ошибка заключалась в том, что партия упустила благоприятные возможности для взятия власти в 1945–1947 гг., разочаровав ее решительно настроенный авангард, который лишился возможности принять участие в революционном перевороте. Налицо также непоследовательная политика участия во власти/ухода в оппозицию, смысл которой был непонятен, если не признать, что все решала Москва. Все больше возрастало сомнение в достижениях советского строя, действия которого в Будапеште в 1956 г. и в Праге в 1968 г. были непонятны тем, кто верил в догму и в закон марксизма-ленинизма. Особенно важно то, что партия оставалась на старых догматических позициях, тогда как общество изменялось и модернизировалось: теперь, благодаря средствам массовой информации, оно обладает сведениями, которые делают программу партии, потерявшей после падения СССР всякую ориентацию, окончательно устаревшей.
Сегодня больше нет веры в альтернативное коммунистическое общество, и ФКП в какой-то степени потеряла свою роль народного трибуна, которую взяли на себя «зеленые», леваки («гошисты») и крайне правый Национальный фронт.
Следуя, подобно тени, за упадком коммунистической партии, в свою очередь, исчезла и партия МРП. Она появилась во время Освобождения, приняв эстафету у правых, которые лишились уважения в период оккупации, и стала единственной немарксистской силой, способной противостоять как левым, так и крайне левым. Однако по своему электорату, выражением которого стали журналист Франциск Гей и еженедельник «Темуаньяж кретьен», партия МРП была близка социалистам, антикоммунизм которых с этих пор был хорошо известен. Поскольку партия была осью «третьей силы», вся Четвертая республика просуществовала под ее крылом: в большей части правительств с 1947 по 1958 г. насчитывалось от шести до десяти министров от МРП, т. е. добрая треть их общего числа. Именно под их эгидой после принятия плана Шумана началось строительство Европы при участии лидеров ФРГ и Италии — Аденауэра и Де Гаспери.
Но соперничество с РПФ и де Голлем, упадок коммунистической партии, неудача одного из вождей партии — Жана Леканюэ на президентских выборах 1965 г. (который, правда, выступал под другим знаменем), смерть другого вождя — Шумана и практическое участие третьего — Жоржа Бидо в ОАС — все это лишило МРП одновременно и представительства во власти, и идентичности. Этому способствовал также Второй Ватиканский собор[262], по итогам которого католикам была предоставлена свобода политического выбора одновременно с отходом общества от доктрины и традиций Церкви.
«Тридцать славных лет», глобализация, распад колониальной империи, а также культурная и демографическая перестройка Мая 68-го — все это привело к тому, что с конца 70-х годов и до конца XX столетия Франция имела совершенно иной облик.
В политическом плане внешне ничего не изменилось. После смерти Помпиду в 1974 г. правые и левые без особого труда вновь возвратились к своим традиционным речам и действиям, внутреннему соперничеству и разногласиям. К прежним обычным выборам — муниципальным, кантональным, парламентским — в эпоху Пятой республики добавилась острота новых выборов, более анонимных, — президентских и европейских: никогда еще страна столько не голосовала. В результате этой игры возникло новое явление политической жизни — «сосуществование», когда политические цвета президента и партии, победившей на парламентских выборах, оказывались различными… Таким образом, с 1974 по 2000 г. Францией иногда управляли однородные режимы — правые, а затем левые — при президенте Жискар д’Эстене с премьер-министрами Шираком и Барром (1974–1981), затем при президенте Миттеране с премьер-министрами Моруа и Фабиусом (1981–1985), затем вновь при президенте Миттеране и премьер-министрах Рокаре, Крессон и Береговуа (1988–1993), наконец, при президенте Шираке и премьер-министре Жюппе (1988–1993). И было несколько периодов «сосуществования»: при президенте Миттеране (1) и премьере Шираке (1986–1988), при президенте Миттеране (2) и премьере Балладюре (1993–1995) и при президенте Шираке и премьере Жоспене (с 1997 г.)[263]. В чередовании правых и левых у власти, в «сосуществовании» или единстве власти заключается интрига политической и парламентской жизни страны. Согласно опросам населения, французы называют сосуществование позитивной практикой; политики же, напротив, считают, что оно парализует их действия. Но можно констатировать, что после каждого периода «существования» однородной власти (1981–1985 гг., 1988–1993 гг. для социалистов, 1995–1997 гг. для ОПР) правящая партия терпит явное поражение.
Споры и соперничество внутри каждого политического лагеря излагаются в хронике политических комментаторов, которые всегда рады подлить масла в огонь. Перипетии отношений между Миттераном и Рокаром, Фабиусом и Жоспеном у социалистов, а также между Жискар д’Эстеном, Шираком, Паскуа, Сегеном у правых составляют часть Романа о нации. Они способствовали дискредитации «политического класса» еще до скандалов 1995 г., связанных с финансированием партий, которые лишь больше очернили его. Мы к этому еще вернемся.
Но важно другое.
Приходится констатировать, что ни в периоды «сосуществования», ни в периоды единого правления невозможно четко различить — кроме как в поэтике речей, — кто несет реальную ответственность за меры, принятые правыми, и меры, принятые левыми, либо как оценивает принятые меры та или другая сторона. Например, если вынести за скобки период с 1981 по 1983 г., очевидно, что меры, принятые французскими политиками против распространения безработицы, были звеньями одной цепи. Более того, очевидно, что введение предварительных санкций во избежание неправомерных увольнений — мера, против которой постоянно выступали правые, — изначально было инициативой Жискар д’Эстена в 1975 г. Напротив, режим «жесткой экономии», установленный Моруа в 1983 г., был одобрен близким к Жискару Раймоном Барром. Еще большая неясность царит в том, что касается европейского строительства (по поводу которого есть разногласия и среди правых, и среди левых), вопроса о введении пятилетнего срока президентского мандата[264] и т. п.
Получается, что политическое противостояние правых/левых, конечно, продолжает существовать, и его принимают политики и основная масса граждан, но оно проявляется в основном в предвыборной полемике, в общественном мнении, в борьбе за власть, но не в переменах, которые происходят в государстве и в обществе.
Главным изменением, которое произошло в обществе за тридцать последних лет, вне всякого сомнения, стала его урбанизация. Разрыв преемственности повлек за собой крушение крестьянского общества, а вместе с ним и представления, которое крестьянин имел о своей жизни. Раньше считалось, что он производит мало и архаическим способом, — теперь он производит слишком много; раньше он был воплощением природы — теперь считается, что он ее загрязняет. Агония приходской цивилизации, связанная с раздроблением семьи, несет с собой также упадок религиозных обрядов. Точнее, присоединение к Церкви становится предметом индивидуального выбора, и отказ от него уже не вызывает общественного порицания. Чтобы вновь заявить о себе, религиозные институты пытаются предложить соответствующие воспоминания населению, начинающему их терять: протестанты пышно отмечают годовщину Нантского эдикта или его отмены; евреи постоянно твердят о Холокосте и силятся остановить распад общины, к которому ведет все растущее количество смешанных браков; католики стремятся оживить религиозное сознание, возрождая паломничества молодежи в Рим или Сантьяго-де-Компостеллу.
Основное население действительно концентрируется в городах. В результате этой трансформации число наемных работников все время растет: они составляли 70 процентов активного населения к 1960 г. и 90 — к 2000 г. Но глобализация, нефтяные шоки, общий кризис расшатали общество наемных работников, в то время как параллельно пошатнулась и система «социального государства», и постоянство социального статуса.
Если весь прошлый век — за исключением военного времени — городские общества выдвигали требования
Отныне будущее труда зависит от случая, в то время как появилась новая социальная категория: люди вне общества.
В то же время следствием нефтяных шоков стало распространение нестабильных рабочих мест, уменьшение доли самостоятельности, признаваемой за трудящимися, более активное развитие служб занятости, направленных на человека, а не на предметы, увеличение количества различных типов контрактов на работу и систем дополнительного образования для карьерного роста. Наконец, в сложившейся ситуации, вместо того чтобы делать карьеру, некоторые предпочли получать пособия от государства.
Чтобы бороться с подобной деградацией, разные правительства прикладывали много усилий, пытаясь создать что-то вроде поддерживаемой или управляемой экономики.
Одновременно с этим длительным кризисом, который, как кажется, завершился лишь после 1999 г., происходила другая перемена, косвенно связанная с урбанизацией, с событиями 1968 г. и с прогрессом медицины: постепенное признание за женщинами права контролировать появление потомства. Можно сказать, что создание противозачаточной таблетки за тридцать последних лет повлияло на французское общество больше всех других изобретений. Аборт, во времена Виши каравшийся смертной казнью, был запрещен законом в 1920 г., так же как и контрацепция. Потребовались усилия многих людей, среди которых Люсьен Нейвирт при де Голле, затем Жизель Алими и Симона Вей, для того чтобы при Жискар д’Эстене, который считал себя президентом, идущим в ногу со временем, был принят закон, разрешающий аборт. Добровольное прерывание беременности вскоре стало оплачиваться кассами социального страхования наряду с другими медицинскими услугами и было принято обществом. Хотя потребовалось некоторое время, чтобы нравы изменились, и на четыре рождения приходился только один аборт, закон Нейвирта и закон Вей полностью изменили социальный статус женщины.
В то же время совершенствовалось право на здоровье, превратившееся в право на лечение, так что болезнь стала новым социальным фактором, который на выборах 1995 г. конкурировал во Франции, как и в США, с традиционными требованиями повышения зарплаты и улучшения условий труда.
К этому нужно добавить такие перемены, как медиатизация политической жизни[265] и увеличение количества скандалов, о которых теперь становится известно из СМИ, а также появление новой власти — судебной, которая потрясла весь политический класс. Но главная перемена конца XX в. состояла в другом.
Речь идет о постепенном растворении национального суверенитета в результате наложения друг на друга таких явлений, как европейское строительство и глобализация, а также связанных с этим конфликтах и возрождении регионального патриотизма. Это изменение стало, несомненно, более сложной проблемой, чем интеграция иммигрантов в общество, с которой Франция всегда, в конце концов, справлялась, затратив необходимое для этого время.
Если взрыв Мая 68-го разбудил руководителей, почивавших на лаврах экономической экспансии, то кризис 1974 г. застал их, конечно, врасплох, но лишь в том смысле, что ни политики, ни эксперты-экономисты не поняли ни его масштаба, ни значения. Согласно данным Комиссариата по планированию и даже ОЭСР (Организация экономического сотрудничества и развития), экономический спад 1974–1975 гг. был лишь следствием неблагоприятного стечения обстоятельств. За нефтяным шоком, который был следствием «войны Судного дня» — нападения, организованного Сирией и Египтом с целью отвоевать у Израиля занятые им территории (что вынудило ОПЕК оказать давление на Запад, увеличив цены на нефть сначала в два, а затем в три раза), — последовали экономические трудности. Именно они послужили детонатором кризиса, но считалось, что нужно просто приспособить экономику к новым ценам на энергию.
Экономический спад приписывали также возникновению конкуренции со стороны промышленно развивающихся стран «третьего мира», и, по прогнозам, он должен был быть кратковременным. Вот почему в течение двух десятков лет руководители Франции постоянно говорили о «выходе из туннеля», о «вспышках света», возвещающих новый экономический подъем страны.
По правде говоря, когда Жорж Помпиду в 1972 г. говорил, что Франция не вынесет такой нагрузки на экономику, как 500 тысяч безработных, он не мог предположить, что всего двадцать лет спустя их будет три миллиона. Но он совершенно верно определил потенциальный источник кризиса.
Поскольку экономический спад продолжался, причем не только во Франции, его начали сравнивать с кризисом 1929 г. Можно ли сказать, что это было повторение событий, характер которых лишь немного изменился? Или же речь шла о начале нового экономического расстройства?
Дело в том, что первый кризис 1929 г. стал следствием развития рыночной экономики и был ликвидирован войной, второй же кризис последовал после окончания периода беспрецедентного роста, источники которого просто иссякли. Несомненно, сделав выбор в пользу нефти и развития автомобильных дорог в ущерб развитию других источников энергии, рельсовых дорог и каналов, Франция больше пострадала от нефтяного шока, чем другие страны, — ведь после национализации Алжиром месторождений в Сахаре она больше не производила горючего. Но если в других странах — по крайней мере, в США — были предвестники кризиса, то во Франции при Помпиду казалось, что процессу роста нет конца, что и дальше будет ускоряться развитие промышленности и высвобождаться излишки, благодаря которым можно более свободно распределять ресурсы, решить некоторые социальные проблемы, ставшие актуальными после мятежа 1968 г., и в результате построить то «новое общество», за которое ратовали Жак Шабан-Дельмас[266] и Жак Делор[267].
Шок и прекращение промышленного роста вызвали повышение учетной ставки до 11 процентов, в результате чего страна вошла в период стагфляции: невиданная ранее ситуация, когда прекращение экономического роста сопровождалось инфляцией из-за повышения цен на нефть. Инфляция достигла 10 процентов, в то время как в США она составила 11 процентов, в Японии — 25 и в Германии — 7 процентов. Поскольку с 1946 г. проводилась индексация зарплат относительно цен, стоимость зарплат резко увеличилась. И инфляция стала самоподдерживающимся процессом. В то же время в 1975 г. промышленные возможности страны использовались только на 70 процентов, что влияло на рентабельность предприятий. Это повлекло за собой серию банкротств, число которых в 1974 г. достигло 17 224. Их жертвами стали прежде всего малые и средние предприятия, которым было продержаться тяжелее всего. Резко увеличилось количество безработных — в 1975 г. оно достигло 420 тысяч человек — цифра, которая в свое время не давала покоя Жоржу Помпиду.
Повышение цен стало первым ответом производителей на экономический спад и рост цен на нефть. Во Франции с 1973 по 1975 г. цена на автомобили выросла почти на 50 процентов, что должно было компенсировать сокращение массы доходов из-за снижения объема продаж. Борьба с инфляцией показалась государству условием возврата к полной занятости. Жискар д’Эстен был согласен с прогнозом канцлера ФРГ Гельмута Шмидта: «Сегодняшние прибыли для предприятий — это завтрашние инвестиции, а завтрашние инвестиции — это рабочие места послезавтра».
Прекращение роста зарплат должно было помешать ухудшению положения предприятий, и это необходимо было сделать тем более срочно, что они индексировались относительно цен. Но никогда потребление бытовой техники (холодильников, стиральных машин, телевизоров и т. д.) не было таким высоким, как в предыдущие десять лет, так что слишком резкое снижение зарплат могло бы губительно отразиться на производстве потребительских товаров. Кроме того, риторика властей о росте и улучшении условий жизни, обновленных после 1968 г., сделала получателей зарплаты еще более нетерпимыми к любой стагнации покупательной способности. Перед лицом забастовок руководство Франции стремилось предупредить любую волну протеста, которая могла бы возродить революционное пламя. Это равновесие было трудно удержать: общественному мнению больше запомнилась политика экономии правительства Барра, чем замедление роста инфляции, а также охота на «хромых уток», т. е. на предприятия, выживавшие только благодаря субсидиям. Их исчезновение ускорило рост безработицы.
«Возможно ли во Франции обойтись без рабочих-иностранцев?» — задавался вопросом в 1973 г. журнал «Антреприз». Уже накануне нефтяного шока 100 тысяч французских предприятий использовали труд нелегальных рабочих. В последующие годы их число постоянно росло: нелегалы заменяли французов, которым претила тяжелая работа, и тем самым удовлетворяли работодателей, которые меньше опасались требований о повышении зарплаты с их стороны. А расходы на здравоохранение не касались тех предприятий, часть налогов которых отчислялась в его пользу в любом случае. Обращение к резервной армии рабочих из стран «третьего мира» было характерно для всей Западной Европы: в 1970–1975 гг. иммигранты составляли 16 процентов населения Швейцарии и от 6 до 7 процентов населения Франции, Великобритании и ФРГ. Но вскоре, когда представители этой армии получили права, утяжелив таким образом бюджет социального страхования, она перестала быть столь выгодной. Кроме того, присутствие иностранцев, в особенности, выходцев из стран Магриба, подпитывало расизм и способствовало в результате подъему крайне правых партий фашистского толка.
К этому средству, которым, как пластырем, был залеплен кризис, добавилось еще одно: вывод производства на периферию. Первыми это средство использовали американцы, разместив часть своих промышленных предприятий в Восточной Азии и Латинской Америке — в странах, в которых рабочий труд обходился в 6—10 раз дешевле, чем в метрополии или Европе. За США последовала Япония, потом Германия, а затем и Франция. Но через несколько лет случился обратный шок: эти страны — Гонконг, Южная Корея, Маврикий и т. д. — сами стали экспортерами и превратились в опасных конкурентов.
С того момента, когда французская экономика, как и экономика других развитых стран, все больше начала использовать новейшее средство борьбы с кризисом — автоматизацию производства — было решено, что страна вступила в постиндустриальную фазу развития… Однако безработные никуда не делись, и их количество вскоре достигло миллиона.
На самом деле за эти десятилетия, из-за относительного снижения цен на потребительские товары (холодильники, телевизоры и т. д.), самую большую долю в расходах населения составила плата за услуги, в особенности за здравоохранение, и развлечения. Перераспределение расходов привело к развитию производственного сектора, отвечающего новым требованиям. В 1980-е гг. выросло количество прогулочных кораблей, строились суда для круизов, что вело к возрождению — пусть небольшому и маргинальному по характеру — судостроения, которое до этого потихоньку умирало. Данный пример, конечно, маловажен, но он показывает, что новые требования вели и к оживлению вторичного сектора экономики.
В целом можно сказать, что при решении социальных и экономических проблем, ставших источниками кризиса, друг другу противостояли сторонники двух концепций. Для одних задача заключалась в возвращении к конкурентному рынку труда — решение, выбранное американцами, примененное довольно жестко Маргарет Тэтчер в Великобритании и очень умеренно во Франции Раймоном Барром при Жискар д’Эстене и Фабиусом при Миттеране. Другие полагали, что следовало вернуться к синхронности между увеличением количества продукции, в результате применения улучшенных методов организации производства, и участием в массовом потреблении рабочих, т. е. ко всеобщей доступности продукции. Эта концепция была принята в Швеции, Австрии и во Франции первым правительством Миттерана во главе с Пьером Моруа.
Критика «социального государства», ведущего к слишком тяжелому налогообложению, понемногу очистила путь либеральным доктринам, которые в конце концов восторжествовали. Восхищение предпринимателем привело к ограничению роли государства, ко все большей свободе рынка, к пересмотру вопроса о национализации предприятий[268].
Для некоторых старых предприятий, которые еще вчера были весьма успешными, это означало начало конца, а для их работников — начало упадка…
Вот он, упадок семьи, проживающей на улице Жонкий в городке Лонгви, каким его описал Пьер Бурдье в 1992 г.:
«Мы сидим друг напротив друга, по сторонам большого стола, который занимает почти всю столовую. Это центр семейной жизни: девочки делают здесь уроки, в то время как их мать шьет или вяжет. Это теплый мирок, но как бы замкнутый на себе самом: сервировочный столик, любовно начищенный, украшенный фотографиями девочек и безделушками, цветастая софа перед телевизором, ухоженные цветы в горшках, окруженная заботами малюсенькая собачка, — все это по образу и подобию господина и госпожи Л., их приветливых и улыбающихся лиц, на которых, правда, мелькает тень беспокойства или даже испуга, когда косвенно заходит речь о некоторых проблемах, связанных с соседями. Семья Л. — одна из последних французских семей, проживающих на улице Жонкий. Об этом обмолвилась в конце беседы госпожа Л.: “Вы знаете, в этом районе, если посчитать, нас семь французов, семь французских семей, потому что, уже напротив, через улицу в этих маленьких домах.”, и она тут же добавила: “Впрочем, вы знаете, я не часто выхожу из дома”.
Это лишь один, но, несомненно, самый болезненный признак индивидуального упадка, который сопровождал коллективный упадок промышленных предприятий региона. И господин Л., который почти чудом избежал увольнения и сохранил свою должность контролера производства (готового металла), описывает все накопившиеся признаки деградации своего профессионального положения: уменьшение зарплаты на 30–40 процентов теперь, когда он больше не работает без перерыва, т. е. даже в выходные дни; сокращение рабочих групп с девяти до четырех человек, хотя в них все больше рабочих, квалификация которых не соответствует должности, — это в основном старые рабочие, которым надо дожить до пенсии. Несмотря на это, производство сохраняется на прежнем уровне и даже увеличивается. Он отмечает рост требований и усиленный контроль, введенный для того, чтобы уменьшить количество невыходов на работу, даже по болезни: “Мы не должны болеть, нас некому заменить. Теперь, чтобы заболеть, нужно получить разрешение. Один парень сломал себе на заводе ногу, так каждый день за ним приезжает машина с завода, чтобы отвезти его на работу.” Профсоюзы ослаблены: “Нам слишком много твердят об этом, нам твердят, что если у тебя есть работа, считай, тебе повезло. Я уже семь лет не брал отпуск по болезни. В сентябре у меня был энтерит, и я девять дней просидел дома. Когда я пришел на работу, меня вызвал начальник отдела: инженер сказал мне, что я нарочно так долго отсутствовал. и только потом спросил, что со мной было”.
Молодых нет никого. Среди причин такой нелюбви молодежи к труду приводят следующее: “В свое время мы были, возможно, не такими требовательными, как нынешняя молодежь. Сегодня они получают слишком много образования в школе, слишком много им вбивают в голову. а потом
Налицо «смесь гордости и покорности перед лицом необходимости», — заключает Бурдье.
Это упадок семьи, упадок социальной группы, которая потеряла иллюзии, поддерживавшие рабочие организации. Откуда у молодежи при виде подобного краха могло появиться желание стать, в свою очередь, рабочими?
Именно в этом контексте горечи и разочарования в иллюзиях на президентских выборах 1981 г. побеждают левые: их кандидат — Миттеран вселяет во всех огромные надежды.
Очевидно, что Франсуа Миттеран, как позже выяснилось, был самым скандальным из политиков, управлявших Францией. Его жизненный путь, ложь по поводу того или иного факта или эпизода его биографии, возможно, имели такие последствия, которые по сути частично подвели итоги его политики. Изгибы его карьеры, вероятно, способствовали нейтрализации некоторых из причин «гражданской войны», которую порождала французская политическая жизнь. Это было, конечно, непроизвольным, но в результате важнейшим итогом его президентства: наряду с приходом и закреплением во власти левых, благодаря новым явлениям политической жизни — чередованию кабинетов левых и правых и «сосуществованию», — в стране был установлен внутренний мир.
Позволит ли сопоставление страниц его биографии и фактов его деятельности найти подтверждение этому предположению?
Будучи молодым человеком, Миттеран участвовал в ксенофобских митингах, организованных крайне правыми. В 1983 г. он объяснял, что попал туда «случайно», отметив несколько позже, что восхищение Народным фронтом сподвигло его стать на сторону левых идей, — однако в 1937 г. он сотрудничал с газетой «Эко де Пари», которая была известна своим враждебным отношением к Народному фронту. Он трижды был заключен в тюрьму и трижды бежал, и в результате, благодаря семейным связям или своему прошлому, ему удалось получить пост при режиме Виши. «Как только я освободился, я примкнул к де Голлю… поскольку я люблю свободу», — заявил он в 1965 г., будучи кандидатом на пост президента. На самом деле, работая в службе Виши, занимавшейся пленными, он был тесно связан с «Легионом фронтовиков», с Габриэлем Жеанте — бывшим кагуляром и членом «Совета франциски», который считал, что «Виши не хватает фанатизма». В 80-х годах Миттеран говорил, что, когда его наградили вишистской наградой — «франциской», он был в Лондоне. На самом деле он носил ее и порвал с Виши только в июле 1943 г., когда пост комиссара по делам пленных, которого он добивался, получил Андре Массон. При Виши Миттеран принадлежал к первому кругу руководителей, он изготавливал фальшивые документы для сбежавших пленников — режим Петэна занимался этим в качестве сопротивления немцам, что после войны заставляло настоящих противников коллаборационизма и Виши скрежетать зубами. В Лондоне и затем в столице Алжира он выражал несогласие с де Голлем по поводу того, что следует делать с ассоциациями военнопленных. Но, проявив смелость во время освобождения Парижа, Миттеран получил известность. Незадолго до этого он познакомился с Даниэль Гуз[269] — убежденной сторонницей левых идей.
После Освобождения он становится комиссаром по делам военнопленных — тогда во главе его министерства стоял Анри Френе. Он публикуется в газете бывших военнопленных «Либр» и в это же время издает небольшую книгу под названием «Военнопленные и политика» («Les Prisonniers de guerre devant la politique»). Книга была издана с целью получить поддержку электората бывших военнопленных, расхваливая заслуги лиц, сбежавших из плена, которые, по его словам, были «такими же героями Сопротивления, как и герои Бир-Хакейма», и, во всяком случае, более надежными, чем «террористы внутреннего Сопротивления». Эти резкие слова, направленные против «Свободной Франции» и коммунистов, — так как для Миттерана Сопротивление и партизанское движение были связаны с коммунистами — позволяют оценить его политические взгляды. Когда мы попытались расспросить его по поводу смысла этой книги, он отказался отвечать. В 1946 г. он вступил в ЮДСР («Демократический и социалистический союз Сопротивления») — «самую правую из левых партий» или «самую левую из правых партий», в которой фигурировал также Рене Плевен. На выборах 1946 г. на своих плакатах Миттеран изображен как борец против «большевизации Франции». Он, разумеется, был антикоммунистом, но это не помешало ему, по предложению Поля Рамадье, стать в 1947 г. во главе Министерства по делам бывших фронтовиков, в котором вице-председателем был Морис Торез. Миттеран входил в правительства Шумана, Андре Мари, Кея, Плевена, — в котором он курировал заморские территории Франции (1950–1951), Ланьеля, Мендес-Франса, где он был министром внутренних дел, Эдгара Фора и Ги Молле — в последнем, во время Суэцкого конфликта, он был министром юстиции…
В эти годы, когда де Голль называл его «шпаной», Миттеран укрепил свои позиции, «выпустив из тюрем в Африке семь будущих президентов Республики», которые вступили в ряды ЮДСР. Он покинул правительство Ланьеля, заявив о своем несогласии с вынужденным изгнанием султана Марокко, чем заслужил свои первые лавры в качестве левого политика. В бытность министром внутренних дел, он сместил префекта Жана Бейло, готовившего антикоммунистическую провокацию. В ответ тот организовал заговор против Миттерана, объявив его виновным в «побегах», которыми воспользовались коммунисты и Хо Ши Мин в Индокитае. В Министерстве внутренних дел по делам Алжира он показал себя самым авторитарным из министров — не потому, что выступал за французский Алжир (эту идею разделяло большинство руководителей того времени), а потому, что отстранил гражданские суды от рассмотрения дел, связанных с терроризмом, и передал их в военные трибуналы. Его отказ уйти в отставку вместе с замминистра Аленом Савари после досмотра самолета бен Беллы встретил непонимание. Ему пришлось оправдываться, напоминая, что один раз, в 1953 г., он уже уходил в отставку добровольно. Таким образом он остался солидарен с Ги Молле.
Политическая карьера Миттерана сделала его подозрительной фигурой, и, когда в 1958 г. он выступал против де Голля, всплыло его вишистское прошлое. Тогда часть социалистов встала на сторону генерала, партия ЮДСР распалась, а сам Миттеран, в должности депутата от департамента Ньевр, не принадлежал больше ни к какой группе. Он остался в изоляции, отверженный всеми.
Конечно, он говорил де Голлю непростительные вещи: «В 1944 г. на вашей стороне были честь и Родина. Сегодня ваших товарищей, хотя вы их и не выбирали, зовут “государственный переворот” и “мятеж”». Но темная история с покушением на Миттерана в Обсерватории в 1959 г., вне зависимости от того, было оно настоящим, поддельным или симулированным, дискредитировала его в глазах политического класса.
Миттеран вновь выходит на сцену в 1962 г., когда осуждает проект избрания президента Республики путем всеобщего голосования: по его мнению, это будет «постоянный государственный переворот». Но он опять оказывается один, поддерживаемый лишь маленькой группой «новичков» в политике: Клодом Эстье, Шарлем Эрню, Роланом Дюма, Пьером Жоксом, Робером Бадинтером. Вместе с ними Миттеран основывает группу, и она оказывается достаточно солидной, чтобы позволить ему выставить свою кандидатуру на президентских выборах 1965 г. Это происходит после провала проекта Большой Федерации[270], принадлежавшей одному из лидеров социалистов — Гастону Дефферу, который был главным козырем для журнала «Экспресс». Поскольку Митерран был в одиночестве, левые не считали его опасным противником. От его имени, но не говоря об этом, Ролан Дюма прозондировал предвыборные намерения Мендес-Франса — эту символическую фигуру нельзя было обойти, — но тот, будучи евреем, отказался выставлять свою кандидатуру. По той же причине не принимал участия в выборах и Даниэль Мейер. Антуан Пине, находившийся в центре политического спектра, также предпочел самоустраниться. К всеобщему удивлению, соперничая с де Голлем, Миттеран набрал 45 процентов голосов. Однако голлисты не обратили на это должного внимания.
Май 1968 г. застал его врасплох… Как и остальные политики, кроме Мишеля Рокара, который получил закваску в кругах социалистов, протестовавших против существующего порядка, — в «Объединенной социалистической партии» (РБН), Миттеран был в растерянности. После смерча выборов в августе 1968 г., когда левые были разнесены в щепки, а Мендес-Франс потерпел поражение в Гренобле, Миттеран, которого коммунисты еще не отвергали, решил объединить вокруг себя Союз левых сил с целью «наконец выщипать перья у коммунистов», т. е. сделать то же, что в 1925 г. планировали сделать коммунисты в отношении социалистов. Тем не менее он рассчитывал на голоса коммунистов во втором туре. Параллельно, стремясь заручиться поддержкой настоящей партии, Миттеран сближается с лидерами двух самых сильных федераций социалистов умирающей СФИО — Пьером Моруа в департаменте Нор и Гастоном Деффером в департаменте Буш-дю-Рон. Затем он вступает в социалистическую партию, чтобы завоевать ее изнутри радикальными речами о разрыве с капитализмом; это позволяет ему получить поддержку Центра по социалистическому образованию, исследованию и воспитанию (CERES) Жана Пьера Шевенмана и Дидье Мотшана. Он становится социалистом, носит на манер Леона Блюма шляпу с широкими полями и на конгрессе в Эпине одерживает верх над Савари, несколько преувеличив количество примкнувших к партии членов своей группировки — «Конвента республиканских институтов».
Миттеран не выставлял свою кандидатуру на президентских выборах 1969 г., когда соперниками были Помпиду, коммунист Жак Дюкло и социалист Гастон Деффер. Когда последний потерпел тяжелое поражение и был таким образом устранен, Миттеран, учитывая, что Мендес-Франс самоустранился еще раньше, решил, что настал час вновь приступить к штурму поста президента Республики. Видя, что Мишель Рокар может быть его потенциальным соперником, он взял себе в помощники молодых «сабра» — «новичков» в политике, чтобы придать своей партии образ свежести и новизны: Поля Килеса, Жака Ланга, Лорана Фабиуса и Лионеля Жоспена. Он проигрывает президентскую гонку в 1974 г., когда в ходе телевизионных дебатов Валери Жискар д’Эстен, чувствовавший себя более непринужденно, заявил ему, что «у вас нет монополии на сердечность», зато побеждает в 1981 г., метко парировав реплику своего соперника. «Время вашей деятельности прошло», — сказал ему д’Эстен. «А вы — человек бездеятельный», — ответил Миттеран. На этот раз с ним были и левые, и общественное мнение, которому надоела монополия власти в руках правых и манеры Жискара — его поддельная современность, его неспособность преодолеть кризис. Эта победа и присутствие четырех министров-коммунистов в правительстве, казалось, стали поворотным моментом в истории Франции.
С момента перехода власти к левым в стране установилось «благодатное правление», которое воплотилось в отмене смертной казни — благодаря деятельности Робера Бадинтера — и в мерах, нацеленных на рост потребления и национализацию. Но руководители предприятий не смогли или не захотели из-за враждебного отношения к левым воспользоваться этой возможностью; они вывозили капиталы из страны, не заботясь о национальном интересе. Миттеран очень быстро понял, что экономический подъем задерживается, хотя с политической точки зрения ему было необходимо добиться того, чтобы французы чувствовали происходящие перемены. Прекратить эту разорительную политику, предотвратив соответствующие экономические последствия, решились Жак Делор и Пьер Моруа.
Эту резкую перемену, обозначавшую отказ от обещаний, данных в 1981 г., Миттеран назвал «адаптацией», а груз непопулярности пришлось понести на себе молодому Лорану Фабиусу. На выборах 1986 г., чтобы ограничить потерю голосов, Миттеран заключил союз — локальный, но тайный и «преступный» — с Национальным фронтом и провел голосование по пропорциональной системе, что позволило Ле Пену просочиться в Национальное собрание, получив около тридцати депутатских кресел и уменьшив таким образом большинство партий ОПР и СФД. Тем не менее победа Ширака была очевидной, и ему было поручено сформировать правительство.
Таким образом Миттеран показал, что без колебаний готов применить новую практику — «сосуществование».
Это первое «сосуществование» оказалось очень тяжелым, атмосфера в Совете министров, где Миттеран за полчаса расправлялся с повесткой дня, была пронизана холодом. Президенту одному приходилось играть роль оппозиции: он отказывался подписывать приказы о приватизации, которые предлагал ему на рассмотрение министр финансов Эдуар Балладюр, он поддерживал лицеистов, восстающих против селективного образования, и т. д. Благодаря своей боеспособности он выиграл и следующие президентские выборы, в этот раз победив Ширака. Не зная, как включить центристов в новую конфигурацию своего кабинета, он сделал премьер-министром Рокара, но попытался отвести его в тень, поскольку тот благодаря найденному им решению проблемы Новой Каледонии и введению РМИ обрел популярность и мог стать соперником на выборах 1995 г. Миттеран решил, что Франция примет участие в войне в Персидском заливе — в «его войне» — во имя международного права, так как Ирак совершил нападение на Кувейт, и еще больше отстранил Рокара от дел, так как внешняя политика входила в компетенцию президента. Правда, надо сказать, что внешняя политика в момент падения коммунизма в Восточной Европе и воссоединения Германии сама по себе отводила действия премьер-министра внутри страны на второй план.
Миттеран избавился от Рокара, которому, по его мнению, не хватало боевого задора, и заменил его на энергичную и напористую Эдит Крессон. Однако против нее ополчились все «тяжеловесы» социалистической партии, которых она отстранила от власти, считая их слишком привязанными к социалистической доктрине. Пресса, которая с предубеждением отнеслась к женщине, стоявшей у власти, присоединилась к ним, тиражируя бестактные речевые обороты Крессон и подчеркивая ее бессилие, которым со всей тщательностью руководил назначенный ею министр финансов Береговуа, претендовавший на пост Рокара и вскоре занявший ее место.
Начиная с 1993 г. целая серия скандалов ударила по имиджу Миттерана и социалистической партии. Во-первых, разглашение судьей Тьерри Жан-Пьером тайных и нелегальных способов финансирования партии: это было так называемое дело компаний «Урба». Сразу же за ним последовала подозрительная покупка предприятия «American Can
Оценка итогов четырнадцатилетнего правления Миттерана в течение двух сроков по прошествии некоторого времени, несомненно, меняется. Если сначала скандальный характер поведения этого человека и некоторые его действия оставляли горький привкус у всех, кто с доверием сотрудничал с ним, «зная его личность не более чем на треть», то пять лет спустя эта черта постепенно бледнеет — причем больше в глазах общественного мнения, чем в прессе или среди политиков. Хотя Миттеран всегда оставался скрытным и отстраненным, те, кто общался с ним близко, говорили тем не менее, что отношения с ним были простыми, прямыми и что он всегда с большим вниманием относился к окружающим. Все признавали, что Миттеран всегда хранил верность старым и новым друзьям из разных кругов, с которыми был связан в разные периоды своей жизни. Но непредвиденный эффект этих отношений имел губительные последствия и в случае с Патрисом Пела — тюремным другом и аферистом, и с Шарлем Эрню во время дела
Велико искушение обвинить Миттерана в макиавеллизме и отсутствии реальных убеждений, в закоренелой лживости.
Очевидно также, что он любил лесть — или скорее позволял окружить себя небольшой свитой льстецов, иногда даже используя их бесхарактерность.
Однако, люди, которые общались с Миттераном напрямую, описывают его как человека гораздо более симпатичного по сравнению с тем образом, который создали журналисты: непосредственного, веселого, любителя женщин и красивых вещей, соблазнителя, но главное — необыкновенно преданного в дружбе.
Эти столь разные черты объясняют его успех и помощь, которую он смог получить и от тех, и от других. Что же можно сказать о политических итогах его президентства?
Эдуар Балладюр, которого трудно заподозрить в благосклонности к Миттерану, отмечал, что, несмотря на большой риск, тот высказывался за отмену смертной казни
Подобные явления можно приписать лишь ошибке диагноза, за которую был ответствен весь политический класс в целом, а также экономисты, которые не смогли распознать глубину и характер кризиса. Можно также сказать, что, поддерживая Горбачева, Миттеран не оценил масштаб потрясения, которое испытали на себе СССР и страны Восточной Европы, в особенности ГДР: но кто тогда был более проницательным?
В истории сохранится также (и прежде всего) то, что Миттеран смог оживить умирающую социалистическую партию, собрать разобщенные левые группы и победить правых, несмотря на то что Франция до тех пор голосовала в основном за них. Но еще более важным результатом этих четырнадцати лет было то, что Миттеран сохранил власть за левыми, в порядке «сосуществования» или полностью, чего до этого не случалось с 1936 г. (и тогда, впрочем, власть левых продлилась недолго), так что отныне их власть получила легитимность. Левые смогли показать, что они способны руководить страной, стимулировать экономику, несмотря на самые разные препятствия, в чем до этого общественное мнение сомневалось. Благодаря правлению Миттерана левые смогли почувствовать, что история совершила шаг вперед и что они смогли взять реванш у правых, хотя результаты и не соответствовали ожиданиям…
Добавим, что Франсуа Миттеран не мог смириться с умиротворением политической жизни, которому сам способствовал. Ведь его легитимность опиралась именно на противостояние левых и правых — соль французской политики. Поэтому любой признак умиротворения становился предзнаменованием его неизбежного падения.
«Таким образом, мы видим, как политическая власть, поддерживаемая судебным институтом, попыталась заглушить скандал, а самое главное, избежать общей дискредитации политического класса».
Эти слова историка Жана Гарригеса относятся не к делам, связанным с коррупцией во времена Миттерана или Ширака, а к 1892 г., к истории, связанной со строительством Панамского канала.
В отличие от сегодняшних дней этот скандал был разоблачен не правосудием, а политической оппозицией.
Поскольку тогда в получении чека признался только министр промышленности Шарль Бео, то лишь он один прошел через суд присяжных и был осужден, сыграв в какой-то степени роль козла отпущения. История знает очень мало случаев, когда нарушения, допущенные министром, были осуждены не политической инстанцией. Дело в том, что решение вопросов об уголовной ответственности действующих министров представляет собой проблему, так как в правовом государстве это противоречит принципу разделения властей.
Однако, с другой стороны, политическая власть без смущения заявляла в лице министра юстиции Анри Налле в 1991 г.: «Судьи независимы, но прокуроры должны подчиняться». Подчинение было в традиции, и вмешательство министра юстиции стало ее неизбежным следствием: эти «сторожа судей» стояли во главе прокуратуры.
Во времена Пятой республики к судьям относились с пренебрежением, что было связано и с могуществом исполнительной власти, и с незначительным положением судей в социальном строе — их называли «судьишками», — и с публичными оскорблениями, которые наносились этой профессии. Одним из препятствий для исполнения судьями своего долга была привилегия выбора судебной юрисдикции: согласно закону 1974 г., если мэр мог быть осужден за преступление или правонарушение, совершенное в период исполнения им служебных обязанностей, прокурор Республики должен был передать его дело в Кассационный суд для выбора другой судебной юрисдикции. Это было все равно, что просто похоронить дело: судью, знавшего его, заменяли на другого, которому приходилось все начинать сначала. Эту «привилегию» отменили только в 1993 г. Другим унижением были законы об амнистии 1988 и 1990 гг., принятые с целью защитить депутатов и мэров от возможных обвинений во взяточничестве. В 1989 г. директор крупной фирмы, курирующей проведение общественных работ в Марселе, объяснял: «Наша деятельность связана с властью, принимающей решения на уровне муниципалитета, департамента, государства. Получение рынков в секторе строительства очень часто, даже слишком часто происходит путем предоставления преимуществ тем, кто принимает решения, как априори, так и апостериори… Это передача денежных сумм наличными и необоснованные выплаты по счетам. Речь идет о выплатах в адрес конструкторских бюро, и эти выплаты составляют от 1 до 3 процентов общей стоимости работ.» Конструкторские бюро были связаны с коммунистической и социалистической партиями, а другие типы бюро — рекламные, по связям с общественностью — с правыми.
Так расследование марсельской полиции, проведенное в рамках судебного поручения, выявило тайную систему финансирования политических партий. Первыми, кто пострадал от этих открытий, были социалисты, интересами которых руководил Жерар Монат — через компании, такие, как «Урба-Гракко», «Урба-Техник» и т. д. Другим козлом отпущения стал его коллега из парижского отделения ОПР Жан Клод Мери.
Что действительно подлило масла в огонь и возмутило судей после принятия закона об амнистиях, так это отстранение от дела о компаниях «Урба» судьи Тьерри Жан-Пьера, которого сразу же начали подозревать в политическом расчете. Тогда часть судебных работников объединилась вокруг него, и дело, начатое Жан-Пьером, было доведено до конца.
Чтобы предупредить рост числа расследований по коррупционным делам, которые стоили социалистам выборов в 1993 г. (социалисты получили в парламенте только 91 место, тогда как правые — 480), министр юстиции Мишель Возель подтвердил независимость судей, но ограничил их полномочия в делах, связанных с политикой и финансами. «Перед судьями поставлена сложная задача: они должны будут выявлять случаи личного обогащения». Это уточнение позволяет провести отбор дел. Дело в том, что для депутата личное обогащение — это, несомненно, пятно на репутации, но оно менее значимо, чем выгоды и власть, которые он приобретает благодаря нарушениям, совершенным его партией: последняя руководствуется при этом «государственными интересами». Именно благодаря этим нарушениям депутат располагает функциями и полномочиями, которые стоят больше, чем любое «личное» обогащение. Однако отныне он лишается безнаказанности.
Так судьи потихоньку смелеют, вдохновляясь примером итальянских коллег, организовавших антикоррупционную кампанию «Чистые руки»[272]. И вот уже ничто не остановит их контрнаступления: коррупцию разоблачают такие судьи, как Рено Ван Рюмбеке, Эрик Альфен и др. Они не «захватывают власть», как утверждают политики, — они просто исполняют свои обязанности.
После социалистов наступила очередь правых партий. С этой точки зрения раскол внутри ОПР накануне президентских выборов 1995 г. между сторонниками Балладюра и Ширака очень помог правосудию, так как оба лагеря не щадили друг друга: об этом свидетельствовал размах дела, связанного со строительством дешевого жилья в Париже — так называемых «аш-эль-эм»[273]. В провинции это было особенно заметно: при помощи системы, которую в Гренобле ввел его мэр Ален Шариньон, было выявлено, до какой степени могущество промышленных групп, как, например, водораспределительной компании «Лионнез-дез-О», способно стать источником разложения политической жизни: в обмен на льготы, позволявшие им сохранить монополию, эти компании помогали своим покровителям удерживаться у власти.
Новым явлением стало то, что, превратившись в противовес власти политической, судебная власть наконец позволила гражданам узнать обратную сторону взаимоотношений между миром политики и миром бизнеса.
Хотелось бы знать: какие выводы они сделают на будущее?
Европейское строительство, которое изначально было идеей Франции, представляет собой предприятие с весьма противоречивыми итогами.
Инициатором этого проекта был Жан Монне. Он считал, что для того, чтобы положить конец франко-германскому антагонизму и при этом сдержать экономический рост Германии, необходимо объединить то, что составляет силу той и другой страны, — создать объединение угля и стали. Подразумевалось, что отныне правительства двух стран, вместо того чтобы вести переговоры на разнообразные традиционные темы, подпишут соглашения по вопросам производства и торговли конкретными видами продукции. Впоследствии эти соглашения должны были быть заключены и по таким вопросам, как сельскохозяйственная продукция, атомная энергия и т. д.
Роберт Шуман поддержал проект, который получил его имя, и добился согласия Аденауэра, который понимал, что соперничество с Францией могло парализовать возрождение Германии и, во всяком случае, лишить ее надежды на восстановление национального единства. Таким образом, при поддержке лидера Италии Де Гаспери, образовалось нечто вроде «Священного союза» трех христиан-демократов, которые были тогда у власти. В ЕОУС они видели упрочение своего объединения, а также способ противодействия могуществу коммунистов — это было сразу после прихода компартии к власти в Чехословакии.
Так что в своем первом варианте европейское строительство являлось одновременно символом примирения и орудием общей борьбы.
В то же время американцы, оказывая Европе помощь в рамках плана Маршалла, поддерживали такое объединение Европы: укрепление ее единства было им выгодно, так как позволяло более эффективно сопротивляться натиску СССР.
Германия, которая тогда еще не превратилась в экономического гиганта, но оставалась политическим карликом, позволила Франции руководить расширением союза. Однако вопросы расширения не обсуждались в обществе: сближение с Германией, тем более восстановление ее военной мощи, рождающаяся автономия этого экономического полюса наталкивались на враждебное отношение со стороны голлистов и коммунистов; впрочем, проект Европейского оборонительного сообщества (ЕОС) был провален. Новые соглашения по вопросу создания Общего рынка (ЕЭС), в данном случае по объединению сельскохозяйственной продукции, были заключены за закрытыми дверями: по свидетельству главного представителя Франции на переговорах в Риме — Мориса Фора, его задача облегчалась тем, что он «мог действовать за пределами дискуссий общественности», которая в то время занималась проблемой Алжира (1957).
Де Голль, с подозрением относившийся к европейскому строительству, которое могло подорвать суверенитет государств, согласился на создание Европейского сообщества по атомной энергии (Евратома), но воспрепятствовал вступлению в ЕЭС Великобритании, чему впоследствии уже не противился Жорж Помпиду.
Нефтяной шок 1973 г. приостановил развитие ЕЭС, которое возобновилось лишь в 1984 г. с назначением на пост главы Комиссии ЕЭС в Брюсселе Жака Делора: принятие Единого европейского акта 1986 г. означало отмену нетарифных барьеров между странами — участницами Общего рынка; этих стран на тот момент было уже десять[274].
Именно тогда к Общему рынку, дополненному Актом 1986 г., было предложено добавить единую валюту и Европейский центральный банк, а также институты с полномочиями, расширенными за счет суверенитета государств — членов ЕЭС. Но в то время проблемой Европейского экономического сообщества был его бюджет, так как Англия получала мало компенсации для развития своего сельского хозяйства, но активно пополняла бюджет благодаря таможенным сборам на пищевые продукты, ввозимые из стран Британского Содружества. Параллельно с этим, со вступлением в Сообщество Испании[275], в нем на треть выросло производство ранних овощей, что усилило перепроизводство в Европе, увеличило расходы на возмещение убытков и вызвало необходимость ввести производственные ограничения. Вскоре во Франции начинают возмущаться фермеры, так как их цены, компенсации и производимая продукция подвергаются контролю, и на них также накладываются ограничения, хотя до этого они делали вложения, чтобы производить больше. В 1995 г. расходы на фермеров составляют до 45 процентов бюджета Сообщества.
Когда в 1992 г. Миттеран собирался вынести на референдум Маастрихтский договор, в котором речь шла о создании единой европейской валюты, то с исторической точки зрения Франция оказалась в ситуации, напоминавшей Тридцать славных лет. Громче раздавались голоса не тех, кому был выгоден единый рынок, — промышленников, крупных производителей зерна и т. д., — а тех, кто стал жертвой свободной конкуренции и Брюссельских постановлений. Они считали, в частности, что отчисления на социальное обеспечение во Франции были выше, чем в других странах — членах ЕЭС, как, например, Испании, Италии и др., и что они слишком сильно давят на французских производителей. Во время кампании «за» или «против» Маастрихтского договора партии выразили свое отношение к нему, так что наконец были озвучены цели европейского строительства, хотя условия договора имели спорный характер. И правые и левые партии раскололись. В правом лагере Жискар д’Эстен, Ширак, Балладюр плюс центристы во главе с Франсуа Байру были за договор; однако Филипп Сеген, Шарль Паскуа и Филипп де Вилье были против, так же как и крайне правые во главе с Ле Пеном. В левом лагере договор поддерживали социалисты, но Жан Поль Шевенман и коммунисты были против. Сторонники принятия договора победили с небольшим преимуществом, набрав 51 процент голосов. Что касается противников договора, то они образовали новую политическую группу сторонников национального суверенитета, однако разное политическое происхождение не позволило им прийти к единым позициям. Тем не менее такой же раскол произошел среди партий, когда на повестку дня встал вопрос о регионализме и сепаратистах на Корсике.
Произошли и другие изменения. Во-первых, изменилось отношение к ЕС [276] США, которые стали воспринимать единую Европу как экономического соперника, развивающегося все более динамично, например в том, что касается самолетостроения, химической промышленности и т. д. Однако единая Европа сохраняла душок антисоветской и антироссийской политики, поскольку в ее ведомствах шла речь о присоединении соседей России, бывших стран соцлагеря, и даже бывших республик СССР, как, например, Украины, но ни разу не возникало мысли о вступлении в ЕС самой России, как будто она была менее европейской страной, чем, например, Турция.
Другое изменение состояло в том, что Германия, как и Франция, стала стремиться к тому, чтобы стать движущей силой Европы, хотя изначально Франция стремилась к интеграции с ней, чтобы контролировать ее развитие. После своего объединения Германия стала склоняться к мысли, что ее политическая модель — регионализм — способствует развитию многообещающих экономических объединений и может соперничать с моделью Франции; таким образом, возникает альтернатива: что будут строить страны ЕЭС — «Европу наций» или «Европу регионов»?
Подвести итоги этого проекта и оценить то, что уже сделано, довольно трудно. Среди негативных его последствий для Франции можно назвать постепенную и незаметную эрозию государственного суверенитета, хотя очевидно, что глобализация принесла столько же убытков и преимуществ экономике страны, сколько и европейская интеграция. Бесспорно и то, что американизация, давшая начало глобализации, не может не угрожать национальной идентичности и что европейское строительство представляет для ее участников одновременно защиту и угрозу. Негативной чертой является также анонимность решений, принимаемых в Брюсселе, — этих многочисленных регламентаций, которые на самом деле появляются в результате сделок и лоббирования, исходящих из высоких сфер. Отрицательным явлением стало также создание Брюсселем различных экономических и других календарных планов, соблюдение которых представляется как обязательное, в то время как правительства не создают никаких календарных планов, например, для жертв катастроф. И наоборот, позитивным является то, что европейское строительство вывело французскую экономику из изоляции, а точнее, активизировало ее наиболее развитые промышленные отрасли, которые в большой степени способствовали процветанию страны. Общая политика в области сельского хозяйства позволила значительно повысить продуктивность и увеличить экспорт. Кроме того, финансовая помощь, выделяемая из структурных фондов ЕЭС, помогла развитию малообеспеченных территорий. Именно поэтому Франция стремится остановить реформирование этой политики, тогда как Германия, которой она обходится дорого, не перестает требовать реформ.
В этих условиях друг другу противостоят те, кто, с одной стороны, хочет остановить передачу властных полномочий национальных государств органам управления Европейского союза, и те, кто, с другой стороны, считает единственно эффективным методом более тесную интеграцию стран — членов ЕС; те, кто хочет распространить компетенцию объединенной Европы на область политики, и те, кто считает, что ЕС должен оставаться силой, находящейся на службе каждого из его членов — национальных государств.
Европа была для Франции средством, станет ли она ее целью? — такой вопрос задавал себе политолог Стэнли Хоффман.
Суверенитет Франции, таким образом, ограничен, и встает вопрос: сможет ли она вновь в полной мере раскрыться в мире, где за последние десятилетия испытала столько отступлений — будь то Африка, Дальний Восток или Восточная Европа?..
Читая Роман о нации, становится очевидным, что Франция в ходе своей истории пережила ряд великих кризисов: это протестантская Реформация XVI в., с которой связаны Религиозные войны; это кризис революции 1789 г., который вплоть до наших дней влияет на политическую историю страны; это и Первая мировая война 1914–1918 гг., породившая идеологические конфликты, некоторые из которых еще не затухли; это и кризис нашего времени.
Однако следует отметить, что причины, вызвавшие все эти кризисы, являются настолько же общеевропейскими, насколько и чисто французскими.
Истоки Реформации вытекают из религиозных исканий, которые обнаружились как в Германии (Лютер), так и во Франции, в Швейцарии и Италии (Лефевр Д’Этапль, Кальвин, Цвингли, Вальдес). Корни Реформации, вне зависимости от того, были они еретическими или нет, восходят к традиции, существовавшей уже на протяжении нескольких веков, и действия Церкви и папства, в частности, многократно ставились под сомнение.
Вызванный Реформацией кризис охватил всю католическую Европу, в том числе Скандинавию и Великобританию. Он продолжался около двух веков и даже сегодня проявляется в разделении Европы на протестантскую и непротестантскую.
Ту же общеевропейскую тенденцию можно отметить, рассматривая движение Просвещения, породившее революцию 1789 г. В ходе дела Жана Каласа Вольтер начал собирать подписи в защиту обвиняемого — сначала в Англии, затем обратился к иностранным монархам. Дидро также вел переписку с государями и философами всей Европы. В написании «Энциклопедии» участвовали математик Пьер Луи де Мопертюи, а также Гольбах и Франклин. Философское движение не знало границ. В этом смысле у революции 1789 г., зародившейся, конечно же, во Франции, нет, собственно, своей территории. Она принимала заседавших в революционных клубах и собраниях немцев, англичан и американцев, пока не грянула всеобщая война. Революция мыслила себя событием мирового масштаба.
Накануне Первой мировой войны мы наблюдаем то же движение идей внутри всемирного социалистического движения. К Интернационалу тяготеют европейцы всех национальностей, от немца Каутского до француза Жореса, от русского Плеханова до бельгийца Гюисманса. Разразившаяся война была европейской, но европейским было и социалистическое движение, которое отстаивало или отрицало законность войны. Франция находилась в центре сражений, она также стала участницей всех этих споров.
Первой характерной чертой великих кризисов является их европейский характер. Вторая черта проявляется в том, что указанные кризисы заключают в себе движения противоположные друг другу и происходящие одновременно.
Это касается и Реформации. Действительно, возрождение католичества имеет те же корни, что и Реформация. Игнатий Лойола и иезуиты жили в то же время, когда жил Кальвин и когда в свет вышло анонимное сочинение «О подражании Христу».
В XVIII в. одновременно появляется неосознанное коллективное стремление к политическим и социальным изменениям, что привело к Французской революции. Этот процесс совпал с началом революции промышленной, которой мы в некоторой степени обязаны ученым и энциклопедистам. В то же время возникает «предромантизм», связанный с натиском иррациональных сил и противопоставляющий индивида обществу.
Во время этих двух кризисов мы наблюдаем перемещения одних и тех же мужчин и женщин, исходящих из одних и тех монастырей и аббатств, если речь идет о XVI в., или из одних и тех же салонов и обществ, если речь идет о веке XVIII. Они могут переходить из одного лагеря в другой или же оставаться между ними.
Во Франции социалистические течения и течения дофашистские возникли одновременно после дела Дрейфуса. Эти движения присутствовали в равной степени в Италии и Германии, обрели настоящую силу после русской революции 1917 г. и распространились по всей Европе. Однако и во время этих кризисов часто одни и те же люди, принадлежавшие к одним и тем организациям, переходили из одного лагеря в другой: Муссолини в Италии, бывший сначала социалистом и ставший фашистом, Савинков в России, Гюстав Эрве и Жак Дорио во Франции прошли один и тот же путь.
У этих трех кризисов есть еще одно сходство: это практически бесчисленное множество течений и стратегий в эпоху как Реформации, так и Французской революции; выработка множества путей перехода к социализму — признак их жизненной силы, о чем еще и сегодня свидетельствует их наследие, споры о значении и законности.
Все эти замечания вовсе не означают, как мы это уже видели в первой части книги, что во Франции каждый из этих кризисов, каждое из явлений или течений не имели своей специфики. Скорее они показывают, что невозможно понять все эти кризисы, не сопоставив их состояние во Франции с положением в других странах.
Это сопоставление тем более необходимо, раз на протяжении последних десятилетий изменения, которые пережила Франция, немного отличаются от перемен, происшедших в соседних странах, которые, впрочем, также испытали на себе последствия глобализации и были в равной степени глубоко затронуты проблемой европейского строительства.
Именно эти особенности, свойственные французскому обществу, следует выделить, проверяя каждый раз, насколько это возможно, в чем именно они состоят.
До того как стать гражданами государства или нацией, жители Франции чувствовали себя членами христианского сообщества, и мало-помалу монархи способствовали отделению их государства от власти христианского сообщества, т. е. от власти папства и Церкви.
Впрочем, их государство строилось частично по тому же образцу.
Затем, как на фотографической пластинке, проявился образ этой страны, отличный от других.
Таким образом, в результате конфликта между Капетингами, с одной стороны, и Анжуйской династией и династией Плантагенетов — с другой, Франция и ее сиамский близнец — англо-нормандское королевство необратимо разделились, положив начало долгому периоду соперничества. В ту же эпоху появились Священная Римская империя, королевство Кастилия и другие государства.
Через отношения между соседями и через конфликты формировалась идентичность Франции.
Во Франции отношения папства и Церкви с королевской властью, а затем со сменившими ее различными государственными порядками являются фундаментом истории страны, природа которого изменялась по мере того, как католицизм, терпевший поражения, уступал секуляризации общества.
Эти отношения завязались в самом начале истории Франции.
Обратившись в «правильное» христианство, а не в арианство, Хлодвиг даровал франкам право первородства в христианском мире Запада. Два века спустя, после завершения христианизации, проводимой при содействии Карла Мартелла, важность Франкского королевства еще больше возросла в глазах папы. Возвысившись таким образом, франкская Церковь стала обнаруживать универсалистские амбиции, причисляя себя к Риму, но за одним исключением: Карл Великий посчитал, что Церковь была доверена ему, а не папе и что он руководит ею от своего имени.
С распадом империи Каролингов папство попыталось создать нечто вроде мировой христианской империи: папы обязали епископов давать клятву повиновения Церкви, брали под свою прямую опеку монастыри, как, например, Клюнийское аббатство, играли роль верховного арбитра в спорах между государями и т. д. Кроме того, папство вовлекло христианский мир в авантюру Крестовых походов и само обрело характер светской власти с собственной налоговой системой и администрацией, а для подавления ереси папство обзавелось даже репрессивным аппаратом — инквизицией.
На протяжении нескольких веков папство вело борьбу против императора и способствовало консолидации монархий, соперничающих между собой, франкской монархии в частности. Однако, освободившись от опеки папства, франкская монархия вскоре пожелала обложить налогом духовенство и церковное имущество. Папа Бонифаций VIII в булле
Французский король Филипп IV Красивый, будучи христианином, разумеется, согласился быть помазанным Церковью, однако, по совету юристов, он планировал «отделить» свое государство от этой Церкви.
В связи с данными конфликтами на историческую сцену вышли другие действующие лица: во-первых, церковные соборы, альтернативная власть в системе Церкви, и, во-вторых, юристы, выступавшие посредниками при короле Франции с целью утвердить легитимность его автономии внутри Церкви и обеспечить его суверенитет в светских делах. В связи с Великим расколом Церкви французские короли пошли еще дальше: при поддержке парламентов они постепенно привыкали действовать в качестве главы национальной Церкви, повинуясь папе только как духовной власти.
После церковного собора в Констанце, в котором участвовал канцлер Парижского университета Жан де Жерсон, под сомнение было поставлено главенство папы и собора соответственно. Во Франции эти новации предоставили Карлу VII случай сформулировать Буржскую прагматическую санкцию (1438) — закон, ограничивающий папские прерогативы на территории французского королевства. Она оставалась в силе вплоть до Конкордата 1516 г., когда Франциск I добился от папы права распоряжаться важными бенефициями.
Эти конфликты, где материальные интересы и жажда власти значили больше, чем собственно христианские заботы, отнюдь не способствовали возвышению образа папы и Церкви.
Во времена Реформации французский монарх продемонстрировал свое стремление к примирению сторон, но вмешалось папство и поддержало партию Католической лиги против короля Генриха III.
Это вмешательство ознаменовало первое участие папства во франкофранцузской междоусобной войне.
Однако после отречения Генриха IV от протестантской веры папа морально поддержал власть короля, дав ему отпущение грехов; но добился Генрих этого ценой уступок — признания актов Тридентского собора, представлявших собой нечто вроде хартии католической Контрреформации. Некоторые из этих актов касались церковной иерархии.
Но на этот раз, следуя принципам Буржской прагматической санкции, решения Тридентского собора отказались признать парламенты.
Таким образом, начиная с XVII в. установился новый тип отношений между французским королем и папой, когда свою роль играли епископы и парламенты, — во имя защиты свобод Церкви, тогда как начиная с эпохи Марсилия Падуанского, автора труда «Защитник мира» («Defensor pacis») и до этого времени речь шла о том, чтобы превратить Церковь в орган государственного аппарата, зависимый от государства. Отныне для Церкви, по словам одного из прелатов Людовика XIV, «иметь двух господ [папу и короля] означало получение зачатков свободы».
Позиция тех, кто хотел защитить свободы французской Церкви от папства, получила название «галликанство»; при этом подобное стремление могло исходить от короля, епископов или же парламентов. Галликанству противостояло ультрамонтанство, объединившее сторонников верховной духовной власти папы. Его основными поборниками были иезуиты, но и лигисты при Генрихе III, и святоши эпохи Людовика XIII, и Ришельё были склонны к ультрамонтанству. Чтобы лучше прояснить свои позиции, иезуиты вслед за своим кардиналом Роберто Беллармином отвергали светскую верховную власть папы над монархом, но допускали, что при некоторых обстоятельствах подданные могли быть освобождены от клятвы верности королю, а король мог быть низложен.
Следуя логике конфликта, возникшего между Людовиком XIV и папой Иннокентием XI по делу о регалиях (распространение Людовиком XIV условий конкордата на завоеванные им провинции), Боссюэ превозносит галликанскую Церковь, защищает своего короля и напоминает о его независимости в решении светских вопросов, а также о верховенстве церковного собора над властью папы, «который играет первостепенную роль в определении веры». Он напоминает также о том, что решение папы не является неопровержимым и что галликанская Церковь пользуется свободами, которые должны быть за ней сохранены. В ответ на эту «Декларацию четырех статей» (1682) папа отказал в инвеституре новым епископам, назначенным королем, и в 1689 г. тридцать пять епископств оказались без пастыря. Людовику XIV пришлось все же пойти на уступки, чтобы получить поддержку папы в борьбе против янсенистов и квиетистов[277]: это несколько ограничило значение «Декларации…».
Выступление «просвещенных» умов против абсолютизма при Людовике XV вылилось в более тесный союз между парламентариями и янсенистами, а возродившееся галликанство добилось своей самой крупной победы над папой — изгнания иезуитов (1764).
Во время Французской революции папство не могло смириться с
После коронации Наполеона можно было предположить, что между папством и наследниками Революции произошло примирение. Но для Святого престола потеря Авиньона, жители которого решительно проголосовали за присоединение к революционной Франции, с очевидностью доказывало несовместимость принципов 1789 г. с традицией, воплощением которой являлось папство. Согласно этой традиции, Бог и Его Церковь управляли политическим и религиозным миром, а монархи получали законную власть от Бога и Церкви, даже если последняя была согласна больше не господствовать над светской властью.
Поражение Наполеона, отождествленное с поражением Революции, не только восстановило влияние ультрамонтанства, но и расширило его возможности; оно превратилось в систему мышления, альтернативную либерализму и демократии. Рим и папство являлись объектом культа, что породило пылкую поддержку папы, что было относительно ново, и этим воспользовались Пий IX и Лев XIII. Доктрина ультрамонтанства, которую во Франции олицетворяли аббат Ламеннэ и журналист Луи Вейо, требовала безоговорочного признания за Церковью права определять политику государства в традициях Католической лиги, так как именно с того времени Старый порядок сбился с пути истинного, подготовив почву для века Просвещения и Французской революции. Более того, некоторые французы, вслед за Жозефом де Местром и Ламеннэ, надеялись восстановить единство христианской Европы вокруг фигуры папы… От этого проекта позже не откажется и Пий XII[279].
Ослабевшие было антипапские настроения снова обрели популярность, наложившись на антиклерикализм, который всегда в той или иной мере присутствовал во Франции.
Во время Первой мировой войны папа четко продемонстрировал враждебность к ставшей антиклерикальной Италии и к ее союзникам — и, следовательно, к светской и республиканской Франции, где еще в 1905 г. Церковь была отделена от государства.
В 1917 г. попытки папы Бенедикта XV способствовать заключению мира между воюющими сторонами были предприняты на пользу дуалистической Австро-Венгерской монархии, католической державы, боровшейся еще с времен Меттерниха против революционных идей, откуда бы те ни происходили. Советником Бенедикта XV был кардинал Эудженио Пачелли, благосклонно настроенный к Германии, — будущий папа Пий XII. Сложившаяся в тот момент обстановка позволяет понять, что это был апогей конфликта между французским обществом и папством.
Впрочем, когда в 1924 г. лозунгом радикальной партии стали слова «Ни Рим, ни Москва», историк Рене Ремон отмечал, что отвергаемый таким образом Рим был не Римом фашизма, а Римом Ватикана. Таким образом, преданность одних французов Коминтерну, а других — папе приравнивались друг к другу как проявление вмешательства в дела демократической и республиканской Франции.
По правде говоря, подобное сближение находит некоторое подтверждение сразу после Второй мировой войны, когда в вопросе о заморских территориях Франции французское правительство и колонисты из Индокитая и Алжира одновременно обвиняли Москву и Ватикан в том, что те действовали в интересах освободительных движений. Если говорить о Ватикане, то здесь наблюдалась новая ситуация, принципы и доктрина которой изложены в 1953 г. в энциклике
После завершения сложной эпохи деколонизации в отношениях между папством и Французской республикой, которые можно описать как взаимное недовольство, наступил новый этап: они вновь стали доверительными. Это случилось тогда, когда папа Иоанн XXIII собрал Второй Ватиканский собор (1962–1965), чтобы обеспечить (помимо прочего) обновление отношений между папством и национальными государствами.
Однако для наиболее ревностных сторонников Церкви и их приверженцев вопрос ставился иначе: христиане мы или патриоты своих стран? На самом деле вплоть до первой трети XIX в. патриотизм в христианском мире был чувством, вызывавшим подозрение…
Жозеф Урс напоминает, что для многих людей Церковь сумела долгое время быть органом управления, без которого человеческое общество не могло обойтись. Различие между светским и духовным соблюдалось бы, если бы функции государства находились в руках мирян под постоянным контролем церковных властей. В крайнем случае могло бы произойти поглощение государства Церковью. Послушав Пия XII, можно было бы представить Церковь, которая не ограничилась бы тем, чтобы давать наставления народам, но стремилась бы также контролировать их исполнение.
Один из парадоксов истории отношений между Францией и Англией состоит в том, что никогда их разлад не был таким явным, а неприязнь столь очевидной, как в те годы, когда лидером Великобритании был тот, кто больше всех остальных англичан любил Францию: Уинстон Черчилль.
В 1936 г. он писал: «Сто пятьдесят лет назад во Франции произошла революция, которая страшным путем Европу к новому времени… Со времен падения Римской империи галльский народ сохранял за собой, несмотря ни на что и вопреки всем вновь прибывающим лицам, то, что, в конечном итоге, является самым прекрасным краем во вселенной. Трудно будет меня убедить в том, что достоинства и преданность, создавшие и увековечившие величие Франции, внезапно исчезли из характера французов». Однако именно во времена Черчилля, после трагических событий в Дюнкерке и Мерс-эль-Кебире, англофобия во Франции достигла наивысшей точки, и, как бы резко в дальнейшем ни изменялись французские чувства, натолкнувшись на английскую выдержку, и какой бы ни была роль, сыгранная де Голлем в сближении двух стран, у французов всегда оставалась толика ревности или недоверия по отношению к англичанам и к хорошо управляемой франкофобии по другую сторону Ла-Манша.
Действительно, обе эти нации появились лишь для того, чтобы соперничать друг с другом.
Во времена феодальных войн, когда династия Плантагенетов и Анжуйская династия сражались против Капетингов и Иль-де-Франса, идентичность двух «наций» еще четко не проявилась.
Когда английский монарх пересек Ла-Манш, говорили, что он собирался вести «свою» войну, т. е. что это не была война англичан-островитян, врагами которых были шотландцы. И все же стремление отличаться от жителей континента стало потребностью англичан, и в школах с негодованием воспринимали необходимость учиться на французском языке, в то время как «дворяне учат его, как только могут говорить и играть с погремушкой». Согласно трактату «Поликратикон», в конце XIV в. англосаксонский язык, язык народа, вновь одержал верх, и английский стал языком Церкви с богословом Уиклифом, языком литературы с Чосером, языком правосудия и политики. В то время как в Гиени и речи не шло о том, чтобы навязать английский гасконцам, в Нормандии дела обстояли иначе, и здесь росла враждебность к тем, кого все меньше и меньше понимали. Два народа начали также различаться по своим кулинарным привычкам — пить пиво или вино, есть вареное мясо или жаркое и т. д., а на свадьбе английского короля Ричарда II и Изабеллы Французской на заключительном обеде каждому подавали то, что было принято по обычаям его страны.
Во Франции, несмотря на местные особенности, существовавшие как в Бургундии, так и в Бретани, развитию национального самосознания способствовала Столетняя война и фигура Жанны д’Арк. «Каждый должен оставаться у себя дома», — писал хронист-епископ Тома Базен. После войны к непониманию и недоверию прибавилась ненависть: сначала между моряками, затем между солдатами или наемниками двух стран. Со стороны французов, чья страна считалась захваченной, ненависть была сильнее. «Они [англичане] внушают мне такое отвращение, что я люблю тех, кто их ненавидит, и ненавижу тех, кто их любит», — говорил французский гуманист Жан де Монтрёй в 1411 г.
Таким образом, первым основанием для разлада двух стран был принцип «каждый у себя дома». Королям Франции понадобилось два века на то, чтобы присвоить территории Франкского королевства
Вторым основанием для конфликта стал религиозный вопрос, когда англиканская Церковь частично порвала с папой. Несмотря на то что между английскими королями, вновь ставшими католиками, и их доверенными людьми во Франции формируется союз, он все же распадается после «Славной революции» в Англии в 1688 г.
С тех пор английский король являлся воплощением протестантизма. Он принял под свое крыло гугенотов — жертв отмены Нантского эдикта, а недовольство французского монарха этим действием добавилось к англо-французскому соперничеству в колониях.
Третье основание для конфликта — религиозное — возникает в Канаде: французы обосновались здесь с целью упредить прибытие протестантов, и затем началась — особенно в Акадии — настоящая религиозная война. Первоначально, впрочем, колониальная экспансия Франции осуществлялась в основном в пику испанскому владычеству, но с XVIII в. на смену ему пришло соперничество с Великобританией. Целенаправленную политику противодействия друг другу обе страны ведут в так называемую эпоху «империализма», так как при подписании Парижского договора (1763), по которому Франция теряла Канаду и Индию, две нации не были по-настоящему мобилизованы друг против друга. В дальнейшем это произошло, и события 1901 г. в Фашоде, помимо франко-английского соперничества в Египте, стали наглядным примером взаимной враждебности двух стран. Неприязнь втайне сохранялась даже во времена Антанты, но еще сильнее она проявилась во время Второй мировой войны, когда вопрос обладания Сирией и Ливаном стал самой серьезной причиной разрыва между де Голлем и Черчиллем. В Сирии и Ливане друг другу противостояли сторонники Петэна, де Голля и англичане.
Однако первое англо-французское сближение произошло именно на колониальной почве, когда обе страны боролись одновременно против колонизированных народов и против притязаний американцев. Тогда друг другу противостояли сторонники Петэна и английские голлисты, стремившиеся подменить традиционное господство «колонизаторов» экономическим порабощением. Сложилась новая расстановка сил, воплощением которой стал Суэцкий кризис: США, СССР и арабские страны — против Франции и Англии. Последним напоминанием об этой резкой перемене отношений стала поддержка, оказанная Миттераном Великобритании во время Фолклендского кризиса 1982 г.
Еще одним основанием для соперничества двух стран были последствия промышленной революции, которую Англия завершила раньше Франции отчасти благодаря доходам, полученным от морского и колониального товарообмена. Окончательный разрыв произошел с 1780 г.: Англия уже стала гораздо более урбанизированной, у нее была более развитая промышленность, чем у Франции, а натуральное хозяйство перестало существовать — тогда как Франция переживала кризисы и сильнейшее колебание цен. Кроме того, более свободные иституциональные рамки, существовавшие в Англии, давали возможность развития свободного рынка и большей социальной мобильности. Расширение английского рынка сыграло решающую роль, что дало возможность бурного развития (
Неизменно руководствуясь интересами сохранения баланса сил в Европе, Англия относится с подозрением сначала к наполеоновской Франции, а затем к Германской империи, после того как мощь последней испытала колоссальный рост с 1871 по 1900 г.
Рост германской мощи предопределил франко-английское сближение, это «Сердечное согласие», воспетое в 1904 г., которое проявилось в союзе двух стран в Первой мировой войне. Но вновь опасаясь реваншистских устремлений французов и их гегемонистских амбиций после 1918 г., Великобритания подрывает честолюбивые замыслы Франции и частично ограничивает требования о выплате репараций, которые Франция предъявила Германии.
В силу давней враждебности между двумя странами вновь устанавливается климат недоверия, хотя общая опасность, исходящая от Гитлера, снова сближает их. Политика
Парадоксально, что в XX в., в самые мрачные моменты своей истории, две страны были союзницами: в 1914–1918 гг., в 1939–1940 гг., в 1956 г. в Суэце. Однако никогда взаимное недоверие между ними не было столь глубоким, как в эти моменты, особенно со стороны французов. Таким образом, именно в XIX и XX столетиях во Франции зародились и распространились антианглийские стереотипы, которые вновь наводили на воспоминания о Жанне д’Арк и Наполеоне. Еще начиная с эпохи войн XVIII в. французы обвиняли англичан в том, что те сражаются за счет крови, пролитой другими. Это обвинение с новой силой выдвигалось в 1914–1918 гг., в то время как в действительности потери Англии в живой силе были примерно такими же, как и у Франции: 1 миллион погибших англичан и 1 миллион 350 тысяч французов. Англофобы подчеркивали тот факт, что англичане погибали, в основном защищая свою империю, но это не совсем так. Ведь в битве на Сомме, как и во Фландрии, потери англичан были такими же, как и потери французов при Вердене.
Накануне Второй мировой войны эту злопамятность хорошо отразил кинематограф. Во французском фильме «Великая иллюзия» англичане показаны в выгодном свете только тогда, когда поют «Марсельезу». Пленные англичане появляются на экране с теннисными ракетками в руках — таким способом подчеркивалось, что они не были настоящими солдатами… В другом французском фильме — «Тревога на Средиземном море», снятом в 1938 г., — французские моряки поют антианглийские, а не антинемецкие песни. Капитаны французских кораблей ставят англичан и немцев на одну доску, а ведь в это время англичане — союзники, а немцы — враги.
В разгар войны враждебность французского командования подогревается тем, что англичане не прикладывают особых усилий для высадки значительного экспедиционного корпуса; в это же время англичане упрекают французов в том, что те, дабы избежать тягот войны, подталкивают их к экспедиции в Норвегию, поскольку в этом случае опасности выпали бы на долю именно английского флота.
Капитуляция французской армии под Дюнкерком, условия перемирия 1940 г. с Германией, затем атака англичан на французский флот в Мерс-эль-Кебире стали новыми факторами роста взаимной враждебности, которой удалось положить конец лишь благодаря решимости Черчилля и де Голля.
Несомненно, в час Победы 1945 г. французы были благодарны англичанам за то, что те «выдержали» в 1940-м… Они даже восхищены союзниками, что, правда, сопровождается толикой ревности… Англичане, со своей стороны, считали поведение де Голля и французов, принявших позу победителей, несколько вызывающим. Когда Черчилль в 1948 г. предлагает европейцам объединиться, он делает этот шаг, считая, что СССР представляет опасность, а также потому, что это прямо не касается Великобритании. На самом деле для англичан все три глашатая этой новой Европы — итальянец Де Гаспери, немец Аденауэр и француз Шуман — воплощали страны, прошедшие, соответственно, путем фашизма, нацизма и коллаборационизма. Комплекс морального превосходства англичан тем более усиливался, что страна частично потеряла свое могущество…
Франкофобия англичан, англофобия французов — эти две черты характера долгое время продолжали существовать.
Во Франции спутницей англофобии была зависть. И правда, англичане служили для французов примером, когда речь шла о способах спонсирования войн, о развитии сельского хозяйства, а затем Империи, о наилучшем использовании угля, об изобретении железных дорог, парохода, об искусстве приготовления мяса (ромштекс, бифштекс, ростбиф и т. д.), не говоря уже о футболе, теннисе, других видах спорта и о комфорте. Они даже первенствовали в политике, когда французские философы следовали урокам Джона Локка. И это, заметим, в то время, когда обмен идеями между двумя странами был активнее, чем когда-либо.
Это превосходство проявлялось даже в области театра, о чем свидетельствует Вольтер. «У англичан, как и у испанцев, был уже театр, когда у французов имелся всего лишь балаган. Шекспир, которого англичане считают подобным Софоклу… создал театр. Его гений был мощным и плодовитым, естественным и возвышенным, без малейшей капли хорошего вкуса и без малейшего знания правил… Большая часть странных и необыкновенных идей этого автора получили право считаться возвышенными. Почти все современные авторы подражали ему».
Но, добавляет Вольтер несколько десятилетий спустя, «я не думал, что когда-нибудь буду способствовать тому, чтобы попирать венец Расина и Корнеля, дабы украсить им чело варварской истории».
Действительно, в отличие от Германии Лессинга и Гёте Франция устояла перед Шекспиром. Первыми, кто восторгался им, ставил его пьесы, распространял его произведения, были романтики, которых прежде всего восхищала революция в театральном искусстве, вызванная произведениями Шекспира. «В мире театра все исходит от Шекспира, — писал Александр Дюма, — как в реальном мире все исходит от Солнца…Он столь же драматичен, как Корнель, столь же комичен, как Мольер, столь же оригинален, как Кальдерон, столь же глубок, как Гёте, столь же страстен, как Шиллер». И затем в битве романтиков пьеса «Кромвель» Шекспира стал знаменем новой школы. Стендаль превратил восхищение Шекспиром в критерий приверженности новому духу, против которого метали молнии защитники Расина.
Тем не менее Франции в большей степени, чем всем другим европейским странам, удалось устоять перед гением Шекспира. Однако ей приходится обращаться к нему вместе с новаторами театрального искусства: Жаком Копо, Андре Антуаном и главным образом Роже Планшоном и Жаном Виларом, вновь открывшим на Авиньонском фестивале политический подтекст трагедий Шекспира, в первую очередь «Ричарда II», «чтобы вернуть зрителям веру в будущее, которую могли поколебать некоторые лишенные надежды произведения Сартра».
Таким образом, французам пришлось дожидаться второго послевоенного периода, чтобы политизированный авангард наконец-то использовал политический и революционный характер некоторых пьес Шекспира…
Кто это определил? Ведь именно немцы считали Францию своим наследственным врагом задолго до того, как эти отношения сменились на противоположные.
В 1948 г., с блеском празднуя трехсотлетие Вестфальского мира, президент Четвертой республики Венсан Ориоль стремился главным образом напомнить о присоединении Эльзаса к Франции. Подобное отождествление было чрезмерным. Ведь по Вестфальским договорам 1648 г., признавалось, что Франция получает во владение три лотарингских епископства (Мец, Туль и Верден), фактически оккупированные с 1552 г., при Генрихе II, и она, конечно же, получала императорские земли в Эльзасе, но не Страсбург (он будет аннексирован в 1697 г.) и не десять других вольных городов. Согласно иным условиям договоров, Франция и Швеция становились гарантами нового статуса императора и империи —
Однако в Германии участие Франции в Тридцатилетней войне вызвало конфликт традиционных соперников — Австрийского и Французского домов — до такой степени, что он породил враждебность на национальной почве. Аннексия клочков земли Эльзаса стала исходной точкой роста враждебности на национальной почве. Разногласия в дальнейшем лишь усугубились. Французская монархия отныне представала как «монархия-хищница», главной жертвой которой была Германия. Ведь вслед за тремя епископствами наступил черед Безансона, вольного города Империи, затем небольших территорий Фландрии, позже захват Страсбурга — и все это одновременно с военными кампаниями де Лувуа, поборника тактики выжженной земли, начало которой было положено в Пфальце и ужасы которой превосходили ужасы Тридцатилетней войны.
В Германии, как напоминает историк Жозеф Рован, Нимвегенские мирные договоры 1678 г.[280] называют
В Германии празднование Вестфальского мира в 1948 г., через три года после поражения страны во Второй мировой войне, конечно, не вызывало приятных воспоминаний. Ведь, первоначально именно Франция стала «исконным врагом» немцев. Это потом история пошла по-другому. Восприятием немцев снисходительно пренебрегали в Версале, при дворе, но так же поступали и простые французы. Впрочем, последние в равной степени игнорировали и Вестфальские договоры, настолько мало считались с немцами, а приоритетной тогда казалась борьба против Испании: французы прославляли Пиренейский договор (1659), обеспечивший монархии обладание Артуа и Руссильоном.
Франция была сильной и объединенной, уже централизованной, и французы не считались с Германией и питаемой ею враждебностью. Германию унижало снисходительное отношение Людовика XIV, который подумывал даже стать ее императором, поскольку корона страны была выборной. Кроме того, французский король ослаблял Германию, в то время как его основной обязанностью была защита христианского мира от турок.
Революция 1789 г. немного изменила положение, установив более тесные, чем когда-либо, отношения между обществами двух стран. Эпоха Просвещения выдвинула на первый план немецкую интеллектуальную элиту — таких людей, как поэты Ф.-Г. Клопшток, Гельдерин и т. д. Они с симпатией наблюдали за тем, как во Франции воплощались в жизнь ценности и идеалы, которые они разделяли. Но в их стране не существовало революционной ситуации, даже если в Рейнской области, Саксонии или Силезии начинались крестьянские либо городские волнения.
С войной революционной Франции против Европы и битвой при Вальми 1792 г., как заметил Гёте, «началась новая эра всеобщей истории», и Революция непосредственно затронула Германию. Но для немцев это обернулось новой оккупацией. Со стороны Франции революционная оборонительная война превращается в войну завоевательную. Наполеон навязывает Германии положение вассального государства: следует аннексия левого берега Рейна, а затем его разделение на французские департаменты; реорганизация Священной Римской империи (1803), упраздняющая церковные княжества, большую часть свободных городов и мелких государств; усиление этой зависимости от Франции происходит в 1806 г. в связи с созданием Рейнского союза, придавшего официальный характер гегемонии Наполеона в Германии вплоть до Эльбы и Инна. «Мой союз», — говорил о нем Наполеон. Это было концом Священной Римской империи, в результате которого Франция приобрела новые территории. Отныне она состояла из 130 департаментов и властвовала над вассальными государствами Вестфалией и Баварией. Немцы согласились принять структурные реформы Гражданского кодекса Наполеона, но не зависимость от централизованного и авторитарного государства. Униженная и разграбленная Германия Фихте призывала к восстанию, к освобождению.
Извращенные французскими завоевателями принципы Революции были отвергнуты, и именно прусские реформы стали с 1806 г. воплощением немецкого обновления, которого можно достигнуть благодаря единству, являющемуся залогом вновь обретенной идентичности. Сразу после наполеоновских завоеваний глубокую неприязнь немцев к захватчикам выразил в стихах Гейне, которому ответил Альфред де Мюссе: «Не видать вам вашего немецкого Рейна». После 1848 г., когда в немецких землях вновь возникла опасность начала Революции на французский манер, единство Германии стало для Бисмарка категорическим императивом. Единство воплотилось в жизнь в 1871 г., когда наконец провинции, «оторванные» Францией по Вестфальскому миру, были возвращены Германии. Эльзас и Лотарингия стали ставкой в соперничестве не на жизнь, а на смерть с врагом — теперь уже наследственным. «Диктат» Версальского договора 1918 г. вернул их назад, а для нацистов к потере этих провинций добавились споры со страной, которая, помимо прочего, не имела «никакого расового единства» и являлась воплощением беспорядка, установленного согласно принципам Французской революции.
В соответствии с военными целями Гитлера, унаследованными от «сентябрьской программы» кайзера Вильгельма II (1914), Люксембург, Франш-Конте и даже часть Бургундии должны были быть возвращены рейху, который таким образом обрел бы границы времен короля Германии и императора Священной Римской империи Сигизмунда I (1433–1437). А Франции в будущем вновь предстояло бы стать земледельческой страной.
Для Франции, несомненно, долгое время наследственным врагом была Англия. Раздробленная и ослабленная Германия практически не существовала, и к тому же о ней мало что знали, ограничиваясь представлением о существовании ее основных княжеств. Даже произведение Мирабо «Прусская монархия» (1788) и работы мадам де Сталь, обреченные на известность, имели ограниченное распространение.
Однако во время революции 1789 г. немецкие писатели и философы стали предметом увлечения, когда трактат «О вечной революции» Иммануила Канта подтвердил симпатии Канта к якобинцам и его поддержку идеи универсальности принципов революции. Эмигранты, напротив, придавали большую значимость кантовской «Критике чистого разума», чтобы показать, что эта философия, будучи исключительно внутренней, не может быть усвоена французами.
С подобным подходом мы вновь сталкиваемся в случае с произведениями Гегеля, а вскоре и других немецких политических мыслителей. В конце XIX в. Карл Каутский считался во Франции высшим авторитетом социалистической мысли.
Это непреодолимое влечение к немецкой мысли, появившейся во Франции благодаря мадам де Сталь и Виктору Кузену, совпало с почтительным отношением к немецкой науке, среди прочего к медицине; соперничество в этой области отдавало национализмом, наглядным примером чему служат отношения между французом Пастером и немцем Кохом, при том что Кох был истинным наследником француза Клода Бернара. В то же время во Франции в области музыки царил Рихард Вагнер, пришедший на смену многим другим немецким музыкантам.
Таким образом, после 1870 г. во Франции вновь появляется синдром наследственного врага.
Так в этом ансамбле рядом с Англией появился прусский король, отмеченный уже клеймом зла. Во время войны за австрийское наследство (1740–1748) король Людовик XV и его полководец Мориц Саксонский были союзниками Фридриха II, покинувшего их, как только он аннексировал Силезию… Это была война, в которой сражались «за прусского короля». Прусский монарх участвовал во всех коалициях против Франции во времена Революции и Империи, несмотря на компенсации, предоставленные ему Наполеоном в 1803–1805 гг. После оккупации французами Берлина в 1806 г. и ликвидации Пруссии произошло так, что начало освободительной войны в Германии в 1813 г. и та решающая роль, которую сыграла прусская армия в битве под Лейпцигом во время возвращения из России Великой армии Наполеона, показали, что Пруссия была государством, желавшим, как и Англия, гибели Франции. В битве при Ватерлоо появление прусского генерала Блюхера на поле сражения уничтожило последние надежды Наполеона и обрело символическое значение. Пруссаки, в свою очередь, заняли Париж.
Таким образом, миф о наследственном враге появился по эту сторону Рейна, во Франции. Он развивался в XIX в., после войны 1870–1871 гг., но тогда речь шла только о пруссаках. А после войны 1914–1918 гг. им на смену пришли немцы. Во время Второй мировой войны именно немцев, а вовсе не нацистов клеймили руководители и общественное мнение Франции вне зависимости от того, были они за или против коллаборационизма. Тем не менее на Нюрнбергском процессе судили как крупных военачальников, так и нацистских руководителей, при этом немцами в целом по-прежнему восхищаются — за их победы — и одновременно ненавидят.
Но в конце войны наметилось изменение. Тогда как на большинство французов оккупация наложила свой болезненный отпечаток, было заметно, что те из них, кто побывал в плену (но, конечно, не те, кто был депортирован), относились к Германии лучше; это чувство с мягким юмором было выражено в кино (фильм 1959 г. «Корова и пленный» с Фернанделем, режиссер Анри Верней, и главным образом «Переход через Рейн» с Шарлем Азнавуром, режиссер Андре Кайат). И все же антинемецкие чувства остаются очень сильными среди левой части общественного мнения, тем более что американская помощь, казалось, была в основном предназначена для побежденных при условии, что она будет способствовать восстановлению их армии на случай войны против СССР. Вплоть до возвращения к власти в 1958 г. де Голль также возражал даже против объединения трех оккупационных зон в Германии, принадлежащих западным странам. Однако советская угроза и процесс глубокой демократизации Германии определили постепенное изменение взглядов, и в 1962 г. де Голль обнимает Аденауэра в знак мира. Миттеран делает то же на церемонии в Вердене в отношении канцлера Коля. С французской стороны примирение вписывается в рамки тесных экономических отношений и общей политики двух стран, направленной на европейское строительство. То же касается и немецкой стороны. С 80-х годов опросы общественного мнения свидетельствуют об определенном сближении двух стран, при этом те же опросы показывают, что в отношении Англии французы, напротив, по-прежнему настроены враждебно, хотя эта враждебность и не имеет оснований.
В 1931 г. Аристид Бриан и Пьер Лаваль мечтали о том, чтобы обе страны закопали топор войны. На заре XXI в., спустя семьдесят лет, можно думать, что так и случилось. Хотя воссоединение двух Германий в 1989 г. могло заставить содрогнуться тех, кто, как говорил Франсуа Мориак, любит Германию до такой степени, что хотели бы, чтобы Германий было несколько.
При рассмотрении отношений между Францией и Россией перед нами встает следующий вопрос: сохранилась ли до сих пор неизменная специфика крупных союзов вчерашнего дня или же, наоборот, обстоятельства и потрясения способны изменить их до основания? Короче говоря, придают ли природа политического строя, собственная и изменчивая судьба каждой нации, традиции и географическое положение стабильность политике страны, ее союзам?
Эта стабильность проявляется довольно часто. Так, с XVI в. французские короли, а позже Республика попытались создать и обеспечить территориальную основу Франции. Сложность состояла в том, чтобы контролировать, насколько это возможно, подступы к Рейну и переходы через Альпы. Во все времена эти планы наталкивались на враждебность монархов или государств, могущество которых основывалось на обладании территориями в Центральной Европе, и Франция всегда искала против них союзов «с тыла». Первыми эту роль начали играть турки, затем — шведы и поляки. В конце XVIII в., когда Турция и Швеция продемонстрировали явные признаки слабости, Франция начала выказывать дружеские чувства к Польше, чувства тем более сильные и искренние, что, в отличие от двух других восточных союзников Франции, Польша была государством католическим, тесно связанным с августейшими семьями Запада. Воплощением франко-польского союза стал брак Людовика XV с дочерью Станислава Лещинского — Марией. В этих обстоятельствах Россия становилась лишь врагом французских друзей.
Когда XVIII век подходил к концу, французская дипломатия задалась вопросом: кто же основной враг Франции на континенте? Австрия? Пруссия? Определиться было необходимо, поскольку Франция не могла бесконечно противопоставлять эти страны друг другу. Пруссия со своими протестантскими монархами казалась более опасной, а также более чуждой. Ее продвижение на Восток угрожало Польше значительно больше, чем устремления Австрии и даже России. Знаменательно, что первый серьезный франко-русский союз был заключен Людовиком XV с Елизаветой Петровной как раз против Пруссии во время Семилетней войны. Чтобы ограничить возможные риски, французская дипломатия направила экспансионистскую политику российских правителей в другое русло, изменив ее направление с западного на юго-западное. Таким образом, Франция впервые покинула Турцию и выбрала ей на смену Россию (1787).
Франция и Россия ощущали необходимость этого союза: Франция — перед лицом угрозы с Востока, Россия — перед лицом угрозы с Запада.
На протяжении двух веков Франция стремится уравновесить опасность, идущую с Востока, и в то же время пытается сохранить перспективы своей морской торговли и увеличения заморских территорий. На этой огромной сцене роль основного противника Франции играет сначала Испания, а затем Англия. В XVIII в., когда территория Франции более не подвергалась вторжению и ей никто не угрожал ни с Востока, ни с Севера, на первый план вышли конфликты в колониях и на море. Разве они не затрагивали самые активные категории населения? Чтобы успешно противодействовать англичанам, столь часто бравшим пальму первенства в этих сферах, у французской дипломатии было не много средств: она подстрекала против своих соперников туземцев Индии или Америки, но получение Соединенными Штатами независимости принесло лишь незначительные результаты. Франция не контролировала ни один из двух путей, которые вели в Индию или Америку, и тогда она начала искать третий путь — через Средиземное море. К этому времени в руках у Англии был только Гибралтарский пролив, тогда как Франция добилась хорошего положения в торговле в странах Восточного Средиземноморья, а французские корабли могли доходить по Черному морю даже до независимой тогда Грузии и Персии. Торговля с Россией и ее соседями стала обязательной составляющей внешней политики Франции после визита Петра Великого, желавшего, со своей стороны, положить конец монополии Англии и Голландии на внешнюю торговлю России.
Эти два направления французской политики — борьба против территориальной мощи государств Центральной Европы и в то же время против англо-голландской гегемонии в экономике и колониях — совпали, когда революционная Франция и империя Наполеона натолкнулись на объединенное решительное сопротивление этих двух держав[283]. Налицо была масса неуверенных действий и колебаний в международной политике, но ничто не казалось более непосредственным, более естественным, как бы само собой разумеющимся, чем «поцелуй в Тильзите» между Наполеоном и Александром I (1808), даже несмотря на то, что несколько месяцев спустя из-за особенного темперамента одного человека возможность заключения второго франко-русского союза на некоторое время станет призрачной.
В XIX в. старые границы сохранились: благодаря договорам 1815 г. и существованию Священного союза некоторое время карта Европы оставалась неизменной. Тогда французская буржуазия воспринимала английскую державу как самого опасного соперника. Герцог де Ришельё, министр Людовика XVIII, и его преемники считали, что во французских портах у торговли нет будущего ни в Южной, «ни в Северной Америке, где языковая общность и экономические связи сильнее американской дружбы». Все надежды, наоборот, были устремлены на Восток, где могла бы пройти — наполовину по земле, наполовину по рекам или же по морю — дорога к Черному морю, Персии и Востоку. Александр II воспринял эту идею с восторгом, но строительство Суэцкого канала — случайно ли это? — означало, что надежда так и останется надеждой. Подобное франко-русское сближение в контексте общей борьбы против Англии мы видим на Дальнем Востоке во время
Когда мощь стран Центральной Европы стала столь угрожающей, что Франции могло грозить уничтожение, Англия присоединилась к России для предотвращения подобного исхода. Такое же положение вновь возникло в 1940 г.
В 1918 г., после того как континентальная угроза, казалось, ослабла, истощенная Франция была способна в лучшем случае лишь на то, чтобы праздновать победу. Россия превратилась в СССР, огромную угрозу для «общества», которое во Франции было отжившим, разделенным, уязвимым. Но, как только на европейской сцене вновь возник исполинский призрак Германии, для правоцентриста Луи Барту и радикала Эдуарда Эррио СССР вновь стал Россией; правда, всего на мгновение, поскольку руководящие классы Франции в ослеплении боялись СССР как огня и предпочитали любые компромиссы извечному альянсу. Последствия известны. Франция, спасенная после июньских событий 1940 г. союзниками, после Освобождения чуть было не попала в зависимость от англосаксов. Разве не США пришли на смену Англии, чтобы поставить под вопрос французские позиции за морем, в Индокитае, Марокко и в других местах? Когда экономическая и политическая независимость Франции оказались под угрозой, де Голль сразу же вновь направился в Москву (советско-французский договор 1944 г. о союзе и взаимопомощи).
Итак, на протяжении двух веков с защитой французской земли, видимо, связаны особенно драматичные события. Союз с Россией, на тот момент жизненно необходимый, заставил французскую дипломатию делать выбор и идти на жертвы, часто мучительные и даже «безнравственные», в ущерб своим традиционным союзникам. И каждый раз русские были несговорчивы, так как ддя них Турция, Швеция и Польша были наследственными врагами, равно как и позже Германия, ассоциирующаяся с тевтонскими рыцарями. Франция неоднократно приносила в жертву союзу с Россией турок, при этом доходила до того, что поддержала намерения русских касательно Константинополя в 1914 г. При этом она все же неоднократно пыталась отстаивать интересы Турции — своего традиционного союзника, и это происходило всякий раз, когда германские державы в своем противостоянии уравновешивали друг друга и союз с Россией уже не был так уж необходим. Дружба с Польшей была еще более дорога Франции. Тем не менее она пала жертвой союза с русскими, когда само существование французской нации оказалось в опасности. Таким образом, когда в самый критический момент битвы под Верденом французское правительство испугалось, как бы Николай II не подписал сепаратный мир, Бриан, дабы предупредить подобный исход, уступил ему Польшу (секретные соглашения февраля 1917 г.).
Однако после победы над Германией представился случай спасти Польшу от большевизма. Франция, игравшая ведущую роль в борьбе против советского строя, помогла католической и реакционной Польше дать отпор Красной армии. Накануне мировой войны слепая ненависть к большевизму французских руководителей вынудила их взвесить все «за» и «против» союза с Польшей, впрочем, очень ненадежного, и союза с СССР. В 1944 г. разногласия де Голля со Сталиным касались именно польского вопроса; тем самым старая традиция снова ожила. Распря эта оказалась серьезной, хотя она и не могла оказать непосредственное влияние на будущее Польши.
К этим закономерностям, действовавшим долгое время, добавились и другие, что объясняется различным развитием двух стран с той поры, как История свела их друг с другом. Действительно, вплоть до конца XVIII в. «превосходство» Франции над Россией не имело никакого значения, оно не затрагивало ни отношения между государствами, ни отношения между народами — то была пора европейского космополитизма. Однако этот космополитизм не касался других жизненно важных сфер. Так, философы, будучи космополитами и пацифистами, каждый раз осуждали вступление Франции в войну, но не протестовали, когда Россия напала на Турцию. Они даже поздравили Екатерину II, когда она приняла участие в разделе Польши. Возможно ли это? Да, поскольку все, что способствует упадку католицизма и ислама, ведет к прогрессу, а следовательно, к прогрессу ведет и ослабление Польши и Турции. Философы постоянно заигрывали с царицей, хотя прекрасно осознавали, каким был ее либерализм. Союз с деспотичной страной не казался противоестественным «просвещенным» умам: ведь идеологическая позиция рассматривалась ими только в связи с религией.
После 1789 г. положение изменилось. Став родиной Революции, Франция в глазах царей и их советников, подозревавших даже Людовика XVIII в симпатиях к новым идеям, оказалась объектом ненависти. Так развивались отношения между правительствами Франции и России на протяжении XIX столетия. Пока безопасности и процветанию двух стран ничто не угрожало, они отдалялись друг от друга. Народы же и оппозиция, напротив, испытывали друг к другу дружеские чувства, особенно после революции 1848 г., когда Республика, а затем и Империя преследовали республиканцев так же, как царская полиция преследовала нигилистов. И все же по традиции французы теплее относились к польским беженцам, которых также преследовал царизм.
Французские социалисты, окруженные ореолом успеха своих предшественников, проявляли к русским революционерам, которые дважды потерпели неудачу (в 1825, а затем в 1905 г.) и являлись в их глазах символом трагической судьбы, чувство полной сочувствия симпатии. В то время они гораздо больше верили в будущее немецкой социал-демократии.
Аналогичное отношение к России формируется и у буржуазной Франции, технически развитой, процветающей и ведущей завоевательную политику: русского союзника плохо знают, его немного презирают, но он необходим. Разве не должен он всему учиться у Запада? Именно там Петр Великий получил первые уроки. Дидро учил Екатерину II, и, конечно же, Наполеона победила не русская армия, а русские морозы. А если в 1854 г. Севастополь смог оказать сопротивление натиску франко-английских сил, то это исключительно потому, что все фортификационные работы в городе велись под руководством Тотлебена, пруссака по происхождению. Экономические соглашения, заключенные с Россией в конце XIX в., усилили это обобщенное представление о русских, которое приводилось во всех школьных учебниках того времени. То были неравные соглашения, сходные с теми, которые Запад подписывал с Китаем или Аргентиной, — договоры колонизаторов с жертвами колонизации. Франция обосновалась в южной части России, на Украине, на берегу Черного моря. Ее давняя мечта стала реальностью, наступило время презрения.
Положение круто изменилось после 1917 г.: триумфаторы Октябрьской революции не признают никакого будущего за французским рабочим движением. Стоит лишь вспомнить, что в Коминтерне французские коммунисты играли второстепенную роль. На смену «развязному» отношению французского правительства к русскому союзнику пришло точно такое же беззастенчивое отношение большевиков к Франции: вплоть до недавнего времени Москва оставляла Французскую коммунистическую партию в полном неведении относительно своих планов. Еще одна рокировка: в XIX в. революция 1789 г. и история Франции были для России примером, если не образцом для подражания, каждая мельчайшая деталь которого была известна. После 1917 г. роли полностью изменились. Мало-помалу создается положение, при котором социалисты и коммунисты знают об СССР только то, что они хотят знать, копируя методы большевистской партии и мечтая действовать, как она. С другой стороны, у советских руководителей и общественности создался очень туманный образ реальной Франции. Никогда еще расхождения и непонимание между русскими и французами не были столь значительны, даже несмотря на то, что лояльность французских коммунистов в отношении Москвы была абсолютной и искренней, а дружба Советского Союза к несчастному союзнику была столь сильна в сердцах и запечатлена в памятниках воинам, погибшим в боях против гитлеровской Германии.
Ни с каким другим партнером Франции также не приходилось идти на такие мучительные жертвы, как с Россией, поскольку из изменения ролей на протяжении мировой истории вытекали особые последствия. До 1917 г. царская бюрократия была союзником республиканской Франции, и ей приходилось воздерживаться от открытой стрельбы по демонстрантам, «дабы не шокировать наших союзников». Русские революционеры, со своей стороны, должны были смягчать свой интернационализм, поскольку их страна являлась союзницей западной «демократии». После 1917 г. роли коренным образом изменились: при каждом сближении в советско-французских отношениях владельцы капиталов задавались вопросом: а есть ли надежда получить обратно средства, размещенные ими в России до Первой мировой войны? Рабочий класс Франции и ее коммунистическая партия, в свою очередь, ограничили свои требования и согласились (если не на деле, то на словах) с принципом сотрудничеста с буржуазным государством. Оно, в свою очередь, даже смирилось с присутствием в правительстве министров-коммунистов, правда, в силу необходимости союза с социалистами они были безвредны.
С тех пор времена изменились. Прежде всего менялись роли на международной арене: с 1789 по 1917 г. Франция находилась в авангарде европейской революции, а царская Россия — в арьергарде. С 1917 по 1956 г. на первый план мировой революции вышел СССР, а Франция из-за своих имперских амбиций отошла на задний план. Затем эти противоположные роли играли США и Китай. Непреодолимая сила сближала, таким образом, страны, находившиеся в «центре», такие, как Франция и СССР, но к сближению их подталкивала вновь возникшая необходимость.
Из-за ужесточения позиций во времена «холодной войны» и советского вторжения в Будапешт в 1956 г. и в Прагу в 1968 г. Советский Союз все больше предстает в глазах французов одновременно как экспансионистская держава и как новое воплощение тоталитарного режима. Французская коммунистическая партия теряет по этой причине свою привлекательность, а после разрыва Сталина с Тито, процессов, устроенных над венгром Ласло Райком в 1949 г. и чехом Рудольфом Сланским в 1952 г., новых примеров нарушения свобод внутри социалистического лагеря партию покинула вся интеллигенция. В то же время в СССР стал слышен голос диссидентов, особенно благодаря перу Солженицына, но также благодаря Сахарову и Александру Зиновьеву. Восточная Европа больше не являлась образцом для подражания, и, хотя СССР понемногу закрывал лагеря (так называемый ГУЛАГ), его экономическая несостоятельность переросла в катастрофу. Советский строй, разложившийся и потерявший уважение также и внутри страны, потерпел крах. Но к тому моменту он уже перестал играть роль во французской политике, которая была отлита в форму европейского строительства. Дело дошло до того, что французы начали задаваться вопросом о том, является ли Советский Союз, а после падения коммунистического строя — Россия Европой. Этот вопрос просто поражает тех, кто знает, какое важное культурное значение для Франции имеет Россия, страна, чьи произведения еще и сегодня лидируют по числу переводов. Нужно ли вспоминать, что Лев Толстой, Чехов, Достоевский значатся в списке самых читаемых европейских авторов и что после пьес Шекспира именно их произведения ставятся чаще всего в театрах? Что Россия, отсутствующая в дипломатии, присутствует на наших сценах (на театральном фестивале в Авиньоне), на наших стадионах, в наших концертных залах и показах мод знаменитых кутюрье? Чем более европейской становилась Россия — после знакомства с французскими авторами, затем с Марксом, — тем серьезнее ставился вопрос: является ли она действительно частью Европы? В царские времена такими вопросами не задавались…
На гравюре, иллюстрирующей присоединение Фландрии к Французскому королевству в 1660 г., она представлена в облике обнаженной женщины, подобно французским королевам, которых по прибытии в страну, как правило, писали обнаженными и только затем одетыми в модное платье в традициях нового дома. Об этом сообщает историк Эммануэль Ле Руа Ладюри.
Как лучше подойти к вопросу о процессе унификации нравов и обычаев — процессе, который приводит к культурному единению страны, стирая ее различия? Этот вопрос спровоцировал настолько сильные реакции, что два-три века спустя они затрагивают темы защиты «привилегий», например в Эльзасе, сохранения местного языка — в Руссильоне, на Корсике, в Бретани и даже во Фландрии. Однако на сегодняшний день некоторым культурным меньшинствам все же удалось отстоять свои «права», одним для того, чтобы сохранить самобытность, другим, напротив, для того, чтобы не оказаться вне политического сообщества из-за своего происхождения…
В подобных условиях неудивительно, что французское правительство, внедрившее в 1981 г. программу децентрализации страны, также выступило за расширение прав иммигрантов в связи с тем, что положение, занимаемое региональной властью, связано с положением, занимаемым меньшинствами в этом регионе. Признание самобытности культуры выходцев из Северной Африки предполагает признание самобытности культуры басков и бретонцев…
Присоединение территорий Лангедока к землям, расположенным между Сеной и Луарой, является одним из самых решенных, но одновременно и одним из самым болезненных примеров присоединения новых провинций к Франции со времен Альбигойского крестового похода.
С самого начала помимо языкового барьера эти две части сегодняшней Франции разделяли культурные различия. К тому же наравне с психологическим шоком жителей юга и его последствиями экономический кризис отодвинул значение южных территорий на второй план, и лишь в последние десятилетия отношения между югом и севером страны начали немного меняться. Несмотря на это, в некоторых частях данного региона вновь возникают требования сторонников автономии, возрождая претензии прошлого.
Уже современники Григория Турского (жившего в VI в.) прекрасно ощущали противостояние между Северной Галлией, где формировалась цивилизация франков или германцев, и Южной Галлией, где обычаи и нравы оставались римскими. Даже в VIII в. франки называли аквитанцев
Такое положение сохраняется еще в течение нескольких веков, хотя оно и немного меняется в результате нашествий захватчиков с севера, востока и юга Средиземного моря: норманнов, венгров и арабов. Данное обстоятельство еще больше дестабилизировало позиции княжеств, возникших после распада империи Каролингов: это маркграфства Фландрия, Нейстрия (ядро будущего герцогства Франция), Нормандия, герцогство Гасконь, графства Тулуза и Барселона и т. д.
Вне зависимости от того, идет ли речь о последних Каролингах или о первых Капетингах, французские короли всегда обладали авторитетом, наследуемым по принципу их помазания, даже если их реальная власть, как в случае с герцогством Франция, не выходила за пределы королевского домена — т. е. от Компьеня до Орлеана. Но и власть крупных феодалов была не более значительна, так как в действительности они контролировали лишь небольшие территории.
Впрочем, размеры власти определяются исходя не из объемов территории, а из наличия тех или иных прав.
До Альбигойского крестового похода (1209–1229) короли из династии Капетингов обладали лишь номинальной властью на территории, расположенной между Роной и Гаронной, которая сегодня называется Окситанией. Сидя в Париже, они вынашивают планы, обращенные на Запад — в ходе борьбы с Плантагенетами — и даже на Восток, где расположена Священная Римская империя. Нормандия и Шампань представляют собой рубежи королевства, и планы королей не выходят за пределы Центрального массива.
Эти территории полностью включены в феодальную систему, непосредственным образом связанную с Церковью, и их у Франции оспаривают Плантагенеты на западе — угрожая Тулузе в 1159 г. — и королевство Арагон. Именно по этим причинам короли Франции впервые вторгаются на юг Центрального массива.
Не кто иной, как один из тулузских графов — Раймунд IV, возглавил Первый крестовый поход, а Раймунд VI веком позже стал олицетворением просвещенного государя, который на основе принципа терпимости управляет своим государством и некоторыми итальянскими городами, ускользнувшими от власти Церкви и ставшими очагами творчества трубадуров.
Светской, мало связанной с религией культуре Окситании противостоит культура монархии Капетингов: помазание королей в Реймсе придает ей практически духовный характер: после того как в X в. архиепископ Реймса Адальберон окончательно закрепил победу Капетингов над последними Каролингами, роль самого влиятельного советника короля выполняет аббат Сен-Дени — Сугерий.
Когда же развивается катарская ересь в ответ на сверхтерпимость Церкви и неправомерность папства, епископы Окситании призывают на помощь короля Франции, который, конечно же, осуждает катарскую ересь и слишком мягкую реакцию графа Тулузы. Страшные репрессии, сопровождающие поход на альбигойцев Симона де Монфора, в частности в Безье, и королевский крестовый поход, который следует за ним, привели к присоединению к большей части земель феодального дома Транкавель и территорий Лангедока к Французскому королевству. Во время крестового похода на юг двинулись толпы завоевателей самого разного происхождения, и даже тевтонские рыцари, жестокость и грабежи которых напоминали скорее варварское, иноземное вторжение, нежели крестовый поход.
Альбигойский крестовый поход окончательно закрепил включение Лангедока в состав Французского королевства, но он также нанес тяжелую рану жителям юга, разделив северные и южные территории, которые ранее, несмотря на свои различия, особенно языковые, до тех пор не осознавали фундаментальной разницы между собой.
Враждебность выходила за пределы земель, охваченных учением катаров. Однако она не была направлена против короля, о чем свидетельствует сдержанный прием, оказанный Людовику VIII и его преемникам. И что самое главное, хотя впоследствии Людовик IX Святой разрешил и даже поощрял действия инквизиции против еретиков, лояльность Окситании к монархии не изменилась.
Когда престол перешел к династии Валуа и началась Столетняя война, притязания Эдуарда III на французский трон вызвали противостояние между двумя монархиями, и лояльность жителей Окситании, граничащей с английской Гиенью, испытывает проверку на прочность. Однако она остается неизменной, и факт включения региона в королевство закрепляется тем, что Валуа назначают в Каркассон, Тулузу или Бокэр не простых сенешалей — выходцев из мелких или средних дворян, а, напротив, представителей крупных дворянских родов, таких, как Иоанн, герцог Нормандии, будущий Иоанн II Добрый, возведенный в Лангедоке в генерал-лейтенанты — этот термин был введен именно тогда (1338–1344). Продажа острова Майорка, а также владения Монпелье королю Франции означает завершение процесса, результатом которого становится собрание первых Генеральных штатов Лангедока в Тулузе в 1345 г.
Религиозная враждебность, которая вылилась в катарский мятеж, а также враждебность к захватчикам с севера Франции впоследствии сменяются социальной враждебностью: восстанием тюшенов, в котором к 1380 г. выплескивается гнев крестьян, а также буржуа из некоторых городов против беспредела дворянской или королевской налоговой системы. Во Фландрии в то же время происходят такие же восстания. Но и эти волнения не изменили лояльности жителей Окситании к королю. Весь Лангедок сильно переживает, когда Иоанн II Добрый был взят в плен после сражения при Пуатье и увезен в Англию в 1356 г.
Издание ордонанса Вилле-Котре в 1535 г., при Франциске I, ставит крест на языковых особенностях Лангедока, поскольку отныне не только судебные акты приказано составлять на французском, а не на латинском языке, но и административные акты должны составляться на французском, а не на окситанском языке.
В совокупности все эти события оставили глубокий след, и вовсе не случаен тот факт, что, хотя юг Франции с симпатией воспринял протестантское учение, действия инквизиции развили здесь стойкий антиклерикализм. Но Тулуза и Каркассон, соединившие свои судьбы вследствие Альбигойских войн, во время Религиозных войн поддерживали Католическую лигу, тогда как Ним и восток Лангедока остались с протестантами. История также сохранила свидетельства о протестантских мятежах герцога Анри де Рогана, а затем и Анри де Монморанси в 1632 г. в Лангедоке: здесь налицо было сопротивление монархической централизации. Но главным событием в этой цепи стало восстание в Севенне, так называемое восстание камизаров. Оно происходит вследствие того, что Людовик XIV в 1685 г. отменяет Нантский эдикт. Восстание, которым руководит крестьянин Жан Кавалье, подавляет маршал де Виллар в 1710 г. Весь регион Окситании, начиная с сожжения Монсегюра в 1244 г. до разгона Синодов Пустыни[285], оказался таким образом жертвой католического абсолютизма — инструмента абсолютизма монархического.
На сегодняшний день именно эти воспоминания оживляют память Окситании и являются объектом многочисленных трудов и памятных церемоний.
Накануне революции 1789 г., Лангедок был наиболее населенной и богатой провинцией Франции, свидетельствует Токвиль. Симптомы промышленного упадка стали появляться во времена Консульства, когда граф Шапталь, конечно, спасет еще цветущее шерстяное производство, но нанесет фатальный удар местному капитализму в Лодеве: он поощряет крупные государственные заказы, предоставляя таким образом капиталистам широкое поле для финансовых операций. Начало упадка местной экономики приходится на время Второй республики, так как именно в данное время происходит всеобщая механизация промышленного процесса, из-за чего связь между владельцами производства и рабочими разрывается, и это делает их противостояние, особенно в Бедарье и в Лодеве, как никогда взрывоопасным.
Подобный упадок накладывается на чувство всеобщей ностальгии, которая в середине XIX в. породила в Лангедоке и в еще большей степени в Провансе литературное движение фелибров. Это движение боролось за восстановление окситанского региона и языка. Одним из наиболее известных глашатаев движения был поэт Фредерик Мистраль. Эта ностальгия держалась на чувстве ухода в себя, и ее лишь усиливало неблагоприятное для южной части Лангедока развитие экономики. Жители региона последовательно испытали на себе нашествие филлоксеры в начале XX в., от которого пострадали виноградники, и два мятежа виноградарей. За ними последовал упадок, ударивший по всему региону после окончания Второй мировой войны. Юг Лангедока был включен в категорию регионов, именуемых «французской пустыней», где постепенно приходят в упадок железные дороги, уменьшается число школ и сокращается население. Конечно, окраины региона — Тулуза и Монпелье остаются центрами активной жизни благодаря развитию авиационной промышленности и культурной деятельности. Безусловно, туризм оживляет пляжи; но расположенные в стороне Безье, Каркассон, Нарбонн, Сет медленно приходят в упадок, не говоря уже о маленьких, еще недавно процветавших городках, таких, как Сен-Пон-де-Томьер, Бедарье, Лодев и Альби. Лангедок-Руссильон оказался на тринадцатом месте среди двадцати двух французских регионов по показателям валового внутреннего продукта, с самым низким ВВП на душу населения.
Неудивительно, что в этой части региона, а именно в Ларзаке, в течение 70-х годов ХХ в. возрождается окситанское движение.
Этот регион остается на протяжении всего времени менее религиозным, чем другие. Здесь на въезде в населенный пункт соседствовали расписания церковных служб и заседаний масонских лож — регион долгое время называли «красным югом». На сегодняшний день, в контексте объединения Европы и глобализации, самобытность ценится здесь больше, чем где бы то ни было. Об этом свидетельствует любовь к регби: внедрение данной игры является своего рода северной границей культурного сопротивления латинизированных регионов юга господствующему влиянию французского севера и вступление местных жителей в движение охотников, которое здесь более значимо, чем в остальных регионах Франции.
Эти две провинции начинают упоминаться вместе лишь после 1871 г.; до этого времени их ничто не связывает. Эльзас, расположенный в бассейне реки Рейн, считается провинцией Германии; Лотарингия считается французским регионом, и Генрих IV даже подумывал расположить там парламент.
Разграничение территорий по языковому признаку никогда не происходило в реальности, хотя Людовик XIV и ссылался на этот принцип в ходе присоединения Франш-Конте. Языковая аргументация применялась тогда очень редко. Только в XIX в. данный фактор стал приниматься в расчет.
В эти времена в Европе не существовало терминов «национальная территория» или «национальные границы»; войны, которые европейцы вели между собой, были междинастическими войнами за престиж — или Крестовыми походами. Лишь постепенно после Французской революции 1789 г. понятие государственного суверенитета установило твердые географические границы, а затем и создало миф об их необходимости.
Историк Даниэль Нордман приводит в пример территорию в 20 квадратных лье[286], между реками Саар и Мозель, которая в 1737 г. одновременно находится под суверенитетом Франции и Лотарингии, Люксембурга, Трирского архиепископства и Священной Римской империи. Из сотни городов этой территории 27 принадлежат архиепископству, 29 — Франции и Лотарингии, 18 — Франции и Люксембургу, 10 — Империи, а 16 не поделены между Лотарингией и архиепископством.
И действительно, на протяжении столетий, от римской эпохи до XVII в., государство с трудом отличали от других форм социальных сообществ. Оно занимало свое место в ряду тех административных понятий, которые можно было трактовать и как «могущественное королевство», и как «городскую коммуну» или «нацию». Территория государства не отличалась по сути от территории аббатства или города; государство могло состоять из нескольких владений различного типа. Однако эти владения объединялись чаще по принципу правовой принадлежности, нежели как совокупность территорий. Границы — или скорее пределы территорий — были скорее юридическими, чем географическими. Таким образом, одна и та же территория могла подчиняться сразу нескольким правителям. Понятие территориального суверенитета образовалось намного позже, в XVI в. термин «граница» означал уже границы фронта на войне, как раньше, а именно территориальные границы. Граница по Рейну сама по себе была лишь системой укреплений, созданной природой.
Если раньше те или иные государи просто отнимали феоды, то теперь они переходили границу и занимали территорию. Крупная перемена, вероятно, произошла накануне Французской революции, когда монархи приобретали, посредством договоров, территории, которые ныне именуются «провинциями»… Артуа, Руссильон и прочие. Тем не менее утверждать, что Франция в 1789 г. была разделена на провинции, было бы чрезмерно и даже неточно, потому что на тот момент понятие «провинция» применялось ко всем возможным округам, как к графству Гатине, так и к городу Валансьен, феоду Бюже и графству Арманьяк. В то время настоящими территориальными единицами были церковные епархии, финансовые округа, военные губернаторства, судебные округа, границы которых были размыты и могли охватывать целый «край».
На деле провинция — это разнородное объединение населенных пунктов, городов, владений: у местного жителя на этот счет нет сомнений, он говорит: «Вы в Руэрге или в Оверни, в Шампани или в Лотарингии». И хотя Марсийи называется Марсийи-ан-Бос, в представлении жителей края этот городок находится не в краю Бос, а в краю Бокаж: название же Марсийи-ан-Бос было придумано администрацией департамента Луар-и-Шер в 1806 г., чтобы отличить его от другого городка Марсийи. Аналогично в XVIII в. город Сьервиль назывался Сьервильан-Ко, таким было его официальное королевское название, тогда как горожане называли «кошуа»
Находясь в Шамбери, Жан Жак Руссо присутствовал при вхождения французских войск в город. «Я пошел вместе с толпой зевак на площадь ждать прибытия вестовых; и, будучи глупее осла из басни, я сильно волновался, так как очень хотел узнать, под гербом какого сеньора мне предстоит теперь жить, потому что тогда здесь считали, что мы будем принадлежать Франции, а Савойю просто выменяют на Миланское герцогство».
Сколько городков, возможно, пережили подобную ситуацию? Обмен территориями был достаточно распространенной практикой до наполеоновской эпохи. До 1789 г. такое происходило постоянно. Об этом свидетельствуют судьбы герцогства Бар и Лотарингии, которые Франция выменяла у Миланского герцогства (1700) или Нидерландов (1735). В любом случае у части подданных, а то и у всех них менялся хозяин. В случае с Лотарингией, поскольку герцог был вассалом французского короля из-за земли Барруа, находящейся у того в ленной зависимости, т. е. из-за той части Барруа, что была феодом королей Франции, он не мог присоединиться к Священной Римской империи, и, чтобы сочетаться браком с Марией Терезией, ему нужно было отказался от Лотарингии. В то же время Станислав Лещинский, потеряв польский трон — он был свергнут — оказывается тестем Людовика XV: он соглашается обменять титул короля на титул герцога, а после его смерти Лотарингия перешла к французскому королю. Управление регионом было доверено канцлеру, включение Лотарингии в королевство прошло без затруднений, хотя и раздавались отдельные голоса протеста. В германоязычных землях на берегах реки Мозель проблем с лояльностью в отношении короля и последующих режимов не возникает; более того, уроженцами этого региона было самое большое количество добровольцев в армию во времена Людовика XVIII.
Из всех провинций и регионов Франции Эльзас, вероятно, единственный, который непосредственно участвовал во всех крупных конфликтах европейской истории: и в войнах эпохи Реформации, и в революции 1789 г., и в соперничестве между Германией и Францией.
Его присоединение к Французскому королевству в период между Вестфальским мирным договором (1648) и взятием Страсбурга (1681) было связано с распрями в самом Эльзасе, где лютеране противостояли католикам Габсбургам. «Нельзя трогать обычаи Эльзаса», — говорили в Версале в 1701 г. Там не применяется Нантский эдикт, и практика
Во время Французской революции, независимо от вопроса о судьбе княжеских владений, разразился кризис, который привел к «языковой войне»; активное участие в ней приняло духовенство, для которого офранцуживание означало секуляризацию. Благодаря заключенному с папой конкордату 1801 г. Наполеону удалось заручиться доверием Церкви и воспользоваться двуязычием в регионе, чтобы доверить эльзасцам высшие посты в административной системе бывшей Священной Римской империи германской нации.
Здесь говорят по-немецки, но любят Францию — таким Эльзас предстает в XIX столетии, и его присоединение к Германии в 1871 г. приводит одновременно и к частичной эмиграции, и к враждебности местных жителей в отношении немцев, о чем свидетельствуют выборы, прошедшие в период 1871–1880 гг. Германия Вильгельма II проводит одну за другой социальные реформы: но переходит ли население на его сторону? Когда во время Первой мировой войны русские социалисты предлагают провести в Эльзасе референдум для решения вопроса о его будущей государственной принадлежности, их французские коллеги — Мариус Муте и Марсель Кашен восхищаются этим принципом, но при условии, что референдум будет проводиться лишь под контролем французских властей.
Вновь воссоединившись с Францией в 1918 г., Эльзас сохранил свои обычаи, но антиклерикализм Третьей республики вызвал среди местных жителей некоторое стремление к автономии; нацистская Германия перед аннексией провинции в 1940 г. назвала это движение «регионализмом». С того времени отказ служить в вермахте считался дезертирством, 60 тысяч эльзасцев, которых считали франкофилами, были предварительно высланы в Лион, а поскольку франкофилов было намного больше, значительное число их были депортированы в Польшу, а на их место переселили немцев из Прибалтийских государств или Бессарабии.
После войны настоящая драма эльзасцев,
Отчаяние по случаю того, что Эльзас, его родину, присоединили к Германии в 1871 г., было отражено в работе художника Жан Жака Вальца, известного как Анси. Он описал непоколебимый, традиционный и сельский Эльзас, сопротивляющийся германской оккупации и верный памяти Франции. За это произведение художника много раз вызывали в суд до 1914 г., а после второго присоединения Эльзаса к рейху в 1940 г., гестаповцы в апреле 1941 г. избили его и бросили умирать. Анси удалось бежать, и Петэн предоставил ему машину, чтобы он смог перебраться в Швейцарию, в Лозанну, где нашел убежище. В 1951 г. художник умер, являясь почетным гражданином Кольмара. «Девочки в белых корсажах и синих юбках, мальчики в национальных костюмах, рота 152-го пехотного полка, где Анси служил в 1914 г., провожали его, сквозь украшенный приспущенными флагами Кольмар, к его последнему пристанищу».
У Анси было несчетное количество книг, посвященных Эльзасу, самые популярные из которых он проиллюстрировал сам. Но можно задаться вопросом: настоящую ли историю Эльзаса рассказывал «дядюшка Анси»? Когда он пишет об Эльзасе, он вспоминает и Жанну д’Арк и Готфрида Бульонского. История Эльзаса, состряпанная на его собственный манер, странно похожа на историю Франции, приправленную и сдобренную эльзасским соусом. Напротив, вкуса собственно истории Эльзаса там нет. Например, не говорится ни слова о политическом опыте, который в XVI в. представлял собой Союз десяти свободных городов — Декаполис 1354 г., при том что этот опыт стал одним из важнейших и самобытных достижений Запада, где Эльзас был самим собой, и только собой. Также в работах Анси нет ни одного упоминания о «борьбе за свободу» Мюлуза против Страсбурга веком ранее и даже конфликта Мюлуза со Швейцарией веком позже.
Анси не ставит перед Историей задачу объяснить или изложить прошлое, его цель — сказать о прошлом то, что может утешить автора. А также то, что может его порадовать, воодушевить; так проявляется навязчивое желание высмеять все немецкое, искоренить и выдворить его и воспеть Францию.
Для Анси История — это только то, что служит целям его историй. Остальное его не интересует. До той степени, что он рассматривает Эльзас только как ось Запад-Восток, а не Юг-Север, по течению Рейна… Анси исходит из того, что все, что идет с Востока, несет зло. Все начинается с нашествий германских племен… Но, поскольку самым ужасным вторжением стало появление гуннов, он объясняет, что «они были столь же жестоки, как и остальные германцы». Что же касается Крестьянской войны в Германии, которой Анси симпатизирует, он старается как можно меньше указывать, что началась она на востоке — в Тюрингии и Швабии, и представляет ее как результат бедствий Столетней войны, которая, правда, закончилась почти веком ранее: взявшись за англичан, он может снова подмигнуть Франции.
Можно привести бесчисленное количество таких проделок. В случае необходимости они лишают историю Эльзаса части ее сущности. Например, Анси умалчивает о расцвете миннезингеров, авторов куртуазной поэзии XIII в., потому что они творили на немецком языке. Он умалчивает о Гутенберге и о связях Эльзаса с великими городами, расположенными вниз по течению Рейна. Упоминает ли он, что Эльзас входил в состав «дороги священников» — Рейна,
Таким образом, получается, что Анси, рассказывая об Эльзасе, воспевает «Тристана и Изольду» Беруля, норманнского трувера, но полностью игнорирует легендарную «Песнь о Нибелунгах».
У Анси, в этот век национальной истерии и шовинизма, мнимые рассказы становятся Историей, и муза истории Клио предается этому без угрызений совести.
В отличие от Лотарингии или Эльзаса Бретань представляла собой однородное образование, и долгое время ей удавалось избежать полного поглощения Плантагенетами, Капетингами или Валуа. Династия де Монфоров правила здесь безраздельно, начиная с битвы при Оре в 1364 г., в которой бретонцы вместе с англичанами одержали победу над Карлом де Блуа-Шатильтоном, герцогом Бретонским и племянником короля Франции Филиппа VI Валуа, и до смерти Франциска II, герцога Бретонского, в 1488 г. Своей единственной дочери Анне, весьма расторопной девушке, он оставил наследство, за которое боролись император Максимилиан I Габсбург, за которого она должна была выйти замуж; Анна де Боже, регентша Франции и дочь Людовика XI; король Англии, монархи Арагона и Кастилии…
Находясь среди всех этих партий, постоянно враждовавших между собой при дворе герцогства, Анна в тот момент, когда армия французского короля уже продвигалась к Ренну, решила, что лучше разорвать помолвку, которая не одобрена ее сюзереном — королем Франции, и выйти за него замуж, а затем, если он умрет бездетным, за его наследника. И таким образом, супругами ее были сначала Карл VIII, а затем Людовик XII.
Это положило конец феодальным войнам и независимости Бретани.
С данного момента в регионе сменяют друг друга различные исторические периоды, обусловленные определенными событиями.
Например, 1675 год является поворотным благодаря двум восстаниям: восстанию «гербовой бумаги» в Верхней Бретани, которое развернулось в городах против налоговой политики, и восстанию «красных колпаков» — крестьянскому восстанию против сеньоров за равноправие, в ходе которого был составлен крестьянский кодекс, прообраз «Наказов» 1789 г. Введение налога на составление официальных актов, а также налога на табак, объявление о введении налога на соль (отсюда лозунг «Долой габель!») привели к сильному ухудшению ситуации, с последующими восстаниями, которые были жестоко подавлены монархией.
Этот переломный момент знаменовал собой конец «золотого века» Бретани, который начался в 1532 г., когда в обмен на признание своих привилегий, в частности в области налогообложения, Бретань согласилась на союз с Францией. Постепенный упадок, начавшийся с присоединения к Франции посредством свадьбы Анны Бретонской в 1488 г., является, таким образом, мифом: по мнению Алена Круа, города, штаты и парламент не столько были жертвами систематического уничтожения самобытности централизованным государством, сколько старались скорее сохранить собственные привилегии, чем заботиться о региональной аутентичности. До начала правления Людовика XIV Бретонский край процветал благодаря производству ткани, которая экспортировалась в Испанию и Америку, и благодаря освоению моря: рыбалке, добыче соли и перевозкам. Расцветают не только такие порты, как Морле и Нант, при Кольбере к ним добавляются Брест и Лорьян, и своим благосостоянием они обязаны именно текстилю.
Отныне трудности лишь усугубляются. Протекционистская политика Кольбера, который ввел налог на английские ткани, привел к тому, что бретонцы из края Леон[287] потеряли рынок сбыта полотна, что привело к закату города Морле; постоянные войны расшатали торговлю, убытки от которой не могли компенсировать даже пиратские рейды, организуемые из Сен-Мало. Впрочем, торговля рабами с африканского континента обеспечивает процветание Нанта, который наряду с Бордо был одним из двух портов трехсторонней торговли[288]. Однако вся остальная территория страны охвачена хлебными бунтами и разного рода конфликтами с королевскими интендантами, которые сталкиваются с враждебными провинциальными регионами и Реннским парламентом: тот пользуется своим правом ремонстрации (отказа от ратификации актов короля, не соответствующих, по мнению парламентариев, законам или обычаям страны). Эти трудности выражаются в своего рода генеральной репетиции к реакционным действиям дворянства: парламент исключает из своих рядов одновременно и разночинцев, и недавно пожалованных в дворянство. После этого понятно, почему именно бретонские депутаты третьего сословия возглавили в 1789 г. борьбу против дворянства и духовенства.
Итак, во время Революции дворянство утрачивает свою ведущую роль, а духовенство становится проводником общественного мнения, которое враждебно якобинскому антиклерикализму и, в большей степени, призыву Республики к бретонцам отправиться на войну вдали от дома. Отказ сделать это и лежит в основе движения шуанов. Истребление республиканцев вандейцами в Машекуле, утопления, организованные Каррьером от имени Конвента в Нанте (1793–1794), оставили свой след в памяти бретонцев, так же как крестовый поход против альбигойцев — в памяти окситанцев.
В период промышленной революции XIX в. географическая и экономическая централизация, связанная с созданием сети железнодорожных путей, исчезновение колониального рынка, в частности на Антильских островах (от которого зависело благосостояние бретонских портов), — все это вдохновляет или оживляет бретонское самосознание с новой силой: оказавшись банкротами, 500 тысяч бретонцев вынуждены покинуть страну. Бретань оказывается — да и считает себя — маргинальным, слишком фольклорным краем: чтобы выжить, нужно учить французский язык. С окончанием Первой мировой войны (1914–1918), потребовавшей нечеловеческих жертв, в Бретани возрождается реакционное движение против Парижа и централизации, поднимается крестьянское движение во главе с Анри Доржересом, которое можно считать более или менее популистским или фашиствующим; оно ликвидировало противостояние «белый/синий»[289], разделявшее Бретань с революции 1789 г. Эти «зеленорубашечники» для крестьянства стали тем, чем после Второй мировой войны стало движение Пьера Пужада для малого бизнеса. Ряд участников этого движения высоко ценят крестьянский акцент Петэна, но другие уже подумывают об отделении. После поражения Франция в 1940 г. Гитлер старается умаслить местных сепаратистов, обещая освобождение бретонских узников. В июле того же года сторонники независимости надеются на создание национал-социалистической Бретани: немцы вводят должность военного губернатора Бретани, но в конечном счете отказываются от этой идеи, чтобы не ослабить власть Петэна. В 1943 г. была даже создана милиция для борьбы с теми, кто сочувствовал большевикам, «первая бретонская военная организация с момента роспуска армии шуанов», — читаем мы у Арселье.
На деле подобные движения остаются незначительными: общее число их участников составляет, возможно, порядка 3 тысяч человек, но они решительно настроены и распространяют свои идеи через газету «Депеш де Брест». Несмотря на англофобию со стороны части бретонцев, и поддержка Сопротивления несравненно сильнее, она почти всеобщая, в движении участвует и Доржерес.
Но это не мешает сохранению и возрождению идей регионализма, поскольку в ходе «Тридцати славных лет» Франция полностью переродилась, частично благодаря сельскохозяйственным кооперативам и новейшим отраслям промышленности, особенно электронике. Но идеи регионализма находят прочную поддержку только у незначительного меньшинства. Свидетельством служит исследование, проведенное в Плозвете, обычном городке в краю Бигуден[290]. Андре Бургюйер пишет: «Обличители “этноцида” будут разочарованы. Исчезновение бретонского языка в Плозвете не повлекло за собой каких-либо драматичных последствий. Сочувствия к белым нет, ненависти к красным тоже. Культурное наследие так и не стало здесь прибежищем для национального самосознания, как не стало и предметом политической или идеологической игры. Жители Плозвета сохранили к бретонской культуре спокойное, теплое отношение, немножко окрашенное чувством легкой ностальгии. Они смирились с аккультурацией, которая частично калечит, но польза от нее, по их мнению, превышает потери. Они уже забыли карающий лик системы образования, сохранив в памяти лишь его интеллектуальную и социальную составляющую».
Как бы то ни было, на стыке XX и XXI вв. последствия создания единой Европы, глобализации, эпидемии коровьего бешенства и прочих эпидемий среди животных привели к новым финансовым трудностям, которые могут вновь вызвать гнев крестьянства. Но каковы будут тогда его цели?
Присоединение Корсики к Франции в 1769 г. в большей степени, чем другие аналогичные события, является предметом официальной истории, в которой умалчиваются контекст и перипетии этого процесса. История, вышедшая из-под пера Анри Карре и рассказанная в школьных учебниках Лависса, повествует, что Корсика перешла под протекцию Ватикана, но жила в большой анархии, «которая была следствием ее географического положения и нравов жителей». Потом за нее боролись Генуя и Пиза, Генуя одержала верх, но никогда по-настоящему не контролировала остров, где постоянно происходили восстания «с участием иностранцев». С XVI в. участились военные вмешательства Франции в дела острова. В XVIII в. голландцы, а затем англичане поддержали на Менорке необычного авантюриста Теодора фон Нойхоффа, который в 1736 г. принял титул короля корсиканцев. Небольшая армия французов выгнала его в 1739 г. По соглашениям, заключенным с Генуей, Франция получила право держать на Корсике гарнизон, и, наконец, в мае 1768 г. Генуя продала Людовику XV права сюзерена над островом. Жестокая кампания против сторонников независимости острова во главе с Паскалем Паоли закончилась капитуляцией Корсики (1769), которую Шуазель счел компенсацией за потерю Канады.
В этом рассказе не сообщается, что прежде всего Генуя боролась со сторонниками независимости острова; что фон Нойхоффа призвали сами корсиканцы, чтобы впервые попытаться получить независимость; что страх перед Паоли вынудил Геную продать французскому королю крепости. Но главное не в этом…
Сегодня клубы Паскаля Паоли вспоминают о тех его словах, о которых не знают французы с континента: «Потерпев поражение (в 1769 г.), первое демократическое государство современности, страна, которая восхищала Жана Жака Руссо, сошла с дороги в будущее, чтобы присоединиться к Старому порядку». Разумеется, историки в курсе, что Руссо готовил (демократическую) Конституцию для Корсики, но знание этого факта не связано с преподаванием истории. Восхищавший философов Паоли хотел установить республиканский и демократический строй и создал в Корте[291] университет. Таким образом, эта покупка — аннексия острова стала для Франции шагом назад, поскольку за двадцать лет до американской революции и за тридцать лет до Французской движение сторонников Паоли (паолизм) создало доктрину свободного определения народами своей судьбы[292]. Жак Грегори писал в работе «Народ Корсики» («Populi corso») в 1970 г.: «Паолизм был отрицанием генуэзского и французского колониализма, отрицанием любого колониализма». Таким образом, уподобление ситуации на Корсике положению иной эксплуатируемой зависимой территории, «колонизированной» иностранцами, французами из Алжира и из метрополии, имеет свои прецеденты. Это вполне объясняет, почему сепаратистское движение отождествляют часто с народами стран «третьего мира», в частности с палестинцами. Разве уже в XVIII в. тунисский бей не оказывал корсиканцам помощь в их борьбе против Генуи и французов? Именно об этом прошлом, за исключением Бонапарта (которого официальная история Франции приводит в пример), говорит неофициальная история Корсики, предъявляя другие символы своей борьбы: белое знамя с головой мавра — эмблема независимой Корсики, — принятое в Корте в 1762 г., т. е. раньше сине-красно-белого флага Франции; гимн «Боже, храни вас, Царица»
Как же тогда объяснить всплеск насилия с политическим подтекстом, захлестнувший остров с 70-х годов ХХ в.? Вероятно, этот маневр — призыв вернуться к корсиканской культуре — объясняет некоторые особенности населения Корсики. Как и в других горных и островных регионах Средиземноморья, здесь культура основывается не на гражданстве, а на семье, чести, обмене услугами. Везде в этих горах и на островах жива омерта (круговая порука), у них — свои разбойники-мстители, от Фра Дьяволо до Джулиано, от Кефтов до Паоли, и сегодня это место заняли их наследники.
Насилие возникло вовсе не в 60-е годы ХХ в.: оно никогда не покидало остров. Кроме того, оно не носит особого политического характера, и, следовательно, как таковое, не связано с делами правительства: в 90-е годы XIX столетия на Корсике совершалось в среднем 60 убийств в год, 1848 год же побил все рекорды — 207 смертей или убийств, что в среднем было больше, чем в Палермо или Неаполе.
В момент написания повести «Коломба» (1840) Проспер Мериме уже отмечает противостояние между традицией кровной мести (вендетты), которая воплощена в его героине, и более современными идеями ее брата Орсо, отставного лейтенанта, который хотя и является храбрым человеком, но считает вендетту варварским пережитком. Этот конфликт между законностью и обычаем, между омертой и гражданским долгом проходит сквозь историю Корсики вплоть до современности, но он всегда идет на пользу семье и деревне.
В книге Николя Джудичи «Сумерки на Корсике» хорошо показан шок, который был вызван на острове процессом деколонизации. В XIX и XX вв. ни одна французская провинция не участвовала так же активно, как Корсика, в заморских авантюрах, которые пришли на смену многовековым авантюрам Генуи. «Без корсиканцев нет ни колониальных войск, ни колоний», — говорил генерал Гуро, который служил с ними бок о бок в Судане (1898), Марокко (1910), Сирии (1919–1923). Бывший министр по делам колоний и губернатор Индокитая Альбер Сарро считал, что «корсиканцы в большей части представляют собой великолепную и сильную основу колониальной Франции… Они великолепно служат своей стране». Унтер-офицеры, офицеры, управляющие, префекты, таможенники, колонии дали Корсике средство от боли аграрного мира. «Никто не мог себе представить, что однажды этот неутомимый социальный лифт выйдет из строя». Корсиканцы были первыми во Франции, кто встал на сторону де Голля, вступил в африканскую армию, освобождал первый французский департамент. Они же были единственными, кто противостоял де Голлю, когда он «сбывал с рук» Алжир; это был единственный французский департамент, который примкнул к путчу в Алжире…
Появление алжирских французов на Корсике в 50-е годы ХХ в. представляется провокацией: первые теракты направлены против тех, кого ОАС обвинила в дезертирстве. У них есть средства, они получают компенсацию, пользуются кредитами под низкий процент и обрабатывают землю, опровергая своей деятельностью предполагаемую неспособность острова обеспечить свое процветание. Кроме того, приравняв жизненный уклад острова к самобытной культуре, которая поставлена под угрозу современностью, корсиканский политик-националист Эдмон Симеони восстает против Корсики, заполненной отдыхающими, против ночных дискотек и отелей, которые загнали островных жителей в резервацию. На деле, за неимением сети общественного транспорта, остров находился в недоразвитом состоянии, поскольку деньги семей происходили не из извлечения экономической выгоды из собственного острова, а из других источников. Вспыхнувший гнев корсиканцев направлен против распространяющейся экономической колонизации острова, которая одновременно вклинивалась во все сферы общества, в жизнь его кланов, а те, в свою очередь, проникали в государство, которое они сами колонизировали, чтобы получить субсидии.
У острова — тридцать депутатов в парламенте Франции, на национальном уровне это рекорд по количеству депутатов на душу населения. Такое положение вещей приводит к превращению институтов управления — территориального собрания, торгово-промышленной палаты — в источник наживы. Отсутствие экономики на острове препятствует участию корсиканцев в жизни мирного гражданского общества, и борьба за власть или за клиентов — единственное, что представляет интерес для местных жителей, заменяя собой товарообмен. Государственные субсидии, налоговые льготы, пособия, мошенничество на всех уровнях, можно сказать, составляют основу деятельности на острове: корсиканцы живут не за счет корсиканской экономики. Впрочем, из всего населения корсиканского происхождения порядка 1,5 миллионов человек только 10 процентов живут на острове… Однако это не мешает личным связям царить на рынке труда и госслужбы: из 30 тысяч чиновников острова 20 тысяч — корсиканцы. Слова «вы занимаете место корсиканца» становятся настоящей угрозой, звучащей в адрес каждого вновь прибывшего на остров. Что же касается тех уроженцев Корсики, которые занимают различные должности на континенте, то им и в голову не приходит, что «они могут находиться на месте анжуйца или савойца»…
Таков контекст, в котором существует корсиканское общество, с 70-х годов ХХ в. вернувшееся к военным традициям и борьбе кланов; в то время как оно считает себя жертвой происходящего, другие считают его паразитом, который осваивает ресурсы континента, после того как поучаствовал в колонизации заморских территорий. Переоценка старых обычаев служит алиби для скрытого национализма, насилия, которое не одобряется частью населения. Но, при этом оно не отказывается от его последствий.
Очевидно, что на Корсике проблема, как минимум, заключается не в том, чтобы восстановить правовое государство, а в том, чтобы его создать. При этом все то население, которое извлекает выгоду из подрывной деятельности и предоставляемых ею преимуществ, не должно стать пассивным, видя исчезновение этой деятельности.
Дело в том, что одной из черт, характеризующих корсиканское общество, является его монолитность, хотя в том, что касается обычаев некоторых групп, не важно сепаратистов или нет, наблюдается определенное разделение. Классификация корсиканцев по принадлежности к той или иной политической партии в данном случае практически не играет роли. Эта черта подчеркивает сходство Корсики с другими островными обществами Средиземноморья — огромными островами, которые много раз продавались и покупались в ходе их долгой истории, которые на протяжении долгого времени переходили из рук в руки многочисленных хозяев: прежде всего, с Критом, чьи отношения с Грецией обладают столь же схожими чертами, как у Корсики с Францией, а также с Сицилией в некоторые моменты ее истории, и даже с Сардинией.
Это воскрешение самобытного духа Корсики — и в то же время утверждение национализма корсиканской нации — воспринимается во Франции как реакционное или антигосударственное движение и как угроза для государственного единства. Все-таки экономический разрыв между теми или иными регионами Франции достиг в течение «Тридцати славных лет» такой степени, что книга «Париж и французская пустыня» географа Жана Франсуа Гравье и многие другие труды окситанских авторов, таких, как Робер Лафон, заговорили о наличии единой проблемы со множеством составляющих[294].
Социальный взрыв Мая 68-го выявил и другие признаки неприятия французами несправедливого и централизованного государства.
Таким образом, меры, задуманные тогда для воплощения под эгидой децентрализации, лишили государство некоторых прерогатив, став следствием
На самом деле это «якобинство» было лишь высшей стадией республиканского здания, поскольку другой подход — «жирондистский», по праву или нет, считался разрушительным для национального государства. А национальное государство во Франции определялось как общность граждан, а не как набор сообществ в отличие от германской истории.
Во Франции же централизация лишь упрочила и увековечивала идею сакральности власти, этого многовекового наследия. В подобных условиях децентрализация, проводимая сверху, практически не может дать адекватный ответ политическим или национальным надеждам при их возникновении. Мы еще вернемся к этому вопросу.
Кто же «сосал кровь и костный мозг у несчастного французского народа… кто выдумал столько… налогов, сдирающих три шкуры с бедного народа… кто советовал вести войны и был инициатором стольких гнусностей?» — «итальянские негодяи», или же скорее те, кого называют «итало-галлами, итало-французами». Этот ксенофобский текст относится ни к XX в., и даже ни к XIX в., а к 1595 г. Он взят из трактата «Предупреждение против итало-галлов» («Monitoriale adversos Italo-Galliam») французского юриста Франсуа Отмана. Однако в нем содержатся также рассуждения об иностранцах, которые мы находим всякий раз во времена крупных кризисов Истории: гражданских или Религиозных войн XVI в., непредвиденных последствий промышленной революции в конце XIX в., кризиса 30-х годов XX в. — и вновь после кризиса 1974 г. Эта риторика совпадает с выпадами националистов, связанными с делом Дрейфуса, деятельностью фашистских лиг в период между двумя войнами и Национального фронта, хотя в 1595 г. проблема иммигрантов еще не поднималась.
Сам факт миграционных волн не нов, но каждая из них вписывается в свою историческую схему, поэтому эта преемственность иллюзорна, и каждый раз речь идет о новой, отличной от предыдущих событий проблеме. Последствия миграций, правда, оказываются сходными.
Действительно, территория, соответствующая территории современной Франции, испытала на себе множество нашествий и завоеваний. Она названа по имени одного из этих народов-завоевателей — франков, так же как готы дали свое имя Готолании или Каталонии. На протяжении многих веков истории христианского Запада народы, населявшие Францию, еще не осознавали себя самобытной нацией, хотя уже проявляли признаки патриотизма в борьбе против англичан или немцев. В то же время во Франции существовало чувство ненависти или недоверия по отношению к «агентам Сатаны» — мусульманам и евреям. Церковь поощряла это чувство — во времена Реформации или в другие моменты, когда она чувствовала себя в опасности.
Говоря об отношении во Франции XVI в. к иностранцам, нельзя пройти мимо итальянцев: дело в том, что в период, когда происходит становление нации, отношение французов к итальянцами стало первым примером того, как выстраивались связи между французами и иностранцами, которые (иностранцы) воспринимались как иммигранты. Оно является прецедентом и потому, что итальянские иммигранты раньше остальных интегрировались во французское общество, а те из них, кто остался во Франции, даже ассимилировался… А в 2000 г., по крайней мере, каждый четвертый француз имел отчасти иностранное происхождение. С этой точки зрения положение итальянцев символично потому, что, пробыв долгое время жертвами жесточайшего ксенофобского обращения, с течением времени они в конце концов интегрировались, ассимилировались до такой степени, что во Франции больше не существует итальянской общины…
По сути, с середины XVI до середины XVII в. существовало что-то вроде итальянской Франции, воплощением которой были, конечно же, Екатерина Медичи, Кончино Кончини, семейство Гонди, кардинал Мазарини, но также и Бенвенуто Челлини, Томмазо Кампанелла; список этих выдающихся итальянцев можно было бы продолжить. Их присутствие — признак завоевательной эмиграции, значительной главным образом с точки зрения торговли и банковского дела и впервые достигшей наивысшей точки в то же время, что и Лионская ярмарка, — в XVI столетии. Речь идет вовсе не о миграции нищеты, а о миграции прогресса и процветания и даже об
Итальянские войны Карла VIII и Франциска I способствовали началу этого движения, поскольку рост мощи Франции, казалось, предвосхищал создание сильного государства, которое могло бы стать предвестником универсалистской монархии. Найти в ней место — таково стремление короля Франции, которого холили и лелеяли многочисленные финансисты и прелаты. Так образовались сети итальянских организаций, круговая порука, чему способствовал успех некоторых итальянцев. Церковь использовалась как средство поддержки. В период с 1500 по 1675 г. Жан Франсуа Дюбо насчитал 147 епископов итальянского происхождения, причем церковный сан защищал их от превратностей судьбы. В то же время большая часть итальянских финансовых воротил имели должности при французском дворе и вскоре становились советниками короля…
Реакция была неизбежна. В народных массах она основывалась на мифе о состоянии, нажитом из ничего, что эрудиты той эпохи выражали совершенно по-другому: «Они приехали во Францию, имея при себе лишь чернильницу да стопку бумаги», «вооруженные лишь пером и чернилами», что свидетельствует о культурном превосходстве этих иммигрантов, об уровне их образования, а равно и об их знаниях экономики… Невыносимое положение его добрые люди и завистники объясняют нравственной извращенностью итальянцев, воплощением которой в их глазах стала итальянка Екатерина Медичи. В сочинении, озаглавленном «Чудесные рассуждения о жизни, деяниях и распутном поведении Екатерины Медичи, королевы — матери, в которых рассказывается о средствах, к которым она прибегла, дабы захватить власть во Французском королевстве и привести к гибели государство сие», которое появилось в 1575 г., перечисляются итальянские преступления Екатерины, в основном — отравления. Утверждалось, что именно она умертвила дофина, пыталась отравить и принца Конде — на этот раз при помощи отравленного яблока, — и что королева Наварры Жанна д’Альбре была умерщвлена при помощи искусства некого миланского парфюмера. Эту легенду Александр Дюма развил позднее в романе «Королева Марго».
Вскоре антиитальянские настроения вылились в истерию, как, например, в Лионе, Марселе и Париже, а в 1617 г. останки Кончини, чьи богатства были значительно преувеличены в пасквилях, были кастрированы, расчленены, избиты, сожжены и брошены в Сену.
Однако подобная враждебность к социальному продвижению, географической мобильности или же зависть к экономическому и культурному превосходству как раз и свидетельствуют о ксенофобии, жертвой которой в XX в. стали евреи. Что не исключает, впрочем, неудержимую интеграцию итальянцев, происхождение которых в XVII и XVIII вв., да и позже, хорошо прослеживается, если только они не переделали свои имена на французский лад. А что было дальше?
Итальянцы сыграли роль катализатора, ускорив развитие Франции и формирование финансовых кругов. Но вскоре финансы переместились в другие страны, а итальянская иммиграция иссякла. Когда в XX в. она возобновилась, она уже никак не была связана с предыдущей, проблемы в отношениях между французами и итальянцами были уже другими…
Эта вторая волна итальянской иммиграции представляет собой другой вариант поселения иностранцев во Франции. Примерно с 1850 г. они занимают рабочие места в специальностях, от которых отказываются французы. В 1851 г. итальянцев было 63 тысячи, а в 1911 г. — 420 тысяч. Наряду с поляками и бельгийцами они работали в сельском хозяйстве, а также были «солдатами» индустриализации. Они зарекомендовали себя хорошими каменщиками и вскоре монополизировали мелкие строительные предприятия Парижского региона. Их присутствие вызвало реакцию неприятия, о чем свидетельствуют волнения в Марселе, Эг-Морте и Лионе в конце XIX в.
С одной стороны, участвуя в забастовках, итальянцы становились членами общества, а с другой — их политическая активность вызывала подозрение у населения, которое было больше привязано к традициям, в частности в Лотарингии. Один за другим из их рядов выходили революционеры, такие, как Филиппо Буонаротти — соратник Гракха Бабёфа и один из создателей общества карбонариев; анархисты, такие, как Санте Казерио, убивший президента Третьей республики Сади Карно. Став политическими беженцами во времена фашизма, они поддерживают кампании против Муссолини. Хотя французские итальянцы и попали вновь под подозрение, когда дуче вступил в войну на стороне Гитлера (что в 50-е годы было занесено им в актив), несмотря на корректное поведение оккупационных войск вплоть до 1943 г., они (в большей степени торговцы и ремесленники, чем разнорабочие) все больше интегрировались во французское общество, получали права гражданства, а количество смешанных браков увеличивалось. Все это объясняет относительное снижение числа иностранцев-итальянцев во Франции: к 1950 г. их было меньше 450 тысяч, тогда как в 1931 г. — более 800 тысяч.
Новым стало то, что в конце XX столетия вновь появились люди, возобновившие древние традиции эпохи Возрождения. Они привезли в Париж хороший итальянский вкус. В сфере моды назовем среди прочих Скьяпарелли, Лину Риччи, Кардена, в искусстве — скульптора Сезара.
Иммиграция бельгийцев во Францию, начавшаяся гораздо позже итальянской, в XIX в. демонстрирует те же характерные черты, что и вторая волна итальянской иммиграции, за тем только исключением, что бельгийцы оседают в пограничной зоне. Количество иммигрантов-бельгийцев достигло 482 тысяч в 1886 г., что является историческим максимумом, при этом основная часть иммигрантов прибыла во Францию во времена Второй империи. Они стали рабочими и крестьянами, испытав на себе то же неприятие, что и итальянцы, поскольку «отнимали у французов трудовой хлеб»; мятежи в связи с этим вспыхивали вплоть до 1900 г. Но участь «маленькой Бельгии» во время обеих мировых войн смягчила враждебное отношение жителей пограничных районов к бельгийцам, которых уже почти не считали иммигрантами и число которых постоянно уменьшается даже в наши дни.
У польской иммиграции также налицо несколько общих характерных черт с итальянской. Вначале она также была политической по характеру, связанной с поражением варшавского восстания 1830 г. В числе иммигрантов также оказались представители польской интеллектуальной элиты, такие, как поэт Адам Мицкевич, «польский Виктор Гюго», композитор Фредерик Шопен, а затем и физик Мария Склодовская, вышедшая замуж за своего коллегу Пьера Кюри. Симпатии Франции к Польше как до, так и после Первой мировой войны определили направление второй польской иммиграционной волны, иммиграции нищеты, на этот раз массовой, и французское правительство взяло на себя все расходы по обустройству жизни прибывших с момента приезда и до отъезда. В 1931 г. их было около 500 тысяч, большинство из которых приехало на временное жительство. Это был первый случай иммиграции по трудовому контракту, завершившийся принудительным отъездом иммигрантов; таков, например, патетический отъезд шахтеров из Эскарпеля в 1934 г.
Озабоченные сохранением своей идентичности, польские иммигранты были также активными католиками, что вызывало недоверие работавших сними французов: последние практиковали атеизм и охотно вступали в профсоюзы. Поляки также в большей степени, чем итальянцы, заключали браки между собой. Их социальное продвижение проходило труднее во всех областях — кроме спорта, где выдающимися спортсменами стали футболист Раймон Копа[295] и бегун Мишель Язи. Третья иммиграционная волна поляков немного напоминает первую, поскольку она была антирусской, но в равной степени и антикоммунистической. Эта интеллектуальная и политическая иммиграция нашла взаимопонимание с парижскими кругами; об этом говорит присутствие среди французских интеллектуалов поэта Чеслава Милоша, историка Бронислава Геремека и издание во Франции польского журнала «Культура».
Самая сильная волна беженцев, которую когда-либо переживала Франция, пришлась на 1938–1939 гг., когда ксенофобские настроения в стране пошли на спад. Примерно полмиллиона испанцев-республиканцев добрались до каталонской границы; во Франции эти «союзники» были приняты с недоверием и интернированы без особой снисходительности, если только их не перевозили в район Орана (Алжир), где они могли строить свою жизнь заново. Во Франции еще до поражения, до установления режима Виши, уже существовала вишистская атмосфера, и это разоблачающее поведение знаменует собой позорный конец Третьей республики. В 1940 г., когда маршал Петэн переезжал с места на место, лагеря испанских беженцев находились под пристальным надзором, так как в них содержались «особо опасные личности». Действительно, многие из них бежали и присоединились к движению Сопротивления, где они составляли сплоченные группы первых маки (партизан) свободной зоны. Одним из них был писатель Хорхе Семпрун[296].
Однако определенное непонимание все же отделяет этих испанцев от массы временных мигрантов, приезжавших на сбор урожая в Лангедок-Руссильон, или женщин, нанимавшихся после 1960 г. домашней прислугой во французские семьи. За прошедшие десятилетия многие из них вернулись домой в Испанию, другие получили гражданство Франции, как и итальянцы, или же сочетались браком с французами. К 1990 г. «иностранцев» испанского происхождения осталось всего лишь 20 тысяч, но на юге Франции, от Бордо до Тулузы и Монпелье, весьма заметно их присутствие, которое в Руссильоне длится уже несколько веков.
Из всех иностранцев испанцы, каталонцы в частности, оказали, вероятно, наибольшее влияние на жизнь городов, в которых они поселились, особенно на Безье и Перпиньян. В XX в. их вклад во французскую культуру сравним со вкладом итальянцев. Это деятели культуры от Пикассо до Луи де Фюнеса, от дизайнера Кристобаля Балансиаги до актрисы Марии Казарес и музыканта Пабло Казальса, жившего в ссылке в городке Праде[297] на протяжении всего периода правления Франко. В отличие от испанцев португальцы, приезжавшие во Францию в большом числе с 50-х по 70-е годы ХХ в., были в большинстве крестьянами, прибывавшими во Францию часто нелегально из-за отсутствия франко-португальских межправительственных соглашений о передвижении рабочей силы. Они были первыми нелегалами, чья жалкая участь показана в фильме «Прыжок» («О Salto») Кристиана де Шалонжа. Позже они оказались рядом с людьми, попавшими в такое же положение. После «революции гвоздик» 1974 г. в Португалии, свергнувшей диктаторский режим Салазара, португальцы все чаще приезжают и уезжают из Франции и представляют собой самую многочисленную группу иммигрантов во Франции, полностью интегрированную, но сохраняющую общинные связи, при этом они все больше смешиваются с другими согражданами, вступая в брак или получая французское гражданство.
Еврейская иммиграция из Восточной и Центральной Европы изменила состав еврейской общины, существовавшей во Франции с незапамятных времен в Марселе, Бордо, Авиньоне, Эльзасе, Париже. Специфические особенности общины начали проявляться в эпоху Филиппа IV Красивого. В XVI в. она увеличилась в связи с наплывом беженцев из Испании.
В то время существовала еврейские диаспоры — «португальская нация» и «немецкая нация», игнорировавшие друг друга повсюду, кроме Парижа. Евреи существовали не как индивиды, но только как общины. Ограничив их религиозные свободы (как и католиков и протестантов) во имя соблюдения законов Республики, революция 1789 г. превратила их в граждан.
Таким образом евреи стали французами-иудеями.
В XIX в. к этим старинным общинам, которые переживали процесс интеграции во французское общество и растворялись во французской нации, добавился значительный поток иммигрантов, бежавших из своих стран из-за погромов, количество которых росло в России, на Украине и в Польше после 1881 г., а также после Первой мировой войны. Эти евреи, политические беженцы или жертвы антисемитизма, проезжали через Францию по дороге в США, но Штаты были для них второразрядной страной или окольным маршрутом. Более 100 тысяч евреев осталось здесь, где они хотели жить «счастливо, как Бог во Франции»[298]. В 1933 г. за ними последовали те, кто подвергался гонениям нацистов.
В то время как со времен революции 1789 г. французы, исповедующие иудаизм, практически все стали членами общества и государства, крупная волна иммиграции XIX — начала XX в. принесла во Францию евреев, которые воспринимались как иностранцы, говорящие на идише, в большинстве своем ремесленники, в основном портные, краснодеревщики, скорняки, среди которых было немало бедняков. Отношение ассимилированных евреев к вновь прибывшим оставалось двойственным. Для одних эти иммигранты представляли собой то, что они отвергали, — неассимилированную общину; для других, обеспокоенных тем, что Франция становилась все более светским государством, иммигранты были подкреплением, которое могло помочь им сохранить общинную жизнь вокруг синагоги. Но и новоприбывшие иммигранты также разделились. Для одних важнее было быть профсоюзными деятелями и активистами, чем евреями, другие считали приоритетом свою еврейскую идентичность. Использование идиша и религиозные обряды стали, таким образом, первопричиной дискриминации. Сефарды — иудеи, происходившие с юга Франции, — держались перед лицом этих конфликтов в сиятельном отчуждении.
Еще в большей степени, чем другие общины иностранцев, евреи, в том числе и те, кто не был иммигрантом, вскоре все вместе взятые стали объектом воинствующего антисемитизма, который вовсю проявился во Франции во время дела Дрейфуса и в 30-е годы. Не забывали и о том, что капиталистам-евреям (Переру, Ротшильду) помогали трудящиеся, отбиравшие рабочие места у французов. Меры, спонтанно принятые правительством Виши с октября 1940 г., частично уходят корнями в это прошлое. Но 10 процентов французов-иудеев и 40 процентов евреев, родившихся за границей[299], были уничтожены под давлением со стороны немцев и в силу политики коллаборационизма.
После войны уцелевшие евреи вернулись к своим традиционным занятиям и вновь стали членами французского общества, а после появления государства Израиль традиция говорить на идише отмерла, но вновь обнаружилось некоторое стремление евреев к жизни в общинах.
В некотором смысле примерно 350 тысяч армян, составляющих общину, лучше остальных сохранили свою коллективную самобытность. Армянская община также присутствует во Франции со Средних веков, но появление крупной диаспоры связано с преследованиями и с резней, жертвами которой армяне стали во времена Османской империи. При этом массовое истребление армян по времени соседствовало с геноцидом 1915 г. Обе волны иммиграции, между которыми не делают разницы с 1920 г., полностью интегрировались во французское общество, сохранив при этом общинные связи, которые подкрепляются национальными легендами: согласно им, Армения — первое христианское королевство в Истории, существовавшее еще до Римской империи, а армяне — нация-жертва в полном смысле этого слова, причем армяне постоянно добиваются признания этой двойной характеристики, особенно второй. Как и у евреев из Центральной Европы второго и третьего поколений, у армян наблюдается неприятие рабочих специальностей, и при этом — специализация в ремеслах, удивительная изобретательность и творческие способности в области искусства. Если, говоря о евреях, нельзя не вспомнить имена художника Марка Шагала, режиссера Сержа Генсбура или певца Франсиса Лемарка, то в случае с армянами на ум сразу приходят имена певца Шарля Азнавура и писателя Анри Труайя[300].
Только в 1962 г. во Францию вернулось 800 тысяч алжирских французов («черноногих»), а в общей сложности их число составило более миллиона человек. Но кто из них мог когда-либо раньше подумать, что покинет Алжир?
Никто.
Десятью-двадцатью годами ранее алжирские французы были невообразимо далеки от подобной мысли. Ее просто-напросто не существовало. Вероятно, «черноногие» Алжира думали, что когда-нибудь наступит день и протектораты Франции — Тунис и Марокко — вернут себе независимость. Там было достаточно замедлить это событие, но подобный исход ассоциировался не с отъездом колонистов, а всего-навсего с некоторыми трудностями.
Но в том, что касалось Алжира, сама мысль о грядущих трудностях была табуирована, как и вопрос отношений с арабами.
Европейцы жили вне рамок Истории.
Однако кто в это же время в метрополии мог представить себе массовое возвращение алжирских французов? Гласно — никто. А в глубине души? Во всяком случае, не де Голль, который, напротив, полагал, что признание за алжирцами права на независимость позволило бы французам, живущим в Алжире, остаться там, где они родились, и способствовало бы возрождению сотрудничества их с арабами и с метрополией.
Эта ошибка в оценке событий объясняет причину, по которой отсутствовала политика репатриации. Ведь объявить о такой политике означало бы признать поражение и подписаться под ним, писала историк Колетт Зитникки. Впрочем, де Голль предпочитал называть репатриантов «эвакуированными», полагая, что вскоре они вернутся в Алжир. Что касается мусульман, недавно приехавших в Марсель, то их следовало называть «беженцами», и они должны были оставаться в метрополии, лишь «пока находятся в опасности».
Алжирские французы не называли себя «черноногими» этот термин стал популярным позднее. Даже для чиновников метрополии существовали арабы, евреи, испанцы, мальтийцы или французы. Каждая община завидовала другой, чаще всего они были разобщены, особенно арабы. Что касается тех, кто поселился в Алжире уже век или даже полтора назад, особенно после 1871 г., и испанцев новой волны, приехавших в Оран после гражданской войны 1936 г., то все они считали, что Алжир был их страной, либо потому, что они там родились, либо потому, что они способствовали его процветанию. «Без нас этой страны не существовало бы».
Так, например, когда французы приехали в долину реки Шелиф[301], там выращивали пшеницу, ячмень, рис. Существовали небольшие плотины, фруктовые деревья и семейное производство, в частности у племени Улед эль-Абби. Животноводством местные жители особо не занимались, они активно вели торговлю, которая была выгодна богатым семействам, но приносила мало выгоды издольщикам
После французского завоевания платившие дань племена
Конфисковав земли махзен, расквартировав племя Улед-Коссеир, превратив коллективную собственность в собственность личную, французское государство получило земли. В долине реки Шелиф, таким образом, в распоряжении французов оказалось 40 тысяч гектаров, т. е. шестая часть всех земель Алжира; каждой семье местных жителей предоставлялось от трех до четырех гектаров. Но некоторым богатым мусульманам удалось в это время увеличить свои наделы.
На землях, которые при Наполеоне III и во времена Третьей республики администрация уступила европейцам, устанавливалась свободная колонизация (закон Варнье 1873 г.).
Эта колонизация была продублирована основанием арабских деревень, которые в дальнейшем будут поставлять рабочую силу. За исключением провинции Релизан, большая часть деревень поселенцев долго влачили жалкое существование. Сорок четыре деревни местных жителей пришли в упадок. Говорят, что голод 1867 г. унес жизни трети населения.
Мало-помалу в Алжире началось строительство путей сообщения и плотин. Тем временем крупные владения поглотили самые маленькие. После хлопка местные жители попробовали разводить фруктовые деревья, но это требовало значительных средств. В 1950 г. в этой двухсоткилометровой долине обитало лишь 15 тысяч европейцев, при том что основная часть их находилась в Орлеанвиле[302] и Релизане. Это была зона процветания.
После резкого спада демографическая кривая местного населения пошла вверх, а жители гор спустились в долину, где они арабизировались. На смену издольщикам пришли арендаторы и наемные сельскохозяйственные рабочие, но в целом местное население обеднело. Хижины были не чета прежним палаткам. В 1907 г. каждый европеец владел в среднем 3,8 гектара, а каждый коренной житель— 1,14гектара. В 1950 г. европеец обладал 4,7 гектара, а местный житель — 0,46 гектара — эти данные приводят историки Марсель Эмери и Хавьер Яконо.
Таким образом, коренное население постоянно беднело, и существование городских окраин-трущоб (бидонвилей), как в старинном квартале Касба в столице Алжира, так и в «негритянской деревне» в Оране, тому свидетельство. Однако и европейцы вовсе не были богаты, далеко не все они являлись землевладельцами, как считали в метрополии. Безусловно, крупные землевладельцы существовали, они производили вино, цитрусовые, а также зерновые, были среди них даже судовладельцы, такие семьи, как Боржо или Скьяффино. Но большая часть европейцев была «мелкими белыми сошками», торговцами или мелкими собственниками, адвокатами или врачами, вероятно зажиточными, но всего лишь обогатившимися плебеями, не более того. Пойти на пляж, предаться радостям жизни, прогуляться по городским аллеям — таковы удовольствия, которые они позволяли себе на месяц во Франции, на курорте в Виши или еще где-нибудь.
Арабы были исключены из этого мира, за исключением домашней прислуги
Европейцы Алжира жили в своем мире и не ведали о требованиях арабов. Никто из читателей «Оран репюбликен», одной из двух ежедневных газет левого толка, не читал «Репюблик алжерьен», газету УДМА (Демократический союз Алжирского манифеста) Ферхата Аббаса, впрочем, довольно умеренную. В деле фальсификации выборов, продвижения «соглашателей» на ответственные посты, устройства системы исключения арабов из политической и общественной жизни европейцы рассчитывали на администрацию, при этом все время напоминая о том, что Алжир представляет собой настоящие французские департаменты. Того, кто протестовал против фальсификации выборов, изобличали как нарушителя общественного порядка. Когда ответом на европейское насилие стал терроризм арабов, в нем увидели лишь руку уголовников. Самое большое, что позволяли себе французы, так это шутить по поводу того, что сказали бы по этому случаю арабы: «Чемодан или гроб!»[303], но вскоре «черноногие» из ОАС будут использовать этот лозунг против либералов, ратовавших за реформы…
Когда начались первые систематические покушения — то, что позже назовут ноябрьским восстанием 1954 г., — «черноногие» оказали сопротивление: они уже и до этого ни в чем не хотели уступать. Очень немногие поддержали решение начать переговоры с мусульманскими политическими организациями (УДМА — Демократический союз Алжирского манифеста, МТЛД — Движение за триумф демократических свобод, КПА— Коммунистическая партия Алжира). Более того, экстремисты угрожали тем, кто, предвидя худшее, приобретал имущество в метрополии. Уступки Ги Молле Алжиру, сделанные 6 февраля 1956 г., укрепили решимость французских экстремистов, так же как и уступки, сделанные Парижем Марокко и Тунису. Путч 13 мая 1958 г. в Алжире повторил успехи 6 февраля 1956 г. Когда же затем действия де Голля после его слов «Я вас понял» 3 июня 1958 г. раскрыли мало-помалу политику, противоположную той, которой требовали «черноногие», все резко изменилось. Больше не было ни социалистов, ни коммунистов, осталось лишь разгневанное население, готовое взбунтоваться, часть которого присоединилась кОАС.
Это все или ничего, «гонка самоубийц», полагал де Голль.
На самом деле после подписания Эвианских соглашений 1962 г. «черноногие» и представить себе не могли, что власть перейдет к арабам. Начался великий исход французов из Алжира, позже воспетый Энрико Масиасом — певцом, принадлежащим к французам-«черноногим».
Гром прогремел тогда, когда никто этого не ожидал.
Этот массовый отъезд стал похож на бегство после того, как французское правительство с целью сдержать его уменьшило количество кораблей, еженедельно курсирующих между Францией и Алжиром, с шестнадцати в январе 1962 г. до трех в апреле. Пристани Алжира и Орана брали штурмом. У этих беженцев-репатриантов создалось впечатление, что их бросили, предали, и их ненависть к де Голлю отныне будет постоянной. Однако они сумели адаптироваться в социуме в Лангедоке-Руссильоне, Провансе, Париже, получив после некоторого ожидания солидные пособия. По крайней мере, так обстояло дело с небольшой частью из них — теми, кто уже был наиболее обеспеченным…
На протяжении последних двадцати лет именно вокруг иммигрантов из стран Магриба бушевали самые сильные страсти, особенно с тех пор, как Национальный фронт стал набирать очки, играя на страхах, вызванных во французском обществе наплывом арабов после деколонизации.
Страсти повлекли за собой новые ксенофобские выступления. Они были основаны на представлении о том, что из-за низких зарплат, на которые соглашались алжирские и марокканские иммигранты, французы лишались работы, что вело к увеличению безработицы. Это старый аргумент, он использовался с XIX столетия в отношении итальянцев, тогда как на самом деле уже в то время иммигранты выполняли работу, которую не желали делать французы. С алжирцами дело обстояло тем более сложно, что они были уроженцами «трех французских департаментов», а их статус французов-мусульман превращал их в особую категорию, пользующуюся с момента подписания Эвианских соглашений статусом двойной национальности. В 1974 г. в результате прекращения иммиграционной политики и кризиса в отношениях между Парижем и Алжиром сложилась новая ситуация.
Уже последние десять-двадцать лет на смену временным иммигрантам-рабочим — а потоки иммигрантов из Марокко, с гор Кабилии и из района Орана не иссякали с начала XX в. — пришла семейная иммиграция, сначала временная, а затем — с прекращением прилива иммигрантов (что связано с подъемом радикального исламизма и гражданской войной, охватившей Алжир) — и постоянная.
С этого момента ксенофобские разговоры опирались во Франции еще на один аргумент: осев в метрополии, масса иммигрантов из Северной Африки, особенно из Алжира, превращалась в угрозу национальной идентичности, тем более что эти иммигранты были арабами, мусульманами, принадлежавшими к другой культуре, которая «явно не подлежит ассимиляции» и которая не сможет интегрироваться в социум метрополии. Опасения, как бы эти иммигранты не стали во Франции троянским конем антизападного международного фундаментализма, начали в некоторой степени подтверждаться, когда в 80-е годы сразу же после исламской революции в Иране терроризм стал наносить удары по западным странам под флагом борьбы против империализма.
Однако, гражданская война в Алжире становилась бесконечной, и поскольку второе поколение иммигрантов осталось жить во Франции, произошли достаточно явные изменения. Они были обусловлены присутствием во Франции
Во-первых, еще недавно в Алжире на интернационалистские речи людей левых взглядов, патерналистски говоривших арабам, что они их «братья», последние с иронией отвечали, что они хотели быть лишь их «шуринами»… Действительно, несмотря на конфликты, а затем и войну, никогда еще количество смешанных браков между арабами и жителями метрополии не было столь велико, как сегодня. Их число практически соответствует числу браков португальцев с французами. К тому же мусульманские женщины выходят замуж, не важно за жителей метрополии или нет, примерно на два-три года позже, чем в странах Магриба, что является признаком адаптации.
Во-вторых, споры об ассимиляции, интеграции, включении иммигрантов в общественную жизнь, о многообразии сосуществующих в стране культур (мультикультурализм) ведутся французами-интеллектуалами или чиновниками, уверенными в стабильности собственного положения и плохо понимающими, что из-за расизма чаще всего именно в их среде цвет кожи является препятствием для повышения роли в обществе и продвижения по службе бывших жертв колонизации. Во Франции дискриминация — реальность в большей степени, чем в других странах: в Германии, например, еще до принятия закона 1999 г. о праве почвы[304] (ставшего настоящей революцией в иммиграционной политике страны) в парламентах земель (ландтагах) и национальном парламенте (бундестаге) заседали депутаты турецкого происхождения, в то время как Франция отличилась в этом вопросе лишь разговорами. Перед лицом подобного протекционизма, исключавшего их из ряда жизненных сфер, иммигранты, особенно алжирцы, искали выход в
Вопреки уверениям ультраправых это означает, что
Действительно, отличительные черты принадлежности алжирцев к своей национальности тому свидетельство: они мусульмане, но не в большей степени, чем французы — католики, если основываться на данных о посещаемости мечетей… И вовсе не беры просят о строительстве новых мечетей. В конфликтных ситуациях к исламу прибегают лишь как к инструменту борьбы. В Алжире и прежде так поступали для того, чтобы склонить сельское население примкнуть к ФНО или МНА, а совсем недавно — чтобы подменить крах политической и экономической интеграции Алжира идеологией фундаментализма. Во время споров о ношении исламского платка во Франции интеллигенция, занявшая ту или иную позицию, не была алжирского происхождения. Те же самые алжирцы, которые называют себя арабами (и которых называют арабами), когда-то мобилизовались в Алжире в поддержку Насера, но и пальцем не пошевельнули, чтобы поддержать Саддама Хусейна во время войны в Персидском заливе в 1991 г., в то время как в Алжире правительство и их противники — исламисты из ФИС (Фронт исламского спасения) — мобилизовали силы против «американского империализма». Можно даже сказать, что французские алжирцы все больше и больше отдаляются от своей родной страны. Об этом свидетельствует то, что они не принимают участия в конфликтах между ФИС и алжирским правительством, несмотря на то что участвуют в выборах, если те проводятся. А ведь пятьдесят лет назад французская федерация ФНО ыла одной из основных движущих сил политической борьбы в Алжире.
Это означает, что те, кто является алжирцем по рождению, все больше и больше интегрируются в жизнь Франции; что их участие в актах насилия и других действиях в городах вписывается в другие рамки — в рамки жизни в кварталах, в которых они живут, при соучастии других молодых людей; что их требования, касающиеся обучения в школе, включения в жизнь общества, защиты от безработицы, присущи не только иммигрантам, берам, но и всем остальным. Это — неопровержимое доказательство, как подтверждает деятельность организации «SOS-расизм», медленной, но необратимой интеграции алжирцев в политическую жизнь французского общества.
Не только во Франции присутствие иностранцев вызывает в обществе вопросы и полемику. Однако по эту сторону Рейна люди не хотят считаться с тем, что Франция с давних времен — страна иммиграции. Французы не хотят считаться с тем, что с эпохи революции 1789 г. их страна сложилась как национальное государство, душой которого является политический проект всемирного назначения. В таком государстве иностранец должен быть подготовлен к жизни в обществе школой, армией, другими государственными институтами и в результате перестать быть иностранцем. И если «из всех европейских стран именно во французском законодательстве наибольшее предпочтение отдается “праву почвы”, то это, конечно, потому, что Франция — единственная страна, население которой создавалось из иммиграции», — писала французский социолог Доминик Шнаппер.
Принимая во внимание вызывающий тревогу демографический спад, начавшийся во Франции еще в середине XIX в., становится ясно, что потомок иммигранта не мог избежать службы в армии в эпоху, когда сила нации измерялась количеством дивизий. Поэтому французские политики стремились законодательно закрепить и даже принудительно проводить офранцуживание детей иностранцев, поселившихся во Франции. По закону 1851 г. молодой человек — сын иностранца мог еще добровольно отказаться от французского гражданства; но по закону 1889 г., в эпоху, когда думали о реванше в отношении Германии, он уже не мог этого сделать, если его отец родился во Франции.
Однако с этими данными французы не хотели считаться, точно так же, как в эпоху «Тридцати славных лет» они не хотели думать о том, что именно Франция сама позвала к себе рабочую силу — иммигрантов. Поведение этих тружеников принималось во внимание лишь для того, чтобы заклеймить его, если оно отличалось от поведения большинства рабочих. Эта «угроза» культурной самобытности нации всегда давала пищу ультраправым партиям — от Шарля Морраса до Жана-Мари Ле Пена.
В ФРГ, где вплоть до 60-х годов иностранцы были малочисленны, туркам, работавшим в стране, дали удивительное название:
Однако в немецкой культуре, традиционно отмеченной печатью глубокого конфликта Германии с римским католическим миром, существует склонность настаивать на своих отличиях, отделять себя от других и даже исключать себя из более широкого сообщества. Так, Лютер превратил чтение Библии на народном языке в основы лютеранской Церкви. Историк культуры Иоганн Готфрид Гердер рекомендовал содействовать расцвету каждой культуры, что приводит к изоляции ее носителей. Так обстояло дело с беженцами-гугенотами: власти Пруссии-Бранденбурга содействовали их поселению в Германии, не пытаясь интегрировать в прусское общество. Власти помогали гугенотам основывать школы, храмы, суды, и те сумели надолго сохранить французскую культуру. Более того, в том или ином государстве группы «старых лютеран» диссидентов превращали в секты, так что «больше не было необходимости быть “иностранцем”, чтобы превратиться в апатрида в Германии периода Германского союза», — писал немецкий ультраправый политик Адольф фон Тадден. Позже в том же положении оказались польские рабочие Верхней Силезии, занимавшие незначительное место в рядах социал-демократии до 1914 г. Не говоря уже о месте евреев в немецком сообществе задолго до 1933 г.
В наши дни турки представлены несколькими депутатами в бундестаге (нижняя палата немецкого парламента), а их интеграция в немецкую экономику начинает принимать определенную структуру: они являются работодателями примерно для 100 тысяч немцев. Парадоксально, но они представляют собой меньшинство, которое организовано гораздо лучше, чем алжирцы во Франции. Но алжирцы — и это проверено — лучше ассимилируются в обществе Французской республики.
Унификация народов и регионов Франции проходит красной нитью по всей ее истории. Жизнь, вероятно, различается в Эльзасе, Лангедоке, Оверни, Париже или в пригородах, но эти различия, связанные с местным климатом, культурными традициями, исторической спецификой этих регионов или социальных групп, не ставит под сомнение принцип функционирования государственной машины и не вредят авторитету государственных руководителей. Некоторая автономия, которой в повседневной жизни пользуются обитатели тех или иных провинций и члены тех или иных сообществ, не является, по правде говоря, целью политической борьбы. Когда же вопросы автономии встают на повестку дня — на Корсике, в Окситании и т. д., — тогда во Франции наступает кризис. Иными словами, стране потребовалось пережить события Мая 68-го, а затем приход к власти левых сил в 1981 г., чтобы начала рождаться политика децентрализации и гласности в отношении культурной идентичности, тогда как ранее, наоборот, центростремительные силы лишь продолжали наступление на регионы. Германия и Италия, сформировавшиеся как национальные государства гораздо позже Франции, централизованы по сравнению с ней в гораздо меньшей степени, не говоря уже об Испании, где Арагон, Страна Басков, Каталония и другие регионы вплоть до сегодняшнего дня сохраняют значительные права и полномочия на региональном уровне.
Эту способность французского государства увеличивать свою территорию и унифицировать жизнь населения — с помощью налогов, законодательства и т. д. — частично связывают с феноменом сакрализации власти, унаследованным от Старого порядка, и с тесным союзом, заключенным между государством и Церковью. Тогда как в Англии этот союз был разрушен при короле Генрихе VIII, если не в 1215 г., когда на свет появилась Великая хартия вольностей и полномочия монарха были ограничены. Данный союз был также разрушен в Священной Римской империи, где вследствие лютеранской Реформации немецкие земли оказались разделены, а различные формы суверенной власти, сосуществовавшие друг с другом, ослаблены. Такая сакрализация власти представляет собой одну из характерных черт абсолютизма, и он утвердился во Франции тем более прочно, что французский монарх обладал властью, равной которой не было ни у какого другого государя, за исключением — в далеком прошлом — испанских королей.
Революция, грянувшая во Франции в 1789 г., поставила под вопрос судьбу не только монархии, но и всей социальной и юридической системы страны, рожденной от союза государства и Церкви. Дыхание Революции оказывается настолько мощным, что французская нация отныне воплощает страну прав человека и гражданина, даже несмотря на то, что, как заметил Токвиль, на самом деле «Революция сделала центральную власть более умелой, более сильной и более предприимчивой». По правде говоря, если в Великобритании усилия по демократизации государства предшествовали процессу его развития, то во Франции начиная с периода Французской революции процессы демократизации и развития государства происходили параллельно. Но процесс усиления государства здесь значительно ускорился, тогда как процесс демократизации испытал на себе самые разные превратности судьбы…
В мае 1940 г., в час катастрофы, президент Третьей республики и члены правительства под конвоем торжественно отправились в собор Парижской Богоматери, чтобы произнести молитву и отстоять службу ради спасения своей родины. Удивительная процессия для тех, кто считает, что государство и Церковь тогда были отделены друг от друга. Другими словами, руководители Франции, будучи в большинстве своем людьми светскими и неверующими, повели себя так же, как король Людовик VI Толстый: тот, находясь перед лицом угрозы со стороны Германии (1124), нанес визит в аббатство Сен-Дени, где принял знамя над алтарем, заказал молитвы о защите королевства и сделал пожертвования аббатству.
Таким образом, божественная помощь была подкреплена земным даром в адрес Церкви. Разница состоит в том, что впоследствии государство и Церковь поменялись местами: начиная с XIII в. король, а затем и государство уже не давали, а брали. Монарх установил налог на защиту королевства, налог серебром и налог кровью. Но в обоих случаях жест, сделанный руководителями Франции, имел сакральный характер.
Платить налог и обеспечивать защиту — своего сюзерена, королевства и родины — таковы две жертвы, которых государь ожидает от своих вассалов, а впоследствии и от подданных. С периода Средневековья и до XX в. данные повинности постепенно заложили основы абсолютизма, сначала монархического, а затем республиканского.
Это происходило не только во Франции: подобный порядок вещей мы обнаруживаем, например, в Англии, и аналогичных жертв король ожидает от своих подданных и в других обществах. Но во Франции специфика указанного процесса проявляется в том, что характер упомянутых повинностей связан с сильной центральной властью: такого нет ни в одной стране, граничащей с Францией.
Особенно же в данном вопросе ощутима
Во Франции «нация также дошла до того, что изгнала подручных государя, но это случилось лишь после того, как сам государь изгнал приближенных папы или епископа». Ведь с момента помазания монарха процесс его правления страной означает не только факт того, что он избран народом, но и
Истоки этой идеи лежат в христианстве. Легист Этьен из Тернэ, живший при Людовике VII, заметил, что «Тело Христа имеет двойную природу: земное человеческое тело, рожденное Девой Марией, и соборное, нематериальное тело — церковный собор. Тело Христово — это не только Тело Христа, но и другое тело, в котором Христос является главой». Аналогичные формулировки мы находим у юристов последующих веков, которые пишут уже о государственной власти. «У короля два тела: одно — естественное человеческое тело, подверженное страстям и смерти, как и тела других людей; другое же — тело политическое, частью которого являются подданные короля… король связан с подданными, подданные — с королем; и это тело не подвержено страстям и смерти, ибо, пребывая в этом теле, король никогда не умирает».
Таким образом, как считает историк Эрнст Канторович, понятие государственной тайны, концепция и источник абсолютизма представляют собой следствие смешения духовного и светского. Учитывая, что отношения между государством и Церковью формировались на протяжении нескольких веков, становится понятным смысл таких жестов государства и Церкви в адрес друг друга, как наделение почетными правами, торжественные церемонии и другие телодвижения. Но это также позволяет понять и причины появления современного государства, абсолютистского по своему характеру. Оно рождается тогда, когда власть нации заменяет собой власть государя, и это государство ведет себя так, как могла бы вести себя только Церковь. Отсюда — идея того, что подданный должен пожертвовать жизнью ради государства. И точно так же, как Церковь провозглашала участникам Крестовых походов отпущение грехов (при том, что крестовый поход воспринимается христианами как аналог покаяния — такой же, как пост, раздача милостыни, молитва), современное государство предоставляет «нравственный капитал» ветеранам войн. Гибель крестоносца в бою тем самым уподобляется акту мученичества. Папа Урбан II также говорил, что «тот, кто погибнет во время этого похода ради Христа и братьев-монахов, вне всякого сомнения, получит отпущение своих грехов». И не только ради Христа.
Между тем на церковном соборе в Лиможе в 1031 г. некий вассал герцога Гасконского узнал, что «он должен быть согласен умереть за своего сеньора. и, проявив тем самым свою верность, он станет святым мучеником». Смерть вассала ради сеньора была обычным явлением — и речь шла о том, чтобы умереть не за Гасконь, а только за ее герцога.
Изменения наступают тогда, когда
Другим источником королевской власти стало представление о власти, передающейся по наследству. Этот образ формируется в X–XV вв., постепенно обретая форму генеалогического древа династии, династических «икон власти» (по выражению Кристианы Клаппиш-Цубер). Первопроходцами в этом смысле были гвельфы (или вельфы) в Южной Германии: они возвели историю своих земель к троянцам, а затем к франкам (причем и те и другие выступали антиподами Рима), придав ей форму генеалогического древа единой семьи. То же самое позже сделали Капетинги. Правда, им пришлось столкнуться с одной проблемой: они не были кровными потомками Каролингов, и Филиппу II Августу пришлось жениться на Изабелле де Эно[306], которая подарила ему наследника — Людовика VIII. До этого, правда, такая кровная связь мало что значила, поскольку передача легитимной власти по наследству от одной династии, которая не сильно заботилась о Церкви, к другой, превосходившей ее в достоинстве, совершалась на основе принципа Божественного волеизъявления. Об этом свидетельствует порядок, в котором расположены надгробия французских королей в аббатстве Сен-Дени: слева идет ряд надгробий королей из династии Капетингов, справа — Каролингов, и обе оси сливаются в одну на гробницах Филиппа II Августа и Людовика VIII, расположенных в середине аббатства. Подобное расположение подтверждает легитимность передачи власти по наследству.
Доминиканский монах Бернар Ги представил вереницу королей Франции в форме генеалогического древа, и этот труд стал дополнением к королевской генеалогии, над которой трудились клирики, интерпретируя ее по образу и подобию библейских генеалогий. Так был упрочен сакральный характер французской монархии.
Священный характер королевской власти во Франции являет собой одну из живучих особенностей в ее истории. Но является ли сакральность постоянной спутницей любой монархической власти или же эта взаимосвязь проявляется в особых обстоятельствах и в хорошо прописанных ритуалах?
Если говорить о Франции, то выясняется, что там между эпохой Каролингов и правлением Людовика IX Святого, т. е. между IX и XIII вв., возникает
Этот аспект королевской власти проявляется в основном в процедуре богослужения по случаю помазания короля, которая превращает связь короля и власти в мистическую и которая в большей степени, чем акт делегирования власти, представляет собой коронование монарха. В акте помазания короля архиепископом Реймсским виден намек на то, что в действии участвуют сверхъестественные силы. Акт помазания превращает короля, получающего власть по наследству, в короля, получающего власть, освященную Церковью.
В ответ монарх должен защищать Церковь и сделать ее своей помощницей в мирских делах.
Основополагающая роль акта помазания королей восходила к процедуре помазания, совершенной над Пипином Коротким в 751 г.; она пришла на смену германскому ритуалу приветствия новоизбранного короля возгласом «Слава!»
Превратив короля в сакральную фигуру, наделив его полномочия религиозными атрибутами, Церковь помогла монарху укрепить его власть и создать государство. Государство начало развиваться.
Правда, в Реймсе во время процедуры помазания простой народ находится вне стен собора. От верующих требуется вера, а не участие.
По мнению Токвиля, история французской монархии до 1789 г. была историей «последовательного шествия социальной революции, революции демократической». Это означало, что граница между двумя способами осуществлять власть и управлять народом проходит не между монархией и Республикой, а между монархией божественного права и конституционной монархией. Ведь настоящим переворотом стало появление идеи о том, что теперь власть, которую король имеет над подданными, он получает от них, а вовсе не от Бога.
Именно этот переворот стал детищем века Просвещения.
Так французы порывают с политической системой, основанной на сакральном характере власти; отныне политическая система называется конституционной монархией или республикой, хотя сохраняет свои сакральные черты.
Начиная с XIV в. и эпохи могущества юристов Филиппа IV Красивого французская монархия избавляется от опеки Церкви. Уже в XVII в. королевская власть обретает уже скорее героические, нежели сакральные черты. С эпохи Людовика XIII французские короли повелевают изображать себя в образах Юпитера, Аполлона или Геркулеса: это по-прежнему призвано символизировать Божественное происхождение их власти.
Сакральным остается лишь сам титул монарха, а не конкретный человек, восседающий на троне.
Впервые об этом заявили англичане, казнив своего короля Карла I, но сохранив институт монархии.
В 1792 г. французы уничтожили оба тела короля: казнив человека — Людовика XVI — и отменив монархию…
Перемены, происходившие во Франции после 1789 г., вне зависимости от того, была ли она монархией или республикой, не привели к десакрализации власти (утрате ею священного характера). Священный характер народной власти пришел на смену власти монархической. Королевский военно-морской флот стал Национальным военно-морским флотом; аналогичная перемена произошла с Национальным собранием, и если раньше французы кричали «Да здравствует король!» (а также «король Робеспьер»), то позже из их уст раздавалось «Да здравствует народ!».
После 1789 г. процесс демократизации Франции затронул взаимосвязь светской власти с сакральным еще слабее, чем это было во времена Французской революции и после нее. Как в 1940 г., так и сегодня руководители страны сохраняют торжественные церемонии и жесты, которые упрочивают соответствующие взгляды и верования, а памятные мероприятия помогают мимоходом возрождать их.
Свидетельством этого стали церемонии «национальных похорон» маршалов Третьей республики, утвержденные парламентом. Такой чести удостоился, среди прочих, и маршал Жоффр, хотя он был неверующим человеком: таким образом, речь идет о похоронах государственной важности, которые по сути представляют собой религиозный обряд. В случае с де Голлем и Помпиду нация прежде всего проявила уважение к ним как к государственным деятелям, а затем уже их близкие воздали им дань уважения как личностям. В случае с Миттераном следует говорить о двух разных церемониях, состоявшихся в одно время: если в соборе Парижской Богоматери прошла католическая церемония, не имевшая особой религиозной нагрузки (и на этом мероприятии присутствовал весь свет), то в родном городе Миттерана — Жарнаке — имела место религиозная церемония, не имевшая особой католической нагрузки (которую никто не видел): из церкви гроб с телом Миттерана вынесли под звуки оды «К радости», писала социолог Даниэла Эрвио-Леже.
Так перед нами встает проблема: идеал, предлагаемый светской властью, не способен вызвать у народа такие же сильные эмоции, какие вызывает любовь к нации. Вот почему в таких церемониях участвуют и представители духовенства: католицизм помогает светской власти сохранить ее непрерывность.
Со времен Французской революции руководители Франции находили средства, чтобы устанавливать свою власть, а кроме того — обеспечить ее действие, проникая в самую плоть страны, включая провинции, присоединенные позже всех. Именно в этом проявляется преемственность в политике централизации, централизации, которую осуществила монархия. Кроме того, после ликвидации бывших корпораций, исчезновения провинциальных парламентов и других местных инстанций государство взяло в свои руки процесс организации общества: последнее отныне состояло из равных в правах индивидов. Государство принялось обеспечивать не только интересы отдельных людей, но и взяло на себя заботу о реализации интересов всего общества, и этот процесс после 1945 г. привел к созданию «государства всеобщего благосостояния».
Для того чтобы обеспечить расширение своих полномочий, государство прежде всего увеличило количество чиновников из органов центральной администрации: в 1789 г. их было меньше 500, в 1850 г. — примерно 2500; корпус жандармов за это же время возрос с 3 тысяч до 15 тысяч человек; число сотрудников налоговой службы составило в 1843 г. уже 60 тысяч, к этому времени в каждой агломерации появился сборщик налогов. В 1914 г. каждый одиннадцатый француз был чиновником. Тем самым власть все больше и больше дает знать о своем присутствии, а вскоре те, кто обладает ею, просто пьянеют от ощущения своего всемогущества: это круг «неприкасаемых» лиц, идет ли речь о Министерстве финансов, о префектах, а вскоре и о генеральных директорах национализированных предприятий. Напротив, активисты политических партий и даже их избиратели смотрят полузакрыв глаза на этих будущих руководителей, с которыми они связывают свое будущее, с сердцем, полным веры.
Неудивительно, что, когда простые граждане открывают глаза, они тут же сваливают все беды на государственный строй, государство, на его чиновников и на армию. От государства ожидали всего, одними и теми же голосами французы вещали, что государство — повсюду, что его слишком много и что это невозможно терпеть.
При Старом порядке природу такой централизации и ее последствия нельзя объяснить, принимая во внимание лишь количество государственных служащих во Франции: в эпоху Людовика XIV на всю страну приходилось 12 тысяч чиновников, тогда как в Испании их насчитывалось 70 тысяч. Конечно, у Испании была огромная империя, но она менее населена. Главное состоит в том, как государство уменьшает количество различных социальных групп. С каждой из них, замечает Ф. Бродель, монархия находит компромисс. Крупные дворяне, имеющие родственные связи с монархией, ведут войны и располагают рядом привилегий при дворе, превращаясь в верноподданных короля. С Церковью была заключена сделка — конкордат 1516 г., по условиям которого верхушка духовенства признала верховную власть короля. Города и буржуазия перегружены налогами, но в то же время они держат монополию на торговлю; а коррупция среди чиновников приводит к феодализации части буржуазии. Должность чиновника — это частица государственной власти, которую государство передает в пользование тому или иному лицу, — как во времена феодализма, когда земля передавалась в виде феода.
Так следствием абсолютистского режима и централизаторской политики стала
Преемственность централизаторской политики проявляется в подборе кадров на соответствующие должности: после Французской революции их статус и социальная принадлежность изменились, но действия повлекли за собой похожие и близкие по характеру последствия. На смену влиятельным королевским комиссарам эпохи Старого порядка пришли крупные чиновники. До 1789 г. выделялись три категории комиссаров: чиновники, обладающие чином, который они купили (особенно часто покупались судейские должности и должности, переходившие по наследству; для этого существовал специальный налог —
Из всей верхушки французских чиновников, служащих в аппарате центральной администрации, чаще всего на виду оказываются префекты. В 1800 г., в эпоху Консульства, химик и государственный деятель Жан Антуан Шапталь определил характерные черты работы префектов, которые в основе своей сохранились до настоящего времени: «Префект, занятный в основном исполнением распоряжений, перепоручает их супрефекту, а тот передает их мэрам городов, поселков и деревень [с 1884 г. мэры уже не назначаются правительством, а избираются муниципальными советами]. Таким образом, документ безостановочно движется по цепочке исполнителей сверху вниз, от министра — к чиновнику, а законы и распоряжения правительства спускаются вплоть до самых низов социальной лестницы со скоростью электрического заряда».
Вероятно, префект, как говорит Шапталь, также передает наверх требования, исходящие из низов, но в то же время по природе своей презирает людей, «которые в сущности лишь дети» и которых нужно наказывать (если необходимо — используя силу армии) «для их же блага». Одна из важных его задач состоит в том, чтобы добиться хорошего исполнения правительственных инструкций: он готовит «хорошие выборы», а поддержка «официального» кандидата на них при Наполеоне III была общеизвестна и недвусмысленна. Учитывая этот факт, префект весьма уязвим: он уходит в отставку вместе с правительством, которое его назначило. Еще не пришло время, когда чиновники могут объявлять, что стоят над партиями и вне партий: гораздо успешнее заставить людей поверить в это удается другим представителям чиновничьей верхушки — чиновникам ключевых ведомств государства: Счетной палаты, Государственного совета, Финансовой инспекции.
Череда различных чисток, произошедших в эпоху революций между 1800 и 1875 гг., позволяет объяснить ту двойственность, которая появляется в поведении чиновников при Третьей республике. Разрываясь между карьеризмом и необходимостью быть вне политики, высшие чиновники стремятся обрести независимость от политической власти, но олицетворять собой преемственность политики государства. Желая заполучить в свои руки подлинную административную власть, они, в сущности, считают, что идеологии и партии приходят и уходят, а их задача — объединять и контролировать жизнь страны — остается актуальной.
Вскоре, действуя под флагом компетентности, чиновники присваивают себе те полномочия, которые постепенно теряют политики, воюющие друг с другом за власть. Первые признаки рождения власти технократов проявляются тогда, когда правительство Франции в эпоху Народного фронта вручает бразды правления «техническим» министрам, таким, как Ги Ла Шамбр, ставший министром авиации, и Рауль Дотри, получивший пост министра транспорта. Как хорошо показал американский историк Роберт Пакстон, реальную власть технократы получили при режиме Виши: к ним она перешла от парламентариев, осуществивших «государственный переворот» 11 июля 1940 г.
В то время как де Голль и Дебре закрепляют переход власти к чиновникам-технократам, учредив ЭНА, призванную сделать административный корпус независимым от интересов корпораций, политических сил или регионов, деятельность Жана Монне после 1946 г. представляет собой еще один этап в процессе изъятия у парламентариев рычагов власти. Однако эта деятельность приводит к еще более радикальным изменениям.
С принятием плана Монне — Шумана по учреждению Европейского объединения угля и стали (ЕОУС), ведение дел в области угольной и сталелитейной промышленности Франции постепенно переходит из рук политиков в ведение независимой структуры, располагающейся в Люксембурге. Во главе ее стоят технократы. Перечень промышленных товаров, статус и порядок производства которых зависят теперь от этих так называемых наднациональных европейских структур, все расширяется. В 2000 г. в Брюсселе Еврокомиссия сосредотачивает в своих руках процесс принятия решений, которые «вновь спускаются вниз» на страновой уровень, вне зависимости от того, проходят ли они через сито «суверенной» государственной власти. Еврокомиссия также создает еще одну централизующую инстанцию в дополнение к уже имеющимся. С той лишь разницей, что последняя вообще прямо не контролируется гражданами стран — членов ЕС.
Приблизительно до 60-х годов ХХ в. во Франции нельзя было даже проложить дорогу в городе, не получив одобрения со стороны власти на всех уровнях: мэра, генерального совета департамента, префекта, министра… А центральная власть, наоборот, действуя под флагом всеобщего интереса, могла конфисковать собственность, иногда в пользу частных предприятий. Сегодня к этим ограничениям со стороны центральной администрации, сохранившимся и поныне, прибавились ограничения со стороны ЕС: еврочиновники в Брюсселе могут, например, принять решение о том, какой должна быть температура в сыроварне при производстве сыра в городке Сен-Нектер в Оверни.
Для того чтобы генерал де Голль и другие политические руководители Франции осознали, насколько сильна неприязнь части французской нации к централизованному государству и его чиновникам, потребовались майские события 1968 г.
В 1968 г. анархистские настроения, воцарившиеся в обществе, отражают в первую очередь неприятие государственных институтов и самого государства, гарантом величия и независимости которого стремился быть де Голль.
Вот почему 24 мая 1968 г. в Лионе де Голль заявил, что «многовековые усилия по централизации, которое в течение долгого времени были нужны нашей стране, для того чтобы осуществить и поддерживать ее единство, отныне больше не являются необходимыми». Он поручает министрам Жану Марселю Жанненэ и Оливье Гишару разработать план реорганизации административно-территориального деления Франции, который генерал связывает воедино с реформой участия французов в управлении страной; эта реформа, помимо прочего, предполагает реформу полномочий Сената. Но децентрализация будет воплощена в жизнь в 1982 г. — министром-социалистом Гастоном Деффером.
Поскольку речь идет не только о том, чтобы рассредоточить нагрузку, приходящуюся на центральную власть, но и о том, чтобы провести глубокую децентрализацию Франции, де Голль считает, что лишь референдум может стать основанием для принятия решения о начале реформы, так как она затронет всю нацию. Разъясняя суть намеченной реформы, он напоминает о том, какую привязанность питают французы к своим провинциям, о том, что эта привязанность вошла в привычку в каждом департаменте после Французской революции, но также и о том, что эта привязанность не способна в настоящий момент решать задачу социальноэкономического развития страны и поэтому «регион должен стать более подходящей административной единицей, чем департамент, который удален от центральной власти страны».
Де Голль уточняет, что речь идет не о том, чтобы делегировать префектам полномочия на уровне регионов, — это было бы разукрупнением, а о том, чтобы передать местным властям новые компетенции — для того чтобы решения по тем или иным делам принимали не чиновники из центральной администрации, незнакомые с местными условиями, а лица, избранные для этого
Ввиду всего вышеуказанного де Голль оставлял в стороне нерешенные идеологические и политические споры, которые лежали в основе долгого невнимания к роли такой единицы, как провинция. Эта единица была отменена в ночь на 4 августа 1789 г. по инициативе аббата Сийеса как олицетворение привилегий на административном уровне. Тех, кто отстаивал право на существование провинций, позже ассоциировали со сторонниками федерации, вследствие того что жирондисты не принимали эту инициативу якобинцев. Затем существовали подозрения, что сторонники возрождения провинций поддерживают Реставрацию: об этом писали Бенжамен Констан и Проспер де Барант (последний, например, является автором сочинения «О коммунах и об аристократии», 1821), когда премьер-министром Франции был граф де Виллель (1821–1828). А позже, когда усилилось влияние региональных движений, защитников провинций стали подозревать в стремлении разрушить национальное государство. Французским властям не нужна была регионализация, которая скрывает в себе автономистские движения и поощряет их развитие, а такой риск существовал в Эльзасе и Бретани, на Корсике, во Фландрии и в Окситании.
По правде говоря, суть референдума, который де Голль предложил французам, не выражена достаточно четко. Политики видели в нем прежде всего маневр, призванный положить конец влиянию Сената, и поэтому часть правых выступила против. Для простых граждан идея «участия» в управлении предприятиями, о которой также говорил де Голль, казалась уловкой, не имевшей конкретных результатов. Что касается регионализации или
Де Голль потерпел поражение на референдуме и ушел, а спустя тринадцать лет Гастон Деффер сделал тему децентрализации козырной картой первого семилетнего президентского срока Миттерана. Деффер воспевал автономию регионов и свободу предпринимательства на региональном уровне, и этот проект тогда казался адаптированным к необходимости реорганизации управления на всей территории Франции. Так страна перешла от регионализации планов развития к региональному планированию.
Означал ли этот шаг то, что дело якобинцев, разделивших страну на департаменты, поставлено под сомнение? Как бы то ни было, ответив «нет» на референдуме 1969 г., французы выразили свое негативное отношение в большей степени лично к де Голлю, чем к его предложениям.
По сути, тогда, когда централизация во Франции достигла пика, речь шла о «заблокированном» обществе, по выражению Мишеля Круазье; однако в течение «Тридцати славных лет» изменения в политике централизации требовали изменения отношения всемогущего государства к политике централизации.
Новый всплеск движений за самобытность того или иного сообщества во Франции, особенно региона, произошедший в 60-е годы ХХ в., свидетельствовал о наличии кризисных явлений на местном уровне, ведь органы местного самоуправления являлись лишь объектами административного управления. Решение предоставить депутатам местного самоуправления право принимать решения на местном уровне стало следствием анализа, имевшего двойную основу: с одной стороны, так размышляли сторонники автономии регионов, а с другой — левые теоретики. Последние стремились возродить местные свободы, ставшие «узниками капиталистического государства», как об этом писал социалист Мишель Рокар в работе «Следует деколонизировать Францию» (1966). Придя к власти, левые приняли 2 марта 1982 г. закон Деффера, согласно которому местные собрания освобождались от опеки государства, гарантировалось усиление экономического веса коммун[307], а также вводилась новая административно-территориальная единица — регион, сохраняя при этом священный статус департамента. В законе был прописан порядок децентрализации полномочий власти.
Однако процесс расширения прав у местных органов власти натолкнулся на косность налоговой системы и упадок финансовой системы на местах, в то время как увеличение числа властных структур привело к распылению ответственности между ними. Это вызвало новые подозрения у французов. Революция, которую судьи осуществили под покровом тишины — а именно операция «Чистые руки», наподобие той, что происходила в Италии, заставила представителей местного самоуправления быть более осторожными, а это парализовало их действия. Тем более, что эволюция общества привела к тому, что под подозрение начали попадать власти любого рода (руководители государственных учреждений и компаний, университетов, больниц и пр.), на которых можно было подать в суд со стороны третьих лиц, т. е. простых граждан. Негативным результатом этой эволюции в начале 2000 г. стал тот факт, что многие мэры французских городов отказались выставлять свои кандидатуры на будущих выборах, считая, что теперь их служебное положение слишком уязвимо и это парализует их действия.
Если сравнить положение во Франции с тем, что происходит в соседних с ней странах, то выяснится, что перемены в политике централизации оказались очень незначительными. Автономия, которой располагают регионы во Франции, не идет ни в какое сравнение с автономией немецких земель[308], кроме того, федеральная система Германии позволяет органам местного самоуправления принимать участие в европейском строительстве на более глубоком уровне, чем это возможно в других странах ЕС.
Ничего подобного нет во Франции; серьезные дебаты по этой теме начались лишь после того, как глава МИД ФРГ Йошка Фишер выдвинул предложения о гармонизации отношений государства и местного самоуправления в рамках единой Европы. Следует отметить, что в Англии при Маргарет Тэтчер, наоборот, начался процесс новой централизации (в 1987 г. за Англией в этом вопросе последовала Ирландия), с риском предоставить больше прав Шотландии, Уэльсу и Ольстеру.
Тому, что децентрализация во Франции проводилась централизованным способом, есть новейшие доказательства: в последние годы депутаты местного самоуправления заговорили даже о «новой централизации». Например, отмена акцизных марок, которые приносили департаментам доход в размере 12 миллиардов евро, стала индикатором этого процесса, хотя государство в ответ предложило департаментам компенсацию, тем более что эту сумму определяли генеральные советы департаментов. Так что в этом вопросе автономия департаментов уменьшилась, если вообще не была упразднена. «Это уже четвертый удар, который правительство наносит по налоговой автономии», — считает один из оппозиционных лидеров Франции; три остальных удара — это введение профессионального налога; отмена той доли, которую регионы получали от налога на жилье, а также последовательное снижение размера пошлины на право передачи собственности.
В этом вопросе социалист Пьер Моруа, принадлежащий к левому большинству в парламенте и возглавляющий комиссию по делам децентрализации, согласен с правым политиком Жан Пьером Фуркадом (см. «Le Mondе» от 2 сентября 2000 г.).
В отличие от Франции Испания формировалась из государства, в каждом из которых уже существовала собственная судебная система. Власть испанского короля, обладавшего полным суверенитетом в делах Кастилии, ограничивалась в государствах, объединенных короной Арагона: такова была традиция, лежавшая в основе законодательных сводов Испании
Несомненно, позже политика централизации Испании принесла свои плоды, но идентичность регионов (автономных сообществ) сохранилась, что хорошо продемонстрировали некоторые эпизоды гражданской войны.
Движение за автономию регионов возродилось в 60-е годы ХХ в. — в Каталонии и в Стране Басков: в последней в 1959 г. была создана организация ЭТА (Euskadi Ta Askatasuna[309] — ETA), активисты которой поставили целью борьбу за независимость от Испании.
После возвращения Испании к демократии, благодаря усилиям короля Хуана Карлоса I, в Конституции 1978 г. был закреплен принцип децентрализации: в соответствии с ним автономные сообщества вновь получили права, утраченные в период диктатуры Франко или еще раньше.
Распределение властных полномочий между государством и автономными сообществами не имеет ничего общего с положением во Франции. Потому что в Испании эти полномочия — как унаследованные от прошлого, так и новые, — как спускались сверху, так и истребовались снизу, а во Франции децентрализацию проводило только государство.
В Испании у сообществ — Андалусии, Каталонии и т. д., есть право самостоятельно принимать решения в таких областях, как общественные работы, железнодорожный и другой транспорт, экономическое развитие и т. д., а также право формировать собственное правительство. Государство сохраняет за собой исключительные права с целью обеспечения равенства между всеми испанцами в национальных вопросах, вопросах эмиграции и иммиграции, права на труд и пр. Испанский (кастильский) является официальным языком Испании, но все остальные языки, на которых говорят в стране, имеют официальный статус в тех сообществах, где они традиционно используются.
В целом в Испании существует административная система, разбитая на четыре уровня: государственный, региональный (уровень сообщества), провинциальный и муниципальный.
Между испанскими автономными сообществами и французскими регионами существует три отличия: во-первых, у сообществ гораздо более широкие права, чем у регионов во Франции, а их статус меняется от сообщества к сообществу; во-вторых, все семнадцать автономных сообществ появились не в одно время и различаются по масштабу: Андалусия состоит из восьми провинций, Астурия — из одной; в-третьих, в одних сообществах Испании трансформация происходит быстро (Страна Басков, Каталония, Галисия, Канарские острова и т. д.), а в других — медленно (Астурия, Балеарские острова, Эстремадура и т. д.). Фактором, препятствующим расширению полномочий сообществ, является их финансовое состояние.
Остается баскский вопрос. Корень проблемы состоит в террористических действиях ЭТА[310]. Вряд ли стоит думать, что власти страны, где правит демократия и существует эффективная децентрализация, оправдают поведение террористов ЭТА, даже несмотря на то что ЭТА считает себя или стремится предстать в глазах общественности демократической организацией. Что, правда, совсем не так. Опираясь на традицию противостояния столичной власти, террористы ЭТА рассчитывают путем террора стать альтернативной властью… В Истории известны и другие организации, действовавшие в Европе и за ее пределами таким же образом — чтобы или победить, или умереть.
Одна из характерных черт французского общества заключается в том, что на Западе оно дольше, чем другие, оставалось
С этой точки зрения Франция сильно отличалась от Англии: английский крестьянин перестал играть какую-либо роль уже в XVIII в., и даже в деревне его труд уже не был основой сельского хозяйства. Причина такого различия кроется отчасти в том, что в Англии раньше, чем во Франции, получила развитие морская и речная торговля. Это позволило землевладельцам и крупным фермерам, обогатившимся в разной степени, скупить земли мелких собственников — так что крестьяне-земледельцы в Англии (не считая кельтских территорий) быстро исчезли. Что же касается Франции (а также Западной Германии), то здесь, наоборот, крестьяне в конце концов захватили помещичьи земли, так что их труд и в дальнейшем оставался основой сельского хозяйства. Торговые успехи Англии позволили ее именитым гражданам огородить свои владения, что затруднило крестьянам доступ к общинным землям и другим местам выпаса скота и вынудило их продавать свои наделы, тем более что цена на их продукцию оставалась стабильной, а налоги все росли. Явление огораживания достигло апогея в конце XVIII в.; в ходе него крестьяне после продажи земли были вынуждены становиться либо наемными сельскохозяйственными рабочими или нищими, либо искать работу на фабриках в городах.
Во Франции же, наоборот, крестьяне, получив или не получив имущество Церкви в 1791 г., но в любом случае укрепив свое положение благодаря Революции и ликвидации привилегированных сословий, по крайней мере в течение нескольких десятилетий не сталкивались с проблемой огораживания больших землевладений или с ограничениями в использовании общинных земель. Кроме того, они приняли участие в индустриализации, оставаясь у себя и работая на дому. Производство и деревня долгое время были связаны друг с другом, и этот феномен, по крайней мере, в течение полутора веков формировал лицо французской экономики.
Столетняя война и демографическая катастрофа, ставшая следствием эпидемии чумы под названием «Черная смерть», крайне тяжело отразились на деревне, в то время как с развитием городов происходил рост культуры обмена и наметился подъем сельского производства. Впрочем, от региона к региону ситуация сильно различалась. Некоторые крестьяне, зависимость которых от господ была не такой сильной, пользовались упадком серважа и уменьшением повинностей и оброков, но в то же время королевские налоги, которые вначале были временными, постепенно стали постоянными и все больше росли. На севере появилась торговая земледельческая аристократия, благодаря которой территории, ранее известные своими выступлениями против существующего порядка, превратились в зоны спокойствия, в то время как на юге продолжали бушевать крестьянские восстания. С середины XIV в. симптомы внутреннего кризиса переросли в мощные дестабилизирующие факторы, апогей воздействия которых еще сильнее подчеркнула эпидемия «Черной смерти». Нехватка производства зерновых, смертоносные неурожаи, «народные возбуждения» против больных проказой и евреев обрушиваются на страну, население которой до этого непрерывно росло с XI–XII столетий. В 1250 г. равнина вокруг Шартра
С середины XIV до середины XV в. к этим факторам добавляются повторяющиеся эпидемии чумы и военные кампании, что позволяет характеризовать эпоху как
Невзгоды стихают, потом вновь возрастают в период междоусобных и Религиозных войн, затем вновь стихают к концу XVII в., чтобы вспыхнуть с новой силой позже. Так что понятен контраст между веселыми крестьянами, описанными писателем Ноэлем дю Файлем в «Деревенских беседах» в 1547 г., и «дикими животными» Лабрюйера, о которых тот пишет более века спустя. Этот феномен можно объяснить многими факторами: периодом похолодания в Европе, которое началось около 1580 г., Фрондой, войнами Людовика XIV, новыми холодами в 1697 и 1709 гг. Все они, конечно, не затрагивали в равной степени всю территорию Франции, которая в это время представляла собой скопление самых разнообразных регионов.
То, что их объединяет и позволяет объяснить общее ухудшение положения крестьян вплоть до начала XVIII в., — это медленная и неуклонная унификация бремени, которое несли на себе деревни с развитием абсолютизма, сопровождавшими его войнами и увеличением налогов.
Под гнетом оброка и барщины крестьяне должны были платить
Сеньору крестьянин платил, разумеется,
Значительная часть этих прав считалась «притеснениями», в особенности запреты, наложенные на охоту.
Со времени Карла VI охота превратилась в привилегию короля и нобилитета (ордонанс 1396 г.), и Франциск I ужесточил это правило, окончательно запретив охоту простолюдинам. Ордонанс о лесах и реках, изданный в 1669 г. Кольбером, усилил преследования против нарушителей, но отменил смертную казнь для браконьеров. А крестьяне постоянно протестовали против злоупотреблений, связанных с правом на охоту.
В «Тетрадях жалоб» — наказах депутатам Генеральных штатов 1789 г. — эта привилегия осуждается единогласно.
Что же касается
Нещадно эксплуатируемый на барщине крестьянин на себе испытал рост и увеличение количества налогов в пользу короля, которые добавлялись к тем, что он должен был платить Церкви и сеньору. Некоторые из них выросли вдвое, как, например, церковная десятина и шампар сеньору, который выплачивался отдельно от ценза.
Система королевского налогообложения вступила в период интенсивного развития после периода относительного затишья XIII в. — правлений Филиппа II Августа и Людовика IX Святого. Этот спокойный период способствовал росту населения, процветанию торговли, накоплению богатств. Торговцы, ломбардцы, евреи и Церковь стали первыми жертвами конфискаций Филиппа IV Красивого, когда тому нужны были деньги, а золотые монеты иссякли. Денежные нужды еще более возросли с началом войны, названной Столетней: когда королю нужны были средства, вводился новый налог. Отныне королевское налогообложение простиралось
В основе этой системы лежали три налога, получившие постоянный характер и которые, с учетом освобождения, все сильнее давили исключительно на крестьян:
Выплачиваемая крестьянами талья была менее тяжелой в областях так называемой «действительной тальи», особенно на юге, где она представляла собой поземельный налог. В областях «личной тальи», куда входили север и две трети всей территории Франции, талья была произвольным налогом на доходы крестьян, которые оценивались налоговыми сборщиками. Во времена Людовика XIII и особенно Людовика XIV появление сборщиков налогов в деревнях сеяло панику.
Эта «оценка» вынуждала крестьянина скрывать свои реальные доходы, и без того низкие, сводя к минимуму «внешние признаки богатства», т. е., число окон и дверей, количество помещений в доме и т. д. Эта черта крестьянской психологии сохранялась долгое время, контрастируя с поведением народов, не знавших такой многовековой податной системы. Добавим также, что размер тальи, в отличие от других налогов, устанавливался и распределялся по провинциям государем и его Советом — ни Генеральные, ни провинциальные штаты его не утверждали, и парламенты ничего об этом не знали.
Помимо этого прямого налога в 1695 г. Людовик XIV установил также
Гораздо больше крестьяне страдали от налогов на продукты питания и напитки, главным образом вино, а также на игральные карты, табак и т. д. Эти налоги были с большой точностью инвентаризированы и регламентированы при Кольбере. Можно отметить полное отсутствие равномерности в том, как этим налогам подвергались те или иные провинции; примером является то, как в Бретани собирались налоги в пользу провинциальных штатов…
Но из всех косвенных налогов — такое название, правда, появляется лишь в XVIII в. — самым тяжелым была
«Порою на полях мы видим каких-то диких животных мужского и женского пола: грязные, землисто-бледные, иссушенные солнцем, они склоняются над землей, копая и перекапывая ее с несокрушимым упорством; они наделены, однако, членораздельной речью и, выпрямляясь, являют нашим глазам человеческий облик; это и в самом деле люди. На ночь они прячутся в логова, где утоляют голод ржаным хлебом, водой и кореньями. Сравнивая меж собой людей двух наиболее далеких друг от друга званий, т. е. вельмож и простолюдинов, я вижу, что. человек из народа никому не делает зла, тогда как вельможа никому не желает добра. первый простодушен, груб и откровенен, второй под личиной учтивости таит развращенность и злобу. У народа мало ума, у вельмож — души»[313].
Лабрюйер описывает положение беднейших французов, другим удавалось жить немного лучше.
Конечно, габель, десятина, талья, подати, другие сеньориальные права или налоги в пользу короля, Церкви или сеньора ложились на плечи крестьянина огромным грузом, что было причиной народных возмущений, апогей которых пришелся на XVII в. Но не разжимаются ли тиски налогового гнета со времени Людовика XV или это косвенные налоги потихоньку занимают место прямых поборов? Во всяком случае, с данного времени вооруженные восстания становятся более редкими, и причины возмущений далеко не всегда связаны с налогами.
Но как конкретно налоги влияли на реальный доход, образ жизни крестьян? Только ли налоги оказывали на него влияние? Свою роль сыграли также демографическая экспансия XVIII в. и вытекающее из нее дробление земель (парцеллизация). Примеры, позволяющие понять, какова была жизнь крестьянской семьи в течение длительного промежутка времени, встречаются очень редко. Историк Мишелин Болан сумела воссоздать историю одной семьи в краю Бри[314] на протяжении более чем столетия (1655–1761).
Семья Маскле не принадлежала к социальной элите, так как она не упоминается в регистрах ни богатых торговцев, ни адвокатов; но она не была и бедной: это были средние крестьяне, владевшие примерно 40 гектарами не очень плодородной земли и фермой в 80 арпанов[315]. Ранее это имущество принадлежало аббатству Сен-Дени, потом было взято в аренду, а затем приобретено в начале XVII столетия. Описи имущества, составлявшиеся перед заключением брака, а также различные договора по найму позволяют приблизительно оценить достаток семьи на протяжении трех-четырех поколений. На ферме выращивались пшеница, овес, вика, дававшие превосходный урожай. В 1676 г. в сельскохозяйственный арсенал фермы входили плуг, четыре бороны, тележка для бороны; на ферме было три лошади, которые тянули тележку с боронами, тринадцать коров, от двух до четырех свиней. На протяжении всего века в описях наблюдается мало изменений, если не считать количества домашних предметов, которое выросло примерно с пятидесяти до ста девяноста: прежде всего это крюк для вешания котла над огнем, сундуки, котлы, подставки, квашни, вертела. Проблемы этой семьи заключались в наследовании, долгах, оставленных от совместного проживания семейных пар от второго, третьего, даже четвертого брака, постоянно растущей задолженности из-за ренты, которую надо было платить различным наследникам, из-за выплаты приданого. Члены семьи умирали молодыми, каждый второй ребенок не доживал до десяти лет. Женщинам приходилось рожать настолько часто, что они умирали от истощения. Просто чудо, что семье так долго удавалось сохранять собственность за собой, несмотря на сложности, из-за которых часть собственности могла бы оказаться потерянной.
Председатель Совета министров Франции Жюль Ферри, рассуждая в конце XIX в. о судьбе крестьян, приписывал им такие слова: «Первая республика дала нам землю, Вторая — право голоса, а Третья дала нам знания». Несомненно, накануне революции 1789 г. плохой урожай, нехватка и дороговизна хлеба сделали невыносимыми сеньориальные и церковные поборы, так что самые бедные из крестьян были вынуждены продать землю и стать бродягами. Взрыв, последовавший за созывом Генеральных штатов, привел, после Революции, к отмене феодальных прав и перераспределению земель, вызванному конфискацией и продажей имущества Церкви. Наконец, захват общинных земель, которые являлись причиной конфликтов на протяжении многих веков, повлек за собой такое улучшение судьбы крестьян, какого они никогда прежде не знали. Поскольку у мелкого крестьянства забота о хлебе превратилась в навязчивую идею, они считали контрреволюционным выращивание на продажу кормовых культур и даже тутового дерева (шелковицы), которая по определению имела аристократическое назначение.
Однако после 1795 г., порвавшего с принципами 1793 г., новые руководители страны утвердили основы частной собственности: отныне лишь она позволяла получить полноправное гражданство. Воодушевившись, владельцы частной собственности сочли современным и прогрессивным отбросить принцип общинного пользования землей во имя более прогрессивного способа ведения хозяйства. Жертвами такого положения вещей стали бедные крестьяне, и это вскоре предопределило миграцию крестьян с наименее плодородных гор и равнин. Таким образом, нищета и исход крестьян из деревень дали о себе знать гораздо раньше середины XIX столетия.
Тем не менее сохранявшиеся повсюду небольшие крестьянские хозяйства были характерной чертой французского общества с начала XIX в. и до начала Второй мировой войны, несмотря на то что самые выдающиеся экономисты пророчили им скорую гибель вследствие включения сельского хозяйства в рыночную экономику и, следовательно, неизбежной концентрации земли в одних руках. Эти теории получили развитие под знаком социализма, иногда марксистского толка, и их авторы были очень удивлены и даже возмущены, узнав о том, что мелкие хозяйства, считавшиеся архаичными, не исчезли раньше, как это должно было произойти и произошло в Англии. «Первая» революция земледелия конца XVIII в. действительно мало коснулась Франции, во всяком случае, меньше, чем Нидерландов или Англии: сельскохозяйственный инвентарь оставался посредственным, использование удобрений, как и совмещение животноводства с земледелием, было распространено мало, сокращение земель, находившихся под паром, представляло собой маргинальное явление.
Получается, что образ рутины восторжествовал над образом динамичного развития крупных землевладений. Однако оказалось, что сам образ упадочных мелких хозяйств отчасти неверен. Рональд Хюбшер, изучивший опросы 1909 г. о состоянии земельных владений во Франции, сравнил успехи крупных и мелких хозяйств. Его исследование показало, что в Аллье, Кальвадосе, Шаранте и ряде других областей не только происходит упадок крупных хозяйств и развитие мелких, в частности со времени создания кооперативов, но что к югу от Луары мелкие хозяйства, ни в чем не уступающие крупным в отношении средств производства, производят столько же и даже больше, чем крупные, например в Воклюзе. Конечно, в некоторых больших землевладениях дворянского происхождения, особенно в XIX в., земельная аристократия желала проявить свои новаторские качества, и они становились примером рационализации хозяйства, но таких были единицы.
Пальму первенства держали мелкие хозяйства, причем их члены все меньше стремились лишь обеспечить пропитание семьи и все больше хотели заниматься другими видами деятельности.
Этот тип хозяйства соответствует понятию, получившему название «передовая разновидность “крестьянского хозяйствования”»; оно хорошо описывает экономику Франции до начала XX в., но не позже и отвечает критериям, которые выделил экономист Александр Чаянов около 1925 г.: 1) не менее половины производства страны сосредоточено в сельском хозяйстве; 2) не менее половины активного населения занято в сельском хозяйстве; 3) существует четкая разница между городом и деревней; 4) не менее половины сельскохозяйственной продукции получено посредством труда крестьянской семейной пары, занимающейся главным образом обработкой своей земли, с помощью остальных членов семьи.
Данная ситуация кардинальным образом изменилась около середины XX в., когда крестьяне больше уже не могли иметь несколько профессий одновременно, как раньше, и либо превратились в фермеров, либо исчезли.
Помимо работы на земле у крестьян всегда была еще одна профессия, но ее значение не всегда было одним и тем же: в течение долгого времени это занятие в основном было связано с профессиями, необходимыми для жизни общины: кузнец, бочар, сапожник, каменщик, плотник. Вознаграждением за труд чаще всего служил обмен услугами. Например, в Провансе труд каменщика долгое время оплачивался оливками, виноградом, лошадью, которую ему давали напрокат. Но иногда крестьяне, имевшие дополнительную деятельность, могли участвовать в рыночной экономике: в особенности это касалось труда ткачей, сапожников, перчаточников, замочников из края Вимо[316], ножовщиков из городка Тийе[317]. Благодаря изобретениям XIX в. перечень крестьянских профессий расширяется: на железных дорогах появляются сторожа и дежурные по переезду, с появлением ткацкого станка развивается производство тонкой бельевой ткани в Берри и т. д. Вся эта деятельность осуществлялась, чередуясь с работами на земле, либо в периоды, когда в сельскохозяйственной деятельности наступали перерывы, либо когда на нее был особый спрос, — например в строительных профессиях с наступлением теплой погоды.
В своих «Воспоминаниях и рассказах» писатель Фредерик Мистраль рассказывает, как он нанимал на работу Жана Руссьера. «Что ты умеешь делать?» — «Все понемногу, я служил батраком на масличной мельнице, погонщиком мулов, каменоломом, чернорабочим, мельником, стригальщиком животных, косарем, обрубщиком ветвей тополей и даже чистильщиком колодцев». Такое разнообразие профессий одного человека чаще встречалось в областях, занимавшихся скотоводством или виноградарством, чем там, где разводились овощные культуры: в первом случае у крестьян после основной работы было больше свободного времени. С конца XIX столетия в областях с мелкими хозяйствами становится крайне важно получить работу на местном большом предприятии, например для Вара — работать на оружейном заводе в Тулоне или на судостроительных верфях Ля Сейн-сюр-Мер. На периоды обрезки кустов и сбора винограда рабочим давались отпуска, так что работы в поле и на заводе могли дополнять друг друга. Крестьяне-ремесленники и крестьяне-рабочие в основном продолжали принадлежать к своей первоначальной социальной группе, но иногда происходил разрыв. Так, начиная с 1870 г. в Ньевре и Кармо крестьянин превратился в шахтера, и только шахтера. В Тьере, наоборот, ножовщик оставался крестьянином.
Расцвет такой многосторонней деятельности относится к 1850–1880 гг.; это было не выбором крестьян, а необходимостью, так как развитие средств производства в деревне не поспевало за демографическим ростом. Тогда началось запустение самых богатых областей, но пустели также и самых бедные — крестьяне массово уходили нищенствовать.
Следующий подъем многосторонней деятельности, но уже не в таком масштабе, можно наблюдать во второй половине XX в., когда крестьяне решают остаться в деревне. Около 1960 г. каждый второй земледелец Вара и каждый четвертый виноградарь Лангедока имеют дополнительные профессии, изготавливая черепицу, фаянсовые изделия и т. д. Зато в промежутке между этими двумя периодами исход из деревни помог преодолеть перенаселение, и крестьяне могли жить, не занимаясь ничем другим, кроме обработки своей земли. Так, в долине Роны крестьяне-ремесленники практически исчезли к концу XIX столетия. В периоды с 1850 по 1880 и с 1930 по 1950 г. крестьяне были прежде всего крестьянами, и только ими. Некоторые жители изолированных территорий закрывались от внешнего мира, например в Вандее или в лесах Прованса. Другие попытались открыться, но, как, например, в Лимузене, они сначала вложили в землю деньги, заработанные в других местах, и в конце концов были вынуждены вкладываться в село или в принявший их город. Это стало первым этапом запустения земель.
В течение ряда веков, со времен Старого порядка до эпохи распространения банков, изменения в деревне происходили благодаря вмешательству нотариусов, которые выступали в качестве необходимых посредников для тех, кто брал заем. Таким образом, можно было приобретать земли и модернизировать их использование. Владельцы больших земельных наделов, которые в XIX в. считали себя модернизаторами, легко получали займы, так как нотариусы располагали необходимой информацией о ресурсах каждого. Что касается арендаторов, то им кредит открывался лишь в том случае, если они также владели землей, так что крупные фермеры, похоже, даже покупали землю только для того, чтобы иметь возможность пользоваться кредитом.
Эта помощь и эта модернизация в XIX в. принимали различные формы. Провинция Артуа была больше других открыта прогрессу, ее преимущество основывалось на разведении сахарной свеклы, строительстве сахарных заводов и продаже сахара. В Бри были сконцентрированы винокуренные заводы и продажа алкогольных напитков. В обоих случаях, благодаря нотариусам, использовались кредиты. В краю Бос вывели улучшенную породу овец, вырос урожай пшеницы, кормовые культуры высаживались на поля под паром, но все это делалось без использования кредитов. В Лангедоке традиционные источники кредита позволили восстановить виноградники после нашествия филлоксеры.
Как видим, отсутствие учреждений, дающих кредит, не связано с развитием сельского хозяйства. Наличие или отсутствие финансовых институтов не было автономным фактором, способствовавшим или замедлявшим прогресс земледелия, — это объяснял еще Жиль Постель-Винэ. Такие институты появлялись, когда в них возникала необходимость, — именно так было с банками в XIX столетии. В другой форме эта проблема возникала в связи с промышленным развитием страны.
Каждый раз, когда вставал вопрос о разделе наследства и о сохранении хозяйства, некоторые из наследников лишались земли. Как закон изменил отношения между теми, кто получал в наследство хозяйство целиком или его часть, и теми, кто лишался земли?
Во времена Французской революции (1791–1801) реформа права больше всего была направлена на исправление несправедливостей, которые могли возникнуть из-за завещаний или традиций. Отмена привилегий в ночь на 4 августа 1789 г. касалась не только общественных или городских привилегий, но также привилегий простых граждан: были отменены преимущественные права мужчины и старшего в роду и провозглашены равные права всех детей на наследство, что спровоцировало недовольство, в частности в южных провинциях, в которых, согласно обычаю, один из детей «провозглашался наследником». Во времена Директории и Консульства юрист Жан Этьен Мари Порталис попытался отыскать решение, которое помогло бы судьям находить компромисс в подобных делах. В результате был сохранен единый Гражданский кодекс, но он применялся по-разному, что способствовало разделению страны на области письменного права и области обычного права. Иногда наследники, лишенные земли, получали компенсацию, а иногда не получали, что опиралось на традиции неравноправия, существовавшие в семье или регионе. Иногда они обращались в суд.
Однако чем больше государство отдавало себе отчет в необходимости сохранения конкурентоспособности земельных хозяйств, тем больше становилось очевидно, что практика выделения компенсаций наследникам, лишенным наследства, может разорить и основного наследника.
В ходе Первой мировой войны погибло столько людей, что правительства Третьей республики, стремясь защитить после войны небольшие земельные хозяйства, ввели преимущественное присуждение наследства и выплаты лишенным его, растянутые на длительный срок. Наибольшего расцвета эта политика достигла при режиме Виши. Она продолжалась и после, вплоть до 60-х годов, так что «право старшинства сменилось на право деревенской жизни».
Но, после того как положение небольших деревенских хозяйств ухудшилось, как нам сравнивать положение лишенных земли с положением тех, кто продолжает ее обрабатывать? В некоторых случаях, например в Центральных Пиренеях, лишенные земли оказывались в явно худших условиях, особенно вдовы, если только у них не было детей. В других случаях положение лишенных было различным, но безусловные жертвы семейного решения встречались редко.
Небольшие хозяйства приспособились ко второй сельскохозяйственной революции, связанной с механизацией и введением искусственных удобрений, которая совершалась с середины XIX до середины XX столетий. Их разорение началось лишь во времена «плана Маршалла» и «Тридцати славных лет».
В двух документальных фильмах Жоржа Рукье это изменение хорошо показано во французской деревне Руэрга, остававшейся, несомненно, более архаичной, чем другие. Первый фильм, под названием «Фаррбик», был снят в 1946 г.; в нем обрисована жизнь семьи на ферме в одноименном местечке в тот год, когда там провели электричество. Оно стоит так дорого, что семья не может позволить себе перестроить дом. Прогулка после мессы и вечер народных танцев (бурре) составляют единственные праздники семьи. Круглый год она проводит на ферме, чередуя тяжелый труд в поле и в доме, где хлев расположен рядом с жилыми помещениями и где запах гнили и навоза пропитал все вокруг, — это чувствуется в фильме. Люди живут в грязи — как в Средние века, у них нет даже крана с водой.
В 1984 г. — тридцать лет спустя — Жорж Рукье вернулся в эту деревню и запечатлел ту же семью, тех же, уже состарившихся людей; этот фильм называется «Бикфарр»[318]. У семьи трудности с деньгами, она вынуждена продать слишком маленький участок земли, чтобы ее владелец мог еще обрабатывать свой надел без убытков. Один из братьев уезжает в Тулузу и работает там садовником… «Чтобы купить современный инвентарь, нужно производить. Чтобы производить, надо увеличить хозяйство. Чтобы увеличить хозяйство, надо брать в долг; все так сложно». Крестьяне продают свою ферму, так как у них нет другого выхода, но их ферма уже не та: там используются химикаты, исчезла солидарность между людьми. В конце концов, это хозяйство присоединено к другим, оно возрождается, но итог печален: тот мир и то общество исчезли.
Конечно, деревня Фаррбик/Бикфарр расположена в регионе со сложными природными условиями, и далеко не все мелкие хозяйства находились в таком плачевном состоянии на заре 50-х годов ХХ столетия. Тем не менее исход из деревни приобрел массовый характер. И он нанес по крестьянству удар еще более тяжелый, чем тот, что последовал за кризисом 80-х годов XIX в., когда международная конкуренция разорила столько французских деревень.
Третья сельскохозяйственная революция, в результате которой появились пестициды, ультрасовременное оборудование и т. д., привела, начиная с 60-х годов, к уменьшению количества хозяйств на 2 процента ежегодно и к тому, что уменьшилось число фермеров, которые в 1974 г. составляли лишь 12 процентов активного населения против 25 — в 1958 г.
Продолжалась концентрация сельских хозяйств, и вместе с ней росла их продуктивность: в 1974 г. она была в два раза выше, чем в 1946 г. Но доля сельского хозяйства в валовом национальном продукте продолжала снижаться — с 17 процентов в 1946 г. до 5 — в 1974 г.
«Конец крестьянства». Это произведение социолога Анри Мендра, название которого говорит само за себя, немного опередило события, так как оно было написано в 1967 г., но ясно предвозвещало будущее: в 1990 г. в сельском хозяйстве было занято всего 5 процентов активного населения.
Сейчас эти люди больше не называют себя «крестьянами»; они располагают необходимым техническим багажом, берут кредиты, чтобы модернизироваться, купить современное оборудование, жить, как горожане, управлять фермой, расширяться, подобно предприятию, — произошла настоящая культурная и экономическая революция. Однако этот успех сопровождается новыми трудностями: работая теперь в основном на экспорт, французское сельское хозяйство столкнулось с конкуренцией и оказалось вовлеченным в коммерческую войну между ЕЭС и США, что привело к введению квот на молоко, затем на мясо, к сокращению поддержки цен, не компенсируемых прямыми дотациями. Основными жертвами этих изменений стали мелкие земледельческие и животноводческие фермы: на заре XXI в. более трети их владельцев имели доход ниже уровня СМИГ.
С этим связаны гнев и агрессия фермеров против государства, которое бросило их на произвол судьбы, после того как они приложили столько усилий, чтобы возродить хозяйство…
Проявления агрессии связывают нынешних фермеров с крестьянами былых времен, и сегодня фермеры отчасти несут на себе ответственность за ее крайние формы. Происхождение и причины такого поведения сумел выявить Жак Ле Гофф.
Он отмечает, что в течение более чем восьми столетий Средневековья в литературе не говорилось ни слова о крестьянах. Почему? Дело в том, что труд крестьянина больше не находился в почете у идеологии, царившей в это время. Благодаря греко-римскому наследию она кичилась праздностью в обществе, жившем трудом рабов. Что касается варварского наследия, то эта культура почитала скорее военный образ жизни, так как основным ресурсом франкских и вестготских воинов были трофеи. Наконец, иудейско-христианское наследие делало основной акцент на созерцательную жизнь; и даже если св. Бенедикт Нурсийский в уставе, носящем его имя, требует исполнения ручной работы, то речь идет о форме искупления грехов. В изобразительном искусстве этих времен присутствуют только воины и священники: лишь они достойны изображения. Вытесненные из литературы и искусства, крестьяне появляются в них сначала как язычники
Усвоил ли в себе крестьянин эти черты? Очень долгое время в памяти общества он считался опасным; так что иногда он отказывается от агрессии, которой его наделяет общество, а иногда, наоборот, отстаивает свое право на нее, и тогда происходит взрыв — агрессия выходит наружу.
Не знак ли это? Как подсчитал историк Жан Ив Гренье, между 1750 г. и концом XVIII в. только во Франции было написано восемьдесят трактатов о кредите, коммерции и производстве. К таким экономистам, как Франсуа Кене, Жак Тюрго, Ричард Кантильон, следует добавить — в Англии — Адама Смита, Томаса Мальтуса, а в XIX в. Давида Рикардо, Роберта Оуэна; во Франции — Жана Шарля Сисмонди, Анри де Сен-Симона — и все они были предшественниками Карла Маркса.
Надо ли говорить, что весь этот расцвет экономической мысли произошел задолго до распространения основных промышленных новаций? Он свидетельствует о возникшей необходимости понять окружающий неустойчивый мир с его нестабильными рынками, непонятными моделями поведения, постоянно находящийся в движении.
Когда читаешь тексты указанных авторов, то замечаешь, что колебания экономики зависели не столько от производства, сколько от обмена, контролируемого капиталом. Сила производителей была меньше связана с обладанием средствами производства — как в последующие эпохи — и больше с повышением стоимости продукции — прежде всего текстиля.
Следует также отметить, что выбор эталона меры ценности был непрост, поскольку деньги меняли свою стоимость (были эластичны), цены невозможно ухватить, а стоимость труда также изменялась, и некоторые из стоимостей уже невозможно найти в перечне текущей стоимости производства. Таким образом, очевидно, что только
Оценка состояния французской экономики, особенно в том, что касается промышленности, всегда была сдержанной, как в недавнем прошлом, так и ранее, вне зависимости от того, исходила она от французов или от иностранцев. Например, после Второй мировой войны, в 1958 г., один из членов американского «мозгового треста»
Идея об отставании экономики Франции от экономики других стран настолько укоренилась, что речь уже идет о его причинах, хотя это отставание проявило себя исключительно в связи с тем фактом, что французская экономика продемонстрировала свое «опережение» экономики Англии в конце XVIII столетия. Впоследствии с отставанием связали военные поражения Франции, в частности после 1870 г., когда победу Пруссии назвали «победой стали и угля». Но к 1939–1940 гг. было доказано, что с точки зрения промышленного качества французское вооружение в то время было не хуже вооружения противника, поэтому поражение Франции стали приписывать изъянам французской политики. Но идея об отставании не увязывается ни с успехом военной кампании в 1914–1918 гг., хотя весь север Франции вплоть до Нуайона был оккупирован, а Эльзас и Лотарингия все еще принадлежали Германии, ни с «Тридцатью славными годами» после 1946 г., ни с недавними технологическими успехами конца XX столетия в авиационной промышленности, производстве вооружений, строительстве высокоскоростных поездов (TGV) и т. д.
Манера смотреть на вещи под этим ракурсом отчасти вытекает из сложившегося представления о промышленной революции, которая на самом деле была скорее не революцией, а быстрой трансформацией, коснувшейся не только промышленности, но и банковского дела, целых секторов сельского хозяйства и т. д. Но поскольку революция рассматривалась лишь с точки зрения технических достижений, то во Франции, по сравнению с этапами, которые прошла Англия, она оказалась сдвинутой, более поздней. Англия хранила в секрете некоторые из своих новшеств и вплоть до 1843 г. запрещала экспортировать отдельные станки и машины. Однако случались утечки информации, и в 1754 г. в Руане неким англичанином была открыта королевская фабрика по производству хлопковых тканей. Другой англичанин, Уилкинсон впервые во Франции осуществил плавку коксового угля.
Точно так же, уже в 1860 г., братья Перейр заказали необходимые машины и оборудование для строительства пяти теплоходов в шотландской кампании «Джон Скотт» и наняли рабочих и мастеров, которые до этого трудились на верфях в Пенкоке.
Пройдя, таким образом, обучение, с середины XIX в. французские (а также бельгийские) строители и инженеры, в свою очередь, отправились работать в Россию, Скандинавию и т. д.
Параллельно этому в обратном направлении происходил обмен знаниями: французы развивали гидравлическую технику, которая была альтернативой паровой машине; они также разработали новые строительные материалы — такие, как цемент и бетон. Затем в производстве сельскохозяйственной техники и стандартизированной продукции Европу обогнала Америка…
Конечно, в целом в трех важнейших инновациях эпохи первой промышленной революции превосходство имели англичане: речь идет о текстильных станках, коксовой черной металлургии и паровой машине, которая использовалась на железных дорогах и на океанских пароходах. Но экономика не ограничивается только этими областями.
Накануне революции 1789 г. Франция являлась первой промышленной страной в Европе, но Англия, в которой было в четыре раза меньше жителей, наступала ей на пятки. Сильные стороны французской промышленности были другими, нежели в Англии: она производила меньше угля, меньше металлов, не содержащих железа, меньше хлопковых тканей, но зато больше льна, холстины, шелка, железа. И предметы роскоши. Большие объединения здесь встречались реже, чем в Англии, и уже в 1790 г. во Франции было лишь 9 тысяч хлопкопрядильных станков «дженни»
Как показал Патрик Верлей, спрос — прежде всего на хлопчатобумажные ткани — был движущей силой технической революции, так же как техническая революция являлась движущей силой спроса.
Революция 1789 г. оказала негативное влияние на экономическую деятельность во Франции, так как разорила торговую и деловую знать, составлявшую самую активную социальную группу в промышленности — на заводах в Крезо и Анзене. Усилив мелкие крестьянские хозяйства, она помешала процессу
В Англии производство хлопка позволило повысить стоимость экспорта между 1814 и 1846 гг. на 46 процентов. Во Франции же новые технологии прядения сочетались с традиционным допромышленным ткачеством — например, в Нормандии и Ко, в то время как в Эльзасе развивались механизированные ткацкие станки. Но главное различие заключалось в том, что в Англии существовало массовое металлургическое и текстильное производство, в то время как во Франции оно варьировалось и было рассредоточено по стране, соседствуя с производством продуктов питания, строительством, выделкой кожи и т. д. Потребительские товары высокого качества преобладали над оборудованием, особенно британским, поэтому именно эти небольшие производства обеспечили медленный рост национальных богатств по всей стране. Но в плане крупного производства, по сравнению с достижениями соседних стран, Франция отныне все больше отставала. С XIX в. и до Первой мировой войны она все больше уступала своим соседям и США. Если в начале века она занимала второе или третье место, то затем переместилась с шестого на седьмое: кроме Великобритании и США ее обошли Бельгия, Швейцария и Германия. Поразительно, что между промышленным и сельскохозяйственным уровнями Франции, несомненно, была связь: ведь и в сельском хозяйстве она отстала по сравнению с теми же странами. Такая констатация позволяет понять важную роль, которую сельское хозяйство играло в процессе, названном «промышленная революция».
Это наблюдение, возможно, означает, что промышленная революция была связана не только с техническими инновациями. Впрочем, ни одна страна со слабым уровнем производства сельскохозяйственной продукции не оказалась в числе индустриально развитых стран.
Специалист по экономической истории Поль Байрох уточнил данные об этой эволюции в XIX в., сравнив Францию с другими странами. Что касается промышленного развития, то здесь основным показателем можно считать потребление необработанного хлопка на душу населения, так как в текстильном производстве было занято больше половины общего числа занятых в промышленности, а хлопок пришел на смену льну и шерсти. Англия занимает ведущее место, пока во время Второй мировой войны ее не обгоняют США; за ней следуют Швейцария и Бельгия, что свидетельствует о быстром развитии их промышленности; Франция занимает пятое место, но Германия обгоняет ее, как только немцы получают Эльзас и Лотарингию. Примерно такой же расклад получается при сравнении производства необработанного чугуна на душу населения, с той лишь разницей, что здесь США обходят Великобританию еще в конце XIX столетия. «Орудие победы индустриализации» — железные дороги развиваются сходным образом. Но в том, что касается каменного угля, отставание Франции становится все более значительным, а разрыв в потреблении движущей силы на душу населения еще более заметен. В целом следует констатировать, что медленные темпы промышленного роста Франции можно противопоставить более раннему развитию в этой области Швейцарии и Бельгии, США и даже Швеции, которое стартовало в начале, а не в конце XIX в., как считалось долгое время.
Таким образом, выдвижение Франции вперед на рубеже XVIII–XIX вв. было связано прежде всего с ее политической мощью и размерами страны, так как ее соседи были так же развиты, как и она сама; отставание в начале XX в. проявляется на этот раз в областях, символизирующих промышленную мощь, а также в том, что касается модернизации сельского хозяйства.
Одной из характерных черт индустриализации и затем промышленности была, прежде всего, их связь с источниками энергии: водой и лесом, которых было много и которые, по крайней мере, были легкодоступны, пока недостаток в виде угля низкого качества не помешал инновациям, подобным тем, что происходили в Великобритании. Промышленникам также пришлось ввозить каменный уголь, так как его количество, имевшееся во Франции, больше не удовлетворяло потребностям: политические баталии за Саарскую область после 1918 г. и затем после 1945 г. отчасти объясняются этой проблемой. Зависимость от источников энергии еще более усилилась, когда французская экономика перешла на нефть и газ, так как Сахара была потеряна именно в тот момент, когда ее нефть, казалось, решала все будущие проблемы. Обращение к гидроэлектрической энергии, а затем к атомной энергетике оказалось запоздалым или оспаривалось: гидроэлектричество — из-за нефтяных интересов, а атомные станции — из-за возникавших вопросов безопасности.
Второй характерной чертой французской промышленности была ее тесная связь с миром деревни, так как в качестве рабочей силы выступали крестьяне, которые, подрабатывая, у себя дома производили продукцию, предназначенную для производства. Вот почему во Франции, в отличие от Англии, промышленность не разрушила мир деревни: симбиоз промышленности и сельского хозяйства продлился здесь гораздо дольше, чем в других странах. Таким образом, вплоть до наступления «Тридцати славных лет» развитие промышленности не вызывало массового переселения крестьян из деревень, хотя из-за него и происходил отток населения в города. Сложившаяся ситуация повлекла за собой неблагоприятные последствия: сохранившееся крестьянство представляло естественный рынок сбыта производственной продукции — вместо экспортной торговли, — и, поскольку спрос был ограничен доходами крестьян, это ограничивало ее рост. Кроме того, французские правящие классы, воспитанные на аристократических идеалах, производственным прибылям и производству материальных благ предпочитали земельную ренту и высокие должности в администрации, в армии или на государственной службе.
Если говорить точнее, то государство во Франции всегда было движущей силой для промышленного развития — и в этом заключается третья особенность французской экономики. Как отмечает историк Денис Воронофф, государство и промышленность развивались рука об руку, и эту особенность кроме Франции можно обнаружить лишь в России. Государство всегда выступало в качестве арбитра, оно поддерживало, контролировало, а также вводило новшества. С точки зрения государства, промышленность — это «вечное дитя». Общая программа левых сил еще в 1981 г. дала начало новой волне национализации, означавшей, что, для того чтобы служить стране, крупные предприятия должны были находиться под контролем государства. Отсюда следовало недовольство крупных предпринимателей, которые сами хотели бы поставить государство себе на службу.
Период между двумя мировыми войнами стал одним из важнейших моментов в ходе процесса рационализации французской промышленности. Ее главными характеристиками были, с одной стороны, авторитет прямого начальника, который одержал верх над американским образцом иерархии чиновников, а с другой — привязка зарплаты к прибылям (как отмечал Патрик Фриденсон).
Организация промышленности по-французски не была чужда тейлоризму[319], но ее специфика заключалась скорее в том, что производственные системы Франции, например производство автомобилей и вооружений, были взаимозаменяемы.
Четвертая характерная черта — это стремление к высокому качеству и его неизбежное следствие — отказ от массового потребления. До 1939 г. рационализация заключалась прежде всего в том, что рабочие и служащие должны были отказаться от своих привычек в пользу новых методик производства, разработанных специалистами. Руководство процессом в целом затем было передано финансовым управляющим, которые адаптировали теорию Тейлора к своим законам. Вскоре их стали называть «технократами»…
Эти феномены с наибольшей яркостью проявили себя в автомобильной промышленности, в которой теоретик Фредерик Тейлор и промышленник-практик Генри Форд были первопроходцами и являли собой образцы управления. Андре Ситроен и Луи Рено были очарованы Соединенными Штатами; их отрасль взяла за основу теорию Тейлора во время Первой мировой войны. Инженер стал законным посредником между руководителем предприятия и рабочим, он организовывал работу и был проводником промышленной американизации.
До того, как Чарли Чаплин в 1936 г. снял фильм «Новые времена», французский режиссер Рене Клер в 1931 г. создал картину «Свободу нам!», которая, пародируя работу на конвейере, послужила образцом для автора «Золотой лихорадки». Она вдохновила его, за что Чаплин прислал Клеру благодарственное письмо[320].
В последние десятилетия, после «Тридцати славных лет», кризис, несомненно, усилил интернационализацию торговых путей, а многонациональные корпорации сформировали новую географию предприятий. Заменят ли границы Европы исчезающие границы Франции или и они, в свою очередь, будут снесены глобализацией?
Глобализация принесла с собой силу, которая вынудила промышленность меняться. США ощутили это на себе, когда их рынок наводнили японские автомобили; потом и Япония была вынуждена сделать свою экономику более либеральной. В конце концов, эти страны сумели не подчиниться одна другой, а приспособиться друг к другу.
Во Франции парадокс заключался в том, что, когда левые после 1983 г. попытались примирить французов с «нелюбимой» — как ее именовал Жорж Помпиду — промышленностью, примирение произошло в тот момент, когда предприятия начали ускользать из страны, в которой были созданы. Распространившись по всей планете, они зачастую переставали быть исключительно французскими.
До тех пор конкурентоспособность Франции и ее промышленности являли собой одно целое; с момента, когда предприятия начали располагаться — целиком или отчасти — вне метрополии, что известным образом повлияло на занятость населения, взаимосвязь между страной и ее предприятиями стала менее ощутимой. Предприятия располагались там, где присутствовала наиболее благоприятная инфраструктура — образование, социальная организация, квалификация.
Теперь одна социальная система начала соревноваться с другими: «То, что движется в мировой экономике, начинает соперничать с тем, что не движется; это сражение в тылу врага». Теперь уже не столько предприятия и их продукция, сколько нации начинают соперничать, когда оспаривается их легитимность или суверенитет, — мы еще вернемся к этому вопросу.
Но опору социально-экономической системы составляют люди: учителя, врачи, судьи, работники транспорта, которым кажется — и это отчасти справедливо, — что государство жертвует ими. «Те, кто приходит высказать свое замешательство перед лицом глобализации, — это именно те люди, на которых стоит рассчитывать, чтобы с успехом противостоять ей», — писал экономист Антон Брендер.
Резкий переворот, позволивший перейти от массовой продукции, которая была фирменным знаком «Тридцати славных лет», к видам деятельности, требующим творческих способностей (ноу-хау) и поэтому пользующимся спросом, стал еще одной характерной чертой новой экономической идентичности Франции. Мода и высокоточное производство — вот два примера, на которых можно увидеть, что производство вновь рассредоточивается, — например, в районе Шоле, экономическая деятельность которого дополняет ту, что находится в Париже и связана с пошивом изделий высокой моды, или ту, что находится в Савойе, где теперь располагаются новейшие технологии, на манер Эмилии, Тосканы или Силиконовой долины.
Но разве не было других переворотов?
Сразу после Второй мировой войны географическую мобильность «новых» стран можно было противопоставить стабильности Старой Европы. Так, в США центр промышленной деятельности сместился с восточного побережья в область Великих озер, а затем в Калифорнию, в то время как о себе начал заявлять Техас. В Бразилии мобильность еще более заметна: между XVIII и XX вв. активный экономический центр страны переместился с северо-востока страны в район Рио-де-Жанейро, а затем в СанПаулу… В Европе не было ничего похожего: промышленные зоны расположились там рядом с месторождениями угля или железа, в столице или больших портах и больше не двигались.
Поэтому с начала промышленной революции, следуя выводам новаторских работ д’Анжевилля 1836 г., можно противопоставить друг другу две Франции, расположенные по разным сторонам от линии Сен-Мало — Женева: на севере — развитые регионы, на юге — отсталые. Северные регионы имели лучшее питание, более существенные региональные доходы, там было больше грамотного населения, и они были лояльны государству, там было больше вспаханной земли, скот в основном приносил доход, а не использовался в работе, там были самые высокие урожаи зерновых и т. д. Но противостояние принимало и другие формы, так как на юге (и в Нормандии) проживало много протестантов, женщины были слабо заняты в производстве и находились в более зависимом положении — о котором писал Альфонс Доде в романе «Нума Руместан».
Это противостояние еще более усилилось, когда север Франции, ее восток и район Парижа между 1830 и 1860 гг. превратились в большие промышленные центры. Впрочем, были и исключения — средней руки производства в Сент-Этьене, Лионе, Крезо и Гренобле. Долгое время они сопротивлялись поглощению или расформированию, когда началось их постепенное слияние под эгидой государства, предписывавшего регулирование во избежание чересчур неравномерного развития.
С началом кризиса, последовавшего за «Тридцатью славными годами», губительного для наиболее старых производств — угля, стали, текстиля, зона тяжелой промышленности отодвинулась к северо-восточной границе, с острием, направленным в центр — в сторону Лиона. Базовые химические производства (стекло, резина, пластмассы) расположились на северо-западе и в центре страны. Наконец, производство потребительских товаров и пищевая промышленность, а также третичный сектор достигли юга и Бретани. Париж отныне стал центром только для таких сфер, как финансы, пресса и издательское дело. Промышленное зонирование, ранее осуществлявшееся от столицы, теперь производится от границ, как будто центр тяжести страны расширился и сместился. Словно экономическое распределение попало в другой контекст. Находясь в юридических и географических рамках Европы, оно нарушает границы, стремясь найти новые или вернуться в старые зоны объединения, которые уже не подчиняются прежним принципам локализации промышленности.
Таким образом, линия Сен-Мало — Женева, отделявшая еще в 1911 г. сельскохозяйственную Францию от Франции промышленной, сохранилась до 1940 г., но переселение крестьян в города и изменения в промышленности, произошедшие после кризиса 1974 г., изменили условия игры.
Как раз в тот момент, когда на исходе «Тридцати славных лет» модернизация и восстановление промышленного равновесия страны, казалось, с успехом осуществлялись, в этот процесс вмешался кризис. На самом деле резкий спад промышленности — черной металлургии в Лотарингии, компании «Манюфранс», производящей охотничьи ружья и велосипеды в Сент-Этьене, текстильной и угледобывающей промышленности на севере Франции — лишь последовал за подобным спадом в Великобритании, Канаде и США, в которых промышленность достигла потолка уже несколько десятилетий назад. Интенсивное промышленное развитие, на которое была нацелена Франция после 1945 г., было так же смещено по отношению к этим странам, как и поддержка сельского хозяйства накануне Первой мировой войны. Кризис ударил по старым крупным промышленным регионам, а также по Атлантическому побережью и судостроительным верфям; только Эльзас, регион Рона-Альпы и район Парижа частично устояли перед лицом спада больших производств, плюс некоторые сельскохозяйственные зоны — Аквитания, Вандея, — но они и не испытывали подобного роста.
По мнению демографа Эрве Лебра, важно то, что безработица не стала прямым следствием увольнений с производства. Он отмечает, что в Лотарингии и Шампани, которые являлись лидерами промышленного развития в стране, процент безработных был средним, в то время как в Пуату, окрестностях Бордо, Нормандии, Лангедоке, где промышленный спад был менее значительным, безработица достигла крайних пределов. В то же время можно отметить, что если в старых промышленных зонах — на севере, на востоке и в Эльзасе — текстильная промышленность постоянно находится на грани исчезновения, то на западе Франции появляются новые отрасли промышленности, например производство электроники, в которой на западе и в центре страны занято все больше людей, и этот рост занятности продолжается.
Если в XIX столетии в Германии единая таможенная система
Республика смогла сохранить единство страны и избежать ее раздробления, что смягчило сопровождавшее промышленный рост неравенство, нередко выгодное тем регионам, которые изначально были богаче капиталами. В результате регионы, избежавшие индустриализации, смогли сохранить свое крестьянское население, вместе с которым выжили мелкие промышленные предприятия, не эмигрировавшие на север или восток, а в качестве рабочей силы использовались бельгийцы, поляки или итальянцы.
Но как только с 60-х годов ХХ в. Национальное общество железных дорог (SNCF) отказалось от использования так называемых второстепенных путей — в Лангедоке, Бретани, на Корсике, — а Министерство национального образования закрыло коллежи или перестало обеспечивать ожидаемое улучшение положения населения, так вновь всплыли причины напряженности, воскресив тенденции регионализма в провинциях, которые были присоединены к центру в Париже позднее других. Их недовольство было все же сглажено благодаря действиям французской и иностранной туристической отрасли, способствовавшей повышению интереса туристов к образу жизни, который технократы парижской власти воспринимали как архаичный. Недовольство было смягчено также процессом рассредоточения промышленности, разместившейся в регионе Рона-Альпы, в Тулузе, Бордо, Нанте и т. д.
В то же время наметилось и другое важное изменение в развитии северных и восточных регионов: здесь промышленные предприятия мешали французам продолжать образование, противопоставляя ему возможность сразу получать зарплату. Поэтому сегодня картина частично стала обратной. Люди, которым за шестьдесят, менее образованны на юге, чем на севере, зато более молодые люди гораздо более образованны именно на юге, так как там для продвижения в обществе сделали ставку на образование. В 1982 г. в этом регионе, который когда-то был отсталой частью Франции, оказалось больше молодых дипломированных специалистов, чем во всех остальных регионах страны… То есть опять начало работать нечто вроде системы восстановления баланса.
Вновь возник аналог линии Сен-Мало — Женева, но теперь север и юг поменялись ролями, как будто необразованная часть Франции осталась на севере, а просвещенная переместилась на юг.
Как учит нас в «Непредсказуемой истории женского белья» Сесиль Сен-Лоран, после окончания периода Регентства во Франции (1715–1723) французы объяснили другим народам, что мода есть изменение, что она зависит от вкуса, как и живопись, и заставили Европу следовать своим капризам в одежде как верхней, так и нижней. Если французов выводили из себя инновации английской техники, то англичане, а затем американцы ненавидели нововведения парижанок, но потом принимали их. В XIX в. именитые граждане Бостона пересекали Атлантику, чтобы одеться по парижской моде. Для того чтобы победить моду, которую они не могли контролировать, американцы решили рационализировать женский костюм и приблизить его к мужскому. Они придумали сначала шаровары, затем юбку-брюки, пока сразу после Второй мировой войны джинсы, пригодные для обоих полов, не одержали окончательную победу.
Первый апогей парижской моды пришелся на эпоху Наполеона III. Его вдохновителем стал Чарльз Уорт — венгр, иммигрировавший во Францию и одевавший императрицу. Он ввел моду на кринолины и S-образный силуэт, поддерживаемый корсетом. Затем мода изменилась: с появлением бюстгальтера Поль Пуаре смог освободить тело от корсета. Но с началом Первой мировой войны Париж ввел новую моду, которая изменила силуэт и цвета и стала, если можно так выразиться, более военизированной. Это изменение отразила писательница Колетт, описывая впечатления солдата-отпускника. «Взволнованный, дрожащий, лишенный голоса, я вышел из поезда на Восточном вокзале, ступая неверными шагами. Я искал на платформе ту, чей последний образ за шесть месяцев не мог побледнеть в моей памяти: светловолосая худенькая молодая женщина в летнем платье, верх которого, из тонкого батиста, приоткрывал шею и часть горла. Эта молодая женщина была такой женственной, такой хрупкой и такой мужественной в час разлуки. Я искал ее, когда вдруг сдавленный голос позвал меня, и я упал в объятия очаровательного младшего лейтенантика, который разрыдался на моем плече. Шинель из серо-синего сукна с двумя рядами пуговиц красовалась на ней по последней моде окопов».
Свободное тело под невесомым, текучим одеянием и короткие волосы — эту моду «безумных 20-х» ввела Коко Шанель, которую Виктор Маргерит в романе «Холостячка» изобразил в короткой, выше колен, юбке. Джаз, чарльстон и американские бары на самом деле завоевали как Париж, так и Берлин, но именно французская столица стала настоящим городом-космополитом, в котором создавалась мода для женщин, в то время как мода для мужчин происходила из Англии. Так были выпущены трикотаж «джерси» и костюм от Шанель, клиентура которой была больше, чем у других «великих» — таких, как Уорт, Пуаре, Жанна Ланвен, — продолжавших делать неповторимые модели для каждой клиентки. Почему? Они считали, что каждой ткани соответствует определенная модель и каждая женщина вдохновляет на какую-то модель, соответствующую ее фигуре. Стремиться за модой недостойно настоящей женщины, наоборот, она запускает ее новый виток, повторяли Уорт и Пуаре, продолжавшие бороться против альтернативного течения. Они исчезли раньше середины века — в промежутке между двумя войнами.
Другим новшеством стало то, что во времена Коко Шанель высокая мода перестала служить лишь аристократии и людям королевских кровей. Кроме того, она стала одним из способов выражения для различных направлений в искусстве: модой вдохновлялись и моду создавали Жан Кокто, Пабло Пикассо и «Русские балеты» Сергея Дягилева.
Во время Второй мировой войны и после нее из-за нехватки ткани платья укорачиваются; поражение, скудность и нищета приводят к тому, что мода начинает ускользать из Парижа, а США готовятся занять его место. Именно тогда, в феврале 1947 г., появляется головокружительная коллекция парижского кутюрье Кристиана Диора, который решительно порывает с временами скудности и предлагает вернуться к началу века, к «прекрасной эпохе» с ее драпировками, длинными платьями, стягивающими талию корсетами и длинными нижними юбками. Скандал! — кричат удивленные и взбешенные американцы: мы помогаем этой стране нашим планом Маршалла, а она, вместо того чтобы распространять разумную экономию, растрачивает материал и позволяет себе самые роскошные и сложные платья. Эта мода отвечала ожиданиям, но она требовала также и средств, поэтому контракт, заключенный ателье мод с крупным промышленником Буссаком, производившим ткани, позволил Парижу вновь перехватить пальму первенства. В моде началась новая эра. И влиятельный журнал мод «Harper’s Bazaar» — отметил это, заявив: «It’s quite a révolution, dear Christian. Your dresses have such a new look»[321].
Это выражение имело успех: так появился «новый взгляд»
По сравнению с межвоенным периодом переворот был абсолютным.
Произошли и иные перемены: прежде всего, элегантные леди, воплощавшие моду, стали другими. До войны для модельеров это были клиентки высокого ранга — принцессы, знатные дамы, знаменитости высшего общества. В ту эпоху моделями работали мелкие служащие, продавщицы, а коммивояжеры поднимались к кутюрье лишь по черной лестнице. В ателье работой заправляли главная модельерша или модельер — именно эту должность у Ланвена занимал Диор. Во времена
Другое новшество: революция «нового взгляда» выходит за рамки платья и костюма. Уже в довоенное время крупные кутюрье производили свои духи и свой одеколон — первым из них был Чарльз Уорт. Теперь гамма модных товаров включала в себя чулки, перчатки, сумочки, и вскоре «бутики» от Диора до Сен-Лорана начали предлагать все аксессуары. Отныне
На ум приходит странная и, конечно, совершенно несвоевременная аналогия: знаменитый кутюрье, когда-то имевший персональную связь с клиентами, отныне потерял ее, уподобившись дирижеру оркестра. Ту же эволюцию отмечали и в медицине, где пациент также потерял персональную связь со своим врачом. На стене кабинета доктора Кнока в одноименном французском фильме висит таблица, показывающая кривую роста числа его пациентов. У большого кутюрье отныне можно обнаружить на стене кривую роста его торгового оборота.
В своей работе, посвященной пристрастиям французов и охватывающей период с 1848 по 1945 г., английский историк Теодор Зельдин задавался вопросом: почему французская музыка, в отличие от французской живописи, не стала интернациональной? Он вновь обратился к вопросу, который в 1950 г. уже поднимал музыкальный критик Бернар Гавоти: «Являются ли французы нацией музыкантов?», а также к утверждению Ж.-Ж. Руссо в его «Письме о музыке» (1753): «У французов нет музыки и не может быть, а если у них когда-нибудь будет музыка, то тем хуже для них». И то и другое высказывания, конечно, чрезмерны, поскольку в то время блистательные композиторы Франсуа Куперен и Жан Филипп Рамо были известны даже в северной Германии и поскольку позже именно Гектор Берлиоз, как он сам говорил, помог Ференцу Листу найти себя, а Шуман и Вагнер выражали ему свою признательность. А когда, в свою очередь, Ромен Роллан задавался вопросом, «почему все великие французские композиторы были иностранцами»
Тем не менее вопрос Зельдина сохраняет свою уместность, так же как и сравнение с живописью: речь идет о картинах от Жюля Мане до Пикассо, продающихся по всему миру.
Говоря о слабости французской музыки, Руссо имел в виду прежде всего оперу: он находил, что французский язык, в котором нет ударений и так много немых слогов, не зовет к пению, как итальянский; кроме того, он отмечал, что итальянский синтаксис, в котором глагол заканчивает музыкальную фразу вместе с каденцией[323], также более расположен к мелодии, — французские певцы различают только «тихо» и «громко», в то время как итальянцы располагают целой гаммой нюансов:
Действительно, в середине XVIII в. слава Жана Батиста Люлли, пришедшая к композитору при Людовике XIV, ассоциировалась с монархией и королевскими церемониями. Рост Парижа и падение роли монархии вызвали реакцию: отныне любовь к Люлли связывалась с тоской по «великому веку» Людовика XIV или с популярностью его мелодий у простого люда. Эта реакция была тем более сильной, что итальянская опера, захватившая подмостки всей Европы, во Франции была
Можно ли сказать, что именно в этот момент происходит дифференциация публики? До сих пор все слои общества посещали одни и те же спектакли и концерты, но в зале, где проходили эти мероприятия, французы находились на разных местах, в зависимости от общественного статуса. Отныне же те, кто интересовался новациями в музыке, отделились от тех, кто хотел удовлетворить потребность в удовольствии другого рода, вне зависимости от того, старая это музыка или новая. Так хоралы и хоры становились в XIX столетии во Франции все более малочисленными, и музыкальные события происходили все реже, пока в эпоху Второй империи они не достигли своего апогея. Уже совсем другая публика идет на «классический концерт» слушать Жака Оффенбаха в опера-комик — это та публика, которая потом будет горячей поклонницей джаза. Те же, кто следовал за «новациями» в музыке, в 1894 г. слушали прелюдию к «Послеполуденному отдыху фавна» и «Ноктюрны» Клода Дебюсси, который языком музыки передавал то же наложение цветных слоев, которое можно наблюдать у художника Клода Моне, создавая настоящую революцию тональностей. В «Пелее»[324], учитывая замечание Руссо, декламация была специально создана для не столь рельефного французского языка.
Следующий переломный момент наступил сразу после Второй мировой войны, когда получили распространение радио и транзисторные приемники, а вслед за ними развернулось производство грампластинок. Отныне великая музыка прошлого сопровождает рекламные ролики. Она продолжает жить лишь благодаря усилиям дирижеров и существованию искушенных меломанов: здесь следует отметить отличие Франции прежде всего от Германии, где вот уже целый век на Вагнеровские фестивали в городе Байройт собирается самая разнообразная публика. Во Франции сейчас можно наблюдать некоторое возрождение музыкальных событий такого рода, например в Экс-ан-Провансе. Этому возрождению способствовал министр культуры Франции Жак Ланг, учредивший в 1982 г. День музыки. Но самым удивительным феноменом, несомненно, стало то, что молодежь, особенно со времен «Битлз», присвоила себе музыкальные стили рок, поп, панк и, благодаря скорее плееру и наушникам, чем телевизору, изолировалась от окружающего мира, к которому она не хотела иметь никакого отношения. Молодежь способствовала необыкновенному росту и процветанию индустрии музыкальных дисков, неустанно воспевающей достоинства нового альбома по радио.
Таким образом, мнение о «неспособности французов» к музыке основано на упадке музыкального образования в школе — сейчас хоралы рождаются чаще всего в церкви; на неприятии в свое время композиторов-новаторов, таких, как Берлиоз или Дебюсси; на суждениях как политических, так и эстетических. Сегодня можно говорить также о почти полном исчезновении классической музыки и музыки современного авангарда от Оливье Мессиана до Пьера Булеза на радио, отдающего безусловный приоритет песне.
Современной живописи повезло больше.
Она появилась в эпоху между Берлиозом и Дебюсси — на выставке «Салон Отверженных» в 1863 г., на котором Эдуард Мане выставил свой «Завтрак на траве». По характеру этот салон-бис, независимый от салона Академии художеств, был учредительным, антиакадемическим, так как был открыт по инициативе Наполеона III, отреагировавшего на самоуправное удаление с главного салона многих уже известных художников, таких, как голландец Ян Йонгкинд и американец Джеймс Уистлер. Среди картин самой скандальной была картина «Купание» — это первое название «Завтрака на траве». «Это новая манера писать», — заметил Золя. Как позже скажет Гоген, живопись начинается с Мане.
Новизна заключалась в том, что сюжет картины получил самостоятельную ценность, он перестал отсылать зрителя к мифологии или истории, пусть даже к истории самой живописи, что было характерно еще для полотен Жака Луи Давида или Эжена Делакруа. Во времени и в пространстве их картин всегда присутствовал подтекст — религиозный, исторический, мифологический, — в то время как в «Завтраке на траве» смотрящая на нас обнаженная женщина поражает нас, заставляя смотреть прямо на себя. Начиная с этой даты, 1863 г., живопись основывается на восприятии, а не на воображении, как писал критик Гаэтан Пикон. За Мане последовали Эдгар Дега, Клод Моне, Камиль Писсаро. Что еще можно добавить: картина вышла из-под гнета невидимого присутствия — этого духовного прошлого, в котором заключалось ее культурное наследство. Отныне невозможно писать обнаженную женщину, видя в ней только Венеру. Художник своим взглядом смотрит на общество и даже может войти в конфликт с ценностями, носителем которых оно является. В портрете лицо перестает быть лицом изображаемого человека, теперь это то лицо, которое увидел художник. Те, кто считает, что искусство портрета умерло, так как его убила появившаяся в конце XIX в. фотография, видят лишь один аспект проблемы.
«Я тоже — правительство», — говорил еще художник Гюстав Курбе, утверждая свою автономность и право иметь собственное видение мира. В этом смысле живопись фовизма или импрессионизма, не говоря о кубистах и сюрреалистах, стала предшественницей определенного рода кино, от Жана Виго, режиссера, работавшего в духе поэтического реализма, до Жана Люка Годара, пионера «Новой волны».
Таким образом, живопись несла в себе революцию. Но было ли французское общество в период между 1863 г. и Первой мировой войной столь же революционно, сколь и взгляд на него французских и иностранных художников? За исключением министра-социалиста Марселя Семба, подарившего свою коллекцию фовистов Греноблю, картины Сезанна, Дега и Пикассо скупались именно иностранцами, среди которых один доктор Альберт Барнс — коллекционер из США, купил более четырехсот полотен, и почти столько же было куплено русскими.
Хотя не все из этих художников получили признание, они, тем не менее, дали импульс формированию большого рынка произведений искусства. И век спустя французская публика, в свою очередь, воздает им должное.
Лидерство Парижа имело ярко выраженный характер также в области архитектуры и градостроительства. Централизованное государство и его глава всегда пользовались ею, чтобы оставить память о себе потомству в камне. То, что начали короли, сооружая дворцы на Луаре или в Версале, в Париже продолжили императоры, а за ними своей личной властью и президенты Пятой республики — Жорж Помпиду и особенно Франсуа Миттеран. То, что мечтал построить в Париже Наполеон Бонапарт при помощи Пьера Франсуа Леонара Фонтена, осуществил Наполеон III вместе с бароном Жоржем Османом. Именно в Париже царит власть, и государство осуществляет важнейшие свои заказы, но благодаря централизующему духу план застройки Парижа вдохновил архитекторов, которые разработали новый план застройки Руана, в основу которого было положено пересечение улиц Тьера[325] и Жанны д’Арк (бывших Императорской улицы и улицы Жозефины), а за ним — планы застройки Тулузы, Авиньона и Марселя…
Конечно, были архитекторы, которые, подобно Эжену Виолле-ле-Дюку во времена Наполеона III, пытались противостоять стандартизации, но урбанистические проекты принимают такие формы, особенно после разрушений Второй мировой войны, что предприниматели потихоньку берут верх над архитекторами и над творчеством. Они устанавливают свои законы, когда государство выбирает путь модернизма, функционализма в стиле Ле Корбюзье, вездесущий бетон, прямоугольные пересечения улиц и пристрастие к круговому движению.
Громадные размеры столичного города все же оставляют место для частных заказов, в основном для модерна во главе с Эктором Гимаром в межвоенный период. Но не только: с середины XIX в. парижские здания разного рода и назначения использовались как образец для архитекторов по всей стране и за границей, вне зависимости от их происхождения — политического или частного. Среди них были библиотеки, как, например, библиотека Св. Женевьевы в Париже, задуманная Анри Лабрустом, архитектурные принципы которой позже будут воспроизведены в Общественной библиотеке Бостона; большие магазины, как «Бон Марше», построенный в 1876 г. Луи Шарлем Буало и Гюставом Эйфелем, копией которого стал магазин «Галери Лафайет»; парижские вокзалы, прежде всего вокзал д’Орсе и Восточный вокзал, по образцу которого построен вокзал в Туре и других провинциальных городах; парижская Гранд-опера Шарля Гарнье, о которой поэт Теофиль Готье писал, что это «современный храм цивилизации».
Именно в Париже было построено первое метро[326], а провинция и в этом последовала за столицей только несколько десятилетий спустя.
Ничто так не поражает во Франции, как контраст, который можно наблюдать между развитием образования и здравоохранения. Образование, воспеваемое государством, на протяжении истории имело своих проповедников, от Франсуа Фенелона до маркиза де Кондорсе, Франсуа Гизо или Жюля Ферри; развитие здравоохранения, стимулом которого стал прогресс гигиены, иллюстрировала целая плеяда блестящих врачей и ученых, от Франсуа Ксавье Биша до Рене Лаэннека и Луи Пастера.
Эти области сходны в том, что обе они как до, так и после революции 1789 г. находились в ведении двух главенствующих институтов — государства и Церкви. Более того, они стали предметом соперничества этих институтов, когда Конвент отделил заботу о здоровье от дел милосердия и от Церкви, чтобы передать ее медицине. Параллельно с этим и жизнь школы более века была отравлена спором о светском или религиозном характере образования, так как Церковь, как и государство, стремилась контролировать образование и обучение детей. «Нужно установить демократию людей здоровых, благомыслящих и желающих блага», — говорил один из лидеров радикалов — Леон Буржуа около 1900 г.
Именно конфликты и успехи в этих сферах были на переднем плане. Но позволяют ли они оценить прогресс здравоохранения и образования?
В конце XVIII столетия, когда зарождалась клиническая медицина, вырабатывалась политика здравоохранения, при которой болезни — и не только во время эпидемий — отныне начали рассматриваться как общественная проблема, которая понемногу отделялась от вопросов призрения и помощи. После революции 1789 г. здоровье, гигиена и хорошее самочувствие стали восприниматься как новая политическая цель, которая добавилась к традиционным функциям власти.
Государство, проповедовавшее гигиену, несло в себе идею принуждения, в то время как главной идеей государства всеобщего благосостояния была идея справедливости распределения. Врачи и государственные деятели объединялись, чтобы сформировать политику гигиены и затем здравоохранения. Это изменение делает очевидным двойное, почти противоречивое видение проблемы: с одной стороны, речь идет об авторитарной мобилизации, о защите крови нации, о гигиене, которая становится внешней давящей силой, а с другой — это видение, согласно которому государство выступает в роли защитника и гаранта защиты своих подданных, писал историк Пьер Розанваллон.
И все же развитие здравоохранения никогда не интересовало руководителей страны настолько же, насколько просвещение. Когда 25 февраля 1848 г. парижские рабочие требовали права на труд и гарантированные минимальные выплаты в случае болезни, то первое требование было принято к сведению — вышел соответствующий декрет Луи Блана, — а второе и все, что с ним связано, были забыты. Другой пример: сто лет спустя по сравнению с Министерством образования — эдаким политическим слоном — министр здравоохранения до сих пор выступает как административный карлик: его предшественник — министр по делам гигиены — появился лишь в 1920 г., причем он был практически лишен персонала и престижа. И сегодня бюджет Министерства здравоохранения постоянно приносится в жертву другим бюджетам.
Тем не менее улучшение здравоохранения и увеличение продолжительности жизни составляют одно из самых значительных достижений последних двух столетий. Основную роль в этом сыграли не только большие завоевания медицины — борьба с эпидемиями благодаря вакцинации, антибиотикам и т. д., — но и социальные и экономические изменения, сделавшие медицинские инновации эффективными. Специалисты по экологии Рене Дюбо, а за ним Иван Иллич обратили внимание на то, что в Западной Европе средняя продолжительность жизни начала увеличиваться еще в XVIII в., т. е. до победы над эпидемиями, и что уменьшение детской смертности из-за скарлатины, дифтерита, коклюша и кори произошло до появления антибиотиков и распространения вакцины против дифтерита. Эти аргументы можно оспорить, так как на рубеже Х1Х — ХХ вв. от оспы умирало в три раза больше человек в странах, где вакцинация была необязательна (Бельгия, Нидерланды, Франция), чем в тех, где прививали всех поголовно (Англия, Швеция).
Как бы там ни было, не меньшую роль в увеличении продолжительности жизни сыграло улучшение питания и условий жизни. Связь между этими факторами особенно хорошо прослеживается, если мы говорим о населении, имеющем доходы ниже определенного уровня. География департаментов и неравенство их развития также свидетельствуют об этом, так как число врачей чаще всего зависело от среднего достатка населения.
В какой-то степени можно сказать, что прогресс цивилизации способствовал распространению врачей настолько, насколько последние способствовали улучшению здоровья. Первый подъем медицины произошел в конце XVIII — начале XIX в. и совпал с появлением новой моды на гигиену, когда врачи выступали гарантами разумности реформ 1789 г.[327]Второй подъем пришелся на середину XIX в., но деревенское население продолжало существовать в мире, куда еще не пришла медицина. Самые бедные слои общества, разорившиеся в результате демографического и сельскохозяйственного кризиса 80-х годов XIX в., понемногу исчезали: улучшение здравоохранения теперь распространилось даже на самые глухие уголки страны, и, тем не менее, требуется еще больше века, чтобы этот процесс по всей стране завершился до конца.
Раз медицина, как мы выяснили, была лишь одним из факторов прогресса здоровья, то можно задаться вопросом, не было ли учреждение школ также только одним из факторов распространения грамотности среди французов — имеется в виду их способность читать написанный текст. Этот вопрос рассматривается в исследовании Франсуа Фюре и Жака Озуфа, которые отмечают, что хронология и география распространения грамотности зависят скорее от истории социального развития, чем от процесса расширения сети учебных заведений. Конечно, первый сдвиг в данной области был связан с протестантской Реформацией, предписавшей чтение Библии; этот сдвиг являлся также и техническим, потому что именно тогда появился печатный станок. Но второй сдвиг являлся социальным и противопоставил друг другу город и деревню, так как в городе было больше торговцев, юристов, ремесленников и меньше бедных крестьян и батраков-поденщиков. «Это настолько очевидно, что в тех городах XIX в., которые резко увеличивались в размерах благодаря быстрому промышленному росту “на английский манер”, уровень грамотности падал из-за массового притока новых работников. Напротив, города, в которых традиционно располагались рынки и административные центры, которые гордились своим судом, коллежем и семинарией, были настоящими буржуазными центрами распространения грамотности, так как они раньше вступили на этот путь. Это были и культурные центры, в которых умение читать и писать было воплощением культуры и прогресса»[328].
Социальное неравенство часто имело также географические корни. Несомненно, в XIX в. и позднее мы наблюдаем значительное и постоянное увеличение числа школьников, а также сокращение разрыва между департаментами. Наиболее интенсивный рост пришелся на годы, предшествующие и последовавшие за принятием закона Гизо о начальном образовании, — с 1837 по 1847-й, — хотя следует учитывать, что причиной был также демографический прирост. Несмотря на это, самые бедные регионы в середине XIX в. оставались почти полностью безграмотными, ученики здесь посещали занятия не больше трех-четырех месяцев в году, а были и не поддающиеся влиянию деревни, в которых родители забирали детей из школы по достижении последними десятилетнего возраста. То же происходило в горнодобывающих районах, где дети начинали работать очень рано. Таким образом, в середине XIX столетия в целом по стране наиболее образованными были жители Парижского региона и Шампани-Лотарингии — не считая тех, кто жил в городах среднего размера. Самыми отсталыми в этом смысле были Атлантическое побережье Бретани, Вандея и Лимузен. Но во второй половине XIX в., как мы уже видели, наметилась обратная тенденция.
После окончания Второй мировой войны критике были подвергнуты как способы функционирования образования и здравоохранения, так и люди, работающие в этих сферах. В мае 1968 г. были осуждены авторитаризм системы образования, ее принцип селективности, неприспособленность к потребностям общества, ставшего демократическим. С тех пор новые реформы и новые требования чередуются не переставая. В обществе, в котором постепенно исчезла традиционная семья, а вместе с ней и ее рамки, школа кажется подросткам местом невыносимого принуждения, необходимость которого они не могут понять.
Что касается здравоохранения и проблем, которые возникали из-за его улучшения и стоимости, то и оно было причиной крупных народных выступлений и политических кризисов, точно так же, как и в США, так как социальному обеспечению граждане уделяли внимания больше, чем любому другому завоеванию XX столетия.
Таким образом, образование и здравоохранение вместе с проблемами труда были главными целями развития Франции, но в то же время свидетельствовали о кризисах нашего времени.
Привычки и правила хорошего тона возникли при дворе — сначала в окружении сеньоров, затем монархов — и затем распространялись повсюду. Манеры аристократии имитировались прежде всего теми, кто не принадлежал ко двору и этому обществу с его столь четкими и столь стеснительными правилами жизни.
После Французской революции победившая буржуазия переняла часть этих манер; как и дворянство Старого порядка, она стремилась ко все большей изысканности, чтобы сохранить социальную дистанцию по отношению к тем, у кого не было на это средств. Сохранение социальной дистанции превращалось в самоцель, так как редкие удовольствия, которые могли себе позволить люди более низкого ранга, сразу теряли всякую ценность…
Чтобы пронаблюдать за теми изменениями, которые произошли во Франции, возьмем в качестве иллюстрации традиции приема пищи и развлечения.
Французское общество становилось все более и более демократичным на протяжении двух последних столетий именно благодаря пище. Пройденный путь огромен, если вспомнить, что в Средние века и позднее существовало большое различие между столом крестьянина и столом сеньора, монаха и короля. И кажется, что со временем это различие только увеличивалось — по крайней мере, два раза: в конце XVI в., когда наблюдался необыкновенный гастрономический расцвет на столах сеньоров, и накануне революции 1789 г., когда кухни сеньоров соперничали в изобилии, а в городах и деревнях, где не хватало хлеба, напротив, царил голод.
Перелом в сторону демократизации произошел после наполеоновской эпохи, когда гастрономия постепенно проникает в третье сословие. Буржуазия, истосковавшаяся по удовольствиям, которых она была лишена, а за ней и мелкая буржуазия смогли наконец отведать гастрономические изыски — но лишь в ресторанах, где праздновались свадьбы и заключались сделки.
Однако оставались еще и «лишние» люди — бедняки, требовавшие «работы или хлеба» и получившие их только с созданием «государства всеобщего благосостояния». Конечно, сегодня также существует разрыв между тем, что подается в благотворительных «ресторанах сердца» для неимущих, и тем, чем питаются привилегированные слои, делающие покупки в магазинах «У Фошона»[329]. И все же демократизация осуществилась, и она касается большинства жителей сегодняшней Франции.
В позднее Средневековье основную пищу французы добывали в лесу, в реках и в море. «Парижский хозяин» («Ménagier de Paris») — одна из первых кулинарных книг, написанная в XIV в., расхваливает селедку: эта рыба использовалась в пищу больше, чем другие, так как соление и холодное, а позднее и горячее копчение позволяли хранить ее достаточно долго, а кроме того, потому, что в постные дни Церковь запрещала есть мясо. Одно из древних блюд, существующее до сих пор, — это сушеная треска, приготовленная в оливковом (Ницца) или ореховом (Фижак) масле. Крестьяне ели мясо только по праздникам, в то время как сеньоры съедали в год до 150 килограммов мяса — говядины, свинины, дичи, — и мясо, жаренное на вертеле, было их любимым лакомством. В то время крупный сеньор должен был быть крупным едоком. Франки не смогли бы уважать короля, умеренного в пище: именно поэтому в 888 г. Гвидо, герцог Сполето, неспособный проглотить многочисленные блюда, состоящие из жареного мяса и дичи, собранием франков был отстранен от франкского трона. Пир служил признаком могущества: вокруг большого прямоугольного стола располагались столики с винами и водой для мытья рук, за которыми прислуживали виночерпии. Оленина по рецепту Карла Великого, замаринованная с луком, петрушкой и сельдереем, которую подавали вместе с курицей, фаршированной миндалем; круглый пирог в форме башни или крепости — вот некоторые из блюд, подававшиеся на пирушках, которые иногда длились по нескольку дней.
Контраст между пищей крестьян и сеньоров в XII–XIII вв. можно дополнить контрастом, существовавшим между пищей горожан и пищей жителей деревень. Гастрономическим символом этого разделения стал белый хлеб со стороны первых и кашеобразные супы с черным хлебом — со стороны вторых. Точно так же свежая рыба — как, например, угорь из «Романа о Лисе» — и свежее мясо с рынка противопоставлялись соленому мясу из деревни, которое горожане ели все менее охотно. Появление баранины также было признаком различия, так как горожане не потребляли его в тех регионах, где оно входило в рацион жителей окрестных деревень. Городская идентичность выражалась в том, что горожане возмущались, когда в городе был только черный хлеб. Несколько веков спустя — на этот раз в деревнях на юге — крестьяне отказываются есть плоды каштана. Теперь потребление их в пищу становится проявлением упадка, и каштанами кормят исключительно свиней.
Что касается монашеского стола, то историк кулинарии Энтони Роули отмечал, что карта его распространения по Франции выглядит как указатель будущей сети трехзвездочных отелей в путеводителях «Мишлен» — от Сен-Пьера рядом с Везле[330], до Вона рядом с Клюни[331], в Нове[332] и Вильнёв-лез-Авиньоне[333]. С XII в. монашеская пища вызывает осуждение, которое, в частности, высказал настоятель Клюнийского аббатства Бернар Клервоский. «В своих трапезах, чтобы восполнить недостаток мяса — единственной запрещенной для вас пищи, — на первое и на второе вам подают огромных рыб. Не пресытились ли вы тем, что вам подают блюда, приготовленные с такой тщательностью и таким кулинарным мастерством, что первые не мешают пройти последующим. и что разнообразие предупреждает отвращение? Кто сможет, например, описать все способы приготовления яиц: их взбивают, переворачивают, рубят, жарят, пекут, фаршируют. Странное дело! Как только мы становимся монахами, у нас слабеет желудок. После таких обедов встаешь из-за стола с надувшимися венами, с тяжелой головой — что еще можно делать, кроме как уснуть? Разве позабавиться с какой-нибудь служанкой.»..
Если почитать Альфонса Доде, становится очевидно, что то, о чем писал Бернар Клервоский, сохранилось и далее. В одном из «Писем с моей мельницы» он рассказывает, как преподобный Дом Балагер, исходя слюной при мысли об ожидающем его рождественском ужине, на который были приготовлены фаршированные индейки, карпы с золотистой корочкой и рябчики, служит «три мессы без песнопения», увеличивая скорость богослужения, заменяя
Конечно, в году кроме сорокадневного Великого поста насчитывается еще много постных дней. Но в эти дни кроме рыбы допускалось употребление лягушек, улиток, креветок — которые появляются на картинах начиная с XIII в. (как, например, «Тайная вечеря с креветками») — и даже. бобров, так как монахи предпочитали считать, что бобры живут в воде… Чтобы получить от папы разрешение на употребление сливочного масла в дни поста, жители Нормандии собрали деньги на строительство одной из башен Руанского собора, прозванной «Масляной», и разрешение было получено. Это нарушение стало вскоре встречаться так часто, что протестантские церкви отменили все предписания, касающиеся постов.
Конечно, христиане-аскеты проявляли некоторую сдержанность. По свидетельству одного из агиографов Людовика IX Святого, блаженный король, говоривший за столом о Боге, «в приправу добавлял воды». «Государь, вы разрушаете вкус блюда, лишаете его смака». — «Не беспокойтесь об этом, мне так больше нравится». «И он делал это из-за одной воздержанности, чтобы ограничить свой аппетит».
Вопреки сложившемуся мифу переворот в питании произошел не из-за появления во французской кухне пряностей, а вследствие американского влияния.
По правде говоря, пряности употреблялись в пищу задолго до Крестовых походов: еще в римскую эпоху они были широко распространены, в частности перец. Новизна состояла в том, что с конца Средневековья им начали придавать медицинское значение, так как пищеварение воспринималось как приготовление пищи: считалось, что перец разгоняет ветры, устраняет спазмы, вызывает мочеиспускание; что корица укрепляет печень и желудок и т. д. Но самым главным было то, что специи, привезенные из мира изысканности — арабской цивилизации, — отличали блюда тех, кто мог себе это позволить, т. е. главным образом аристократии, от блюд прочих людей.
Из Америки были привезены прежде всего кукуруза и картофель; последний появился в Севилье в 1573 г., а в 1600 г. французский аристократ Оливье де Серр отмечает его присутствие в Альпах. Жители областей, богатых зерновыми, противились использованию картофеля в пищу — его выращивали на полях под паром и кормили им свиней. Потребовался авторитет короля, которого в курс дела ввел агроном Антуан Пармантье, чтобы эти клубни начали употреблять в пищу привилегированные классы, хотя жители предгорья Альп к тому времени уже почти два века наслаждались блюдами из картофеля — «картофель а-ля Дофине»
Продукты привозились из Америки, но посредниками были итальянцы. И в то время как высшее общество Франции итальянизируется, становится более изысканным, французы открывают для себя новые продукты и блюда: макароны, артишоки, дыни, фруктовый мармелад, — как это случилось, например, во время большого путешествия Екатерины Медичи и Карла IX по Франции.
Крупным поворотом в истории кулинарии стало появление напитков колониального происхождения. Во-первых, шоколад — продукт смешивания какао с сахаром. Он пришел во Францию через Испанию и стал модным напитком при дворе Людовика XIV. Во-вторых, это кофе, привезенный из Турции через Марсель армянами и итальянцами. Первое кафе в Париже, открытое сицилийцем Франсуа Прокопом, стало модным благодаря актерам театра «Комеди Франсез» и затем энциклопедистам — Дидро, Руссо, часто посещавшим его. Накануне Французской революции в Париже было уже более шестисот лавочек, где можно было отведать кофе. Постоянно росло потребление именно кофе, а не чая, хотя считалось, что чай помогает при подагре и несварении желудка. Пристрастие к этим напиткам повлекло за собой увеличение потребления сахара, который, в той или иной форме, становится одним из базовых продуктов питания в городе.
Все вышеописанное относится к городскому столу. Что касается деревни, то там едят суп, сдобренный небольшим количеством жира, сливочного или растительного — в зависимости от региона — масла или, лучше, сала или соленой свинины. Но основным в крестьянском «меню» был хлеб, который окунали в суп, — черствый хлеб, в то время как в городе он был свежим, и чаще ситный, а не белый. Хлеб из ржаной или ячменной муки в виде большого колеса в десять-двадцать фунтов весом, защищенный толстой коркой, был едой в полном смысле этого слова — крестьяне «размачивали суп» в бульоне, т. е. именно хлеб и назывался «супом»… Свинину, солонину, птицу, косуль, куропаток, если удавалось их достать, употребляли в пищу только по праздникам. Но именно качество потребляемого хлеба, более или менее белого, было тем признаком, по которому различались социальные слои. Самые бедные могли позволить себе лишь галеты и жидкую кашу.
Вместе с Французской революцией и переменами в промышленности в XIX в. возникает новое крупное явление — рестораны. Конечно, и раньше существовали постоялые дворы, трактиры и гостиничные табльдоты[335], но упадок аристократии привел к тому, что их функции захватили кулинары, которые, в частности в Париже, превратились в рестораторов. Их становится все больше, и в XIX в. происходит второй взлет гастрономии. Книга «Физиология вкуса» Жана Брийа-Саварена относится к 1825 г., рецепты Александра Дюма — к середине века, а «Альманах гурманов» Гримо де Ла Рейньера — к 1803 г. Книги Бальзака переполнены названиями блюд, на которых рестораны делают себе состояние: «индейка в трюфелях», «матлот из угрей», «миноги с кровью», «паштет по-турски».
Распространение ресторанов было связано не только с тем, что аристократическая кухня стала доступной буржуазии. Отныне в бесчисленных и более скромных заведениях питаются рабочие, которых промышленная революция привела в город и которые работают далеко от дома. Если бифштекс с жареной картошкой воплощал трапезу простолюдина, то рестораны для богатых буржуа противопоставляли этому блюду самые сложные и изысканные меню.
Описывая современное питание, философ Ролан Барт отмечал, что сейчас пища ассоциируется скорее с определенной ситуацией, а не со своей сущностью: ее протокольное качество стало более важным, чем ее питательные свойства, по крайней мере, с того момента, как утолен голод. Свидетельство тому — кофе, качество и происхождение которого, из Бразилии или из арабских стран, оказывается менее важным, чем его функция. Считаясь изначально нервным возбудителем (и это качество его никогда не отрицалось), кофе, тем не менее, всегда ассоциировался с перерывом, отдыхом. Таким образом, из субстанции он превратился в обстоятельство.
В самом деле, оказывается, что меню светского ужина, республиканского банкета или свадебного стола, романтической трапезы или делового обеда были совершенно непохожими друг на друга. Их роднило только то, что они украшались вновь возникавшими изысканными блюдами: гусиным паштетом (фуа-гра), появившимся в XVI столетии в Аквитании и Эльзасе; трюфелями, известными с очень раннего времени, но получившими распространение в XIX в.; ортоланом[336], представлявшим собой верх изысканности; черной икрой, появившейся довольно поздно и подававшейся только в сосуде из золота или слоновой кости, но никогда — в серебряном сосуде, так как считалось, что серебро придает ей дурной вкус.
Отныне у каждого продукта питания был персональный статус и своя индивидуальность. Например, начиная с XIX в., дичь перестала быть привилегией аристократии, теперь это символ завоеванного равенства, и «ее привлекательность не исчерпывается только удовлетворением гордости едока, ведь она источает запах дикости и мощи, которого нет в других блюдах», — писал историк Жан Поль Арон. Рис, который был в большой моде в начале XIX в. — правда, только в качестве легкого блюда перед десертом, — впоследствии получил широкое распространение и сразу же начал терять свой привилегированный статус. Сухие овощи — стручковая фасоль и чечевица — присутствовали на крестьянском столе, но постепенно исчезли в кухне высшего общества, где ведущую роль играли зеленая фасоль, шпинат, а еще больше спаржа: последняя превратилась в настоящую звезду, уничтожившую лук-порей под соусом. Если до революции 1789 г. кушанья и рецепты, меню и манеры в еде либо были связаны с местными традициями, либо составляли привычки аристократии, то в XIX в., с подъемом буржуазии, все резко изменилось. Париж стал центром, из которого исходит власть и который служит образцом для остальной территории страны.
Банкеты, например те, что проходили во время «банкетной кампании» в 1847–1848 гг., или банкет всех мэров Франции, организованный 21 сентября 1900 г. президентом Республики Эмилем Лубе, сделали популярной и упорядочили стремившуюся к униформизации кухню высшего общества.
Таким образом, «высокая кухня» зародилась не в регионах, хотя прежде своя «высокая кухня» существовала в каждой провинции. Она приобрела статус, позволивший ей прославиться на весь мир через совершенство парижских кулинаров, через правление якобинцев, через расширение числа тех, кто мог посещать все более рафинированные вечера, на которых постепенно появились программа, церемониал и прекрасный пол.
В своей основе «новая кухня», победившая в 80-х годах ХХ в., была бледным подобием феномена, имевшего место еще в XIX в.: как когда-то сорт груши «дюшес» вытеснил триста других сортов груш, существовавших во Франции, так и сегодня эскалопы из семги со щавелем из Дюнкерка едят в лангедокском городе Безье, а также в Лос-Анджелесе или Токио, увековечивая славу французских шеф-поваров; вчера это был Александр Дюмен из города Сольё в Бургундии, сегодня это Ален Дюкас, Тайлеван или Жоэль Робюшон.
Понятно, что ожидаемое возвращение традиционной кухни может рассматриваться не как реакция, а скорее как более справедливая гастрономическая оценка. Но еще нужно, чтобы засилье новой кухни не сменилось засильем чего-нибудь другого…
Сегодня у семейной трапезы появились некоторые новые черты. Во-первых, возможно в связи с диетическим питанием, увеличилась доля молочных продуктов в той или иной форме — по их потреблению французы занимают первое место в мире. То же самое можно сказать о потреблении бутилированной минеральной воды. Кроме того, что касается еды в ресторане, можно говорить об интернационализации вкуса французов. Каждая культура внесла свою долю в их каждодневную пищу: английские тосты, балтийские рольмопсы, североафриканский кус-кус, индийская приправа карри, венские пирожные, русские блины, испанские острые колбаски «чоризо», мексиканский перец чили с мясом, венгерский гуляш, итальянская пицца — это примеры лишь из отдельных стран, не говоря уже о растущей популярности китайских ресторанов.
Наконец, появилась мода на натуральные продукты, так называемые биопродукты, а это не что иное, как продолжение моды на продукты «проверенного происхождения»: масло из Исиньи или Эшире, цыпленок из Луэ, который соперничал с цыпленком из Бресса, спаржа из Марманда, анчоусы из Коллиура, артишоки из Бретани и т. д.
Можно сказать, что после сложных рецептов и «новой кухни» естественные продукты берут реванш.
Конечно, между праздником и каникулами нет настоящей связи, и они не заменяют друг друга, поскольку сегодня обе формы отдыха могут сосуществовать вместе, и праздники вновь входят в моду — или скорее ощущаются как необходимость после эпохи Миттерана, когда они находились в относительном упадке. Но их сближает то, что они воплощают разрыв с ежедневной рутиной и социальными иерархиями.
До промышленной революции праздник был основной формой разрыва с обыденностью, предметом напряженности между желаниями общины, постоянно умножавшей количество праздников, и дисциплиной, которую предписывали институты. Праздник представлял собой одну из форм сопротивления предписаниям и запретам различных властей.
Самыми ранними были, разумеется, церковные запреты. В Средние века были известны, например, шутовские праздники, устраивавшиеся по воскресеньям, часто в ярмарочные дни и сопровождавшиеся танцами, играми и т. д. Эти праздники были запрещены выездной сессией суда в Оверни (так называемый
Также был запрещен Праздник шутов в День святых юродивых, который, еще до появления карнавала, характеризовался такими мероприятиями, как перевертывание иерархии и пародии на церковные ритуалы. Праздник был запрещен ордонансом епископа Парижского в 1198 г., но, прежде чем он окончательно исчез в конце XVI в., запрет повторялся еще много раз, что свидетельствует о существовавшем значительном сопротивлении народа церковным властям.
Не меньшим, по сравнению с давлением Церкви, было давление и со стороны муниципалитетов, в частности против бесчинств карнавала. В руках муниципалитета находились политическая, градоправительственная и светская функции, о чем свидетельствует состав процессий. Так, например, в 1580 г. в Меце праздник должен был олицетворять единство городского общества и формировать легенду города, чтобы укоренить его в престиже Истории: нотабли наряжались Давидами, Гекторами, Цезарями, Карлами Великими и Готфридами Бульонскими, что придавало легитимность их власти. Городской праздник стал политическим орудием.
Как установил Ив Мари Берсе, эпоха безобидных праздников закончилась с началом религиозных конфликтов XVI в., когда в Берне был организован антипапский карнавал. В протестантских областях некоторые традиционные праздники исчезли, в то время как в католических празднества превратились в символ утверждения веры. В этом смысле традиционные праздники представляли собой счастливое прошлое, когда население еще не было расколото. Поскольку раскол был проведен сверху, а общество — разделено требованиями чистой религии, с одной стороны, и централизующим этатизмом — с другой, элита понемногу перестала участвовать в народных гуляниях. Таким образом, праздники подразделялись на две категории: те, в которых участвовали все жители города, — религиозные праздники, процессии, приезд короля — и праздники чисто народного происхождения, которые организовывали братства. Так, в Лионе, например, «Братство ракушки» организовывает пародию на «жирный вторник»[338] — «жирное воскресенье» с шествием на ослах и шутовским кортежем. Но понемногу в правило входит практика получения от властей разрешений на проведение праздников, что уменьшает их зрелищность — если, конечно, они не превращаются в место столкновения между плебеями и нотаблями, как на карнавале в городе Романс в 1580 г.
Французская революция становится в этом плане переломным моментом, даже если идеологически противоположные праздники — праздник в честь Швейцарцев и в честь Верховного Существа — походили друг на друга в том, что, исключая друг друга, претендовали на объединение всех граждан. После 1799 г. количество праздников уменьшается, и они становятся менее яркими, зато появляются новые праздники, родившиеся во время Революции и освятившие новые ценности. Их организаторы следовали совету Робеспьера, желавшего, «чтобы праздник внушал религиозное уважение к человеку, чтобы национальные праздники делали людей лучше».
Королевские развлечения, как, например, «Удовольствия зачарованного острова», которые организовывал Людовик XIV, а также грустные благоговейные праздники, как День всех святых, были лишены всякой индивидуальной инициативы. Чего нельзя сказать о развлечениях, которые люди организовывали самостоятельно и которые исходили от отдельного человека, от желания организовать свою жизнь и освободить ее от ограничений контролируемого или обязательного времени, что в своем роде было формой сопротивления и возможностью изменить свою жизнь.
Вплоть до промышленной революции крестьянин и ремесленник располагали не столько развлечениями, сколько свободным временем; развлечения превратились в цель только во время борьбы пролетариата в XIX столетии. Перерывы во времени работы постепенно хронометрировались, и время, которое до тех пор было мертвым и которое долго оставалось свободным, время праздника, игры или религии, постепенно поменяло свой смысл.
В то же время, по образцу аристократии или буржуазии, престижным становится проведение свободного времени на курортах, экскурсиях, в туристических поездках. Пример был подан англичанами, за ними последовала буржуазия континента, а позднее — и простые люди.
Таким образом, развлечения приняли форму каникул, отпуска.
Право на отпуск во Франции раньше всего появилось в армии: офицеры получали отпуск со времен Первой империи. Во время отпуска, длившегося четыре-шесть месяцев, им выплачивалось две трети жалованья. Затем и солдаты смогли увольняться в отпуск на тридцать дней. С 1853 г. право на отпуск получили штатские государственные служащие. Если в Германии и Скандинавии платные отпуска постепенно распространялись на все социальные категории, то во Франции пришлось ждать реформ Народного фронта, чтобы в 1936 г. отпуска обрели силу закона. Отныне все служащие, проработавшие на предприятии год без перерыва, имели право на пятнадцать дней оплаченного отпуска в год…
Раньше свободное время было занято разными видами деятельности: его символом была скорее рыбалка, чем садоводство или работа по дому. «Правящие классы определяли ее как смехотворный образ растраченного впустую времени», так как рыбалка предполагала полный отрыв от каждодневной работы, абсолютно не требовала демонстрации умения, связанного с производственной деятельностью, и полностью занимала время — рыбаки не могли даже читать в ожидании, пока рыба клюнет на удочку, так как не умели читать. Это было времяпровождением бедных людей — в отличие от так называемой спортивной рыбалки, в которой использовались все более сложные приспособления и технический прогресс.
С ускорившейся урбанизацией второй половины XX в., на территории загородных домиков появились огороды, занявшие уголок сада. За которым стали ухаживать те, у кого много свободного времени, — т. е. пенсионеры, — в то время как активные люди трудоспособного возраста больше мастерили своими руками. Если раньше сам термин
Настоящим переломным моментом стал отъезд на каникулы — либо за город или на курорт, либо в туристическое путешествие. Это время должно было быть свободно от обязательств и давления, чтобы человек мог подумать о себе, о своем теле… Оно позволяло исполнить свою мечту, которая могла родиться у человека после чтения книг о путешествиях — Бугенвиля, Шатобриана, Жюля Верна, описывавших далекие райские края.
Во времена, когда каникулы могли себе позволить только аристократия и буржуазия, основным местом их проведения были курорты. В конце XVIII в. появляются курорты в Виши и Экс-ле-Бене, но расцвет курортов пришелся на Вторую империю, когда многие из них, как, например, Виттель и затем Аркашон, демонстрировали соединение туризма и медицины. Зрелищное открытие императрицей Евгенией, супругой Наполеона III, курорта в Биаррице превратило его в модный пляж; за ним последовали Дьепп, Трувиль, Ля-Боль, Довиль и Ницца, расцвет которой произошел после ее присоединения к Франции: рождение термина «Лазурный берег» относится к последней четверти XIX столетия. С появлением платных отпусков курортов становится все больше — сегодня они покрывают все побережье Франции. Прежние лечебные курорты окончательно потеряли свое значение, а каникулы часто превращаются в подходящее время для сексуальной свободы.
Среди альпинистов рассказ о походе — это прежде всего эмоция и только потом знание; ровно наоборот можно сказать, по меньшей мере, о туризме в далекие края, если только речь идет не о том, чтобы стимулировать грезы, воображая себе прошлое и разделяя настоящее других народов. После Шатобриана, Мериме и Стендаля лучше всего насыщенность такого опыта передал офицер флота и писатель Пьер Лоти. В Индии и других местах на Востоке он любил «представлять себе первые времена мира, когда все было прекрасным и спокойным, когда существа и предметы были окружены сиянием, которого мы уже не знаем». Представление это, бесспорно, обманчивое, но оно продолжает вдохновлять массовый туризм последних десятилетий: если в некоторых странах, в связи с подъемом терроризма, приток туристов уменьшился, то в Греции или Турции он продолжает сохраняться. Восточные достопримечательности представляют особенный интерес для тех, кто стремится открыть для себя новые цивилизации, к этому добавляется смутное стремление к обретению особенного опыта, в частности в Таиланде и Индонезии. Но именно солнце и наслаждение для расцветшего тела обеспечивают Западному Средиземноморью и Антильским островам превосходство, с которым сегодня не может конкурировать никакое другое побережье.
Увеличение продолжительности досуга (ставшее возможным благодаря введению 35-часовой рабочей недели) стимулировало — во Франции больше, чем в других странах, — развитие несоревновательных видов спорта, в которых спортсмены, обладающие разными возможностями и разной подготовкой, преследуют собственные цели. Как пишет социолог Поль Йонне, феномен регулярных массовых спортивных мероприятий получил особенное развитие в 1970 г. — это марафоны в Париже и Медоке, заезды велосипедистов, гонка «Эндюро дю Туке» на мотоциклах и т. д.
В момент, когда акушер произнес громким голосом: «Королева будет рожать!», «толпы любопытных, хлынувшие в комнату, были так многочисленны и шумны, что их движение едва не убило королеву». Благодаря мадам Жанне Луизе де Кампан, служившей при дворе, мы знаем, как происходили роды в дореволюционной Франции. Речь идет, несомненно, о Марии Антуанетте и рождении ее дочери Марии Терезы Французской в 1778 г.
Несмотря на то что речь идет о королеве, она была прежде всего женщиной, как и другие француженки, и для нее радость материнства иногда давалась нелегко.
В то время естественные роды — головой вперед — противопоставляли родам против природы, в тех случаях, когда ребенок располагался по-другому, или еще «трудным» родам, когда требовалось использование акушерских инструментов. У живой матери акушерки не могли произвести кесарево сечение: надо было, чтобы ребенок «выпал в мир». Поэтому врачи осуждали «согревающие» методы, «настойки касторового масла, шафрана, сои, амбровое масло, вино, ароматизированное вино, кофе, водку… ибо это настоящие яды, которые воспламеняют матку, мешая ей сокращаться, заставляя набухать ткани, через которые проходит ребенок, сужая родовые пути».
В дореволюционной Франции большинство зачатий приходилось на период с мая по август и на декабрь-январь, что довольно хорошо соотносится с наплывом к алтарям, который происходил в ноябре и феврале, согласно решениям Тридентского собора, до начала Рождественского и Великого постов. Венчание никогда не происходило в пятницу, так как это постный день, чаще в понедельник или во вторник, пока в XIX столетии в городах не победила суббота. День венчания отмечался тремя главными событиями: религиозной церемонией, застольем и танцами. Долгое время свадебному кортежу предшествовал ритуал со спрятанной невестой, кортеж традиционно прибывал в церковь с опозданием, после обмена согласием новобрачные и гости возвращались к отцу невесты, а по окончании обеда наступало время танцев, причем их обязательно открывали молодожены.
Во время беременности больше всего запретов было связано с желаниями — «желания беременной женщины, живые и внезапные», как говорилось в словаре Литтре. Например, было запрещено чесаться, так как считалось, что ребенок при рождении может иметь «винные пятна» или другие следы. Чтобы обеспечить легкие роды, надо было носить освященный пояс св. Маргариты — одной из самых известных покровительниц женщин, мучающихся при родах. Существовали также паломничества для беременных женщин; так, в Париже в XVI в. шестьдесят или семьдесят разных святых, как считалось, могли облегчить родовые муки. Если хотели узнать пол ребенка, то в деревнях самый распространенный способ гадания заключался в следующем: будущая мать должна была встать в рубашке и бросить между грудями монету. Если она упадет направо, то будет мальчик, если налево, то девочка. Можно было еще изучать лунные месяцы. Подготовки требовало и умение вскармливать младенца грудным молоком, и в этом тоже были запреты, из которых наиболее распространены были запрет на поедание петрушки, капусты, моркови и барвинка.
После родов мать снова присоединялась к обществу, пройдя в храме обряд очищения, заимствованный от иудеев, который проходила Святая Дева. Женщина шла в церковь, скрытая вуалью, и ее благословлял священник — отсюда выражение, популярное в регионе Юры: «пойти переблагословиться». После праздника, на который приглашались крестные, муж снова мог лечь со своей женой. Когда женщина вставала после родов, то это отмечалось без мужчин. Родившей женщине преподносили сладости с определенной символикой, яйца, колыбельку и т. д. В Провансе, где эта церемония сохранилась лучше всего, ее проводили вплоть до XX в., а в Тулоне праздник организовывался, даже если мать умерла в родах через некоторое время после рождения ребенка.
Одновременно совершалось крещение — обряд введения новорожденного в общество, который этнограф Арнольд ван Геннеп считает независимым изобретением, получившим постепенное распространение в позднее Средневековье, когда крещение детей заменило крещение взрослых.
В XIX и XX вв. вступление в жизнь могло происходить менее болезненным способом для матери, но врачи продолжали считать, что эта боль необходима и даже полезна. В последние несколько десятилетий, благодаря прогрессу медицины, кесарево сечение можно осуществлять под общим наркозом или под местным — благодаря эпидуральной анестезии, что позволяет матери присутствовать при рождении ребенка.
Одной из самых важных перемен для женщин в этом плане стало появление около 1950 г.
Вернувшись из путешествия в СССР, доктор Фернан Ламаз, которого восхитили методы, инициированные Павловым, решил ввести их во Франции. Принцип их прост: страх перед родовой болью, внушенный поколениями, рождает условный рефлекс в виде спазмов, которые являются причиной страданий; специальная подготовка по физиологии родов, обучение мышечному расслаблению могут создать обратные условные рефлексы и уничтожить боль без анестезии, если, конечно, на всем протяжении родов женщине будут помогать. Хорошо, если рядом находится ее муж.
Все медицинское сообщество было, конечно, недовольно новой методикой, исходившей от одного из самых скромных его членов, — доктор Ламаз не был ни врачом больницы, ни профессором. Кроме того, он не был связан с системой государственного медицинского страхования, он работал в клинике Блёэ, принадлежавшей ВКТ. Распространение его методики организовала коммунистическая партия, которая параллельно расхваливала достижения советской медицины. Медицинское сообщество сделало вид, что не принимает всерьез опыты доктора Ламаза. Их надежность была поставлена под сомнение, высказывались подозрения, что роды без боли могут представлять опасность для ребенка, но эти сомнения не подтвердились.
Не подобный ли сговор объясняет молчание, которое окружает во всех историях медицины имя и изобретение доктора Грегори Пинкуса, создавшего в 1953 г. контрацептивную таблетку, а также сопротивление, которое встретило распространение контрацептивов? Мы еще вернемся к этому вопросу.
Во Франции, как и в целом в Западной Европе, на протяжении многих веков христианство ассоциировало больного с грешником. Оно отдавало его в жертву Божественному гневу, и больной, как все несчастные, пытался получить милосердие. В
Тем не менее на протяжении столетий молитвы и взывания к милосердию не мешали обращению к худшим из суеверий и к магии. Как и в других культурах больные призывали на помощь святых, колдунов, священников и врачей. И вплоть до XVIII в. там, где нет врачей, в частности в деревнях, кудесники-врачеватели объединяли в своем лице все функции.
Но постепенно, с распространением гигиены, место священника занимает врач, который изгоняет врачевателей, а болезнь перестает быть наказанием и превращается в дефект. В XIX в. стремление к научному прогрессу превратило болезнь в объект, в поле для эксперимента, и в больнице, предназначенной теперь только для работы с болезнью, таким врачам, как Лаэннек или Биша, важно не столько ее вылечить, сколько идентифицировать, выявить симптомы, продвинуть вперед медицинскую науку.
Наконец, в последней трети XX в. необычайные успехи в медицине, улучшение условий жизни, достижения «государства всеобщего благосостояния» и распространение всеобщего социального страхования привели к тому, что статус болезней поменялся, а вместе с ним и статус врачей, при том что число и тех и других продолжает увеличиваться. Но, хотя средняя продолжительность жизни постоянно растет, а здоровье французов улучшается, неожиданное появление новых эпидемий, таких, как СПИД, а также распространение раковых заболеваний и все растущая стоимость медицинских услуг парадоксальным образом ставят эти достижения под угрозу.
Чем болели и как лечились французы до распространения научной медицины, появившейся в парижских больницах в начале XIX столетия?
Благодаря латинским манускриптам, сохранившимся в монастырях, а именно 118 текстам, датируемым с VII по IX в., мы можем понять, какие проблемы со здоровьем существовали в западноевропейском обществе в раннее Средневековье, учитывая, что список этих недомоганий полностью отличается от перечня болезней, составленном научной медициной в XIX столетии. Кроме того, эпидемии и случаи травм упоминаются там только как исключение. Всего идентифицирован 1091 случай заболеваний. Среди них жар упоминается 60 раз, нарушения пищеварительной системы — 175 раз, причем в 18 случаях упоминается рот, а в 35 — желудок; 112 случаев связаны с нарушениями дыхательной, и 137 — нервной системы, из которых в 29 случаях говорится о мигрени; женские болезни упоминаются 58 раз, из которых в 18 случаях говорится о проблемах с восстановлением цикла месячных; мочеполовая система упоминается 55 раз и подагра 57 раз — в отношении людей высокого ранга. Большой проблемой в то время были болезни кожи, паразитозы и болезни глаз. Довольно часто речь шла просто о плохом настроении.
После возвращения из Крестовых походов наиболее опасными болезнями были проказа и цинга, пока в 1347 г. чума — «Черная смерть» — не разбивает вдребезги этот патоценоз[339], перевернув все медицинские представления и подготавливая умы к идее заражения. Но это не сильно изменило обычаи.
Лечение в те времена заключалось в целом в трех основных процедурах: очищении желудка, промывании кишечника (с использованием клистира) и кровопускании, которые сопровождались использованием трав и даже продуктов химии. Очищение через «заднепроходное отверстие» считалось лучшим способом, чем рвота, которая происходит в результате резкого и сильного движения «против природы». Говоря об очищении желудка, использовали слова «принять лекарство», словно в нем заключалось все необходимое для выздоровления. Клистир — это инструмент для введения жидкости в кишечник, чтобы освежить его, «расслабить живот, намочить и размягчить кал, разбудить способность к выталкиванию, выпустить ветры, способствовать родам»; клистиры наполнялись водой, молоком, настоями определенных трав. Промывание желудка требовало определенной ловкости от тех, кто его проводил: это были аптекари — «торговцы лимонадом для филейных частей» — или просто служанки. Данная процедура была широко распространена: во времена Людовика XIV герцогине Бургундской камеристка проводила промывание в салоне, полном придворных[340]. Деятельность одного из аптекарей отражена в шутливой эпитафии: «Здесь тот лежит, кто четверть экю брал и перед задом колени преклонял». Это «лекарство», широко использовавшееся в XVII и XVIII вв., служило как для того, чтобы ввести различные лечебные субстанции, так и для того, чтобы освободить кишечник, упрочить здоровье или улучшить цвет лица. Об этом свидетельствует промывание, которое делает господин Пюргон — врач из комедии Мольера «Мнимый больной», а также жалоба в суд на каноника, от которого служанка требовала зарплату за две тысячи сто девяносто промываний, которые она сделала ему за последние годы.
Помимо очищения желудка и промываний самой распространенной процедурой, применявшейся для лечения больных вплоть до XX в., было кровопускание. Долгое время рекомендовалось пускать кровь из языка в случае ангины, из лобной вены при мигренях и эпилепсии, из вен носа при кровохаркании и т. д. Операция проводилась при помощи ланцета, чтобы вывести испорченную кровь, причем считалось, что чем больше ее выведешь, тем лучше. Поскольку тогда полагали, что в человеческом теле содержится до двадцати четырех литров крови, то существовала тенденция к слишком частому применению кровопускания — «до тридцати раз для лечения одной и той же болезни». «Семь раз для лечения насморка»… Кровь пускали до полного обескровливания больного.
Долгое время операцию проводил хирург-брадобрей, потом просто хирург, потом врач. С той же целью ставили пиявки, вплоть до XX в., и банки, причем последние ставили иногда на надсеченную кожу.
Потеря крови воспринималась одновременно как очищение и оживление, а также как гарантия доброго здоровья и даже как усмирение страстей: женщинам пускали кровь, чтобы они хранили верность, — об этом говорится в «Парижском хозяине» XV в. Лишь в конце XVIII столетия возникают вопросы об эффективности кровопускания, о том, когда его лучше проводить. Перелом наступает, когда начинают измерять артериальное давление и кровопускание становится все более точной и узколокализованной операцией. Тем не менее оно сохраняет свое символическое значение, так как вскоре появляется выражение «отдать кровь за спасение» ближнего или своей страны, пишет Шанталь Бошан.
С прогрессом медицины новое значительное изменение XIX в. заключалось в том, что отныне основными функциями больниц стали научная и медицинская.
Больницы были переоборудованы, чтобы работать более эффективно — например, появились специализированные отделения для разных болезней — и чтобы превратиться в «лечащие машины» (по выражению Мишеля Фуко). Пациентов отныне обследуют, исходя из их болезни: теперь в основе принципа организации лечения лежит болезнь, а не больной. Медицина, несомненно, выигрывает от этого, так как теперь смертность в больницах уменьшается, но объединение больных в «специализированных» залах затрудняет индивидуальный подход к лечению, который сохраняется только в отношении частной клиентуры. Психиатр Филипп Пинель и анатом Франсуа Ксавье Биша осудили древние способы лечения, назвав их «бесформенным скоплением смутных идей, ребяческих наблюдений и процедур, дающих неудовлетворительный результат». Число полезных растений должно было быть сокращено, а практика кровопускания и очищения желудка — пересмотрены. Прежде чем использовать их, новые врачи требовали их испытать. Сомневаясь в том, что эти средства способны излечить, врачи старались сначала поставить диагноз, а потом уже думали о лечении. Их целью было приблизить болезнь как можно ближе к ее теоретической модели.
Таким образом, в больнице XIX — начала XX в. медицина стремится не столько к излечению, сколько к познанию. Но казалось, что она парадоксальным образом отставала по сравнению с предыдущими столетиями, когда врачи делали вид, что лечат, не имея для этого средств. Как будто медицина, становясь эффективной, для начала сузила круг своей деятельности.
Лишь сто лет спустя, в середине XX в., медицина стала располагать настоящим инструментарием, чтобы бороться с болезнью: сульфамидами, антибиотиками и т. д.
Однако каким был славным ни было XIX столетие — век поклонения вакцине, вовсе не обязательно, что он так же оценивался больными. Сострадание и доброта сестер милосердия уступили место эффективному научному упорядочению, а в больничных палатах не было самых богатых клиентов, которые предпочитали, чтобы их лечили дома. Так для кого же работала больница: для науки? для студентов? для больных?
Одна из пациенток свидетельствует: «Нет, ты не знаешь, что можно почувствовать, увидеть и претерпеть в общей палате: теплый воздух, влажная теплота, наполненная тяжелым и тошнотворным запахом зерен пропаренного льна; крики несчастных, которых оперируют посреди палаты; медсестры, снующие туда-сюда, терроризируемые молокососами, которые разговаривают с ними, как с собаками. Эти молокососы смотрят на нас самих, потому что мы страдаем, словно полные ничтожества, недостойные получить даже самое небольшое объяснение… И вот торжественный визит патрона — самого главного. Он останавливается то тут, то там и читает лекцию юнцам, ставшим вдруг бессловесными перед лицом своего господина. И они даже не смотрят на меня, после того, как он сказал, что мой случай — неинтересный».
В результате второй революции в области больничного дела, произошедшей в 70-х годов ХХ в., больной превратился в потребителя. Но прием его на лечение должен происходить в соответствии с уже установленными правилами: теперь больной переходит от одного отделения к другому, так как формы оплаты больничных услуг связаны с данными, которые, несомненно, нацелены на то, чтобы лечить и вылечить пациента, но с учетом стратегии различных медицинских служб и их средств.
Другое изменение заключалось в том, что в последние десятилетия XX в. Целый ряд медиков посчитал, что принцип излечения не может заключаться исключительно в диагностике болезни и в процедурах, назначенных больному; что, напротив, он заключается в активном участии больного в своем выздоровлении. Такая процедура, как диализ на дому, сама по себе была свидетельством значительного прогресса, так как к 1980 г. все его восемьдесят деликатных маневров можно было поручить пациентам, не имеющим никакой медицинской квалификации.
Было бы естественным предположить, что благодаря произошедшему прогрессу значимость врача в глазах больных также выросла. Но изучение ответственности врача за два последних века показывает, что это не так. Вначале — страх перед больницей и ее анонимным лечением, затем — установление все более всеобъемлющих систем компенсации услуг, связанных со здоровьем, которое превратилось в право, вписанное всюду в Конституции, — все это дало непредвиденный эффект. Реальная власть врача над болезнью выросла, и с увеличением числа пациентов он стал зарабатывать больше денег, зато врач лишился своей символической власти.
Вместо ученого, нотариуса и священника, функции которых он объединял в своем лице в XIX в., медик ныне становится лицом, оказывающим услуги. Уменьшение харизмы врача, возможно, объясняет тот факт, что врачи-маргиналы, никогда не перестававшие соперничать с официальной медициной, совершенно не утратили своего влияния. Следствием этого является также небывалый расцвет ментальной медицины за последние полвека, которая отделилась от соматической, т. е. медицины, сосредоточенной на излечении тела.
Идея самолечения становится все более популярной, хотя пациенты не перестают посещать разных терапевтов, врачей, психиатров, психоаналитиков, а некоторые — и колдунов-врачевателей.
Кроме того, пациенты сами перешли к действиям. Если излечение невозможно, они стремятся управлять своей болезнью. Эта тенденция первоначально проявилась в США, где в книжных магазинах разделы под названием «Здоровье» («Health») уступили место полкам, озаглавленным «Помоги себе сам» («Self-help»). Этот рынок микстур, рецептов, экологически чистых лекарств, манера одеваться способствует распространению идеи о возможности достичь идеального здоровья: отсюда одержимость проблемами питания, маниакальное отношение к здоровью, рецепты долголетия, критическое отношение к предписаниям врачей и т. д. Печатная продукция, посвященная вопросам здоровья, пользуется огромным спросом и процветает, как никогда ранее, а фармацевтические компании получают от этого большую прибыль. Значительную прибыль стали получать и адвокаты, присутствующие теперь у постели каждого больного.
За правом на здоровье во Франции последовало право на оказание медицинской помощи; сегодня это уже право быть вылеченным, которое отстаивают некоторые пациенты, а также ассоциации, создающие для себя публичное пространство, из которого они были исключены политическим порядком. Для них лечение — это уже не борьба с болезнью или со смертью, а попытка предупредить их, способ существования и жизни.
Изменения в обращении с болезнью изменили отношение пациента к смерти… В определенном смысле врач или больница заменили семью, чтобы ухаживать за умирающим. До этого семья заменила усилия больного в борьбе с болезнью, которому еще раньше приходилось самому приручать свою смерть.
Выделив эти три этапа в истории смерти человека на Западе, Филипп Ариес описывает кончину отца Франсуа де Денвиля, специалиста по географии XVI в., умершего в 1974 г. от лейкемии. Осознавая тяжесть своего положения, отец Денвиль договорился с профессором в больнице, что ему не назначат никакого тяжелого лечения для поддержания в нем жизни. Однако в какой-то выходной студент-медик, видя, что его состояние ухудшается, направил его в реанимацию. Тот лежал на каталке с дыхательными трубками в носу, в маске, закрывающей рот, с капельницей с одной стороны и баллоном для переливания крови с другой. «Увидев меня, несмотря на привязанные руки, он сорвал с себя маску и, прежде чем впасть в кому, сказал мне свои последние слова: “У меня отнимают мою смерть”».
Можно сказать, что сегодня человек лишен своей смерти, в то время как в древние времена он ждал ее, «лежа на одре болезни». Он читал свою последнюю молитву и больше не произносил ни звука. Смерть тогда была публичной церемонией, которую умирающий организовывал сам. Его комната превращалась в место, куда все могли свободно зайти, и в XVIII столетии, как говорится в «Расследовании» врача Феликса Вика д’Азира, врачи даже жаловались, что комнаты умирающих переполнены людьми.
С умирающим находились родственники, соседи, друзья. Они приводили с собой детей — в то время как сегодня от них прячут все, что связано со смертью. Можно даже говорить о сосуществовании живых и мертвых: если в античности кладбища устраивались вне городских стен, то в Средние века они приблизились к ним и вскоре стали располагаться вокруг церкви. В 1231 г. Церковный собор в Руане был вынужден запретить танцы на кладбищах. В 1405 г. там собирались шарлатаны, жонглеры и актеры пантомимы. Тем самым вокруг мертвых существовал целый мир живых: те, кто кормился и учился благодаря их завещанию; швеи и мелкие ремесленники, обслуживающие похороны, и т. д. Столь тесное соседство вызывает смущение в XVIII в., но не раньше, хотя тогда кости умерших оказывались на поверхности кладбища.
Смерть в постели несла в себе торжественность, подобно церемониям, связанным с календарными событиями. Где-то в XVIII в. намечается первое изменение: смерть перестает быть личным делом умирающего, и только его одного, когда он составлял завещание согласно своим чувствам и пожеланиям. Как показал Мишель Вовель, из завещания исчезают распоряжения о пожертвованиях и милостыни, связанные с набожностью, и оно становится тем, чем является сегодня, — правовым актом, устанавливающим распределение имущества между наследниками, как будто в остальном умирающий полагался на свою семью. Параллельно с этим меняется поведение присутствующих при смерти — скорбь близких людей подчеркивается и выставляется напоказ. Выжившие с большим трудом, чем раньше, принимают смерть другого, что выливается в культ могилы. Если в Средние века мертвые поручались заботам Церкви, а место их захоронения, которое даже не отмечалось надгробием или надписью — за исключением важных персон, — имело мало значения, то теперь понемногу место захоронения становится известным, и близкие его навещают, вспоминая об умершем и молясь о спасении его души. Эта перемена также относится примерно к середине XVIII в.: Церковь упрекают в том, что она все делает для души и забывает о теле, его захоронении, о могиле. Люди говорили: «Долой города на кладбищах!» — так в Париже без каких-либо протестов было уничтожено кладбище Невинных.
В связи с медленными изменениями в XIX в. решение сгруппировать парижские кладбища в Мери-сюр-Уаз или в другом месте вызывало протест. На заре XX в. провозглашалось: «Ни города без кладбища», так как страх перед разлагающимися телами и негигиеничными последствиями этого был преодолен благодаря исследованиям, доказавшим, что никакой опасности для живых не существует. Напротив, теперь считали, что закрытие кладбищ в Париже приведет к уничтожению культа мертвых.
Гробницы и памятники, которые когда-то окружали столицу, принадлежали меньшинству, знатным семьям, строившим в честь своих мертвых родственников боковые капеллы в храмах. В XIX в. этот обычай распространяется на кладбища: в честь умерших возводят мавзолеи, больше посвященные не памяти ушедшего, а заслугам семьи.
Таким образом, культ мертвых и визиты на кладбище — это недавняя традиция, это воспоминания, связанные с умершим, объединяющие верующих и неверующих. Но среди особенностей данного феномена есть одна черта, отличающая Англию от Франции, в которых обряд погребения и траур проходят более-менее одинаково. В Англии нет мавзолеев и надгробных памятников, украшенных статуями.
Можно сказать, что в целом отношение к смерти совершенно изменилось. Если раньше о смерти объявляли и умирающий не был ее лишен, если умирали так же, как и рождались, — публично, то теперь все происходит наоборот. Чтобы пощадить умирающего, его близкие скрывают от него правду; умирающего, а также общество стремятся избавить от невыносимых мук агонии; в больницу ложатся не чтобы лечиться, а чтобы умереть, так как умереть у себя дома становится неприличным — только самые архаичные народы допускают это. Правду скрывают не только от умирающего, но и от детей, так что смерть происходит практически тайком. Живым запрещено скорбеть об умерших, и боль пытаются скрыть. Прогресс кремации, с другой стороны, разрушает культ кладбищ и паломничество к могилам; смерть превращается в табу. «Теперь дети посвящены в тайны секса и им больше не говорят, что их нашли в капусте; но, поскольку они не знают о смерти, им говорят, что их дедушка и бабушка отправились в долгое путешествие».
Можно задаться вопросом: чем объясняется относительное отставание в вопросе о месте женщин во французском обществе по сравнению с их положением в Скандинавских странах, Германии и даже США?
Ролью ли католической Церкви, утверждающей, что женщины — существа низшего порядка, тормозящей раскрепощение женщин в вопросах свободы абортов и разводов, в то время как протестантские страны находятся в авангарде в вопросах освобождения женщин?
Или крестьянскими корнями французского общества (по крайней мере, до «Тридцати славных лет»), его более крепкими, чем в соседних странах, традициями? В этом смысле подтверждением могло бы быть положение в Советской России, где женщины получали все большую свободу, пока большевистские руководители были выходцами из рядов буржуазии, но как только с 30-х по 70-е годы к власти в государственном аппарате пришли народные классы городов со значительной долей деревенского населения, себя проявила реакция.
А может быть, политическая нестабильность Франции, пережившей несколько революций, объясняет противодействие, возникающее всякий раз при «нормальном» возвращении назад или скорее к норме, так называемыми «семейными ценностями», которые заставляют женщину вернуться к домашним обязанностям?
Если только это не объясняется восприятием концепции универсального, непредвиденным следствием которой стало подчиненное положение женщин. И началось это не со времен Французской революции, а еще до нее и предопределило принятие подобного положения как само собой разумеющегося. Но почему во Франции — в большей степени, чем где бы то ни было?
Не только во Франции подобное положение можно объяснить приверженностью христианской вере. Тем не менее это основной момент, ведь отцы Церкви крепко внедрили в умы христиан мысль о подчиненном положении всех женщин, за исключением Девы Марии. Священное Писание объясняет принципиальное неравенство полов разницей во времени создания мужчины и женщины. Августин Блаженный считал созерцание высшим и первородным проявлением человеческого разума, а заботу о мирских делах — второстепенным и низшим. Первое он отождествлял с мужским началом, а второе — с женским. Дух и разум — мужчине, чувства, в том числе и плотские, — женщине. У Фомы Аквинского символы другие, но смысл тот же: Бог создал душу и тело одним единым движением, мужчину и женщину по образу Божьему, но в процессе зарождения активная добродетель содержится в семени мужчины, при этом роль женщины всего лишь вспомогательная. Здравый смысл прибавляет к данным обоснованиям свои собственные предрассудки, а недостатки женщин преподносятся таким образом, что подчиненное положение женщин кажется естественным… Таким образом, женщина — Мария и Ева, искупительница и грешница, а затем супруга — мегера или же достойная куртуазной любви. Женщина, заключенная в телесности, вынуждена не показывать такое положение. «Женщина слаба, в мужчине она видит то, что может дать ей силу, так же как луна получает свою силу от солнца. Вот почему она покорна мужчине и всегда должна быть готова ему услужить». Эти слова монахини Хильдегарды Бингенской относятся к XII столетию. Но подобное видение не исключает иного подхода: видеть в женщинах мистиков и аскетов, близких к Богу и исцеляющих больных, способных накормить голодных. Однако Контрреформация и абсолютная монархия вскоре подавили исключительную жизненную силу этих женщин-пророков — и католичек, и протестанток.
Фактически, с XVI столетия в законах ясно выражена недееспособность женщины в странах с обычным правом: эти свидетельства то напоминают о вечной власти отца, то указывают на случаи, в которых решается вопрос о месте женщины — повторное замужество вдов, сокрытие беременности и т. д.
Женщина должна повиноваться. Устами Арнольфа об этом напоминает Мольер в «Школе жен»:
Тем не менее женщин допускали развивать мастерство в некоторые ремесленные цехи, но общины вышивальщиков, портных, кондитеров были для них закрыты. В текстильной отрасли Лиона женщины выполняли вспомогательную неоплачиваемую работу в семейных мастерских. В XVII в. они получили закрепленный в письменной форме статус парикмахерш и швей. Но эти возможности не позволяли по-настоящему занять место в профессиональной сфере.
Не потому ли женщин не допускали в академии, что они часто были протестантками, либо янсенистками, либо приверженцами мистицизма мадам Жанны Луизы де Гюйон, или же потому, что женщин — представительниц «прециозной» (жеманной) литературы, хотели держать на расстоянии? Из шести королевских академий, основанных в XVII в., только Академия скульптуры и живописи принимала в свои ряды женщин. Ни автор романа «Великий Кир» мадемуазель Мадден де Скюдери, ни ученая эллинистка мадам Анна Дасье не были приняты в Академию. В 1669 г. женщины оказались впервые допущены на сцену Академии оперы. За ними последует много других; так, именно благодаря музыке женщины станут частью академического мира. Первые протесты не заставили себя ждать: уже в 1662 г. Мария де Гурне написала первый большой «феминистский» текст «Равенство мужчин и женщин».
В эпоху Просвещения, когда салоны стали питомником писателей и ученых, женщины проявили себя как общественная сила. Первые энциклопедисты, Фонтенель и Монтескьё, собирались в салоне мадам Марии дю Деффан, а затем в салоне мадемуазель Жюли де Леспинас, компаньонки и соперницы мадам Марии Терезии Жоффрен. Их посещали также Д’Аламбер, Кондорсе, Тюрго… «Они — “Генеральные штаты человеческого Разума”», — говорил Дэвид Юм.
Однако, когда Французская революция и особенно поход женщин на Версаль 5–6 октября 1789 г. показали, что женщины из народа активно участвуют в движении, наиболее радикальные круги грубо запретили им участвовать в уличных манифестациях, заточили их у очага и по предложению Амара из Комитета общественной безопасности постановили упразднить Женский клуб. И все это — во имя благопристойности и целомудрия.
Этот поступок был не просто направлен против женщин, он также являлся враждебным по отношению к аристократии, которая, по мнению победителей, уже потеряла свои мужские качества. Пришествие героя-гражданина — «это, по словам газеты “Пер Дюшен” (Эбер), пришествие, черт подери, мужественной грубости народа». Женщин держат на расстоянии от насильственных действий, определяющих гражданина. «Революция таким образом предоставляет [революционерам] случай преобразовать реальность домашнего устройства в определенно выраженные ценности», — писала историк Мона Озуф.
В самом начале Революции Кондорсе первым посчитал, что мужчины грубо нарушили принцип равенства прав, «спокойно лишив половину рода человеческого права участвовать в создании законов, исключив женщин из права гражданства». В самом деле, установленные в обществе правила, которые уже были изобличены как дурные, не принимали во внимание положение женщин: у Руссо эти правила годились для его героя Эмиля, но не для Софи. Ведь женщина была воплощением природы, ее положение не подлежало критике, и она не хотела понимать, что это положение устанавливало субординацию. Действительно, рассматривая мужчину как воплощение рода человеческого, закон отныне четко определяет положение женщины, которая воспринимается как дочь, супруга, мать или же вдова, но не как субъект.
В 1804 г. в Гражданском кодексе Наполеона было закреплено основанное на неравенстве наследие Старого порядка и Французской революции в отношении женщин. С точки зрения гражданских прав вплоть до 1938 г. женщина приравнивалась к несовершеннолетним, умалишенным и преступникам. Во Франции она получила право голоса лишь в 1944 г., в то время как Новая Зеландия признала за ней это право в 1893 г., и еще в девятнадцати странах это произошло раньше, чем во Франции… Пример подали протестантские страны, в первую очередь скандинавские, но и Советская Россия в 1918 г., и кемалистская Турция в 1934 г. дали женщинам право голоса раньше Франции.
«Предназначенные самой природой для выполнения обязанностей в частной жизни», женщины, таким образом, оставались в стороне, даже если они участвовали, непосредственно или же нет, в общественной жизни. Так, в XIX столетии, в эпоху буржуазной Франции, положение женщины остается неизменным, свидетельством чему — скандал, вызванный Жорж Санд, которая разоблачала подобную ситуацию. Впрочем, последователи «сандизма» появились не во Франции, а в Германии с произведениями Клары Цеткин, теоретика прав женщин, и в России с появлением на общественной сцене Александры Коллонтай, которая выходит за рамки проблем политики и труда и обращается к сфере личной жизни, и в частности к вопросу о праве на свободную любовь.
Одной из наиболее оригинальных форм общения во Франции, по-своему показывающей общественное развитие страны, было появление в конце XVII в. салонов, которые столетием позже сменили кружки, исчезнувшие к концу XX в.
Салоны представляли собой нечто вроде небольшого закрытого для публики аристократического двора, чаще всего создаваемого женщинами, которые собирали вокруг себя интеллектуальную элиту. Здесь создавался идеал порядочного человека, здесь вместе с Мольером критиковали
Монархическому абсолютизму соответствовало придворное общество. Оно деградирует, и ему на смену приходят салоны аристократии. В свою очередь после трудных времен Французской революции они исчезают или же постепенно угасают; дольше других продержался салон мадам Жюли де Рекамье, дочери и супруги банкира. В числе лиц, часто посещавших этот салон, были Бернадот и Люсьен Бонапарт, а затем мадам де Сталь и Бенжамен Констан и, наконец, Шатобриан, с которым Рекамье связывали долгие дружеские отношения, если не нечто большее.
После 1815 г. кружки, выражавшие интересы среднего класса, навязывавшего свои нравы и обычаи, стали для буржуазии излюбленным местом общения.
Кружок — это клуб на английский манер, а не клуб народных якобинских обществ. Он носит расплывчатый, закрытый характер, его членами в соответствии с Уголовным кодексом в эпоху Империи могли быть около двадцати человек, и на его создание требовалось специальное разрешение… Иными словами, на этих собраниях присутствовали все свои, и вначале их посещали в соответствии со своими убеждениями: Шатобриан, например, посещал только оппозиционные кружки. Но мало-помалу количество кружков увеличивалось, часто их охотно объединяли с кафе, называвшимися «кафе общения» (café du Commerce), где собирались влиятельные люди. Позже они встречались в более закрытых кружках, у одного из именитых граждан, как мы видим у Бальзака в романах «Депутат от Арси» или «Евгения Гранде». В провинции кружки получили развитие во времена Реставрации, процветали при Луи Филиппе, когда находились под надзором, поскольку власти считали, что в этих кружках возрождалась политическая оппозиция.
Но на самом деле вовсе не политика находилась в центре деятельности кружков. Главным были скорее дела, беседы, а также политические дискуссии, но скорее — между собой или же в форме обмена услугами. Как рестораны и гастрономия, бывшие его неотъемлемой частью, кружок, объединяемый с кафе, — изобретение буржуазии; здесь собиралась отдельно от других ее избранная элита, гордая своей избранностью. Историк Морис Агюлон отмечает, что постепенно там происходили изменения: от обычного коллективного посещения какого-либо кафе к созданию кружка, к специализации, а также к более гибкому упорядочению. В XIX столетии в Лионе, например, насчитывалось около дюжины иногда называемых «обществом» или «ассоциацией» кружков в сфере сельского хозяйства, медицины, литературы, торговли, искусства и т. д. Существовало также несколько «кружков общения» на английский манер, где в своем кругу «читали газеты, болтали и играли».
«На английский манер» означало также, что женщины в кружки, в отличие от салонов, не допускались.
Таким образом, места встреч соответствовали не только общественному положению, но и культурному уровню. Вскоре в кружках будут разговаривать только о своих лошадях и собаках, а кое-где демократизация поведения могла породить и другое: как рассказывает Мопассан, в некоторых кругах буржуазии посетители кружков охотно отправлялись в «заведение Телье» (публичный дом).
Так постепенно был создан образ человека прогресса, открытого, живущего вне дома, уступающего у домашнего очага набожной жене, которая выходит из дома только для того, чтобы пойти в церковь, и которая становится подобным образом «секретным агентом прошлого».
И наоборот, позволяет ли понять восхваление Стендалем итальянских женщин или Гобино — польских и русских женщин то, как представляли себе эти вольнодумцы своих соотечественниц — французских женщин? «Ежели они были хорошенькими, — говорит Стендаль об итальянках, — то, едва освободившись от ревности матерей, они мигом забывали религию и считали все, что им до этого говорилось, прекрасным, но подходящим лишь малым детям… Недавно хорошенькая и очень молодая женщина из Брешии спровоцировала своего любовника на дуэль. Она написала ему измененным почерком. Он был офицером и отправился на место дуэли. Здесь он обнаружил повесу с двумя пистолетами, желавшего во что бы то ни стало драться… Она же после этого нашла еще больше любовников, спешащих поскорее заставить ее забыть неверного. Вот видите, здесь у каждой женщины свои собственные повадки, своя собственная система понятий». «Что же до славянок, — писал Гобино в “Плеядах”, — то они — тираны в сферах деятельности, наиболее подходящих для мужчин… Так, польские дамы страстно увлечены вопросами политики, а разве они не играют воистину решающую роль в заговорах и революциях?.. “Это так, — ответила мне графиня, и глаза ее засверкали. — Мы любим все великое, словом, героизм нам хорошо знаком. Мы посылали наших мужчин навстречу опасности и в дальнейшем будем так делать. Но знаете ли вы, что мы были там рядом с ними?.. Мы любим великое, и чем больше мы любим, тем непобедимее наше стремление сделать великими своих кумиров”».
В середине XIX в. могло показаться, что у французских женщин пропало всякое желание участвовать в различных формах общественной жизни, и для этого не понадобились ни давление, ни принуждение. Казалось, немногочисленная женская элита распалась или отказалась от этой деятельности.
Веком позже такое же расхождение наблюдалось между литературным произведением Симоны де Бовуар «Второй пол» (1949), вызванными им откликами, его воздействием в стране и за рубежом, с одной стороны, и сохраняющимся отставанием Франции в женском вопросе — с другой.
Показывая, что «женщиной не рождаются, ею становятся», де Бовуар не довольствуется требованием для женщин положения, равного положению мужчин; она указывает на различие прав и положения, существующего как из-за организации общества, так и из-за биологических различий, традиционно выдвигаемых на первый план…
Поскольку отставание Франции в женском вопросе относительно, можно спросить себя: являлось ли, если рассматривать этот вопрос в общем плане, развитие наук и медицины, их престиж источником такого представления о женской природе, которое несло новую идеологию, и закрепила ли эта идеология их статус? Врачи начала XIX в. хотели также быть демографами, моралистами, а в 1829 г. наряду с либеральной партией была создана партия гигиенистов, что свидетельствовало о желании людей науки внести свой вклад в политический и общественный порядок.
Однако врачи одновременно анализируют физическую неполноценность женщины, ее анатомию, предрасполагающую к материнству, а также ее способность кормить грудью. Они в равной степени анализируют женщину нравственную, цельную, ее красоту и пол, которые влияют на ее бытие, — то, что Руссо выразил в «Эмиле». Женские болезни, в частности неврозы, приступы истерии, вызванные либо распутством, либо фрустрацией, предопределяют мужскую манеру мыслить, обнаруживающую некоторую панику перед женской сексуальностью и оправдывающую заточение женщин в доме, поскольку их жизнь «дополняет» жизнь мужчины, который таким образом делит свое существование с «простушками». И кроме того в XIX в. слезы все более становятся уделом женщин, а мужчинам разрешалось проливать слезы лишь в чрезвычайных обстоятельствах.
В XIX в. и позднее эти установки, поддерживаемые авторитетом науки, долгое время имели решающее значение для представления женщин о самих себе (так же как и мужчин), — писала историк Ивонна Книбилер.
Однако снова можно задаться вопросом: почему подобные рассуждения во Франции, где долгое время сохранялось «отставание» в статусе женщины, имели, по-видимому, более значительные последствия, чем в Великобритании или Германии, переживших такой же расцвет науки и медицины?
Не потому ли, что во Франции, стране католической, речи Церкви перекликались с тем, что говорила медицина?
Или же это происходило потому, что с появлением во время Французской революции народного ополчения и воинской повинности, ставших постоянными при Наполеоне, а затем распространившихся на большее количество людей, слава доставалась солдатам от их предшественников: от «ворчунов» — солдат наполеоновской гвардии — до «пуалю» — солдат-фронтовиков 1914–1918 гг.? В стране, гордой своим военным прошлым, которое воплощает ее величие, женщина исключена из этого процесса.
Подобно тому что произошло в 1789–1793 гг., женщины вновь появились в общественной жизни Франции во время революции 1848 г. Шарль Фурье отмечал, что «развитие общества и смена эпох происходят вследствие продвижения женщин к свободе».
И вновь они выходят на сцену в революционных сражениях 1871 г., во время Парижской коммуны, когда революционерку Луизу Мишель выбранил социалист Прудон: для него женщина могла быть лишь домохозяйкой или куртизанкой. Точно так же считал Флобер и многие другие, и редкие политические деятели, такие, как премьер-министр Рене Вивиани или же депутат Фердинанд Бюиссон, были членами Французской лиги за права женщин.
Если идеи Жорж Санд получили такой отклик у первых социалистов, так это, вероятно, потому, что, вместо того чтобы ратовать за предоставление женщинам политических прав, она посчитала, что до этого они должны получить права гражданские, иначе успехи будут иллюзорны.
Такое положение вещей удовлетворяло тех, кто опасался влияния Церкви на избирательный корпус женщин, как о том свидетельствовала приверженность священникам, не подчинившимся закону 1790 г. о реорганизации Церкви, во время Французской революции.
Таким образом, в то время как право женщины участвовать в выборах было признано иллюзорным — «буржуазной свободой», по мнению крайне левых, — и было осуждено той самой буржуазией, которая считала, что «женщина не способна к государственным делам», избирательное право женщин стало скорее ставкой в политической игре, чем делом принципа. Определить свое отношение к статусу женщины означало поставить вопрос не о признании права, но о прогнозах поведения на выборах, писал историк Жан Люк Пиноль.
В сумме эти аргументы привели к тому, что женщины стали менее активны. Накануне Второй мировой войны Луиза Вайс, находившаяся в первых рядах борьбы за право голоса для женщин, признавалась, что, «когда я говорила о праве голоса, крестьянки стояли разинув рот, работницы смеялись, лавочницы пожимали плечами, а дамы из буржуазных кругов в ужасе отталкивали меня».
Тем не менее во время войны 1914–1918 гг. вновь произошел прорыв: женщины заменили мужчин, в частности на военных заводах. Их способности проявились со всей очевидностью, но не были признаны ни их требования, ни право по возможности заменить мужчин; это происходило только в профессиях, теряющих авторитет (что стало еще очевиднее после Второй мировой войны): сначала в здравоохранении, затем в образовании и в сфере услуг. Но высоких постов женщина достигали лишь в исключительных случаях.
Один из парадоксов в положении женщин заключался в том, что Республика относилась к ним с опаской, считая, что они покорны своим пастырям и, следовательно, необходимо оградить от них детей, что явилось основной политической причиной воспитания детей в светской школе. Однако именно в области образования в XIX и XX вв. роль женщин в обществе сделала наибольший шаг вперед.
С одной стороны, за женщинами закреплялась роль в семейной жизни, «чтобы они могли заниматься детьми», а с другой — именно воспитывая детей, они вновь проникали в сферу общественной жизни.
Это движение могло произойти лишь благодаря централизованному государству, ведь сопротивление такой ассимиляции шло снизу, и даже от самих учителей-мужчин, которые позже противились продвижению женщин в университетской иерархии.
Во всех случаях требования женщин в сфере образования в большей степени касались возможности получить высокий пост, чем устранения разницы в уровне зарплат.
Не потому ли, что речь шла о деятельности, соответствующей традиционной роли женщин — давать жизнь и воспитывать, общество признавало, что только учительницы младших классов и повитухи занимаются воистину женскими профессиями? В Сент-Этьене, например, в первой половине XX в. нам ничего не известно о женщинах, работавших в промышленности в профессиях, признанных в соответствии с уставом. Женщины, конечно же, работали на заводах и даже в конторах, но выполняли неквалифицированную работу. Они трудились также на тех работах, которые представляли собой продолжение домашнего хозяйства.
Именно с развитием промышленности проблема женского труда потребовала нового подхода. Общество задалось вопросом: «Как работа влияет на физическое состояние женщин и на их возможность выполнять обязанности матери семейства?» Раньше такой вопрос не вставал, поскольку люди признавали, что женщины, конечно же, выполняли множество работ, но — в том самом месте, где они сочетали репродуктивную деятельность, заботу о детях и домашнее хозяйство. Тем не менее в Париже до промышленной революции пятая часть взрослого женского населения зарабатывала на жизнь. В основном речь шла о незамужних женщинах.
Развитие промышленности поставило женщин перед выбором между домашней работой и работой на заводе. Факт найма женщин на заводы означал, что работодатели стремились сэкономить на оплате рабочей силы, ведь с появлением станков ручной труд требовал меньше ловкости и силы и стало возможным использовать женщин и детей — уловка, для того чтобы меньше платить, в том числе и рабочим… Профсоюзы начали волноваться, но общественное мнение было мобилизовано лишь по вопросу о бесчеловечности использования детского труда. Действительно, в том, что касалось женщин, насколько французы проводили половые различия между трудом и домашней работой, настолько же они законодательно разделяли продукцию и репродукцию. Специфические тяготы женского труда и неравенство положения женщин стали принимать во внимание лишь косвенно. Так же — или почти так — дело обстояло в Великобритании и США.
В народных слоях индустриализация повлекла за собой понижение статуса женщин, так как считалось, что станки были исключительно мужским делом[342]. Как только женщины захотели поступить работать на заводы и даже участвовать в борьбе за свои права вместе с мужчинами, в Англии, как и во Франции, они оказались без права голоса.
Тот факт, что для хозяина женщины представляли собой менее оплачиваемую рабочую силу, замедлил движение в их пользу.
Историк Ив Лекен отмечает, что в основном из-за заботы о респектабельности, свойственной буржуазии, в соответствии с которой женщина не должна работать, наблюдалось некоторое «культурное омужествление» заводского труда и даже некоторый антифеминизм со стороны рабочих независимо от их политических взглядов.
Каждое возвращение к «нормальному положению вещей» — после революции 1848 г., после войны 1914–1918 гг., после второго мирового конфликта — сопровождалось отступлением по сравнению с достигнутыми или ожидаемыми улучшениями на пути к равенству в правах. Зарплата женщин, среди прочего, все еще оставалась на 10–30 процентов ниже зарплаты мужчин, так что «Тридцать славных лет» стали временем разочарования женщин, вновь выдвигавших требования, о чем свидетельствует известность книги Симоны де Бовуар «Второй пол», появившейся в 1949 г. и ставшей своего рода знаменем женской борьбы за свои права. И, действительно, никогда еще женоненавистничество не было столь живучим, по крайней мере, с точки зрения кино, свидетельствовавшего о таком положении вещей: Симона Синьоре («Проделки»), Сесиль Обри («Манон») талантливо играют роль испорченных женщин. Последующие десятилетия стали периодом, когда в целом активная жизнь женщин изменилась с точки зрения профессии, но еще больше изменились их жизненные перспективы: дело в том, что для них стало возможным новое положение, положение индивида и полноправного участника политической жизни. А это совершенно новый факт.
Во Франции феминистское движение с той поры, когда оно захотело перейти к политическим действиям, стало мишенью для карикатур и очернения; его поносили еще в большей степени, чем в других странах. С 1789 г. его высмеивали в игривых и непристойных текстах, упоминая Республику в нижних крестьянских юбках. В США женщины организуются, по крайней мере, по некоторым частным вопросам, таким, как борьба с алкоголизмом, с проституцией; в Англии философ и экономист Джон Стюарт Милль помогает движению суфражисток подготовить почву еще до 1914 г.; в Германии марксист Август Бебель в труде «Женщина и социализм» с очевидностью доказывает, что домашний труд женщины, даже если он не оплачивается, имеет цену, а социальное законодательство обеспечивает супруге еще до 1914 г. важные права. В это же время во Франции женщина не только долгое время остается без социальной защиты, но и политические партии мешают феминистским движениям, пытаясь использовать их в своих целях.
Вопрос, вставший перед женщинами, выдвигавшими требования, состоял в том, чтобы понять, нужно ли протестовать во имя равенства, провозглашаемого Республикой в речах, или же во имя различия. В последнем случае можно определить, какой была бы политика женщин: мысли о любви и мире, возрождение, вызванное материнскими функциями, и т. п. И тогда можно было бы восстановить идентичность социальной группы, к которой вас приписали, в то время как общество отвергало ее определение и характеристики — физическая слабость, эмоциональность и т. д., которые повторяла медицинская традиция от Галлена до Хуана Луиса Вивеса в XVI в. и позже.
Ряд событий свидетельствовал об изменениях, которые произошли во Франции в отношениях полов, а затем превратили женщину в активного участника общественной жизни. В 1884 г. закон Альфреда Наке о разводе явился, вероятно, первым переломным моментом, а в 1938 г. наступил конец гражданской недееспособности замужней женщины. Затем, вскоре после Второй мировой войны, изобретение доктором Пинкусом в 1956 г. противозачаточной таблетки явилось вторым переломным моментом, освободившим женщину сексуально. Данное изобретение столкнулось с враждебностью врачей, приписывавших этому средству всевозможные воображаемые болезни. В 1974 г. министр здравоохранения Симона Вей выступила со своим законопроектом об абортах, принятым годом позже.
В 70-е годы, когда появились первые центры планирования семьи, увеличилось число выступлений за разрешение абортов. Мобилизация этих сил достигла наивысшей точки во время процесса в Бобиньи, на котором юная Мария Клер Шевалье обвинялась в том, что сделала аборт (после того, как стала жертвой насильника), а ее мать преследовалась законом как соучастница. Защищала их Жизель Алими, создавшая ассоциацию для борьбы против закона 1920 г., при этом разрешение абортов стало любимой темой феминисток[343]. Таким образом, во Франции 70-е годы означали апогей феминистского движения, программа которого стала носить более общий характер, а режиссер Аньес Варда в фильме «Одна поет, другая нет» (1979) изобразила утопию лучшего мира, в котором царит свобода и изобретательность женщин.
Это стремление к обобщению частично было позаимствовано из идей и опыта американского феминистского движения, идей Бетти Фридан и Кейт Миллет, из гендерных исследований
Тем не менее женщины постепенно достигли успехов, в том числе в политике, где в последние годы появился принцип паритета полов и некоторые политические партии — правда, частично, — его соблюдают. В актив правительства Жоспена (1997–2002) следует занести деятельность женщин, приглашенных в кабинет не для видимости, а на самые ответственные министерские посты: это Элизабет Гигу на посту министра юстиции (1997–2000) и Мартина Обри на посту министра труда и солидарности (1997–2000). А в целом, как кажется, участие женщин в политической жизни больших и малых городов усиливается с каждыми выборами.
В настоящее время скорее обсуждается проблема, не потеряют ли в будущем женщины отчасти свою самобытность из-за того, что им предоставлена возможность заниматься бывшими «мужскими» видами деятельности. Когда во Франции будет достигнута справедливость (до этого еще очень далеко…), не придется ли, как в Норвегии, дойти до того, что каждому полу будет отведена часть постов в сферах деятельности, которые кажутся для него наиболее подходящими?
«Естественное почтение детей по отношению к родителям является узами законного повиновения подданных своему суверену», — провозглашалось в королевском ордонансе 1639 г. Эта аналогия банальна, но она показывает, что в отличие от того, что сделала Французская революция, королевская власть не старалась ослабить власть отца. Ей хотелось бы ее укрепить, и она предоставила Церкви заботу решить эту семейную проблему с точки зрения морали.
Однако в XVII столетии в ходе богослужений Церковь постоянно напоминала о важности свободного согласия как законной основы брака. «Ни интерес, ни тщеславие, ни чувственность: а именно любовь». Основа классического театра — школьный театр, используемый иезуитами, утверждал законность любви в конфликте с законностью родительской власти. От Мольера до Пьера Мариво могла, таким образом, продвигаться мысль, которая парадоксально, как отмечает историк Андре Бюргюйер, должна была привести к узакониванию развода, за что и проголосовало Законодательное собрание в тот же день, что и за гражданский брак. Итак, абсолютная власть любви оказалась в противоречии с абсолютной властью отца, воплощением которой была особа короля, этого «отца народа», как выразился Людовик XII в 1506 г.
Однако власть отца над женщиной и семейной жизнью происходил из нескольких моделей. Самой распространенной и существующей почти исключительно на севере страны была модель семьи, сведенная к супружеской ячейке, которая существует недолго, поскольку все дети покидали родительский кров достаточно рано, чтобы создать семью или же по иным причинам. Раз уж родители отпускали их, эти дети не чувствовали себя обязанными помогать им в старости. Хотя и торжествовал индивидуализм, отсутствие заботы о родителях компенсировалось интенсивными соседскими отношениями, и именно эта черта сегодня уже не существует.
В менее открытых новым веяниям краях Франции преобладала модель семьи-рода или семьи-общины. Первый тип семьи, когда родители жили совместно с одним женатым ребенком, который должен был наследовать им, встречался в основном в горах, к югу от Луары, но также и в Гаскони. Остальные дети покидали отчий дом, как только женились, но у наследника был долг по отношению к престарелым родителям. Ответственность, как и право на наследство, отмечена неравенством.
Семья-община, напротив, предполагавшая совместное проживание под руководством родителей нескольких женатых детей, по сути уравнительна. В ней существовала склонность к автаркии, когда члены семьи ничего не должны ждать от соседей. Чаще всего такие семьи встречались в Пуату, Франш-Конте, Ниверне. Право первородства имело целью скорее предотвратить создание новых домов, чем предупредить раздел имущества, как то наблюдалось в Гаскони.
Однако монархическое государство не изменило семейное право, будь оно римским на юге страны или же обычным на севере, а Церковь, которой были доверены эти обязанности, желая примирить набожность с привязанностями повседневной жизни, позволила проявиться этике счастья, наполнив семейные чувства склонностью к морализаторству и эмоциональностью.
Так что чувство приверженности королю изменилось: на смену образу деспотичного архаичного отца, воплощающего власть, пришло представление о доброжелательном отце-кормильце. От короля теперь ждали не власти и порядка, но помощи и доброты. Пусть его считали дряхлеющим и обвиняли в том, что он плохой отец, как случилось во время слуха о «голодном заговоре»: короля обвинили в спекуляции, в то время как он только лишь делал закупки из предосторожности (1774).
Королю, таким образом, приходится заниматься делами той или иной семьи, которая обращается к государству, например упрашивая короля подписать королевский указ об изгнании или о заточении без суда и следствия, дабы защитить права семьи или спасти ее честь, — так, молодой Сен-Жюст, обкрадывавший своих родителей, был арестован по просьбе своей матери; или же государство вмешивалось, чтобы позаботиться о брошенных детях.
О семье в эпоху Старого порядка сказаны все «за» и «против». По-види-мому, во Франции простейшая модель семьи существовала во все времена, и модель Святого семейства обозначала лишь этот тип: отец — мать — ребенок, называемый простой, нуклеарной семьей, существовавшей на христианских принципах: моногамия, нерасторжимость, стремление к согласию. Гарантом ее выступила Церковь, хотя сначала она высказывала недоверие в отношении института семьи, который с точки зрения воздержания был, наверное, лишь крайним средством. «Если не могут воздержаться, то пусть лучше вступят в брак», — говорил апостол Павел, а в VII в. Григорий Турский провозгласил невозможность отделить брак от присущего ему греха. Поэтому Церковь приумножала основания, препятствующие заключению брака: сожительство, повторное замужество вдов, браки между родственниками, усыновление и удочерение. Мало-помалу взаимопроникновение германских обычаев и христианских принципов привело к тому, что это соединение стало руководствоваться семейными структурами; при этом основной общественной ячейкой стала моногамная семья, а Церковь и власть Каролингов предписывали строгую моногамию, чтобы обуздать насилие в обществе. А в Средние века жития святых всегда представляли собой ограниченную модель семьи.
Эта семья, живущая в браке, не исключала существования среди дворян более крупных групп близких и кровных родственников, объединенных кровнородственными отношениями или брачными союзами. В то время как в крестьянских семьях было примерно от трех до пяти детей, в дворянских их могло быть намного больше.
Вплоть до XVIII столетия в народных слоях в брак вступали поздно, внебрачные дети были редки, кормление грудью являлось правилом, при этом четверых-пятерых детей было как раз достаточно, чтобы обеспечить смену поколений, поскольку в 1750 г. из тысячи детей из-за болезней только половина жила более пятнадцати лет. Большая смертность становилась причиной разрыва союзов и частых повторных браков, по крайней мере каждого четвертого брака.
Именно Кодекс Наполеона установил «новый» статус семьи. В соответствии с ним семья могла существовать лишь в браке, а у внебрачных детей не было семьи. Согласно Кодексу, брак был нерасторжим, развод— ограничен, а затем и вовсе отменен в 1816 г. Отношения между супругами подчинены иерархии и основаны на неравенстве. Только законы Наке 1884 г. и законы, принятые Народным фронтом в 1938 г., немного смягчили этот Кодекс.
Со времен Второй мировой войны институт семьи претерпел такие изменения, что мог возникнуть вопрос о его дальнейшем существовании… Тогда как до этого мыслители от Фредерика Ле Плэ до Энгельса задавались вопросом о происхождении семьи… Одновременно мыслители спрашивали себя, не была ли потерянная модель семьи бесчеловечной («Семья, я вас ненавижу», — говорил писатель Андре Жид), — если только, напротив, не считать, что она была прекрасна в мире, который мы потеряли…
Однако средний возраст вступления в брак не позволяет оценить это изменение: как и во времена Освобождения 1944 г., сегодня он по-прежнему составляет 24–27 лет для женщин и мужчин, хотя и снижался до 22–24 в середине 60-х годов. Увеличился только средний возраст рождения первого ребенка: с 26 лет в 1980 г. до 29 лет — в 1996 г. Зато постоянно снижается число повторных браков после развода или кончины супруга: с 64 процентов в 1975 г. до всего лишь 38 процентов в 1985 г. В то время как в 1980 г. число детей, родившихся вне брака, составляло 11 процентов всех родившихся, то 1995 г. их было уже 37,6 процента.
Изменения очевидны. Остается определить их основные черты.
Первым фактом является то, что супружеская жизнь в семье помимо старения ее членов дважды претерпела резкие изменения. Обычаи длительное время подвергались испытанию, в то время как индивид, все более сопротивляясь им, постепенно становился свободнее… Таким образом, произошел переход от патриархальной семьи, которая, как предполагалось, должна была воспроизводиться и существовать вечно, к новой модели семьи, в которой женщина, зарабатывающая на жизнь, так же как и мужчина, была уже не обязана подчиняться его власти, по крайней мере безраздельной. Постепенно уважение к власти — отца или семьи — сменилось взаимным уважением членов семьи. Это связано с тем, что супруги принадлежат в большинстве своем к одной социальной группе, знакомятся на работе, в университете, на собраниях, на танцах.
Второе значительное изменение произошло также до 50-х годов, но при этом четко обозначилось и начало активно распространяться. Союз, в браке или вне брака, оставлял все больше места любовным чувствам, тогда как в былые времена он устраивался в основном семьями и был результатом расчета. Речь шла о браке по расчету, браке из соображений целесообразности, ведь деньги необязательно были определяющим фактором. В фильме канадского режиссера Робина Спрая «Пролог» (1969) отец героини, узнав, что та собирается познакомить его со своим женихом, так комментирует это событие: «Надеюсь, что он не негр, не еврей и не музыкант».
Однако в наши дни основной мотивацией для союза молодых людей является влечение; именно оно лежит в основе желания хорошо жить вместе, а не только удовлетворяться совместной жизнью. Но это может длиться недолго.
Появляется другая характерная черта: коллективные институты все менее способны регламентировать совместную жизнь, в семье или вне ее. Церковь была первым институтом, который противодействовал и препятствовал спонтанным бракам, таким, например, как брак Ромео и Джульетты. Франция — страна, которая раньше и определеннее других сделала семью государственным делом, в то время как в Англии на первый план вышел вопрос бедности, а в Германии — положение рабочего класса. На протяжении всего XIX столетия сторонники индивидуализма, мер повышения рождаемости, приверженности семейным ценностям вели между собой перекрестный огонь, что привело в 1939 г. к принятию Семейного кодекса, положившего начало комплексной политике помощи семье, начатой Даладье, но прославленной Петэном. Она продолжается и после 1945 г., будучи включенной в систему социального обеспечения.
Новым фактом, в частности, явилось то, что семьи, возникающие в результате повторного брака супругов, а также неполные семьи представляют собой уже не альтернативную модель семьи, а
Социолог Ирен Тери подчеркивала одновременность ряда явлений: именно в начале 70-х годов, в тот самый момент, когда ценности личной свободы и равенства полов изменяют представление о браке, количество браков уменьшается, а число разводов растет. Дело в том, что новые идеалы супружества не предполагают придавать связи официальный характер, так как законность связи должна быть личной, а не общественной; сожительство является не отказом от обязательств, но определением частного договора. Именно это явление стало причиной расставания многих супругов. Что касается множества разводов, то они пришли на смену существовавшему ранее положению, при котором внутренние драмы семьи скрывались под видимостью стабильности. Парадоксальным следствием многочисленных разводов может стать повышение количества браков и рождаемости, ведь каждая пара желает «создать очаг»…
Принимая во внимание, что в вопросе о роли мужчины и женщины в семье, на работе, в политической жизни господствовала концепция различий по половому признаку, можно отметить, что некоторые стороны жизни женщин подверглись переоценке из-за трагических событий, произошедших в детстве. Судьба таких детей может сыграть разоблачительную роль.
Это касается и покинутых детей, и их работы, и изнасилований, жертвой которых стали некоторые из них.
В XVIII столетии в целях предупреждения детоубийства и снижения количества брошенных детей королевская власть непосредственно финансировала парижский «Приют найденышей» и помогала подобным приютам в провинции. Речь шла о защите чести семей от позора внебрачного рождения. В Париже росло количество детей, получивших приют таким образом: 3150 человек — в 1740 г., 7676 — в 1772 г. Трудно понять причины такого увеличения, но, по всей видимости, их нельзя объяснить исключительно незаконностью или благоприятными условиями, предоставляемыми подобными приютами. Овернский интендант отмечал, что количество брошенных детей находится в прямой связи с динамикой цен на зерно; поэтому мотивом могла быть в равной степени нищета. В доказательство этого заметим, что детей иногда оставляли, прикрепив к пеленкам записку. В ней указывались некоторые сведения, по которым можно было узнать ребенка, потому что мать надеялась, что позже сможет найти своего малыша, хотя в действительности девять десятых из них умирало в первые годы жизни… Многие женщины полагали, что их детям будет лучше в приюте, чем в их мрачных лачугах.
Таким образом, раз уж матери оставляли ребенка, то они принимали помощь государства в его воспитании. Поручить ребенка заботам приюта уже не означало, что мать отказывается от него, оказавшись в отчаянном положении. Это означало ожидание того, что король и государство заменят родителей, чтобы освободить бедняков от слишком тяжелого для них груза.
Если ребенок оставался в семье и выживал, то очень скоро он начинал
Это стихотворение поэта Теодора Лебретона. Он родился в 1803 г., в семь лет начал работать волочильщиком на ситценабивной фабрике. В 1838 г. опубликовал первые стихотворения в «Ревю де Руан». Стихотворение основано на личном опыте. В этом «Утешении дитяти бедняка» не описываются ужасные условия, в которых работали дети; такая участь постигала не всех, конечно, но условия всегда были тяжелыми для этого возраста, как и для женщин. Старшие свидетельствуют о причинах такого рабства: «Двенадцатичасовой рабочий день для детей 9—12 лет не превышал пределы их сил… И если они не начнут работать в этом возрасте, следствием такого положения вещей будет значительное уменьшение средств для многих отцов семейства и для вдов, на попечении которых находится несколько детей», — утверждал прядильщик шерсти Лоран Бьетри, поступивший в девять лет «на фабрику достопочтенного Ришара Ленуара», где связывал нити.
Такие умонастроения преобладали тогда во Франции. И многие родители считали, что «ты будешь работать, как и я работал, сын мой».
Стремление к лучшей жизни у их потомков появилось не сразу, рождению этого чувства помогла школа. Но потеря предполагаемого дохода явилась тормозом, объясняющим также, почему дети с опозданием начинали ходить в школу, даже когда она стала бесплатной и обязательной.
Детский труд стал основным мотивом возмущения и сострадания только к середине XIX в., не раньше. Первым заговорил об этом Чарльз Диккенс в романе «Приключения Оливера Твиста» (1837–1839), затем Виктор Гюго в «Отверженных» (1862) и Альфонс Доде в «Джеке» (1876).
По правде говоря, детский труд появился вовсе не в результате развития промышленности. Во Франции, как и в соседних странах, дети работали либо в семье, особенно в деревне, либо поступали в ученичество юнгами или трубочистами. Мы называем только самые распространенные области, в которых были заняты дети.
Вскоре детей, как только у них появлялись соответствующие способности, стали использовать на промышленных предприятиях, чтобы помочь им обеспечить семью: ребенок мог работать «метателем» в производстве шалей, «волочильщиком» в производстве ситца, «мальчиком» в стекольном производстве, «подростком» на заводах. Однако на мануфактуре Сен-Гобен в 1823 г. возраст найма детей был ограничен: их нанимали только с десяти лет. А промышленник Кристоф Филипп Оберкампф отвечал типографским рабочим, чьей зарплате угрожала конкуренция детей, вопрошая: «Что бы вы делали со своими детьми? А так они сыты, вымыты, согреты»…
Однако настоящий перелом произошел с появлением в конце XVIII в. крупных прядильных мануфактур. На предприятии герцога Орлеанского, организованном в 1790 г., из четырехсот наемных рабочих 45 процентов составляли дети от пяти до шестнадцати лет и столько же — вдовы, не способные зарабатывать на жизнь иным путем.
Революция 1789 г. обязала предпринимателей заключать договоры с Министерством внутренних дел, которое отвечало за социальную помощь, но, как только Революция закончилась, необходимость в договорах отпала и использование детского труда стало повсеместным, а бывший жирондист Жан Батист Буайе-Фонфред через объявления предлагал отцам и матерям семейств, в которых было слишком много детей, препоручить тех из них, кому исполнилось восемь лет, его заботам, «дабы воспитать их в любви к труду». А как насчет их вознаграждения, ведь дети не получали зарплату и за них не платили налоги? «При условии что они заслужат наше расположение, — добавлял Буайе-Фонфред, — они будут получать дополнительно в течение трех лет специальность (слесаря, столяра, токаря)». Также к 1810 г. инженер Франсуа Антуан Жекер налаживает производство на игольной фабрике, где 225 из 250 рабочих — дети от четырех до двенадцати лет. Обследование, проведенное двадцатью годами позже, показывает, что 143 тысячи детей моложе шестнадцати лет составляли приблизительно 12 процентов общего числа рабочих, а больше всего их было в текстильной промышленности — 22 процента. В количественном отношении в Пруссии и Англии работало меньше детей, чем во Франции, но пропорционально их число в первых двух странах росло быстрее, чем в третьей.
Часто именно врачи — во Франции Персеваль, а затем Вилерме — будоражили общественное мнение, указывая на плохое здоровье этих детей. Их охотно поддерживали, в частности в Эльзасе, католические круги: последние клеймили производителей текстиля, которые являлись в основном протестантами. Широкомасштабное расследование Луи Вилерме, начатое в 1836 г., в некоторой степени повлияло на законы 1841 г., принятые вопреки тем, кто «во имя французской промышленности протестует против оскорблений, которыми она была осыпана». Позже экономист Фредерик Бастиа, писатели Виктор Гюго и Эжен Сю протестовали против методов по использованию детского труда. Впредь, согласно докладу Торговой палаты Мюлуза, их считали «взрослыми» с двенадцати лет и воздерживались от использования труда детей меньшего возраста. А в 1874 г. промышленник и монархист Амбруаз Жубер предложил законопроект, согласно которому на работу можно легально нанимать детей начиная с десятилетнего возраста. Речь шла о запрете детского труда по ночам для всех, кто моложе шестнадцати лет. В конце концов, для поступления на фабрику был установлен возраст в двенадцать лет, а также двенадцатичасовой рабочий день. В 1892 г. благодаря либералу Жюлю Симону возраст поступления на фабрику был увеличен до тринадцати лет, а рабочий день уменьшен до десяти часов, при этом возраст соответствовал возрасту, в котором дети завершали получение обязательного школьного образования… Пришлось ждать наступления 1936 г., когда возраст найма на работу увеличился до четырнадцати лет, а в 1967 г. — до шестнадцати.
Накануне войны 1914–1918 гг. настоящей проблемой для социального и школьного законодательства стал вопрос об уничтожении обычая передачи ремесла по наследству.
Но и здесь, как и в вопросе о женском труде, Республика столкнулась с сопротивлением части рабочего класса, поддерживаемого профсоюзами и партиями, а также с сопротивлением части семей. И в этих вопросах с такими же проблемами сталкивались Англия и Германия, причем эти две страны то опережали, то отставали от французского законодательства и от его применения в жизнь.
Если говорить о проблеме насилия, то, как показал историк Жорж Вигарелло, изнасилование женщин долгое время считалось простым актом насилия, подобно многим другим. При Старом порядке в иерархии преступлений насилие на большой дороге шло сразу же за оскорблением короля, так как оно представляло угрозу обществу и его безопасности. Посягательство на вещь могло повлечь за собой более тяжкое наказание, чем посягательство на личность. Изнасилование, за которым следовало убийство, конечно же, серьезно наказывалось, но возмездие за изнасилование как таковое в наказании было относительно. Моралисты того времени стремились отвлечься от того, что могло быть в нем жестокого, и стремились все урегулировать, учитывая положение жертв в обществе, и даже их молчание.
Не из-за новых ли чувств, появившихся в отношении детей, утвердилось одновременно чувство сострадания к жертве и даже — чувство оправдания виновных? С изобретением индивида, появившегося в законодательстве после Французской революции, жертва — женщина или ребенок — имеет право на внимательное отношение, что стало новацией, но вне семьи по-прежнему считали, что изнасилование взрослой женщины невозможно, если оно совершается одним мужчиной, так как все еще было принято считать, что женщина где-то согласна. Тогда как ребенок, напротив, воспринимался как настоящая жертва. Так, в XIX столетии в городских районах стали сильнее реагировать на сексуальные преступления против детей, и отношение к случаям изнасилования женщин также стало пересматриваться. Конечно, случалось, что суд выносил весьма несправедливые приговоры, а правосудие мало принимало во внимание смущение женщины, находившейся в подчиненном положении, что лишь усиливало жестокость. Тем не менее повышение роли детей в общественном сознании сыграло роль индикатора общественного развития как в вопросах труда, так и в изобличении насилия. При этом осознание свершившегося наступало раньше и было сильнее в случаях с детьми, как о том свидетельствует еще и сегодня реакция общества на акты педофилии, совершенные теми, на кого возложена забота о душе, — церковнослужителями и учителями.
Франция, мог бы посчитать угрюмый историк, долгое время полагала, что в ней царит дух оружия. Однако речь скорее шла о духе гражданской войны.
Начиная с распри между Арманьяками и Бургиньонами и до войн, называемых Религиозными, страна пережила множество революций, превратившихся или же не превратившихся в гражданские войны: революцию 1789 г. с годами террора и реакции, революции 1848 г. с июньскими днями и государственным переворотом, Коммуну 1871 г., события 6 февраля 1934 г. и открытую войну, которую олицетворял режим Виши. И наконец, в эпоху правления де Голля в стране чуть было не разразилась гражданская война.
И распри между религией и светским миром, и противостояние правых и левых, и реформистский либо революционный способ урегулирования конфликтов в борьбе между собой одни за другими разжигали эти франко-французские войны. А какую специфическую роль во Франции, по-видимому, сыграло существование сильной коммунистической партии и целой армии интеллектуалов-специалистов!
А ведь еще в 1902 г. Анатоль Леруа-Болье, лучший специалист по царской России, написал небольшую книгу о Франции, которую назвал «Доктрины ненависти: антиклерикализм, антипротестантизм, антисемитизм». Если бы он добавил еще и «антимилитаризм», то можно было бы отметить, что все эти четыре доктрины развивались только во Франции. Ни Италия, где существовал антиклерикализм, но не было антисемитизма, ни другие страны не имели дел с совокупностью четырех вышеупомянутых доктрин. Однако Франция не только испытала их все на своем опыте, но случилось так, что они развивались здесь одновременно.
Одни доктрины существуют издавна, другие могли появиться, а затем исчезнуть, но соединение всех их в 1900-х годах уникально, их существование наложило отпечаток на жизнь Франции в большей степени, чем на жизнь других стран.
Эти четыре доктрины, бывшие часто доктринами недоверия и ненависти, представляли собой в некотором роде части мозаики, сопровождавшие фундаментальное деление страны на правых и левых, деление, которое, по правде говоря, было значительным и в других странах, но которое остается сильным во французском обществе и по сей день…
Объясняют ли эти данные то, что разрешение некоторых конфликтов во Франции проходит труднее, чем в других странах? Существуют ли другие факторы, помогающие понять данную ситуацию?
Приходится констатировать: французское общество яростно отвергало саму мысль о компромиссе. Не поэтому ли оно с таким удовольствием прославляет первый из этих компромиссов — Нантский эдикт?
А ведь история свидетельствует, что после принятия эдикта непримиримость с обеих сторон продолжала существовать и только усиливалась. В 1790 г. после проведения праздника Федерации — еще одного памятного события,
Это справедливо и для прошлого — 1793 или 1815 гг., это справедливо и для XX в., когда левые и правые, как, например, Жорес в 1904 г. или Петэн в 1940-м, стремились обладать всей полнотой власти…
Это справедливо и сегодня по отношению к тем, кто говорит о своей враждебности к практике «сосуществования», которое, однако, является волеизъявлением народа.
Первым конфликтом, оказавшимся в центре войны между двумя Франциями, конфликтом, существовавшим еще до классовой борьбы или противостояния правых и левых, стал вопрос о соотношении религиозного и светского. Этот конфликт восходит к глубинам Истории. Но он проявляется еще и сегодня при любых обстоятельствах, идет ли речь о субсидиях частным религиозным школам или же о ношении мусульманских головных платков. Эти страсти он таит в себе постоянно, хотя внешняя оболочка данного явления постоянно меняется…
Вплоть до протестантской Реформации инакомыслие или ересь представляли собой первые проявления свободы в толковании Священных текстов. Но протестантизм, и особенно Кальвин, поставил под сомнение зависимое положение государства по отношению к папству и Церкви, а также сакральный характер монархии. Ужасы религиозных войн привели во Франции к компромиссу, выражением которого явился Нантский эдикт (1598), обеспечивший победу мира и разума государства над воинствующим безрассудством главных действующих лиц конфликта.
Так государство становилось гарантом мира внутри страны. Конечно, веротерпимость, которую признало государство, в отношении протестантов была ограничена, тогда как в Англии она действительно существовала между протестантскими общинами, а в Германии природа принадлежности к конфессии варьировалась в зависимости от государства. Речь шла о том, чтобы определить истинное место религии внутри государства.
Позднее, выступая против буллы
В 1791 г., приняв гражданское устройство духовенства, вдохновленное одновременно идеями века Просвещения и учением янсенизма, Революция положила конец зависимости государства от Церкви.
Отныне друг другу противостояли, с одной стороны, католическая Франция, политическая власть которой стремилась освободиться от Церкви и которая перешла от зависимости к отделению Церкви от государства (закон 1905 г.), а с другой — протестантские страны, которые провели секуляризацию Церквей, так что национальные Церкви были включены в государственную сферу: «Разрыв между традицией и современностью подобным же образом разделяет Церкви и государство, вместо того чтобы восстановить их друг против друга».
После введения гражданского устройства духовенства Конституция III года Республики, ставшая вторым этапом на этом пути, во времена термидорианской реакции обеспечила свободу вероисповеданий; но в рамках политики запрещения всех объединений Церковь была запрещена как институт. При этом каждый был свободен верить в Бога, но нельзя было организовывать религиозные общества как таковые. Марсель Гоше показал, что этот запрет касался всех социальных слоев гражданского общества, выходя за рамки его индивидуального разнообразия. Он не касался только Церкви. И лишь в 1884 г. начался последний этап в этом процессе. В 1901 г. государство признало профсоюзы и объединения, а в 1905 г. также Церковь, отделив ее от государства, что было воспринято Церковью как грубое посягательство на нее. Таким образом, допускалось существование независимых коллективов — групп по интересам или же единомышленников.
Тем временем Конкордат 1801 г. явился первым «порогом» секуляризации; при этом за Церковью как за общественным институтом признавалась решающая роль в социальных вопросах, но в политической жизни она оказалась в подчиненном положении. Она перешла «извне вовнутрь» общества и не держала под своим крылом государство, как это было до 1789 г. Можно себе представить, что ни папство, ни Церковь не соглашались по доброй воле на эти меры, принятые либеральной буржуазией.
Отделение Церкви от государства и лишение Церкви ее имущества отдавали антиклерикализмом, а сопротивление Церкви сопровождалось непримиримостью. Но к радикальному изменению ролей в отношениях Церкви с государством добавилось еще и отрицание религиозных догм наукой.
В середине XIX в. медик Клод Бернар выделил три уровня человеческого знания: религию, философию, науку. Иначе говоря: верить, рассуждать, экспериментировать. Однако философ-позитивист Огюст Конт считал, что одно из этих состояний автоматически устраняло другое, так как наука исключала оба предыдущих; в то время как Клод Бернар полагал, что наука не исключала, а дополняла знание.
Это противоречие сохранилось.
Но в эпоху позитивизма и торжества науки, ставшей религией, как говорил историк Эрнест Ренан, в мире отныне не должно быть тайн, в противном случае религия оказывалась препятствием для анализа мира. На смену государству, нейтрально относящемуся к религиям, приходит государство, нейтрально относящееся к религиям или же к их отсутствию. К свободе вероисповедания добавляется свобода отказа от всех верований. Таким образом, школа должна была превратиться в орудие борьбы против религий откровения: светский характер проявлялся уже не в соблюдении нейтралитета или безразличии и свободы, но воплощался в борьбе. Такую точку зрения представляет министр народного образования Поль Бер. Его речь 1881 г. в некоторой мере стала
«Светское обучение побуждает человека трудиться и придает ему уверенность в своих собственных силах, в личном успехе, социальном прогрессе, в прогрессе гуманизма, в то время как религиозное образование заставляет его не доверять самому себе и, вместо того чтобы побуждать к труду и образованию, подталкивает его к тому, чтобы пасть ниц и молиться…
В духовной области наблюдается такое же различие. В исторической перспективе религиозное учение не судит о людях по их заслугам перед миром. Церковь мало заботит, трудились ли они во имя прогресса, развития цивилизации или свободы человечества; нет, она оценивает людей по их заслугам перед Церковью. Она канонизировала Константина, повинного в кровосмешении; она прославляет Хлодвига, повинного в убийствах; она восхваляет кровавого убийцу Симона де Монфора!
…В то время как школа говорит ребенку: “Судия в тебе самом, развивайся и трудись; твоя собственная совесть, которой помогут советом другие, укажет тебе путь к добру и предохранит от зла”, религиозное образование вопиет: “Ты не можешь этого делать, ведь ты испорчен еще в зародыше первородным грехом, и тебе необходимо, дабы подняться, прощение; а так как Божья благодать может оставить тебя, тебе необходим пастырь, и только он будет для тебя примером и поддержкой в повседневной жизни”».
Цена вопроса — государственная светская школа, и в 1904 г. было принято решение запретить конгрегациям проводить обучение.
Проблема школы неизбежно затрагивала вопрос о светском характере образования. В 1872 г. философ Шарль Ренувье писал: «Нужно четко осознавать, что отделение Церкви от государства означает, что государство непременно берет на себя заботу о душах». Социолог Эмиль Дюркгейм добавлял: «Недостаточно, чтобы школа устранила все ссылки на религию, провела чисто внешнее отделение. Необходимо найти в религиозных концепциях нравственные реалии, которые в них затеряны и скрыты… Нужно их выявить, найти рациональную замену этим религиозным понятиям, которые столь долго являлись носителями фундаментальных нравственных понятий».
Учителя должны были стать проводниками светской морали, «солдатами Республики». И они играли первостепенную роль с 1880 по 1940 г.
К светским убеждениям учителей добавлялась республиканская убежденность: они были то представителями безбожия и франкмасонства, антипатриотизма и коллективизма, интернационализма, то «гарантами республиканского порядка и социального мира… В них сочетались любовь к родине и страсть к миру, восхищение колониальной политикой и культ свободы», — писал Жак Озуф. После войны 1914–1918 гг. они в основном были пацифистами и полагали, как, впрочем, и многие другие, что, провозглашая лозунг «Долой войну!», ее можно избежать. Они были и оставались антиклерикалами, постоянно боровшимися против религиозных школ, что не имело большого смысла, с тех пор как Церковь частично утратила свой авторитет… Таким образом, они оставались пленниками старых убеждений и представляли по-прежнему силу лишь потому, что имели мощную профсоюзную организацию и были многочисленны.
И только по недоразумению после 1984 г. проблемы «школьной карты»[345] подняли вопрос о свободе образования, тогда как изначально речь шла только о праве родителей свободно выбирать учебное заведение для своего ребенка независимо от каких-либо угроз образованию, свободному и субсидируемому.
В прошлом, как и в настоящем, вопрос об отношениях между Церковью и государством, о светском и религиозном, вставал по-разному в различных европейских странах, в частности во Франции и в Германии.
В Германии все Церкви занимают привилегированное положение в секуляризированном обществе. В сущности, подобная ситуация является наследием протестантской Реформации XVI в., а также власти, полученной Церквями после поражения Германии в 1945 г., так как они были одним из немногих институтов, которые выжили в нравственном вакууме, последовавшем за крушением нацизма.
Отличие Германии от Франции в этом вопросе объясняется тем, что национальное государство образовалось в обеих странах в результате разных процессов. В Германии особенности жизни общества, существовавшие до объединения страны, объясняются территориальными реалиями, связанными с вероисповеданием. Принцип
Поскольку Церкви не представляли собой разрозненные силы, в германских государствах не было конфликтов, сравнимых с теми, что возникали во Франции или же в Италии: конфликта между религией и Просвещением, а также, после Французской революции, конфликта между протестантизмом и развитием науки. И напротив, во времена Бисмарка, как только осуществилось объединение Германии, рейх вступил в конфликт с ультрамонтанством, не желая подчиниться католицизму, и это движение, получившее название Kulturkampf («борьба за культуру»), вновь с силой проявилось при нацизме.
После прихода Гитлера к власти Церковь в некоторой степени преследовалась, но после 1945 г. она вновь обрела легитимность. В Федеративной Республике Германии Основной закон (Конституция) 1948 г. напоминал об «ответственности немецкого народа перед Богом и людьми». Клятва, которую дает президент Федеративной Республики во время вступления в должность, завершается словами: «Да поможет мне Бог», хотя основы государства в ФРГ по природе своей не являются религиозными. Но эту формулу можно и не произносить. Конституция разрешает Церквям превращаться в публично-правовые объединения, как это было в эпоху Веймарской республики. Им позволено с помощью государства взимать налоги, они получают субсидии и т. д., т. е. они представляют собой настоящую экономическую силу. Церквям гарантировано место в образовании, но учителей не принуждают преподавать религию против своей воли. Главным образом Церкви оказали значительное влияние на политическую жизнь, хотя Христианско-демократический союз (ХДС) и не является истинно христианской партией и еще в меньшей мере партией католической, каковой была Партия Центра в период Веймарской республики. Социал-демократы, напротив, отказались от своего изначального антиклерикализма, заявив в 1959 г. на конгрессе в Бад-Годесберге, что «социализм не является светской религией» и поэтому допускает плюрализм.
В Германии церковь присутствует во всех институтах власти, в том числе в Комитете по надзору за радио и телевидением, и играет роль несравнимую с той, которая ей отведена во Франции.
Не Уинстон ли Черчилль лучше, чем кто-либо еще, определил характер двух Франций, которые с момента существования этого государства ведут между собой некое подобие вечной борьбы? Когда он писал это в 1937 г., Клемансо и Фош еще были знаковыми фигурами современности. «Клемансо — это само воплощение Французской революции в ее зените, пока она еще не была испорчена мерзкой бойней террористов. Он представлял французский народ, восставший против захватчиков, пораженцев, против всех, кто находился в поле зрения “Тигра”. И “Тигр” вел безжалостную войну против всех. Антиклерикал, антимонархист, антикоммунист, антигерманист: в каждой из этих ипостасей он представлял собой дух, царивший во Франции…
Но была и иная тенденция, и другая Франция, Франция Фоша, — старая, аристократическая. Франция, чьи изящество и культура, этикет и церемониал распространились по всему миру как образец вкуса. Франция рыцарских времен, Франция эпохи Версальского двора и прежде всего Франция Жанны д’Арк…
Ни в Великобритании, ни в Соединённых Штатах, ни даже в Германии нет ничего подобного такому дуализму. Это вечная борьба, продолжающаяся беспрерывно, не только в сменяющихся парламентах, но и на каждой улице, в каждой деревне Франции и в сердцах всех французов», — писал Черчилль в книге «Мои великие современники», в главе о Клемансо.
Этот текст написан в 1937 г., и он по-прежнему актуален. Он описывает последние два столетия, в течение которых ведется борьба между двумя Франциями: Францией граждан, идеализированных Французской революцией, и Францией верующих, объединенных Церковью. Одна Франция воплощает в себе нацию, другая же чувствует угрозу со стороны таких ценностей, как рационализм и универсализм.
Идет ли здесь речь о правых и левых? Имеет ли смысл такое деление? Каждый раз, когда задаешься этим вопросом, как говорил в 1931 г. философ Ален (настоящее имя Эмиль-Огюст Шартье), первое, что приходит на ум, — это то, что такой вопрос задает человек, не принадлежащий клевым… В то же время известный критик Альбер Тибоде указывает на мотивы принадлежности к тому или другому лагерю: «Если вы верите, что рождение, состояние, социальное положение дают вам право на управление, если вы считаете, что обществу, для того чтобы хорошо функционировать, необходимо руководство со стороны общественной власти, то вы принадлежите к правым: Церковь с этой точки зрения принадлежит к правым, поскольку лишь в Боге признает она источник верховной власти». В первом номере журнала «Эспри», вышедшем в 1932 г., философ Эммануэль Мунье писал, что духовные ценности необходимо разделять на два потока. «Благотворительность — справа, вместе с Академией, религией, военным министром, писателем-монархистом Полем Бурже, душой, латинским языком, либеральной экономикой, нотариусами и семьями; правосудие — слева, вместе с Пикассо, чиновниками, социальной гигиеной, господином Оме[346], феминизмом, свободой и экспериментальной психологией… Но какая связь между нотариусом и благотворительностью, между войной и душой, между господином Оме и психологией?»
Таким образом, существует набор некоторых позиций, причем спорных; имеющиеся идеологические основы политических партий также сеют сомнения. В конце XX в., пережившего фашизм, который не относил себя ни к левым, ни к правым, появились «зеленые»; они тоже заявляли, что не причисляют себя «ни к левым, ни к правым», а затем стали в ряды левых. Недавно адепты идеи суверенитета, выходцы из голлистской ОПР также говорили, что они ни левые и ни правые, как и голлисты в самом начале; а разве они не перешли к правым? Для большей сумятицы не стоит ли вспомнить, что право голоса женщинам даровал де Голль, СМИГ был введен правым правительством Жоржа Бидо, СМИК — министром труда — центристом Жозефом Фонтане при Помпиду, закон о легализации абортов — близкой к центристам Симоной Вей, минимальный реабилитационный доход (РМИ) — при социалисте Мишеле Рокаре, не говоря о социальных или прочих законах, принятых во Франции после тяжелых политических и социальных кризисов, в 1936 или 1968 гг.?
Более того, раскол на левых и правых исчезает в наиболее драматичные моменты истории XX в., поскольку политические руководители не демонстрировали линию поведения, соответствующую идеям, которые, как считалось, они воплощали. Таким образом, в 1914 г. политическая ось правые — левые — левые экстремисты (консерватизм — реформа — революция) пересекается с другой: милитаризм — национализм — пацифизм. Антимилитарист и пацифист Гюстав Эрве оказался сторонником войны, антиреволюционером, в то время как «буржуа» Жозеф Кайо показал себя сторонником мирного компромисса. Другое сочетание, напоминающее, однако, первое, встречается во Франции накануне Второй мировой войны, когда парламентский мир под угрозой противоположных друг другу фашизма и коммунизма переходит от игры в левых-правых к разделению на пацифистов и милитаристов. Независимый депутат от правых Поль Рейно оказался в одном лагере вместе с социалистом Леоном Блюмом, а Пьер Лаваль — с Марселем Деа, причем оба они начинали как левые, а закончили как правые.
Отметим еще одну неоднозначность эпохи правления Виши. Во время войны и после оно считалось правлением правых, а потом и фашистов, в то время как там в огромном количестве присутствовали представители левых, такие, как Лаваль, а прежде Деа, социалист Шарль Спинасс, радикал Гастон Бержери, синдикалисты Рене Белен и Жорж Дюмулен. Что касается движения Сопротивления, которое в основе своей считалось левым, в него также входят и политики, которых по традиции причисляют к правым, по крайней мере в 1940 г., такие, как Жан де Латтр де Тассиньи, представитель националистической Французской социальной партии Шарль Валлен, Жан Монне, Рене Плевен, не говоря уже о самом де Голле.
После окончания Второй мировой войны именно те политические партии, которые больше всех говорили от имени прав человека о необходимости борьбы с колониальной политикой, сформировали наиболее жестоких руководителей Франции в колониях: таковы Мариус Муте в Индокитае, Рене Нежлен и Робер Лакост в Алжире, причем все трое были социалистами из СФИО.
Все эти противоречия, резкие перемены, непоследовательные поступки, ситуации слишком важны, чтобы не замечать их. Являются ли они обратными примерами для тезиса о наличии признанной оппозиции между правыми и левыми? Являются ли они «патологией», которая противоречит «норме»? Ставить вопрос таким образом означало бы признать то, что нация является застывшим организмом, чье будущее предначертано, предопределено.
Однако ситуации меняются, и люди могут сталкиваться с потрясениями, с которыми они не справляются, что приводит в большей степени к изменению поведения, чем к смене идеологических убеждений. Нужно ли напомнить об алжирских французах, в частности, из Орана? В большинстве своем они голосовали до 1954 г. за коммунистов или социалистов, затем стали основной наиболее отчаянных батальонов ОАС и, вернувшись во Францию, пошли за националистом Жаном Луи Тиксье-Виньянкуром, призывавшим их голосовать за Миттерана в 1965 г., чтобы отомстить де Голлю, а многие из них уже в 80-е годы стали сторонниками Жана Мари Ле Пена.
Но можно ли ставить в один ряд поведение электората, политические обязательства армии и их отношение к трагическим обстоятельствам, которые они испытали в жизни?
С этими оговорками остается, как говорил историк Андре Зигфрид, «инстинктивно угадывать, принадлежит этот человек к правым или левым, а из двух человек — кто левее другого. Но если требуется сказать, почему это так, а не иначе, то начинаются трудности».
Особенно если учесть тот факт, что принадлежность к правым или левым наполнена различным смыслом в различные периоды истории. Добавим также, что этот расклад сил изменился с появлением фашизма и коммунизма.
В принципе, разделение на левых и правых произошло 28 августа 1789 г., когда в Учредительном национальном собрании те, кто считал, что Людовику XVI необходимо предоставить право вето, разместились справа от стола председателя, а противники этой идеи — слева. Таким образом, вместо общества, разделенного на три сословия и распределенного по трем пространствам в рамках Генеральных штатов, появилось новое распределение в пространстве — по двум направлениям. Это разделение отражало принадлежность к двум концепциям политической жизни, появление которых, очевидно, предшествовало данному обстоятельству. Одни, слева, ссылались на энциклопедистов, Декарта, Локка, даже на наследие кальвинизма, другие же отстаивали католическую традицию или аристократическую реакцию.
С того момента разделение происходит в тесной связи с политическим режимом. Слева существуют республиканцы, справа выстраиваются три течения, в зависимости от их институционального выбора: Старый порядок — для легитимистов, конституционная монархия — для орлеанистов, авторитарный режим, подкрепленный всеобщими выборами, — для бонапартистов, ранее принадлежавших к левым (как отмечал Рене Ремон). В то же время левые, партия движения и перемен, противопоставляются правым, партии «сопротивления» (какому-либо движению) или консерватизма. Вся политическая история XIX в. исходит из такого деления, которое воплощает борьбу, с одной стороны, хижин, а с другой — дворцов в союзе с Церковью, и это борьба продолжала жить и в 1981 г. — в сердце премьер-министра социалиста Пьера Моруа.
После падения Второй империи в отношениях между правыми и левыми произошло важное изменение: Республика больше не является фактором, разделяющим сторонников одного и другого лагеря, поскольку монархисты постепенно приняли ее. Отныне основными факторами, разделяющими правых и левых, становятся экономические или социальные вопросы, а также роль государства. Крупному капиталу, который контролирует «республиканская» буржуазия, противостоят социалисты и часть левых: они борются против «реакции». В организационном плане в противовес правым существуют три течения левых: радикалы, социалисты и синдикалисты. Около 1900 г. радикалы хотели обеспечить гражданское и политическое равенство через образование, которое должно было гарантировать лучшим продвижение по социальной лестнице. В отличие от социалистов радикалы не являются сторонниками социальной революции и не мечтают повести людей за собой на баррикады. Что касается синдикалистов, то они оспаривают монополию партий на политическую жизнь, а некоторые из них ставят под сомнение даже саму парламентскую форму правления, разделяя в своей критике идеи анархистов.
После окончания Первой мировой войны и революции 1917 г. в России, изменивших все эти классификации, оппозицию между левыми и правыми хорошо проиллюстрировал в своем анализе Уинстон Черчилль.
Однако независимо от того, стоят ли они слева или справа, коммунисты и фашистские лиги представляют собой новые силы, под влиянием которых партии смещаются к двум крайним полюсам. Никогда еще французское общество не испытывало такого напряжения в своей оппозиции одновременно либерализму и парламентскому строю. Никогда еще грань между правыми и левыми в парламенте не была столь явной, как во времена Народного фронта. После военного кризиса и режима Виши разделение на левых и правых возникает снова. По правде говоря, Четвертая республика, с виду разделенная на правых и левых, с возникновением третьей силы (союз МРП и СФИО) продемонстрировала скорее опыт формирования правительств на основе коалиций, которые распадаются по мере ослабления голлистов и коммунистов.
Кризис мая 1958 г. и возвращение де Голля к власти вновь возрождают оппозицию левые-правые, даже несмотря на то, что сам основатель Пятой республики не причисляет себя ни к левым, ни к правым. Его причисляют к правым, каким он был с точки зрения коммунистов и социалистов, когда создавал «Объединение французского народа» (РПФ) в 1946 г. И его продолжают считать правым вне зависимости от того, какие меры принимает его правительство. А оно проводит политику деколонизации, отстаиваемую левыми и начатую Пьером Мендес-Франсом, причем именно правые экстремисты вместе с ОАС сражаются против него наиболее ожесточенно. В мае 1968 г. бунт начинают сторонники левых, и отныне голлизм Помпиду располагается явно справа, при этом противостояние правые/левые возрождается с невиданной дотоле силой в ходе каждых президентских выборов. Концепция чередования, а затем и сосуществования очень хорошо передает живучесть этого дуализма, который определяет постоянные черты политической жизни Франции.
Сегодня левые и правые одновременно и сильны, и слабы, как никогда.
Сильны в том смысле, что они задают ритм политической жизни народного представительства и что Национальный фронт, который, в свою очередь, не считает себя ни левым, ни правым, теряет свою самобытность с 1995 г. и после раскола 1998 г.[347] Они также более заметны, особенно после исчезновения Советского Союза и развала коммунистической системы, а Французская компартия — партия Мориса Тореза и Жоржа Марше — сегодня всего лишь одна из организаций, которая пребывает в поиске своего возрождения и почти ничем не отличается от классических левых сил. Существование левого электората особенно ярко проявляется каждый раз при наступлении социального или любого другого кризиса, как, например, во время забастовок 1995 г.
Но такая жизненная устойчивость бинома левый-правый представляется все же притянутой за уши, тем более что она мобилизует электорат в меньшей степени, чем раньше. При этом правые партии разделены, и конфликтные вопросы, разделяющие левых и правых, давно уже стали другими. Разделение между ними наблюдается, конечно, по таким проблемам, как «гражданский договор солидарности», разрешающий гомосексуальные браки[348], аборты и защита частной жизни. Но разногласия по поводу единой Европы, суверенитета, даже по вопросам статуса иностранцев и иммигрантов, между правыми и левыми, по сути, уже исчезли.
Можно сказать, что разделение на левых и правых по-прежнему актуально в парламенте, продолжает жить в общественном мнении, но оно теряет свою суть в правительственной деятельности, а еще более — в повседневной жизни граждан, за исключением момента голосования на выборах. Но не теряет ли такая форма политической жизни, столкнувшись, например, с деятельностью ассоциаций, часть своей жизненной силы в век глобализации, которая также является веком исключений?
Постоянство в разделении встречается и у правых, и у левых, о чем свидетельствует преемственность политических партий, даже когда они меняют название.
Так, про левых можно сказать, что Французская революция создала ряд определенных течений в этом лагере, которые существуют и по сей день.
Первое из них — это либеральные левые, сторонники парламентаризма, борющиеся против королевской власти и за свободу прессы и либеральную экономику: Сийес и Лафайет, Барнав и Бриссо воплощают либерализм левых, сторонников английской модели, которую после 1815 г. можно обнаружить по-прежнему у Лафайета, у мадам де Сталь, а вскоре и у Гизо и Тьера (причем из-за действий последнего против Коммуны в 1871 г. люди охотно забывают, что он представлял левых либералов, а затем постепенно, но неотвратимо превращался в правого). Тем не менее именно эти люди вслед за Жюлем Греви и Жюлем Симоном организуют в период с 1875 по 1884 г. Республику и учреждают ее большинством голосов.
Либеральные левые устанавливают общественные свободы, например для профсоюзов, которые увеличиваются по мере роста личных свобод.
С началом Французской революции появляются и демократические левые: во имя политического равенства и нужд войны они подавляют свободу. Дантон, Марат, Робеспьер и Сен-Жюст являются их представителями и символами… Это демократическое левое течение, вскоре ставшее диктаторским, оставило после себя идею всеобщего голосования, надежду на социальное равенство за счет демократизации собственности, стремление к введению бесплатного общественного образования, привязанность к революционной родине. Можно ли сказать, что оно скорее спартанское, чем афинское?
После Французской революции, в то время как либеральные и парламентские левые обвиняют во всех бедах абсолютизм, демократические левые считают, что отныне главный враг — это католическая Церковь. Они считают, что невежество народа привело к победе на выборах в 1848 г. Луи Наполеона Бонапарта. Необходимо развивать образование, которое послужит обучению народа, и этому сопротивляется именно Церковь. Секуляризация школ, введение бесплатного обязательного образования, отделение Церкви от государства — такова их программа. Ипполит Карно, Александр Ледрю-Роллен и Эдгар Кине, для которых «любая религия таит в себе смертельную опасность», являются воплощением этого течения. Аббат Ламменэ, верующий, но участвующий в борьбе с клерикализмом католик, оказывает им поддержку. Этот антиклерикальный радикализм, выраженный в Бельвилльской программе 1869 г.[349], спустя двадцать-тридцать лет будет воплощен в жизнь Жюлем Ферри. Это течение поддерживают врачи, ветеринары в деревнях, протестанты в городах среднего размера, поскольку оно смогло объединить массы крестьян и убедить их в преимуществах науки и образования. Принципы его были определены радикалом Леоном Буржуа: это вера в разум, вера в прогресс, вера в школу, вера в национальную солидарность.
Пик влияния демократических левых приходится на предвоенный период 1914 г.: упадок начинается после 1919 г., несмотря на успех Эррио во время формирования Картеля левых в 1924 г. и на присутствие радикалов во власти до начала Второй мировой войны и даже — недолго — после ее окончания. После Эррио и Даладье главным представителем этого течения является Пьер Мендес-Франс. Но его правление в должности премьер-министра и его образ не ассоциируются с принадлежностью к радикалам.
С начала Французской революции появились и крайне левые силы социалистического толка, близкие к санкюлотам. Такие люди, как Жак Ру, Варле и Эбер, затем Гракх Бабёф, прежде всего были эгалитаристами, отрицавшими частную собственность. Они сошли с политической арены, но оставили после себя тактику, которая будет использоваться в будущем: оказывать давление на власть и в то же время поддерживать ее, чтобы повлиять на принятие нужных решений, причем прямо не участвуя в этом. То, что эбертисты и «бешеные» делали в 1794 г., левые копируют во времена Пьера Вальдек-Руссо и Эмиля Комба, а затем — Леона Блюма в эпоху кабинетов Эррио. Так поступали и коммунисты после 1945 г., даже в рамках Пятой республики.
Разница между этими левыми и их предшественниками состоит в том, что в центре интересов первых находится не политический вопрос, а реформа экономических и социальных структур. Левые считают, что экономика не способна самоорганизоваться и, следовательно, государству необходимо ввести в экономическую жизнь рациональность и справедливость. Сен-Симон считает, что государство должно учредить необходимый порядок, Фурье и Прудон доверяют в этом вопросе обществу. Луи Блан, а позже и Жорес, колеблются между этими двумя течениями. Также друг другу противостоят те, кто выступает за создание открытой обществу, т. е. демократической, социалистической партии, как, например, Жорес, и те, кто в лице Жюля Геда считает, что необходимо создать своеобразный авангард. Над этим вопросом Ленин философствует в статье «Что делать?» в 1903 г. Раскол социалистов, в результате которого в 1920 г. появляется Французская коммунистическая партия, в некоторой степени был вызван именно этими разногласиями[350].
Ослабленные успехами коммунистов в СССР, социалисты принимают идеи планирования и национализации, пришедшие как из СССР, так и от французских профсоюзов. Победа Народного фронта в 1936 г. вскоре привела к разочарованию, но она оставила неизгладимый след: крики о «единстве» слышатся со всех сторон после Освобождения, в 1946 г. Однако никогда до учреждения Коминформа отношения между двумя партиями Франции — коммунистической и социалистической не были полны такого глубокого недоверия, а кризисы 1956 г. (ввод советских войск в Будапешт) и 1968 г. (ввод советских войск в Прагу) лишь усугубляют этот раскол.
На долю Франсуа Миттерана выпал успех возрождения динамичного союза левых сил. Это произошло на основе общей программы, представлявшей собой проект разрыва с капитализмом…
Говоря о бонапартизме, можно задаться вопросом: не был ли он последним вариантом единения революционных левых сил после 1795 г.? Разумеется, нет — для тех, кто осуждает события 18 брюмера. Тем не менее Бонапарт вышел на арену политической жизни благодаря левым: симпатии к сторонникам Робеспьера стоили ему тюрьмы, а 13 вандемьера он разбил роялистов. Когда он ввел во Франции Гражданский кодекс и ликвидировал в Европе феодальный порядок, то, по словам мадам де Сталь, проявил себя «Робеспьером на коне». Разрыв между Западной Европой, преобразованной благодаря Наполеону, и Восточной Европой частично закладывается в эти годы. Бонапарт противостоит ультраправым, противостоит он и якобинцами и учреждает то, что можно назвать «третьей силой», — сообщество левых и правых центристов. Но делает он это авторитарным способом и все больше склоняясь к правым.
Есть ли в этом смысл? Бонапартизм в исторической памяти остался в основном как вариант авторитарного правления правых, а не левых. Во время революции 1848 г. он представляется наполовину левым, наполовину правым, ставя своей целью истребление партий, разделяющих нацию, и примирение французов, чтобы направить их на путь общего дела. В то время как видные деятели, опасаясь «красных» — приверженцев передела общества, называют себя «сторонниками порядка» и взывают к семье, собственности и религии, бонапартисты отвечают им, вспоминая о «проселочных дорогах», «железных дорогах» и «каналах». Гизо определяет Луи Наполеона одновременно как гаранта Революции и принципов власти.
Рене Ремон очень хорошо уловил невысказанную и непризнанную связь между голлизмом и бонапартизмом, допуская при этом, что де Голль ни в чем не ссылается на империю Наполеона — империю, потерпевшую поражение. Напротив, он провозглашает себя преемником Третьей республики, выбирая в 1958 г. для своего референдума 4 сентября — день провозглашения Республики в 1870 г.
Как видим, не левые и не правые, а главным образом социальная политика, концентрация власти, монополия на информацию, использование референдума-плебисцита сближают режим голлизма с бонапартизмом. При этом нельзя забывать, что в 1958 г. повторный приход де Голля к власти происходил в условиях мало похожей на республику политической ортодоксальности. Добавим, что противники нового строя — всё те же: левые и правые, а также их крайние течения…
Сравнивая эпохи Наполеона III и де Голля образца 1958 г. с «бонапартистским» эпизодом нахождения у власти генерала Буланже, можно заметить, что Буланже отказывается от Республики ровно в той же степени, как и де Голль, что его электорат очень похож на электорат Луи Наполеона Бонапарта и что вначале ему оказали поддержку представители левых, в частности Жорж Клемансо и Альфред Наке, и правых — в лице Альбера де Мена и Поля Деруледа.
Подобное постоянство обнаруживается и в преемственности других правых сил: от контрреволюционеров или «Аксьон франсез»[351] до современной ГРЕСЕ[352], от правых орлеанистов до Валери Жискар д’Эстена, к которым можно добавить то, что — по праву или нет — называли «французским фашизмом».
Как бы то ни было, с того момента, как при Пятой республике началось чередование левых и правых у власти, постоянные черты как одного, так и другого лагеря вновь ярко проявляются в ходе каждой избирательной кампании.
Несомненно, все эти доктрины: антиклерикализм, антипротестантизм, антисемитизм и антимилитаризм — не обладают тем же статусом, родословной и количеством сторонников, как великие идейные течения прошлого. Общественное мнение в них сочетается с яростью и следует за разделением общества на левых и правых. Но так происходит не всегда, хотя мы склонны представлять обратное. В периоды кризисов налицо многочисленные перемещения: например, во время дела Дрейфуса Жорж Сорель[353] выступает как антисемит и дрейфусар, Эмиль Золя — как последовательный антипротестант, а затем сторонник Дрейфуса и т. д. Но французы защищают свои позиции столь яростно, что это приводит к жестоким столкновениям.
Чувство антиклерикализма у французов родилось давно, хотя сам термин в его конкретном значении был придуман лишь в 1852 г. с целью заклеймить ту поддержку, которую Церковь оказала Луи Наполеону Бонапарту в ходе совершенного им государственного переворота. Антиклерикализм является ответной реакцией на клерикализм, т. е. на ту настойчивость, с которой папы и духовенство старались поставить гражданское общество под контроль религиозных кругов, распространить на политическое сообщество правила и методы жизни Церкви, использовать духовное оружие в мирских целях, использовать политическую власть, чтобы навязать обществу свои видение морали, индивидуального и коллективного. В той или иной форме антиклерикализм вызревал в течение многих столетий, вместе со своими оппонентами. С точки зрения антиклерикала, религия должна быть личным делом каждого. По мнению антиклерикала, стремление Церкви доминировать в государстве должно сдерживаться силой закона. Церковь представляет собой угрозу для государства, вне зависимости от того, существует ли она как государство в государстве или стремится выносить суждения о государственных делах вопреки решениям, принятым всеобщим голосованием. Она также угрожает единству нации; например, в XX в. она поощряет стремление эльзасцев к автономии в метрополии и национальноосвободительные движения во французских колониях. Не говоря уже о том, что в 1914–1918 гг. папство не скрывает своих симпатий к католикам-Габсбургам в Австро-Венгрии, которые являются врагами светских республиканцев, стоящих у власти во Франции и в Италии. В 1940 г. Церковь использует беды, поразившие родину, себе на пользу. В конце концов, по мнению антиклерикала, Церковь рядит семейные ценности в религиозные одежды. Страсть церковников к христианизации всего и вся доходит до того, что они похищают еврейских детей, чтобы втайне обращать их в христианство и воспитывать в религиозном духе: именно эти поступки составили суть дела Мортара в 1858 г.[354] и дела детей Финали в 1953 г.[355]
Учитывая всё это — продолжает антиклерикал, — необходимо остерегаться любых инициатив, с которыми Церковь выступает с благообразным видом: она уже показала свою суть в 1852 г., когда предала свои же благородные порывы, озвученные в феврале 1848 г., или же после 1930 г., когда церковная верхушка, вопреки союзу Церкви с Республикой, поддержала маршала Петэна, а тот ликвидировал республиканские институты. «Рано или поздно все тайное становится явным».
Такой антиклерикализм может быть не только либеральным, в духе Вольтера, но и галликанским или янсенистским. Он может быть и реакционным, в духе графа де Монлозье, который от имени феодальной аристократии осуждал при Карле X «партию священников», или прогрессивным — как левые христиане, которые ратуют за победу христианства на руинах Церкви, скомпрометировавшей себя властными амбициями и накопительством. Он может быть христианским или атеистическим, социалистического или анархистского толка. Его последовательно олицетворяют собой дворянство мантии при Старом порядке, буржуазия наподобие господина Оме в первой половине XIX в., преподаватели времен Третьей республики. Налицо настоящая чехарда: когда знамя антиклерикализма поднимает буржуазия, народные классы отказываются идти за ней; когда же, следуя духу консерватизма, буржуазия вновь поворачивается лицом к Церкви — во второй половине XIX в., рабочие из народных классов и вовсе отдаляются от нее. «Антиклерикализм всегда является продуктом униженных слоев населения», — писал Рене Ремон.
В той мере в какой потоки антиклерикализма представляют собой реакцию на проявления клерикализма, их возникновение происходит в соответствии с четкой логикой. Антиклерикалы доходят до крайностей во время Французской революции, а после 1825 г., в эпоху ультрароялизма, возобновляют наступление на Церковь, в особенности на иезуитов — их главный раздражитель. Антиклерикалы выступают мстителями в период Парижской коммуны: именно тогда проявляется контраст между религиозным духом революции 1848 г., проникнутой христианизаторским пылом, и воинствующим безбожием 1871 г. Прудон формулирует мотивы антиклерикалов следующим образом: «Через двадцать лет Церковь превратит кастрированную и укрощенную Францию в то, во что она уже превратила Италию, Испанию, Ирландию, — в
Пик антиклерикализма пришелся на Третью республику, когда боевым приказом для французов прозвучали слова Гамбетты: «Клерикализм — вот наш враг», а его опорой стала целая армия учителей, особенно тех, кто преподавал в начальной школе: они защищали не только светский мир, но и право не верить в Бога. После Второй мировой войны из риторики антиклерикалов, продолжающих критиковать Церковь, исчезают нотки ненависти, о чем свидетельствуют отклики на номера газеты «Канар аншене»[356] или сериал о комическом священнике Доне Камилло, который воюет с мэром своего городка — коммунистом Пеппоне. Но на смену этому антиклерикализму — светскому — приходит другой — антиклерикализм католический: его сторонники клеймят молчание, которое хранили папы, наблюдая за геноцидом евреев.
Подобно тому как антиклерикализм стал антиподом клерикализма, антипротестантизм противопоставил протестантским идеям свою концепцию нации. Разница, правда, состоит в том, что антипротестантизм тяготеет к исключительности… Это движение, которое, как считалось, исчезло с исторической арены после Версальского эдикта о веротерпимости, выработанного Мальзербом в 1787 г., и после Французской революции, внезапно с силой возродилось в 1870 г. Рьяные сторонники данного течения были членами «Аксьон франсез»: идеологи партии объясняли, что протестанты — это ростки германского и английского влияния, что существует также «наносной» протестантизм (как писал публицист-антисемит Эдуар Дрюмон), который исповедуют иностранцы и те, кто недавно принял французское гражданство, и что этот протестантизм давит на классический протестантизм, так же как ультрамонтанство давило на католическую Церковь. Как пояснял Моррас, протестанты представляют собой государство в государстве, а их космополитизм прямо противоположен чувству сопричастности с нацией. «Пусть протестанты убираются вон», — писал без экивоков в 1881 г. Эмиль Золя. «Протестанты — это северная раса, это враги: ведь они стремятся стереть с лица Земли южные расы». «Еврей грабит вас, когда берет у вас в долг ваши деньги, а гугенот предает вас, когда накладывает свою лапу на государство». Слышны возгласы: «Эти протестанты — повсюду!», а поскольку в 1880 г. оказывается, что среди руководителей Третьей республики три человека исповедуют протестантизм (министр финансов — экономист Леон Сэй; премьер-министр — инженер Шарль Фрейсине; министр иностранных дел, а затем премьер министр — дипломат Уильям Генри Уаддингтон, то антипротестанты полагают, что Республика стала для протестантов «голландским сыром». Они колонизируют французскую нацию, они развращают ее душу — ведь их дети толпами ходят в светскую школу. Как считал Баррес, протестанты уже сделали своим приоритетом индивидуальное и всемирное существование — в ущерб национальному сообществу.
Резкий и внезапный всплеск антипротестантизма станет лучше понятен, если принять во внимание мнение правых из «Аксьон франсез», согласно которому «социализм пришел к нам из Германии — стало быть, он носит протестантский характер».
Между антиклерикалами и антипротестантами наблюдается поразительное сходство, хотя первые имеют репутацию «левых», а вторые — «правых». Они обвиняют друг друга в создании государства в государстве, в угрозе единству нации, в колонизации высоких государственных сфер. К этому добавляется тот факт, что антипротестанты вновь принимают сторону тех, кто во всем винит революцию, восходящую к Реформации, а значит и революционный путь, в котором вскоре будут обвинять евреев. Антипротестанты не принимают в расчет тот факт, что существуют и правые протестанты, которые до 1914 г. группировались вокруг адвоката Гастона Мерсье, и «Ассоциация Сюлли», выступающая против Картеля левых и его секуляризаторской политики, а также то, что протестантские интеллектуалы, близкие к правым, такие, как пастор Субиз, революционеры не в большей степени, чем Рене Гийуэн — один из советников Петэна в 1940 г., который, в свою очередь, отрицает свой антисемитизм.
Необычайный успех книги Эдуара Дрюмона «Еврейская Франция» (1886), с которой Альфонс Доде познакомил светские круги, вероятно, обязан тому, что в ее повествовании сливаются сразу несколько идейных течений: здесь в какой-то степени присутствует католицизм («кто говорит о еврее, тот говорит о протестанте»), в какой-то — социализм, враждебно воспринимающий «еврея-капиталиста». Этот успех поразил всех наблюдателей той эпохи. И в будущем он лишь возрастет, поскольку чувство антисемитизма постепенно усиливается в самых разных слоях общества.
Первый из общественных слоев, пораженных антисемитизмом, — это христиане, издавна настроенные враждебно к иудеям. Они продолжают жить благодаря преподаванию Закона Божьего, поскольку с детства им втолковывают и повторяют, что евреи распяли Христа. От этого первого «преступления», о котором им рассказывается открыто, молодые христиане приходят в ужас. Изначально заложенный в христианстве антииудейский настрой, возрожденный Церковью и Лютером в эпоху Реформации, по-прежнему существует в начале ХХ в когда его восстанавливает газета «Круа»[357], но уже совсем по-другому.
Антисемитизм другого слоя французского общества никак не связан с преступлениями, которые приписывают евреям (отравление родников, распространение чумы и т. д.). Это антисемитизм экономический и политический, появившийся вследствие возрастания роли евреев в жизни французской нации, особенно во времена Второй империи (семейство Ротшильд, братья Перейр и др.). Их присутствие символизирует крах в 1882 г. католического банка «Юнион женераль» (Union generale), разоренного другими конкурирующими банками, находящимися под контролем французов и французских евреев, а также выход книги «Еврейская Франция» (1883). Антисемитизм архиепископа Лионского, монсеньора Жерлье, в 1940 г. восходит к обеим вышеуказанным формам: его семья, как и тысячи вкладчиков, была разорена крахом «Юнион женераль».
Дело Дрейфуса дало новую почву для распространения антисемитизма. В ходе процесса в связи с существовавшими идейными течениями сформировалась целая группа полемистов, стремившихся уменьшить роль евреев в жизни Франции. Как и протестантов, евреев подозревали во всех возможных изменах, с той лишь разницей, что к участию в процессе подключилась армия.
Спустя полвека, при Виши, Ксавье Валла, назначенный Петэном на пост генерального комиссара по еврейскому вопросу, черпает свой антисемитизм в каждой из трех жизненных сфер. Для него евреи — проклятый народ с точки зрения богословия, опасны в политическом смысле и вредны — в экономическом плане. По правде говоря, назначение евреев на ключевые посты Франции, вне зависимости от того, правые они или левые, лишь усиливает ненависть антисемитов. Осознание того, что Леон Блюм, Жан Зай, Жорж Мандель могут быть министрами, невыносимо для людей, которые яростно клеймят «воров» и «жидов», так же как их предшественники клеймили протестантов Вальдек-Руссо, Фрейсине и др.
К этому идейному течению примкнули все те, кто считает, что с начала ХХ столетия во главе большинства революций стояли не протестанты, а именно евреи: Лев Троцкий в России, Роза Люксембург в Германии, Бела Кун в Венгрии. Белоэмигранты из России в своих книгах не замедлили развить этот тезис, чтобы сподвигнуть противников русской революции на Западе на борьбу с большевизмом. Нацистская пропаганда, в свою очередь, также клеймила на чем свет стоит «иудобольшевизм».
Наконец, последнее идейное течение в антисемитизме, которое было более тесно связано с французским пацифизмом, исходило из того, что евреи, будучи жертвами, становятся опасными. Став беженцами из Германии или Австрии в эпоху нацизма, они возбуждают французское общественное мнение и настраивают его против Германии. Таким образом, питая своими речами милитаризм, евреи превращаются в препятствие для франко-германского сближения и, соответственно, для мира. Такова точка зрения Марселя Деа, который, правда, подписал петиции против расовых преследований в Германии и в странах Центральной Европы. Писатели Робер Бразийяк и Луи Фердинанд Селин неистовствуют в этом вопросе, выпуская антисемитские листовки. Впрочем, роль, которую играют евреи, прибывшие во Францию из-за границы, начинает волновать даже французских евреев: публицист Эммануэль Берль обвиняет евреев-иностранцев в том, что те толкают Францию к войне, а в 1940 г. он становится пресс-секретарем маршала Петэна. Эту ипостась антисемитизма поддерживают также те, кто не является антисемитом, например группа пораженцев, которые стремятся к соглашению с Гитлером еще до поражения, которое они считают неизбежным. Жан Жироду, министр информации в правительстве Даладье (1939–1940), полагает: «Наша земля стала жертвой нашествия. но нашествие это осуществляется не путем наступления армий, а путем проникновения сюда иностранцев. как это было в Римской империи. Сотни тысяч евреев-ашкенази, избежавших польского и румынского гетто, [хлынули] сюда, а они предрасположены к анархии и коррупции».
Все эти круги и сторонники течений антисемитизма смешиваются между собой. Они правят бал в издательском деле: фирмы «Галлимар» и «Грассе» подчиняются режиму Виши, а затем — Петэну. То же самое происходит в кинематографе: в этой сфере, как замечают историки кино Пьер Сорлен и Франсуа Гарсон, единственные из французов, которые могут играть иностранцев, — это евреи: благодаря своему внешнему виду, повадкам и манере говорить (фильмы «Новые богачи» Андре Бертолье (1938), «Господин Бегония» Андре Югона (1937)). Скрытый антисемитизм кинорежиссера Жана Ренуара проявился в фильме «Великая иллюзия». Правда, пригласив еврейского актера Марселя Далио на положительную роль, Ренуар, наоборот, считал, что так он борется с антисемитизмом. Далио сыграл роль фронтовика — лейтенанта Розенталя на полях Первой мировой войны, и тем самым Ренуар выступил против французских крайне правых, обвинявших евреев в том, что те в военную пору якобы отсиживались в тылу. Тем не менее оказывается, что в фильме герой Розенталя — единственный пленник, располагающий значительными финансовыми средствами, хотя его семья не живет во Франции уже долгое время. Его товарищи по лагерю «привыкают» к его щедрым продуктовым посылкам. Решившись на побег из плена Розенталь и лейтенант Марешаль — герой Жана Габена рискуют, и в трудный момент в Марешале вспыхивает плебейский антисемитизм, хотя в дальнейшем товарищеские чувства берут верх.
Полвека спустя после периода молчания, наступившего после огласки масштабов геноцида над евреями, Ле Пен вновь воскрешает некоторые идеи из арсенала антисемитов, добавляя при этом, что геноцид евреев был всего лишь «эпизодом» в истории Второй мировой войны. И так же как антипротестантизм уступил свое место антисемитизму в начале ХХ в., отрицательное отношение к арабам в некоторой степени пришло на смену отрицательному отношению к евреям в конце столетия.
Антимилитаризм, который охотно ассоциируется у людей с антиклерикализмом, изначально был более тесно связан с эволюцией политических режимов. Это течение появилось на свет после падения Наполеона, когда военные дискредитировали себя, а солдат стал казаться реликтом прошлого, которому не оставалось ничего другого, как исчезнуть окончательно. В своем произведении «Рабство и величие армии» писатель Альфред де Виньи, которому не чужд милитаризм, вспоминает об устаревшем и варварском характере армейской системы. В частях армии развеваются старые знамена Французской революции и Империи, олицетворяющие якобинскую идею. Стендаль пишет, что хорошим тоном считалось высмеивать военных — «этих носящих на груди свои кресты глупцов, наглецов, хвастунов и крикунов», а появляться в салонах одетым в военный мундир уже не считается признаком хорошего тона. «Нет, военная доблесть уже не в моде» — говорит герой романа Стендаля «Красное и черное» Жюльен Сорель.
Общественные настроения меняются с наступлением революций 1830 и 1848 гг., когда людям начинает казаться, что их судьба вновь зависит от армии. Между 40-ми и 60-ми годами, как считает Рауль Жирарде, происходит окончательный переворот в восприятии обществом военных. Армия сыграла ключевую роль в подавлении ряда восстаний, будь то восстание лионских ткачей в 1831 г., июньские дни 1848 г. или последствия государственного переворота Луи Наполеона 2 декабря 1851 г. Как писал полковник Обер, с 1839 г. «свобода… стала солдатом, теперь солдатом также станет порядок». Партия порядка объединяется с армией, воплощающей национализм якобинцев. Не кто иной, как социалисты Пьер Прудон и Константен Пекёр, а также республиканцы, в частности Леон Гамбетта, предлагают в годы Второй империи очистить «казармы и монастыри». Армию воспринимают как репрессивную силу, а военную верхушку обвиняют в том, что она замордовала простых солдат. Позже мотив измученного службой солдата будет иметь успех в фильмах «Поезд в 8:47» Анри Вюльшлеже (1934) и «Забавы эскадрона» Мориса Турнёра (1932). Именно тогда антиклерикализм и антимилитаризм слились воедино. В течение долгого времени один будет подразумевать другой.
После поражения Франции во Франко-прусской войне, когда герцог Гастон Одиффре-Паскье выступил в Собрании с инициативой введения обязательной военной службы во имя национального единения, он вспомнил при этом революцию 1848 г. и Парижскую коммуну, а также атмосферу братства, царившую среди французов во время войны 1870–1871 гг. Жюль Ферри и Леон Гамбетта, Жорж Санд и Жюль Мишле раскаиваются в том, что ратовали за разоружение Франции и за то, что сделали военных мишенью для своих насмешек. Люди больше не верят во всеобщее братство, и любовь к Родине берет верх над всеми остальными чувствами французов. В простой форме их выразил поэт Рене Сюлли-Прюдом:
Этот порыв объединяет всех французов, вплоть до преподавателя и журналиста Жана Масе — основателя «Лиги образования», антимилитариста и антиклерикала до мозга костей.
С рождением во Франции идеи реванша за поражение 1871 г. воскрешается и начинает расти престиж армии. Постепенно офицерские круги превращаются в «настоящий клубок светских и семейных отношений» и в прибежище для аристократов, которые оказываются вхожи в этот круг благодаря принципу кооптации.
Дело Дрейфуса, прогремевшее в этой наэлектризованной атмосфере, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Антисемитизм в отношении Дрейфуса наслаивается на антисемитизм, который несколькими годами раньше пробудила книга «Еврейская Франция». Позже еще одним следствием ее издания станет возрождение антимилитаризма.
Работа писателя-анархиста Жоржа Дарьена «Бириби — африканская армия», вышедшая в 1890 г., по сути, подожгла фитиль еще одной бомбы: в книге разоблачалась жестокость, с которой военные обращались на каторге с заключенными. За книгой Дарьена последовали и другие работы анархистского толка. Арест капитана Дрейфуса, этого «обшитого галуном щеголя», совсем не возмутил антимилитаристов. Однако они отдавали себе отчет в том, что в кругах антидрейфусаров начинает формироваться реакция, угрожающая Республике. Военные и в самом деле препятствуют вмешательству гражданских лиц в армейские дела и предают анафеме чтение книги Анатоля Франса «Господин Бержере в Париже», где показаны интриги, плетущиеся в кабинетах французского военного министерства. Позже адвокат и журналист Юрбен Гойе покажет в работе «Армия против нации» (1898), что «армия сегодняшней Франции находится в руках старой военной группировки… тесно связанной с римско-католической Церковью… В течение столетия эмигранты и предатели готовили свой реванш, который они собирались взять у сынов санкюлотов». Так, если в 1847 г. из 306 человек, принятых в военное училище Сен-Сир, выпускниками религиозных учебных заведений были два человека, то в 1886 г. их было уже 140 из 410 набранных курсантов. Либертарианцы и республиканцы, исповедовавшие антимилитаризм, снова встали плечом к плечу.
Ставкой в этой игре была армия. Вне зависимости от своих воззрений все французы желали, чтобы она была сильной, даже несмотря на то, что реваншистский дух уже не витал в каждом доме, а судьба Эльзаса-Лотарингии интересовала французов гораздо меньше. «Лично для меня эти земли не стоят как мизинца моей правой руки — которым я пользуюсь как подпоркой для бумаги, когда пишу, — так и мизинца моей левой руки — которым я стряхиваю пепел с сигареты», — писал романист и драматург Люсьен Декав.
Однако дебаты, начатые Жаном Жоресом, ведутся именно вокруг вопросов об армии. «Новая армия, за которую ратует он, должна заменить существующую систему военного набора другой системой, поскольку армия должна представлять собой всю нацию».
Помимо этого в 1891 г. в журнале «Ревю де дё монд» появилась статья капитана Лиотэ, в которой тот поставил проблему роли офицера в мирное время, словно желая подлить масла в огонь антимилитаристской полемики. По мнению Лиотэ, в мирное время роль офицера состояла в том, чтобы воспитывать нацию. Но данная концепция армии и ее роли вызвала гнев антимилитаристов вне зависимости от того, говорим ли мы об университетских преподавателях, стремившихся очистить школьные учебники от любых военных повествований, «дабы внушить ребенку, что на оружие необходимо смотреть… так же, как на орудия пыток в замке Шинон», или о настоящих идейных лидерах антимилитаризма, таких, как политик Гюстав Эрве или философ Жорж Сорель. Если Эрве предлагал «водрузить национальное знамя над выгребными ямами казарм», то Сорель полагал, что первый долг гражданина состоит в том, чтобы убить армию, т. е. государство, в своем сердце. Более того, с учетом успехов революционеров-синдикалистов, принявших на конгрессе в Амьене в 1906 г. Амьенскую хартию (согласно которой забастовки должны положить начало всеобщему восстанию и ликвидации государства), требовалось абстрагироваться от патриотизма — «этого инструмента для надувательства рабочих». Синдикалист Виктор Гриффюль заявляет: «Как всегда, защищать землю призывают пролетария, хотя у него нет ни пяди этой земли. Место, где рабочий трудится, — вот его Родина». В ожидании всеобщей забастовки синдикалисты становятся антимилитаристами и поднимают на щит идею стачки с применением оружия: в 1911 г. 93 биржи труда считались настроенными антимилитаристки, а 77 — занимающими более неопределенную позицию.
Однако поддержку, которую синдикалисты оказали в 1914 г. «священному единению», можно объяснить следующим образом: во Франции считали, что наиболее опасную и агрессивную форму милитаризма и империализма олицетворяла Германия во главе с кайзером Вильгельмом II.
С первыми звуками боевой трубы патриотизм восторжествовал над антимилитаризмом…
Но когда Первая мировая война закончилась, старые раздоры вновь воскресли из небытия: в этот раз объектом критики также стал пацифизм Аристида Бриана, а вскоре и природа армии — французы не переставали задаваться вопросом, готова ли она к будущей войне. Книга полковника Шарля де Голля «За профессиональную армию», опубликованная в 1934 г., была воспринята именно в этом контексте: по мнению общества, проект де Голля угрожал демократии и был способен пробудить страсти эпохи Буланже.
С началом гражданской войны в эпоху Виши отношение к армии меняется, и, конечно, французы приветствуют как маршальское кепи Петэна, так и — еще сильнее — две звезды на погонах бригадного генерала де Голля. Но алжирская война с ее кошмарами, скрытыми от широкой общественности, снова пробуждает дух дела Дрейфуса, направленный против полковников французской армии, руководящих пытками алжирцев. Это хорошо показал историк Пьер Видаль-Наке.
Одним из самых долгих и самых тяжелых конфликтов во французском обществе является конфликт между работодателями и рабочими. Преемственность этого конфликта, которая наблюдается с эпохи существования средневековых корпораций и до появления коллективных трудовых договоров, отмечена жесткими столкновениями двух сторон. Другие страны, особенно Великобритания, никогда не испытывали подобных конфликтов, за исключением последних десятилетий.
Отличие Франции от прочих стран в этом вопросе объясняется совокупностью целого ряда факторов.
Главный из них состоит в следующем. В то время как в Великобритании и Германии концентрация промышленных предприятий породила ярко выраженную рабочую культуру, появлению которой, среди прочего, способствовала традиция переговоров между рабочими и работодателями, то во Франции рабочий класс сформировался гораздо позже — из-за того, что индустриализация смогла укорениться в деревне спустя лишь долгое время. Таким образом, профсоюзы не сумели достичь гегемонии над миром труда. Традиция прямого действия (наследие крестьянских бунтов?) получила долгую жизнь, тогда как включение рабочих в общественную жизнь произошло лишь в период между двумя мировыми войнами, и то с трудом. Именно тогда свою роль сыграли коммунистическая партия и ВКТ, поскольку эти организации учреждали методы защиты рабочих интересов, которые казались рабочим адекватными. Это привилегированное партнерство между компартией и рабочим классом завязывается и существует в течение трех-четырех десятилетий, вместе с революционной волной 1920 г. и в период между 1945–1950 гг. Но с изменениями, наступившими в мировой экономике после кризиса 1973 г., меняется и «революционный» образ СССР, а социальный взрыв, сопровождающий данный кризис, меняет и методы урегулирования социальных конфликтов.
Итак, можно сказать, что во Франции противостояние между рабочими и работодателями с легкостью одерживало верх над любыми другими методами решения социальных проблем. Это противостояние красной нитью проходит через всю историю социальных конфликтов во Франции в виде крупных забастовок в 1906, 1920, 1936, 1947, 1968 и 1995 гг.
Первым поворотным шагом на этом пути стала революция 1789 г. Она уничтожила одну форму коллективной организации труда, чтобы на ее место пришла другая… Отношения подчинения и зависимости между работниками и работодателями действительно изменились полностью.
Вплоть до Французской революции мелкое предприятие является обычным видом промышленной организации. Оно функционирует в рамках организованной экономики, не имеющей ничего общего с либерализмом, который восторжествует в XIX столетии. До этого свободы торговли и производства не существовало, люди не имели возможности свободно выбирать ни желаемую профессию, ни технологии производства товаров. За исключением небольшого числа мануфактур, которые управлялись государством. В основном речь шла о деятельности, находившейся под контролем корпораций — одной из форм организации общества, разделенного на сословия (корпуса): духовное сословие, юридический корпус и т. д., а также корпус работников разных профессий.
Корпорация располагала монополией, охранявшей ее от конкуренции со стороны иностранных торговцев. Внутри корпорации, объединявшей всех тех, кто имел право заниматься той или иной профессией, существовала иерархия работников, определявшая трудовые отношения между ними. На самом верху иерархической лестницы располагались хозяева-мастера или ремесленники; затем шли подмастерья — рабочие, получившие профессиональную подготовку (сегодня мы назвали бы их квалифицированной рабочей силой); внизу лестницы — ученики. Подмастерья и ученики работали по найму и получали жалованье.
Эта трудовая иерархия являлась отражением феодальной иерархии. Место в ней не было закреплено за тем или иным работником незыблемо: он должен был доказать, что достоин занимать его, пройдя экзамен: изготовив образцовый продукт — «шедевр»
По мере того как изготовить «шедевр» становится все более сложным и дорогостоящим делом, что закрывает части подмастерьев доступ к званию мастера, недовольство подмастерьев растет. Впрочем, консерватизм мастеров парализует и технический прогресс. Следствием такого положения дел становится эдикт Тюрго 1776 г., призванный упразднить корпорации. Однако сопротивление последних было столь сильным, что автору эдикта пришлось уступить.
Накануне созыва Генеральных штатов в 1789 г. причиной восстаний гораздо чаще становилась проблема продовольствия и хлеба, нежели проблема трудовых отношений. Дальнейший ход событий не связан с двумя этими вопросами. Тем не менее сразу же после Революции подмастерья начали создавать предприятия за свой счет, вступив в прямую конкуренцию со своими бывшими хозяевами-мастерами. Национальное собрание оказалось вынуждено уступить этому коллективному возмущению, и скоро законом Ле Шапелье (1791) корпорации были упразднены. Общество раскалывается в прямом смысле этого слова, поскольку связи между хозяевами и их людьми оказываются разорванными; остались лишь частный интерес и интерес коллективный — который воплощает государство, писал американский историк Стивен Лорес Каплан.
Если раньше организация труда была авторитарной и держалась на коллективной основе, то теперь новая организация станет либеральной, основанной на индивидуальной основе.
Появляются трудовые договоры, заключаемые в свободном порядке, — тогда их называли «договор подряда», поскольку речь шла об аренде труда на определенный срок, подобно аренде жилья: труд превратился в товар. Тем самым никто не поднимал вопроса ни о регламентации условий труда, ни о повышении жалованья — поскольку существует рынок труда, где труд продается и покупается, как и любая другая вещь.
Как писал фритредер Ричард Кобден, в Англии трудовые вопросы решались следующим образом: «Когда двое рабочих бегают за одним работодателем — зарплаты падают, когда двое работодателей бегают за одним рабочим — зарплаты растут». Так же отныне дело обстояло и во Франции.
По правде говоря, обычаи и правила внутреннего распорядка в цехах сохранились. За исключением того, что если при Старом порядке уставы для мануфактур спускала сверху центральная власть — в интересах производства, которое рассматривалось как всеобщее благо, то после Французской революции уставы стал спускать работодатель исключительно в интересах предприятия —
По мере развития промышленной революции XIX в., с притоком рабочих на заводы, постепенным исчезновением сельскохозяйственного производства, возрастанием доли женщин и детей среди рабочих на предприятиях, происходит коренное изменение в области труда: концентрация предприятий, которую воплощают крупные промышленники, углубляет разрыв в экономическом положении между работодателями и работниками. Восстание лионских ткачей 1830–1834 гг., ставшее первым недвусмысленным проявлением классовой борьбы, свидетельствует о возмущении работников, которое было как экономическим, так и психологическим и моральным.
Это возмущение, в основе которого лежало стремление защитить собственное достоинство, повлекло за собой множество других волнений и возмущений, в ходе которых трудящиеся осознали необходимость объединиться. Общественное мнение, в свою очередь, осознало истинное положение вещей, чему способствовало обнародование данных о материальном и моральном положении рабочих, особенно об условиях детского труда. Это идеологическое течение во Франции существует, начиная с Сен-Симона (1675–1755) и до Луи Блана (1811–1882), и с течением времени в нем появляются социалистические идеи. Но дальше всех в критике режима свободной конкуренции пошел Жан Шарль Сисмонди: он показал, какие страдания и нищету порождает свободная конкуренция, и потребовал вмешательства государства, которое должно сдерживать, направлять, адаптировать последствия нерегулируемой экономики. Он же потребовал предоставить рабочим право на объединения. Сисмонди является основоположником социального интервенционизма — теории о необходимости вмешательства государства в жизнь общества.
Так постепенно в борьбу вступают рабочие органы самоуправления (не оформленные вначале, но структурированные потом), получившие название «профсоюзы» («синдикаты»), с одной стороны, и группы предпринимателей — с другой.
Особенность, присущая профсоюзному движению во Франции, проявляется скорее в его месте в обществе и в его организации, чем в его природе, поскольку последняя эволюционирует примерно так же, как и в других странах Западной Европы.
Изначально речь идет об инстинктивном бунте, который вовсе не обязательно являлся следствием физических страданий. Он мог исходить из желания рабочего защитить обретенные права, которым угрожал технический процесс.
В XIX в. рабочие начинают уничтожать машины: начавшись в Англии, это движение распространилось и на другие страны. А в ХХ в. «крестовый поход» Ганди в Индии против машин вытекал из того же принципа: право на свободную жизнь во имя права на труд. На втором этапе борьбы рабочих за свои права, благодаря воображению мыслителей, обществу были предложены решения по ликвидации монополий работодателей и их крайностей. Этому способствовали как социалистические и кооперативистские идеи, так и организация рабочих в хорошо структурированные профсоюзы. Рабочий уже не стремится стать предпринимателем, теперь он выступает как работник, который торгуется о цене на свою рабочую силу — так же, как торговцы торгуются о цене на свои товары. Эти конфликты решаются путем переговоров либо путем применения насилия.
Затем возникает классовое сознание, из которого вытекают общие требования, такие, как минимальная оплата труда и сомнение в праве частной собственности (идея, согласно которой предприятия являются не самоцелью, а средством для достижения общественного интереса). Спустя столетие падение социализма в СССР и Восточной Европе снова кардинально изменило цели и задачи рабочих, борющихся за свои права, тем более что с автоматизацией производства и притоком иммигрантов структура этой социальной группы также изменилась.
Важная проблема, изложенная Жаком Жюллиаром, состоит в том, что положение рабочего класса, с точки зрения всей нации, всегда является противоречивым. «Рабочий класс интегрирован в общество в политическом смысле и в то же время занимает маргинальные позиции в социальном плане». Вслед за Бернаром Эдельманом можно добавить, что он еще и взят под контроль с юридической точки зрения.
В самом деле, совершенно ясно, что власти приманивают к себе рабочих — как граждан. В отличие от Англии и Германии технические сдвиги не происходят во Франции отдельными блоками, и поэтому здесь рабочие порывали со своими крестьянскими корнями довольно медленно. Важно отметить и то, что существование во Франции революционной буржуазии имело следствием формирование и консолидацию единого фронта, который проявил себя в ходе многих революций. Политический союз народных слоев с прогрессивно настроенной буржуазией — этого «союза левых сил» — стал постоянной составляющей политической жизни Франции, а «Общая программа левых сил» 1972 г. походила на программу социальных демократов 1849 г.: в обоих документах речь шла об увеличении числа госслужащих, о национализации, о реформе образования и об отмене смертной казни (в 1849 г. эта идея выдвигалась по политическим причинам).
Сказанное показывает — прямо или косвенно, — что в середине ХХ в. программа 1849 г. все еще не была претворена в жизнь, как того желал упомянутый «фронт». Это также объясняет тот факт, что и социалист Александр Мильеран до 1914 г., и коммунист Морис Торез в 1936 и 1945 гг., заявлявшие, что они выступают от имени рабочего движения, не считали (вне зависимости от всех прочих размышлений), что сотрудничать с буржуазией означает предавать дело рабочего класса.
Насколько рабочие были вовлечены в политическую борьбу, настолько же они как социальная группа становились жертвами определенной сегрегации. Ведь Республика не признала ни существования таких групп, как «бретонцы» или «рабочий класс», — она признала только граждан. Поэтому руководители Третьей республики сильнее, чем кто-либо, враждебно относились к профсоюзам. Последние были признаны властями только в 1884 г., а работодатели допустили их на предприятия лишь в 1968-м. «Состоящих в профсоюзе не нанимаем» — в течение долгого времени эта надпись фигурировала на досках объявлений многих предприятий…
Другим признаком социальной маргинализации рабочих является отставание французского трудового законодательства от немецкого и английского. Отстает оно, конечно, меньше, чем об этом говорят, — серьезные успехи в этой сфере были достигнуты в эпоху Наполеона III, но все же факт отставания налицо. В отдельных вопросах отставание было ликвидировано лишь благодаря крупным забастовкам времен Третьей республики и в особенности мерам, принятым в 1945 г. после Освобождения. Тогда были учреждены «государство всеобщего благосостояния» и политика государственного страхования.
Лишь в 1950 г. власти недвусмысленно признали, что «стачка не является основанием для расторжения трудового договора». Это признание означает, что право рабочих на забастовку, разумеется, оставалось законным, но лишь при условии: стачка будет соответствовать условиям трудового договора и праву собственности. А это, например, делало незаконным остановку средств производства на заводе в ходе стачки. Рабочему классу пришлось принять тот факт, что забастовка стала их правом, но она может происходить лишь в рамках закона. Рабочие также были вынуждены принять то, что профсоюзы — эти классовые организации — участвуют в принятии соответствующего законодательства.
Подъем социалистического и профсоюзного движения породил различные явления во Франции и в других европейских странах. Например, во Франции, как и в Англии, рабочее движение было развито еще до появления марксизма, тогда как в Германии процесс индустриализации и возникновение марксизма происходили в одно и то же время. Поэтому после 1871 г. рабочие — синдикалисты и социалисты соперничали и часто были настроены враждебно в отношении друг друга. В то время как в Англии профсоюзы или тред-юнионы
Именно это понял Жорес, не желавший «колонизировать» профсоюзы, в то время как марксист Жюль Гед, вместе с Лениным и Плехановым, утверждал принцип доминирования политических организаций над профсоюзными.
После Октябрьской революции 1917 г. в России фантастический успех РСДРП (большевиков), постепенно поглощающей и берущей под контроль профсоюзное движение, которое, впрочем, было довольно слабым в стране, зачаровывает рабочий класс и также часть социалистов. Следствием этого становится раскол социалистической партии Франции (СФИО) и профсоюзов в Туре в 1920 г. Но именно победа Народного фронта в 1936 г. вынуждает работодателей пойти на фундаментальные уступки, зафиксированные в Матиньонских соглашениях. После окончания Второй мировой войны, когда у власти находятся правительства Шарля де Голля, Феликса Гуэна (1944–1946) и Поля Рамадье (1947), в основном государство учреждает социальную программу НСС (Национального совета Сопротивления) и проводит ряд новых национализаций. Крупные забастовки, последовавшие за этим в 1947–1948 гг., имели настолько же политический, насколько и чисто стачечный характер и почти не привнесли улучшения в отношения между рабочими и хозяевами предприятий.
Вторая встреча между этими социальными силами была вызвана событиями Мая 68-го и обязана движению студентов, а затем и трудящихся. Но, хотя эта встреча привела к улучшению материальных условий стачечников, она все же мало изменила структурные соотношения между работодателями и рабочими, за исключением того, что институционализировала права профсоюзов на предприятиях.
В последнее десятилетие ХХ в. поменялась и внешняя форма, и суть социальных конфликтов. Вплоть до кризиса (1970-х гг.) трудовые конфликты накладывали свой отпечаток на другие формы коллективного воздействия на руководство, причем знаковым пунктом в программах бастующих было требование повышения заработной платы. Однако эти виды коллективного воздействия, хотя и не исчезли, уже не столь важны, как раньше, поскольку теперь они соединяются с новыми программами требований: равенство между мужчинами и женщинами, права нелегальных иммигрантов, жителей пригородов и т. д. С другой стороны, и государство теперь не занимает то место в обществе, которое занимало раньше: оно освободилось от некоторых производственных функций и должно выполнять функции «государства всеобщего благосостояния» — ввиду демографических перемен и наличия безработицы, которая устойчиво держится на отметке 10 процентов активного населения Франции.
В последние два века формы социального протеста в мире труда развивались от простой забастовки в защиту своих требований до забастовки революционной и до занятия бастующими рабочих мест. Однако число бастующих в Западной Европе начало сокращаться в 50-е годы ХХ в., и на смену этому явлению позже пришло уменьшение количества забастовок. Число социальных конфликтов, в свою очередь, также сократилось: за исключением всеобщего всплеска недовольства, как в декабре 1995 г., оно упало в среднем с 250 в месяц в 1984 г. до 123 — в 1995 г., как и количество не вышедших на работу: с 1,3 миллиона до 500 тысяч. Наиболее важными стали конфликты, связанные с конкретной фирмой или профессией. Особенно это характерно для сферы транспорта, где форма подобных конфликтов наиболее понятна. В то же время на смену общим забастовкам приходят такие формы борьбы, как временное прекращение работы в том или ином сегменте, критически важном для производственной цепи. Эти акты прекращения труда часто бывают столь же эффективными, как и забастовка, с того времени, как изменились методы управления на предприятиях: например, была введена практика производства с нулевым складским запасом комплектующих по-японски. Это делает предприятия, где происходит остановка работы, более уязвимыми на рынке сбыта товаров. Во всяком случае, распоряжение профсоюза о начале забастовки вовсе не всегда сопровождается массовыми демонстрациями. Речь идет лишь о том, чтобы продемонстрировать силу бастующих, чтобы освещение забастовки различными СМИ оказало давление на руководителей предприятия. В транспортной сфере эти забастовки все больше и больше связаны с проблемой безопасности.
И наоборот, в то время как количество крупных забастовок везде, за исключением транспортной сферы, сокращается, число невыходов на работу по причине болезни продолжает возрастать, словно эта форма протеста пришла на смену стачкам. На самом деле данное явление значительно более сложное, поскольку невыход на работу по болезни может означать как сомнение работников в правильности организации рабочего процесса (так обстояло дело раньше, причем во Франции были зафиксированы случаи невыхода на работу в течение 13–17 дней в году, тогда как в США — в течение четырех), так и негативную реакцию работников на дезорганизацию трудового процесса, особенно после кризиса, начавшегося около 1974 г.
Следствием этих действий стали опасения работников быть уволенными и реструктуризация компаний. Так обстояло дело, например, с сотрудниками компании «Электрисите де Франс» (EDF) около 1993 г.: среди них возрос стресс и увеличилось число заболевших.
Нестабильность, ощущение беззащитности добавились к старым причинам заболевания работника, и в результате всего этого невыход на работу по болезни стал современной формой индивидуального протеста в ответ на всеобщий кризис.
В 90-е годы французы стали мировым лидером по потреблению антидепрессантов. А количество заболеваний во Франции продолжает расти.
Хотя сам термин «безработица» в современном смысле слова появился примерно в 70-е годы XIX в., а в число статистических показателей он вошел лишь в 1896 г., само явление безработицы существовало гораздо раньше: если даже ограничиться эпохой промышленной революции, то требования рабочих 1848 г. о праве на труд, озвученные после завершения революционного кризиса, сами по себе означали, что безработица уже была реальностью… Спустя век, в 1968 г., во Франции было создано Национальное агентство занятости (НАЗ), что свидетельствовало о структурном характере безработицы, которая достигла апогея в 1932 г. параллельно с экономическим кризисом, когда люди думали лишь о «работе и хлебе». Несмотря на реструктуризацию экономики после Второй мировой войны, введение индикативного планирования, «Тридцать славных лет», безработица снова усилилась. При этом ее появление было ожидаемым.
Специфика Франции состоит и в том, что антипатия к неквалифицированному труду здесь вылилась в сокращение соответствующих рабочих мест и привела к увольнениям, тогда как, например, в США та же антипатия привела скорее не к увольнениям, а к уменьшению зарплат по данным вакансиям. Это различие объясняется тем, что в Соединенных Штатах человек теряет работу быстрее, чем во Франции, но и находит ее быстрее. В США люди оказываются безработными чаще, но их период бездействия совсем небольшой. Во Франции же люди теряют работу реже, но если теряют, то новое место они могут искать дольше, чем их коллеги в Америке, а то и вообще всю жизнь. В США основная часть работников, потерявших работу, находят другую, но в промежутке между ними некоторое время пребывают в статусе безработных. Во Франции около половины трудящихся, меняющих место работы, не пребывают в состоянии безработного, а сразу же переходят со старого места на новое. На рубеже XX и XXI столетий во Франции из 4 миллиона вакансий, которые ежегодно предлагают соискателям, менее 1 миллиона предлагают безработным, 2 миллиона — тем, кто уже работает в другом месте и 1 миллион — новичкам на рынке труда. К этим данным следует добавить еще один факт: во Франции устроиться на работу сложнее, чем в США, но и уволить работника труднее. Кроме того, тот факт, что зарплаты во Франции могут увеличиваться, даже когда растет безработица, свидетельствует о том, что партнеры по социальному диалогу — профсоюзы и работодатели — ведут переговоры, стремясь скорее сохранить тех, кто еще работает, и защитить их, чем найти работу для безработных. Таким образом, во Франции люди, выпавшие из круга работающих, имеют больше проблем с тем, чтобы вернуться в этот круг, тогда как в США им приходится довольствоваться нищенскими зарплатами.
Можно ли сказать, что положение, которое интеллектуалы сегодня занимают в политической жизни Франции, является особым в структуре французского общества? Каково их место, их роль в той гражданской войне, которую французы ведут друг против друга?
Первый сюрприз нас будет ожидать тогда, когда мы сравним социальный состав Национального собрания в 1789 г. с составом того же собрания в 1945 г. или сегодня: контраст между ними поразителен. Во время Французской революции самые великие умы той эпохи заседали в Собрании или активно участвовали в Революции, вдохновляя ее на новые свершения или сражаясь с ней. Это аббат Сийес, еще до созыва Генеральных штатов получивший известность как автор брошюры, посвященной «третьему сословию», это ученые — астроном Жан Сильвен Бальи и математик Николя де Кондорсе, писатели — Константин Франсуа Вольней, Жан Пьер де Флориан, Николя де Шамфор, Андре Шенье. Благодаря своей журналистской деятельности прославились Камиль Демулен, Жан Поль Марат, Антуан Ривароль. Ничего подобного нельзя найти в Собраниях Четвертой или Пятой республик: в них не заседают ни величайшие ученые, ни величайшие писатели, ни нобелевские лауреаты. Что означает такая перемена?
Иначе этот вопрос рассматривается в других странах. В России, например, интеллигенция представляет собой нечто вроде отдельного сообщества, моральной власти, имеющей право критиковать власть официальную; но, как только ее представители начинают сотрудничать с правящими силами, будь то царский режим или советская власть, они тут же теряют свой авторитет. То есть в России, так же как во Франции или в других странах, главное свойство интеллектуала — это возможность быть независимым от власти, говорить правду, показывать то, что есть на самом деле, а вовсе не быть экспертом в тех или иных вопросах. Не важно, является ли интеллектуал писателем или ученым, главное — чтобы он был сам по себе. Но, для того чтобы за ним признали его самостоятельность, необходима аудитория, которая будет его слышать. То есть критерием того, насколько влиятельны идеи интеллектуала, является не только его прямое участие в делах страны, но и наличие дискуссий в обществе.
Вот почему в самом начале XVIII в. существует взаимосвязь между появлением прессы и выходом интеллектуалов на общественную сцену. Мы, конечно, можем считать, что наличие памфлетов времен Религиозных войн или «мазаринад» уже говорит о существовании общественного мнения, но с утверждением абсолютизма во Франции общественным деятелям приходится укрываться за пределами страны — в Англии и особенно в Голландии.
Во Франции после окончания Религиозных войн, после выхода на общественную сцену Паскаля и других интеллектуалов конфликт между янсенистами и иезуитами стал первым свидетельством того, что писатели играют в политической борьбе определенную роль, пусть эта борьба и происходит в рамках богословских споров… На рубеже XVII–XVIII вв. полемика в литературных кругах между «древними и новыми» (сторонниками и противниками литературного творчества по античным канонам) также была вынесена на публику, но ограничена литературными кружками. Значительно больший резонанс и реакцию общества вызвал так называемый музыкальный спор, в котором композитор Жан Филипп Рамо и Жан Жак Руссо схлестнулись по вопросу об одном из произведений итальянского композитора Перголези. Между 1752 и 1754 гг. сторонники Рамо и классицизма, с одной стороны, и соратники Руссо — с другой, опубликовали свыше шестидесяти памфлетов, в которых громили друг друга. С точки зрения первых, существовала наука прекрасного — три принципа единства (места, времени и действия) в театре, перспектива в архитектуре, гармония в музыке. Руссо критиковал все эти идеальные формы и типы: «французский сад», механику звуков, тип мизантропа, образ Дон Жуана и т. д. По его мнению, истинная основа всего — это чистота, предшествующая появлению человека. Человек постигает ее не разумом, а чувствами. Необходимо вернуться из иллюзорного мира прогресса на землю. Таким образом, спор об эстетике обретает культурное и политическое измерение.
Эта полемика является лишь одной из форм грандиозных дебатов, развернувшихся в эпоху Просвещения. За ними следят все газеты, о них спорят в кафе. Писатели эпохи — Вольтер, Руссо, Д’Аламбер, Дидро — которые отныне играют первую скрипку в салонах, спорят с зарубежными монархами. Их сочинения, их идеи заполняют собой все общественное пространство, а Революция лишь подтверждает новый высокий статус писателей.
Начиная с 1789 г. они непосредственно участвуют в решении государственных дел вне зависимости от того, являются ли они выборными членами одного из революционных собраний или нет. Трагическая судьба некоторых из них, ставших жертвами Террора, — Андре Шенье, Камилла Демулена — и наступивший вслед за этим режим личной власти Наполеона позволяют объяснить тот шаг назад, который делают писатели и ученые, скрываясь за ширмой немых выборов в Сенат или уходя в науку и творчество. Они сформировали то, что Бонапарт назвал идеологиями, — благосклонными к Французской революции, но враждебными к ее крайностям; благосклонными к Первому консулу, но враждебными к отклонению политического курса Консульства в сторону авторитарной империи. Эти люди — Дестют де Траси, Кабанис, Вольней[359] — исчезли с общественной сцены, а последующие поколения стерли их из исторической памяти, хотя они были достойными наследниками интеллектуалов эпохи Французской революции. В медицине это великая парижская школа, которую прославили имена Биша и Пинеля, в литературе — Стендаль и Бальзак, ссылавшиеся на интеллектуалов-революционеров, в политике — республиканская традиция, которую олицетворяли радикалы в начале Третьей республики. Поддержав Бонапарта в начале его возвышения и дух порядка, который тот собой олицетворял, эти интеллектуалы оттолкнули от себя якобинцев. А за свою изначальную поддержку Революции они были осмеяны монархистами.
А затем внезапная волна романтизма, накрывшая общество, смыла их с исторической арены.
Никогда еще интеллектуалы и писатели не играли такой важной роли в жизни Франции, как в первой половине XIX в. Пресса, находившаяся под строгим надзором при Первой империи — Наполеон разрешил выпускать лишь пять газет, за исключением официальной — «Монитёр», начала возрождаться и расцветать довольно медленно, вновь формируя почву для общественного мнения. Французы словно перенеслись в эпоху Просвещения, за исключением того, что общий вектор доминирующих в обществе идей изменился, как минимум, на одно-два десятилетия.
Интеллектуалы участвуют в общественной жизни на всех ее уровнях. Их можно найти среди министров Людовика XVIII (Шатобриан и Токвиль), среди поборников и глашатаев революции 1848 г., которую они олицетворяют в самом ее начале (Ламартин), среди руководства либеральной партии (Бенжамен Констан). Их можно найти среди возмутителей общественного мнения — таков Виктор Гюго с его вступлением к пьесе «Кромвель», участием в «битве за “Эрнани”» или с его «Манифестами», вообще-то литературными по характеру, но в которых он защищает свои декадентские взгляды. Их можно найти среди первых независимых от Церкви католиков — таков аббат Ламеннэ, основавший либерально-католическую газету «Авенир». Наконец, их можно найти среди тех писателей и ученых, которые, разрабатывая теории социально-экономического устройства общества, расчищают почву, на которой вскоре взойдут первые ростки — идеи французского социализма (Сен-Симон, Прудон, Кабе) и феминизма (этот термин был придуман Фурье).
Виктор Гюго, сидящий на скале на острове Джерси, где после 1851 г. он пребывает в ссылке, в самом деле олицетворяет собой интеллектуала — защитника свободы, клеймящего Вторую империю и «Наполеона Малого».
Однако именно с появлением памфлета Эмиля Золя «Я обвиняю» во время дела Дрейфуса на свет рождается интеллектуал в современном смысле этого слова — т. е. писатель, выступающий за Дело, в данном случае — за защиту прав человека, которым противостоит государственный интерес. Важным является не только резонанс, который встречает дело Дрейфуса, но и тот факт, что призыв Золя становится началом
Первая мировая война, сельскохозяйственная революция и Октябрьская революция 1917 г. в России знаменуют собой настоящий разрыв с прошлым.
Хотя вдохновители общественного мнения существовали и раньше, теперь писатели и деятели культуры вынуждены определиться со своей позицией в отношении Октябрьской революции в России. Анри Барбюс — один из тех, кто поддержал ее, сюрреалисты разделились во мнениях, Андре Жид выступил с критических позиций, Пикассо полностью разделяет ее идеи. В целом, как считает критик Жюльен Бенда, речь идет о «предательстве интеллектуалов», утративших независимость мышления — то, что было смыслом их жизни. Но так же дело обстоит и с теми, кто очарован идеями фашизма, — такими, как Робер Бразийяк, Дриё Ла Рошель и Люсьен Ребате, которые вскоре станут рьяными сторонниками коллаборационизма.
В межвоенный период многие носители исторической памяти, чтобы не казаться «ни правыми, ни левыми», сохранили небольшое пространство для «нонкомфористов» — Даниэля Ропса, Эммануэля Мунье и авторов журнала «Эспри», которые охотно считали себя левыми католиками.
После поражения 1940 г. во Франции в первый раз встает проблема ответственности интеллектуалов за происшедшее.
Однако солидарность, проявленная писателями к своим коллегам (так, Франсуа Мориак желает спасти жизнь Бразийяка), свидетельствует также о стеснении, которое испытывают интеллектуалы и деятели искусства как социальная группа. Они чувствуют себя соучастниками происшедшего и хотят быть вместе со своим творчеством над политической схваткой[360].
Жан Поль Сартр, который под конец Освобождения Франции был всего лишь малозаметным деятелем движения Сопротивления, после окончания войны яростно участвует в послевоенных политических битвах, выступая в защиту коммунизма и рабочего класса. Он словно олицетворяет собой левого интеллектуала, находящегося у власти, — благодаря своему свободолюбивому духу. Именно за это его клеймит Французская компартия, с которой он шел по одному пути. Благодаря своему журналу «Тан модерн» Сартр присутствует на театральной сцене, а его романы, его петиции, его активная общественная деятельность и революционные манеры очаровывают французов, несмотря на аналитические ошибки, которые он совершает, но которые, правда, совершает и общественное мнение. Бросается в глаза контраст между той славой, которой пользуется Сартр, и теми ограниченными откликами, которые встречают идеи его однокашника Раймона Арона. Последний с 1940 г. участвовал в движении Сопротивления в Лондоне и вообще считается человеком правых взглядов, поскольку критикует тех интеллектуалов, кто безжалостно настроен к слабостям демократического строя, тех, кто снисходительно смотрит на самые масштабные преступления — преступления Сталина, пусть они и совершаются во имя блага — т. е. доктрины марксизма. Арон также критикует революционный путь и роль пролетариата в революции, считая их мифами.
В этот период — 1945–1956 гг. — коммунистическая партия действительно осуществляет диктатуру мнений, пользуясь гегемонией своего мышления и приравнивая его к достоверным фактам науки. Это парализует мысль интеллектуалов, очарованных также и ростом послевоенного могущества СССР. Таким образом, те, кто занимает посты в аппарате компартии и курируют вопросы литературы, искусства, истории: Жан Канапа, Лоран Казанова, редколлегия журналов «Нувель критик», «Леттр франсез» и т. д., — занимаются чем-то вроде интеллектуального терроризма.
Третий яркий представитель этого послевоенного пробуждения интеллектуалов — Альбер Камю, еще один участник движения Сопротивления. Его творческий потенциал поставлен под сомнение, потому что концепция мира, выстроенная Камю, противоречит идее прогресса, которую воспевают те, кто верит в будущее человека, в возможность построения лучшего мира — социализма. По мнению Камю, эволюция мира совершается иррационально, в то время как человек испытывает отчаянное желание достичь во всем ясности и четкости. Из этого противоречия рождается абсурд. Человек может ответить на этот абсурд лишь личным бунтом, стремлением к свободе, страстью. Тем самым в творчестве Камю недвусмысленно осуждается закрытость Советского Союза и его ГУЛАГа.
Чуть позже, в ходе алжирского кризиса, Камю отходит от Сартра и левых сил. Если раньше он защищал право арабов быть полноправными гражданами Франции, то теперь он заявляет, что, «находясь между справедливостью и матерью, он выбрал мать», потому что по логике своих политических убеждений желает, чтобы из Алжира были изгнаны алжирские французы, в том числе его мать: Камю сам был «черноногим». Эту «измену» принципам и доктрине ему тем труднее простить, что он был независим от каких-либо политических взглядов и не участвовал в политических играх.
Но результат разрыва Камю с политиканской политикой — нулевой, а попытки Сартра создать некую политическую силу терпят крах, так же как и леворадикальный политический проект Пьера Шольё (настоящее имя Корнелиус Касториадис) «Социализм или Варварство», в основе которого лежала идея создания нового авангарда левых сил — независимого от сталинизма и троцкизма.
Отныне на смену политической идентификации по принципу фашизм/ коммунизм приходит новый принцип — колониализм/антиколониализм.
Мобилизация интеллектуалов против практики пыток в алжирской войне вновь сделала актуальными проблемы, существовавшие в эпоху дела Дрейфуса и Эмиля Золя. Это проявляется в том, что, с одной стороны, левые с удвоенной силой проводили мобилизацию своих сторонников, с другой — правые пребывали в стадии своего формирования как политической силы. Но что еще важнее, это проявляется и в апеллировании к общественному мнению: между 1958 и 1962 гг. во Франции было зафиксировано 67 манифестов по алжирскому вопросу, а во время двух президентских сроков де Голля (1958–1969) их было 488. Наибольшую активность в деле написания манифестов проявили Жан Поль Сартр и бывший троцкист Лоран Шварц, а также феминистка Симона де Бовуар, католик Жан Мари Домена из журнала «Эспри», а по вопросу пыток — историк Пьер Видаль-Наке. Сотрудники газеты «Монд», журнала «Эспри», а также издатель Франсуа Масперо, собравшие эти петиции, в отместку пострадали от рук ОАС.
Это возрождение активной политической деятельности среди интеллектуалов таило в себе двойное недоразумение. Во-первых, тем самым в большей степени под вопрос был поставлен авторитет армии и политического строя (который обесчестил Республику ведением войны и применением пыток), чем приняты в расчет стремления алжирцев. Во-вторых, часть интеллектуалов, выступивших против государственного переворота в мае 1958 г., сменили свою позицию на противоположную, когда выяснилось, что с инициативой предложить алжирцам самоопределение выступил не кто иной, как де Голль. Этот шаг не решались сделать последние кабинеты Четвертой республики. И именно де Голль доводит процесс деколонизации до конца, что, в сущности, было частью программы левых сил и даже левых интеллектуалов вне зависимости от того, говорили они об этом открыто или нет.
Такая конъюнктура, сложившаяся после 1962 г., позволяет объяснить отступление интеллектуалов, их погружение в себя; она напоминает
После окончания алжирской войны интеллектуалы отходят от прямого участия в политике и в то же время отдаляются от философии марксизма и экзистенциализма. Они ищут новые подходы для выражения своего понимания мира: новыми властителями умов становятся структуралисты и представители прочих философских школ — Клод Леви-Стросс, Ролан Барт, Фернан Бродель, Жак Лакан и Мишель Фуко.
Оставляя в стороне наши «разгоряченные» общества, развитие которых направлено в будущее — теперь уже неопределенное в отличие от прошлого, — Клод Леви-Стросс принимается за изучение обществ, не имевших письменности, с целью открыть невидимые принципы их функционирования, а также другие принципы, в которых скрыто столько жестоких вещей. Повседневное поведение индивидов или коллективов он приносится в жертву изучению абстрактных и непонятных институтов, выражающих их, например родственных связей, или изучению мифов, при котором игнорируется малейшее проявление чувств. При этом Леви-Стросс вычленяет систему знаков, а также выясняет, что любое социальное явление имеет экономические причины — а именно циркуляцию благ и услуг и переход женщин из клана в клан или из рода в род. Расшифровав эту систему, Леви-Стросс активно пропагандирует изучение систем. Эту практику берет на вооружение Ролан Барт, но применяет ее к изучению текстов, смысл которых частично ускользает от их авторов, так же как в обществах от людей ускользает смысл предпринимаемых обществом действий.
По мнению Барта, абстракция, преодолевая тривиальное любопытство к пережитому опыту, приходит последнему на смену и играет роль ментального пейзажа
Являясь структуралистами, Клод Леви-Стросс и Ролан Барт были идейно близки друг другу. Но еще ближе к ним был Фернан Бродель, хотя он и придерживался иной точки зрения под тем предлогом, что в его изысканиях время анализируется как мера исторических явлений. Последние, конечно, описаны и приближены как таковые к объектам изучения естественных наук, а это обесценивает предмет исследования, историческое сознание, проявления воли, значимость тех или иных событий. Только Мишель Фуко ищет истоки явлений в политике, но делает это обходными путями, принимая в качестве объекта исследования ситуации, находящиеся на периферии традиционной истории[362].
Интеллектуалы выжили в ходе Мая 68-го, хотя некоторые из них опасались, что тогда им выроют могилу. Что касается поэтов и писателей, то они исчезли с общественной сцены. Вот уже в течение одного или двух десятилетий им на смену пришли кинорежиссеры, критикующие и анализирующие состояние общества (такие, как Жан Люк Годар, Клод Шаброль или Ален Корно) и в особенности состояние политического строя (например, Бертран Тавернье). И хотя их влияние довольно косвенное, оно, тем не менее, весьма значительно. Ведь наряду со студентами-интеллектуалами, такими, как Даниэль Кон-Бендит, именно кинорежиссеры стали инициаторами майских событий 1968 г.
Итак, на смену прочим интеллектуалам пришли кинорежиссеры «Новой волны», как их окрестила журналистка Франсуаза Жиру, а ее коллега — журналист Сесиль Сен-Лоран впервые назвал их интеллектуалами в еженедельнике «Лез Ар». Журнал «Кайе дю синема» действительно стал в какой-то степени лабораторией, в рамках которой интеллектуалы занимались яростной критикой традиционных фильмов, которые, по словам Годара, заставляли зрителя не столько размышлять о современном обществе, сколько погружаться в мечтания. Говоря о том, что «мораль — это дело операторской тележки», Годар хочет подчеркнуть, что смысл показанному придает кинематографический почерк и именно его необходимо менять. Годар вместе с Клодом Шабролем — этим новым Ги де Мопассаном, заявляющим, что он творит, не имея концепции, и Франсуа Трюффо, играющий роль лидера киношколы, составляет трио, которое, находясь под влиянием кинокритика Андре Базена, изобретает новый жанр — кинокритику. Трио создает несколько шедевров: «На последнем дыхании» (Годар), «Красавчик Серж» (Шаброль) и «Жюль и Джим» (Трюффо). В течение десятилетия после 1958 г. эти режиссеры занимаются социальным и политическим просвещением молодежи с помощью фильмов, которые позволят молодым людям выразить в Мае 68-го свои идеи, а именно эмансипацию. Свой вклад в это дело внесли писательница Франсуаза Саган начиная с романа «Здравствуй, грусть» (1954) и актриса Брижит Бардо в фильме «И Бог создал женщину» (Роже Вадим; 1956). «Не нужно снимать политические фильмы, нужно снимать фильмы политически», — говорил Годар: такова мораль режиссеров «Новой волны». Они не занимаются анализом процессов изменений в обществе, как это делал Бродель, или анализом тех сил, которые вносят вклад в эти изменения, как это делали марксисты, например Иммануил Валлерстайн или Эрик Хобсбаум. Наоборот, эти режиссеры анализируют современные явления, происходящие в обществе, путем изучения индивидуального опыта. Того опыта, который люди получают в ситуациях, никогда не происходивших в реальности, но позволяющих понять, насколько ход событий ускользает от нас и как бы мы действовали, если бы наша жизнь полностью принадлежала нам. Так, в фильме Годара «Безумный Пьеро» показано общество потребления, которое ограничивает нас; в другом его фильме — «Китаянка» — мы понимаем, до каких пределов идеологические императивы могут довести человека; в фильме «Маленький солдат» Годар пытается изменить вес Истории и силу убеждений, которые она привила обществу, жизнь которого полностью разрушена институтами: Церковью, партиями, понятием нации, государством.
Падение коммунистического строя в СССР стало последним ударом по воззрениям тех интеллектуалов, которые в большинстве своем придерживались теории тоталитаризма, утверждая, что советский народ никогда не будет действовать самостоятельно внутри страны. С того времени интеллектуалы превратились в забытых наследников великих дел, если вообще не сменили свой статус. Так, например, члены организации «Врачи без границ» продемонстрировали свою позицию[363], политические последствия которой проявились в реальности. «Врачи без границ» стояли у истоков воплощения в жизнь права на вмешательство: их действия в конфликтах от Биафры до республик бывшей Югославии получили признание.
Иначе говоря, медиатизация происходящего, получение сведений о нем через СМИ, изменила рамки деятельности интеллектуалов. Те, кто за неимением возможности получить пост министра стремился стать советниками государя, в большинстве своем были разочарованы. Если мы вспомним о том, как Сартр и Арон, принятые в 1979 г. президентом Франции Валери Жискар д’Эстеном, выступали за оказание помощи вьетнамским
Ибо сегодня, когда общество расколото, нет недостатка в делах, которые нужно защищать: ряд организаций взяли под свою опеку бродяг, не имеющих документов, и прочих несчастных. Бескорыстную и не вызывающую подозрений помощь оказывают такие люди, как аббат Пьер[364] и популярный комик Колюш[365].
«У Франции есть великие кинорежиссеры, но у нее нет великого кино», — заявил Жан Люк Годар. Он имел в виду, что, в отличие от Соединенных Штатов, сформировавших на вестернах и прочих фильмах о покорении Дикого Запада миф об американской нации, во Франции кинематограф не сделал ни одной попытки, чтобы прославить то, что воплощает идентичность страны, а именно Французскую революцию. И дело не только в том, что фильмов на эту тему совсем немного, но и в том, что, за некоторыми исключениями (например, «Марсельеза» Жана Ренуара), акцент в них в основном сосредоточен на критике крайностей Революции, особенно, Террора, а не на воспевании того, что Революция дала французам в области прав и свободы Человека. Если судить о Революции, например, по фильму Абеля Ганса «Наполеон», то можно сделать вывод, что выдвинутый ею Бонапарт был образцом для фашистских подручных. В фильме действительно хорошо просматриваются некоторые идеи, составившие ядро фашистской идеологии: это и культ вождя, и презрение и одновременно любовь толпы, враждебность к политическим организациям, а точнее — к монтаньярам. В одной из версий этого фильма показателен диалог между Робеспьером и Дантоном. Дантон, стоя на трибуне, обращается к публике со словами: «Я думаю, что.» Незаметно Робеспьер прерывает его, хлопает его по плечу и шепчет: «Нет, надо говорить не “Я думаю, что.”, а “Народ думает, что.”». Критические стрелы такого рода, адресованные левым, рассыпаны по фильму в изобилии.
До 1940 г. во Франции почти все исторические фильмы снимались по инициативе писателей, так или иначе связанных с «Аксьон франсез»: это и Пьер Гаксотт, и Луи Мадлен, и Жак Бенвиль. Единым строем они обрушиваются на республиканские идеалы, и особенно на республиканскую трактовку революции 1789 г. После Второй мировой войны в фильме Анджея Вайды «Дантон» критикуются негативные стороны коммунистического строя, но также мимоходом «крайности» Французской революции. Конечно, некоторые режиссеры, такие, как Робер Энрико или Морис Фальевик, сняли фильмы, в которых Революция показана с симпатией, но таких лент настолько же мало, насколько мало и литературных произведений, посвященных этой теме и показывающих Революцию с отрицательной стороны[366]: это романы «Девяносто третий год» Виктора Гюго, «Боги жаждут» Анатоля Франса, «Диалоги кармелиток» Жоржа Бернаноса.
Французский кинематограф не только обошел молчанием тему Парижской коммуны (кроме того, что было снято в эпоху немого кино), но и никак не осветил тему революций 1830 и 1848 гг. Дело Дрейфуса, за исключением одноименного фильма Жоржа Мельеса 1899 г., также не заинтересовала режиссеров.
Победа левых республиканцев и Народного фронта в 1936 г. вдохновляет кинематограф на съемки целой серии картин о рабочем классе. Но, за исключением картины Жана Ренуара «Преступление господина Ланжа», в которой режиссер, накануне победы Народного фронта, с симпатией показывает процесс создания рабочего кооператива, другие фильмы, отражающие жизнь рабочих, трактуют их судьбу весьма двойственно. Рене Клер уже в 1931 г. в фильме «Свободу нам!» представил их трусливой толпой, охваченной стадным чувством; дальше, по ходу действия фильма, когда их работодатель — мошенник, которого играет Раймон Корди, — дарит им свое предприятие, то они предпочитают не самоуправление, а тихую жизнь — с рыбалкой и игрой в карты. Однако после наступления великой эпохи кинематографа, когда в фильмах на первый план выходит жизнь рабочих (1936–1939), герои Жана Габена, олицетворяющего на экране добродетели рабочего класса, все равно продолжают оставаться неудачниками. Это происходит даже в картине «Славная компания», где «прекрасная идея» героя Габена о создании товарищества на паях с друзьями терпит крах. Персонажи Габена умирают в фильмах «Человек-зверь» и «День начинается». И даже там, где герой Габена, не являясь рабочим, все же ассоциируется у зрителей с простонародьем, он терпит неудачу («Набережная туманов»). Можно ли лучше выразить недоверие, которое Франция питает к социальным группам, призванным олицетворять собой защиту Республики?..
Если не считать фильма Андре Мальро «Надежда» (снятого перед началом Второй мировой войны, но смонтированного лишь в 1945 г.), то окажется, что до 1940 г. французский кинематограф не создал ни одной антифашистской картины — в отличие от кинематографа США. Режиссеры не желали брать на себя политические обязательства: они хотели быть лишь деятелями искусства, только ими. Например, Жан Ренуар успешно снял колониалистский по духу фильм («Блед», 1929), фильм по заказу коммунистов («Жизнь принадлежит нам», 1936), фильм в духе «Народного фронта» («Марсельеза», 1938) и два шедевра с неясным идеологическим посылом («Великая иллюзия», 1937; «Правила игры», 1939). Затем он отправляется в фашистскую Италию, чтобы снять картину «Тоска», съемками которой фактически занимается Карл Кох. А тем временем начинается война…
В ходе оккупации французский кинематограф сумел избежать участия в съемках профашистских картин, а после окончания войны во Франции выходит около двух сотен фильмов на тему оккупации 1940–1944 гг.: так в стране начинается новая «гражданская война». В послевоенный период, на подъеме голлизма и коммунизма, французский кинематограф выпускает фильмы, воспевающие Сопротивление, такие, как, «Рельсовая война» (Рене Клеман), но позднее отходит от этого. Французские кинорежиссеры, возможно пребывая под воздействием «Кайе дю синема» и «Новой волны» (а возможно, и нет), заявляют, что они авторы, имеющие собственный взгляд на общество и желающие не столько творить чистое искусство, сколько анализировать происходящее. Так, Жан Пьер Мельвиль и Ален Рене, вдохновляясь республиканским патриотизмом, сняли фильмы на тему Второй мировой войны и оккупации. В то время как «Печаль и жалость» Марселя Офюльса сеет сомнения в истинности голлистско-коммунистической легенды о всеобщем сопротивлении оккупантам, растет количество фильмов, которые, находясь в центре общественного внимания, деполитизируют поведение французов в период оккупации. Так, в двух картинах — «Большая прогулка» Жерара Ури и «Через Париж» Клода Отан-Лара, самых успешных французских фильмах на данную тему, — на фоне оккупации воссоздаются остроумные и трагикомические ситуации. Гораздо более важные проблемы, которые на этот раз оборачиваются трагедией, поставлены в фильме «Лакомб Люсьен». Режиссер фильма Луи Маль показывает в сравнении различные типы поведения французов при оккупации, оставляя за кадром коллективные ценности, способные вызвать солидарность и составляющие дух нации.
Так режиссеры, переходя от разоблачения к разоблачению, играя на возрастающем чувстве враждебности рядовых французов к политике, государству и государственным институтам, способствовали подрыву уважения к великим идейным течениям, сформировавшим гражданина. Коснувшись темы оккупации, режиссеры хотя и не создали миф о коллаборационизме, но все же разрушили миф о всеобщем Сопротивлении.
С той же проблемой, только развернутой в идеологическом плане наоборот, мы сталкиваемся, когда рассматриваем французские фильмы о деколонизации. Об алжирской войне и событиях в Черной Африке снято свыше шестидесяти картин. И в первую очередь режиссеров интересует не столько судьба рабов или африканцев, сколько французская армия, чей моральный авторитет поставлен под сомнение. Эта тенденция, хорошо заметная в ряде фильмов — от картин Рене Вотье до лент Бертрана Тавернье, а также Годара и Алена Корно, — в какой-то степени способствует возрождению антимилитаристских настроений.
Таким образом, Республика, хоть и вошла так или иначе в историю французского кино, часто проигрывала от этого. Большинство режиссеров были и остаются критично настроенными к обстоятельствам ее рождения в ходе Французской революции или вообще заняты тем, что показывают, как республиканские деятели — слуги народа — лишь глумятся над ее принципами.
В последние десятилетия во Франции место прошлого в жизни страны стало своего рода историческим феноменом. И хотя ранее такие слова не говорились, я скажу, что это прошлое стало некой силой, ставкой, как существуют, например, экономические или иные силы.
Без сомнения, во Франции груз «неуходящего» прошлого не столь тяжел, как в Германии, но эпоха Виши не единственный скелет во французском шкафу. Одной из особенностей Франции является то, что История и память постоянно призываются в свидетели, и они поставлены на карту в разных играх социальной и политической жизни, воскрешая по любому случаю: торжество, процесс, годовщина — таков дух нашей гражданской войны. Свидетельством этого является успех концепции «
Данный спор подпитывается многими очагами конфликтов, которые никогда не затухают, и речь идет и о христианской традиции, и о Республике, и о нации. И этот дух лишь усиливается, когда речь заходит о таких старых вопросах, как рождение Франции, роль Жанны д’Арк, дело Дрейфуса, Французская революция, режим Виши и судьба евреев, насилие в колониях и пр. А также когда возникают проблемы, о которых раньше умалчивали.
Уже в самом начале история Жанны д’Арк возмущает советников короля: в XV в. они не могли допустить, что своим триумфом Карл VII обязан колдунье или даже святой. Для монарха и королевских легистов речь идет о необходимости найти государственное, а не церковное обоснование своей легитимности. От общественности прячут свидетельство историка Бернарда де Жирара дю Айана (1535–1610), объясняющего, «каким образом дальновидные военачальники исказили, заклеймили и опорочили чудо этой девочки… Такова тогда была сила религии и суеверия».
Набожная версия о Жанне появляется в «Анналах» историка Франсуа де Бельфоре (1530–1583) почти сразу после ее смерти. «Бог избрал эту бедную пастушку в качестве орудия своей воли», потому что, сообщает нам хорошо информированный Франсуа де Мезере, живший в XVII в., «Бог хотел спасти дофина»… Как только монархия пала, католиков отныне беспокоит Руан, а также процесс суда над Жанной, которым руководил епископ Кошон, палач Жанны. Очень часто его имя убирают из рассказа, как заметил Кристиан Амальви, так что остается один враг, ответственный за ее смерть, — англичане, которые с того момента уже стали протестантами. Светских людей смущают «голоса» в Домреми: в своих историях они умалчивают о св. Михаиле и говорят лишь о «внутреннем голосе» или о том, что ей «казалась, что она слышит голоса».
Вольтер в «Орлеанской девственнице» превращает историю Жанны д’Арк в буффонаду, говоря, что ее конь всего лишь оседланный крылатый осел, «длинноухий Пегас», и при этом Дева отдает свою непорочность полководцу Дюнуа, если и вовсе не падает жертвой вожделений осла. Спустя два столетия драматург Эжен Ионеско в 1967 г. говорил мне, что хотел написать пародийную книгу о Жанне д’Арк, чтобы показать, что, являясь воплощением нации, она стояла у истоков всех последующих бед Франции и Европы.
Споры о Жанне д’Арк с новой силой разгораются в середине XIX в., после публикации «Истории Франции» Мишле в 1841 г. В пятом томе Дева представлена символом раздавленного народа: она плохо принята Церковью, предана королем, является святой и при этом — мирянкой. Работы Жюля Кишера, ученика Мишле, позволяют обосновать такую гипотезу. Для католиков речь идет о том, чтобы избежать превращения Жанны в военную машину в руках рационалистов, протестантов, мирян всех мастей. Монсеньор Дюпанлу, епископ Орлеанский, начинает наступление, и 8 мая 1869 г., в годовщину освобождения города войсками Жанны д’Арк, он впервые говорит о святости Девы. Для канонизации служителя Бога, если его почитали в прошлом, можно провести беатификацию. Но культа Жанны д’Арк никогда не существовало: все монархи Франции после Карла VII никогда не вспоминали о героине. Еще сложнее для Церкви было канонизировать Жанну д’Арк как мученицу, потому что именно духовенство обвинило ее в ереси и осудило как еретичку. Оставалось лишь доказать ее святость за счет добродетели Жанны и чудес, совершенных ею. Так начинается процесс канонизации, в ходе которого нельзя допустить, чтобы в народе узнали о той роли, которую Церковь сыграла в смерти Жанны. События происходят после того, как претендент на французскую корону — Генрих Бурбон, граф де Шамбор, в 1873 г. отказался от трона. Религия Христа Всемогущего и папства становится надеждой монархистов, которые с пылом призывают Рим превратить Жанну, героиню, патриотку Франции, в святую католической Церкви, верную папе. Да так, что папа Лев XIII смог сказать: «Жанна — наша…»
Именно с этого времени — с начала Третьей республики культ «Девы из Лотарингии», до этого принадлежащей «левым», девушки из народа, героини своей родины, замученной Церковью героини, которую Шарль Пеги и Жан Жорес отстаивают во имя всех павших за всеобщую социалистическую республику, в равной степени становится и объектом культа правых: именем Девы бряцают, как оружием, в борьбе против внутреннего врага Франции. Это наступление со стороны клерикалов обусловило новые насмешки в духе Вольтера со стороны свободомыслящих. Историк Анри Мартен в этот раз даже превратил уроженку Лотарингии в кельтскую девушку, олицетворявшую основы галльской демократии. Католические правые сделали из нее чистую француженку, не принадлежащую ни к протестантам, ни к масонам. Когда полным ходом разворачивалось дело Дрейфуса, поговаривали даже, что у Кошона — еврейские корни. Понемногу левые оставляют правым Жанну д’Арк, этот «фетиш в руках епископов и генералов».
Историк Эрнест Лависс, творивший в эпоху Антанты и желавший примирить две Франции между собой и с Англией, превратил процесс над Жанной в дело рук «злого» епископа Кошона, но, для того чтобы оказать помощь Деве, у него появляется некий монах: он выходит на сцену, когда Жанна восходит на костер и перед смертью произносит «Иисус». Однако поскольку никаких свидетельств о том, что происходило в момент смерти Жанны д’Арк, не осталось, то монах — чистая выдумка.
Этот спор длится вечно, разгораясь с новой силой после появления очередного фильма о Жанне д’Арк. Но сегодня дебаты о Деве не столь яростны, как во времена Третьей республики, о чем свидетельствует дело Талама 1904 г. Учителя Амадея Талама заклеймили за то, что он исправил в тетради ученика фразу «Жанна д’Арк привела Францию к Христу». Преподаватели восстали, и муниципальный совет Парижа выступил против тех чиновников, «которые сбились с пути. и завтра скажут, что знамя — это всего лишь тряпка, а Родина — утопия». В свою очередь заволновались и социалисты, напомнив, что Жанна была «дочерью Франции, в то время как страной реакционеров всегда были Рим, Церковь, Ватикан…».
Возможность была упущена в 1880 г.: республиканцы не захотели сделать день 8 мая (день освобождения Орлеана Жанной д’Арк) национальным праздником, опасаясь, как бы его смысл не исказило духовенство. Лишь в 1920 г. этот день становится праздником по предложению сторонников «Аксьон франсез» во главе с Морисом Барресом. Республиканский блок голосует за законопроект сразу после канонизации Жанны д’Арк папой Бенедиктом XV. Этот процесс восстановления справедливости обрывается в эпоху Виши, когда идеология петэновской «национальной революции» восхваляет не воительницу, а крестьянку, католичку, англофобку. Впрочем, о Жанне вспоминает Сопротивление, в частности де Голль и Луи Арагон, однако левые совершили ошибку и забыли про этот вопрос, так что с подачи Ле Пена (в 1988 г.) дата поминовения была перенесена с 8 мая — Дня Победы союзников во Второй мировой войне — на 1 мая — День международной солидарности трудящихся. Это было сделано для обоснования народных корней культа, которые породила, а потом забыла Республика.
Играя на чувствах антикоммунизма и антипарламентаризма, французским фашистам удалось собрать вокруг себя в период с 1936 по 1945 г. представителей ультраправого крыла, бывших ярых коммунистов и социалистов, несколько группировок явно фашистского толка и выходцев из ультралевых кругов, которые присоединились к режиму Виши исключительно из пацифистских соображений. Однако после войны те же самые силы объединились вокруг негационизма — течения, сторонники которого отрицают реальность Холокоста. Это всего лишь горстка сочувствующих ультраправым, речи которых были подхвачены руководителями Национального фронта. Но в последние десятилетия подобные темы широко обсуждаются в средствах массовой информации, разжигая ложные споры.
Писатель Морис Бардеш, друг Поля Бразийяка, стал первой ласточкой негационизма, опубликовав в 1948 г. работу «Нюрнберг, или Земля обетованная». В своей книге он удивляется тому, что внезапно «в 1945 году были обнаружены эти лагеря, о которых никто не говорил». И тому, что ответственные лица скрывали их существование, были причины. Писатель обвинял евреев, которые, по его словам, превратились в доносчиков и «придумали» все это, чтобы продемонстрировать чудовищность немцев — которые под пером Бардеша стали жертвами… И для их защиты он объявляет, что вступает в ряды фашистов: в 1948 г. этот жест был чисто символическим.
Негационистам осталось только доказать, что Холокоста — геноцида евреев — как такового не было. По словам Бардеша, в Аушвице «газом травили лишь вшей», и совершенные зверства — «дело рук депортированных» — явно преувеличены, для того чтобы лучше скрыть преступления коммунизма (Катынь).
В случае с другим негационистом — Полем Рассинье, который сам был депортирован и принадлежал к анархистам, причины лжи в отношении евреев очевидны: «Не следует забывать, что эта ложь была изобретена для получения необходимых средств на создание израильского государства (компенсации, выплачиваемые Германией пропорционально числу пострадавших евреев)».
Тем временем преподаватель Робер Фориссон, представляющий себя аполитичным, опубликовал свое «исследование», целью которого было показать, что газовые камеры всего лишь миф, что Гитлер никогда не приказывал уничтожать евреев и т. д. Его доводы обосновываются исследованием текстов, фотографий и пр. Фориссон не хочет признавать, что немцы сами уничтожили все улики в 1945 г., а для уничтожения евреев не нужно было письменного приказа Гитлера, что доказывают материалы Ванзейской конференции нацистов 1942 г. Принимая во внимание, что доказательства Фориссона представлены в виде своего рода исследовательского анализа документов и что исчерпывающие показатели количества жертв среди евреев были опубликованы в 1945–1946 гг., «эти ревизионисты» от ультралевых, объединившиеся вокруг издательства «Вьей топ»[367] во главе с Пьером Гийомом, снова используют сионистскую аргументацию во имя защиты палестинского народа и превращения Холокоста в инструмент политической борьбы. Им оказывает поддержку американский исследователь Ноам Хомский — во имя права исследователей подвергать источники критике. СМИ не преминули широко осветить этот негационизм, одновременно представляя в рубрике о новинках книжного рынка работы, опровергающие все эти утверждения. На рубеже XXI века в работах Пьера Видаль-Наке и в исследовании Жана Клода Прессака, бывшего негациониста, который, приводя доказательства, признает, что ошибался, уже нет и тени сомнения в существовании газовых камер и связанных с ними фактов массового уничтожения людей.
Без сомнения, в Великобритании и США тоже были случаи негационизма, но не столь массовые, как во Франции. Этому движению так и не удалось вызвать сомнения относительно подлинности геноцида. Но это движение способствовало установлению связи между дотоле разобщенными антисемитизмом и антисионизмом.
В 2000 г., после появления многочисленных свидетельств жертв пыток в Алжире, высокопоставленные военные, в том числе и генерал Массю, признали данные факты, связав их, тем не менее, с необходимостью борьбы с терроризмом. Эти факты были известны, и во время алжирской войны (1954–1962) звучали голоса, осуждающие подобные действия, но тогда эти свидетельства опровергались военными властями.
Однако пытки и прочие виды насилия применялись и
Конечно, подобные данные не означают, что колонизация заключалась только в крайностях колониализма: соединение этих явлений вместе означает лишь то, что нельзя умалчивать ни о насилии, которое предшествовало войне, ни о насилии во время завоеваний; или скорее о насилии, которое стало известно, в котором сознались и которое относят к прошлому,
Во Франции говорили, с каким задором Бюжо сжигал алжирские поселения (дуары) и как Галлиени насаживал малагасийцев на шпагу. То есть об этом насилии было известно, хорошо известно. В 1841 г. Токвиль после инспекции Алжира заключил: «Мы ведем войну еще более варварски, чем арабы… И что касается настоящего момента, то, по их мнению, это столкновение цивилизаций». «Необходимо уничтожить всех, кто не вьется у наших ног, как послушный пес», — писал подполковник де Монтаньяк в 1843 г. На Мадагаскаре, как и в деревнях Тонкина сорок лет спустя, свидетели сотни раз видели «пики, на которых висели головы, которые постоянно заменялись на новые, потому что казни проводились почти ежедневно». В Черной Африке ужас идет рука об руку с «продвижением» отрядов Поля Вуле и Жюльена Шануана. На Антильских островах бунт темнокожего населения привел к бойне во времена Бонапарта.
Все эти факты не скрывались. Например, в учебнике Альбера Мале и Жюля Исаака 1953 г. о восстаниях в Алжире в 1870–1879 гг. говорится: «Кабилы восстали в священной войне. Суровые репрессии последовали незамедлительно: казни или депортации вождей, огромные штрафы и конфискация земель. После подавления восстания все силы были направлены на офранцуживание Алжира любыми средствами. И европейская колонизация проводилась за счет местного населения». Более того, в 1894 г. появляются иллюстрации: в журнале «Иллюстрасьон» была опубликована фотография, подписанная следующим образом: «Странная и в высшей степени показательная группа из тринадцати голов, отсеченных у пиратов». Детям в «Приключениях капитана Ратапуаля» Огюста Линдена рассказывали: «Однажды, в одиночку поймав двадцать бедуинов, которые собирались захватить военный пост, Ратапуаль поставил их на колени в ряд, а затем своей саблей, как косой, одним махом отрубил головы всем двадцати черномазым, что доставило арабам много неприятностей» (цитата приведена историком Аленом Русио).
Таким образом, что бы ни говорили, факты эти были известны, их в той или иной мере признавали и открывали публике. Но подразумевалось, что их существование отрицается, если цель состоит в том, чтобы подвергнуть сомнению колониальный порядок, и более того, если они доказывали расхождение между речами, звучавшими в метрополии о «созидательной деятельности колонизаторов», и реальными поступками тех, кто должен был созидать.
Кроме того, допускалось, что отказ подчиняться приказам несущей цивилизацию нации является признаком варварства. Если не считать, что Родина ошибается, — а это было совершенно неприемлемо в эпоху, когда господствовала идеология национального государства. Ошибаться может правительство, но не государство.
Впрочем, за морем, в колониях, между колонизаторами растет своего рода чувство солидарности: они охотно считали себя единственными обитателями, достойными носить имена. В самом деле, а есть ли имя у этих арабов, кроме как «Ахмед» и «Фатма»?
Даже защитники арабов не замечали, что оставляют своих подопечных безымянными. Например, в романе Альбера Камю «Посторонний» у араба, убитого в ходе повествования, нет имени, как и у тех, кто встречается в другом романе Камю — «Чума», действие которого происходит в Оране.
В обычной жизни для колонистов туземцы тоже не играли роли: есть ли у такого-то врача клиентура? «Да, но это арабы». В кино они исчезли совсем.
Таким образом, насилие, которое совершают над колонизируемым, является насилием против личности. Вопреки тому что люди охотно повторяют, оно не скрыто и не забыто, его просто не желают замечать.
От них отвернулись, они были незаметными жертвами… Эта характеристика, справедливая в отношении евреев во время Второй мировой, уже не годится сегодня, когда вопрос геноцида евреев изучен, проанализирован, когда принесено покаяние. Но ведь были и другие неизвестные жертвы: те, которые стали известны лишь в годы колониальной борьбы.
Да, были совершены и другие постыдные злодеяния, бесчестные, оставшиеся позорным пятном в истории Республики. Дело в том, что дух Виши существовал задолго до режима Виши… Декрет от 21 января 1939 г. санкционировал создание лагерей для нежелательных иностранцев — как, например, лагерь Рьекро, превращенный в октябре 1939 г. в женский лагерь, а потом перемещенный в Бранс недалеко от Гайака[368] в феврале 1942 г.
Речь шла также о лагерях, созданных в 1939 г. для испанских беженцев.
Гражданская война в Испании была в то время непосредственно связана с внутриполитической борьбой во Франции. Французские правые поддерживали Франко, а левые — республиканцев. С 1937 г. во Францию прибывает все больше и больше беженцев-басков. И очень быстро появляются инструкции, в которых гуманитарные заботы первых недель войны оказываются забытыми. Беженцев возвращают в Испанию через Восточные Пиренеи. После событий 1935 г. в Сааре[369] их стараются не собирать в лагеря, но с осени 1937 г. Макс Дормуа, министр внутренних дел правительства Народного фронта, требует от полиции установить «непреодолимый барьер»… А особенно неспешность в деле оказания помощи беженцам демонстрирует местное население, подчас шокированное политическими страстями, бушующими среди гостей.
Но именно великий исход испанских республиканцев 1939 г., отступление,
Таким образом, «манией» министра внутренних дел стало обеспечение внутренней безопасности, а принятые меры, отражают, скорее, страх от потока беженцев, чем заботу о гостеприимстве. Вокзал городка Тур-деКароль во Французских Пиренеях «был похож на большой лазарет. На цементном полу лежали мужчины, женщины, дети, старики. Многие громко молились, глядя в небо. Казалось, что все они лишились сил… Изувеченные дети бродили по платформе в поисках родителей… подстилки были красными от крови, у многих были ампутированы конечности», — свидетельствует Антуан Миро.
А потом их помещали в лагеря: Аржелес, Люрс, Шомон… где они находились весь период оккупации.
Без сомнения, власти не справлялись с событиями и потоком беженцев. Но проблема была не в этом. Правительство Народного фронта, как и его предшественники, обращалось со своими союзниками — испанскими республиканцами, причем не важно, считали их коммунистами или нет, — как с преступниками.
А ведь война еще не была объявлена, и дух Виши царил при Даладье задолго до прихода к власти Петэна. В Марселе, например, где многие беженцы пытались отправиться на кораблях в Мексику, «они привлекают внимание наших служб, — говорится в отчете полиции в конце 1940 г. — Некоторые принимали участие на родине не только в военных действиях, но были замечены и в преступлениях… Их пребывание на свободе может представлять серьезную опасность для общественного порядка. Их передали военным властям или поместили в лагерь Сен-Сиприен».
Тех самых испанцев, которые первыми приняли бой с фашизмом, Третья республика поместила в лагеря, где потом их содержали приверженцы Виши.
Семнадцатого июля 1942 г. в Париже были арестованы 12 884 человека, в основном женщины и дети, которых транспортировали в автобусах на Зимний велодром, оттуда — в лагерь Питивье, затем в Дранси — последнюю остановку перед Аушвицем. Этот эпизод истории, осуществленный исключительно французской полицией в оккупированной зоне, является одним из наигнуснейших примеров коллаборационизма: он напоминает о закоренелом антисемитизме властей режима Виши и об их желании сохранить контроль над управлением, самостоятельно проводя аресты, как показывает процесс над Морисом Папоном, чиновником из Бордо, ответственным за аресты и депортацию евреев. Ответственность власть имущих установлена. Но о чем было известно жертвам?
Сложность постижения реальности происшедшего связана с несколькими факторами[370]. Для большинства жертв осознание своей идентичности изменилось за последние шестьдесят лет. Сегодня, при существовании государства Израиль, с возвращением религиозных верований и восстановлением памяти о Холокосте, у части этих жертв вновь воскресло осознание самих себя как евреев, конечно, когда оно не преобладает над другими чертами их гражданства. Так ли было в 40-е годы? Когда современные люди говорят о «депортации» и «геноциде», они очень часто игнорируют различие между французами и иностранцами, которое тогда являлось фундаментом политики Виши и выражением национальной идентичности среди части этих жертв. Во время войны значительное число французов, которых нацисты причислили к евреям, вовсе не чувствовали свою принадлежность к ним, считая иудаизм, который многие не исповедовали, своего сорта исчезающим архаизмом. Эти граждане, естественно, не считали себя принадлежащими к еврейской расе, даже если у них, светских людей, и существовало чувство солидарности по отношению к «собратьям по вере» среди иностранцев, которые стали жертвами нацистского режима, и если они чувствовали себя жертвой антисемитских настроений. У них не возникало и мысли, что они сами могут принадлежать к этому сообществу иммигрантов из Польши или Германии. Со времен войны мнение большинства из них изменилось. И перемены в восприятии их собственной идентичности определили пересмотр воспоминаний о той эпохе.
Еще один фактор делает неясным вопрос о том, кому конкретно было известно об окончательной судьбе депортированных и какова была их судьба. На деле, по мере того как в течение тридцати лет выжившие или родственники жертв все больше осознают свою еврейскую идентичность, по крайней мере в том, что касается требований пролить свет на эпоху Виши и ответственность каждого в этой трагедии, появляется все больше и больше работ и свидетельств об этой эпохе и о депортации. В период между 1945 и 1948 гг. была опубликована целая серия свидетельств и рассказов: историк Аннет Вьевьорка насчитала их порядка ста пятидесяти. Потом эти тексты почти совсем исчезли и вновь стали появляться после двадцати лет забвения: в период с 1987 по 1991 г. — около ста работ. Этот поток влечет за собой все больше информации, косвенный эффект от чего проявляется в том, что демонстрирует сомнительную правдоподобность свидетельства тех, кто мог заявить, что в период с 1940 по 1945 г. «ничего не знал». Без сомнения, руководители знали или не хотели знать после 1942 г., что итогом депортации было уничтожение. Геноцид. Эти политические лидеры или чиновники на высших постах прекрасно все знали. А жертвы? Следует поинтересоваться, что является правдой: вера времен войны в то, что «мы мало что знали», или вера сегодняшнего дня в то, что «они знали всё»? В этом и состоит истинный вопрос. Иностранцы и иммигранты, оказавшиеся во Франции накануне войны, конечно, значительно лучше представляли себе опасность, чем коренные французские евреи.
Есть и еще одно следствие возникшего потока информации: начиная с исторического «прорыва» Роберта Пакстона в 1973 г.[371] исследователи настаивают в большей степени на ответственности французских властей в деле депортации, чем на требованиях немцев и на давлении, которое те оказывали. Напротив, историки гораздо меньше вспоминают о том, что в «свободной зоне» даже после ноября 1942 г., после ее оккупации немцами, режим Виши отказался помечать евреев желтой звездой независимо от того, были они иностранцами или французами. Или же если режим виновен в арестах французских евреев в оккупированной зоне, а двадцать тысяч из них пропали навсегда, то оставшиеся восемьдесят тысяч французов, причисленных к евреям, были спасены, о чем режим Виши и не подозревал. Тем не менее это произошло благодаря существованию свободной зоны и в большей степени благодаря солидарности со стороны населения, в частности низшего духовенства.
Ответственность за геноцид была также частично перенесена с немцев на режим Виши, как можно судить на примере символического маршрута, отраженного в названии книги Жоржа Веллерса. В 1946 г. Веллерс, ранее живший на оккупированной территории, выбрал для книги название «От Дранси до Аушвица» (издательство «Сентер»); в 1973 г. издательство «Фаяр» переиздало книгу, дополнив заголовок, который стал звучать так: «Желтая звезда в эпоху Виши. От Дранси до Аушвица», и эта же книга была переиздана в 1991 г. издательством «Тиресиас — Мишель Рейно» под названием «История одного еврея в эпоху Виши», что довольно спорно, так как Жорж Веллерс никогда не был в свободной зоне.
Так эволюционирует «историческая» память, причем не только память отдельных людей… Сила подобных отклонений осложняет процесс формулирования выводов по одному из аспектов поставленного нами вопроса, а вовсе не по вопросу об ответственности руководителей — этот вопрос как раз позволяет объяснить существование движения «раскаяния» по данным проблемам, связанным с появлением идеологии прав человека, столь могущественной в последние годы. Вне зависимости от того, идет ли речь о республиканской преемственности или о ее отсутствии между Третьей республикой и послевоенными годами, следует признать: Жак Ширак стал первым президентом с 1945 г., кто публично признал вину государства в эпоху Виши и порвал с позорным молчанием.
Драма алжирцев, воевавших за Францию
Но пострадали не только эти депутаты, без сомнения избранные не без подтасовок. Пострадали и все те, кто когда-то был солдатом на полях Второй мировой войны, кто отправился служить в армию, как другие шли работать в порт, кто вступил в местные вспомогательные формирования (харки), чтобы защищаться от террористических атак или шантажа ФНО, — все они сражались в силах «поддержания порядка». Это касается о тех, кто участвовал в управлении страной, — чиновников, медсестер и прочих лиц, — кто чувствовал в свой адрес угрозу и кого Франция должна была защищать: таков вопрос чести. В совокупности речь шла о населении в 250 тысяч человек или о миллионе, считая их семьи, из которых 45 тысяч человек были харки (не считая членов семей).
Эвианские соглашения гарантировали безопасность имущества и людей после окончания алжирской войны; согласно им, Франция также ограничила количество мусульман, находящихся под угрозой и имеющих право на переезд во Францию: в конце 1963 г. к их числу относили порядка 50–70 тысяч человек.
Таким образом, по расчетам, по меньшей мере, 100 тысяч человек были истреблены в Алжире сразу же после получения страной независимости.
Оставшиеся смогли, уже потом, переехать во Францию, но условия их приема были столь постыдными, что это привело к бунтам на территории их проживания во Франции в 1975-м, а затем в 1991 г. Появляется понятие «харки». Но с судьбой этих фронтовиков, если они выходили из тени, не считалась история, большая часть которой умалчивалась.
Трагедия алжирцев-харки в действительности всего лишь верхушка айсберга, всплывшая только сейчас. Айсберга, сотканного из исторической правды, память о которой глубоко спрятана.
Сначала, пока несправедливость колониального режима придавала легитимность восстанию мусульман в Алжире, а методы поддержания порядка с применением репрессий давали почву для возмущения республиканской общественности во Франции, наблюдалось желание не замечать, что в ходе борьбы ее жертвы превращались в угнетателей и убийц. Действительно, с 1954 г. объектами террора стали не только представители власти и прочие европейцы, но и мусульмане, а особенно те, кто не участвовал в различных кампаниях по финансированию вооруженных организаций, т. е. те, кто мог быть членом Демократического союза Алжирского манифеста или оставаться сторонником Мессали[372]. В равной степени под удар попадали и простые алжирцы, которые боролись за то, чтобы стать полноправными гражданами Франции… Говорить, что существовала «французская партия», — анахронизм, поскольку на тот момент значительная часть мусульманского населения не представляла возможным достижение независимости. Она желала быть республиканской и демократической и, насколько могла, вела борьбу мирными средствами против политики колониальной администрации, во имя защиты арабской самобытности в рамках партий, профсоюзов и т. д.
Получается, что, с одной стороны, ФНО считал предателями всех тех, кто не вступал в его ряды, а во Франции защитники прав арабов, включая и право на независимость, осуждали политику и крайности колониализма. С другой стороны, те же французы в метрополии пытались не замечать преступления, совершенные ФНО против своих противников, даже если считать подозрительными тех, кто хотел остаться с Францией. Таким образом, мусульман, симпатизирующих Франции, было много, даже если они напрасно надеялись, что Франция сможет обязать французов Алжира пойти на настоящую интеграцию.
Тридцать первого декабря 1956 г. 4149 мусульман были убиты ФНО — если верить французским источникам. Сомнительные данные, так как многие могли стать жертвами карательных сил колониальной администрации. Но этого, в принципе, тоже нельзя отрицать, поскольку никто не может опровергнуть тот факт, что после 1962 г. среди мусульман насчитывалось огромное количество жертв.
Вскоре, обреченные на чувство вины — ведь и ФНО, и временное правительство Алжира причислило их к предателям, а защитники прав человека во Франции хранили молчание — эти жертвы были отданы в руки преследовавших их победителей. Единственными их защитниками стали те немногие французские офицеры, которые предпочли нарушить инструкции и привезти их во Францию. Ведь эти алжирцы, верившие, что Франция установит демократию, работавшие в больницах, университетах, органах управления, служившие в армии, надеясь, что это станет для них настоящим продвижением по гражданской и социальной лестнице, стали, после заключения Эвианских соглашений, неудобными свидетелями несбывшихся надежд. А исконная Франция во главе с ее руководителями, при негласной поддержке алжирского режима, сделала все, чтобы люди забыли об этом предательстве и преступлениях.
Как и весь мир, французское общество претерпевает изменения, но организация политической жизни во Франции остается застывшей.
Разумеется, потребность в переменах составляет один из лейтмотивов любого выступления. Но неужели политики, охваченные стремлением творить благо, по сути, не сделали ничего особенного, кроме как изменили срок действия президентского мандата или календарь выборов? Как знать…
Они не заметили, что принципы, лежащие в основании работы наших институтов, появились в эпоху Локка и Руссо, в то время, когда еще не произошла революция СМИ, не говоря уже об ускорении глобализации, о трансформациях в финансовой сфере, о прогрессе науки и т. д.
Успехи глобализации, среди прочего, поставили под вопрос концепцию «государства всеобщего благосостояния». Под их воздействием социальные слои сменили требования о получении новых прав на требования сохранения уже имеющихся, а наиболее обездоленные перестали мечтать о лучшем мире — настолько сильно возросло неравенство, причем не только между богатыми странами и всеми остальными, но и внутри самих же богатых стран, и в том числе во Франции. Распад социалистического лагеря выбил из рук левых партий аргументацию, с которой они обращались к избирателям, и предопределил победу идеологии рыночной экономики над идеологией экономики государственной. Но определенный урон понесло и само государство, кто бы его ни возглавлял, так что экономические вопросы частично были изъяты из сферы действия политики и политических деятелей: государство перестало доминировать в таких сферах, как государственная собственность (была проведена приватизация), определение общего курса экономической политики (практика индикативного планирования подошла к концу), и в области контроля и регулирования финансов (банковская сфера). Господствующая идеология освободила рынок от централизаторской опеки со стороны демократической власти, которая сегодня рассматривается как контрпродуктивная диктатура (так считают Люк Болтански и Эва Чиапелло), вплоть до того, что сама мысль о контроле экономических институтов со стороны государственной власти может показаться скандальной и неоправданной. Тогда как в XIX в. этот замысел воплощал будущее, где будут ликвидированы проявления ужасной несправедливости, лежавшие в основе экономического неравенства. Соответственно механизмы, отвечающие за распределение богатства, подлежали исправлению.
Сегодня даже социалист Лионель Жоспен, выступая в ранге премьер-министра[373], заявляет, что «государство не может управлять экономикой». Руководители обретают свою легитимность не в результате поисков социальной гармонии, а после достижения экономических успехов, при том, что в этой области с депутатов и политических кругов снимается часть ответственности. Политики не в силах противостоять закрытию заводов и действию законов рынка, а также некоторым указаниям, приходящим из Евросоюза, причина которых остается неизвестной. А факт того, что в том или ином случае депутаты из разных партий солидарны друг с другом по такому-то вопросу, свидетельствует о немощности системы политического представительства и о том, что Франция лишается части своих прав и полномочий в ходе развития европейского строительства — каковы бы ни были его преимущества и недостатки.
Кроме того, приходится констатировать все возрастающее влияние финансового мира. Как показал экономист Андре Орлеан, главная особенность этого процесса состоит в том, что по сравнению с ушедшей эпохой произошла ключевая перемена: теперь курс валюты на бирже не является показателем реального величия страны, в данном случае — показателем прибыльности ее предприятий, если ее высчитывать по долгосрочной прибыли. Курс валюты теперь является конструкцией, призванной установить консенсус внутри финансового сообщества. Другими словами, финансовая мощь стала отдельной силой, с которой следует считаться, а вовсе не простым показателем могущества той или иной страны, как было раньше. Новизна состоит в том, что финансовые круги имеют возможность навязать экономике свои оценки, поскольку ожидания финансистов теперь формируются исходя не из экономических реалий, а из ожиданий других участников процесса. Аналогично ведут себя крупные СМИ, которых логика конкуренции вынуждает искать не самую правдивую и качественную информацию или передачу, а ту, что способна вызвать общественный интерес — тот интерес, который можно предвидеть. И, столкнувшись с этой новой логикой функционирования финансовых институтов, экономические и политические силы ощущают свою недостаточность и неполноценность, как и при соприкосновении с «могуществом аудиовизуальных технологий».
Итак, политики теперь не могут в случае необходимости прибегать к рычагам влияния. У них нет даже точки опоры.
И действительно, мы видим, что медийная революция изменила отношения между политиками и гражданами. До 60-х годов ХХ в. политические руководители и активисты партий были посредниками, информировавшими граждан о текущих проблемах и их важности. Еще сильнее это явление было распространено в начале ХХ в., когда политическим просвещением масс граждан, особенно в деревнях, занимались учителя, видные горожане, священники или депутаты. Сегодня граждане считают себя информированными и компетентными во многих вопросах благодаря радио и телевидению.
Кроме того, совершенно ясно, что партийные активисты стали во Франции, как и в США, простыми сторонниками партий на местах, за исключением тех случаев, когда они вступают в мир политики с целью сделать себе карьеру. Во всяком случае, теперь они уже не играют роль посредника, которую исполняли ранее. Роли изменились в результате повышения влияния СМИ — и разочарование, которое могло отдалить простых граждан, особенно среди рабочих, от политической риторики, здесь ни при чем. Сегодня политическая риторика о проблемах общества исходит от телевидения, которое просвещает граждан по ряду проблем, точнее, по тем из них, которые, по мнению директоров каналов, привлекают аудиторию. Вне зависимости от того, хорошо это или плохо. Таким образом, политик отчасти утратил свои функции. Сегодня СМИ обращаются уже к экспертам, которые частично заменяют собой политических активистов, так что медийная роль политических партий сводится лишь к распространению строго определенной информации, если только они не сумели адаптироваться к новым видам коммуникации (помимо того, что они верят, будто им достаточно контролировать ее). К этой второй утрате партиями их функций можно добавить третью — утрату партиями функции инициатора соцопросов. Последние позволяют предугадать мнение части общества о той или иной реформе, так что политики, присвоившие себе право предлагать или выносить на рассмотрение реформы, замечают, что им приходится следовать по тому направлению и выбирать из тех вариантов, которые уже были выбраны средствами массовой информации. С другой стороны, политиков еще и обвиняют в том, что они не интересуются настоящими проблемами общества.
Процесс утраты политиками своих функций принимает и другие формы.
Так, юристы отобрали у политиков те сферы, которые политики контролировали в прошлом. Речь идет не только о том, что на первый план выдвинулись судьи, обнажившие все пороки политической системы. Важно то, что политическая власть, ранее контролировавшая судебные инстанции, несмотря на принцип разделения властей, утратила свои полномочия в этой сфере. Уже учреждение Конституционного совета стало одним из препятствий, которые уменьшили значение демократического представительства, но есть и другие препятствия — существующие постольку, поскольку судебные инстанции стали арбитрами в растущем количестве конфликтов, которые ранее возникали между разными политическими структурами. Арбитраж между социальными силами может оставаться в ведении судебной системы, но практика обращения к судам все же продолжает расширяться.
К этим утратам политическими деятелями своих компетенций можно добавить и ту утрату, что вытекает из успехов, достигнутых наукой и медициной. Мы наблюдали негативные последствия инноваций в этих сферах, например во время дела о заражении крови[374], которое, конечно, совершенно несправедливо очернило репутацию некоторых политиков, подобно делам о домогательствах или коррупции, — хотя в действительности это дело стало результатом производства медицинских средств в промышленных масштабах. Та же неурядица — с диагнозами, сделанными для выяснения источника коровьего бешенства, и т. д. Оказавшись под градом критики, политики все чаще прибегают к предосторожностям, а это лишь усиливает их ощущение своей беспомощности.
Итак, каждая из новых сил, возникших в течение нескольких десятилетий, отобрала свою долю компетенций у партий и политиков, которые с XIX в. вырабатывали законы, применяя их монопольно и без ограничений. Если говорить о политиках, то они уже утратили свою монополию в идеологической сфере, поскольку их влияние опиралось на их понимание Истории. Сегодня же, после того как идеологии обнаружили свою несостоятельность, власть, основанная на одной из них, еще быстрее ускользает от политиков. Они больше не являются пророками, предсказывающими наступление новых времен. Политики охотно верят в то, что общество, избегающее встречи с ними, деполитизируется. Но они ошибаются. Оно всего лишь сомневается в эффективности системы народного представительства, которая выглядит в основном как способ для взятия или сохранения власти. Людям кажется, что власть предержащая говорит им: «Мы соблюдаем ваши права, но их определяем именно мы, так что не мешайте нам управлять — спокойно и без посторонней помощи». Так что граждане перестали интересоваться политикой вовсе не в такой большой степени, как об этом говорят. Свидетельством является рост числа общественных ассоциаций и других неправительственных организаций, представляющих собой одновременно микровласть и альтернативную власть — активную и эффективную.
Ослаблено оказалось лишь национальное единство, выразителями которого считают себя государственные органы. Это произошло как в результате десакрализации национального единства, так и вследствие логики европейского строительства — или по причине глобализации. Возврат полномочий на локальный уровень представляет собой другое проявление права народов на разнообразие, права людей на автономное участие в жизни страны — без авторитарного противодействия центра.
Таким образом, политики не только утратили рычаги влияния и опорные точки, — они лишены полномочий сверху, они потеряли доверие в низах, они дискредитированы со стороны. Их власть становится все менее реальной, а правительство управляет страной постольку, поскольку играет роль арбитра — избегая участвовать в дебатах, способных угрожать ему. Приходится констатировать, что своими действиями правительство, конечно, стимулирует множество политических дебатов большого размаха: о статусе иммигрантов, о реформе судебной системы, об этических проблемах и т. д. Но решения по этим вопросам сложно принимать, и еще сложнее претворять их в жизнь — а это еще один упрек, который общество адресует власти.
Действительно, во Франции критика, исходившая от двух крайних сил политического спектра, которых поддерживала та или иная часть общества, долгое время парализовала процесс поиска консенсуса, который американцы (и особенно англичане) сумели сделать своей целью уже два века назад. Теперь же подобные крайние мнения в обществе исчезают. Это означает, что наиболее яркие особенности «французской исключительности» уходят в прошлое.
Накануне XXI в. практика «сосуществования» смягчила простейшие антагонизмы, которые влияли на политическую жизнь Франции. Можно ли сказать, что именно «сосуществование» положило конец «французской исключительности», которая есть не что иное, как атмосфера бесконечной гражданской войны? Приняв к сведению это изменение — вместе с предыдущими, — политики могут счесть, что их функции утратили свой смысл. И действительно, обрисованный здесь итог является диагнозом, в соответствии с которым требуется провести переоценку роли политики в жизни Франции.
Итак, нам кажется, что, лишь по-настоящему приняв в расчет новые силы, а именно СМИ, науку, международные финансовые институты, а также европейское строительство, мы сможем поставить вопросы, значимость которых будет настолько же высока, как и значимость вопросов, поставленных прошедшими эпохами. Но это произойдет лишь при условии обновления наиболее эффективных каналов связи между настоящей Францией — с ее коммунами, кантонами, общественными ассоциациями и прочими институтами гражданского общества — и органами народного представительства. Пока же создается впечатление, что в политической сфере первые существуют отдельно от вторых.
Нападение на
Во Франции, где оно вызвало массовую реакцию, люди осознали, что исламский фундаментализм может таить в себе угрозу гораздо более серьезную, чем революция аятоллы Хомейни 1979 г. в Иране, результаты которой заставили затрепетать мир (см. работу Ксавье Рауфера[376]). Именно тогда французское (а также американское) руководство помогало Саддаму Хусейну — вождю светской партии «Баас» и диктатору Ирака, сдерживать веяния исламской революции, разразившейся в Иране. В 1980-е годы инфекция под названием «исламизм» начала распространение по миру, и французов обуял страх, как бы иммигранты североафриканского происхождения (беры) не стали союзниками этого течения. Разумеется, и тогда случались теракты, но все-таки медленная интеграция беров во французское общество одержала верх. Это подтвердилась в ходе войны в Персидском заливе, когда после вторжения Ирака в Кувейт и его аннексии (1990), Франция, по решению Франсуа Миттерана, вместе с США приняла участие в войне, получив на это мандат ООН.
На смену этому межгосударственному конфликту пришла война, которую скрытые исламисты Усамы бен Ладена объявили американским интересам. После нападения исламистов на Нью-Йорк президент США Дж. Буш-мл. нанес удар по их опорным базам, в первую очередь, по Афганистану: ведь правительство талибов было воплощением фундаменталистских сил, выпестованных Саудовской Аравией и Пакистаном —…союзниками Соединенных Штатов. Франция оказала поддержку США в Афганистане, но позже раскритиковала решение Джорджа Буша-мл. отыграться на Ираке. Следствием этой распри стало ослабление европейского строительства, поскольку британский премьер Тони Блэр поддержал американцев, а немецкий канцлер Герхард Шрёдер стал на сторону Парижа.
Поражение коалиции левых сил на парламентских выборах в апреле 2002 г. во Франции в целом не затронуло основ ее внешней политики, слегка окрашенной антиамериканизмом. Жан-Пьер Раффарен сменил Лионеля Жоспена на посту премьер-министра, а Жак Ширак остался президентом. Тем самым, третьему «сосуществованию» во Франции пришел конец.
Но выбывание Лионеля Жоспена в первом туре президентских выборов 2002 г. (его обошел Жан-Мари Ле Пен, а некоторое «пробуждение» республиканских сил в связи с угрозой победы Национального Фронта обеспечило Жаку Шираку переизбрание с 82 % голосов[377]) стало сигналом того, что коалиция левых сил потерпела крах на выборах в Национальное Собрание, а их лидеры отдаляются друг от друга. Доминик Вуане[378] оставляет коалицию ради «Зеленых», Жан-Пьер Шевенман[379] — ради движения «Республиканцев», Робер Ю — ради компартии, которая практически исчезла с политической арены на радость ультралевым троцкистам (правда, последние, ввиду особенностей избирательной системы, не проходят в парламент, как и Национальный Фронт).
Как можно оценить итоги этого «кораблекрушения» левого кабинета, несмотря на уменьшение безработицы, унификацию системы социального страхования по болезни, введение 35-часовой рабочей недели? Помимо негативных последствий сокращения рабочего времени — а именно, дезорганизации, ограничения доходов, у нас преобладает ощущение того, что французские руководители, действуя под флагом прогресса, позволяют окутать себя путами либерализма, рамками Европейского Союза, мало обращая внимание на неурядицы среди рабочего класса: лишь 13 % его представителей, ставших жертвами увольнений, проголосовали за социалистическую партию[380]. Наконец, правительство, судя по всему, из опасений показаться репрессивным, озаботилось в большей степени тем, чтобы предоставить гарантии безопасности преступникам, а не их жертвам: в результате в обществе возросло ощущение незащищенности. Политика предупреждения правонарушений, которую вело правительство левых сил, оказалась несостоятельной.
См. в частности:
Жанры средневековой латинской поучительной литературы. —
Пер. В. Станевича.
Есть основания полагать, что главными факторами, которые способствовали успеху романизации, стали оформление сословия колонов, постройка дорог, появление строительного раствора и предоставление жителям Империи римского гражданства. —
«Жизнь Карла Великого»
Пер. Ю. Корнеева.
Пер. Ю. Корнеева.
Также можно считать, что норманны, бороздившие все моря от Новгорода до Сицилии, расширили границу бывшей Западной Римской империи, включив в нее Скандинавию. Атлантический фасад Европы они объединили в единое целое, создав тем самым целый ряд новых морских маршрутов.
То есть монопольная власть.
Досл. лес св. Дионисия.
Досл. королевская подсека.
Приобретать.
В то время еще не было известно, что эта легитимность основывается на фальшивом документе, сочиненном епископом Рима — на так называемом «Константиновом даре».
Миряне причащались в то время только хлебом, а священники и вином.
Пер. Е. Бируковой.
Прощайте, прощайте
См. часть вторую, гл. 5, раздел о сущности гражданской войны.
Другое название сохранившейся части композиции — «Колодец пророков». Вершина творчества Клауса Слютера (1406).
Пер. с фр. Д. Сильвестрова.
Пер. с лат. И. Губера.
Пер. с фр. В. Ковалева.
Речь идет о «Сицилийской вечерне»: 30 марта 1282 г. сицилийцы, восставшие против господства Анжуйской династии на острове, устроили массовую резню французов.
Англичане называли его «Полем золотой парчи».
Три лотарингских епископства имели статус княжеств-епископств Священной Римской империи и были предметом соперничества до 1648 г., когда они были аннексированы Францией.
Пер. с фр. П. Тимофеева.
Можно ли проводить аналогии между подобными событиями? Когда в 1948 г. был убит Ганди, в национальной памяти индусов это убийство сохранилось как акт, совершенный фанатиком-одиночкой. Но допрос показал, что он был членом враждебной Индийскому национальному конгрессу индуистской организации, пришедшей к власти в 1996 г. Подобным образом и католики — противники Нантского эдикта добились его отмены в 1685 г.
Пер. с фр. М. Кудинова.
Пер. Т. Хатисовой.
Пер. В. Жуковского.
Пер. Т. Хатисовой.
Мера емкости, равная примерно 156 л.
Регион в Центральной Франции.
Большой совет, Счетная палата, Податная палата, Монетный двор и провинциальные парламенты.
Рыба
Пондишери, Чандернагор, Карикал, Маэ и Янаон.
Пер. Н. Лосского.
Пер. Н. Любимова.
Экономистов.
Известно сравнение между Людовиком XVI и Николаем II, сделанное Троцким и заставляющее задуматься о причинах падения Старого порядка во Франции и царского режима в России. Однако следует отметить, что и внедрение реформаторских идей недовольной общественности в умы руководителей СССР также происходит под конец существования советского строя, при том что сходные идеи появляются и у диссидента Сахарова, и у Горбачева с Яковлевым. Мы к этому еще вернемся.
Дом призрения ветеранов войн.
Данное ограничение означало введение избирательного ценза в соответствии с доходом.
Цит. по: Документы истории Великой французской революции. Т. 1. М., 1990. С. 112–113.
Игра слов: Жиль — уменьшительное от «Жильбер» (полное имя Лафайета — Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье маркиз де Ла Файет); «Юлий» по-французски звучит как «Жюль».
Императора Священной Римской империи и эрцгерцога Австрии.
Дюмурье стал министром иностранных дел.
Эрцгерцог Австрии являлся с XVI в. наследным королем Чехии (Богемии) и Венгрии и выборным императором Священной Римской империи германской нации. Объявление ему войны как императору было бы равносильно объявлению войны всей Германии, чего депутаты хотели избежать.
Командующий Национальной гвардией.
То есть Дантон, Робеспьер и Марат. Словом «триумвират» в Древнем Риме обозначались чрезвычайные органы власти в составе трех человек, триумвиров (лат.
20 сентября у селения Вальми французская армия генерала Келлермана в ходе перестрелки отбила атаки прусских войск герцога Брауншвейгского, который после десятидневного противостояния отдал 30 сентября приказ об отходе. Вскоре войска интервентов покинули территорию Франции, оставив капитулировавшие в конце августа — начале сентября крепости Лонгви и Верден.
Имеются в виду аристократы.
Газета, издававшаяся Маратом.
Решением Конвента от 5 октября 1793 г. во Франции был введен республиканский календарь. Началом республиканского года стало 22 сентября 1792 г. (I год Республики), а месяцы получили следующие названия: вандемьер, брюмер, фример, нивоз, плювиоз, вантоз, жерминаль, флореаль, прериаль, мессидор, термидор, фрюктидор. Календарь был введен с 24 ноября 1793 г. и отменен 1 января 1806 г.
Текст Демулена был представлен в газете как перевод из Тацита, обличавшего жестокое правление первых римских императоров.
Огюстен Робеспьер.
См.:
В Юго-Восточной Франции.
См.:
Закон 5 фрюктидора III г. (22 августа 1798 г.), по которому 2/3 мест во французском парламенте (Совет старейшин и Совет пятисот) резервировались за членами бывшего Конвента.
Французский политический клуб времен Революции. Собирался в древнем монастыре (ныне лицей Генриха IV) на горе Св. Женевьевы.
Французская колония в Южной Америке.
Подавление роялистского мятежа произошло 13 вандемьера III года Республики (4 октября 1795 г.).
Аббат
В Сен-Клу Совет пятисот заседал в так называемой Оранжерее.
Кайенна — административный центр Гвианы.
Так называли солдат наполеоновской Старой гвардии.
В данном случае имеется в виду так называемый «Испанский Левант» — приморские районы на юго-востоке Пиренейского полуострова.
Букв. перевод этой строки В. Гюго: «Шел снег. Они были побеждены своей победой».
В 1807 г. из польских земель, отобранных у Пруссии было создано Варшавское герцогство (княжество). После войны 1809 г. с Австрией в состав герцогства вошла часть польских земель, в свое время захваченных Австрией. Восстановление польского государства в его старых границах, которого национальные польские деятели добивались от Наполеона, предполагало войну с Россией, в состав которой входила значительная часть территории бывшей Речи Посполитой: Литва с Белоруссией, часть Волыни, Подолье и Правобережная Украина.
В войне против СССР с самого начала также принимали участие Финляндия и тисовская Словакия; кроме того, на советско-германском фронте действовали хорватские и испанские соединения, уже не говоря о многочисленных добровольцах из других стран, в том числе из Франции.
Речь идет о Бородинском сражении, называемом во Франции «битвой на Москве-реке» (
Сражение при Малоярославце состоялось вскоре после ухода Наполеона из Москвы. Подобно Бородинскому, обе стороны имели основания считать его своей победой: Наполеон решил тактическую задачу, взяв в конечном итоге Малоярославец, но не решил стратегической — пробиться к Калужской дороге, чтобы отступать через не тронутые войной губернии. Отказавшись от нового сражения со свежими частями русской армии, стоявшими за Малоярославцем, он двинулся по разоренной во время наступления Старой Смоленской дороге.
Пер. Г. Шенгели. Цит. по:
Маршал Бернадот был в 1810 г. усыновлен шведским королем, став регентом и фактическим правителем Швеции. С 1818 г. — король Швеции и Норвегии под именем Кара XIV Юхана. Шведско-норвежская личная уния была заключена после шведско-норвежской войны 1814 г.
В 1809 г. Папская область была присоединена к Франции. В ответ папа Пий VII отлучил Наполеона от Церкви (хотя в своей булле не назвал его по имени); вскоре после этого он был вывезен во Францию, где находился до января 1814 г.
Маршал Юзеф Понятовский был главнокомандующим вооруженными силами Варшавского герцогства и 5-го (польского) корпуса Великой армии в русском походе.
Имеются в виду граждане, чье состояние удовлетворяло имущественному цензу, дававшему право голоса на выборах.
Пчела была одним из символов Французской империи.
Пятнадцатого июля Наполеон поднялся на корабль «Беллерофонт» во французской гавани Рошфор, откуда был доставлен в английский порт Плимут, где некоторое время ожидал решения своей судьбы. Тридцать первого июля Наполеон был извещен о решении сослать его на остров Св. Елены. Девятого августа он отправляется в изгнание на линейном корабле «Нортумберленд».
По аналогии с Институтом Франции, по существу представлявшим собой академию наук.
Немецкие короли, становившиеся императорами Священной Римской империи германской нации, получали также итальянскую (ломбардскую) корону.
Народного духа, культурной нации
The World restaured. Metternich, Castelreagh, the Problem of Peace, 1812–1822. London, Weidenfeld, 1957.
Племянник Людовика XVIII, старший сын королевского брата — Карла, графа д’Артуа.
Младший сын графа д’Артуа.
О детском труде см. часть вторую наст. изд.
Позднее лишь появление таких социальных групп, как ветераны мировой войны после 1918 г. или недовольная молодежь в 1968 г., имело следствием сходный, в силу своей новизны и необычности, феномен, однако в нем отсутствовало постоянство существования рабочего класса и его борьбы.
То есть, тех, кто живет, не имея никакой профессии или занимаясь исключительно военным делом.
Полемика, разгоревшаяся вокруг одноименной пьесы Гюго.
См. с. 326.
Имеется в виду экономист Адольф Бланки.
В июньские дни 1848 г., когда республиканцы Кавеньяка расстреливали рабочих, насчитали примерно девятьсот убитых среди сил правопорядка и в два раза больше — среди рабочих.
Буквально: «Север», «Париж — Леон — Марсель», «Приж — Орлеан», «Юг», «Восток», «Запад» — названия железнодорожного строительства.
Франция поддерживала Максимилиана Габсбурга, принявшего корону императора Мексики (расстрелян республиканцами в 1867 г.) и Австрию в войне с Пруссией, потерпевшую поражение в 1866 г. в решающей битве при городе Садова.
Французское нарезное ружье системы инженера Шаспо — основное оружие Французской пехоты во франко-прусской войне. Впервые испытаны в сражении у Ментаны (1867), в котором французские отряды помогли папским войскам остановить наступавших на Рим гарибальдийцев.
Речь идет о Шлезвиге и Гольштейне, входивших в состав Дании и утраченных ею после войны с Пруссией и Австрией, ведущими государствами Германского союза.
Франция потеряла почти весь Эльзас и значительную часть Лотарингии. Крепость Бельфор до войны находилась на территории Эльзаса.
Нижний Рейн был одним из департаментов оккупированного немцами Эльзаса.
На выборах в палату депутатов 1881 г. победу одержал Республиканский союз, ведомый Леоном Гамбеттой.
«Возмездие» — сборник сатирических стихов (1853) Виктора Гюго, направленных против Наполеона III.
«Императорская мантия». Цит. по:
По-французски «обогащайтесь» звучит как «enrischissez-vous».
См. часть вторую, гл. 5, начиная с раздела «Доктрины подозрительности и ненависти» и далее, наст. изд.
То есть Алжиром и Марокко.
Область в Западной Сахаре.
Французская новелла XIX в. / Пер. Н. Касаткиной. Т. 2. М.; Л., 1959.Т. 2. М., Л., 1959.
Франция до 1871 г. (как и в настоящее время) имела форму шестиугольника (гексагона), нарушенную прусской аннексией Эльзаса и Лотарингии.
История. 2009. № 20 / Пер. с фр. О. Пичугиной.
Поселение
По приказу коменданта Парижа генерала Галлиени для подвоза войск были мобилизованы парижские таксисты.
Операция известна также как вторая битва на реке Эна или «бойня Нивеля».
Наступление происходило 9 апреля — 5 мая 1917 г. Широко разрекламированное в ходе подготовки французским главнокомандующим Нивелем, оно вылилось в сопровождавшиеся огромными потерями безуспешные попытки прорвать линию немецкой обороны между Реймсом и Аррасом.
То есть о казни каждого десятого.
От фр.
Подписанные, соответственно, с Германией и Австрией.
Поэт и публицист
Антивоенные фильмы, соответственно, Бориса Барнета (СССР, 1933) и Жана Ренуара (Франция, 1937).
Роман Э-М. Ремарка.
Здесь использовано характерное для разговорной речи выражение
Сегодня этот термин изменил свой смысл; в данном случае его следует понимать как государственный террор.
«Пакт Бриана — Келлога» 1928 г.
Правительство Пуанкаре в 1928 г. в пять раз уменьшило золотое содержание франка, стабилизировав его на 20 процентов довоенной стоимости. В результате стабилизации прекратился рост стоимости жизни.
Сеть магазинов розничной торговли.
В июле 1932 г. под давлением США во главе с президентом Г. Гувером Франция согласилась сначала на отсрочку, а затем на окончательное прекращение выплаты Германией репарационных платежей.
В отечественной литературе известны также как «Боевые кресты».
Первая фашистская партия во Франции (1925–1928). Французское слово
Французская секция рабочего Интернационала (
То есть Республики, символом которой является Марианна.
Пограничная местность к западу от Саарбрюккена.
Умиротворение
То есть Петэн.
См. ниже с. 458.
Двадцатого января 1940 г. был издан закон о выводе депутатов-коммунистов из представительных органов Республики.
То есть бригадным генералом.
Бежавший из немецкого плена Филипп де Отклок, присоединившись к «Свободной Франции», с целью уберечь от преследований жену и детей принял псевдоним Жак де Леклерк.
Дивизионный генерал.
В 1939–1940 гг. Петэн был послом в Испании.
Первоначальное значение французского слова «маки»
Определенным, «закрытым» числом
То есть о переходе в руки «арийских» (нееврейских, в данном случае «расово чистых» французских) собственников.
Service du travail obligatoire — STO.
Соглашение 1942 г. о взаимодействии вишистской полиции с СД и гестапо во Франции стали называть по имени их руководителей Рене Буске и Карла Оберга.
Так стало называться движение «Свободная Франция» с июня 1942 г.
Презрительная кличка коллаборационистов.
Название вооруженных сил, которыми могла располагать вишистская Франции после перемирия 1940 г.
«
Forces françaises de l’extérieur — FFE
Forces françaises de l’intérieur — FFI
От
Список появился в сентябре 1940 г. и включал в себя 1074 названия. В июле 1942 г. появился второй список, более пространный, включавший помимо перечня конкретных названий рекомендации по изъятию не упомянутых в нем книг.
Rassemblement pour la France — RPF
Mouvement républicain populaire — MRP.
Parti républicain de la liberte — PRL.
Речь идет не только о метрополии, но и о колониях.
См.:
Union generale tunisienne de travail — UGTT
Цит. по:
Двенадцать правительств сменили друг друга между 1950 г. — датой начала кризиса — и 1956 г. — датой признания двух независимых государств. Кабинеты возглавляли соответственно: Ж. Бидо, Р. Плевен, А. Кей, Р. Плевен, А. Мари, Э. Фор, А. Пине, Р. Мейер, Ж. Ланьель, П. Мендес-Франс, Э. Фор, Ги Молле.
«
«
Так самораспустилась Алжирская коммунистическая партия, что было единственным случаем в истории.
См. с. 813 и далее.
Gouvernement provisoire de la République algérienne — GPRA
Волнения в Константине в 1945 г. прошли как раз под лозунгом «Свободу Мессали!».
Organisation de l’armée secrète — OAS
Мы используем термин того времени: в то время слово «алжирцы» широко не употреблялось.
«
См.: Мф 25:1-13.
Ситуационисты выступали против общества потребления.
Нантер — пригород Парижа, где расположен Университет Сорбонна — Париж Х.
«
Office de Radiodiffusion Télévision Française — ORTF
Centre national de Recherche scientifique — CNRS
ЮРАС — «Союз социальных республиканцев» (
ЮНР — «Союз в защиту новой Республики» (
ЮНР-ЮДТ — «Союз в защиту новой Республики — Демократический союз труда» (
ЮД — «Союз в защиту Пятой республики» (
ЮДР — «Союз демократов в защиту Республики» (
«Объединение за Францию» (
СФД — «Союз за французскую демократию» (
В 1986–1988 гг.
В 1993–1995 гг.
1995–1997 гг.
Эти подсчеты были сделаны в конце 90-х годов, поэтому в них не учитывается пребывание голлистов на постах президента Франции в XXI в. — Ж. Ширак (1995–2007), Н. Саркози (2007–2012) и премьер-министра страны — Ж.-П. Раффарен (2002–2005), Д. де Вильпен (2005–2007) и Ф. Фийон (2007–2012).
ЮДСР — «Демократический и социалистический союз Сопротивления» (
См. выше, параграф «Ни де Голля, ни коммунистов» (с. 495).
В 1981–1984 гг.
То есть с 1945 г.
1962–1965 гг.
Период сосуществования Ширака и Жоспена закончился в 2002 г. С 2002 г. и по 2012 г. посты президента и премьер-министра Франции занимали только представители правого лагеря. В 2012 г. социалисты вернули себе власть в стране.
В 2000 г. французы одобрили на референдуме сокращение президентского срока с семи до пяти лет. С 2002 г. президент Франции избирается на пять лет.
То есть ее постоянное и повсеместное освещение со стороны СМИ.
Cp.: Aux sources du modèle libéral français. Sous la dir. d’Alain Madelin. Perrin, 1997.
Речь идет о будущей супруге Франсуа Миттерана.
Кампания «Чистые руки» — серия арестов и судебных процессов в Италии в 1992–1993 гг. с целью борьбы с мафией и коррупцией.
В образовании ЕОУС в 1952 г. и создании Общего рынка (ЕЭС) в 1957 г. участвовали шесть стран: Франция, ФРГ, Италия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург. В 1973 г. в ЕЭС вступили Великобритания, Ирландия и Дания; в 1981 г. — Греция.
В 1986 г. к ЕЭС присоединились Испания и Португалия.
15 августа католическия церковь отмечает Успение Богоматери (в этот же день Наполеон I праздновал «день св. Наполеона»), а 1 ноября — День всех святых.
Папа Римский в 1939–1958 гг.
По Нимвегенским договорам, завершившим франко-голландскую войну 1672–1678 гг., Франция получала Эльзас, Лотарингию, Фрайбург и ряд других немецких территорий по обе стороны Рейна.
По Рисвикскому договору, завершившему войну 1688–1697 гг. за пфальцское наследство между Францией и Аугсбурской лигой, Франция сохранила за собой Эльзас со Страсбургом.
По Утрехтскому договору, завершившему войну 1701–1713 гг. за испанское наследство, Франция возвращала занятые ею города Бризах, Фрайбург и Кель, но получала от Пруссии город Оранж.
Англии и России.
То есть «римляне».
Около 320 км2.
Северо-Запад Бретани.
Речь идет о так называемом «золотом треугольнике» — торговом маршруте Европа — Африка — Америка, в ходе которого европейские корабли заходили сначала в африканские порты, сбывая там свои товары и покупая рабов, затем — в американских портах — продавали рабов и покупали колониальные товары и после этого возвращались в Европу.
То есть монархист/республиканец.
В Юго-Западной Бретани.
«Рим должен остаться в Риме». По официальной истории, Республика во Франции родилась в 1792 г. Таким образом, Корсика не могла сделать это раньше, а значит, лучше об этом не знать. Подобный феномен встречается и в СССР: официальная советская история замалчивает, что первая социал-демократическая партия, провозгласившая себя большевистской, была не российской, а латвийской, возникнув летом 1917 г. Сегодня же историография Латвии, основанная на русофобии и антикоммунизме, в свою очередь, тоже умалчивает об этом…
Битва при Понте-Нову (8–9 мая 1769 г.) стала последним сражением в ходе завоевания Корсики Францией. Корсиканцы были разбиты.
С того момента данные изменились, см. далее.
Роман Копашевский.
Постыдное молчание царит во Франции по поводу этих событий. См. далее.
В южной Франции.
Lebn vi Got in Frankraykhr
См. раздел, посвященный антисемитизму (часть вторая, глава 5).
Настоящее имя — Лев Асланович Тарасов.
На северо-западе Алжира.
Совр. Шлеф.
Аналогично выражению «Кошелек или жизнь!».
Закон, позволяющий детям иммигрантов, родившихся в Германии, получать немецкое гражданство по праву рождения в ней.
«Наши иностранные сограждане»
Чей род восходил к Карлу Великому.
Так, бюджет земли Бавария в ФРГ составляет 200 миллиардов евро, тогда как бюджет региона Рона-Альпы во Франции — 8 миллиардов.
«Страна Басков и свобода»
В 2011 г. ЭТА объявила о прекращении своей вооруженной деятельности в Испании и Франции.
Пер. Т. Хатисовой.
Территория к востоку от Парижа.
Один арпан соответствует площади 20–50 аров, в зависимости от того, насколько большую ценность земля представляет по своим качествам.
В Пикардии.
В Иль-де-Франсе.
То есть в названии «Фаррбик» переставлены слоги. Эта игра слов соответствует замыслу режиссера.
Эта история имела трагический конец: студия «Тобис», снимавшая «Свободу нам!», в 1936 г. была куплена нацистами. Йозеф Геббельс обвинил Чаплина в плагиате, и письмо с благодарностью, адресованное Рене Клеру, сделало последнего, против его воли, свидетелем обвинения, что, по мнению многих, обесчестило Клера…
«Это настоящая революция, дорогой Кристиан. Ваши платья сформировали абсолютно новый взгляд»
Мода значит бизнес
«Пелей и Мелисандра» опера К. Дебюсси по пьесе М. Метерлинка.
Сейчас это улица Жана Леканюэ.
В 1900 г.
См.:
См. выше, раздел об отношениях между севером и югом Франции.
«
В Бургундии.
В регионе Рона-Альпы.
В Провансе.
В Лангедоке.
Речь идет об особом одеянии актеров — участников народных гуляний: это юбка, сделанная в форме лошадиного тела (
Последний день карнавала перед Великим постом.
Арлетт Готье отмечала, что на Антильских островах рабы-мужчины использовали знание техники, что способствовало усилению подчиненного положения женщин («Сестры одиночества», 1985).
В июле 1920 г. во Франции был принят закон, запрешавший аборты и продажу контрацептивов.
Пер. П. Тимофеева.
Система распределения учеников по школам по принципу географической близости.
В 2002 г. лидер Национального фронта Жан-Мари Ле Пен стал вторым в президентской гонке, а в 2012 г. его дочь Марин Ле Пен — третьей.
Закон, разрешающий однополые браки во Франции, был принят президентом-социалистом Ф. Олландом в 2013 г.
О появлении этих идей см. часть первую, гл. 4, наст. изд., раздел «Раскол рабочего движения и рождение Французской коммунистической партии» и далее.
Монархическая партия Франции, основанная в 1899 г.
Сатирическая газета, специализирующаяся на едких политических статьях, ядовитых карикатурах и журналистских расследованиях в коридорах власти.
Французская ежедневная католическая газета, основанная в 1880 г. конгрегацией ассумпционистов.
«Раскаяние» / Пер. П. Тимофеева.
См. часть первую, гл. 4, наст. изд., раздел «Идеология "национальной революции" и фашизация режима Виши».
С учетом соответствующих различий
См.:
Речь идет о «праве гуманитарной интервенции» в страны, объятые военным кризисом, для предотвращения гуманитарной катастрофы.
Основатель благотворительной организации «Эммаус».
Создатель бесплатных «ресторанов сердца» для бездомных и бродяг.
Следует отметить, что американский кинематограф, широко популярный во Франции, предлагает зрителям фильмы, в которых Революция показана в основном с отрицательной стороны. Это работает на сохранение чувства враждебности, которое можно испытывать к тому месту, где, собственно, и произошла Революция. См. на эту тему прекрасную работу Сильвии Далле
В районе Пиренеев.
В 1935 г. жители Саара на референдуме высказались за воссоединение с Германией, которое состоялось в том же году.
Cm.:
В 1973 г. американский историк Роберт Пакстон издал книгу «Вишистская Франция», в которой отстаивал две тезиса: режим Виши не вел двойной игры с Германией и антигитлеровской коалицией, а был явным союзником нацизма, и он не играл роль щита, охранявшего французов от тягот оккупации.
Политические противники Фронта национального освобожения Алжира.
Лионель Жоспен был премьер-министром Франции в 1997–2002 гг.
Скандал, разразившийся во Франции в 1981 г. после того, как у нескольких сотен пациентов, которым перелили кровь, обнаружился СПИД и гепатит С.
Всемирный Торговый Центр
В первом туре президентских выборов 2002 г. первое место занял Ж. Ширак (19,88 %), а его главный соперник Л. Жоспен неожиданно стал третьим, набрав 16,18 % голосов. На второе место вышел Ж.-М. Ле Пен (16,86 %), который и вышел вместе с Ж. Шираком во второй тур, где потерпел разгромное поражение.
Министр по делам окружающей среды и регионального планирования в правительстве Л. Жоспена в 1997–2001 гг.
Министр внутренних дел в правительстве Л. Жоспена в 1997–2000 гг.
Вероятно, речь идет о парламентских выборах 2002 г.