Носильщики остановились у крыльца, встав так, чтобы сидевший в портшезе человек мог выйти прямо на каменную ступеньку и не испачкать изящные легкие туфли в майской лондонской грязи. Этого мало – всадник, сопровождавший портшез, спешился и, взойдя к самой двери, протянул к портшезу руки; тому, кто тайно прибыл ночью в дом лекаря Димсдейла, требовалась помощь; хромая нога мешала ему во многом, но подчиненные выучились ему молча помогать. Сам же он выучился принимать помощь без особого смущения, хотя это и не сразу ему далось.

Второй всадник, закутанный в плотный суконный плащ так, что лишь нос торчал, остался в седле.

Все пятеро были в масках: носильщики – в кожаных, всадники – в матерчатых, а тот, кто вышел из портшеза, – в шелковой. Из-под черного шелка виднелись рот и модный острый клинышек рыжеватой бородки.

– Благодарю, Роули.

– Погодите, милорд, я постучу.

Стук был условный. Лекарь был предупрежден о визите – его ученик сразу отворил дверь.

Ученик был молод, и его грызло любопытство: кем бы мог быть этот ночной гость в шелковой маске, в довольно длинном черном плаще, достигавшем колен, в перчатках из прекрасной испанской кожи, но без шпаги, как полагалось бы знатной особе. Правда, шпага Роули с причудливым эфесом была несколько длиннее обычного клинка, и если бы лекарский ученик разбирался в оружии, он бы предположил: испанская, из толедской стали.

После того, как по особой милости Божьей шторм разметал, а английские корабли порядком потрепали Великую армаду, посланную испанским королем, чтобы покорить строптивый остров, уцелевшие суда ушли к северу, и там многие нашли свою погибель – шторма выбрасывали их на скалистые берега. Для местных жителей это было праздником – на разбитых судах они находили много ценного, от капитанских кошельков с золотом до бочек с оливковым маслом. Так что испанское оружие в Англии не было диковинкой.

Вышколенные носильщики сразу отошли и спрятались за углом. Второй всадник, ведя в поводу лошадь Роули, отъехал на полсотни шагов и встал так, чтобы видеть всю улицу справа и слева, а также темный и, возможно, опасный переулок.

– Прошу вас, милорд. – Ученик повел гостя к крутой лестнице, там остановился в нерешительности: ему бы следовало, подняв повыше свечу, подниматься первым, но оказаться спиной к такой знатной особе, да и не спиной даже…

– Иди, дурак, не заставляй милорда ждать, – приказал Роули.

Комната, куда их привели, была закутком на чердаке. Лекарь Димсдейл встретил на пороге, поклонился и указал рукой на постель.

– Вот он, милорд.

Они были знакомы уже несколько лет, лекаря милорду рекомендовал Роули, убедившийся, что этот человек умеет держать язык за зубами. Димсдейл даже исполнял некоторые поручения. Причем весьма ловко.

– Спит?

– Да, милорд, у него подушка набита хмелем, и я дал ему снадобья. Так лучше – он, если не спит, пытается снять с себя повязки и орет. Он такое орет, что мне становится страшно.

– Да, лучше, чтобы он помолчал, – сказал милорд. – Хорошо. Кто-нибудь знает, что у тебя на чердаке спрятан раненый?

– Джек, мой ученик и слуга. Стряпуха Мэри.

– Стряпуха не проболтается?

– Я с ней сплю, милорд, и она надеется обвенчаться со мной. До сих пор ни разу ни о чем не проболталась. А тут у меня и знатные дамы бывают. Вы понимаете…

– И никто не видел, как его внесли в твой дом?

– Этого я знать не могу, милорд. Дело было поздно вечером.

– Роули, ты уверен?

– Прежде чем вносить раненого, я послал Гарри пробежаться по переулкам. Ни в одном окне не было света. Прохожих с факелами тоже не было, – ответил Роули.

– Хорошо… Я твой должник, Димсдейл.

– Всегда к услугам вашей светлости, милорд.

Милорд подошел к постели. Лекарь, быстро забрав у Джека подсвечник, осветил голову и плечи лежащего человека, прочее было укрыто одеялом.

Голова была обмотана бинтами крест-накрест, оба глаза и щеки спрятаны под слоями холста.

– Милорд, Димсдейл вытащил его с того света, у черта из когтей, – сказал Роули. – Клянусь, когда я вез его сюда, то был уверен – не довезу. Сам удивляюсь, откуда у меня взялось столько милосердия.

С виду Роули менее всего был похож на аллегорию Милосердия. Это был сорокалетний плечистый мужчина, чье лицо громко говорило о полной опасных приключений жизни: перебитый в драке нос; довольно глубокий и корявый шрам на щеке – старый; свежий шрам через лоб и висок; половины левого уха недостает; а сколько отметин на теле, знала лишь его подруга.

Димсдейл молча кивнул. Роули сгустил краски, желая показать в лучшем свете старого приятеля, и лекарь был ему за это благодарен. Милорд же прекрасно понял этот маленький благотворительный обман.

– Да, при твоем ремесле милосердие – вещь лишняя и обременительная, Роули. – Милорд усмехнулся. – Оно будет оплачено особо. Хотя не так все это замышлялось…

– Он сам виноват, милорд. Я с ним условился, как ему себя вести, все ему растолковал, он согласился. Все должны были видеть, что мы друг с другом ссоримся и достали ножи. Но он обозвал Фризера, стал над ним издеваться, отчего – я не понял. Фризер также принялся на него кричать. Словом, спектакль кончился и началась настоящая драка. Когда Фризер ткнул его кинжалом в лоб, я думал – острие, пробив глаз, войдет в мозг. Но, видно, этот гуляка и распутник зачем-то еще нужен Господу. Все прочее сделано так, как вы приказали, в безымянную могилу опустили большой узел с тряпьем.

– Это хорошо.

– Я велел вашим людям разнести по всему Лондону слух, будто сочинитель Марло погиб в дурацкой драке из-за двух шиллингов и пяти пенсов. Об этом узнали во всех трех наших театрах.

– Хорошо. Думаю, он не только Господу, но и нашей королеве еще пригодится. Для того его и похоронили. Вот ведь неугомонное наследство…

– Да, милорд, именно так, – подтвердил, усмехнувшись, Роули.

Лежащий перед ними человек и впрямь был наследством, доставшимся сэру Роберту Сесилу от его предшественника – члена Тайного совета Англии, создавшего сеть шпионов на материке и сеть охотников за испанскими шпионами на острове, сэра Фрэнсиса Уолсингема. Он умел как-то справляться со своенравным сочинителем и заставить его служить английской короне.

– Дышит он, кажется, ровно. Будет жить, а, Димсдейл?

– Будет, милорд, за это я ручаюсь. Разве что сам не захочет жить. Он молодой человек, красавчик…

– Мы найдем способ его уговорить. Он что-либо о себе рассказывал, о своих делах?

– В первые дни, лежа в горячке, он бредил, милорд, и призывал чертей. Люцифера, Вельзевула и Тамерлана.

Роули невольно фыркнул, милорд очень тихо засмеялся – это был смех благовоспитанного придворного.

– А потом просто ругался, – добавил лекарь.

– Димсдейл, если к тебе придут его искать – ты ничего не видел, ничего не знаешь, – сказал милорд. – Ты слышал то же, что и весь Лондон, – в доме вдовы Булл случилась пьяная драка, одного мужчину закололи, его уже похоронили, кто такой – не знаешь, где – не знаешь…

– В безымянной могиле, – подсказал Роули. – Это очень важно. У церкви Святого Николая, неподалеку от дома вдовы. Там таких достаточно. А со всеми вопросами посылай к королевскому коронеру, который разбирал это дело. Он найдет, что ответить.

– Да, он найдет, что ответить, – согласился милорд. – Скажи-ка, Димсдейл, когда этот человек сможет сесть на лошадь и проехать несколько миль?

– Не раньше, чем я сниму с него повязки.

– Их обязательно должен снимать ты?.. – Милорд задумался. – Идем, Роули. Я рад, что он остался жив, истинно рад. Все могло быть гораздо хуже. Хоть он и безумец, но может принести немало пользы. Димсдейл, приготовь счет за услуги. Полагаю, на следующей неделе мы заберем этого господина. В любом состоянии. Но лучше, чтобы он мог уйти на своих ногах.

И больше милорд не сказал ни слова.

Заговорил он уже на крыльце, ожидая, пока на свист Роули прибегут носильщики с портшезом и подъедет безмолвный всадник.

– Привези мне все бумаги из его комнаты, Роули, – сказал милорд. – Там может быть немало любопытного. И собирайся в дорогу. Ты отвезешь его во Францию. Тут ему оставаться незачем. А во Франции и для него, и для тебя найдется дело. Ты отвезешь мои инструкции нашим людям, посмотришь свежим взглядом, что там к чему. Может быть, к твоему приезду эти сумасшедшие французы наконец выберут себе короля. А наш чудак вспомнит старые знакомства и поглядит, чем там развлекаются иезуиты. Заодно поищете следов присутствия испанского короля – в Париже непременно околачиваются его люди. Потом вернешься с новостями.

– А он, милорд?

– Будет сидеть во Франции, пока архиепископ о нем не забудет. Он так разозлил нашего доброго архиепископа, что даже ее величеству, нашей доброй королеве, трудно было бы спасти богохульника. Господь был милостив к этому чудаку – мне удалось вмешаться сразу после доноса Ричарда Бейнса. Мне принесли копию этого доноса – думаю, по меньшей мере половина в нем правда. Лекции, в которых отрицается существование Господа, он доподлинно читал. Мальчиков он любил. Но изготовление фальшивых гиней – это сомнительно…

– Милорд…

– Слышу…

К дому лекаря приближались всадники. Милорд быстро забрался в портшез, и носильщики привычной рысцой унесли его, а Роули, дав знак молчаливому спутнику не приближаться, соскочил со ступеньки в грязь и прижался к стене.

Всадников было четверо, условного стука они не знали, но когда на стук отозвался Джек, назвали имя, несколько озадачившее Роули. Имя было таким ключом, что многие двери в королевстве отворил бы, – лорд Барли. Не отворить ему Димсдейл не мог.

– Выследил, старый дьявол, – пробормотал Роули. – Вот уж это совсем некстати… А эти кто же?

Двое вошли следом за лордом, третий остался при лошадях. Он держал фонарь и озирался по сторонам – видимо, полагая, будто сумеет высмотреть в темноте подозрительных людей. Но если он кого-то боялся – не следовало ему освещать себя так явно, фонарь вполне можно было поставить на крыльцо, а самому встать спиной к стене и прикрыться лошадиным боком.

– Дурак… – шепнул Роули.

У дурака была короткая борода, закрывавшая не только подбородок, но и щеки. Росла она, кажется, от самых глаз. Лондонский житель не позволил бы себе такого безобразия. Под шляпой с узкими полями голова дурака была повязана платком. Это было хорошей приметой, но не единственной. Роули посмотрел на его ноги. Грубые сапоги были, кажется, из тюленьей кожи.

– Моряк? – сам себя спросил Роули.

Все это дело становилось очень любопытным.

Минут десять спустя дверь снова отворилась. За ней произошла возня, один из ночных гостей вышел пятясь, снова вошел, изнутри послышалась ругань. Впечатление было – как будто из дома пытаются вывести средней величины слона. Но это, конечно, был не слон – в хозяйстве Димсдейла имелись носилки, их-то и пытались пронести в дверь непривычные к такой работе люди. Было даже удивительно, как они ухитрились спустить эти носилки по высокой и крутой лестнице.

На носилках лежал раненый, чья голова была обмотана полосами холста.

Роули невольно улыбнулся – его ожидало зрелище позанимательнее, чем любое театральное.

Видимо, похитители раненого считали, что он сможет сесть в седло. А он не мог – снадобья Димсдейла лишили этого мужчину способности мыслить и передвигаться, их действие могло кончиться лишь к утру, а то и к полудню.

Роули еще раз убедился в том, что за Китом Марло пришли моряки. Лорд Барли не стал бы пачкать о него перчатки, а трое моряков не имели опыта перевозки раненых по суше. Роули испугался, что несчастного уложат на конскую холку кверху задом, с них бы сталось, но его с большим трудом подняли в седло и повезли, поддерживая с двух сторон, шагом. Оставшийся без лошади человек, кажется, вздохнул с немалым облегчением и направился в другую сторону.

Роули осторожно пошел следом. Поняв, в каком направлении они двигаются, он вернулся к своей лошади и молчаливому спутнику.

– Отправляйся к милорду, Гарри, и, если он еще не в постели, все ему расскажи. А я попробую понять, куда они утащили нашего шалопая.

– Будет сделано.

На следующий день к обеду Роули уже сидел на заднем дворе сэра Роберта Сесила, под окнами кухни, и терпеливо ждал встречи. Ему вынесли туда кружку эля, и он наслаждался теплым майским солнышком и прекрасным напитком.

Его отвели в кабинет милорда. Тот сидел за столом и быстро раскладывал по стопкам письма, делая на них пометки. Там же были два секретаря, которым он отдавал короткие распоряжения. Кому-то иному показалась бы удивительной такая сосредоточенность и скорость Сесила. Но Роули знал его не первый день – он мог поклясться, что до обеда сквозь руки милорда прошло около сотни писем.

Он поклонился с ловкостью, достойной молодого придворного.

– Докладывай, – велел сэр Роберт.

– Докладываю, милорд. Дело оказалось смехотворным. Нашего сочинителя отвезли в дом вдовы Булл…

– Это еще зачем?

– У вдовы нанимает часть дома наша «Московская компания», а сама она – родственница лорда Барли, который это устроил. О его дружбе с «Московской компанией» вашей светлости известно.

– Известно. Думаю, о бескорыстии тут речи нет.

– Если угодно, мы узнаем, сколько купцы платят лорду за покровительство.

– Пока не надо. Полагаю, люди, торгующие с Московским царством и посылающие туда за навигацию более десяти кораблей, могут хорошо оплатить дружбу лорда. Дальше!

Роули тихо засмеялся.

– Дальше – греческая история про быка и Европу. Есть бык, есть морская пучина, а Европа – наш беспутный сочинитель. В конторе «Московской компании», как оказалось, сидел и ждал племянника капитан Энтони Марло. Уже светало, он, надо думать, проторчал там всю ночь. На улицах уже появился народ. Я выждал немного, подозвал уличных мальчишек, дал им два пенни и узнал все, что требовалось. Они сказали, что у крыльца стоял экипаж, а потом он укатил вон туда – я сразу заподозрил, что в сторону лондонского порта. Еще мальчишки рассказали, что в экипаж садился мужчина в годах, плотного сложения, и другой, чья голова была обвязана холщовыми лентами, так что он с трудом разбирал, куда ступает, и первый вел его под руку. Это и были наш добрый капитан с дорогим племянником. Я выждал еще немного и вошел в контору с вопросом, скоро ли начнется навигация. Сказал, что желаю передать письмо родственнику, который сейчас живет в Московском царстве и занимается коммерцией. Мне ответили: беги скорее в порт, сегодня как раз отходит «Минерва» капитана Энтони Марло!

Сэр Роберт Сесил так удивился, что выронил перо.

– Так что же получается? Его увезли в Московское царство?

– Не думаю, милорд. Высадят где-нибудь по дороге. Возможно, в одном из датских портов. Оттуда он уж как-нибудь проберется во Францию, где у него приятели-гугеноты. Те, что помогали выслеживать заговорщиков. Сейчас гугеноты не должны скрываться, на французский трон вскоре взойдет их король – король Наварры. Думаю, наш Кит не пропадет. При королевском дворе для него занятие найдется.

– Да, во Франции он не пропадет. А если дурная погода не позволит причалить в Дании? Что тогда?

– Тогда, милорд… – Роули развел руками. – Тогда один Бог над ним властен.

– И повеселюсь же я, когда узнаю, что его довезли до Московского царства! – Сэр Роберт негромко рассмеялся. – До чего же причудлива судьба у этого человека…

– Да, милорд, это лучшее место, чтобы спрятать нашего сочинителя. Каким же безумцем нужно быть, чтобы проповедовать отсутствие Бога…

– Вот и говори после этого, Роули, что Фортуна не любит пошутить. Замечательный поэт, сочинитель трагедий, на которые лондонцы ломились в двери театра, забыв про схватки борцов на ярмарке, медвежью травлю и петушиные бои, ученик сэра Фрэнсиса Уолсингема, который ухитрился воспитать из этого шалопая отличного разведчика, – и вдруг в Московском царстве! На что он там?

– «Московская компания» найдет для него занятие. И там до него не доберется архиепископ Кентерберийский. А тот ведь сильно зол на нашего Кита Марло, и если бы его не упокоили в безымянной могиле…

– …то сейчас он бы уже сидел в Тауэре, готовясь к пыткам, к суду, а затем, возможно, и к смерти за богохульство. Причудливый человек, что и говорить.

– Я боюсь, что он и в Московском царстве придумает такую проказу, что за ним станут гоняться вооруженные отряды, чтобы схватить и повесить, – сказал Роули. – Мирная кончина в собственной постели ему не угрожает. Но если он не сумеет высадиться в Дании, то увидит того монарха, который сватался к нашей королеве, да хранит ее Господь. Могу держать пари – он употребит этого монарха и это сватовство для новой трагедии… или наконец напишет комедию?..

– Того монарха больше нет в живых, мой добрый Роули, на троне – его сын. Если верить донесениям – богомолен и слабого здоровья. А всеми делами заправляет брат супруги этого государя, некий вельможа. Я вынужден читать столько писем о более важных делах, что донесения «Московской компании» просматриваю наскоро и имен не запоминаю…

Сэр Роберт замолчал. Это означало конец беседы.

– Милорд, будут еще распоряжения?

– Нет, мой добрый Роули, можешь отдыхать. Только загляни к Димсдейлу и еще раз предупреди – он никого не лечил, он ничего не знает, а на чердаке была соседская служанка, которая чуть не померла… Он сам тебе скажет, от чего женщина может помереть. И сам условится с какой-нибудь служанкой.

– Будет исполнено, милорд.

Борис Федорович Годунов ждал гостя и сам с большим удовольствием доставал из вышитого замшевого мешочка и расставлял фигуры, тонко вырезанные из слоновой кости; были еще у государя шахматы янтарные и хрустальные, но эти как-то более полюбились. Годунов очень хотел сразиться с гостем в эту игру.

Накануне вечером прибежал человек, принес грамотку, и Борис Федорович ради встречи отложил все дела.

В углу горницы, где он обыкновенно принимал гостей по-свойски, стоял шахматный столик – клетки набраны из редких древесных пород. Эти фигуры и этот столик Борис Федорович забрал из покоев государя Иоанна Васильевича через несколько месяцев после его смерти. Он рассудил – царевич Федор, унаследовавший трон, в шахматы играть заведомо не станет, игра в его понимании – грех; ставшая царицей сестра Бориса Федоровича, Ирина, охотно отдаст брату все, чего тот пожелает, лишь бы оставался ее верным помощником и взял на себя тяжкий труд правления. А не то что столик с фигурками…

Их было тогда четверо в Кремле Годуновых – Борис Федорович, его дядюшка Дмитрий Иванович, сестрица Ирина Федоровна и Марья Григорьевна, Борисова жена. Все – незнатных родов. Дядюшка по воле случая оказался в опричнине и сумел так угодить покойному государю, что тот сперва пожаловал его в постельничьи, потом понемногу и более возвысил; Дмитрий же Иванович взял племянника, которого растил после смерти брата Федора, к себе и так исхитрился, что Бориса еще почти отроком приблизил к себе государь Иван Васильевич и женил на дочери соратника своего, Григория Скуратова, прозванием – Малюта. А против них – Рюриковичи, Гедиминовичи и Бог весть каких еще стародавних князей, выходцев из неведомых земель, потомки.

Царь собирал вокруг себя тех, для кого он – единственная опора, безродных и жадных до власти и подачек. Князьям он не верил – был убежден, что московская знать отравила его матушку Елену и, дай ей волю, его самого отравит.

Годуновы не раз по ночам тайно совещались тогда вчетвером – по-семейному. Жена царевича Ирина и боярыня Марья участвовали в совете на равных. С этими женщинами дядюшка и племянник считались: одна была умна и честолюбива, ее влияние на будущего государя много значило, другая – и умна, и честолюбива, и при нужде жестока, и жалости к противнику не ведала – вся в своего батюшку, исполнявшего такие кровавые поручения царя Иоанна Васильевича, что и много лет спустя после смерти Малюты на Москве о нем с ужасом вспоминали. Все четверо были друг дружке необходимы.

Когда сделалось ясно, что царь доживает свои последние дни, его любимец Богдан Бельский, не желая видеть на престоле царевича Федора, додумался – звать на царство эрцгерцога Эрнеста из Вены, коего покойный государь как-то вдруг вздумал сделать польским королем. Этого Годунов не желал, при помощи дядюшки, сильно обеспокоенной сестры и жены он нашел выход из положения.

Ирина Федоровна не только желала быть царицей, она привязалась к болезненному супругу, пеклась о нем, желая продлить его век, хотела родить ему дитя. Потом, годы спустя, после лечения, это ей удалось. Но после дочери Федосьи, скончавшейся во младенчестве, чрево оставалось праздным, и она полагала – виновен в том муж. Малорослый, постник, плотское ему почти чуждо… Да если его хоть такого не уберечь, то вдове одна дорога – в девичью обитель.

Сперва Борис Федорович Годунов настоял на том, что неопытному царевичу нужен опекунский совет, затем исхитрился его собрать так, чтобы все были довольны. Себе он там определил скромное четвертое место – на первом по праву был боярин Романов, отец первой и любимой супруги Иоанна Васильевича, затем – князья Мстиславский и Шуйский. Годунов прекрасно знал, что князья за глаза его зовут татарином безродным, и искал союзников среди людей скромного происхождения, но умных и ловких.

Насчет происхождения князья были по-своему правы – Борис Федорович считал предком ордынского мурзу Чета, что приехал служить великому князю Ивану Калите и был окрещен с именем Захария. От того же Чета вели свои родословные близкие к государю Сабуровы и Вельяминовы. Что для Рюриковичей какой-то мурза? А ведь не все коту масленица – бывает и Великий пост. Старые княжеские роды при покойном государе немало пострадали – иной князь бежал, иной был казнен, иной подчистую разорился. При таком разгроме открылась дорога вверх для тех, кто предками не хвастался, а пошел служить в опричнину, полностью приняв новое правило, по коему и велик, и мал живет государевым жалованьем.

Вскоре после смерти царя Романова разбил паралич, а Мстиславского удалось обвинить в покушении на жизнь Бориса, и князя постригли в монахи. Шуйский же устроил заговор, чтобы развести молодого царя с Ириной и женить на своей дочери. Ответный заговор Бориса был прост и непритязателен – его доносчики обвинили Шуйского в попытке покушения на жизнь царя Федора. Этим ловким ходом Борис избавился от многих недоброжелателей – и выбросил их из Москвы, как сбрасывают с шахматной доски убитые фигуры.

На эту игру у него ушло почти пять лет.

До сих пор Борис Федорович поминал добрым словом покойного царя, хотя меж ними всякое случалось. Было и такое – царь опалился гневом на старшего сына Ивана, Годунов вступился за царевича, был поколочен царем, долго лечился. Царь сам к нему приехал восстановить дружбу. Спорить с Иоанном Васильевичем не приходилось – обиду пришлось забыть.

А теперь Борис Федорович – вершитель всех государственных дел. Как он скажет – так и государь приговорит. Чтобы быть поближе к царскому семейству, Годунов затеял строить себе знатные хоромы в Кремле, и чтобы главные ворота выходили непременно на Соборную площадь. Стена же каменная, и двор сразу. Как войдешь, камнем вымощен. Приятно, выйдя на гульбище, что опоясывает первые построенные палаты, глядеть, как трудятся плотники, как мостят последние уголки двора нанятые в Немецкой слободе мастера. Жилые палаты пока невелики, но рядом возводят четырехъярусное здание, всем боярам и князьям на зависть. И вход туда будет не со двора, а прямо с площади; замысел взят с немецких гравюр, и нигде более на Москве такого нет.

Главное – уже готова большая столовая палата, стены расписаны, резные скамьи вдоль стен поставлены. Все послы, что прибывают к государю, сперва званы представиться в государевы палаты, где для них устраивают пир, а несколько дней спустя – в годуновские палаты, где пир едва ли не богаче. Шепчись, изумленная Москва, перемывай косточки боярину! Боярин уверенно движется вверх, и поглядывать вниз ему недосуг.

Суконная завеса, прикрывавшая низкую дверь, шелохнулась. Так, без спроса и без предупреждения, могла войти, спустившись из терема, только жена, Марья. Боярыня Годунова.

Она была ростом невысока, с годами располнела, и черные косы, которыми когда-то пленился Борис Федорович, уже пробитые сединой, убраны в волосник и под рогатую кику. Походка была беззвучна, как у кошки, походка была усвоена еще в девичестве, когда Марья училась двигаться плавно, как лебедь плывет. К тому же на ногах – комнатная обувка, мягкие ичиги.

Теперь боярыня тому же учила дочку, Аксинью, и нарадоваться на нее не могла, берегла пуще глаза свою красавицу, умницу, рукодельницу. Не уставала твердить мужу: ищи жениха, ищи жениха! Искать решили среди иностранных королевичей, пусть даже захудалых, – не желали отдавать дитя Гедиминовичам или Рюриковичам, в чьем дому ее могли бы попрекнуть низким происхождением. Да и дружество с иными державами необходимо – но тут, когда о том речь заходила, муж и жена разом вспоминали смехотворное сватовство покойного царя к английской королеве и его тайную подоплеку.

О том сватовстве рассказывали ныне разные глупости, а правду знал боярин Годунов. Царя порой охватывал невыносимый страх, и он помышлял о надежном убежище. Он видел кругом одних лишь врагов – да ведь и имел на то все основания. Отсюда – ловкая, как ему казалось, игра с английской королевой.

Елизавета, совершенно не собираясь замуж, успешно морочила головы европейским женихам. Царь Иоанн не был украшением ее коллекции. Но она желала помогать «Московской компании», которая в конце концов стала главной в поставке английских, да и вообще европейских товаров в Московское царство. Царь это понимал, но попыток не оставлял.

От Джерома Горсея, несколько лет управлявшего конторой «Московской компании», королева знала: царь-многоженец хотел заполучить ее руку, чтобы при нужде укрыться от своих врагов в Англии. Это смахивало бы на сказочные истории о рыцарях и феях, если бы не точные известия о постройке множества судов в Вологде и о тайной доставке туда многих царских сокровищ; путь же из Вологды в Лондон водой был долог, но более или менее надежен и удобен для бегства.

Боярин Годунов также имел недоброжелателей, также понимал, что его положение у трона, при хвором государе, ненадежно и даже самый захудалый немецкий князек мог бы приютить тестя с тещей, которые прибегут отнюдь не с пустыми руками.

Понимала это и боярыня Годунова.

Дочь Григория Скуратова знала более, чем требуется для ведения домашнего хозяйства. У боярина должна быть дружба с воеводами, чтобы, коли случится беда, не переметнулись на сторону какого-нибудь мятежного князя. Гость, которого ждал Годунов, был из тех, на кого можно положиться. Стало быть, нужно его привечать и радовать…

– Надо бы подарок твоему воеводе сделать, – сказала Марья Григорьевна. – Девки у меня в светлице вышили шелками знатную сорочку, сама залюбовалась. Марфице за то серьги подарила. У них, у киргиз, принято – гостю подарки дарить, я узнавала.

– Он не киргиз, а киргиз-кайсак. Его род точно из киргизских степей вышел невесть когда, отделился, стали жить сами по себе. Не любят, когда их так зовут. Они, сказывали, сами себя именуют казаками. Но выговаривают не по-казацки. А сорочку отдашь, когда принесешь чарку…

Борис Федорович хотел оказать гостю почет – из рук жены чарку, да еще с поцелуем. И вдруг вспомнил, что негоже, но жена опередила:

– Не станет пить. Вера ему не позволяет.

– Татары же пьют, когда их никто не видит.

Сказал да и вздохнул: если бы удалось выпоить гостю чарку дорогого и крепкого ставленого меда! И беседа бы легче пошла.

– Так то – татары. Они уж свои, хоть и Магометовой веры. Потихоньку могут оскоромиться. Этот, сам видишь, дикий зверь, – сказала боярыня. – Хоть и нашей речью отменно владеет, хоть и знатного рода, а все боюсь – взгляд у него нехороший… Видно, в степях Магометова вера какая-то иная.

– Потому и к обеду не зову. Ради него одного не велеть же поварам стряпать мясное без свинины. Учует свиной дух – может и стол опрокинуть, с него станется. Вели прислать с поварни каких ни есть заедок и кувшин с квасом, другой со сбитнем, да чтоб не смели в сбитень вина добавлять. Дикий зверь… Плохо ли ему на Москве живется? Пора бы уж из рук корм брать. Ладно, пришли кого ни есть с сорочкой, а от меня будет перстень с руки. Вот этот, с лалом.

Малиново-красный камень был из редких, и боярин надеялся, что воевода оценит и поймет такой дар.

– С лалом? – Марья Григорьевна поморщилась, нахмурилась, перстень был из дорогих. – Ин ладно. Коли для дела.

Это был удачный союз: его хитрость и ловкость, ее железная воля и жесткий нрав. Они почти за четверть века не просто поладили – срослись, научились не придавать значения мелким несогласиям. Сейчас им особенно следовало держаться друг за дружку – дядюшка Дмитрий Иванович чиновен, да стар, государь хвор, долго ли протянет – неведомо, и следует готовиться к тому, чтобы защищаться.

Боярыня присела к шахматному столику и подвигала костяные фигуры, чтобы стояли ровнее.

– Как Феденька? – спросил Борис Федорович.

– Оправился, почти здоров. Жар сошел. Мамки день и ночь сидят рядом, чуть что – питье подносят. Но из покоев я его пока выпускать не велела. Сказывали, в Немецкой слободе можно купить листы с напечатанными парсунами, городами, божьими тварями. Вели послать туда холопа, пусть бы купил для Феденьки. Да и немецкие книжки пора для него начать собирать.

– Умница моя, – ответил боярин. Сам он был малограмотен и в книжных делах полностью полагался на жену. Зато память имел отменную: то, что иной на его месте записал бы на листках и потом сшил их в тетрадку, Борис Федорович держал в голове.

Он не считал шестилетнего сына младенцем, кому еще рано разбирать молитвослов по складам. Желая, чтобы дитя росло книжным и понимало, что творится в государстве, боярин сам порой сидел с ним, растолковывая, откуда берутся цены на хлеб и сколь важно заводить в Москве кирпичные заводы. Они вместе поднимались на кремлевские башни, чтобы оттуда смотреть на Кремль, на Китай-город, на Замоскворечье, на реку с ее изгибами и медленно плывущие суда, считать маковки церквей.

Боярин с боярыней еще потолковали о домашних нуждах, потом боярыня поправила мужу атласную тафью и легонько одернула шелковый цветной кафтан. В покоях было жарко – от крепко натопленной изразцовой печки впору в одной рубахе распояской сидеть, но гостя в таком виде не примешь.

– Калмыки, – сказала она, уходя.

– Да, калмыки, – согласился он.

Муж и жена прекрасно друг друга поняли.

Гость явился вскоре после того, как боярыня вышла.

На столе уж стояли кувшины, стаканчики, узорные плошки с орехами, пастилой, пряниками на меду, сладкими пирожками, сухим вареньем из ягод, как его делают поляки. Внизу, на поварне, держали наготове богатую рыбную калью, чтобы при нужде сразу подать ее горячую на стол, да с хорошим хлебом и с мисками икры на закуску. На краю плиты держали также тельное из рыбы и карасей в сметане, казанок с сорочинским пшеном, вздели на вертелы куриные тушки – чтобы при знаке из покоев наскоро приготовить куря верченое.

Сорочка, пестро расшитая, в шелковом мешочке, лежала на аналое, поверх раскрытой книги – книга предназначалась для гостей, пусть думают, что боярин Годунов на досуге читать изволит.

Годунов знал, о чем будет просить гость, и надеялся, что сумеет отказать мягко и ласково.

В сенях сидели на лавке молодые челядинцы – те, что на посылках, и скуки ради играли потихоньку в зернь. Явление гостя их даже обрадовало – он, взбежав на высокое крыльцо и пройдя известными ему переходами, скинул им на руки волчью шубу, крытую синим сукном, а они, как велел боярин, всем видом показали, сколь боярский дом гостеприимен.

Лисьей шапки гость не снял. Так в ней и вошел. Это показалось странно: да какого же вежества ожидать от степняка, да еще магометанской веры?

Гость был молод – по мнению Бориса Федоровича, не более двадцати трех лет. Годунов помнил, как его, парнишку-пленника, привезли в Москву из Сибири вместе с пленницами его рода. Это было ценное приобретение – хотя Годунов тогда больше беспокоился о том, что будет на западной границе, чуть меньше – о том, как сибирские казаки гоняют уже почти не опасного хана Кучума, но любопытствовал и о делах степняков.

По степи пролегал путь в Бухару и Самарканд, и даже далее – путь в Китай.

Парнишка был из потомков славного Чингисхана, а это и для московских князей, чванящихся высокородством, много значило. Дед его – потомок Чингисхана Шигай, хан у киргиз-кайсаков, отец – славный воин Ондан-султан, носивший прозвище Узын-ук – Длиннострелый. Брат его, родной дядюшка парнишки, – Тауекель-хан. Такой пленник мог пригодиться в хозяйстве, и потому ему вместе с его семьей назначили тогда хорошее содержание. Вскоре Борис Федорович узнал от боярской и княжеской молодежи, с которой пленник выезжал охотиться, что он телом крепок и разумом быстр, что доблестен и в погоне за добычей неутомим. Да и Длиннострелый, как его батюшка.

Годунов отправил его воевать со шведами и увидел, каков он в деле. Это было даже удивительно, однако грех не воспользоваться способностями юноши. Сам боярин в воеводы не годился – прекрасно это сознавал. Он предпочитал не воевать, а договариваться. Но бывают случаи, когда переговоры бесполезны. Был только один способ вернуть потерянные в минувшей войне со шведами города Ям, Копорье, а особенно был необходим город Нарва – он давал выход к морю.

Рядом с боярскими детьми и княжатами молодой киргиз-кайсак был как персидский аргамак рядом с возниками, годными только в оглобли. Что такое бой – он знал не понаслышке, к тому же рядом был его воспитатель, растивший его для побед и мудрого правления своим народом. Дав ему под начало татарскую конницу, Годунов увидел, что юноша на многое способен, умеет повести за собой, знает толк в расстановке сил; видать, научился, живя при хане Кучуме, у которого, статочно, служили и китайцы – из тех, что сведущи в военном деле. Такого бойца следовало сделать воеводой и приблизить к себе – так рассудил Годунов, – такой воевода необходим. Он не связан родством ни с кем на Москве, он вряд ли впутается в заговор, а защищать будет того, из чьих рук кормится…

– Добро пожаловать! – сказал гостю боярин, сам пошел навстречу, чтобы даже приобнять воеводу – слегка, по-отечески.

Звали гостя – Ораз-Мухаммад, на русский лад – Оразом Ондановичем. Он прибыл с малой свитой верхом – нехорошо жигиту кататься в санях, когда есть кони. Свита осталась внизу.

Это был юноша, чье лицо безмолвно говорило о древней и благородной крови. Тонкие черные брови вразлет отчего-то наводили на мысль о стремительной и хищной птице. Глаза, не столь узкие, как у знакомых боярину степняков, и лицо, не столь широкое, и черные усы – тоже тонкие, обрамлявшие небольшой рот и спускавшиеся чуть ниже уголков губ, и черная бородка, совсем короткая, подчеркивавшая очертания чуть впалых щек, – все это вместе заставило однажды боярыню Годунову, впервые увидевшую Ораз-Мухаммада, прошептать:

– Ишь, девичья погибель…

Он был одет на свой, на степной лад: на замшевый бешмет нашиты золотистые узоры, к поясу прицеплены кошель, нож в ножнах и серебряная пороховница, сам пояс украшен золотыми накладками – крылатыми конями-тулпарами, широкие порты заправлены в покрытые богатой вышивкой сапоги. Войдя, Ораз-Мухаммад снял с головы лисий малахай и поклонился. Затем огляделся, увидел у стены лавку с богатым суконным полавочником и положил свой малахай, как показалось Годунову, – совершив перед шапкой поклон.

– Отменную лису ты добыл, Ораз Онданович, – сказал Годунов. – На Москве тебе шапку шили или свои умельцы есть?

– Не шапка, тымак. Тымак моего отца.

Годунов был сообразителен: коли гость прибыл в отцовской шапке – стало быть, гостевание для него много значит. Но надо было соблюсти обычай вежества.

– Каково поживает матушка твоя, Алтын-ханум? Каково поживают сестрицы?

– Благодарение Аллаху, все здоровы.

– А бабка, Ази-ханум?

– Ази-ханум бодра и полна сил.

Тот, кого Годунов приставил соглядатаем к Ораз-Мухаммаду, исправно доносил, что бабка, невзирая на почтенные годы, во все сует нос и внук очень с ней считается. Видно, она была из тех киргиз-кайсацких женщин, что могли выехать в сражение наравне с мужчинами, метко стреляя из лука и разя саблей. О повадках степнячек, которые носят порты на мужской лад и способны целый день не сходить с коня, Годунов был наслышан.

Был при Ораз-Мухаммаде человек, с которым боярин охотно бы потолковал, – Кадыр-Али Жалаири, человек ученый, попавший в плен вместе с юношей, которого сам с тринадцати лет воспитывал, и привезенный в Москву. Годунов встречался с ним, задавал через толмачей вопросы и при этом чувствовал себя ниже этого пленника. Но это было давно, вскоре после того, как пленников доставили в Москву. Годунову было любопытно – что это за человек, служивший визирем у хана Кучума, потом успевший сбежать в степь и вернувшийся к Кучуму уже в ином качестве – главным эмиром Среднего жуза. Его полномочия, данные Тауекель-ханом, были велики, он приступил к переговорам с сибирским беком Сейтеком – и вместе с ним был пленен. Теперь, как донесли Годунову, старик предавался ученым изысканиям и писал сочинения о своем племени.

Боярину было трудно даже вообразить, как человек, не имея под рукой старых книг и летописей, может сподвигнуться на такие сочинения. Он сам в силу своей малограмотности очень многое держал в памяти, но ведь не подробности военных походов, случившихся пятьсот лет назад.

– Иным разом привези с собой Кадыр-Али, – попросил Годунов.

– Иншалла.

– Очень достойный человек. Хочу потолковать с ним и понять, кто такие киргиз-кайсаки…

И тут Годунов понял, что совершил ошибку.

– Мы – казахи! – заносчиво перебил его Ораз-Мухаммад.

Боярин попытался выговорить это слово так, как произнес молодой воевода. То ли «казаки», то ли «хазахи», во всяком случае, звук был непривычный для русского уха и языка. Но Ораз-Мухаммад одобрительно кивнул – он оценил любезность Бориса Федоровича.

– Садись, сразимся, – предложил Годунов, указывая на шахматный столик. Он знал, что обыграет воеводу.

Ораз-Мухаммад сел с той стороны, где темные фигурки. Годунов велел ему пересесть – играющий белыми имеет больше возможности победить. И дальше их разговор шел под постукивание фигурок о столик.

Начало игры было для боярина несложным – они и с покойным государем стремительно проскакивали начало, наскоро разменивали несколько фигурок, а потом уж было над чем поломать голову.

– Знаю, о чем просить пришел, – сказал Борис Федорович. – Хочешь встретиться с послом хана Тауекеля. Мне донесли – посольство уже в двадцати верстах от Москвы. Для него приготовлен Крымский двор, хоть он и маловат. Забор укрепили, стрельцы в караулы назначены.

– Хочу.

– Ораз Онданович, так за чем же дело стало? У меня в палатах и встретишься. Посольство явится к великому государю, потом будет пир. А дня через два я приму посла у себя. Тогда и будешь зван. Ты лучше дай мне совет – чем таких гостей потчевать.

Годунов имел в виду не только застольное угощение. Обычно после приема у государя послам посылались туда, где их поселили, «корма» – большие блюда с лакомствами от царского стола, дорогие вина. Боярин и у себя завел такой же обычай. И его «корма» были не хуже царских.

– Посол был бы рад увидеть на твоем столе казы, бесбармак – как его подают самым почтенным гостям, жал-жая. Но для этого нужно нарочно откармливать лошадей. На Москве такого нет. Думаю, будет хорошо, если послу поднесут вареную баранью голову, это знак уважения. А все прочее – баранина, хороший хлеб, пироги пряженые… У нас пшеничная мука дорогая, а на Москве ее сколько угодно, – сказал воевода, и боярин отметил это «у нас».

– А еще?

– Пришли ко мне своего повара, мой его научит готовить кауырдак. Это бараньи потроха – когда режут барашка, женщины очень быстро это делают, чтобы сразу подать мужчинам. Посол будет удивлен, но оценит твое к нему расположение.

– Благодарствую… Ты гляди, какой я сделал ход и какой твоей фигуре угрожаю, – предупредил он.

– Так смогу я увидеться с послом?

– В моих палатах, Ораз Онданович.

Это было сказано строго и даже жестко.

– Отчего я не могу приехать к Кул-Мухаммаду на Крымский двор? Мы давние знакомцы, вместе выезжали на ястребиную охоту…

– Оттого, Ораз Онданович, что посол хана Тауекеля имеет задание: помочь тебе покинуть Москву и присоединиться к хану. Об этом догадаться нетрудно. Будь внимательнее, я угрожаю твоему коню. Конечно, у него есть и другие цели. Я знаю, что хан Тауекель готовит поход на Бухару. Это будет большая война. Хану нужно оружие огневого боя – пушки, пищали, к ним порох. А где их взять, коли не у меня? И ты ему для этого похода тоже нужен. Я позвал тебя сюда, зная, что будешь проситься домой…

– Буду! Отпусти меня! – воскликнул молодой воевода. – Не могу более тут жить. Я тут – как лист одинокий, с высокого дерева слетевший.

– Отчего ж одинокий? Твоя семья с тобой. Государь тебе поместье на Оке пожаловал. Двор твой богат. Чем тебе тут плохо, Ораз Онданович? Иль ты у меня не желанный гость? Иль государь тебя не милует?

Ораз насупился, сдвинул черные брови, глаза сузились. Годунов сам не понял, как вышло, что отшатнулся от степняка.

– Тебе, как сказал твой Кадыр-Али-бек, сейчас двадцать три года всего. А ты уже показал себя доблестным воеводой. Не твоя вина, что ты, служа хану Кучуму, к нам в плен попался. Иначе быть не могло, не мог ты один хану Кучуму целое войско заменить. Да и воевода Чулков сумел вас с Кадыр-Али и Сейтек-беком в ловушку заманить. Я сразу понял тебе цену, Ораз Онданович. Когда мы шведа воевали – кто, как не я, настоял поставить тебя во главе сторожевого полка. А кончил ты войну уже воеводой полка левой руки. Будут еще войны, явишь себя во всей красе. Над главным полком тебя поставлю, хочешь?

– Хочу за своих биться. Я нужен моему хану. Отпусти! За меня кого попросишь – в аманаты дадут, хоть ханских детей.

– Мне дети тебя не заменят. Прямо тебе скажу – не всякому народу дается такой владыка, как твой дядюшка Тауекель-хан. Но он желает все сразу – и пушек, и тебя. Эх, будь ты посговорчивее…

Ораз-Мухаммад промолчал. Он понял, о чем речь. Ему уже несколько раз предлагали покреститься, как это сделали многие татарские и ногайские юноши из лучших родов. Приняв крещение, он бы не знал отбоя от свах – все княжеские и боярские дочери были бы готовы хоть завтра под венец.

– Моей Аксинье скоро тринадцать. Красавицей растет. Хочешь – покажу?

Ораз-Мухаммад вырос там, где степные красавицы не прятали своих лиц. Да и смешно девушке, которая чуть ли не с рождения садится в седло, кутать лицо – на полном скаку ветер любое покрывало сорвет. Живя в юрте, не станешь прятаться от людей – и ты всех увидишь, и тебя все увидят, и греха в том нет. Потому молодому степняку казался странным московский обычай держать в высоких теремах девиц на выданье, допуская к ним лишь близкую родню.

– Не хочу.

– Упрям ты, царевич.

Разумеется, Годунов не собирался отдавать единственную и любимую дочь за киргиз-кайсака, или казаха, или кем уж он сам себя считает. Но поманить, но намекнуть-то следовало?

Меж тем воевода ему нравился. Черты лица хоть и непривычные, но приятные: гладкие щеки, короткий прямой нос, ухоженная бородка, а прищур узких глаз – такой прищур врагу страшен, а девкам, поди, даже может нравиться.

– У нас в Татарской слободе есть невесты хороших родов. Скажи – любую посватаю. Мне не откажут. Будет красивая жена одной с тобой веры.

– Отпусти, Борис Федорович.

– Не то убежишь?

Ораз-Мухаммад промолчал.

Годунов не мог понять, что значит для Ораз-Мухаммада грядущая весна. И не мог увидеть то, что сейчас предстало перед внутренним взором воеводы. А увидел Ораз-Мухаммад весеннюю степь. Красную благоухающую степь. Не от крови красную – от ярких цветов, именем кыз-галдак, в русском же языке еще и слова для них не было. Даже не проскакать на горячем туркменском скакуне по той степи, а просто молча глядеть, как волнуются под ветром цветы.

Он вспомнил, как цвела степь, когда он с матушкой и девушками своего рода ехал к соседям на свадебный той. Ему было не более шести лет – слишком мал, чтобы ехать с жигитами, и потому сопровождал матушку. Но он был достаточно взрослым, чтобы для него оседлали невысокого конька.

Матушка – в своем белоснежном кимешеке, украшенном тонкой вышивкой, в шапочке, расшитой жемчугом, кораллами, золотыми нитями! Каким молодым и красивым было ее лицо! Как великолепен был бирюзовый наряд, из-под которого виднелись узорные штаны-дамбал и изящные сапожки! И красавицы, горячившие коней, чтобы унестись вперед и сразу же вернуться, – как они были веселы и хороши!

Ораз-Мухаммад вспоминал тех девушек, тех луноликих всадниц, – все они были прекрасны в своих лучших нарядах, в шапочках, украшенных совиными перьями. Они смеялись, а одна играла на шанкобызе – потом он, взяв у матушки ее шанкобыз, которым она убаюкивала детей, попытался повторить тот напев – и не смог. И таких красавиц, кажется, он больше никогда не встречал.

И в их косы были вплетены подвески – шолпы и шашбау с маленькими серебряными колокольчиками. Нарядные, праздничные шашбау – их перезвон соединялся с напевом шанкобыза. И подвески девичьих ожерелий-алка тоже звенели на разный лад – у иных стукались друг о дружку подвески, у других трепетали колокольчики. Сколько радости было в перезвоне и в девичьем смехе…

Кыз-галдак! Дева-цветок! Все в воспоминаниях сплавилось воедино.

Он несколько раз спрашивал у матушки, Алтын-ханум, что это был за свадебный той, кто на ком женился. Она старалась вспомнить – и выходило, что не раз и не два ехала со своими женщинами и девушками на праздник через цветущую степь, но ощущение торжества красного цвета до самого окоема, красной степи и синего неба, в ее воспоминаниях отсутствовало.

Кадыр-Али-бек тоже ничего не знал. Может быть, в том мире, который он выстроил вокруг себя, были древние предания, были рукописи на арабском, персидском, тюркском языке, теперь – еще и на русском, был тот неожиданный набег калмыков на его родной аул, была смерть Ондан-султана, после которой он увез в безопасное место, к хану Кучуму, тринадцатилетнего Ораз-Мухаммада с женщинами его семьи и более в степь не возвращался…

Цветов кыз-галдак в мире старца уже не было – статочно, и никогда не было.

… Годунов ждал ответа и был готов произнести слова отказа. Даже если бы и родилось вдруг сочувствие – Годунов бы не дал ему воли. Слишком хорошо знал Ораз-Мухаммад, что делается в Москве и вокруг Москвы. Если сейчас Тауекель-хан попросит помощи в борьбе с Бухарой – значит ли это, что он, победив свою вожделенную Бухару, сохранит с Москвой дружество? Совершенно не значит. И потому киргиз-кайсацкого воеводу, от природы способного и хорошо обученного воевать, выпустить из Москвы в степь Годунов не мог.

А ведь была еще одна забота – калмыки.

Годунов все это время ждал – не заговорит ли молодой воевода о противостоянии киргиз-кайсаков и калмыков. Это был бы нелегкий разговор – невозможно разом подружиться с одними и поддерживать других. Но Ораз-Мухаммад был сейчас озабочен лишь собственной судьбой – а статочно, не ведал, что творится в его родных степях. Да и откуда бы ему знать?

Боярин не мог давать оружие тем, кто вдруг повернет его против калмыков. Хотя бы потому, что киргиз-кайсаки – довольно далеко, а калмыки – ближе. И ссориться с ними не с руки.

И давать оружие огневого боя вообще никому из степняков нельзя. Оно должно принадлежать лишь московским воеводам. Иначе с этими ордынцами никакого сладу не будет.

– Ораз Онданович, я вижу – ты недоволен. Вот прими ради дружества и не серчай на меня. – Годунов стянул с пальца перстень и положил на шахматный столик. – И подожди, Бога ради. Может, все еще переменится. Может, когда станешь у нас воеводой большого полка, у кого под началом тридцать тысяч человек, все переменится – и я смогу отпустить тебя. Сейчас же – прости, не могу. Все проси – невесту с приданым, золото, лучшее место при государе…

– Все, кроме воли?

– Ораз Онданович, гляди – мой ферзь твоей ладье угрожает. Соберись с духом, заверши игру, – строго сказал Годунов.

И молодой воевода, вздохнув так, что это более напоминало змеиный шип сквозь зубы, увел ладью на другую линию. Но игра у него не ладилась, и боярин наконец сбил фигурки с шахматного поля.

– Боярыня моя приготовила тебе подарок. – Он взял с аналоя шелковый мешочек, протянул, и это означало, что беседа завершилась. – Всегда я тебе рад, вскоре увидимся – когда посольство будет звано представиться государю и на пир. И потом – когда я посла с присными у себя принимать буду. Коли хочешь, приготовь ему дары. А что он тебе дары привез – в том я не сомневаюсь.

– Благодарствую.

– Перстень не забудь, воевода.

Ораз-Мухаммад молча надел дорогой перстень на палец, а мешочек из китайского шелка сунул было за пазуху, но рубаха из самого тонкого холста не желала туда пролезть. Годунов невольно залюбовался тонким стройным станом воеводы, на котором замшевый бешмет сидел туго, как перстатые рукавицы на руках боярыни-щеголихи.

Потом воевода подошел к лавке, на которую поставил свою великолепную лисью шапку, с поклоном взял ее и надел на голову торжественно, как будто сам себя короновал.

Он умел держать себя в руках – обида на лице не отразилась. И боярин снова подумал: нельзя отдавать этого человека хану Тауекелю, самим нужен.

– Здрав будь, боярин, – хмуро сказал Ораз-Мухаммад, повернулся и вышел.

– Бог в помощь, воевода! – произнес вслед Годунов.

Суконная завеса двери, откинутая воеводой, колыхнулась и замерла.

– Ишь, недоволен… – пробормотал Годунов и, подождав малость, вышел в сени. Ораз-Мухаммада там уже не было.

Челядинцы повскакали с лавок. Косточки зерни покатились на пол.

– Олеша, вели заложить возника в санки и живо доставь мне Якушку, – сказал Борис Федорович. – Да не явно, а с черного крыльца. Да выманивай его поосторожнее. Чтобы – был человек, и вдруг нет человека. Как корова языком слизала.

– И то будет исполнено, – с поклоном ответил челядинец Олеша.

Якушка был крещеный татарин, которого Годунов ловко определил в семейство Ораз-Мухаммада. Хотя упрямый степняк предпочитал жить в юрте, но женщины его рода сообразили, сколь хороша изразцовая печь, да и к мыльне очень быстро привыкли. Мыльня холодной зимой – радость. Степнячки ею забавлялись и тешились – мыли друг дружке длинные черные косы, полоскали в травных отварах, потом сидели в тепле, в одних рубахах, сушили волосы и лакомились московскими заедками. А печи и мыльню кто-то же должен топить.

Был Якушка из казанского полона, привезен на Москву мальцом лет пяти, с родней, крещен Яковом, но свое татарское имя, Якуб, помнил и при нужде, по приказу Годунова, пускал в ход. Сошлись они вот как: Якушкин отец Юсуф, в крещении Федот, сумел угодить дядюшке Дмитрию Ивановичу, обрел покровителя, сына же Юсуфова Годунов-старший пристроил в Постельный приказ истопником; Годунов-младший старался держаться за дядюшку, в Постельном приказе бывал часто, а поскольку в грамоте был не силен, Якушка-Якуб охотно передавал на словах весточки от племянника дяде и от дяди племяннику. Он выучился говорить по-русски и ни разу не оплошал. Затем, когда царь решил женить юного Бориса Федоровича на Марье Скуратовой, Годунов-младший, предвидя свое возвышение, сам стал прикармливать Якушку и даже способствовал его женитьбе на татарской девице хорошего рода, также крещеной. Вскоре после того, как царевич Федор повенчался на Ирине Годуновой, Борис Федорович и вовсе забрал Якушку к себе, но не явно, а тайно, ему был необходим человек, хорошо принятый и в Татарской, и в Толмачевской слободе, что была поблизости. Когда же стало ясно, что привезенный из Сибири пленник – истинный воевода, Годунов отправил Якушку исполнять привычную ему должность на двор к Ораз-Мухаммаду да велел держать ухо востро. Там Якушка наловчился понимать и говорить на языке киргиз-кайсаков, который был татарскому вроде брата. Именно эта его способность сейчас потребовалась боярину.

Пока Олеша ездил за Якушкой, замысел созрел окончательно.

– Здравствуй, входи, садись, – сказал Борис Федорович своему лазутчику. – Да садись ты, потолкуем по-свойски. Не первый день, чай, знакомы. Угощайся.

Ораз-Мухаммад почти не прикоснулся к заедкам, только выпил кружку сбитня. Возможно, у его народа это что-то означало.

– Благодарствую, – сказал татарин, быстро перекрестившись на образ Николы-угодника в углу горницы.

– Смокву возьми, пастилу. У нас – свое, не купленное.

Отказать – значило бы обидеть боярина, и Якушка взял свернутый в трубочку пласт сливовой смоквы, откусил и всем видом дал понять: лакомство отменное.

– Дельце есть. Справишься – дам знатное приданое дочке. Ты знаешь, я не скуп.

– Говори, боярин, – ответил Якушка.

Он был невысок, плотного сложения, одет на татарский лад, а крест-тельник не на гайтане носил, а зашитым в бешмет – так велел боярин, обещав, что сам все растолкует попу, к которому Якушка, втайне от Ораз-Мухаммада, в Великий пост пойдет на исповедь.

– Пойдешь на Крымский двор, где скоро поселится киргиз-кайсацкое посольство. Придумай сам, какой товарец для начала потащишь им на продажу. Я велел, чтобы ни купчишек туда не пускали, ни посольских со двора не выпускали, вся торговля будет вестись у ворот. Сойдись там с молодцами, товарец за бесценок отдай, потихоньку обещай Москву показать. Они тебе скажут: их-де стерегут. А ты им: свой человек и выпустит, и обратно на Крымский двор пустит. Я же прикажу, чтобы тебе ни в чем препоны не было. Там у меня стрелецкие караулы вдоль забора уже шатаются, но дырка непременно есть, не может такого быть, чтобы забор без дырки. Калитка уж точно есть. Сегодня вечером должен прибежать стрелец, рассказать, что там да как. Я же покажу ему тайный знак, чтобы и товарищам передал, пусть бы тебя по этому знаку пускали и выпускали.

– Что за знак?

– А вот.

Боярин взял с аналоя красивые янтарные четки.

– Четки и у христиан есть, и у людей магометанской веры, – добавил он. – На, спрячь. Как условишься с гостями, более уж к воротам не ходи, а только в калитку. На Крымском дворе пробивайся не к самому послу, а к тем, кто ближе к нему. Посол тоже сгодится, но, сдается мне, побоится что-то затевать. Обещай им любые товары, любую помощь. Действуй так, чтобы киргиз-кайсаки вскоре уразумели – ты человек не простой. Когда о тебе донесут их Кул-Мухаммаду либо, что лучше, еще кому из свиты, тот человек тебя призовет к ответу. И ты скажешь: есть-де на Москве знатный человек, который ищет дружества, а иного пути не находит. Имени не называй. Только намекни, что за услуги хорошо платит. И коли явится, что гости дорогие не прочь с тем знатным человеком сойтись, придешь ко мне и обо всем доложишь. Потом через тебя передам тому, кто готов мне послужить, дар. Да все разговоры слушай, особливо же про нашего киргиз-кайсацкого воеводу. Как знать – не задумают ли выкрасть.

– Как скажешь, боярин, все будет исполнено, – обещал Якушка.

– Про воеводу ты все не хуже моего знаешь. Может, захотят через тебя ему грамотку передать, так ты бери.

– Возьму.

– И ежели кто-то из наших, московских, с ними сговориться попытается, тут же доложи.

– Доложу, боярин. А как быть с воеводой? Он ведь, поди, искать меня станет.

– Скажись больным. Растолкуй ему – в спину вступило, будешь жить у костоправа, он тебе в мыльне станет спину править, а после мыльни и такой правки лежать надобно, не по Москве шастать.

Якушка усмехнулся.

– Знак нужен, – сказал татарин. – Коли случится мне прислать к тебе, боярин, человека, чтобы на словах передал…

– Знак? – Годунов обвел комнату взглядом, взгляд зацепился за книгу на аналое. – Пусть скажет: он-де принес на продажу старую книгу, книгу… Хм, книгу…

Тут он вспомнил: недавно дочери, Аксиньюшке, купили «Златоструй», поучения Иоанна Златоуста, и дочь обещала вслух его батюшке с матушкой почитать.

– «Златоструй»! Запомнил?

– «Златоструй», – повторил Якушка.

– Ну, теперь, кажись, все. Ступай.

Всякий, увидев это здание на Варварке, сразу бы сказал: предназначено для торговых дел. Хотя вокруг небольшой сад, яблони да вишни, но какой же двор на Москве без сада? Разве что Земский двор, так там вместо сада съезжая, а вместо яблонь – поднятые на улицах покойнички, которых свозят со всей Москвы для опознания.

Никаких у тех палат излишеств, окошки малы, нарядного крыльца нет, а стены даже на вид изумительной толщины. Таким стенам пожар не страшен. Весной и осенью, в пору распутицы, здание имеет угрюмый вид, а летом и зимой вокруг – суета: зимой подъезжают сани с товаром, летом же – телеги, крепкие мужики вносят и выносят мешки, бочата и лубяные короба, у дверей стоят приказчики, ведут счет товару. Но околачиваться возле, надеясь что-то стащить, бесполезно: хозяева не первый год ведут дела на Москве и при необходимости сразу пускают в ход и кулаки, и палки, и что подвернется под руку. Жаловаться бесполезно: ранее этих людей привечал сам покойный государь, с ним тягаться – прямая дорога на тот свет, теперь же они поладили со всевластным боярином Борисом Годуновым. Вот так-то станешь на них просить – а потом такие твои давние грехи тебе припомнят, что сам будешь не рад.

Соседей у тех торговых людей мало – одни Божьи храмы кругом. Храмами Варварка славится. Тут тебе и Борисоглебская церковь, и церковь Святой Варвары, и церковь Жен-мироносиц. Все имеется для спасения души – а как ее спасают английские купцы, никто не знает.

В Зарядье уже перестали удивляться – бывает, летом выходят из палат люди, одетые диковинно, в широких портках, не достающих до колена, в чулках, обтягивающих ногу так, что бабам и глядеть срамно, в коротких епанечках, но чаще бывает – одетые на московский лад. Особливо зимой – в крещенские холода по Москве в чулочках не побегаешь.

Эти палаты после смерти их владельца, постельничего Бобрищева, за неимением наследника перешли под государеву руку, и государь отдал их английским купцам, но не простым – они объединились в «Московскую компанию», потому что вместе сподручнее вести дела с далекой страной. В бывших Бобрищевых палатах есть где хранить товары, есть где принимать почтенных гостей, а еще одно преимущество здания на Варварке – Кремль неподалеку. Пробежать по Варварке, обойти храм Покрова Богородицы, что на Рву, стоящий снизу доверху в лесах, – и тут тебе сразу Флоровская башня, при ней ворота. А в Кремле – все приказы, кроме разве Земского двора, всех нужных особ можно встретить.

Но от старых Бобрищевых палат, которые стали звать Английским двором, остались лишь каменные подклеты, сложенные из крупных белокаменных плит, двух аршин толщиной, остальное англичанам пришлось строить заново – более двадцати лет назад неугомонный крымский хан Девлет-Гирей со своими крымцами дошел до Москвы и сжег ее, не только терема и сады пострадали, но и каменные палаты. Могло быть хуже – поскольку покойный царь незадолго до того желал и не смог заключить выгодный для себя союз с Англией, все торговые дела были приостановлены на два года и товаров на Английском дворе обреталось немного.

Однако сейчас крымцы сидят смирно – после того, как русские воеводы прогнали с позором очередного охотника пограбить столицу и увести полон, хана Казы-Гирея. И Английский двор достаточно просторен, чтобы и в подвале, и на чердаке хранить многие купленные в Москве и ждущие отправки в Лондон товары: выделанные кожи, пушнину, конский волос, свиную щетину, гусиный пух. Там же были доставленные морем в Холмогоры, а оттуда водой в Вологду, а из Вологды уж на санях либо на телегах привезенные английские товары: от ограненных драгоценных камней до оружия.

Вечерело, смеркалось, наступала пора зажигать свечи. В Казенной палате Английского двора до сих пор почти все были заняты делом. Истопник, стоя на коленях перед изразцовой печью, закладывал туда поленья. За длинным столом сидели писцы-англичане, уже лет по двадцать жившие на Москве, и вполголоса сверяли записи в толстых книгах, сшитых толстыми шнурами. При них было несколько купцов, ведущих тихие деловые разговоры. Парнишка расставлял подсвечники, прибирал опустевшие плошки, в которых обычно писцы и приказчики Английского двора держали орешки, приносил новые – до ужина еще было немало времени, требовалось подкрепить силы.

Под окном пожилой писец, сидя за небольшим столиком, писал под диктовку письмо. Диктовал мужчина, годами – чуть за сорок, одетый на русский лад, в нарядную голубую рубаху по колено и шелковый полосатый зипун. Его трудно было отличить от коренного москвича – разве что борода имела более ухоженный вид да светлые волосы подстрижены не на Торгу, где сажают человека на чурбан, надевают ему на голову горшок и срезают все, что торчит, так что на земле образуется кошма из разномастной волосни. Человек с такой безупречной прической мог бы достойно выглядеть и при королевском дворе.

Он единственный, за исключением двоих писцов и купца-москвича, был одет по-русски, причем одет богато, и чувствовал себя в зипуне и казанской работы пестрых сапогах превосходно – да и удивляться нечему, его на Москву привез отец еще десятилетним, и по-русски он объяснялся лучше иного купчишки, прибывшего из тех северных краев либо сибирских украин, где в лесу родились, пню молились.

А бездельничал в Казенной палате один человек, мужчина тридцати лет от роду, с приметным шрамом на красивом лице – пересекавшим правую бровь и задевавшим висок. У него у одного рыжеватые пушистые волосы были такой длины, что почти достигали плеч. И он слонялся по палате, явно не зная, чем себя занять. Висевшие на стене раскрашенные карты Московского царства с прилегающими землями он уже изучил вдоль и поперек. Жители тех земель имели своих князьков, но границ не соблюдали и названий своим землям не давали – в самом деле, на что им это? Особливо ежели племена кочевые и гоняют скот с летовки на зимовку и обратно чуть ли не за полтысячи верст.

На стуле стояла прислоненная к спинке лютня, еле удерживавшая равновесие. Скучающий человек протянул было к ней руку, но передумал.

– Скорее бы ужин, – сказал он по-английски. – Хоть такое развлечение, раз других нет. Дикая страна! Как можно читать такие книги? С такими страшными буквами?

Он указал на толстую книжищу в мрачном кожаном переплете с тусклой медной застежкой.

– Ничем не могу помочь, мастер Кит. Других книг у них пока не имеется. Сядь, не мелькай, не мешай нашим людям работать, – по-английски же ответил мужчина в зипуне. – И до ужина прочитай хотя бы две страницы.

– Безумная страна. И безумный город, где знают только церковь и нет ни одного театра. Я не могу это читать, я половины слов не понимаю!

– Куда ты дел тетрадку с русскими словами? И не мешай мне, я должен сосредоточиться.

Меченный шрамом мужчина расстегнул застежку и открыл книгу наугад.

– «Но послушайте, братие, со всяцем прилежанием, исполнено бо есть пользы слово се всем послушающем. Молю же вы, о возлюбленные, да не зазрите паки грубости моей…» – прочитал он по-русски так, как читает дитя, едва освоившее склады. – О Господи, я сойду с ума, пока дочитаю хотя бы одну историю из жизни здешних святых.

– Сойдешь с ума – первым же судном отправим в Лондон, в госпиталь Марии Вифлеемской, будешь там сидеть на цепи с прочими безумцами. Не мешай, мастер Кит.

Мужчина вздохнул.

– Я думал, здесь придется заниматься делом. Но дела для меня тут нет. Мне остается только сесть с лютней на площади, возле того варварского храма, рядом с нищими, и наигрывать песенки, чтобы собрать себе на пропитание.

Ответа он не дождался.

– Мистер Меррик, у нас сошлось, – подал голос один из приказчиков, невысокий и плечистый молодой человек с истинно московской бородой, окладистой и довольно длинной. – Могу я идти домой?

Мастер Кит, глядя на него, всякий раз думал: пожалуй, стоит опять отрастить такую же, чтобы лицо не мерзло. Пока он был всего лишь две недели небрит. Щетина на щеках раздражала и злила его, он не мог долго ее терпеть. Но, сбрив, вспоминал, что здесь, в безумном городе, тысячи церквей, нужно быть бородатым. Молодежь, служившая в кремлевских приказах, порой брила лица на польский лад, оставляя усы, но, женившись, всякий обзаводился бородой. И тут, как однажды объяснил мастеру Киту Меррик, случалось расстройство: ежели у человека в жилах течет татарская кровь, то борода у него вырастает не такая, какой можно было бы гордиться; бояре – те выхваляются бородами, лежащими на груди чуть ли не до пояса. Но такое сокровище следует беречь – при ссоре и склоке здешние вельможи не за шпаги хватаются, они и слова такого не знают, а визжат, громко ругаются и друг дружке в бороды плюют, что есть прямое бесчестье. Могут и вцепиться.

Такие дикарские нравы сильно мастера Кита озадачивали – ему казалось, что эти люди должны вести себя с достоинством, и он думал, что свита Тамерлана, о котором он сочинил знаменитую трагедию, скорее всего, вела себя не лучше московских бояр.

– Ступай… – Меррик задумался. – Ступай, Дик, и возвращайся с женой. Она мне нужна.

– Когда, мистер Меррик?

– Когда зазвонят колокола.

– Так это уж скоро, – заметил Дик. – Я не успею и куска хлеба съесть.

– Успеешь, добрый Дик. Когда исполните поручение и вернетесь, сразу же отправитесь на поварню, я прикажу оставить для вас ужин. Сегодня готовят курицу с яйцами под шафрановой подливкой.

– Как дома… – прошептал пожилой писец.

– Так я иду, мистер Меррик? – спросил Дик. – Только оденусь потеплее.

– Не надо, ты не успеешь замерзнуть. Тут бежать, туда и обратно, менее пяти минут.

Дик Хиггинс родился в Москве, жил в Зарядье, поблизости от Английского двора, и туда же привел жену Татьяну, дочь купца Салтыкова, имевшего лавки на Красной площади и продававшего там кое-какие английские товары. Замужество это было выгодно всем: отцу Татьяны, обретшему себе покровителя и товары по хорошей цене, Дику – потому что негоже быть человеку без своей женщины, и, конечно, Джону Меррику – агенту «Московской компании» в Москве, возглавлявшему Английский двор. Татьяна оказалась ловкой и шустрой женщиной, охотно выполняла небольшие поручения, а поскольку считать умела, писать же – нет, приспособилась все, что надобно, запоминать.

Когда Дик ушел, Меррик повернулся к Киту.

– Пойдешь с ними.

– Куда?

– В Кремль, в церковь.

– О мой Бог…

Кит возвел взор к потолку.

– Ступай одевайся. И потеплее. Дик – здешний, он к морозу привык, а ты как раз подхватишь лихорадку.

– Безумный город. Город, в котором нет ни одного театра…

– Мастер Кит, если бы театр был, а ты в нем поставил своего «Тамерлана», то благодарные жители, которые натерпелись от крымских ханов, сожгли бы твой театр, а тебя выкинули в реку с наказом плыть к своему Тамерлану да не возвращаться.

Мастер Кит подошел к карте и пальцем провел по Москве-реке и дальше, наугад, к Каспийскому морю.

– Персия – вот она. А где же были скифы?

– Собирайся. Иначе я с первым же судном отправлю тебя обратно, а мастеру Арчи скажу, чтобы впредь мне таких помощников не привозил. Конечно, я понимаю, что он желал послужить компании. Но он плохо понял, с кем имеет дело.

– А я был в таком состоянии, что даже не мог сопротивляться. Два раза подряд – и когда дядюшка Энтони грузил меня, словно мешок с овсом, на «Минерву», и потом, в том городе с варварским названием.

– Твоему дядюшке следовало высадить тебя в первом же порту, даже с риском задержаться на несколько дней. Должно быть, он так испугался злобы архиепископа Кентерберийского, что готов был плыть без остановок до самой Гипербореи… На карте ее нет, но где-то же она была… Мало ли, что понадобилось спешно спасать тебя от тюрьмы и даже казни! Пускать в дело голову тоже бывает полезно. Вот и спасался бы ты где-нибудь во Франции… там бы тебя прекрасно приняли…

Мастер Кит понял намек – намек был весьма ядовит. Покойный французский король любил красивых мальчиков, среди его придворных такая любовь была обычным делом, а мастер Кит – красавчик, и слухи, что ходили о его похождениях в Лондоне, долетели даже до Москвы.

– Я сам хотел во Францию, мистер Меррик! – ответил он высокомерно. – Мне там было хорошо, хотя я и рисковал ежедневно – на службе у ее величества королевы. Я думал, что сойду на берег в Дании, а оттуда как-нибудь проберусь. Но морская буря не позволила нам причалить – и я отправился дальше поневоле. В городе с нелепым названием я полагал дождаться, пока дядюшка нагрузит судно товаром и повезет обратно. Но черт дернул меня попасть на матросскую пьянку и напиться как медник. Там я наговорил о себе столько лишнего, что мистер Арчи сообразил, какая от меня возможна польза, и меня бесчувственного уложили в трюм судна и водой повезли в Москву. Кажется, я клялся, что спас от католических заговорщиков нашу королеву, да хранит ее Господь, и будущего французского короля, и всех его любовниц.

– Ты похвалялся уважением самого сэра Фрэнсиса Уолсингема. А о нем даже мы, сидя в Московии, знаем. Вини во всем свой длинный язык, мастер Кит!

– Теперь я его виню, а что толку? Я пришел в себя, но судно уже утащили на Бог весть сколько верст вверх по течению. Я хотел было бежать, пробраться к дядюшке, который наверняка разослал по всем переулкам команду «Минервы», чтобы найти меня! Клянусь, я не хотел в Москву! Но судно тащится со скоростью две мили в час, кругом – одни леса, и реки петляют между ними, так что перестаешь понимать, где север, а где юг.

– Польза от тебя будет, – жестко ответил Меррик. – Я об этом позабочусь. Ты тут уже кое-как освоился и даже заговорил по-русски. Или поедешь домой, связанный по рукам и ногам, и прямо из порта будешь доставлен в Тайный совет, который на радостях соберется на заседание в полном составе и пригласит твоего лучшего друга – архиепископа Кентерберийского. Я знаю, какие бумаги нашли у тебя при обыске. Ступай.

Мастер Кит пожал плечами.

– Поэт вынужден подчиниться торгашу, – сказал он и вышел из Казенной палаты. В закутке возле поварни труженики «Московской компании» оставляли обычно одежду. Там была и его шуба с сапогами, и шапка висела на крючке – войлочный колпак, отороченный мехом. Под шубой на другом крючке висели суконные порты, а в рукав были засунуты меховые рукавицы.

Когда мастер Кит, неторопливо одевшись, вернулся в палату, туда как раз входили Дик и Татьяна. Татьяна в пояс поклонилась Меррику, а он приветствовал ее коротким поклоном и улыбкой. Эта невысокая круглолицая женщина, от природы румяная, всегда готовая рассмеяться, ему нравилась. Хотя то, как она, выходя в люди, раскрашивала свое лицо, вызывало у него недоумение. К румянцу добавляла, кажется, свекольного сока, брови подводила угольком из печки, а также злоупотребляла испанскими белилами, которые Дик потихоньку таскал для нее со склада, очень ловко заметая следы. Он в этом отношении уже мог считаться русским человеком – русские одобряли, когда их жены самым варварским способом рисовали себе новые лица.

– Пойдете к вечерней службе в Успенский собор, – сказал Меррик. – Там ты, моя красавица, отыщешь свою старуху. Узнай, что в доме господина Годунова говорили о посольстве киргиз-кайсаков. Это те дикари, Дик, что поселились на Крымском дворе. Она, может, ничего не знает, а может и такое быть, что подслушивала по своему обыкновению и мало поняла. Мне нужно побольше узнать про Крымский двор. Чтобы у нее развязался язык, дай ей двадцать копеек, заупрямится – добавь еще. Мне очень важно это знать.

Старуха, которую звали Степанидой Прокопьевной, была приобретением Татьяны, и ценным приобретением. Для такой старухи и двадцати копеек не жалко.

Хотя отношения между боярином Годуновым и Английским двором складывались прекрасно (это обходилось Меррику в немалые деньги, потому что не пойдешь же к боярину с пустыми руками, надобно поклониться хоть ящиком дорогого испанского мыла, хоть большим, в высоту не менее аршина, зеркалом, хоть низкой редкого «золотого» жемчуга из южных морей – утехами для боярыни и боярышни), но осторожность необходима. Поскольку боярин Годунов – такая особа, что знать о его замыслах и хитростях необходимо, сам же про них не расскажет.

Потому-то, когда были частично построены кремлевские палаты Годунова и семейство перебралось туда, Меррик отправил Татьяну по церквам, близким к палатам, чтобы свести знакомство с женщинами и девицами, служившими боярину. Не все же они Богу молятся в домовой церкви, им хочется людей посмотреть и себя показать. Для того отпрашиваются в кремлевские церкви.

Годуновские хоромы были поставлены очень удачно – с выходом на Соборную площадь. Тут тебе и Успенский собор, где еще великий князь Иван Васильевич, третий сего имени, разорвал ханскую грамоту в знак того, что более Золотой Орде не подвластен, и Благовещенский собор, и Архангельский собор, и храм Ризположения, есть из чего выбирать. И Татьяна, временно отложив попечение о домашних делах, принялась обходить соборы с таким усердием, будто невесть какой грех замаливала. Правда, эти богомольные походы Мерриком хорошо вознаграждались.

Вскоре после того, как поручение было дадено, Татьяна после утренней службы задержалась в Успенском храме, чтобы понаставить свечек ко всем чтимым образам. Обходя невеликий храм, она обнаружила в темном углу старуху, которая, стоя на коленях, усердно молилась вполголоса и плакала. Татьяна склонилась к ней и принялась утешать без всякой задней мысли, а просто по доброте душевной. И старуха ей покаялась: молила Господа покарать свою врагиню, что, конечно же, великий грех, да ведь и сил терпеть больше нет, и деваться некуда. Слово за слово – врагиня-то оказалась боярыней Годуновой…

Там, где в теремах при боярыне или княгине крутится десятка два женщин, непременно возникают склоки и свары. Степанида Прокопьевна в годы своего торжества ведала тряпичной казной Марьи Григорьевны и очень тем гордилась; должность эта была предметом зависти. И казначея боярыни составила целый заговор, чтобы заместить Степаниду Прокопьевну своей овдовевшей племянницей. Было тут и воровство из сундука узелков со спорками, и распускание слухов. Марья Григорьевна простила бы Степаниду Прокопьевну, но старуха, уверенная в своей незаменимости, подняла шум, всем наговорила горьких истин и оказалась не у дел. Со двора ее не согнали, но жила она в годуновских палатах из милости, и это ей было как ножом по сердцу. Детей у нее не осталось – померли в младенчестве, в девичью обитель уйти – так здоровье не позволит соблюдать строгий монастырский устав.

Татьяна приголубила старуху, предложила ей перебираться в Зарядье, в скромный домишко, где ее присмотрят до самой кончины, благо денежки прикоплены. Но та уперлась: ей непременно нужно было видеть своими глазами, как Господь покарает боярыню Годунову, не зловредную казначею с племянницей, а именно боярыню, допустившую величайшую на свете несправедливость.

Меррик сказал, что эту женщину следует приручить и прикормить. Татьяне не составило большого труда уговорить старуху, чтобы та передавала ей, о чем толкуют в тереме годуновских палат. И вот сейчас Дик, Татьяна и мастер Кит отправлялись на службу в Успенский собор. Татьяна сразу же протиснулась налево, где стояли женщины, а Дик и мастер Кит пошли направо, на мужскую половину.

Дик с детства разбирался в службе, даже крестился на русский лад, даже вместе с прочими мужчинами клал земные поклоны, а вот мастер Кит даже не пытался. Образа на стенах казались ему слишком хмурыми или же грозными, речи священников – вовсе неразборчивыми. Он стал думать о своем – о театре, оставшемся в Лондоне, о трагедиях и хрониках, о необходимости переписать «Тамерлана». Первая часть пользовалась у публики таким успехом, что он написал вторую и там прикончил Тамерлана – не то пришлось бы писать и третью. Он был горд! Но сейчас он пытался беззвучно произнести монологи – и оказалось, что они не запомнились; сейчас он осознал тяжеловесность этих монологов, во внутреннем театре они звучали куда хуже, чем в театре настоящем, где по сцене расхаживал великолепный Тамерлан в сверкающих причудливых доспехах и короне.

К тому же мастер Кит встречал в Москве и казанских татар, и ногайских татар, и астраханских татар, по его разумению – потомков тех скифов, из который происходил его Тамерлан. Выводить их в их природном виде на сцену лондонского театра было бы странно – они совершенно не походили на трагических героев. Но и наблюдать за ними человеку, пишущему пьесы, было полезно. Ведь помрет же когда-нибудь архиепископ Кентерберийский, главный враг бесстрашного сочинителя. Этому злодею немного за пятьдесят, лет десять он еще проживет, и хорошо бы дождаться его кончины где-нибудь во Франции или в Нидерландах. А королева Бесс, которую мастер Кит втайне уважал за причудливый и несгибаемый нрав, его не обидит, и можно будет вернуться туда, где образованные люди по вечерам в гостиных читают друг другу прекрасные сонеты.

Мастер Кит стоял и думал о своем, а служба шла, сизый дым ладана то приплывал, то уплывал, мужчины разом опускались на колени и разом вставали, приходилось следовать их примеру. Он прямо всем телом ощущал, как мимо проплывает и исчезает вдали время, его время, ему же остается нечто вроде дуновения ветра…

Служба окончилась, мужчины заговорили, потянулись к дверям, вышел на площадь и мастер Кит. Там он отошел в сторонку, высматривая Дика и его супругу. Было совершенно непонятно, на что потрачено столько времени. И он был зол на Меррика, который тешил свою спесь, не иначе, давая такие бесполезные приказания.

– Мастер Кит, – сказал, беззвучно подойдя, Дик. – Нам нужно незаметно привести старуху к хозяину. Ты знаешь, как это делается?

Мастер Кит понял: там такие сведения, что Татьяна боится по дороге половину забыть, а другую – переврать.

– Пусть твоя жена ведет ее. Мы пойдем сзади, поодиночке. Если увидим, что за старухой кто-то увязался, сумеем отвлечь.

– Как?

– С мужчиной можно ссору затеять. К женщине привязаться с ласковыми словами. А если стара, как Кумская сивилла, то притвориться, будто узнал в ней родственницу. Назвать по имени, начать припоминать родню. Она будет возражать, так того-то нам и нужно. Пока будет с нами спорить, твоя жена уведет старуху. Да только не сразу к нам на двор. Пусть обойдет сад и подождет у калитки. А ты побежишь вперед, чтобы отворить калитку.

Все было очень просто. Выполняя поручения сэра Фрэнсиса Уолсингема в Шотландии и во Франции, мастер Кит и не такие шахматные партии разыгрывал. Это его развлекало – прямо у него на глазах рождались сцены комедии или же трагедии, смотря с какой стороны посмотреть. Причем тогда он чаще всего действовал в одиночку. А противостояли ему чаще всего хитрые фанатики ордена Иисуса, который, казалось бы, самый молодой из католических орденов, а как разросся, каких молодых и отважных адептов призвал под свои знамена! Его девиз мастер Кит навеки запомнил – «In hoc signo vinces», «Во имя этого знамени победишь». Орден отчаянно рвался к власти, натравливая всех, кого только мог, на несгибаемую королеву Бесс. Но были люди, служившие ей незримо, хитростью и шпагой, и мастер Кит даже гордился этим служением.

Он многое умел и понимал, что именно для таких дел его привезли из Холмогор в Москву и сдали с рук на руки Меррику. Но мастер Кит был зол на того, кто его насильно притащил в этот дикий город, даже не разговаривал с Арчи, и недоволен тем, что Меррик мало с ним считался.

Старуху удалось без приключений доставить на Английский двор. И там она рассказала все, что удалось подслушать.

Началось с того, что одна из девок боярыниной светлицы завершила многоцветную вышивку шелками, а потом куски собрали, сшили, и получилась дивной красы сорочка. Сама боярыня хвалила Марфицу, подарила ей серьги-«лапки», каких боярышня Аксинья уже не носила, и обещала отдать замуж за кучера Авдея. Все толковали, что такую сорочку хоть самому государю дарить впору. Ее красиво уложили в шелковый мешочек, также вышитый, и держали на видном месте. Вдруг боярыня велела молодому истопнику Федьке отнести мешочек в покои боярина. Девкам стало любопытно: для кого? Степаниде Прокопьевне также стало любопытно: что за знатный гость пожаловал?

Она втихомолку покровительствовала рукодельнице Марфице, обещая отказать ей после смерти все свои имущества. Та свою выгоду понимала. Поэтому Марфица, отправившись подслушивать и подсматривать, позвала ее с собой. Они прокрались через боярынины покои и спустились по той самой лестнице, по которой Марья Григорьевна ходила к мужу, когда он ее звал. Они уже давно не спали в одной постели, но встречались то в его, то в ее опочивальне.

Так Степанида Прокопьевна и услышала разговор с молодым степняком.

Потом она, понимая, что за такие сведения Татьяна заплатит, стала думать, как бы встретиться, и вдруг сделалась до того богомольна, что чуть ли не на весь день уходила в Успенский собор и мерзла там, выстаивая долгие службы. Наконец несколько дней спустя Татьяна ее отыскала.

Говорила старуха бессвязно, перескакивала с пятого на десятое, но Меррик сперва успокоил ее целыми пятью алтынами, потом стал спокойно задавать вопросы. Он примерно таких сведений из годуновских палат и ждал, только не думал, что горячий Ораз-Мухаммад сам кинется уговаривать всевластного боярина.

Потом Меррик отправил старуху с Татьяной и Диком, чтобы скоренько довели, а точнее сказать – подхватив под локотки, донесли до заднего двора годуновских палат, чтобы, поскользнувшись, не грохнулась. Нужно было торопиться, покамест еще в последней из церквей не завершилась служба и кремлевские ворота открыты.

Словесных хитросплетений Годунова старуха, конечно, не поняла. Не поняла, но запомнила. И сумела передать главное – боярин будет ласков, благодушен, приготовит дары, но получивший дары уйдет от него, в сущности, ни с чем.

– Ну что же, мастер Кит, грядут любопытные события, – сказал Меррик. – По всему выходит, что киргиз-кайсацкое посольство прибыло сюда зря. Господин Годунов решил не жертвовать союзом с калмыцкой ордой. Ораз-Мухаммада боярин тоже ни за что не отпустит. Так что – ни пищалей, ни воеводы… А возвращаться с пустыми руками к своему повелителю Кул-Мухаммад не захочет. Он что-то предпримет… Может быть, мастер Кит, мы могли бы дать ему хороший совет.

Мастер Кит насторожился. Вот тут его способности бы пригодились…

– Боярин Годунов наверняка бросит киргиз-кайсакам подачку, – предположил он. – Политическую подачку, чтобы показать им, как он высоко их ценит.

– Да. Насколько я могу судить, они увезут с собой кого-то из Посольского приказа, чтобы представлял в киргиз-кайсацкой орде государеву особу. Это похоже на политический союз. Но от политики мало толку, если ее не подпирает со всех сторон коммерция.

Мастер Кит улыбнулся – похоже, на сцену этого театра сейчас выйдет «Московская компания».

– И тут сама судьба открывает нам дверь, хоть и не нараспашку, – продолжал Меррик.

Он подошел к одной из настенных карт. Мастер Кит – также. Писцы, уходя, погасили свечи, горели только две на маленьком столе, и карты казались в полумраке свернувшимися чудовищами, возможно, разноцветными драконами.

– В ближайшие дни Кул-Мухаммад поймет, что все поручения Тауекель-хана он выполнить не сможет. Мы, друг мой Кит, бессильны вернуть киргиз-кайсакам воеводу. Хотелось бы знать, чем мы можем быть полезны Тауекель-хану… Чем мы можем соблазнить его, чтобы дать ему хороший совет, а он этот совет принял…

– Тем самым, чем Горсей сумел угодить покойному царю, – прямо сказал мастер Кит.

– Да, оружие и порох. То, чего никогда не даст лорд-протектор Годунов.

Меррик провел пальцем по карте с запада на восток и далее – по стене, туда, где был бы предполагаемый Китай.

Мастер Кит понял.

«Московской компании» был необходим путь на Восток. Она уже предлагала покойному царю открыть торговый путь через Бухару в Китай, вернее, требовалось разрешение на половину пути, потому что из Бухары в Поднебесную, как считалось, ходили караваны. Но царь позволил Энтони Дженкинсону доехать только до Астрахани. Тот все же добрался до Бухары и узнал, что такие караваны более не ходят. Но Китай звал и манил. Если нельзя попасть туда по суше, то, может, есть безопасный морской путь – на Севере? Опыт хождения по северным морям, природной границе Московского царства, у английских капитанов был. Следовало бы пройти как можно дальше на восток – где-то там нашелся бы способ повернуть к Китаю. Но это – если не удастся наладить путь по суше…

Палец Меррика вернулся обратно – да только не к устью Волги, а к берегу Каспийского моря, пересек море с востока на запад, помедлил там, где полагалось бы выситься горам, принял малость к югу и остановился у берега моря, которое мастер Кит, человек образованный, называл Эвксинским Понтом.

– Крымский хан Казы-Гирей, которого года четыре назад успешно от Москвы отогнали, потерял войско и молится своему идолу Магомету, чтобы и ханство не потерять, – сказал Меррик. – Полагаю, он будет сговорчив и пропустит наши суда вот к этому порту Батум. Там сидят османы. Договориться с ними можно. Они могут даже дать охрану караванам. А далее османскими землями – на восток, и к землям киргиз-кайсаков.

– Гибралтар, – напомнил Кит.

– Деньги, – кратко возразил Меррик. – Испанские купцы любят деньги не менее, чем наши. У них можно зафрахтовать корабли. А королевский флот после гибели Непобедимой Армады не скоро опомнится. Но все это следует хорошо обдумать.

– Китай… – Кит усмехнулся. – А почему бы нет? Если моя судьба столь причудлива? Что там, за Китаем? Какая страна?

– Это мы когда-нибудь узнаем.

– Где-то тут живы наследники моего Тамерлана, – сказал Кит, ведя пальцем по карте. – Любопытно бы на них взглянуть. Говорят, они имеют дело с женщинами, не слезая с верблюдов.

– Это одна возможность, которую мы пустим в ход за неимением лучшего. Другая, – палец Меррика вернулся в просторы Московского царства, – здесь. Город Астрахань и река, впадающая в море. По ней можно везти товары на стругах и причалить в землях киргиз-кайсаков. Или ногайцев – с этими бродячими номадами ничего нельзя знать наверняка. И в том и в другом случае нужно обсудить это с господами из посольства. Они знают то, чего мы, всего лишь глядя на карту, знать не можем. Мы должны знать правду о тех землях и о путях!

Мастер Кит кивнул – слово было сказано.

– Хотел бы я посмотреть на их лица, когда они впервые в жизни увидят карту, – усмехнулся он, подпустив в голосе ехидства.

– Они, наверно, в своих странствиях сверяются со звездами, – с некоторым сомнением ответил Меррик. – Или у них свои приметы. Но карту мы все же возьмем с собой. Я поручаю тебе устроить это дело. Никому другому это не под силу.

Похвалу мастер Кит, как все близкие к театру люди, очень любил. И ведь слова Меррика действительно не были лестью. Меррик очень хотел попасть на Крымский двор и встретиться с послом. Посла охраняли – но способ должен, обязан быть! И мастер Кит вдруг ощутил знакомое волнение – не такое, что лишает способности мыслить и двигаться, а более спокойное – как перед поединком с противником, который владеет шпагой хуже, чем ты.

Ему уже хотелось пройтись вокруг Крымского двора, поглядеть, кто и как его охраняет.

– Любопытно, о чем договорятся киргиз-кайсаки с господином Годуновым. Он хитер, да и они не простодушны. Может статься, они все же у него что-то выторгуют. Но не союз против калмыцкой орды, не оружие и не воеводу. Мастер Кит, ты завтра возьмешь Стэнли с Диком, пойдешь на Торг, к тестю Дика, узнаешь, кто из татарских купцов поставляет припасы на Крымский двор. Нам нужен такой человек, которого бы туда пускали как близкого по крови, который бы уже поладил с киргиз-кайсаками. Дик и Стэнли – славные молодцы, но решать, кто из купцов нам более подходит, будешь ты. Значит, пойдешь с ними.

– Если верить старухе, мало кого из купцов допустят на Крымский двор, – возразил мастер Кит. – Милорд Годунов будет опасаться, как бы через купцов не наладилась переписка между воеводой и послом. Воевода уж точно попытается что-то сделать…

– Тебе нужно понять, кто из купцов все же имеет доступ к киргиз-кайсацкому послу. А также нужно найти нашего Сулеймана. Не удивлюсь, если он встретит в посольстве давних знакомцев.

– Да, этот проник бы и в гарем персидского шаха.

Сулейман был старый татарин, много где побродивший, прежде чем осесть в Замоскворечье, в Толмачевской слободе. Когда у Меррика возникала необходимость в толмаче при переговорах с татарами или ногайцами, что бывали в Москве наездами и русскую речь знали плохо, он всегда посылал за Сулейманом. Тот, скорее всего, знал и киргизское наречие, и киргиз-кайсацкое. Во всяком случае, он как-то рассказал, что несколько лет прожил в тех краях. Но он и о совершении хаджа в город Мекку тоже рассказывал…

Приказание доставить Сулеймана относилось не к мастеру Киту. Он в Толмачевской слободе никогда не бывал. А вот Дик и Стэнли бывали, даже могли кое-как объясниться со старыми татарами, на три четверти по-русски и на четверть по-татарски. Им и следовало тайно привести Сулеймана.

– Завтра начинаем осаду Крымского двора по всем правилам фортификации, – пошутил Меррик. – Когда узнаем побольше, составим диспозицию…

Мастер Кит, словно не слыша, взял со стула лютню, сел и тихонько забренчал. Ему не хотелось слоняться в мороз по московскому Торгу, который простирался от Покровского храма, что на Рву, до Земского двора, а это чуть ли не полверсты. Вот если бы посольство прибыло летом!

Если все же кто-то из купчишек по особой милости Годунова будет допущен на Крымский двор – как догадаться, подойдет ли он для задуманного дела, и как понять, во что он ценит свои опасные услуги? Хотя русский язык мастер Кит за время сиденья в Москве освоил, но еще не настолько, чтобы понимать все словесные выкрутасы. Дик – тот здесь родился, Стэнли привезли ребенком, они говорили так же, как природные московиты, Арчи – тот умел изъясняться и на северный лад, как говорят за Вологдой, в городе с диким названием, куда приходили и бросали якорь английские суда. И что в самом начале этой интриги может сделать человек, чьи таланты лазутчика хвалил сам сэр Фрэнсис Уолсингем, мастер Кит пока не понимал. Выбрать из тех, кто с соизволения Годунова уже торгует с Крымским двором, подходящего купца? Да они же для человека постороннего все одинаковы: все в глаза тебе льстят, а потом стараются обмануть на деньгу или подсунуть гнилой товар. Тут не то что от Дика – от старухи, годуновской служанки, было бы больше проку.

Меррик молча смотрел на мастера Кита. Он знал, что поэты большей частью безумны, и знал, что сейчас произойдет: мастер Кит примется петь. Песней он покажет Меррику, насколько тот ниже поэта во всех отношениях, допоет до конца, гордо положит лютню и уйдет – чтобы завтра без особой охоты, но честно исполнять поручение. Так приучил его покойный Уолсингем. Мастер Кит причудлив и своенравен, как светская красавица-вдова, имеющая право выбирать любовников по зову непутевого сердца. Но мастер Кит понимает, что верхушку «Московской компании» сердить опасно, – могут, забыв о былых заслугах капитана Марло, отправить поэта назад в старую добрую Англию, где его ждут не прекрасные зеленые луга и поля, а тюремная камера.

Побренчав и подкрутив колки, поэт запел. Голос у него был приятный, да и песенка сладостная.

– Приди, любимая моя! С тобой вкушу блаженство я. Открыты нам полей простор, леса, долины, кручи гор, – с преувеличенной томностью исполнял Кит свое сочинение.

Чтобы прекратить музицирование, Меррик вышел из Казенной палаты. Кит выругался и положил лютню на стол. Завтра предстояло полдня слоняться по Москве. А для этого – одеться потеплее. Хотя долгополая московская шуба хорошо грела спину и грудь, но штаны поверх исподних требовались плотные.

В московской зиме он видел одно благо – улицы под слоем снега ему казались чистыми. Конечно же, летом они были не менее грязны, чем лондонские улицы, но зима, но белизна…

Лютня молчала. Должно быть, стоило разломать ее на мелкие кусочки и скормить печке, чтобы не напоминала более о настоящей жизни. Мастер Кит не думал, что будет так скучать по Лондону. Даже по мрачным башням Тауэра, даже по Лондонскому мосту, изысканно украшенному кольями с насаженными на них отсеченными головами преступников. Даже по Темзе, вонь от которой заставляла благовоспитанных господ прижимать к носам надушенные платки.

Лютня молчала, но память жила и не давала покоя. Мастер Кит понимал, что отчаянный дядюшка, капитан Энтони Марло, спас ему жизнь, похитив его из Лондона и случайно передав в долговременное пользование «Московской компании». Жизнь-то спас… а душу?.. Ту, о которой говорится в проповедях? Может, даже душу спас – здесь, в дикой Московии, мастер Кит при всем желании не мог бы грешить так, как грешил в Лондоне.

Но что-то же он погубил!

Что-то в душе порой сильно болело, и звуки лютни сперва несли исцеление, это была единственная живая связь с зелеными лугами далекого острова, а потом они начинали безмерно раздражать – потому что мастер Кит снова вспоминал о своем бессилии. Там, в Лондоне, остались гениальный воин, скиф Тамерлан, и презревший богословие ради тайн мироздания и власти доктор Фауст, отчаянный чернокнижник, и король Эдуард, убитый таким способом, что не приведи господь, и даже Дидона, царица Карфагенская, – трагедию о ней, написанную в веселой юности, мастер Кит почти не помнил.

Дядюшка Марло и лорд Барли увезли только тело сочинителя – а рукописи, его истинная душа, остались дома. И мастер Кит тосковал по ним, как мать о навеки потерянных детях.

Татарина Сулеймана удалось отыскать не сразу – уезжал куда-то по загадочным делам. Перед этим, как и предсказывал мастер Кит, выяснилось кое-что неприятное.

Он обычно с великой неохотой покидал теплую Казенную палату, чтобы тащиться на Торг. С ним обычно выходил Дик. Они искали подступов к купцам, которые снабжали припасами Крымский двор. И узнали занятные подробности.

Припасы требовались такие, что не сразу и сыщешь. Взять ту же баранину. Масленица на носу, дай Боже расторговать до нее все замороженное мясо, а за новым посылать уже опасно – не остаться бы с никому не нужным товаром на руках. Посольство же привыкло есть баранину, особливо жаловало бараний курдюк. А где такой курдюк, как им по душе, на Москве взять? У них в степях овцы иной породы. Татары пригнали им здешних овец, а они недовольны…

Молоко им тоже требуется в немалом количестве – но какой купец торгует молоком? Кому молоко требуется – тот заводит корову или же сговаривается с соседями. Многим этот товар доставляют из подмосковных деревень в замороженном виде. А женщины, которых Кул-Мухаммад привез с собой, готовят какие-то свои особые сыры. Предложили им купить пару дойных коров – коров они взяли, и даже сено для них приобрели.

Правда, мешки с мукой тонкого помола только успевай подвозить. В степи-то хорошая пшеничная мука – роскошь.

Дело следовало вести осторожно, чтобы не спугнуть добычу. Первые переговоры вел Дик. Мастер Кит лишь поддакивал, но внимательно следил за собеседниками. Наблюдательность выручала его не раз – не то во Франции бы и остался, удобрять грешной плотью траву в придорожной канаве.

Четыре дня потратили на то, чтобы окончательно уяснить: припасы на Крымский двор уже поставляются, но дальше ворот никого не пускают, то есть вообще никого, без единого исключения. Кроме того – не давая купцам возможности нажиться на гостях, боярин Годунов велел многое поставлять киргиз-кайсакам с Сытного государева отдаточного двора; хорошо испеченный хлеб везли оттуда коробами, потому что подходящих печей на Крымском дворе отродясь не бывало, и муку везли мешками, зная, что эти люди готовят в казанах свои пряженые лепешки, и крупы – на всякий случай, вдруг в степи тоже едят гречневую кашу.

На четвертый день стало ясно, что на Торгу ничего и никого подходящего не найдется. Но оба на Английский двор не спешили. Дик любил в свободное время слоняться меж лавок и рундуков, прицениваясь и даже кое-что покупая, а мастер Кит задумал посетить иконный и бумажный ряды.

Меррик сказал однажды, что там порой продают русские книги более веселого содержания, чем «Жития святых», по которым мастер Кит осваивал русскую письменную речь. Дик к этому добавил, что книгу порой можно встретить и у торговцев в овощном ряду, на что мастер Кит возвел очи к потолку – чего еще ожидать от нелепого и безумного города?

Потом он расхохотался. Меррик и Дик переглянулись – они ничего не поняли, да и не могли понять. А мастер Кит просто представил себе столицу своего Тамерлана, где книги, привезенные из захваченных городов, скорее всего, тоже продавались где попало – и даже на вес.

– Пойдем еще к Флоровскому мосту, – сказал Дик, когда в иконном и в бумажном ряду не нашлось ничего подходящего. – Там, говорят, тоже что-то можно раздобыть, и даже печатные листы с картинками. И помни, мастер Кит, что нас ждет отличное жареное мясо. Просто помни, что еще немного – и ты получишь превосходный жирный кусок мяса. Ведь на Торгу и не захочешь, а купишь какую-нибудь гадость, да там же и съешь. Торговцы как-то понимают, кому можно всучить тухлятину, а от кого лучше держаться подальше. По глазам они, что ли, понимают, кто голоден, а кто сыт?

– По запаху, – буркнул мастер Кит. И так оттолкнул парнишку-разносчика с лотком пирогов, что тот едва не свалился на грязный снег.

Московский Торг недавно горел, развалины лавок снесли, а новые были поставлены кое-как – по государеву указу следовало здесь вскоре строить каменные торговые ряды. Пройти между лавками было особенным искусством. Дик уже наловчился – шел впереди и прокладывал дорогу мастеру Киту. Вдруг Дик остановился.

– Гляди, приказные… Посольского приказа писцы… Видишь?..

– Вижу.

– И с ними киргиз-кайсак…

– Вижу… Как ты их различаешь – этих киргиз-кайсаков, татар, крымчаков, ногайцев?

– Ты тоже научишься отличать.

Этих молодцов мастер Кит уже знал в лицо, хотя знакомства не было: писцы, Никита Вострый и Михайла Деревнин, оба молоды, чуть за двадцать, Михайла – ростом повыше и в плечах пошире, румян, почти дороден, Никита – бледноват, худощав, нос прямой и тонкий, подбородок острый, этого и бородка скрыть не может, серые глаза глубоко посажены, а вот киргиз-кайсак – мужчина лет тридцати, хотя кто этих степных жителей разберет. Округлое смуглое лицо, в меру скуластое, веселые черные глаза, из-под белого войлочного колпака выбиваются черные прядки. И все ему тут в диковинку, и во все он тычет пальцем, а приказные потихоньку объясняют.

Пропустив этих троих, Дик и мастер Кит, не сговариваясь, пошли следом. Было любопытно, отчего именно этого человека выпустили с Крымского двора и о чем он с писцами толкует.

Киргиз-кайсак глядел в будущее: безбожно коверкая русскую речь и произнося звуки так, что мастер Кит знакомых слов не узнавал, он обещал, что через полгода будет разговаривать не хуже любого московского жителя.

– Сдается, он останется тут при Посольском приказе, будет учить язык, чтобы потом служить при своем хане толмачом, – шепнул Дик. – Сейчас толмачами служат астраханские и прочие татары, а хану, видать, нужен надежный человек. Может, даже родня.

– И вряд ли татары знают русское письмо, – ответил мастер Кит. Сам он пока спотыкался на каждой причудливой букве и знал, что у татар в ходу письмо арабское – справа налево.

Разумеется, тут же вспомнился «Тамерлан» – героев на сцену автор согнал со всех концов света и не придал им ни единого толмача. Даже дитя, глядя на раскрашенную карту в Казенной палате, сказало бы, что все эти люди не могут говорить на одном языке. Мастер Кит отвлекся на размышления – как, в самом деле, передать на сцене такую разноголосицу? Да и нужно ли передавать, если публика не возражает?

Веселый киргиз-кайсак принялся что-то объяснять приказным.

– Я понял тебя, Бакир, сейчас пойдем туда, где продают украшения. Порадуешь свою женку, – сказал Никита Вострый. – Я-то знаю, что женкам по душе.

– Так ты ж не женат, – напомнил Никите Михайла Деревнин.

– Не женат, а зазноба есть. Я ей то перстенек приношу, то низку речного жемчуга. Нельзя же без подарков.

– Вдова, что ли?

– Девка. На Красную горку сваху зашлю. Мы с ней уж сговорились. Мой крестный обещал к тому времени мне другое жилье приискать.

И мастера Кита, и Дика мало беспокоило, какая такая зазноба завелась у Никиты Вострого. И они пошли с Торга прочь – Дик к спуску, чтобы перебежать через реку и выйти к сперва к Татарской, потом к Толмачевской слободе, а мастер Кит свернул на Варварку, к Английскому двору.

Он хотел со всем возможным ехидством сообщить Меррику, что оказался прав и вербовать купца для переговоров с посольством – бесполезная затея. А вот татарин Сулейман мог бы оказаться полезен – он так пронырлив, что и в царицын терем незамеченным проберется.

К тому же на поварне Английского двора, это мастер Кит знал точно, к обеду готовили пирог с почками и йоркширский пудинг, было намечено и открыть бочонок с хересом. И это хоть на полчаса переносило едоков в Лондон…

Подьячий Земского двора Иван Андреевич Деревнин сидел за столом в том мутном состоянии души и тела, когда глядишь перед собой без единой мысли и без всякого соображения, а руки-ноги чуть ли не человеческим языком шепчут: шелохнуться не можем, и не приказывай – бесполезно.

Умаялся!..

Сутки не спал подьячий – вместе со своими людьми и стрельцами брал ватагу налетчиков, что пришли на Москву из Ростокина и промышляли когда воровством, а когда и грабежом. Последнее, что они учудили, – напав на обоз, уложили кистенем насмерть купца и даже его жену. После этого и решено было брать любой ценой.

Поскольку шалила ватага и на Москве, и за пределами, ею занимался и Земский двор, отвечавший за порядок на Москве, и Разбойный приказ, в чьем ведении были головорезы из окрестностей.

Пришлось Деревнину вместе с товарищем из Разбойного приказа сидеть в засаде, причем место для засады очень толково подсказал ростокинский поп, отец Пафнутий, и потом, когда лиходеи чуть не взяли попа в заложники, отбивать его и руководить стрельцами, среди которых было двое молодых, совсем неопытных.

Так ведь мало же взять налетчиков – нужно их привезти и сдать с рук на руки смотрителям подземной тюрьмы Земского двора, а смотрители, хоть и были предупреждены, завалились, сукины дети, спать. Так ведь мало сдать им добычу – нужно еще заставить кузнеца тут же наложить на добычу цепи и так все заклепать, чтобы налетчики не то чтобы бежать – а пошевелиться с трудом могли. И еще наказать, чтобы с утра им хоть по куску черствого хлеба дали, а хлеб – казенный, за ним придется посылать с бумагой ярыгу на Сытный государев двор, откуда выдается пропитание, и ставить злодеев на довольствие, чтоб им сдохнуть…

И вот подьячий Деревнин сидел в приказной избе на лавке, не находя в себе сил подняться на ноги, и думал, что завтра с утра придется отбирать сказки у лиходеев, что врать они будут немилосердно, валя вину друг на дружку, что путаницы в этих сказках явится изрядно, что придется снимать с высоких полок лубяные короба со свитками столбцов, в которых записаны злодеяния чуть ли не десятилетней давности, и искать в них следов нынешних налетчиков, а он, Иван Андреев сын Деревнин, даже не сможет выспаться, чтобы утром бодро приступить к допросу.

И даже самому себя жаль стало – в сорок шесть-то лет носиться ночью на санях по проселочным дорогам, которые и не дороги даже, а так – санный след; летом же по тем дорогам только чертям за дровами ездить…

Виски уж поседели, бороду проседью пробило. Спину порой ломит. А служи, раб Божий, служи государю! Государь же и твоего имени не ведает. Государю, сказывали, до Земского двора вовсе дела нет, столь богомолен, что мирской суетой вовсе пренебрег. Вот разве что боярин Годунов – того следует благодарить: придал Земскому двору стрельцов. Без них бы совсем плохо было…

Да, умаялся… Так умаялся, что даже голод брюхо не гложет…

В приказную избу заглянули двое – товарищ по службе Василий Еремеев да сомнительный человечишко Данило Воробей. Данило порой оказывал Деревнину услуги, а кормился тем, что при Ивановской площади состоял площадным подьячим. Он мог подсказать, кто и когда из налетчиков объявился, скажем, в Замоскворечье, на чьем дворе прячется. Откуда такое тайное знание – Деревнин не спрашивал, а отдаривался вот чем: приходившим в приказ бестолковым просителям, не умеющим внятно изложить свою беду, велел искать на площади Воробья да не скупиться – Данило всю кляузу толково запишет и научит, как на расспросы в приказе отвечать.

– Что ты тут сидишь, понапрасну казенную свечу жжешь? – спросил Еремеев. – Шел бы домой, право.

– Хочешь – за извозчиком сбегаю? – предложил Воробей.

Деревнин только головой помотал. Напротив Земского двора денно и нощно торчали извозчики с лошадьми – на случай, ежели где-то вдруг полыхнет и особая стража, заведенная для того, чтобы тушить пожары, помчится с лопатами и баграми исполнять свое ремесло. То место, где они ждали беды, так и называлось – Пожар, и было оно на краю Торга. Да и в кремлевских приказах люди допоздна сидят, может, есть хитрые извозчики, которые у Никольских ворот околачиваются. Обычно-то Деревнин ходил домой пешком… обычно, а вот сейчас…

– Вставай, вставай! – Еремеев потряс товарища за плечо. – Ефимка-сторож уж не знает, как тебя выпроводить, чтобы двери запереть.

– А ты? – спросил Деревнин.

– А я, вишь, Воробья ждал. По своему дельцу…

Знал Деревнин, что это за дельце. Еремеев собрался сына женить и просил Воробья тайно разведать про невестину родню. Свахи мало ли что наболтают, а после венчания поздно ахать и кулаками махать. Ждать пришлось долго.

– И то… Пойду, пожалуй, – решил Деревнин. – Данило, нам ведь по пути… Так и быть, доведу тебя до твоего дворишки.

Хотя площадному подьячему лучше всего иметь хоть убогонький двор в самом Кремле, Воробей предпочитал жить и столоваться у замужней сестры Ульяны. Это было всем удобно – Воробей получал утром и вечером хоть простую, но горячую еду, был обстиран, спал в тепле. Ульяна же получала от него деньги и помощь по хозяйству – муж, Аверьян, совсем обезножел, дочери были выданы замуж в Тверь и даже в Вологду.

Оба – и Деревнин, и Воробей – жили в Остожье. Место не знатное, чуть ли не впритык ко многим дворам – заливные луга, где пасется скот, что очень удобно для хозяек, имеющих корову, а то и двух. Деревнин все собирался оттуда съехать, чтобы заполучить достойных соседей, поскольку признаваться, что твой дворишко – на Остожье, порой даже неловко. Опять же – сын. Единственный.

Сыновей ему покойная Агафья родила четверых, двое померли в самом раннем младенчестве, третий, Алешенька, уродился сущеглупым, бродил, разинув рот, слюни текли, утереться не умел. Деревнин сговорился, сделал за него вклад в обитель, отдал под присмотр инокам, имевшим послушание – заведовать богаделенкой. Судя по тому, что из богадельни известий не поступало, Алешенька жил, был по-своему здоров, а годочков ему исполнилось уже двадцать четыре.

Михайлу удалось пристроить писцом в Посольский приказ. Этим сыном Деревнин гордился. Тем, кто в Посольском приказе, такие дороги открыты – иным приказным и не снилось. Они у самого Годунова на виду. А Годунов – все ведали! – государство под себя подмял. Так и говорили: на царство помазанный царь Федор Иванович царствует, а непомазанный царишко Борис – правит. Коли важное дело – к нему и идти. Да еще за спиной у него – женушка, о коей шептали: не к ночи будь помянута. Дочь недоброй памяти Малюты Скуратова.

Однако, пока жив государь, годуновское семейство никуда не денется – еще покойный Иван Васильевич сам сосватал сыну Федору Борисову сестрицу Ирину, словно знал: у Годуновых хватка цепкая, куда там волчьей пасти, за ними сын будет – как за каменной стеной.

А ведь сказывали шепотом, что Годунов-то с Бельским покойного царя и уморили…

Но в приказной избе Земского двора еще и не таких чудес наслушаешься.

Деревнин присматривал сыну невесту – в семействах, близких к Годунову. Коли изловчиться – так, может, когда чадо народится, и сам Борис Федорович соизволит в крестные пойти. То-то была бы удача! Даже не в подарках дело – а годуновского крестника в любом приказе хорошо примут. Разумеется, Деревнин первым делом о Посольском приказе думал. И уже предполагал – как и когда начнет учить внука грамоте, какого опытного немца из Немецкой слободы ему наймет для обучения языкам.

Однако первым делом следовало вложить прикопленные денежки в хороший дом и двор. В этот, на Остожье, ведь жену из почтенного семейства привести страшно. То-то Михайла так и норовит переночевать в Кремле, у приятеля Никиты Вострого, с которым в приказе рядышком сидит, в одну чернильницу они перья тычут. Стыдно ему звать гостей в Остожье…

С одной стороны, нужно отселева съезжать, а с другой – Деревнин, уже несколько лет вдовевший, задумал жениться. А свадьба – расходы, да и после свадьбы молодую жену надобно наряжать. Это тебе не ключница Марья, что после смерти Агафьи согласна спать с хозяином за скромные подарки.

Щуплый Воробей был очень рад, что с ним пойдет статный и осанистый подьячий. И они двинулись потихоньку, несуетливо, беседуя о приказных делах. Воробей в порядке благодарности взялся нести небольшой слюдяной фонарь.

Фонарь был делом необходимым – не для того лишь, чтобы, споткнувшись о колдобину, ноги не переломать, а еще для того, чтобы решеточные сторожа видели: идет человек ведомый, лица не прячет, можно пропустить. А кто без огня – того имать и в тюрьму препровождать, потому – вряд ли что хорошее ночью затеял. Попадались и такие, что пытались зажечь богатый двор, чтобы в суматохе добром поживиться.

Зимняя ночь на Москве была тиха, только дальняя перекличка сторожевых стрельцов на кремлевских башнях эту тишину нарушала. Да время от времени кричали десятские: совершая положенный обход по своей улице, вспугнули вора или даже просто молодца, что тайно пробирался к зазнобе.

Двор Воробья был совсем рядом, когда случилось неожиданное.

– Иван Андреич, слышь-ка? – вдруг прервал толкующего о ростокинских налетчиках подьячего Воробей. – Бежит кто-то?

– Да, от реки.

– Самое время бегать.

– Да уж…

Скрип быстрых ног по снегу приближался.

– Парнишка, что ли?

– Кажись, за ним гонятся.

– Что ж молчит? Десятских надобно кликать.

Десятские недавно голос подали – были не так чтоб совсем рядом, но и недалеко, там, где уже более десяти лет все строили, строили, да никак не могли достроить каменный собор – сказывали, быть ему Зачатьевским.

Из темного переулка вынырнул невысокий беглец, метнулся влево – да и налетел на Деревнина, да и прижался, словно бы с великого перепуга. Преследователи перешли на шаг – должно, заметили двух хорошо освещенных фонарем мужчин.

Сабли с собой Деревнин не таскал, а вот хороший турецкий нож на поясе был, да за голенищем – как водится, ножик-засапожник. Данило также не ходил безоружный.

– Эй, кто там шалит?! – грозно крикнул Деревнин. – Пошли вон, не то десятских кликну, за стрелецким караулом пошлю!

Незримая погоня остановилась.

– Иван Андреич, они так просто не уйдут, они затаились, – сказал Воробей. – Ну-ка, глянь-ка, кого нам Бог послал…

Он осветил лицо беглеца.

– Ох ты! Девка!

Для этого и фонарь не требовался – беглец благоухал розовым маслом.

– Девка, – подтвердил Деревнин. – Ты чья такова? Отчего по ночам носишься, как угорелая?

Ответа не было.

– Нерусская, – сказал Воробей. – Гляди ты, совсем с перепугу онемела. Из Татарской слободы, что ли, сбежала?

– Отсюда до Татарской слободы версты полторы, не меньше. И как бы она проскочила мимо решеток?

– Там тоже на ночь ставят решетки?

– Ставят… И сторожа при них стоят… – Деревнин заглянул девке в лицо, она отвернулась и прикрылась ладошкой. – А вроде бы татарка…

– Косы черные. Да скажи хоть слово! – потребовал Воробей.

Девка молчала.

– Син кем? Сине ничек чакырырга? – Воробей перешел на татарскую речь.

Ответа не было.

– Син татарча?

– Или насмерть перепугана, или не татарка, – сказал Деревнин. – Оставлять ее на улице нельзя.

– Сам вижу.

– Вот что – ты ее к себе возьми, переночует в подклете, утром выпустишь.

Воробей нахмурился, но слово подьячего – закон; вот так-то ослушаешься, а он запомнит и потом найдет способ тебя прищучить.

– Минем белен барыйк, – сказал девке Воробей. – Не разумеет! Ну, Господи прости, Аллах акбар!

– Аллах акбар, – повторила девка. – Сен мусумансын ба?

– Мусумансын, – согласился Воробей. – Что делать, приходится врать. Пойдем, голубушка, у нас ты будешь безопасна.

– А коли турчанка? – предположил Деревнин.

– У турчанок и глаза другие, и лицо. У этой, вишь, личико плоское, глазки узковаты. Хотя… Тюрк кизисин?

Познания Воробья Деревнина не удивили – на Ивановской площади кого только не встретишь, и литву, и армян, послужи там годик-другой – намастачишься и по-персидски малость лопотать. Знал площадной подьячий три десятка слов по-татарски, столько же по-турецки, полсотни – по-польски и по-немецки, даже по-шведски – от пленных шведов научился, которых недавно привели. Этого хватало, чтобы определить, откуда иноземец, довести его до Посольского приказа, пусть там с ним толмачи разбираются, и взять за услугу хоть полушку.

Когда Воробей взял девку за руку, чтобы привести на двор, она свою руку выдернула, всем видом показывая: не дамся!

– Ну, Данило, я с ней постою, а ты беги, приведи кого ни есть из баб, – догадался Деревнин. – С бабой, да еще старой, она пойдет.

Так и сделали. Воробей знал, что Ульянина свекровь Тимофеевна, бабка лет семидесяти пяти, мается бессонницей и, чтобы никого не смущать, летом в хорошую погоду часто сидит ночью в садике, зимой же – просто у кухонного окошечка, вполголоса вычитывая молитвы – больше-то впотьмах заняться нечем.

Тимофеевна пришла, ей объяснили положение дел, она поахала, приобняла узкоглазую девку и повела на двор. Девка не сопротивлялась.

– Слава те Господи! – сказал Деревнин. – Ну, Данило, тебе на том свете зачтется. Ты утром разгляди, во что она одета, составь опись, пойдешь к себе на Ивановскую – занеси ко мне в приказную избу. Может, девку станут искать, так пригодится. Давай фонарь.

До своего двора он добрался без приключений. И нет бы ему задуматься – отчего люди, от которых убегала девка, не попытались как-то наказать ее спасителя. После бессонных и суетливых суток, после того, как улов, три грешные души, был доставлен и сдан в тюрьму, что тут же, возле приказной хоромины, Деревнину было не до умопостроений.

Когда он подходил к калитке, его приветствовали два дворовых пса.

В доме все уже спали. Он прошел на поварню в надежде, что в печи стоит и еще не успел остыть горшок-кашник. Ему хватило света от лампадки, горевшей в углу перед образком Николая-угодника. Горшок был, Деревнин подхватил его ухватом, выставил на стол и по-простому навернул оттуда теплой пшенной каши, приправив конопляным маслицем. Потом вернул ополовиненный горшок в печь – стряпуха Ненила, коли верить запаху, с вечера поставила тесто на хлебы и на пироги, значит, поднимется ни свет ни заря, и это будет почти скоро; пусть бы поела каши.

Потом он пошел в опочивальню, моля Бога, чтобы ключница Марья, с которой он втихомолку сошелся после смерти жены, не прокралась туда с вечера и не заснула на кровати. Марьи не было, и он сообразил – среда же завтра, постный день, в ночь на постный день такие дела возбраняются, и батюшка в церкви, после службы и проповеди, всегда о том бабам напоминает.

Раздевшись, Деревнин рухнул на постель – было не до вычитывания вечернего молитвенного правила. Встать он хотел до рассвета, чтобы бежать в приказ, и ему это удалось.

На кухне уже хозяйничала Ненила. С ней была Марья, бабы развлекались беседой. Одновременно Марья резала вареное мясо и выкладывала его в миску с кашей – чтобы сделать начинку для пирогов.

– Марьюшка, накрой Ивану Андреичу, – попросила Ненила. Она делила поставленное с вечера и старательно вымешенное квасное тесто на большие шматы, чтобы каждый еще отдельно подмесить на доске и собрать в ковригу. Не только руки по локоть были в ржаной муке, но и нос, и щека.

– Оладьи будешь, наш батюшка? – спросила Марья.

– Буду.

Пока ключница пекла большие, «приказные» оладьи в палец толщиной, пока ходила за горшочком меда к ним, Деревнин помолился на образ Николы-угодника. Вычитывать правило полностью не стал – спешил.

Горячие поджаристые оладьи очень его порадовали. Пока ел – даже окончательно проснулся.

– Не послать ли тебе в приказ пирогов? – спросила Ненила. – Ивашка бы снес. Все лучше, чем брать на Торгу. Там такую тухлятину в тесто завернут – три дни будешь брюхом маяться.

Ивашка, соседский парнишка, охотно исполнял такие поручения: Земский двор у Воскресенских ворот в двух шагах от Торга, а на Торгу весело! Вот земский ярыга воришку за ворот сгреб и в приказную избу тащит, вот баба клюкой отгоняет от красивой внучки доброго молодца, вот разносчик пироги с лотка в снег уронил – успевай хватать да удирать!

– Я сваху вчера видала, – сказала Марья. – Сказывала, есть для Михайлы Иваныча невеста – шестнадцати годочков, хорошего рода, батюшка ее в Постельном приказе служит, недавно его туда взяли из Твери, услуги боярину Годунову какие-то оказал. Годунову! То, что нам надобно. Вот он семейство и перевез, а на Москве у него тетка жила, да померла во благовременье.

– У самого Годунова на виду – это славно…

– Девка собой хороша, приданое – теткин двор на Лубянке, у Введенской церкви, дворишко невелик, но жить там можно. И деньгами дадут немало, и мягкой рухлядью. Я свахе сказала взять у отца роспись приданого, принести, ты сам поглядишь.

– Погляжу… – Деревнин подумал о Воробье; вот кому дать ту роспись и отправить лазутчиком на невестин двор.

– Поел, батюшка? – спросила Ненила. – Или еще оладушек пожарить?

– Сыт по горло, до обеда продержусь. Пойду я, благословясь, – Деревнин встал из-за стола. – Марья, я рубаху порвал. Почини. На постели оставил.

– Починю, наш батюшка.

При людях она его почтительно называла, а наедине – могла даже Ивашкой.

На дворе залаяли псы.

– Кого там нечистый принес? – спросил Деревнин. И ведь угадал – ангелы-то приводят вестника, несущего добрую весть, а нечистая сила – такого, что с неприятностями.

Это оказался Данило Воробей. Псы его узнали и пропустили.

– Батюшка Иван Андреич, беда!

– Что стряслось?

– Девку нашу порешили!

– Как порешили?! Что ты врешь?!

– Удавили, Иван Андреич!

– Где, как?

– На двор к нам залезли, пса, видать, прикормили. Они, сукины дети, следили за нами и подслушали, что мы девку в подклете уложим. А пес, паскуда, чуть живой валяется! Что сожрал – то выблевал, старый дурак. Может, потому и жив остался…

Деревнин помолчал.

Воробей смотрел на него с надеждой.

– Идем к тебе, – сказал подьячий. – Светает, девку разглядим, может, что и уразумеем.

И вздохнул: пора бежать в приказную избу, а тут еще покойница…

На дворе у Воробья было полное смятение: Ульяна рыдала, Тимофеевна довольно громко молилась, Аверьян сидел у дверей подклета на чурбаке и ругал ополоумевших баб.

– А все ты, твои затеи! – напустился он на Воробья. – Приняли в дом шпыня ненадобного!..

Он сильно не уважал ремесло площадного подьячего.

– Цыц, – даже не слишком грозно сказал Деревнин. – Будешь лаяться – не посмотрю, что обезножел, в приказ сволоку.

– За что?!.

– За то. Данило Петрович мое приказание исполнял. А ты бабам не велел пса хорошо кормить, вот он у тебя всякую дрянь и жрет.

Тут Аверьян и заткнулся – Деревнин словно под дверью подслушивал, как он костерит Ульяну за лишние расходы по хозяйству.

– Запали лучину, – сказал Воробей сестре. – И тащи сюда живо.

Оба подьячих, приказный и площадной, вошли в подклет. Там на лавке лежала девка с запрокинутым лицом.

Воробей держал лучину, пока Деревнин наскоро осматривал покойницу.

– Душили руками, – сказал он. – И ручищи здоровенные. За что ж ее так? От кого убегала?..

– Насиловать хотели?

– Нет, из-за такой глупости не убивают. А, статочно, с Крымского двора девка! – догадался Деревнин. – Там теперь посольство какое-то из степей. Это, поди, их девка. И бежать от Крымского двора ей было недалеко – до реки, да через реку, да тут же, сотни сажен не будет, и твой домишко.

– Они что же, с собой девок возят? – удивился Воробей.

– Отчего ж им не возить? Посольству из тех степей добираться не менее месяца, а то и все три, да сколько на Москве жить – неведомо, вот иной и берет с собой женку… Коли там, на Крымском дворе, мужик свою бабу гонял, то понятно – побежала, куда ноги несут. Но убивать? И ведь не сгоряча убил – еще вернулся на Крымский двор, взял отраву, потом – сюда… Темное дельце, брат Данило.

– Темное-то темное, а как быть?

– Как быть…

Воробей глядел на Деревнина с надеждой: он спрятал у себя девку по прямому приказанию подьячего – стало, подьячий за нее и в ответе.

Деревнин уже сам был не рад собственному милосердию. Куда девать тело? Звать решеточных сторожей, которые еще не разобрали бревен, перегораживавших улицы? Опасно… Идти на Земский двор, там взять сани, в которых обычно возят покойников? Еще того хуже. Ввергать Воробья в беду подьячему не хотелось.

– Вот что, брат Данило. Ты наши порядки знаешь – коли у тебя на дворе мертвое тело явилось, так и вина – твоя.

– Как не знать! Оттого-то и правды не добьешься – коли кто на улице увидел, как злодеи человека порешили, так и помочь страшно, убегает без оглядки. Схватят над мертвым телом – виновен!

– Так ты, Воробей, бабам своим прикажи помалкивать, а тело ночью вынеси ну хоть к реке.

– Батюшка Иван Андреич, не смогу, слабосильный я.

Это была чистая правда.

– Тогда… Тогда положи на дворе, снегом закидай, я найду человека, чтобы помог. Ничего с тем телом в сугробе не сделается. И чтоб бабы молчали! Я их знаю, они дуры. Как раз тебя под большую беду подведут. Сможешь с ними управиться?

– Ох… – Воробей вздохнул. Всем хозяйством заправляла Ульяна, коли ее разозлить – может и со двора согнать.

Деревнин нахмурился. Ежели бабы распустят языки и Воробья схватят – придется вызволять его, тратить деньги, идти на поклон к объезжему голове, чьи люди первыми прибегут к мертвому телу, потом к князю Гагарину, своему самому главному начальнику.

Подьячий повернулся к Ульяне.

– Если ты, дурища, хоть слово сбрехнешь – у нас на съезжей тебе всю спину кнутом обдерут. Сам скажу: ты-де ту девку увидела, как она в подклете сидит, и ты-де ее от злости удавила. Кому больше веры – Земского двора подьячему или тебе, дуре?

Ульяна закивала. Эту беду, похоже, удалось избыть.

– Я в приказ пойду. А ты, Данило Петрович, прежде чем тело в сугроб закапывать, сделай опись всего, что на нем найдено, потом мне доставишь. Как знать – может, ту девку уже ищут, может, родня с ног сбилась и к нам на Земский двор прибежала.

Взяв лучину, Деревнин вышел во двор. Двор был невелик, у входа в подклет Воробьево семейство все истоптало, но у ворот подьячий обнаружил следы.

– Мать честная, это что ж за топтыгин приходил?

Следы были огромные и косолапые.

– Ишь ты, левой ногой больше, чем правой, загребает. След приметный, и сразу видать – топтыгин у нас рослый.

Присев на корточки, Деревнин привычно измерил следы растопыренными пальцами и перевел то, что получилось, в вершки.

– Семь вершков, – задумчиво произнес он. – Детина, значит, чуть не в сажень ростом. Татары ж таковы не бывают, а киргиз-кайсаки – им родня… Откуда ж притащился такой Голиаф?

Как многие московские жители, из Ветхого Завета он помнил то, что увлекательно: про царя Соломона, про Юдифь и царя Олоферна, про Иосифа с тощими коровами, про пастушка Давида, что из пращи убил великана Голиафа.

Измерил он также след поперек, и вышло два с половиной вершка, что тоже немало. С тем Деревнин и ушел.

В приказной избе он полез в короба – память подсказывала, что было дельце, когда ограбили обоз с битой дичью, налетчиков не сыскали, но один из возчиков дал их точные приметы. Найти нужные столбцы в свитке длиной в три сажени – дело непростое, разматывать и сматывать помогал писец, четырнадцатилетний Митя, взятый на Земский двор не просто так, а по упросу боярыни Юрьевой, парнишка был племянником мамки ее младшей дочери.

Потом в приказную избу стрельцы привели самого из троих жалкого налетчика. Сказался Ермишкой Шилом. Отчего Шило? Надо полагать, наловчился сей причиндал ловко совать меж ребер…

Ермишку, пока брали налетчиков, порядком потрепали, руку из плеча выбили, оба глаза подбили, и Деревнин рассудил: пусть сперва этот горемыка все про товарищей выложит как на духу, а потом уж можно двух других поодиночке расспрашивать. Врать будут, это понятно, и опытный подьячий даже даст им такую возможность. А как поверят, что Деревнин проглотил тухлятинку, так он и рявкнет, да кулаком по столу, да тот кулак к налетчикову носу поднесет: а ну, нюхай, чем пахнет!

Их, привезя ночью, нарочно рассадили по разным углам сырого тюремного подвала, чтобы не могли сговориться да, стуча от холода уцелевшими в стычке зубами, поразмыслили о своих грехах и о своем горестном грядущем. Теперь Деревнин готовился пожинать плоды этого правильного решения.

Шило и без кулака начал все выкладывать, не забывая выгораживать себя, сиротинушку. Сидевший рядом с Деревниным Митя только успевал заносить эту жуткую исповедь на листки, которые потом предстояло склеить в столбцы. Митя служил всего лишь третий месяц и очень старался, за то Деревнин ему покровительствовал. Была, впрочем, у подьячего тайная мысль, нечто вроде договора со Всевышним: вот я тут, у себя в приказной избе, буду добр к Митеньке, а в Посольском приказе дьяки и подьячие будут добры к Михайле.

Потом Деревнин велел стрельцам уводить Ермишку; кормить до ночи, впрочем, не велел, хватит с него утреннего ломтя хлеба, лиходею поголодать полезно и даже душеспасительно. А вот о своем пропитании позаботился – вышел размять ноги на Торг, взял там у знакомого надежного разносчика пирог с капустой, да другой – с яйцами, да тут же и сбитеньком побаловался.

В приказной избе товарищи сказали Деревнину, что его парнишка на крыльце дожидается. Подьячий, еще не успев скинуть шубу, вышел на крыльцо – и точно, отрок лет десяти, но не из бедного житья, в добротном тулупчике, в чистых онучах и даже новых лаптях, хороших, с кожаной подковыркой.

– Я подьячий Деревнин. Чего тебе? – неласково спросил Деревнин. Парнишка испугался и даже съежился.

– Кто тебя послал? – не дождавшись ответа, вдругорядь спросил подьячий.

– Дядька…

– Чей дядька?

– Дядька Мартьян…

– Ты в лавке, что ли, у него служишь? – догадался Деревнин.

У приятеля своего, купца Мартьяна Гречишникова, он бывал дома, когда звали к богатому застолью, домочадцев знал в лицо – то есть домочадцев мужеска полу, поскольку Гречишников очень не одобрял, когда его бабы и девки выходили к гостям. Этого парнишку он там вроде не встречал.

– Служу…

– Так с чем тебя послали-то?

– Дядька Мартьян велел – чтобы к нему… – Парнишка запнулся и совсем тихо выговорил: – Жаловать изволили…

Подьячий усмехнулся – такие словесные выкрутасы были для гонца в диковинку.

– Передай – вечером к нему буду. Беги!

Такой призыв мог означать все что угодно. Могло статься, что купцу доставили дорогое заморское вино и он желает выпить в обществе давнего приятеля. А могло статься, что случилось недоразумение, в котором он сам разобраться не может.

Оказалось – и то и другое.

Приказав ключнице устроить на краю стола богатое угощение и выпроводив ее, Мартьян Петрович сказал:

– Иван Андреич, совет твой потребен. Тут у меня в хозяйстве нестроение вышло…

– Какое, Мартьян Петрович?

– Некое нестроение… Блудное то бишь…

– Так говори. Я не красная девица, румянцем не зальюсь. Знал бы ты, сколько этих блудных нестроений у нас в приказных столбцах имеется. Только еще корову никто спьяну не огулял, а все прочее, кажись, уже было.

– Приказчик мой, Онисим, да ты его знаешь… – Купец вздохнул. – Дурак он, хоть и мой приказчик. Старый дурень. Все ему в один голос: не женись ты на этой Дарье да не женись! На родню ее погляди! Не диво, коли явится, что та родня Стромынку оседлала! Видел бы ты их! С такими ручищами только в стеношники идти, на льду в стенке биться, государя тешить. А он уперся: женюсь, да и только!

– Про Стромынку – сгоряча сказано или кое-что ведомо? И кем сказано?

– Да всеми! Я чай, сгоряча. А, статочно, и впрямь портные – под мостом вязовой дубиной шьют.

Так заковыристо в народе обозначали тех лесных налетчиков, что поджидают добычу, хоронясь под мостом.

– Имена и прозвания потом скажешь. Может, и впрямь в наши столбцы затесались.

– Аникины они, Федот да Гаврило. Оба кожемяки. А она, Дарья, сказывали, честная вдова. Сказывали! Языки бы им калеными клещами!.. Повенчался мой дурень на этой Дарье. Стали жить. А у Онисима сынок – Архипка, ему уж шестнадцатый. Думали учить его, чтобы потом женить и поставить в приказчики, а до того я его в ту лавку, что ближе к спуску, определил. Так парень два и два сложить не умеет. Погоди, не смейся, рано смеешься.

Мартьян Петрович отхлебнул из кубка пряного заморского гипокраса.

– Ты сказывай, сказывай…

– А ты пей да слушай. Архипка на коленях батьку просил: не бери нам мачеху! У Онисима-то еще две дочки. Коли рассудить – баба ему в доме нужна. Да только не эта Дарьица мокрохвостая. Ну, стало, повенчались они. И Архипка стал за мачехой следить. Сам додумался или кто надоумил – Бог весть. Статочно, бабы. Следил, следил – может, начнет из дому добро выносить? А выследил ее с молодцом на чердаке. Шум поднял, с тем молодцом сцепился. Люди сбежались. Как полячишки говорят – гвалт!

– Да, отменное словечко. – Деревнин тоже отхлебнул гипокраса, приготовленного из дорогого красного вина, в меру приправленного корицей и мускатным орехом, но чересчур, на взгляд подьячего, сладкого; видеть, бабы гречишниковского семейства, норовя сделать как лучше, переложили меда.

– За Онисимом послали, он прибежал, чуть жену насмерть не зашиб. Из дому выгнал чуть ли не в одной рубахе. Она к братьям своим побежала. Они оба – недаром кожемяки, силища в руках – сам разумеешь… А братья через два дня подкараулили Архипку да начали лупить. Хорошо, добрые люди поблизости случились, поп какой-то мимохожий вмешался, дай ему Бог здоровья, сразу отняли парня. И эти братья Аникины грозились совсем его убить.

– Ну так приходи к нам в приказ, пиши кляузу, я научу, как составить, делу тут же ход дадим. Пусть кожемяки Бога молят, чтобы батогами отделаться.

– Приду, да только… Просьбишка у меня, Иван Андреевич. Спрятать надобно Архипку. Они же за моим двором следят. Оба злы, как черти. А у них еще товарищи, такие же безмозглые, только и умишка, что в кулаках. А он же не может безвылазно у меня в чулане сидеть, до ветру сбегать надобно, да и скучно ему там. Что им стоит перемахнуть через забор да ткнуть Архипку ножом? Потом хоть самому Годунову жалуйся – с того света не вернешь.

– Ты его, выходит, приютил?

– Да. У себя пока спрятал. Мой кум Василий собирается в Муром за солью, да с ним еще наши купцы, поедут двадцатью санями. Я бы с ними Архипку и выпроводил. Там бы его хорошему человеку с рук на руки сдали, там бы и остался.

– Да коли он никакого ремесла не знает?

– Пусть мешки в амбарах таскает! – вдруг рассвирепел купец. – Говорил я дурню Онисиму! Говорил! Да хоть бы его к сапожнику в ученье отдал! Пусть бы всю жизнь подметки приколачивал! Так нет же – единое чадо мужеска пола, наследничек!

– Грамоте знает?

– Молитвослов по складам разбирает. Нет, в приказ его нельзя брать. Может, там, в Муроме, его женят? Там бы остался, от меня подалее, глаза б мои на него не глядели!

– В шестнадцать он уж жених. – Деревнин вспомнил о Михайле. По решению Стоглавого собора, случившегося чуть ли не полвека назад, женить можно даже с пятнадцати, и того решения никто не отменял. Михайла, выходит, уж лет шесть как жених, и ведь просил сын, чтобы посватали хорошую девку, просил!.. Может, та, о которой говорила утром Марья, подойдет?

– Но когда обоз снарядят – неведомо. Сделай божескую милость, помоги спрятать! К тебе на двор эти сукины сыны не полезут. Настолько у них ума, поди, хватит. Охота им с Земским двором связываться!

– Ну что же… Придется помочь, авось на том свете зачтется. Вот что – я завтра, как начнет темнеть, к тебе соседа, Тимошку, пришлю. А ты дай ему деньгу.

Тимошка, здоровенный парень, нанялся на строительство будущего Зачатьевского храма, как пошутил Деревнин, конно, людно и оружно, то бишь – со своими санями и своей лошадью.

– Деньгу-то дам. А ты Архипку в Остожье, что ли, спрячешь? Или иное место сыщешь?

– Сперва – в Остожье. Дале – как Бог даст. Только растолкуй, где Тимошке с санями ждать, чтобы твоего Архипку к нему неприметно вывели. А там, в санях, будет солома, он в солому зароется и так поедет.

На том и расстались.

Подьячий вернулся на Земский двор, где остались незавершенные дела и дремал в ожидании Митя. Стало вроде потише – главная суматоха была там с утра.

Деревнин не собирался раньше положенного времени уходить из приказной избы, а лишь когда православный люд потянется к церквам. Он хотел было отстоять службу, да ноги уже не держали и соображение отказывало, того гляди, рухнешь в Божьем храме на пол да и уснешь, свернувшись калачиком. Дома подьячий хорошо поел и ушел спать, а переговоры с Тимошкой решил поручить Марье – и ей же следовало встретить потом сани с Архипкой. Марья ловка, бойка, ей это будет в забаву. Опять же – у нее по всему Остожью соседки, подружки и кумушки, потом найдет куда на время пристроить парня.

А дружба с Гречишниковым подьячему пригодится. Услуга за услугу – на том мир стоит.

Все это время Деревнин думал, как бы поскорее освободить Воробья от мертвого тела. Коли по уму – так хорошо бы его подбросить к Крымскому двору. Это его новых обитателей девка – пусть они с ней и разбираются. Других забот хватает. Хотя за наглость убийц и следовало бы наказать.

Кто там теперь поселился – Деревнин плохо понимал. Он спросил у приказных на Земском дворе, но они мало что могли поведать. Пришел караван из каких-то дальних степей, с целым табуном лошадей, с верблюдами, и что они делают за ветхим, наскоро залатанным и бревнами подпертым забором, охраняемые стрельцами, – не деревнинского ума забота. Одно слово – орда. И коней, сказывали, как истинные ордынцы, режут на мясо. Хотя кое-что припомнить он все же мог – на Москве живет в заложниках то ли сын, то ли племянник, то ли киргизского, то ли еще какого хана, так, может, посольство с ним как-то связано. О делах, не имевших прямого отношения к Земскому двору, Деревнин старался не знать лишнего – он не Змей Горыныч, башка на плечах всего одна, да и та от избытка сведений скоро вдоль и поперек треснет.

Вот ежели бы на Крымском дворе случилась неприятность да прибежали оттуда в приказную избу с жалобой, то пришлось бы разбираться, кто таковы и зачем пожаловали. А коли молчат, то до них и дела нет.

Наутро в приказной избе, как всегда, толпился народ: иной приволок кляузу, составленную площадным подьячим, и пробивался с ней к самому судье, в худшем случае к дьяку; иной стоял с корзинкой, в которой было подношение подьячему, занятому его делом; иной держал за шиворот собственноручно пойманного и приведенного вора, при этом рожа вора вся была в кровавой юшке; иной с львиным рыком навис над столом, за которым уже трудились писцы и подьячие, потрясая оторванным рукавом шубы. Все это был московский люд, гомонящий и яростный, а никаких гостей с Крымского двора не наблюдалось.

Деревнин удалился в отдельную каморку, чтобы отобрать сказку у второго налетчика. Тот сказался Авдейкой Кривым, и точно – был крив. В старых сказках, извлеченных из позапрошлогодних столбцов, говорилось о кривом человеке со шрамом поперек лба, что, ловко орудуя кистенем, до смерти убил попа из Кисловской слободки. Шрам точно был, летучий кистень у Авдейки отобрали стрельцы. Налетчик врал напропалую. Подьячий понимал, что на тот свет молодцу неохота, но уж больно много грехов накопилось. Они пререкались до самого обеда, причем ловкий Деревнин вызнал много любопытного и уже знал, откуда можно извлечь Авдейкину зазнобу и его престарелого родителя.

В обед же пришел Воробей.

– Как тобой сказано, то в точности исполнено, – сказал он.

– Опись принес?

– Принес.

– Давай сюда.

Воробей протянул листки.

– Вот она. Под подол, ты уж прости, не заглядывал, а что сверху…

– «Шуба на бобре», – прочитал Деревнин. – «Под ней халат тонкого сукна, рудо-желтый, с нашитыми узорами. Под халатом порты широкие, как мужские. Сапоги с меховой оторочкой, красные. На шее цепь с тремя подвесками, одна под другой, серебряная, кольца большие, в подвесках самоцветы, название неведомо. Серьги черненого серебра. На правой руке, на пальце, перстень с бирюзой, остроносый…» Как это – остроносый?

– А вот так. – Воробей пальцем нарисовал на столе фигуру. – С одного конца, что ближе к тулову, округлый, а с другого – вроде наконечника стрелы. На клюв похоже. Ульяна божится, что такое видит впервые.

– Не пошла по соседкам хвостом мести?

– Нет, дома сидит.

– Это хорошо.

– Так когда же?

– Дай срок. Авось не протухнет.

Не сильно этим утешенный, Воробей ушел. Деревнин понимал – мало радости держать у себя на дворе, в сугробе, загадочное мертвое тело.

У него хватало забот, иначе он бы задумался, отчего Ульяна так скоро присмирела.

Вечером он отправился в Остожье, где уже ждал Тимошка с санями. Растолковав, что предстоит сделать, Деревнин уселся в те сани и поехал к Гречишникову.

– Твоего Архипку ждут в переулке, там, где кривая ветка из-за забора нависает. Пусть бежит во всю прыть и валится в сани, тут же мой Тимошка мерина хлестнет и умчит детинушку. Ни один кожемяка его не догонит – ноги у них коротки, – сказал он купцу. – А я у тебя покамест посижу. И вели своим молодцам прогуляться дозором вдоль забора – не караулят ли там меня кожемяки.

– Вот тебе десять копеек на его прокорм. Не хватит – добавлю.

– Ты уж поскорее, Мартьян Петрович, обоз снаряжай.

Из молодцов, служивших в гречишниковских лавках, женатые жили с женами при родителях, а двое неженатых – при купце, где им отвели подклет и стелили не войлоки на полу, а тюфяки на лавках. Они же, убедившись, что злобные братья-кожемяки убежали за санями и не вернулись, пошли к знакомому извозчику, вместе с Деревниным, несколько попетляв по длинным переулкам, доехали до Остожья, а оттуда вернулись домой.

Подьячий вошел в сени, отряхнулся от соломы, которую ради тепла извозчик щедро навалил в санки, и принюхался. Бабы наготовили пряженых пирогов, жирных и очень вкусных. Они лежали в латке, залитые горячим растопленным салом, и благоухали так, что за версту можно было учуять.

Архипка, спасенный от кожемяк, сидел на поварне и ел пирог.

– Ну, вставай, Аника-воин, – приказал Деревнин. – Дай-ка на тебя погляжу.

Архипка встал со скамьи.

Парнишка на вид был совсем обыкновенный – кудлатый, уже в меру плечистый, лопоухий, нос репкой, такого в толпе на Торгу разве что по кафтанишку признаешь.

– Жених… – пробормотал Деревнин. – Что, крепко они тебя поколотили?

– Крепко. Да и я им тоже!..

– Будет врать-то. Они – молодцы в самой силе, кто ты против них?

– Я Федьке зуб выбил. То-то он взбеленился!

– Суров. Грозен. Как же с тобой быть? Пока обоз соберется – у меня поживешь, что ли… Да ведь я дармоедов не люблю. Батюшка твой тебя разбаловал, Мартьян Петрович вовремя тебя у него не отнял да с обозом куды ни есть не отправил. Какая от тебя в хозяйстве польза?

Подьячий говорил строго – строже некуда. Не дитя перед ним, чай, пусть за ум возьмется. Пусть уразумеет – с него теперь спрос, как со взрослого.

– Не знаю…

– Вот и я не знаю. Ненила, заставь его завтра в подклете старый скарб разобрать. Там, поди, еще с времен царя Гороха всякое дерьмо валяется. Потом попросим Тимошку, он вывезет и куды ни есть свалит. А коли что путное найдется… Ну, вы с Марьей сами толковые бабы, не дадите добру пропасть.

Потом решили, где Архипке спать: да тут же, на поварне, бросить ему войлок на пол, возле печки, будет тепло и хорошо. Ночи две или три так поживет, пока Марья и Ненила его в ином месте не пристроят. А там уж и обоз до Мурома.

Деревнин сам спустил дворовых псов с цепи. Ежели кожемяки все же выследят Архипку, на двор лезть побоятся. А потом отправился к Воробью.

– Завтра ночью придешь ко мне, дам тебе детинушку… для известного дела…

– Это было бы хорошо…

– Сам знаю, что хорошо.

На следующий день, придя домой, Деревнин выслушал отчет Марьи: в подклете найдены старая шуба, невесть чья, лубяные короба со всякой непонятной дрянью, сломанная прялка, доски, неведомо для чего припасенные, узел с тряпьем, горшки с трещинами и битыми краями, а также вполне еще годные, ежели подлатать, суконные полавочники. Ненила же сказала, что Архипка всем хорош, не перечит, да только ест – как трое здоровенных молодцов, из тех, что мешки с зерном на баржи таскают.

– Купец дал кормовые деньги, дней на десять – по деньге с полушкой на день. Так что не ворчи и доставай из печи, что Бог послал.

И очень вовремя Ненила выставила на стол огромный горшок-кашник. Во дворе залаяли псы, но не злобно, а весело.

– Михайлу, поди, встречают, – сказала Марья, метавшая на стол миски и плошки с квашеной капусткой, с груздями и рыжиками солеными, с огурчиками махонькими солеными, особо – маленькую плошечку с опятами, другую – с икоркой ястычной, третью – с мелкими, как тараканы, снетками. Было и сало двух видов, соленое и копченое. Последней Марья водрузила посередке большую толстую ковригу – резать ее на ломти следовало хозяину дома.

Сало Деревнин не одобрил было – сало обычно ел с утра. Но догадался – роскошь ради Михайлы. Марья после смерти жены Агафьи растила парнишку и старалась его баловать.

Вошел сын и, сняв шапку, перекрестился на Николу-угодника, которого Ненила держала на кухне, утверждая, что он по части стряпни тоже знатный помощник.

Михайла был так хорош собой, что любой батюшка бы таким сынком гордился: статный, плечистый, румяный, кровь с молоком, кудри и шелковистая бородка – темно-русые, глаза в богатых ресницах – серые, улыбка – светлая, радостная, зубы – чистый жемчуг. Сразу видно: сейчас только личико округлое, а войдет в мужские года – станет осанист и дороден, не хуже иного боярина, дородство – тоже дар Божий, вон товарищ по Земскому двору Кузьма Устюжанин тощ, сквозь кафтан ребра перечесть можно, и сколько бы ни ел сладкого и жирного – хоть бы фунт мяса на те ребра нарос. И у себя в приказе Михайла на хорошем счету.

Марья рассказывала – свахи вокруг двора вьются, перед ней лебезят: понимают ее положение при хозяине. Сама же она держит их в строгости и лишь о самых достойных невестах докладывает хозяину, и это правильно, иначе бы Иван Андреевич от такого избытка совершенно ненужных сведений озверел.

– Ну, здравствуй, сынок, – сказал Деревнин. – Утешил батюшку, и года не прошло – явился!

Не то чтобы он был сильно недоволен, а хотел показать отцовскую строгость. Все-таки Михайле лучше жить в Кремле, где на дворе у Вострых ему и стол, и даже мыльня. Иное дело – хорошо бы убедиться, что сын не нахлебник, а дает хозяйке деньги за прокорм, платит дворовым девкам за стирку портов и рубах.

– Прости, батюшка, служба, – ответил сын.

– Ладно уж. Садись. Ненилушка, дай ему ложку.

Михайла скинул шубу, которую Марья тут же вынесла в сени, и Деревнин невольно улыбнулся: сын вырос славным молодцом.

Сын же глядел на отца с некоторой тревогой: что, когда приискал невесту и велит завтра же – под венец?

Жениться Михайла желал, в его годы надобно, чтобы жена ждала со службы и от стола уводила в опочивальню, на чистую постель, а не тискаться по чуланам с беспутными дворовыми девками. Да только отцовский замысел он знал – непременно взять невесту из такой семьи, что поближе к Борису Федоровичу. Красавицу Деревниным не отдадут, а постараются сбыть с рук воронье пугало.

В Кремле Михайла нагляделся на красивых девок, особенно когда они, собираясь в храм на службу и в крестный ход, наряжаются во все лучшее. Забава была у приказной молодежи – глядеть на такой крестный ход с высокого крыльца, перемывая девкам и их родне косточки. Девки и женки про то знали и норовили проплыть со смиренным видом, опустив глазки; как знать, кто из этих веселых обалдуев окажется вдруг женихом.

Михайла еще никого себе не приметил, а отцовской воли побаивался.

– Марьюшка! Куда ты запропала, садись! – крикнул Деревнин. – Архипка! И ты садись.

– Это что еще такое? – спросил Михайла про Архипку.

– Хочу на службу к нам в приказ определить, а пока вот откармливаю, – отшутился подьячий. Потом он благословил трапезу и все же рассказал про Архипкин подвиг.

– А что, батюшка, может, отрок на Земском дворе и впрямь пригодится. Грамоте знает? – спросил сын.

– То-то и оно, что ни в зуб толкнуть.

Архипка покраснел.

Как следует поев, Михайла, по отцовскому примеру, расслабил пояс.

– Ты у нас ночуешь? – спросил Деревнин.

– Да. Хочу две рубахи взять, да портов две пары, да подушку – Семеновне обещал.

Семеновна была матерью его друга Никиты.

– Что ж, у Вострых подушек мало?

– У них дед болеет, сидеть может, лишь подушками обложившись.

– Поди, уж на ладан дышит… – Деревнин вздохнул, деда того он знал очень давно, сам был парнишкой, а Вострый уже бороду с проседью носил.

Михайла развел руками – похоже, дело шло к панихиде.

Женщины убрали со стола, Марья выдала Архипке его войлок, выдала тулуп – укрыться, когда ближе к утру печка остынет, парнишка лег в самом теплом месте и стал слушать беседу старших.

– А теперь расскажи, чадушко мое ненаглядное, кто поселился на Крымском дворе и для чего те люди приехали, – потребовал Деревнин.

– Они, батюшка, киргиз-кайсаки, вроде ордынцев, да не совсем, – несколько удивившись, ответил сын.

– А какой веры? Муллу с собой, чай, привезли?

– Муллу привезли. Он с нашим, московским муллой сошелся. Нашего к нему пускают, а его со двора – нет, не выпускают…

– Как, у нас и свой есть?

– В Татарской слободе, а ты не знал?

Деревнин пожал плечами – мог бы и догадаться, хотя на Москве много крещеных татар, которым мулла без надобности.

– Сказывали, с крыши сарая уже пять раз в день кричит, зовет молиться, – продолжал сын. – Еще откормленных лошадей привели – резать на мясо. А баранов им наши татары пригонят.

– Так на что они сюда всей ордой притащились?

Михайла задумался.

– Может, ты, батюшка, помнишь, в котором году мы Кучум-хана воевали?

– Да мы уж лет пятнадцать с ним воюем. Погоди-ка… Его наши казаки разбили в тот самый год, как царевич Иван скончался. Но ты про Ивана помалкивай – сказывали, покойный государь его так посохом ударил, что оттого смерть приключилась.

Михайла покивал. Необходимость молчать о многих делах он в Посольском приказе уже усвоил.

– А на что тебе Кучум-хан? – спросил Деревнин.

– На его стороне воевал Ораз-Мухаммад, то ли киргиз-кайсацкий царевич, то ли вроде царевича, то ли целый султан, поди разбери, как у них там, в орде.

– Это все я помню…

На самом деле – почти не помнил. Но как это сыну показать?

– Тот Ораз-Мухаммад, по батюшке – Онданович, точно царевич, да еще знатного рода. Его наш воевода Чулков пленил и в Москву отправил. И тут наш Борис Федорович с ним сговорился. Сделал его воеводой, посылал шведа воевать. Живется ему тут хорошо, хотя многие считают его аманатом. Коли вдуматься – аманат и есть, потому что домой его не отпускают. И вот киргиз-кайсацкий Тауекель-хан прислал за ним посольство с дарами – чтобы его домой отпустили. Посла звать Кул-Мухаммад, как по батюшке – пока не знаем. По-русски не разумеет, привез с собой двух астраханских татар – толмачей.

– Вот оно что.

– Сам знаешь, Крымский двор был заброшен, домишки там еле держатся. Так киргиз-кайсаки поставили свои войлочные круглые дома. Для нас – диво: как в таком можно зимой жить? А они не мерзнут. Довольны. И скот там при них, и лошади.

– И стенки войлочные? Как же держатся?

– Не знаю, я внутри не был. Мы с Никитой туда нашего дьяка сопровождали, один только раз нас туда пустили, их стерегут, чужому туда не попасть. Боярин Годунов велел стрелецким караулам день и ночь вокруг Крымского двора ходить. Ни они выйти не могут, ни к ним гость прийти. Одного лишь человека выпускают – да я тебе про то потом расскажу.

– И верблюды там есть?

– Да, батюшка, и кони, и дойные кобылы, и дойные верблюдицы, нас верблюжьим молоком угощали. Лошади, на которых они приехали, к морозу привычные, умеют траву из-под снега добывать. А еще привели дорогих лошадей, тех поставили в особом сарае, укрывают, теплой водой поят. А охотничьих псов они уже отправили к государю – думали, он на охоту выезжает.

Деревнин вздохнул. Очень ему хотелось, чтобы государь был такой, как полагается – и на охоту ездил, и вверху, в царицыных покоях, полдюжины детишек бегало.

– А что за псы? – спросил он.

– Редкой и дорогой породы – тайганы. Там, в степи, их самым знатным людям дарят. Такой тайган в одиночку может волка затравить, вынослив, умен. Да что толку…

Михайла тоже сильно огорчался, что государь каждую неделю выезжает на богомолье, а в лес с охотниками – никогда.

– Киргиз-кайсацкое посольство, значит… Так ведь их царевич сам с ними не поедет, на что ему степь? Тут-то он воевода! Сказывали, на пирах по левую руку государя сидит! – воскликнул Деревнин. – Хотя, может статься, царевич – предлог, а надобно им от нас нечто иное. И что, баб они с собой тоже привезли?

Михайла пожал широкими плечами.

– Без баб им по их вере, поди, нельзя. Уезжает человек чуть ли не на год – как ему без бабы? Он же привык, что у него много жен.

– Как бы узнать по тех баб? А? Сынок?

Сынок невольно рассмеялся.

– Да что тебе, батюшка, узкоглазую ордынку подавай? Чем тебе наши-то не угодили?

– А ты узнай. Окажи отцу такую милость, – тихо, но строго сказал Деревнин.

Деревнин сидел в теплой приказной избе и с помощью Мити сличал записи. Потом следовало их склеить в столбцы, а каждое место склейки заверить своей подписью; дело ответственное, не терпящее неряшества. Справа и слева шла обычная приказная жизнь – справа костерили на все лады дурака, который спьяну чуть не поджег собственный дом, слева сотский растолковывал подьячему подробности запутанного спора между владельцами двух дворов из той сотни, за которой он надзирал. Деревнин уже привык не обращать внимания на этот шум.

– Батюшка!..

Деревнин повернулся и увидел собственного сына. Увидел – и обрадовался.

Сынок редко жаловал к батюшке на Земский двор; обычно это было связано с прорехой в кошеле. Разумеется, батя не отказывал чадушку в скромном вспомоществовании. Единственный, чай!

– Сколько тебе?

– Батюшка, я по делу. Дело важное, отойдем-ка в сторонку.

Сын и выглядел, и говорил так, будто стряслось непоправимое несчастье.

– Митя, сверяй пока сам, – велел Деревнин, – да не склеивай, лишь складывай.

В Земском дворе были, понятное дело, закутки для таких бесед. Подьячий повел туда сына – и вдруг заметил, что за Михайлой идет его приятель Никита Вострый, тоже имеющий очень озадаченный вид, а за Никитой – человек нездешнего облика, степняк в белом войлочном колпаке.

Никиту Деревнин знал не первый год, но всякий раз, встречая, ощущал тревогу: что-то было в этом молодце непонятное. Ростом – вровень с сыном, но в кости тонок, лицом бледноват, и хотя черты точеные, как на иконе старого письма, а взгляд светлых глаз вовсе не иконописный. А сейчас – брови сошлись, уголок рта слева чуть подергивается; видать, молодец сильно обеспокоен.

Чутье у Деревнина за тридцать лет приказной службы выработалось – не приведи господь, обычному человеку с таким чутьем было бы просто страшно жить на белом свете. Он понял: стряслось что-то воистину опасное, причем опасное – для него самого, Ивана Андреевича Деревнина.

– Ну, говорите, – сказал он всем троим. Михайла с Никитой переглянулись.

– Говори ты, – сказал товарищу Никита. – Ты лучше знаешь, как у земцев полагается.

– Вот, батюшка, человек из киргиз-кайсацкого посольства, звать Бакиром. Его с семьей сюда привезли, чтобы оставить при Посольском приказе, а от нас человек поедет к Тауекель-хану – учить киргиз-кайсацкое наречие и особу государя при том дворе представлять. Бакиру же велено не только русскую грамоту освоить, но еще польскую и немецкую. Время такое – нельзя одним языком жить… Персидский и арабский он знает, но хану угодно, чтобы и другим языкам стал навычен – мало ли с кем придется дело иметь. Ему будут куплены книги в Немецкой слободе и у поляков, наши книги, с пустыми руками не отпустим.

– Понятно, – согласился Деревнин. Тревога крепла…

– Батюшка, ты желал знать, есть ли красивые девки на Крымском дворе.

– Уж и пошутить с тобой нельзя, – буркнул Деревнин.

– На Крымском дворе народу – под сотню, есть и бабы – трое, кажись, жен с собой прихватили, также девок для услуги. Красивые или нет – не знаю, но не дородные. Мы там один раз побывали, но было не до девок, хотя кое-кого приметили… И старых баб взяли – стряпух. И вот у них девка пропала. Никто ничего понять не мог – с вечера была, утром ее уж нет. Он так говорит.

Михайла указал на степняка.

– Айгуль, – сказал степняк Деревнину. – Пиши – Айгуль.

– Бакир уже по-нашему стал понимать, каждый день в приказ ездит. Новые слова учит. Писать ему трудно – у них-то справа налево крючки выводят, как татары. Так вот, батюшка, девка пропала бесследно. День – нет, другой – нет, третий… Как корова языком слизала! Стрельцов спрашивали – божатся, что никакие девки с Крымского двора не уходили.

Деревнин уже понял, о ком речь, но молчал. Божба стрельцов в этом случае ломаного гроша не стоила – всяких девок в жизни повидал подьячий, но такой, чтобы через двухсаженный забор перескочила и по воздуху улетела, не было.

– Они не знали, что нужно идти искать на Земский двор. Может, тело на съезжей лежит и никто не знает, чье оно, как на Москву попало, – добавил Никита. – У них, видать, с этим проще – вышел человек ночью в степь по нужде, пропал, стало, волки съели, и – как вы говорите, Бакир? Иншалла?

– Иншалла, – воздев руки к потолку, повторил степняк. – Так имам учил.

– И вот, батюшка, пошли мы втроем на Торг, – сказал Михайла. – Развеяться малость, пока на задах мозоли не выросли. Нас отпустили – надо ж Бакиру Москву показать. Ему тут целый год жить. А Бакир растолковал – хочет купить жене подарок. Руками показал – что носят на шее, в ушах, на пальцах. Очень жену, видать, любит.

Степняк понял, о чем речь, и заулыбался.

– Жена, – повторил он. – Жанаргуль. Сын один, сын два!

Отцовскую гордость Деревнин опознал бы и без перевода.

– Пошли мы в ряды – искать лавку, где все эти перстеньки и серьги продаются. Бакир, мы так поняли, хотел для жены такого, что не слишком богатые бабы на Москве носят. Денег-то у него немного. Лавку нашли, за прилавком приказчик, тот еще пройдоха. Стал он нам поочередно показывать свой товар да нахваливать. И вдруг достает перстенек с бирюзой… Бакир, жолдас, как ты перстень назвал? Кыс?

– Кыс тумсык! Нос птица!

– Ну, чем-то и впрямь на птичий клюв смахивало. Бакир что-то по-своему закричал, мы не поняли, схватил перстень. А приказчик так понял, что мы его товар берем и хорошо бы нам еще чего-нибудь навязать, раз мы не торгуемся. Достал нашейное украшение, тоже – не московского дела, запястье достал… Тут Бакир просто буйствовать начал. От ярости все русские слова позабыл, на приказчика с кулаками полез, оттащили…

– Мы поняли, что это украшения пропавшей с Крымского двора девки, – сказал Никита. – До правды не докопаешься, но та девка ему чуть ли не родня. Бакир, жолдас, Айгуль тебе кто? Айгуль? Сестра? Вот черт, знал же, как по-ихнему сестра…

Степняк взволнованно и быстро заговорил – понять было невозможно. Два слова смог опознать Деревнин – «Айгуль» и «Жанаргуль».

– Может, его жена девке родня и подарила ей украшения? – спросил он. – Потому он их помнит? Вы уж как-нибудь дознайтесь.

– Мы-то дознаемся, когда угомонится. А ты, Иван Андреевич, пошли в ту лавку земских ярыг, пусть бы привели приказчика, да прямо сейчас, пока не сбежал, Бакир ведь его крепко перепугал, – сказал Никита. Но сказал так, что более смахивало на приказание.

Самое скверное – Вострый был прав.

Положение было отвратительное. Отбрехаться, что-де потом пошлешь, нельзя – как бы Никитушка не донес, что подьячий Деревнин зря государево жалованье получает. С него станется…

– Я дам вам Тимошку Скоморохова да Ивашку Потеху, доведите их до той лавки, – Деревнин вышел из закутка. – Митя! Сбегай-ка на крыльцо, кликни Тимошку и Потеху, они там где-то непременно околачиваются, дармоеды. Чем по Торгу с дубинками ходить, за порядком глядеть, – так они тут языками чешут!

Подьячий уже догадался, что произошло. Мертвое тело обокрали, но кто? Воробей божился, что спустили с берега на лед, подальше от троп, которые народ зимой прокладывает по реке, и еще снегом присыпали. Потом был густой снегопад, и Деревнин надеялся, что до весны девку не сыщут. Так неужто сыскали?

Чутье подсказало – как только Михайла с Никитой и степняк уйдут с ярыжками брать того приказчика, тут же сбегать за Воробьем. Не Митю или Ефимку послать, а самому – чтоб уж наверняка, от Мити-то отбрешется – занят-де, великое дело, целый пятак в награду сулили!

Данилу Воробья найти было несложно – стоял на Ивановской площади и сговаривался с необъятной бабой о составлении жалобы: у бабы будущий зять все оттягивал венчание, пока не осталось всего ничего до Масленицы, а на Масленицу и в Великий пост не венчают. Зятек же, подлец, обрюхатил дочку, и получается позор на всю Москву, так что нужно просить на него, хоть до самого государя дойти, а лучше – до государыни.

– Ну-ка, отойдем, – строго сказал приказный подьячий площадному. – Вы с Архипкой куда тело подевали?

– Как велено – спустили на лед. Туда, где не ходят. И снегом припорошили. И свой след замели.

– Черт знает что… Сбудь с рук дуру и ступай ко мне в приказ немедля! Дельце-то оказалось непростое… Тело-то обворовали…

Сам ангел-хранитель, не иначе, подсказал Деревнину взять с собой Воробья.

По дороге площадной подьячий растолковал, где на реке спрятано тело, и дал примету – там, где берег полого опускается ко льду, вмерзли в лед две лодки рядышком, так от них в десяти шагах вверх по течению. Он также рассказал: Ульяна с Тимофеевной завернули тело в старую простыню, укутав с головой и обвязав веревкой, так что Архипка, впервые в жизни прикоснувшийся к покойнику и сперва сильно боявшийся, довольно быстро освоился, как будто всю жизнь трупы таскал.

Приказчика доставили, по дороге несколько намяв ему бока; ну так земские ярыжки иначе не умеют.

– Кто таков, имя, прозвание, у кого служишь? – спросил Деревнин, изготовившись записывать.

– Матюшка я, по прозванию Кроха…

– Похож! – фыркнул Никита. Кроха был ростом невелик, но изрядно брюхат.

– А служу в приказчиках у купца Олексея Меньшова-Попа… Прозвище у них – Поп, и батьку его Попом кликали…

– Михайла, где те украшения?

– Вот…

Михайла выложил на стол перед отцом перстень «птичий клюв», ожерелье с подвесками, серьги, серебряное запястье. Степняк стал тыкать в них пальцем, что-то пытаясь растолковать, и опять Деревнин разобрал лишь знакомые имена – «Жанаргуль» и «Айгуль».

Воробей, стоя в сторонке, вытянул шею, стараясь разглядеть, что такое лежит на столе. Деревнин несколько раз на него взглянул – Воробей, наконец поймав взгляд, еле заметно кивнул, но пока еще ничего не понимал, хотя все слышал.

– Как они к тебе попали?

– Женка одна принесла. Хотела на другое что выменять. Я ей дал серьги с финифтью. Она согласилась…

– Что за женка? Чья?

– А бес ее знает, чья! Прозвания не скажу, а только живет в Остожье, от моей кумы неподалеку. Потому лишь и дал ей серьги, что женка ведомая…

Воробей беззвучно ахнул и исчез.

Деревнин ахать не мог – это бы выдало его с головой. Он сумел сохранить неподвижное лицо. Метнув взор туда, где только что стоял Воробей, он убедился: тот все правильно понял и помчался спасать дуру-сестрицу. Следовало дать ему побольше времени. Дур Деревнин знал не первый день: Ульяна, вынужденная спасаться бегством, непременно потащит за собой всю свою тряпичную казну.

А если ее схватят, да она, спасая свою шкуру, расскажет, как снимала украшения с мертвого тела, да как мертвое тело попало к ней на двор… И помыслить жутко, что тогда будет!

Подьячий затеял долгие и нудные расспросы – бедный Кроха аж взмок, припоминая, как была одета женка из Остожья, каким голосом говорила, как выбирала себе серьги. Никита Вострый злился, но ничего поделать не мог – не его приказ, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Наконец пришлось отправить Кроху с ярыжками, Тимошкой и Потехой, на поиски остоженской женки. В приказе остались Михайла, Никита и степняк Бакир.

Деревнин сильно беспокоился – как и куда спрячет впопыхах дуру-сестрицу Воробей да научит ли Аверьяна с Тимофеевной правильно отвечать на расспросы. Наука была невелика: ушла-де баба на богомолье, когда ждать – не сказала. А всяких богомолий на Москве и в окрестностях довольно; коли у Воробья хватит ума, там мог бы и припомнить, что сестра давно собиралась к Троице-Сергию.

Дуру Ульяну могут изловить: такое бывало, что баба, прячась от ярыжек Земского двора, недели полторы сидела смирно на чердаке у родни, а потом, соскучившись, убегала в церковь – встретиться с соседками, узнать новости; там ее и брали. Вся надежда теперь была на Воробья – сумеет ли отправить Ульяну за московские пределы…

Бакир пытался что-то объяснить Никите и Михайле, понять было невозможно, и они в конце концов увели его. А Деревнин, сперва вздохнув с облегчением, задумался: следовало готовиться к неприятностям. Можно и ждать их сложа руки, но лучше бы попытаться узнать, кто за бедной девкой гнался от самого Крымского двора и кто мог ее удавить. Там ордынцев – под сотню, но из сотни по меньшей мере десяток – бабы и девки, хотя Никита с Михайлой вряд ли знают точно. Эти удавить не могли, хотя… Хотя неведомый убийца сбегал на Крымский двор, запасся там мясом с отравой и вернулся, а пропитанием могла заведовать и крепкая баба. Деревнин видел, как его стряпуха Ненила вымешивает тесто – почище иного кожемяки, и ручищи у нее здоровенные, чем она втайне гордится.

Мысль найти убийцу Айгуль была, конечно же, прекрасна, но способа Деревнин пока не находил. А ведь только настоящий убийца мог бы снять с Деревнина и Воробья все подозрения – в том случае, ежели Ульяну изловят.

Что-то скверное случилось в ту ночь на Крымском дворе, и разведать бы – что?..

Ходу туда Деревнину не было – по той простой причине, что его не звали. Посольство не понимало, что такое Земский двор; видимо, степняки устанавливали справедливость попросту, без затей, по каким-то своим вековечным законам. А тащиться самому – опасно, потому что о хитросплетениях вокруг посольства знает только боярин Годунов… только Годунов?..

Подьячий чуть себя по лбу не шлепнул. Правду о событиях той ночи могли знать еще на одном дворе, который Годунов щедро пожаловал молодому воеводе по прозванию Ораз-Мухаммад. Киргиз-кайсаки, придя на Москву, наверняка первым делом посетили его – он знатного степного рода, пренебречь таким посещением нехорошо, и между степняками наверняка есть сношения. Но просто прийти к воеводе с глупыми вопросами – нелепо.

Мысль об Ораз-Мухаммаде потянула за собой другую – о его лучшем друге, князе Петре Урусове. Вот к этому Деревнин уже мог прийти – он летом оказал услугу князю.

Петр Арсланович Урусов был окрещен недавно, а до того был ногайским мурзой Ураком бин Джан-Арсланом. После склоки в ногайских ордах, в которой Деревнин ничего не понял, он попал в Москву в качестве заложника, но крещение способствовало его успехам, боярин Годунов приблизил его к государю и доверял ему настолько, что сделал кравчим на царском пиру.

В чужую душу не заглянешь, но то, что ногаец сильно привязался именно к Ораз-Мухаммаду, не пожелавшему сменить веру, уже о многом говорило.

Как-то конюхи Урусова вели дорогих лошадей, на них напали, молодцов поранили, коней угнали. Это были прекрасные персидские аргамаки, а для ордынца конь – сокровище. Беда случилась на Москве, кабы за пределами – с жалобой ногаец пошел бы в Разбойный приказ, а так – прислал человека на Земский двор.

Деревнин вспомнил кое-что полезное, взял домой короба со столбцами и всю ночь разматывал их и сматывал, ища сказку, отобранную то ли три, то ли четыре года назад у лихого человека, державшего целый притон для налетчиков. Лихой человек давно был на том свете, но в сказке сохранилось описание некой дороги по лесистой местности. Коли не знать, где и как она пересекается с тропами, коли не помнить верные приметы, раздвоенные стволы и ложбинку с еловым сухостоем, ввек не догадаешься о тайном укрытии налетчиков чуть ли не в трех шагах от Стромынки. Там и обнаружились аргамаки, обещанные какому-то богатому купчине в Нижнем Новгороде. Даже настоящего розыска не потребовалось. Князь в полном изумлении подарил перстень с руки и, встречая Деревнина в Кремле, всегда ему приветственно улыбался.

Подьячий сразу, как только смог, устремился в Постельный приказ с подношением – завернутой в бумажку полтиной. Этот приказ ведал охраной государевой особы, и люди знали все мелочи, все подробности жизни в царских палатах. Там он узнал, когда можно подстеречь у крыльца князя Урусова. Государь пиры устраивал редко, кравчий не был обременен службой, но посещал храмы Божьи одновременно с Федором Иоанновичем – старался быть на виду и часто сопровождал государя до его покоев. По зимнему времени царица Ирина, беспокоясь о здоровье супруга, уговорила его не выходить на двор, а стоять службы в одной из домовых церквей; и впрямь, не все ли равно, где молиться?

Деревнин вернулся в приказную избу, куда вскоре явились ярыжки и донесли: в точности двор, откуда женка, Кроха указать не смог, отыскали десятского, он сообразил, о ком речь. Но двор стоял пуст, в доме никого не нашли, даже дворового пса не было, хотя печь еще теплая. Деревнин понял: Воробей вывез сразу всех, но куда – оставалось лишь гадать.

Ждать Урусова пришлось довольно долго, давно уж стемнело, подьячий стал мерзнуть. Ждал он, разумеется, не у Красного крыльца, а у иного – он знал, куда входят и откуда выходят те, кто может войти в царевы палаты по-свойски. Вскоре присоединились люди с факелами, в которых он по разговорам опознал княжескую челядь. Они рассуждали, когда подогнать для князя возок. Это Деревнина удивило, но вскоре он понял: Урусов на охоте залетел с испугавшейся лошадью в бурелом, сверзился с ней вместе и повредил ногу.

Наконец ногайский князь появился. Он был в бобровой шубе, крытой зеленым бархатом, с драгоценными пуговицами сверху донизу, на русский лад. И он заметно прихрамывал – как только службу отстоял?

– Батюшка Петр Арсланович! – воскликнул Деревнин и устремился к нему, оттолкнув челядина.

– Ты, подьячий?

– Я, батюшка! Сделай такую божескую милость, выслушай!

Ногаец усмехнулся.

– Поезжай со мной, подьячий, по дороге все расскажешь. Я твой должник, всегда готов долг отдать.

Деревнин сопроводил князя до низенького возка, помог ему там устроиться поудобнее, сам залез следом.

– Батюшка Петр Арсланович, ты ведь, статочно, бываешь на Крымском дворе?

– Меня туда не пускают. Ты, подьячий, не разумеешь – боярин Годунов боится, как бы посольство не сговорилось с воеводой Ораз-Мухаммадом о побеге. А он мой друг. Так и его, и меня не пускают, а встречаться с Кул-Мухаммадом и его людьми можно будет лишь под надзором, после того, как посла примет государь. А на что тебе?

– У нас в приказе толкуют: люди видели тело девки, не по-здешнему одетой, статочно – с Крымского двора. А никто к нам не приходил, о пропавшей девке не говорил.

– Что ж те, кто видел, ее лежать оставили?

– Это беда наша, батюшка Петр Арсланович. Дураки-стрельцы, коли кого застанут возле тела, тут же орут: ты-де убийца! И волокут на Земский двор. Так что люди просто боятся. Знал бы ты, сколько покойников является по весне, как снег стает…

– Это скверно.

– Кабы девка здешняя – рано или поздно ее бы искать стали, к нам пришли, мы бы отвели на съезжую, где у нас покойники на любой вкус, мы бы и приметы записали. А она, по всему видать, с посольством приехала.

– Может, из Татарской слободы? Люди не видят разницы между татарской, ногайской и казахской девкой.

– Нет, князь-батюшка.

Деревнин рассказал, как Бакир опознал украшения.

– Мне бы хоть понять, что он такое наговорил! Молодцы из Посольского приказа кое-что уже по-киргизски разумеют, обещались…

– Эти – не киргизы, – перебил, нахмурившись, ногаец. – Не называй их так, обидишь. Они – сами по себе. Вышли из киргиз, это верно, только стали другим народом. Они – казахи. Эй!

Приоткрыв дверцу возка, он что-то крикнул на неведомом языке вознице и своим верховым.

– Стало быть, казахи, – согласился подьячий. Слово было незнакомое, ну да на Земском дворе и не такие слова порой услышишь и даже запишешь.

Возок свернул, еще раз свернул, остановился, возница что-то прокричал.

– Что, приехали? – спросил Деревнин. Он никогда не бывал в гостях у ногайского князя. И ему было страх как любопытно увидеть жилье, устроенное на чужеземный лад.

Возок развернулся, едва не опрокинувшись, вкатил в распахнувшиеся ворота и остановился. Верховые челядинцы, спешившись, помогли выбраться сперва Деревнину, потом своему князю. Деревнин огляделся – его привезли на Знаменку, которую недавно принялись обживать князья и бояре; тут стояли новехонькие терема, окруженные садами, деревца в которых еще не вошли в полный рост.

Но это не был двор ногайского князя. Петр Арсланович привез подьячего сразу к своему другу Ораз-Мухаммаду.

Там, где полагалось бы развести сад, стояли, соприкасаясь стенками, две белые юрты, одна побольше, другая поменьше, обе украшены узорчатыми полосами ткани. Большая была просторнее, чем иной храм на Москве. Было рядом и деревянное строение – как полагается, хоромы на подклетах из толстых бревен, с высоким крыльцом под резной кровлей, с маленькими нарядными окошками светлиц и горниц – кусочки слюды в узорных свинцовых переплетах. Неподалеку от них торчали из сугробов приземистые деревца с заснеженными ветками. Деревнин признал в них молодые яблоньки.

На белой стене большой юрты висел желтый череп – на конский не похож, на коровий тоже.

– Верблюжий, – объяснил князь.

– На что он тут?

– Злых духов отгонять. Даулет, скажи господину – я приехал, – велел ногаец парнишке, стоявшему со слюдяным фонарем у входа в юрту. – Идем, подьячий. Там все еще раз повторишь.

– Нельзя, – прошептал парнишка. – Не велел к себе пускать.

Петр Арсланович кивнул.

– Слышишь? – спросил он Деревнина.

– Слышу.

В юрте звучал напев, но на чем играли – Деревнин не понимал.

Ему доводилось смотреть игры скоморохов и слушать их напевы, но те были – веселые, бойкие. Особенно если под гудок выходили плясать девки. Тот, кто в юрте, играл на неком подобии гудка, так же под смычком дрожали струны, но в напеве было иное – человек жаловался и тосковал.

Отродясь Деревнин не искал смысла в скоморошьих дудках, гуслях, бубнах, гудках и трещотках! Он и не предполагал, что в звуках может таиться смысл. Было разве что понимание – нельзя девкам-плясицам без бубна и гуслей, никакой радости в их движениях тогда не будет. И петь, когда голос не поддерживается хоть какой жалейкой, тоже нелепо – разве что девицы, развлекаясь летом в садах, поют хором, но это – для собственного увеселения, а когда собирается посмотреть на скоморохов честной люд, дудки и гусли необходимы.

Церковное пение Деревнин даже пением не считал – молитвой, к которой каждый присоединяет свой голос так, как получится.

Подьячий не предполагал, что напев может быть сам по себе, без человеческого голоса и без пляски, и при этом сообщать душе нечто, вызывающее в ней отклик.

Ему представился простор до самого окоема, слабо заснеженный, истыканный сухими мертвыми стеблями то ли полыни, то ли чего иного, и – отчего-то ранним вечером, когда небо начинает темнеть. Представились невысокие холмы и черная вода еще не успевшего замерзнуть озерца. Тоскливое было зрелище, что и говорить, но Деревнин вдруг понял истинную природу тоски: тому, кто наигрывал этот напев, было тесно и в его юрте, и даже в самой Москве. Он хотел этого простора – унылого, безнадежного, но – своего.

– Что это? – спросил Деревнин ногайца.

– Кобыз.

Наступила тишина.

– Поди скажи ему – брат у входа, – велел Даулету Петр Арсланович. Парнишка прислушался, отворил дверь – Деревнин удивился тому, что она деревянная и украшенная тонкой резьбой, – и вошел в юрту.

Подьячему было страх как любопытно: что там внутри? Судя по тому, что над обеими юртами поднимались к небу дымки, имелся очаг. Но что, кроме него?

Ораз-Мухаммад в бешмете из тонкого сукна сидел на постели, а сама постель была собрана из каких-то тюфяков, довольно толстых. Между колен у него было зажато устройство для извлечения тоскливых звуков, округлое, с длинной, торчащей вверх ручкой и с двумя струнами. Левой рукой воевода опирался о ручку, в правой у него был смычок.

Убранство юрты без слов говорило: тут живет человек, склонный к военному делу. Три дорогих седла в ряд лежали на устилавшей весь пол кошме. Стены юрты покрывали ковры – статочно, персидские, на них висели сабли в ножнах, у одной рукоять была с орлиной головой, также узкие персидские ножи в ножнах, был и почти полный саадак – налуч для лука и колчан из бирюзовой кожи с гнездом стрел, самого же лука Деревнин не увидел.

На особом возвышении стояла большая лисья шапка с двумя свисающими хвостами.

Висели там также войлочные сумы для имущества, украшенные узорами из разноцветных кусочков войлока, а на кошме валялись подушки с такими же узорами, напоминавшими бараньи рога.

Посередке был сложенный из камней круглый очаг, дававший довольно света, дым уходил вверх, в нарочно сделанное отверстие. Поблизости от него стоял столик на коротких ножках.

– Салем, агасы, – сказал Петр Арсланович.

– Салем бердик… – рассеянно ответил молодой воевода.

– Я привел человека, который расскажет о странных делах на Крымском дворе, – перейдя на русскую речь, продолжал ногаец. Это было особой любезностью по отношению к подьячему, который знал, может, десятка полтора слов на языке ногайских татар, а на казахском – лишь два женских имени.

– Не говори мне о них! Я думал, они смогут предложить за меня достойный выкуп или других заложников! Но Тауекель-хан велел Кул-Мухаммаду не свободы моей добиваться, а чего-то иного. Думаешь, я этого не вижу? У него свои хитрости! Мои люди донесли – он даже не пытался встретиться с Годуновым! А я – я нужен, чтобы поспорить обо мне и согласиться на что-то взамен. Знаешь, как в степи режут барана, чтобы небо сжалилось и послало дождь? Этот баран – я.

– Кул-Мухаммад еще не был у государя и лишь после того будет принят у боярина Годунова. Ты слишком рано его винишь. Принимай гостя, брат, – сказал Петр Арсланович.

– Гостю я рад.

Ораз-Мухаммад встал, отложил свое устройство и снял с ковра широкий кожаный пояс, украшенный серебряными чеканными бляшками.

– Прими. Пусть никто не посмеет сказать, что гость ушел из моей юрты без подарка.

– Бери с поклоном, – подсказал ногаец. – Таков обычай.

Затем Ораз-Мухаммад сам помог Деревнину снять шубу. Подьячий даже растерялся от такого гостеприимства.

Его усадили на хозяйскую постель, ногаец сел на другое ложе, напротив, а Ораз-Мухаммад – на подушки, очень удобно подмостив их себе под спину и бока.

– Рассказывай, – велел он. – Если тебя привел Урак бин Джан-Арслан, да еще в такое время, то дело у тебя нешуточное… Даулет!

Парнишка заглянул в дверь.

– Даулет, ступай к Ази-ханум и проси сюда Кадыр-Али-бека.

– Наш бек опять расспрашивает ханум о давних делах? – осведомился ногаец.

– Она многое помнит. Мой народ еще не имеет монастырей, где ученые монахи ведут летописи, – сказал воевода Деревнину. – Но мы храним память о былых походах. История моего народа достойна того, чтобы ее записали. Этим занимается почтенный Кадыр-Али-бек. Сюда, в Москву, персидские купцы привозят ему исторические сочинения, и он оттуда извлекает то, что сказано о моем народе. Что же ты молчишь, мой гость?

– Прости, я ничего не знаю о твоем народе, – смутившись, ответил подьячий.

– Однажды узнаешь. Когда бек завершит свой труд, его переведут на многие языки – и на персидский, и на арабский. И на русский, иншалла. А теперь говори о своем деле.

И Деревнин рассказал о девке с Крымского двора, но не все: о том, как она ночевала в подклете у Воробья, умолчал. Рассказал он и о том, как Бакир опознал украшения.

– Ты знаешь, где лежит тело? – спросил воевода.

– Мне рассказали.

– Я дам тебе своих людей, привезешь его. Получишь хорошую награду. Плохо, что младшая сестра лежит в снегу, без похоронного обряда.

– Сестра? – удивился подьячий.

– Для мусульманина каждая женщина его веры – сестра, – объяснил Петр Арсланович.

Ногаец остался в юрте с другом, почти братом, а Деревнин в его возке и с четырьмя верховыми челядинцами отправился в Остожье, на речной берег. Он догадался, что Воробей и Архипка спустились к реке самым коротким путем, и легко сообразил, где искать две лодки.

Замерзшее тело с грехом пополам поместили в возок, да так, что для подьячего места уже не осталось, и он умостился рядом с кучером.

К его приезду в юрте уже хозяйничали две немолодые женщины, готовили угощение, а сам Ораз-Мухаммад по-хозяйски нарезал ломтями на деревянном блюде отваренное и копченое мясо. Деревнин догадался: конина! На постели, что напротив ложа воеводы, сидел старец – но старец, непохожий на обремененных чревом бояр либо купцов, которые к таким годам просто обязаны нажить дородство. Он легко поднялся, и Деревнин подивился тому, что мужчина в годах тонок и строен, как юноша, что его сухое лицо почти лишено морщин, а черные глаза сияют, как у молодого бойца. Лишь седая бородка выдавала возраст.

– Аллах благословил твой приход, гость, – сказал этот удивительный человек. – Нам найдется о чем потолковать. Ты ведь служил на Земском дворе, когда крымцы брали и жгли Москву? Ты ведь многое помнишь?

– Сперва мы угостим гостя, бек. Эй, женщины! – позвал Ораз-Мухаммад. – Не беспокойся, подьячий, никто не заставит тебя жевать конину. На дастархане будут блюда из баранины.

Другие женщины, помоложе, внесли другое большое деревянное блюдо с плоскими, наподобие блинов, кусками сваренного теста, поставили на кошму казанок с белесой горячей жидкостью. Ее запах был несколько необычен – мясной отвар, но что-то в него странное подмешано. Там же на подносе уже стояли белые расписные посудинки, вроде мисок, но иного вида, блюдо со стопкой круглых пряженых лепешек. Был также установлен на скатерти небольшой бурдюк.

Одна из прислужниц ловко расставила посудинки. Деревнин даже залюбовался – хороша собой, косы черные, длинные, на голове маленькая круглая шапочка, как носят татарские девки. Он понял – впрямь татарочка, которая пошла в услужение к воеводе и женщинам его семьи; видать, кто-то из родни хорошо ее пристроил.

– Это для сорпа, – сказал ногайский князь. – У вас такое не едят, и с непривычки может не понравиться, но это вкусно. Когда наешься мясом, кесе горячего сорпа – прекрасное завершение пира, и потом никакой тяжести в брюхе.

– У нас и конину не едят, – осторожно намекнул подьячий. Он боялся, что варево – из конского мяса.

– А ты все же попробуй. Лошадь – животина чистая, мясо у нее полезное. Это не ваша свинья, которая ест что попало.

Деревнин понял: хоть ногайца и окрестили, а свинину есть он не стал и не станет.

Женщины красиво разложили на блюде поверх кусков теста нарезанное мясо.

– Тут только конина? – спросил Деревнин.

– Да. Смотри – вот это жал, пласт жирного мяса, что у коня под гривой, очень вкусно. Ты все же отведай. Бери ломоть куском лепешки. Если бы брат знал, что будет гость, велел бы женщинам приготовить айран. Но кумыс у нас есть, с него и начнем. Вот тут, в саба…

Ногаец указал на небольшой кожаный бурдючок.

– А было время, когда мы шили саба из двух конских шкур, – сказал Ораз-Мухаммад.

– Сейчас такой большой не нужен. Здесь у брата мало дойных кобылиц, – объяснил князь. – С ними управляются всего две женщины, хотя доить кобылицу нужно очень часто – это не корова, у нее маленькое вымя. Вот если бы брат вернулся домой…

– Да. Если бы я вернулся, то целый год жил бы в степи и кочевал вместе с аулом. Сидеть у костра с пастухами… Слушать, как играет и поет старый баксы… Думать о всесильном и справедливом Небе… А потом наступила бы весна…

Шевельнулась завеса, прикрывавшая проход между двумя юртами, и вошла женщина в вишневом бархатном кафтане, в хитро обмотанном вокруг головы белом убрусе, с накрученной поверх него очень длинной полосой узорной ткани, отчего женщина была как бы в дорогом венце.

Лет ей на вид Деревнин дал бы около шестидесяти. Лицо, широкое и довольно толстое, с обвисшими щеками, выдавало этот немалый возраст. К тому же эта женщина не раскрасила лицо, как делала любая русская горожанка ее лет, значит – не пыталась выглядеть моложе.

– Поклонись ей, это Ази-ханум, бабушка брата, – подсказал Петр Арсланович.

– Бабушка?

– Да, она попала в плен вместе с матерью и сестрами брата, со своими женщинами, и вместе с братом ее привезли сюда.

Подьячий встал и поклонился, женщина же быстро подошла и обняла его. Потом она заговорила.

– Апа Ази-ханум благодарит тебя за младшую сестру, – объяснил Ораз-Мухаммад. – Теперь мы ее похороним, как полагается. Прими наше угощение.

Деревнин выпил из дорогого кубка кумыс, оказавшийся своеобразным напитком, неуверенно захватил куском пряженой лепешки ломоть жала. Но было и впрямь вкусно.

Ели, пока деревянное блюдо не опустело. Потом Ази-ханум сама разлила по кесе горячий сорпа. Он пришелся подьячему по вкусу. После чего Деревнин ощутил огромное желание растянуться на кошме и в полном блаженстве задремать. Но Ораз-Мухаммад и ногаец не позволили. Они завели разговор о несчастной Айгуль.

– Может, силой взять хотели? – предположил Петр Арсланович.

Деревнин уже думал об этом.

– Нет, князь-батюшка. Вспомни – она полностью одета, и в шубе, и в сапогах. Кабы кто ночью хотел ее огулять, так пробрался бы в дом или где там она ночевала. Там бы она была раздета – и раздетая бы выскочила, да еще криком всех переполошила. А она, вишь, в таком виде, будто собралась среди ночи по морозцу бегать. Куда-то она ходила ночью, и там на нее напали, да не удержали.

– Куда же она могла ходить? С Крымского двора никого не выпускают, – сказал Ораз-Мухаммад. – Мои люди ходили смотреть – там днем и ночью ходят стрелецкие караулы.

– Стало, выпускают. Стрелец – тоже человек, за десять копеек не окажет услугу, а за полтину, статочно, может. И потом будет врать: я-де не я и лошадь не моя. Или же есть совсем тайная дырка в заборе, через которую можно лазить туда и обратно. А она, вишь, про ту дырку знала… – Подьячий задумался. – Вот только откуда? Кабы наша, здешняя, я бы сказал: выбегала ночью в сад, к калиточке, с молодцом словечком перемолвиться. А как у вас – я и не ведаю…

Ораз-Мухаммад перевел для бабушки, она усмехнулась и по-своему ответила.

– Точно так же девицы тайно к нашим молодцам бегают, пока не просватали и в чужой аул не увезли, так говорит Ази-ханум, – сказал Ораз-Мухаммад. – Кому-то, может, не понравилось. Кто-то ее хотел и разозлился.

– Это не ревность. Если мужчина, выследив девицу, нарочно возвращается чуть ли не за версту, чтобы взять отравленное мясо, то дело не в ревности…

Судили и рядили так и сяк, поминали всуе воровство и колдовство, но причина убийства оставалась загадочной.

– Как говорят русские, нет худа без добра. Если бы не смерть младшей сестры, ты бы не оказался здесь, Иван Андреевич, и мы бы не узнали, что есть человек, которого стрельцы выпускают с Крымского двора, – сказал Ораз-Мухаммад. – Я напишу письмо Кул-Мухаммаду, ты постарайся передать его через Бакира.

– Не знаю, увижу ли еще раз того Бакира.

– Постарайся. Я смогу отблагодарить.

В этом Деревнин не сомневался.

Ногаец в своем возке доставил его в Остожье и на прощание сказал:

– Теперь ты желанный гость в юрте брата. Но приезжать туда будешь со мной, в моем возке. Я чай, люди Годунова бродят вокруг двора и смотрят, не вышло бы сношений с посольством. Слыхал я кое-что в Кремле… Я брату о том не говорю, потому что может выбежать ночью с саблей. И заварится каша…

– Да уж, каша будет знатная, – согласился подьячий.

– И грамотка… Не думаешь ведь ты, что Бакира просто так выпускают с Крымского двора – чтобы приказные его по Торгу водили да московские диковины показывали? За ним присматривают, будь осторожен.

– Так… – пробормотал Деревнин. – Знаю я, кто присматривает.

– Славно. Кто?

– Никитка Вострый.

– Никитка Вострый, – повторил ногаец, запоминая.

Очень Деревнину не понравилось, как он это сказал. Князь – из ордынцев, ордынцы мстительны и жестоки, и крещение Ураку бин Джан-Арслану христианской обязанности прощать не добавило. К тому же – Деревнин точно этого не знал, но предположил, – ежели эти двое называют друг друга братьями, то один ради другого может и затравить, и убить врага, даже не поморщится, и менее всего станет думать при этом о законах Московского царства.

Возок укатил, а Деревнин стоял у ворот своего двора, мучительно размышляя: следовало или не следовало говорить о Востром? Если ногаец знает, что с Бакиром ходят два человека из Посольского приказа, то он и сам догадается, кто из двоих тайно доносит о будущем толмаче Тауекель-хана боярину Годунову или кому-то из его ближнего окружения. Он бы и без Деревнина проведал о Михайле с Никитой. Но не приведи господь ему заподозрить Михайлу!

Деревнин сказал чистую правду – Вострый из тех слуг, что охотно будут служить двум, а не то и трем господам. Однако он дружит с Михайлой, и как бы эта дружба не вышла сыну боком…

Так и не поняв, правильно ли поступил, Деревнин толкнул калитку. Залаяли дворовые псы. Он их окликнул, они узнали хозяйский голос и угомонились. Он взошел на крыльцо, отворил дверь. В сенях был мрак, но он наловчился раздеваться в потемках и вешать шубу с шапкой на колышки. Потом он вошел в горницу, и тут же навстречу выскочила Марья.

– Батька наш, ты вправду велел им тут быть?

– Кому – им?

– Так и думала, что брешут!

– Кто брешет?

– А ты взгляни! Мы с Ненилой их в подклет отправили. Ничего, не замерзнут! Светец с лучинами я им дала…

Уже предвидя неладное, Деревнин сбежал с крыльца и, завернув за угол сруба, распахнул дверь подклета. За ним примчалась Марья.

– Данило, да ты сбесился! – воскликнул подьячий.

Воробей, сидевший в подклете на лавке вместе с Ульяной, Аверьяном и Тимофеевной, вскочил.

– А куды мне было бечь?! Аверьян шагу ступить не может! Тимофеевна на аршин перед собой не видит!

– Ты меня погубить затеял?!

– А ты – меня? Кто мне велел девку приютить?!

– А кто велел твоей дуре Ульяне с мертвого тела перстеньки да сережки обирать? Кто, я?! Да через нее, дуру, да через тебя, дурака, меня из приказа вышвырнут, как шелудивого пса! Ты, что ли, меня кормить станешь? Убирайся вон немедля!

– Я-то уйду! Да только спозаранку к твоему дьяку пойду и все, как есть, обскажу!

– Не посмеешь!

– А посмею!

– А не посмеешь!

Марья, не понимая, о чем лай, кинулась защищать своего хозяина и сожителя. Схватив Ульяну за руку, она сдернула бабу со скамьи и с неожиданной силой вытащила из подклета.

– Убирайся, гадина!

Аверьян кинулся на выручку жене и свалился с лавки. Тимофеевна запричитала о том, что-де последние дни настали.

– Тихо вы! Не ровен час, решеточные сторожа прибегут, десятский прискачет! – приказал Деревнин. – Данило, тащи зятя с бабкой обратно! Дуру, так и быть, подержу день-другой, пока ты ей место не сыщешь.

– Да ежели вдругорядь прибегут ярыжки и всех нас в приказ потянут – Аверьян первый с перепугу всех выдаст – и тебя, и меня!

Ругались долго, хотя и негромко. Сошлись на том, что гости побудут в подклете, пока Данило не найдет другого места, а тогда, сговорясь с Тимошкой, на его санях перевезет туда семью и отведет дворового пса, которого пока что приютил Тимошка. И Деревнин, уже на излете ссоры, напустился на Ульяну, желая сорвать на ней последнюю злобу.

– Сама себя перехитрила, дурища! Ишь, простыни не пожалела, чтобы воровство свое прикрыть! Нет чтобы выждать – так ты сразу свой хабар на торг потащила!

– Дурища и есть! – согласился Воробей.

– Так я – что? Я ж думала – ей больше ни к чему…

– Мымра полоротая! Коровища! Тетеха скудоумная! – стала выкрикивать Марья. Деревнин положил ключнице руку на плечо, и она замолкла: это было мужской лаской.

– Пойдем. Выскочила, как была, в одной распашнице, дура… – проворчал он. – Да и я хорош…

Поднявшись в светлицу, подьячий задумался. Марья смиренно стояла у двери.

– Ступай в опочивальню, – велел он, как велит обыкновенно муж жене. – Черти бы драли того Воробья…

После всей суеты, после всех страхов следовало хоть чем-то себя вознаградить. И Марья не оплошала.

Деревнин не первый день жил на свете и уже лет тридцать служил на Земском дворе. Пришел туда парнишкой, усы только пробиваться стали, сейчас вот виски в седине. И сколько разнообразного люда повидал – уму непостижимо! От такого количества рож, рыл и образин обычный человек бы умом тронулся. Всевозможного вранья подьячий наслушался – на две сотни обыкновенных людей хватит.

Он волей-неволей выучился разбираться в людях и делать выводы из особенностей их поведения.

Толмач Бакир был молодцом сильным, по-своему красивым, да только простодушным, при этом пылким и подверженным страстным порывам. Это следовало учесть при передаче послания Кул-Мухаммаду.

Возможностей было три – Бакиру через Михайлу, Бакиру через Никиту и непосредственно из рук в руки Бакиру.

Отдать Михайле? А не поднимет ли Бакир шум в самый миг вручения, не примется ли громогласно благодарить? С него станется. Ладно бы Михайла остался где-то с Бакиром наедине. Так ведь хитрый Никита этого не допустит. У него свои расчеты – а статочно, и чье-то приказание. Приказывать же ему может и его прямое начальство – братья Щелкаловы. Один возглавляет Посольский приказ, другой там состоит думным дьяком, оба и умны, и хитры; в свое время помогли Годунову избавиться от соперников, но что у них на уме – одному Богу ведомо.

Все знают – они не любят заморских купцов, ни тех, что сидят на Английском дворе, ни голландских, которые пытаются перехватить у англичан их торговлю. Годунов же англичанам потворствует. А сейчас Годунов явно будет толковать с киргиз-кайсацким послом о делах торговых, тем более вместе с посольством притащились купцы, привезли товары, и придется ли сие по вкусу братьям Яковлевичам – неведомо…

Отдать Никите – первым делом грамотка окажется в чужих руках. Может, покажет дьякам Щелкаловым – Андрею Яковлевичу да Василию Яковлевичу, поскольку они в Посольском приказе главные. Там найдется, кому перетолмачить арабскую вязь, которая в ходу и у казахов, и у ногайцев. И тут все зависит от содержимого грамотки. Ежели в грамотке содержится то, что послужит основой для пакости Годунову, – могут распорядиться, чтобы Вострый передал посланьице.

Но ежели оно окажется в годуновских руках? Потом, может, грамотка и попадет на Крымский двор, а может, и нет – а вместо нее писание, изготовленное годуновскими людьми. Ему нетрудно найти татарина, знающего киргиз-кайсацкое, то бишь казахское наречие и умеющего писать арабской замысловатой вязью. Статочно, сей татарин уже сидит наготове в его хоромах – такой человек в хозяйстве необходим. И боярин Годунов поймет и запомнит, через кого воевода пытался передать свою грамотку. Заводить себе такого врага, как Годунов, Деревнин не желал.

А самому Бакиру – передать-то можно, да только как? Его Никита ведь от себя ни на шаг не отпустит.

Грамотка была запечатана свечным воском с оттиском перстня. Деревнин видел тот перстень, в нем вставка – мутный продолговатый камень вроде сердолика, по нему – арабские буквы. Срезать печать и опять налепить – дело нехитрое, да только как грамотку прочитать? Может, она бы сама и подсказала, как ее подсунуть Бакиру?..

Задал же Ораз-Мухаммад подьячему задачку…

А еще – убитая девка.

Ее смерть тащила за собой загадку – как стрелецкие караулы выпустили эту Айгуль с Крымского двора? Может, хоть это удастся понять – и тогда подьячий на шажок приблизится к убийцам?

Всякий подьячий Земского двора имеет такие знакомства, что лучше бы этих людишек и вовсе на свете не было. Убийцы, насильники, налетчики, переряженные монахами мошенники, блудники и прелюбодеи, зазорные девки, вороватые приказчики, конокрады, умеющие составлять ядовитые зелья старухи – и такого народа каждый день сквозь приказную избу проходит с полсотни, а то и более. Поневоле задумаешься: коли род человеческий таков, так в Божьем раю, поди, пусто – брать туда некого…

Однажды Деревнин пожалел вора, который наладился таскать дрова. Звали его Баженко Верещага. Ворюга был матерый, но состарился и, как прежде, промышлять уж не мог. Его поймали, отлупили, привели на Земский двор – а Деревнин сжалился над его слабосильностью, собственноручно дал две оплеухи и спустил с крыльца: ступай, мол, раб Божий, да впредь не попадайся!

Вот сейчас подьячий о том человеке и вспомнил.

Верещага, понятное дело, от воровства не отстал, но более о нем ничего не было слышно. Деревнин как-то повстречал его в Зарядье, у Варваринской церкви. Дело было летом, Верещага стоял неподалеку от дверей, беседуя с немолодой бабой самого сомнительного вида. Деревнин знал, что в этой части Москвы промышляют ворожейки и знахарки, также бабки, которые правят бабье ремесло – принимают и повивают младенцев. Вряд ли Верещага пришел гадать о суженой или звать бабку к жене на сносях. Скорее всего, он толковал с соседкой.

Взгляды встретились, но подьячий преспокойно прошел мимо. И не ушами даже – спиной ощутил Верещагин вздох облегчения. Видно, у старика совесть была нечиста.

Занимаясь делами в приказной избе, подьячий ждал, что явится Михайла – один или с Никитой и Бакиром, потихоньку расскажет об убитой девке все, что удалось с грехом пополам выведать у Бакира. Михайлы не было. Зато пришел десятский, попавший в беду. Он имел смотрение за десятком дворов в Замоскворечье, и вот с одного свели лошадей. Странным образом следы копыт и сапог привели к его собственному двору, где и пропали – были основательно затоптаны.

Первым делом на стол легло подношение – увязанный в ветхую, но чистую холстинку большой пирог с мясом, и не на Торгу взят, а явно дома старательно слеплен и испечен, один запах чего стоит.

– А точно ли тех лошадей копыта? – спросил Деревнин. – Беги-ка ты, раб Божий, скорее на Аргамачьи конюшни, сыщи кого-нибудь из старых конюхов, деда Гришу или хоть Матвеича, дай ему копейку или две да покажи те следы, покамест целы. Для скорости возьми извозчика – не пожалей копейки. Может статься, не лошади то были, а подковы на палках. Конокрады и не на такое горазды. А лошадей в другую сторону увели. Конюхи знают, какой у лошадей шаг, чем передние копыта от задних отличаются. Они много чего знают… Ежели у тебя в твоих дворах завелся враг – так это, статочно, его рук дело.

Десятский горячо благодарил, обещал в долгу не остаться.

Деревнин поклонился пирогом своим товарищам-подьячим, и они отпустили его на часок в Зарядье.

Дальнейшее было делом простым и привычным. Деревнин показал нищим, сидевшим у Варваринской церкви, полушку – и тут же вызвался человек, желающий проводить подьячего к жилищу Верещаги. Жилище то было – угол в подклете у купца: Верещага честно рассказал купцу о своем прошлом и был нанят в ночные сторожа; уж кто-кто, а он знал все затеи и ухватки ворья, так что за три года ко двору ни одна сволочь даже близко не подошла, а ведь там в амбаре много ценного добра лежало.

К калитке вышел сгорбленный старичок, борода сивая, перебитый нос на сторону глядит, и тот старичок Деревнину в пояс поклонился.

– Век твое добро ко мне помнить буду, – сказал Верещага. – Кабы ты меня оплеухами не попотчевал да в тычки не выставил – сгнил бы я в яме, помер голодной смертью, потому как никто бы мне и сухой корки не принес. А я, вишь, опомнился, на старости лет живу покойно, в тепле, трижды в день горячим кормят, на Рождество Христово и на Светлую Пасху – подарки. Купец Онуфриев на кресте поклялся – когда помру, и отпоют меня, и похоронят чин чином. Чего еще в мои годы нужно? Не в богадельне сижу – в чистоте, в благолепии… Купчиха, вишь, мне молитвослов подарила, нарочно для меня приказчик Стенька молитвы списал, а она в тетрадочку сшила.

– Ты, поди, грехи замолить стараешься?

– Да самое время.

– Коли мне поможешь – с тебя много грехов снимется.

И Деревнин рассказал про убитую девку.

– Дивно. На старости лет вышло Земскому двору послужить… – Верещага усмехнулся, показав три уцелевших зуба. – А и послужу. Заплатишь хоть малость?

– Заплачу. Коли найдешь мне ту дыру в заборе да узнаешь, кто через нее лазит туда и обратно. А ежели про ту ночь, когда девку убили, разведаешь – дам рубль, вот те крест.

Деревнин знал, что для такого дела Ораз-Мухаммад рубля не пожалеет.

– Ру-у-убль? – пропел Верещага.

– Отчего бы нет?

– Рубль – это бы славно…

По глазам Верещаги Деревнин прочитал: а полтора бы лучше. Но поощрять жадность не стал.

Сговорились так: подьячий придет к воскресной заутрене и там получит полный отчет о розыске.

Этот розыск еще и тем мог быть полезен, что сыщется возможность передать воеводскую грамотку Кул-Мухаммаду.

Вернувшись в приказную избу, Деревнин узнал: Михайла с Никитой не приходили, никаких ордынцев не приводили. Решив добежать до Посольского приказа и убедиться, что сын с товарищем всего-то-навсего заняты работой, Деревнин поспешил к Флоровским воротам, чтобы войти в Кремль. И у тех ворот он обнаружил незаурядную склоку.

Киргиз-кайсацкое посольство на лучших конях в дорогой сбруе, одетое в сказочной красы шубы, ломилось в ворота, стрельцы не пускали и правильно делали: в те ворота входя, шапку с головы срывай, пока стрельцы это за тебя не сделали, а верхом – и вовсе нельзя. Два толмача пытались хоть как-то перетолмачить крики Кул-Мухаммада и его приближенных, стрельцы огрызались, выставляли перед собой бердыши, грозились подрубить коням ноги.

Деревнин проскользнул к стрельцам.

– Меня-то хоть пропустите?

– А тебе куда?

– В Посольский приказ.

– Так скажи приказным – пускай бегут сюда, пока мы тут друг дружку не поубивали. Вон уж наши со стены в них целятся, только знака ждут.

В отличие от стрельцов, Деревнин понимал, чем чревато такое побоище, и даже не пошел, а побежал.

Он и всего-то сказал Вострому три слова – стрельцы-де степняков во Флоровские ворота не пускают.

– Ахти мне, они же к самому государю едут! – воскликнул Михайла.

Никита Вострый, даже ничего на плечи не накинув, крикнул толмача Ахметку и с ним вместе понесся к воротам. Михайла еще только выпрастывал ноги из-под стола, а Никиты уже и след простыл.

– Бакир давеча сказывал – посол зван на прием и на пир к государю, двух коней в подарок поведет, кони туркменские, знатные, мехов гору, доспех кольчужный, как у них делают, оружие индийское, – сказал сын. – И тут, видать, наш Бакирушка дал маху. Мы же ему говорили, что Флоровские ворота – самые главные, он и донес о том. А посол решил, что через другие ему въезжать непристойно. Как же Никита их к Боровицким-то заманит?

– Выходит, вы Бакира не видели и о девке не расспросили?

– Видели… Да только недолго – ему недосуг было. Кое-что мы еще тогда выведать успели. Наш толмач Ахметка помог. Она с детства служила Бакировой жене, и та ей подарила прикрасы, которые в девичестве носила. А Бакир их запомнил, потому что они с женой до свадьбы часто встречались. У степняков это запросто, там девок на свадебные пиры вывозят, и они по три дня с молодцами веселятся, пляшут, поют, певцов слушают. Матушки – с матушками, а дочки – с подружками. Такие нравы. Бакир говорил – они с Жанаргулей вместе верхом в степь выезжали и наперегонки скакали. У них обычай – коли молодец девку догонит, то целует. А не догонит – разворачивают коней, и она за ним скачет и камчой по спине хлещет. Сдается мне, что у них такого не случалось, а все Бакир невесту догонял…

– Так его дома с женой оставили?

– А на кой он сегодня нужен? Толмачом он еще не стал, да и у Годунова есть свои люди, что по-татарски и по-русски одинаково знают. Он их и возьмет с собой к государю.

– Так вы с Никитушкой завтра его расспросите. Может, что припомнит.

С тем Деревнин и ушел.

Возле Флоровских ворот было тихо – Никита сумел увести возмущенного Кул-Мухаммада к Боровицким воротам. Они были не такие знатные, зато в них хоть на лошади, хоть на верблюде въезжай.

Два дня Деревнин ждал известий от Михайлы. Наконец сам пошел в Посольский приказ.

– А Бакир не приходил, – сказал сын. – Сами его ждали.

– Как у вас было условлено?

– Он приезжал к Боровицким воротам, там у конюшен оставлял коня, мы с конюхами сговорились, потом шел в приказ.

– И что, каждый день приезжал?

– Не каждый. Дьяк нам велел с ним гулять, когда явится, русскому языку понемногу учить. Улицы показывать, наставлять, чтобы понимал, как мы тут живем. Посольство уедет, он у нас останется, никто уж за ним присматривать не станет. Дьяк-то наш Василий Яковлевич понимает – молодцам скучно целыми днями в приказной избе сидеть. Так сам и сказал: ступайте, развейтесь малость, ваше дело молодое. Успеете еще насидеться до мозолей на задах. И с Бакиркой вашим вместе.

Деревнин видел, что не о молодцах тут забота, а о том, чтобы Бакир чего не натворил да с кем не надо бы не столковался. И главный надсмотрщик тут – Никитка Вострый.

– Стало быть, он у нас надолго останется? – спросил Деревнин.

– По крайней мере на год. За него будет уплачено. Ему наймут учителей в Немецкой слободе, польского учителя наймут. Домишко для него в Кремле снимут. Баб подберут – хозяйство вести. Хотел бы я на его женку хоть краешком глаза глянуть. Его послушать – второй такой красавицы на свете нет.

– Успеешь еще наглядеться, – буркнул Деревнин. Он снова вспомнил о неисполненном обещании женить Михайлу. Да и Михайла явно вспомнил о том же.

– Мы с Никитой однажды побывали на Крымском дворе, видели там женок – они от нас не прятались. И даже самого Атабай-бека жену нам показали.

– Кто таков?

– Чуть ли не правая рука посла. Если ты, батюшка приметил, – дороднее всех, рожа в сковородку не влезет, щеки такие, что рта, носа и глаз почитай что не видать. Сказывали, хитер как лис. Да оно и по роже видно – так нехорошо щурится.

– Так они же все узкоглазые.

– Бакир вон тоже узкоглазый, а глядит иначе, не исподлобья, весело глядит. Мы с Никитой потом смеялись – как же того Атабай-бека, с таким-то брюхом, на коня сажают? Он же и ногу до стремени не задерет.

Деревнин вспомнил – рядом с Кул-Мухаммадом у Спасских ворот точно был необъятный всадник, но – не кричал, как посол с прочей свитой, чего-то выжидал.

– А как наших боярынь на коня сажают? Ставят им приступочки. И что Атабай-бекова жена?

– Да ей, поди, уже лет сорок, старая баба. Но богаче всех одета. Для чего такую с собой за тридевять земель тащить? Может, семи пядей во лбу?

Деревнин подумал, что степные женки, может, и впрямь умнее московских, тут же вспомнил дуру Ульяну, и эта мысль потянула за собой другую: в хозяйстве прибавилось четыре рта, да еще Архипкин рот, а припасы вовремя куплены по сходной цене всего на четверых едоков, включая Михайлу, который дома бывает редко. Следовало хотя бы круп прикупить да неприметно доставить домой.

Кроме того, Деревнин подозревал, что Воробей, поместив свое семейство у него в подклете, перекрестился с облегчением и иного убежища искать не станет. Значит, нужно самому этим обеспокоиться. Ведь неведомо, когда удастся разгрести это загадочное дельце, да и удастся ли вообще найти убийцу киргиз-кайсацкой девки. А Земский двор – цепкий и неотвязный, Ульяну еще долго будут искать…

А на следующий день подьячий собрался в Варваринский храм к заутрене.

– Ты бы, Иван Андреич, Архипку с собой взял, – посоветовала Ненила. – Совсем он тут заскучал. Все дома да дома. Когда еще будет тот обоз в Муром?

Архипка уставился на Деревнина с надеждой.

– А ну как те братцы-кожемяки нападут?

Ненила рассмеялась.

– Ты пока в приказе сидишь, я по соседкам хожу. Сам знаешь наши бабьи дела – я к ней за луковицей, она ко мне за длинной скалкой… И я всех спрашивала – не шляются ли поблизости два здоровых молодца да не расспрашивают ли об Архипке. Угомонись, Андреич, они Тимошку с санями не выследили. Должно, бродят вокруг гречишниковских лавок. Опять же – над ними хозяин есть, он им без дела слоняться не позволит. Да и слобода, где кожевенники поселились, Бог весть где в Замоскворечье. Оттуда ни в Остожье, ни к Гречишникову не набегаешься.

Деревнин усмехнулся и кликнул Архипку.

Тот обрадовался несказанно – ехать в Зарядье на извозчике, увидеть новый для себя храм Божий, отстоять службу тоже не мешает – так, как стоят уже взрослые молодцы, а не как дети малые, что могут, заскучав, и на паперть выбежать. Архипка же считал себя взрослым – а точнее сказать, ему эту мысль в голову вложил Мартьян Петрович, несколько раз пожелав, чтобы он в Муроме женился да там и остался. А женят молодцов, не отроков.

Да и знакомство с человеком, которого Деревнин назвал дедом Баженко, тоже казалось ему любопытным: старые люди многое умеют рассказать.

Марья пошла за извозчиком и дошла чуть ли не до Чертольских ворот – в Остожье извозчика редко встретишь. По дороге встретила какую-то куму, сцепились языками, и ждать ключницу пришлось довольно долго.

Архипка был счастлив несказанно: извозчик, усадив их в санки, повез в Зарядье берегом, кое-где и по льду, а берег – это тебе не улицы с поворотами, где других извозчиков полно, где даже в воскресный день могут застрять большие дровни, груженные дровами или сеном для скотины. Берегом можно разогнать лошадь, так что пойдет резвой машистой рысью, с такой скоростью, что просто дух займется. С берега и кремлевская стена с башнями видна, и перекличка стрельцов на башнях оттуда слышна. Словом, сказочное путешествие.

К началу службы они опоздали, но это оказалось к добру – Верещага в одиночестве мыкался у церковного крыльца и не пришлось вылавливать его в толпе.

Чтобы не торчать на видном месте, они отошли в переулок.

– Вот что я для тебя разведал, батюшка Иван Андреич, – начал бывший вор. – Я там, у Крымского двора, два дня бродил, так думая: кабы я захотел оттуда коня свести, с чего бы начал? А начал бы со сторожей – кто скорее мне пособником станет. Стало быть, нужен человек пьющий. Ему кружку вина поднесешь – и он твой. Да ты сам, чай, про такое слыхал.

– Слыхивал, – согласился подьячий. Его обычно забавляло, что сторож, который бывал напоен и потому проворонил хозяйское добро, криком кричал, что-де с хмельного – какой спрос, стало быть, в пьянстве – его оправдание.

– Крымский двор невелик, это тебе не Кремль, вдоль каждой стенки забора и полусотни сажен не наберется. Стало быть, и стрелецкие караулы невелики. По три-четыре стрельца в таком карауле взад-вперед ходят вдоль каждой стенки, их сменяют. Ближе к реке там луг, где можно лошадей и верблюдов днем пасти. Степные лошади умеют копытами снег разрывать. Их стерегут табунщики, а смотрят за ними другие стрельцы, на ночь лошадей с верблюдами загоняют на двор. А стрельцам там – привольное житье. У многих неподалеку дворы, хотя место неудобное, гнилое, чуть ближе к реке двор поставишь – его и заливает. И тех стрельцов как раз для службы в караулах употребляют. И они, как стемнеет, бывает, бегают домой греться. И про то никто не знает. А я, вишь, выследил!

– Славно! – одобрил Деревнин. – Стало быть, пока они, черти, греются, кто-то через дыру в заборе на двор лазит?

– Может, и лазит, – неуверенно ответил Верещага. – Должен лазить! Коли дыра есть!

– Ты, выходит, сам его не видел?

– Нет, не видел… – Бывший вор вздохнул и понурился. – К Крымскому двору приходят днем купчишки и ведут торг у ворот, внутрь стрельцы им входить не велят. Те купчишки, что приехали с посольством, тоже у ворот толкутся, но с другой стороны. А тот человек, что лазит, приходит, статочно, вечером или ночью, его пускают в калитку – в ту, которую им велено охранять. Калитку я видел.

– Так там – калитка? Что ж ты, дед, молчал?

– Так ты про дыру спрашивал! Калитка с кровлей, возле заколоченных ворот. Ну, как обыкновенно на дворах бывает! Ворота – для саней либо телеги, пеший и конный в калитку проходят.

– В эти ночи не приходил?

– Почем я знаю? Ночью-то я купецкий двор стерегу. До первых петухов Крымский двор караулил, потом к себе прямо бегом бежал. Отработаю ночку, потом подремлю чуток – и снова бегу по твоему дельцу. Ну да вот что еще скажу. Я там неподалеку от калитки местечко приметил. Главное-то было – найти, где в засаду сесть. А местечко то – под лодкой.

– Где?! – Тут Деревнин ушам не поверил. Архипка же рот от удивления открыл.

– Так я ж тебе толкую – в паводок там все заливает, и на многих дворах лодки есть. Сказывали, они и в церковь на лодках плывут. А обычно лодки у ворот лежат или неподалеку, кто на них польстится?

– Могут на дрова утащить, – недоверчиво сказал Деревнин, который по зимнему времени разбирал дела о воровстве дров довольно часто. – В прошлом году об эту же пору у попа мыльню по бревнышку раскатали и унесли. А сколько кляуз было, что зимой, в морозы, частокол Земляного города растаскивают?

– Может, и могут утащить, а только лодка там есть. Коли осторожненько залезть под нее и оттуда глядеть и слушать сподручно хоть всю ночь.

– И что же ты углядел?

– Говорю ж тебе, ничего я не углядел!

– Никто, стало быть, не приходил?

– Да, сдается, при мне никто не приходил…

– Как же ты, старинушка, до первых петухов, в мороз, под лодкой пролежал?

– Не впервой! Вот те крест – не впервой! – Во взоре Верещаги была особая, ни с чем не сравнимая искренность.

Кого бы другого она проняла до костей – да только не подьячего Земского двора. Это был вернейший признак, что ему врут.

– Лежал, стало быть, чуть не полночи под лодкой на мерзлой земле? И от холода не околел?

Верещага замялся.

– Мне купец Онофриев, дай ему Бог здоровья, купил тулуп. Так в том тулупе жарче, чем в мыльне по первому пару.

Деревнин убедился – прямых ответов Верещага давать не будет, а лишь такие, какие можно истолковать двояко. И первое понимание: раз сказано про тулуп, то в нем Верещага лежал под лодкой. А второе понимание: тулуп – сам по себе, а лодка – сама по себе.

– И ноги под той лодкой не замерзли? – продолжал допытываться Деревнин.

– Мне купец Онофриев со своей ноги сапоги меховые пожаловал. Мне один такой сапог – на обе ноги, так я онучи в три слоя наматываю, сверху ноговицы. Не мерзну!

– А каково под лодкой лежать? Там, поди, от лежания одеревенеешь весь, надобно ворочаться? – заботливо полюбопытствовал Деревнин.

Архипка слушал этот разговор и все яснее понимал: с лодкой и с дедом Баженко что-то неладно.

– Надобно ворочаться, – согласился Верещага.

– Ах ты старый хрен! – не выдержал Деревнин. – Вконец заврался! Не был ты тут ночью, ни до которых петухов, и под лодкой не лежал, а днем наскоро пробежался вдоль забора да проследил за стрельцами! И за это ты денег просишь?!

Архипка аж съежился от этого крика.

– А ты что думаешь, мой купец так мне и позволит по ночам невесть где шастать?

– Так ты ж подряжался!

– Так не по ночам же!

– Кабы не подрядился ночью смотреть – про лодку бы не врал!

Архипка слушал, слушал эту перебранку, да и вмешался:

– Иван Андреевич! Да ну его! Я за него!

– Что – ты за него?!

– Под лодку!

– Нишкни! – Деревнин задумался, и мысли были такие: точно то же самое выведал бы парнишка, коему еще и шестнадцати нет. И сам он был в тех же годах, когда взяли в приказ, заставили сличать записи в столбцах. И наипаче всего трепетал, когда сверял царское титло – Боже упаси хоть словечко выпустить!

Архипка малограмотен, да у него страстное желание идти по следу, почему схлопотал немало тумаков и был принужден прятаться. Но парнишка крепкий – может, не только крепкий, но и толковый? Пока его в деле не попробуешь – не узнаешь.

Верещага, видя эту задумчивость, испугался. Денежки помельтешили перед самым носом, да и пропали. А кто виноват?

Далее Деревнин вспомнил события той ночи. От Крымского двора до Остожья, коли бежать напрямик, через реку, недалеко. Пожалуй, и версты не будет. Архипку следует попробовать, а коли замерзнет – прибежит греться. И где сказано, что киргиз-кайсацкие бояре непременно должны гостей ночью принимать? Может, и вечером, а темнеет рано, к ним во мраке кто заявится или от них кто выскочит. Главное – все правильно объяснить Архипке.

– Я тебя довезу до того места, по дороге научу, – сказал парнишке Деревнин. – А ты ступай себе с Богом, старинушка!

– Так я ж тоже могу! – воскликнул Верещага.

– Что ты можешь?

– Следить! Высматривать!

– Ты уж высмотрел. Ступай себе с Богом, пока я твоему купцу все не рассказал.

– А лодка? Кто твоему молодцу ту лодку покажет, коли не я?

Архипка даже приосанился: молодцом назвали!

Деревнин хмыкнул.

– Ладно, быть по-твоему, лодку покажешь. А потом – дорогу в Остожье.

Он нарочно не стал говорить Верещаге, что тому следует делать, отправив Архипку в Остожье. Пусть сам думает, коли денежек хочется.

Дав парнишке полушку на случай, коли захочется горячего сбитня, Деревнин подозвал извозчика и, сильно недовольный встречей с Верещагой, велел везти себя на Торг. Время было потрачено зря. И после такого сердитого разговора идти в церковь на службу как-то даже неприлично – будешь там слушать вполуха да все треклятого ворюгу вспоминать.

Прибыв на Торг, Деревнин велел извозчику ждать себя у храма Покрова Богородицы, что на Рву, ближе к маленькому храму Василия Блаженного, что словно бы прислонился к огромному, недавно горевшему и сейчас облепленному лесами Покровскому, а сам пошел добывать припасы. Он купил полпуда репы вместе с мешком, к репе добавил полпуда пшена, туда же покидал кульки со снетками и с орехами – лакомство взял для Марьи с Ненилой, туда же сунул пласт свиного сала, туда же – пару мороженых кур, припечатал сверху сушеной малиной. Все это вместе взятое одно с другим не вязалось, но Ненила разберется…

Мешок оказался тяжеловат, пришлось закинуть за спину. Благо идти было недалеко. Но на спуске к реке, который в честь маленького и очень уважаемого храма прозвали Васильевским, уже переваливая свой мешок в санки, Деревнин увидел всадников в знакомых богатых шубах. Киргиз-кайсаки во главе с Кул-Мухаммадом собрались в Кремль. На сей раз их было меньше, и вид они имели – точно ехали на похороны. Деревнин постоял у санок, провожая их взглядом – они миновали Флоровские ворота и направились к Боровицким.

– Ума-разума набрались, – пробормотал Деревнин. И подумал: воскресенье не тот день, чтобы к боярину Годунову в гости ездить, Годунов, поди, вместе с государем службу отстоял да в государевых покоях остался; может, Федор Иоаннович ради такого дня и вторую службу в другой домовой церкви отстоять пожелает.

Вдруг он охнул – кабы взял с собой то письмецо для Кул-Мухаммада, можно было бы догнать всадников, исхитриться и передать! Но грамотка Ораз-Мухаммада лежала дома, среди столбцов, которые подьячий прихватил со службы: хоть воскресный день для отдыха и душеспасительных дел, кое-что следовало прочитать, готовясь к завтрашней встрече с Авдейкой Кривым. Было у Деревнина подозрение, что тот к краже дорогих окладов с образов в Спасском соборе Андрониковой обители тоже причастен.

– Так едем, что ли? – спросил извозчик.

Деревнин огляделся – не помешают ли другие санки развернуться и выехать.

Чуть ли не бок о бок с ним, слева и сзади, стоял, провожая взглядом киргиз-кайсаков, статный молодец. Из-под меховой опушки колпака торчали и топорщились пышные рыжеватые волосы, на Москве так мало кто ходил. Бородка была рыжая, малость потемнее. И увидел Деревнин приметный шрам над правой бровью – видно, чей-то нож едва в глаз не воткнулся, да соскользнул.

Где-то ему этот молодец уже попадался…

– Ты что там встал в пень? – спросил извозчик. – Садись, поехали!

И понеслись маленькие санки, и прикрылся Деревнин рукавом от летевших в лицо мелких снежных брызг. И рассмеялся тому, как заковыристо извозчик обозвал ротозея, чудом увернувшегося из-под конских копыт.

Дома стряпуха Ненила очень обрадовалась малине и тут же пустила часть ее на горячий сбитень. Про репу сказала: вот чем дорогих гостей кормить, лучшего не заслужили!

– Так и сидят в подклете? – спросил Деревнин.

– Так и сидят, ругаются. Я прямо сказала: коли кто высунется, ухватом благословлю!

Ухват в крепких Ненилиных руках был, должно быть, страшным оружием.

– А Марья где?

– В церковь сходила. Сейчас рубаху тебе шьет.

– Да, рубаха нужна, – согласился Деревнин. – Ты, Ненилушка, прибереги для Архипки и сбитня, и щей, чтобы вернулся и поел горячего.

– Щи разве что вчерашние. Ты его к делу, что ли, приставил? – догадалась Ненила.

– Да сам не знаю – к делу ли…

Все это было вилами по воде писано – ну будет Архипка бродить вокруг Крымского двора, ну проторчит там до ночи, и даже коли увидит людей, тайно входящих в калитку, пока стрельцы старательно глядят в другую сторону, что с того? Тот, или же те, на чьей совести смерть девки, могут не выйти со двора, покамест посольство не соберется в обратную дорогу…

И тут Деревнин вспомнил, как ехали по Торгу, по пустой полосе между лавками и рвом, киргиз-кайсаки. Кой черт выгнал их в воскресенье из юрт?

Человека со шрамом у правой брови он тоже вспомнил. Человек глядел вслед всадникам и хмурился.

Где-то когда-то он уже попадался…

На киргиз-кайсаков многие глядели – какая ни есть, а забава. Но не так. На лице того человека чуть ли не написано было: кой черт их туда понес? Именно этот вопрос и Деревнин себе задавал. И впрямь – совсем недавно же ездили на поклон к Годунову, дары везли, коней вели. И вдруг – с такими постными рожами…

Как будто не по своей воле едут…

И тут Деревнин вдруг понял, отчего тот человек глядел вслед всадникам с тем же недоумением и даже с тревогой.

Минувшим летом возле Английского двора выгружали какие-то короба с телег; грабитель, недавно пришедший на Москву и еще не знающий английских нравов, попытался утащить короб; был он без лишнего слова и без крика бит так, что чуть живой уполз и попался на глаза земским ярыжкам. Те, не разобравшись, приволокли его на Земский двор. Там сразу выяснилось, что прибил дурака не русский купец, который мог бы откупиться и от него, и от приказных небольшими деньгами, а чужестранец. Поскольку Английскому двору покровительствовал сам боярин Годунов, Деревнина отправили разбираться и просить англичан, чтоб вперед били понежнее, не то образуется покойник и придется им за покойника ответ держать.

Там-то подьячий и видел в Казенной палате этого человека. Пока он объяснялся с Иваном Ульяновым, как на Москве отчего-то звали главного на Английском дворе человека, хотя настоящее прозвание было – Джон Меррик, этот молодец со шрамом, с торчащими во все стороны волосами околачивался рядом без дела, а потом взял нечто со струнами, вроде гуслей, обычных у скоморохов, только с длинной ручкой, и принялся наигрывать, мало беспокоясь, что этим шумом мешает вести деловой разговор.

Деревнину как-то покойная жена сказала, что ему медведь на ухо наступил. Это было, когда она пела колыбельную маленькому Михайле, а Деревнин, умилившись, вздумал подпевать. Его слух был предназначен для других дел – сидя в засаде, уловить голоса за стенкой, или же, прижавшись ухом к земле, понять, что издалека мчатся всадники. То, что выделывал сомнительный помощник Ивана Ульянова, сперва раздражало, но вдруг Деревнин уловил в струнных переборах некий смысл, уловил – и сам испугался, не теряет ли рассудок. Это было мгновенное ощущение, мелькнуло и пропало. Но потом, уже по пути в приказную избу, оно ненадолго вернулось. Скоморохи так не играли – они играли весело, а струны под тонкими белыми пальцами испускали тоскливые звуки, Деревнин даже не знал, что такое возможно.

Выходит, эта поездка в Кремль отчего-то Английскому двору не нравилась.

Что-то стряслось – и догадаться подьячий никак не мог. Может быть, киргиз-кайсаки пытались тайно сговориться с Ораз-Мухаммадом? Похоже на то…

– Мой руки да садись к столу, – сказала Ненила. – Я гусиные потроха недорого взяла, в печи томятся, сейчас подам солонину с чесночком, грибочков, еще студень рыбный хорошо застыл, к нему хрен. Потом – уха налимья, к ней тебе расстегаи с налимьей печенкой. Потом – потроха.

Деревнин обрадовался – воскресный обед у Ненилы получился славный.

– А каша? – спросил он.

– Каша гречневая.

– Не забудь оставить для Архипки. И наших узников покорми, чтоб им ни дна ни покрышки.

– Я им уже по два ломтя от ковриги отрезала да вчерашних щей налила, да и будет с них!

Ненила, видя, как Деревнин относится к семейству Воробья, старательно показывала – она всей душой на стороне хозяина.

Вошла Марья.

– Здравствуй, наш батюшка, – сказала она. – Обед сегодня знатный. Жаль, Михайла Иваныч не пришел. А я в церкви сваху встретила. Так веришь ли – пыталась нам вдову навязать. Вдову – нашему свету! У нее единое чадо от покойного мужа, да богатый двор на Москве, да четыре деревеньки, и оттуда все припасы, да деньги она отдает знакомым купцам, и ей от того немалая прибыль. Кабы девка!.. А то – вдова…

– Коли наловчилась с купцами сговариваться да деньги им давать, то лет ей уже немало, – заметил Деревнин. – Ничего, подождем еще. Будет Михайле девка со знатным приданым. Ступай к столу… Ненила, и ты тоже. Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь!

– Аминь! – повторили женщины.

Деревнин широко перекрестил стол со всеми плошками, сел и расслабил пояс.

После сытного обеда он лег вздремнуть. Послеобеденный сон для человека обязателен, другое дело – что в приказной избе не разоспишься, да и работы хватает. Когда была возможность, подьячий ездил домой – поесть и поспать, когда возможности не было – обходился.

Потом он, перекусив, засобирался в церковь на вечернюю службу, и за ним увязалась Ненила. Раз-то в седмицу надобно? Не то на исповеди так тебя взгреет батюшка – может сгоряча и к причастию не допустить. А близился Великий пост, время каяться в грехах и причащаться.

Вечером прибежал замерзший Архипка.

– А дед Баженко меня научил! – похвастался он. – Мы не за теми следили, кто входил на Крымский двор, а за теми, кто, когда стемнело, впускал и выпускал!

Деревнин чуть себя по лбу не хлопнул – а Верещага-то прав!

– И что же? – спросил он.

– Я за одним пошел – он там неподалеку живет. Двор запомнил. Коли надо – покажу. А теперь мне бы горяченького!

– Погоди! Ты пошел – а Верещага?

– Он сказал: видишь, человека впустили? Он стрельцам что-то, вынув из рукавицы, показал, и впустили. Стало, тем, кто впустил, заплачено либо велено, они-то нам и надобны. А сам дедушка ушел – ему ночью купеческий двор сторожить. А я остался.

Деревнин посмотрел на Архипку с уважением – надо же. Остался без старшего и сам все проделал, как полагается.

– Ненилушка, корми молодца! – приказал он. – Да спиной к печи сажай, чтобы согрелся. И не вчерашних щей дай, а налимьей ухи.

– Тот человек одет как татарин, и он стрельцам что-то показал и даже ничего в руки не сунул, сразу пропустили! Знак тайный! И по всему видать, он им человек ведомый. Они ему ни словечка не сказали.

– Ты запомнил, как он был одет?

– У стрельцов был факел, так что я разглядел. Шапка высокая, белая, из какого меха – я не понял.

– Статочно, каракульча, бывает белая каракульча, – вмешалась Марья.

– И я такую видала, – подтвердила Ненила.

– А шуба светлая, вроде тулупа, я чай, из дубленой овчины, полы книзу расходятся. Из-под них подол виден, вроде подрясника. Вот сапоги не разглядел. Сдается, черные.

– Ишь ты! – воскликнул подьячий. – Глазаст! Татарин, говоришь… Ешь! Ненилушка, подлей ему еще ухи. Марья, тащи из печи кашник. Татар, вишь, они пускают…

– Тот татарин их еще раньше прикормил, – заметила Марья.

– Ан нет, Марьюшка. Я стрельцов знаю, народ корыстный. Они бы всякий раз с него у калитки хоть полушку, а брали. То, что без единой полушки пропустили, значит – кто-то их так научил… Да еще тайный знак в рукавице. Вот только кто?.. Дьяки Щелкаловы?..

– Ешь, батька наш, – сказала Ненила, выставляя на стол пироги. И так эти пироги были духовиты и румяны, что Деревнин отвлекся от мудрых соображений и всецело отдался чревоугодию.

В следующую ночь Архипка опять ходил смотреть, не впустят ли того татарина. Но стрельцы, видать, не просто прикладывались к баклажке, а основательно. Чтобы их не разморило, они принялись песни петь. И так уж они голосисто выводили, что отозвались с Крымского двора испуганные лошади и верблюды.

Потом караул сменился, и Архипка потихоньку проводил двух стрельцов, что, подпирая друг дружку, убрели к своим дворам. Дворы он запомнил.

На третью ночь Деревнин уже сам не желал пускать Архипку. Морозно, снегопад, да и стрельцы не всегда бывают пьяны.

– Иван Андреевич, да отпусти меня в ночь поглядеть, что возле Крымского двора делается! – просился Архипка.

Новоявленный лазутчик, разумеется, не больно желал мерзнуть, скорчившись в три погибели за пресловутой лодкой. Но всякий раз, возвращаясь в Остожье и отчитываясь, он слушал похвалы и получал вознаграждение. Был у него еще один тайный умысел, родившийся совсем недавно, – как раз ночью, при наблюдении за стрельцами.

Купец Гречишников, желая спасти Архипку от братцев-кожемяк, решил отправить его с обозом в Муром. Но парнишка ни в какой Муром ехать не хотел. А хотел он остаться в Москве. Москва велика, нужно быть совсем уж неудачливым детинкой, чтобы случайно встретиться со злобными братцами. К тому же в Муроме его приставили бы к торговому делу, а оно Архипке вовсе не нравилось. При его сомнительной любви к письму и счету он никогда бы не стал приказчиком, а разве что молодцом при складе – таскать мешки и короба.

Архипке захотелось служить земским ярыжкой. Ярыжки ходят по городу в кафтанах, на которых спереди нашиты большие красные буквы «земля» и «юс». Все понимают, что эти люди имеют власть, давши в рыло, заломить человеку руку и стащить его на Земский двор. А ежели найдется потомственный остолоп и вздумает поколотить земского ярыжку, тут же сбегутся все, кто случится поблизости, и другие ярыжки, и стрельцы, и решеточные сторожа. Остолопу для начала намнут бока, а потом он будет рад, коли отделается батогами. Потом же родня остолопа сделает так, чтобы пострадавший получил «барашка в бумажке» и забыл об этом печальном случае навеки.

А чтобы мечта эта сбылась, нужно изо всех сил держаться за подьячего Деревнина. Нужно всячески стараться ему услужить. Пусть видит, с кем имеет дело!

Деревнин разгадать этот умысел не мог, потому что не задумывался, что творится в Архипкиной голове. Это сокровище доверил ему приятель-купец, и, значит, можно было употреблять Архипку для несложных и сравнительно безопасных дел, не более того. А ночью слоняться возле Крымского двора, пожалуй, даже опасно.

– Иван Андреевич, днем там дед Баженко может гулять, а ночью ему двор сторожить. А ночью-то как раз там злодеи и шастают!

Архипка взывал, ныл и канючил, пока Деревнин не приказал ему убираться хоть на Крымский двор, хоть к самому черту на рога. Подьячий рассудил так: с вечера еще не так холодно, а ночью морозец окрепнет и детинушка сам прибежит греться. Конечно, сомнительные люди приходят и уходят именно ночью, но достаточно знать имена стрельцов, что их пропускают. А с этой задачей вполне может справиться днем Верещага, если Архипка покажет ему дворы.

А ночью… Ну, увидит Архипка мужика в шубе и шапке, что входит на двор, – дальше что? Увидит, кто выходит со двора, – дальше что? Пойдет по следу? А тот – скок в сани и поминай как звали. На реке еще решеток не поставили, по ней можно разогнать возника и скрыться за излучиной. На реке лишь сообразительные купцы поставили временные, наскоро сколоченные лавки: коли уж тут ходят люди, отчего бы этим людям не предложить свой товар?

Думал Деревнин о том, чтобы отправить к Крымскому двору Воробья. Думал – и передумал. Тот и без того зол, что приходится без дела сидеть в холодном подклете, ругаясь с Ульяной, которую, понятно, защищают Аверьян и Тимофеевна. А ежели его о чем-то попросить – он от злости начнет требовать за свою услугу немыслимых денег, посчитав, сколько он теряет, сидя в подклете, вместо того чтобы околачиваться на Ивановской площади со стопкой бумаги за пазухой и чернильницей на поясе. Нет уж, пусть сидит и стережет свою дуру-сестрицу!

От двора подьячего до Крымского двора было около версты, что это такое для крепкого и быстроногого детинки? Архипка со свернутой рогожкой под мышкой радостно спешил по протоптанной по заснеженному льду тропке. Он уже знал, как обойти соседние дворы, чтобы неприметно выйти к лодке. Был у него пирог с капустой, который дала Ненила. А стеречь злодея с пирогом – совсем не то же, что без пирога; человек, жующий вкусную жирную еду, пребывает в отличном настроении и готов к подвигам.

Московские жители зимой ложились и засыпали рано. Сидеть допоздна и жечь лучину в общем-то и незачем. Разве что в доме есть крикучее малое дитя – так мать при лучине прядет и качает колыбель.

Архипка прокрался к лодке, подстелил рогожку и устроился на ней с удобствами, еще подмостив под зад полы тулупа. Он видел, как ходят попарно стрельцы с факелом, видел, как сходятся пары и довольно долго торчат на одном месте, беседуя о всякой чепухе; видел также, как пустили по рукам баклажку с согревающим пойлом. И позавидовал – хорошо было бы запить пирог чем-то таким, чтобы обожгло и согрело. Вряд ли стрельцы пили сбитень – но Архипка от кружки горячего сбитня, куда от души положено и аниса, и перца, и меда, не отказался бы.

Видимо, стрельцы решили, что незачем околачиваться у забора вчетвером. Двоих отпустили. Архипка решил, что те двое какое-то время спустя вернутся и отпустят товарищей. Можно было за ними проследить – но это не было той добычей, о которой можно с гордостью доносить Деревнину. Тем более – именно этих стрельцов Архипка, сдается, уже однажды провожал до самых ворот их дворов.

Сторожевые стрельцы заранее притащили к забору невысокие колоды и поставили в заветренном месте. Двое оставшихся уселись на них и увлеклись беседой. Архипка вздохнул: ну, почему, почему не происходит ничего любопытного? Словно в ответ на его вздох калитка приоткрылась. Видимо, оттуда стрельцов окликнули. Один неторопливо подошел, обменялся с кем-то парой слов и позволил выйти сперва одному человеку, потом еще одному, и третьему, и четвертому. Третий и четвертый были ростом невысоки, и Архипка подумал: ахти, девок уводят! Он знал, что на Крымском дворе своих женщин немного, и что ж удивительного в том, что туда тайно водят здешних зазорных девок? Вряд ли такое следует сообщать Деревнину…

Однако один из них, сдается, был тот самый татарин в белой шапке и светлой дубленой шубе, что проходил беспрепятственно, по некоему тайному слову. Выходит, все дело – в девках?

Человека, занятого этим сомнительным промыслом, тоже хорошо бы выследить. Такой человек, пожалуй, в хозяйстве Земского двора пригодится. Поэтому Архипка дал этим четверым уйти подальше, а когда черные фигурки на белом льду стали ростом с тараканов, пошел следом.

Зрение у новоявленного лазутчика было отменное, книжным чтением не испорченное, да и ночь выдалась лунная, поэтому он хорошо видел четверых и даже посмеивался: им, оказывается, по пути, они перебираются в Остожье, и ему туда же.

Четверо остановились, тараканы слились в один невнятный и неподвижный комок, потом комок распался. Один человек остался лежать на снегу, трое, взявшись за руки, поспешили прочь.

Архипка остановился. До него не сразу дошло, что тот, в светлой шубе, лежащий, не просто так отдыхает, а попал в беду. Когда же Архип осознал, что человек даже на локте приподняться не пытается, то поспешил к нему из самых христианских побуждений.

– Эй, ты, как тебя, дядька, что с тобой? – спросил он, склонившись над лежащим.

– Меня убили… – еле выговорил тот человек. – Беги… В Кремль… скажи боярину Годунову… скажи слово «златоструй»… слово скажи… пусть людей пришлет…

– Да кто ж меня среди ночи в Кремль-то пустит? – удивился Архипка.

– «Златоструй»… боярину…

– Ты давай-ка вставай. Сейчас помогу. – И Архипка действительно попытался усадить человека, но тот застонал и подниматься явно не желал. Потом он дернулся и затих.

– Эй, дядька! Дядька! Ты что это?!. Дяденька, скажи что-нибудь! – взмолился Архипка.

Ответа не было.

И вдруг до него дошло – да это же смерть!

Трупа он не испугался – после того как вместе с Воробьем выносил покойницу, закутанную в старую простыню, Архипка знал: покойник тяжел, и не более того. Он иного испугался – ну как сейчас прибегут стрельцы и схватят его возле мертвого тела? И он пустился наутек. Соображения хватило, чтобы запутать следы и прокрасться на деревнинский двор огородами.

Деревнин уже спал, когда залаяли псы. Они знали Архипку, но должны были показать, что бдительны и готовы разорвать воров в клочки. Подьячему было чего опасаться – в подклете сидели люди, от которых можно ждать неприятностей. Могло случиться и такое, что их выследили и решили брать ночью. Он подождал – псы не унимались, но никто не орал заполошно, требуя отворять ворота. Тут до него дошло – да это же Архипка. Подьячий сам, когда парнишка убежал, заложил ворота засовом, полагая, что тот явится со вторыми петухами, а тогда уж поднимется Ненила – заводить тесто для хлебов, она его и впустит. Петухи в Остожье водились и, как полагается, устраивали в урочный час свою перекличку.

Пришлось совать босые ноги в сапоги, надевать шубу в рукава и брести на двор.

– Иван Андреич, покойник! Покойник там, Иван Андреич! – твердил Архипка. – Я видел – его ножом ткнули!

– Пошли на поварню, – сказал подьячий. Он понял, что стряслось неладное, и хотел добиться от Архипки вразумительного рассказа. Одновременно можно было растопить печь – Ненила будет за это очень благодарна, да и самому у печи теплее.

Деревнин знал, где у стряпухи хранятся в мешочках и пучками сушеные травы. Он растопил печь и поставил на шесток небольшой котелок, плеснув туда ковшом воды из ведра – как раз на две кружки.

– Садись, – приказал он. – Сейчас напою тебя горячим…

Он хотел заварить кипрей, и не просто кипрей, а с сушеной малиной, и добавить туда меда.

– Иван Андреич, там, на реке, лежит покойник. Настоящее мертвое тело, вот те крест! Его при мне убили, я только не понял, что это так убивают! Вот, глянь…

Архипка предъявил замаранную в крови рукавицу. Кровь еще не успела застыть.

– Кто убил, за что убил?

– Не знаю, и кто таков – не знаю. Тот самый татарин, кого безденежно по знаку на Крымский двор пускают! И он к боярину Годунову меня посылал!

– К кому?!

– К боярину! Со словом!

– Ну-ка, давай с самого начала.

Узнав, как Архипка преследовал четверых, как ушли трое, а четвертый остался лежать, Деревнин задумался.

– «Златоструй», говоришь? Ничего не перепутал?

– Нет!

– Кажись, так старая книга именуется. Нет, выдумать это ты не мог. Стало быть, тайное слово. О том, что Годунов кого-то подослал на Крымский двор, и раньше можно было догадаться – ему там свои уши нужны. А вот что нелепо… Коли степняки догадались, что человек Годунова их подслушивает и доносит, они могли выпроводить его со двора и убить на льду, это даже разумно. А вот отчего они обратно не вернулись, те убийцы, а побежали невесть куда? Нелепо, брат Архипка… Вовсе нелепо…

Но и вкуснейший настой кипрея с малиной, куда была бухнута хорошая ложка отменного меда, не навел подьячего на мудрую мысль.

– Даже неясно, связано ли это убийство с убийством девки Айгуль… Может, месть? Может, как раз тот человек девку удавил, а ему за это мстит родня? Но при чем же тут боярин Годунов? Чем ему та девка не угодила?

Положение было непонятное.

С одной стороны, донесешь князю Урусову про этого странного покойника, полагая, что его убийство связано с убийством девки, – князь похвалит. С другой стороны, впутаться в затеи боярина Годунова опасно – того гляди, весной в тающем сугробе увидят твое собственное мертвое тело. Как же быть-то?

– «Златоструй»… – пробормотал подьячий. – Вот ведь словечко…

– Так мне бежать с утра к боярину? – осторожно спросил Архипка.

– Нет! И думать про то не смей!

При мысли, что хитрый Годунов выведает у неопытного Архипки про слежку подьячего за Крымским двором и про причины этой слежки, Деревнина прошиб пот.

– Где, ты говоришь, то тело оставил?

– Да где? На тропке!

Московские жители прокладывали по речному льду целые дороги, и Деревнин сообразил, о которой тропке речь.

– Стало, утром там его и подымут… Допивай пойло да стели свой войлок. Как раз и печь уже тепло отдает. А я поразмыслю…

Мастер Кит хотел лишь одного – домой.

Ему надоела бесконечная белая зима, надоели затеи Меррика. Ему было наплевать на киргиз-кайсаков, калмыков, татар, ногайцев, башкирцев, джунгаров, персов, китайцев, антиподов!

Можно быть лазутчиком во Франции или Шотландии несколько месяцев, а потом, хлебнув вдоволь приключений и хорошего вина, вернуться в Лондон и радостно взяться за учебу, за работу, за поединки с учителем фехтования, за любовные шалости, за всякие веселые безобразия. И опять – поручения Уолсингема, ныне покойного… И опять – ночные бдения под мрачными стенами замков или в кустах на речных берегах, опять звон шпаг и выстрелы, опять стремительная россыпь копытного стука по опасным дорогам и наутро – изучение дырок в простреленном плаще… И опять – возвращение в дом, где ждут стопы бумаги на столе, а слуга Питер приготовил хорошо очиненные перья, а голова уже полна мыслей, а в седельной суме – клочки бумаги с наскоро записанными строчками. И – театр, театр! Как можно жить без театра?!

Как можно жить без этих безумцев, которые счастливы, когда им нахлобучат на голову корону из раскрашенной кожи, а на плечи накинут проеденную молью мантию, ровесницу его дедушки, щедро пожертвованную каким-то лордом из второстепенных? Как можно жить без суеты перед премьерой, когда в последнюю минуту выясняется – забыли принести кочергу для убийства несчастного короля Эдуарда, и Джек Смит, накинув поверх театрального костюма какую-то конскую попону, под дождем мчится домой за кочергой? А суета после спектакля, когда прямо на сцене все пьют вино и красивые мальчишки в дамских нарядах многообещающе поглядывают на драматурга?..

Мастер Кит был готов зарезать дядюшку Марло, который так нелепо распорядился его судьбой. Да, дядюшка, возможно, спас от смерти… и поместил в ад! Теперь понятно: ад – это не котлы с кипящей смолой, в которых варят и никак не могут сварить грешников; ад – это беспросветная тоска…

Еще год в этом диком городе – и можно самому одичать. Стать, как те медведи, которых здешние шуты водят на цепи для потехи простого люда. А в это время в Лондоне вовсю расцветет новая мода – на исторические хроники. Там не нужна буйная фантазия, там не место героям вроде Фауста и Тамерлана, которые силой духа возвысились над толпой, публика переменчива – она захочет видеть на подмостках своих собственных королей, епископов и лордов, что померли сто лет назад. Обыкновенных королей, епископов, лордов и их жен, разве что говорящих стихами. К тому уже шло.

А что для этого нужно? Знания, талант? Нет, черт возьми, нет. Для этого нужно послать Питера к книготорговцу, чтобы принес оттуда «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии». Раскрыть их перед собой на любой странице и разложить все эти стародавние истории на голоса. Невелика наука! Достойное занятие для необразованных актеров, вроде Уилла Шекспира! Для тех, кто видел Кембриджский университет лишь издали и даже к воротам не подходил!

Но здесь и такого утешения нет. Меррик получает книги из Англии, но не те, что хотелось бы прочитать мастеру Киту.

Он бы отдал все, что попросят, за старенький потрепанный томик сонетов Ронсара – тот, что был позабыт во Франции.

Здесь у него из прошлой жизни была только лютня. И то – удивительно, как эти торгаши привезли ее в Москву. Лютня тут не товар.

Всего один раз его мастерство лазутчика потребовалось Меррику. И то – главную работу сделал Сулейман. Мастер Кит же, собираясь на дело, вынул две карты с изображением Московского царства и сопредельных областей из простых рамок, старательно сложил их, чтобы поместились за пазухой, а потом вернул их в рамки, очень недовольный тем, что они почти не пригодились. Мысль о том, что великолепный Тамерлан, благородный скиф, отродясь не видывал географической карты, что не мешало ему в его победоносных походах, пришла потом – и даже насмешила. Если бы потребовалась комедия о Тамерлане, эта сценка очень бы пригодилась.

Киргиз-кайсаки смотрели на плохо освещенную карту с недоумением, лишь из любезности не приказывая убрать это бесполезное диво подальше… Стоило стараться!

Мастер Кит стоял на краю рыночной площади, поблизости от храма со многими башнями, которые мастера переделывали на какой-то иной лад, и бездумно смотрел на варварскую крепость с ее башнями, то ли китайскими, то ли татарскими. Его больше всего удивляло, что одну из этих башен, именуемую Флоровской, снабдили циферблатом, и часы даже показывали ход времени. Башня с часами плохо соответствовала будущей возвышенной трагедии. Разноцветные стены, впрочем, тоже, хотя мастер Кит сам понимал, что его сбивает с толку, он видел восточные строения лишь на гравюрах, которые цвета не передают. Но уж если писать трагедию из московской жизни – башни, пожалуй, пригодятся, оттуда можно сбросить в ров и утопить какого-нибудь злодея. Но если так – бросать придется летом, сейчас ров покрыт льдом, и злодей разве что переломает ноги.

Родился вопрос: не сделать ли это странное сооружение столицей киргиз-кайсацкого хана Тауекеля? Про хана мастеру Киту рассказал Сулейман. Это воин, ученый, политик, законовед, поэт. Даже не нужно вызнавать подробности – в герои трагедии он годится, требуется лишь героическая кончина. И женщина. Должна быть женщина, отношения с которой полны страсти, но откуда такую взять – мастер Кит понятия не имел; та киргиз-кайсацкая дама, которую он видел ночью, во время переговоров, менее всего была похожа на благородную героиню трагедии. Надо полагать, в гареме хана Тауекеля только такие и содержатся – значит, требуется прекрасная пленница… откуда могли бы привезти пленницу?..

Мастер Кит задумался и не сразу заметил кавалькаду киргиз-кайсацких всадников. А когда заметил – не сразу сопоставил воскресный день, недавнюю встречу этих людей с боярином Годуновым и еще кое-какие события.

Однако человек, с ранней юности выполнявший задания сэра Фрэнсиса Уолсингема и раскрывший заговор английских католиков, сбежавших во Францию и подстрекаемых иезуитами, против королевы Бесс, рано или поздно должен был задуматься…

Мастер Кит быстрым шагом, расталкивая встречных, поспешил за всадниками. Он не понимал их языка – но хотел увидеть их лица.

Лица были мрачны, всадники – неразговорчивы. У них случилась беда – и мастер Кит довольно скоро догадался, что бы это могло быть.

Он направился к Английскому двору.

Меррика он там не нашел – тот был у себя дома, тут же, в Зарядье. Мастер Кит послал за ним сторожа. Ожидая Меррика, он расхаживал по Казенной палате, то хмурясь, то посмеиваясь. Остановился возле настенной карты и принялся искать княжество, откуда могли бы привезти хану пленницу. Княжества, имевшего хоть какие-то границы, он не нашел, но взгляд упал на полуостров Крым. Это была удачная мысль – крымским ханам привозят наложниц отовсюду, красавица – отличный дипломатический подарок, там должны быть и гречанки… Прекрасная гордая гречанка! Подобная богине Артемиде! Может быть, даже амазонка…

– Зачем я тебе так спешно понадобился? – спросил, входя, недовольный Меррик.

– У меня прескверные новости, сэр. – Мастер Кит самым шутовским образом поклонился. – Судя по всему, лорд-протектор Годунов разнюхал о нашей ночной встрече с киргиз-кайсацким послом и потребовал от него объяснений. Как это ему удалось – не знаю. И вот прямо сейчас эти дикари стоят, как нашкодившие школьники, перед милордом Годуновым и оправдываются.

– Как ты до этого додумался?

– Они бы сами не собрались в Кремль в воскресный день. Их туда позвали. Судя по лицам – позвали для очень неприятного разговора. А о чем ином может быть такой разговор?

Меррик помолчал немного, прошелся взад-вперед, выругался. Мастер Кит следил за ним с наслаждением – хитрый лис, кажется, попал в ловушку.

– Тебя не зря привезли сюда, – сказал Меррик. – Арчи имеет нюх на нужных людей. А теперь рассказывай подробно. Я должен подготовиться к встрече с Годуновым.

Мастер Кит рассказал, как встретил главу посольства и его свиту.

– Там были сам мистер Кул-Мухаммад-бек-Султан, его драгоценный родственник Атабай-бек – тот невозможный толстяк, затем его то ли оруженосец, то ли секретарь, дьявол их чины и должности разберет, по имени Мансур. Был еще племянник Кул-Мухаммада, были парни, чьи лица не отмечены печатью гениальности… Да, еще – то чудовище, которое стояло за спиной Атабай-бека с таким видом, будто хотело разорвать меня голыми руками на клочки. Имени не знаю – оно мне не представилось. Если бы я писал рыцарские романы – оно бы мне очень пригодилось для злобного великана, охраняющего заколдованный замок. Мистер Меррик, лучше всего будет, если участники той ночной встречи уберутся из Москвы – и чтобы все знали: они поехали на север, в город с чудовищным названием.

Меррик понимал – совет разумный. Но хотел поискать другие возможности.

– Нас кто-то выдал, – сказал он. – Это не мог быть ты, это не мог быть Дик. Третий – я сам. Трое, мастер Кит. И в Дике, и в тебе я уверен. Но четвертый – Сулейман.

Когда Дику удалось сунуть сторожевым стрельцам «барашка в бумажке», сперва был впущен Сулейман с богатым подарком, испанским кинжалом – толедская сталь, ножны из позолоченной кожи, украшенные самоцветами. Он говорил с Мансуром, вручил подарок, они назначили для Меррика встречу, оговорили подробности, в частности – присутствие толмачей, после чего татарин, доведя англичан до калитки и сдав их с рук на руки человеку Мансура, более на Крымском дворе не появлялся. И Меррик, и мастер Дик это знали. И все же…

– Сулеймана в войлочном доме не было, и он не знал, о чем мы собирались совещаться. И догадаться не мог.

– Ты уверен, мастер Кит?

– Уверен. Даже если бы его перекупили и он пробрался на Крымский двор, чтобы подсматривать и подслушивать, – ничего бы не вышло. Я сам был снаружи, если вашей милости угодно вспомнить.

Тот редкий случай, когда знания лазутчика пригодились, подумал мастер Кит. Он сам, сопровождаемый толмачом, ходил вокруг войлочного дома, вовремя заметил любознательного дикаря, подкравшегося на корточках, указал на него страже, потом отогнал стражу подальше – там, в войлочном доме, заговорили громче, и слышать беседу этим людям было незачем.

Нужно было перебрать решительно все возможности, оба понимали это, даже самые дурацкие.

– Стрельцы, которые отвернулись, когда нас вводили на Крымский двор? – спросил мастер Кит. – Они наверняка завели приятелей на Крымском дворе. Ни за что не поверю, что киргиз-кайсаки не пьют вина. Вино – лучший способ подружиться.

– Стрельцам заплачено. И они – по ту сторону забора. Ты сам охранял снаружи войлочный дом. Одного любознательного приятеля ты, видимо, прогнал. Стрельцы, конечно, могли что-то донести Годунову. Но подробностей они знать никак не могли. Мало ли о чем мы говорили с киргиз-кайсаками? Может быть, хотели приобрести их маленьких выносливых каурых лошадок. Да… Они бы нам очень пригодились и в Ярославле, и в Холмогорах…

– Ночью?

– А когда, как не ночью? Днем ведь никого на Крымский двор не пускают. Вся торговля ведется у ворот. Нет, мастер Кит, донес человек, который доподлинно знал, о чем мы совещались с Кул-Мухаммадом. Покупка лошадей Годунова вряд ли обеспокоила бы настолько, чтобы в воскресный день звать к себе Кул-Мухаммада.

– Это веский довод. Значит, кто-то из киргиз-кайсаков, – сделал окончательный вывод мастер Кит. – Сейчас мы составим список всех, кто был тогда в войлочном доме. И не забудем, что туда входила женщина. Жена Атабай-бека.

– Да, она принесла подарки для гостей. Очаровательный обычай. Если бы только от этой женщины не пахло бараньим жиром… И если бы не ее улыбка! Так улыбаются, когда задумали пакость. Она могла что-то услышать…

Мастер Кит тоже считал обычай очаровательным – гостям подарили китайские безделушки из резной слоновой кости, тонкой работы и, видно, очень ценные. Меррику особо – завернутую в шелковый платок дорогую конскую сбрую. При этом Атабай-бек сказал, что по правилам следует дарить знатному гостю хорошего коня и чапан, но обстоятельства не таковы, туркменский аргамак одним своим видом выдаст дарителя.

– Она могла услышать довольно много. – Мастер Кит подошел к столу, за которым обычно трудились писцы. – Куда они прячут чернильницы и перья?

– В шкаф на нижнюю полку. И бумага тоже там.

Меррик смотрел на мастера Кита с удивлением – тот, перестав паясничать, показал, что достоин звания двуликого Януса. Один его профиль – шутовской, и он порядком надоел Меррику, еще больше, чем треньканье на лютне. Другой – строгий, как у всякого человека, которому предстоит заняться делом.

– Сейчас составим список, – сказал мастер Кит. – Но вот что меня беспокоит. Тот, кто донес Годунову о наших переговорах, должен был не только понять их значение. Он должен был иметь способ быстро совершить донос. Значит, у Годунова на Крымском дворе есть свой человек, которого можно использовать в качестве гонца. Возможно, он там бродил всю ночь и только ждал пакета с донесением.

– Да, – согласился Меррик. – Ничего удивительного в этом нет. Но там под сотню человек. Среди них легко затеряться мужчине, имеющему подходящую внешность.

– Не обязательно у него должно быть татарское лицо. Человек Годунова может в любое время входить и выходить. Боярин, черт бы его побрал, мог передать стрелецким десятникам приказ – пропускать человека, который знает тайное слово. Я бы именно так и сделал…

Мастер Кит вспомнил неприметную калитку в стене одного французского замка – такие называют «калитками для предателей». Тайное слово было – «прекрасная дама Мария». Заговорщики особой фантазией не отличались – скорее всего, имелась в виду королева Мария Тюдор, яростная католичка, которая казнила столько протестантов, что после смерти своей была прозвана Марией Кровавой. Вдобавок она вышла замуж за испанского инфанта Филиппа – того, что, став королем, послал против Англии Великую армаду. Правление Марии было делом давним, но заговорщики мечтали вернуть те времена и костры на площадях английских городов, в которых горели бы епископы-протестанты. Была и другая Мария, шотландская королева-узница, которую втянули в заговор, но мастер Кит полагал, что эта женщина в королевы не годится, слишком зависит от мужчин, и оказался прав – Марию по приказу королевы Бесс обезглавили. Вот Бесс – та была ему по нраву, та зависела лишь от своих прихотей. Как и он сам…

– Любопытно, что там могло быть за тайное слово, – продолжал мастер Кит. – Итак, человек боярина Годунова мог быть на Крымском дворе той ночью. Его могли там оставить, когда стало ясно, что мы придем ночью, – чтобы как можно скорее передал эту новость Годунову. Или же он пришел на следующий день – но это не имеет значения. Кто из наших немытых дикарей передал ему сообщение для Годунова? Я готов записывать. Вспоминайте, сэр. И начните с Кул-Мухаммада.

– Мастер Кит, он этого сделать не мог. Это ему невыгодно.

– Он мог вести двойную игру – или же игру против нас, чтобы поссорить нас с милордом Годуновым.

– На что это ему? – удивился Меррик. – Киргиз-кайсаки лишь от нас узнали, что существует великое королевство на Западе, и очень удивились. Жаль, что его не было на карте. Может быть, если бы им дали время собрать сведения, они бы придумали причину для ссоры «Московской компании» с лордом-протектором. Но пока они видели в наших переговорах торговую сделку: мы им обещаем оружие для войны с Бухарой и отпугивания калмыков, они нам обещают свободный проход через свои земли и охрану. Так что наш доносчик вскоре уедет и никогда больше не вернется. Я даже скажу тебе, когда именно отсюда уберется посольство, – с началом Великого поста. Годунов будет занят своими христианскими обязанностями, станет вместе с царем Федором выстаивать по две службы в день и ездить по монастырям, а киргиз-кайсакам нужно уехать, пока не началась весна и дороги не раскисли.

– Не знаю, что на уме у посла. Не знаю, какие страсти кипят при дворе Тауекель-хана. При всяком дворе кипят страсти. Значит, в списке он будет.

Мастер Кит был похож на охотничьего пса, которому наконец-то позволили взять след.

– Ты прав, – подумав, сказал Меррик. – К тому же мы не знаем, каковы отношения Кул-Мухаммада с Тауекель-ханом, да и вообще мало что знаем про этот народ. У нас, если человека отправляют послом к иноземному королю, это честь. У них, может быть, наказание, кто их разберет. Кул-Мухаммад мог иметь целью как раз провал переговоров…

– В таком случае его подкупила калмыцкая орда, чтобы Годунов не обещал киргиз-кайсакам оружие. Что за дьявол, и тут коммерция…

– Отлично! – воскликнул Меррик. Наконец-то мастер Кит, казавшийся ему сомнительным приобретением, показал, что способен мыслить, а не только тренькать на старой лютне.

– Первый – Кул-Мухаммад. Второй – Атабай-бек, – продолжал мастер Кит. – Человек без носа.

Меррик невольно рассмеялся. Толстое лицо Атабай-бека имело такие пухлые и выдающиеся вперед щеки, что приплюснутый нос совсем среди них терялся, особенно в профиль – нужно было постараться, чтобы его разглядеть.

– Он родственник Кул-Мухаммада, так нам сказали. Он мог донести из неприязни к родственнику. А мог иметь поручение от Тауекель-хана – воспользоваться случаем, чтобы выставить посла растяпой и дураком, – предположил мастер Кит. – Или же именно его подкупили калмыки. Вообще все, кого мы сейчас перечислим, могут быть подкуплены калмыками.

– Да, только доказать это невозможно. Третий – Мансур. Тот, высокий, хмурый, помнишь, мастер Кит? Тот, с кем сговаривался Сулейман. Про этого мы вообще ничего не знаем. Приближенная к Кул-Мухаммаду особа. Так сказал Сулейман. Судя по тому, что он устроил переговоры, так оно и есть. Тоже, наверно, родственник посла. Но из тех, кого называют бедными родственниками. Из тех, кто поневоле становится злопамятным. Эта добродетель у него на лице написана. Мог сидеть в засаде, выжидая удобного мига, чтобы нанести удар своему покровителю…

– Это не удар, сэр. Это крупная неприятность, не более того. Очень крупная… Насколько я понимаю восточных людей, для них удар – это удар меча или кинжала. Но Мансур тоже мог быть подкуплен еще там, в диких краях, откуда выехало посольство.

– Калмыки.

– Калмыки, о которых мы знаем очень мало. Четвертый – племянник посла. Тот, что сидел у самой двери. Как же его звали?..

– Карасай?

– Карасай, кажется. Карасай-бек, они же все там беки или ханы. И при нем был человек, который нам не представился. Тот верзила, что стоял за спиной Атабай-бека. Друг, брат, кузен, тот, у кого под зеленым кафтаном была кольчуга, а в руках он держал плеть. Предмет, крайне необходимый при деловых переговорах!

– Да, я заметил. Вид у него был устрашающий. И глядел он на нас злобно. Но мы не знаем их обычаев. Может, хотел показать, что готов любой ценой защищать хозяина. Итак, пятый – безымянный дикарь в кольчуге. Шестой? – спросил Меррик.

– Шестой, седьмой и восьмой. Три толмача-татарина. Хотя один, кажется, не татарин.

– Ты про того, который все время улыбался? И ничего не говорил?

– Да. Это, кажется, единственный, кого выпускают с Крымского двора. Но имени я не знаю.

Они разом вспомнили того человека – такие лица бывают у счастливых людей, которые устроили жизнь по своему вкусу, которые любят близких и близкие их любят. Сияние глаз ничем и никак не подделаешь – либо оно есть, либо его нет.

– Любопытно. А почему его выпускают?

Мастер Кит хмыкнул.

– Вот где, кажется, ответ на вопрос! И кому бы задать этот вопрос? Милорду Годунову?

Меррик поморщился – мастер Кит опять принялся паясничать.

– Придется опять послать туда нашего Сулеймана. Если только стрельцы его пропустят – боюсь, что после милой беседы с милордом Годуновым посол распорядится вообще никого и ни под каким видом на Крымский двор не пускать. В одном ты прав – нужно ехать к Годунову, пока он сам нас не позвал. И сразу предложить ему свою точку зрения.

– Да! Мало ли что наплели сегодня перепуганные и озлобленные дикари? Они желали свалить всю вину на «Московскую компанию» и решили, что все средства хороши. Они скажут то, что он пожелает от них услышать…

С такой особенностью испуганных людей мастер Кит сталкивался во Франции.

Меррик покачал головой в знак согласия.

– А речь шла всего лишь о степных лошадках, чтобы отправить их в город на севере – никак не запомню названия. Там бы они очень пригодились для доставки небольших грузов, – продолжал мастер Кит.

– Хол-мо-го-ры, – внятно произнес Меррик. – Наше слово будет против их слова. Значит, лошадки. Что бы кто ни говорил – лошадки. Приняв киргиз-кайсаков и выпроводив их с нагоняем и угрозами, Годунов, должно быть, пойдет в Кремль – обедать с царем и царицей. После обеда останется у них – для душеспасительной беседы, а потом вместе с ними пойдет в церковь на службу. Но он должен получить письмо с просьбой о встрече до того, как уйдет обедать! Выбери бумагу получше! Ты сам доставишь в Кремль это письмо, сам добьешься, чтобы его получил секретарь милорда Годунова. Сам он ведь почти не знает грамоты. Да, да. И такой человек управляет огромным государством!

Мастер Кит вспомнил королеву Бесс – свою королеву. Она ему нравилась причудливым своим нравом и железной хваткой. Уж она-то умела и читать, и писать, и знала толк в книгах и в пьесах.

– Нужен подарок для секретаря, – сказал он.

– Да. Погоди…

Нарочно для таких случаев, когда нужному человеку требуется немедленно вручить нечто приятное для дальнейшего дружества, у Меррика был сундучок с добром: перстни с камнями хорошей огранки, золотые цепочки, перчатки. Но у секретаря такой особы, как боярин Годунов, перстней, наверно, было в избытке. Меррик решил, что нужны деньги. Он взял три рубля, дар немалый, сложил монеты столбиком и, как принято у русских, завернул в бумажку.

– Письмо я сам напишу, ты этих здешних тонкостей не знаешь, – сказал он. – Подожди. Тут свой варварский этикет, будь он неладен.

Мастер Кит посмотрел на лютню – что мешало сыграть хоть простенькую мелодию, пока Меррик мучается над посланием? Но делать этого не стал – сейчас он был не в ипостаси вынужденного бездельника, а в ипостаси деловитого сотрудника. Она странным образом уживалась с его внутренней сутью – киргиз-кайсаки втянули его в настоящую интригу, которая могла бы украсить новую трагедию.

Он не собирался немедленно схватить перо и набросать первые строки трагедии про доблестного Тауекель-хана – он еще не понимал, что можно трагического прицепить к этой особе. Но интрига уже ожила, зашевелилась, даже радовала душу. Она могла пригодиться в будущем: когда помрет и отправится в ад к дьяволам зловредный архиепископ, можно будет вернуться в Лондон с новой трагедией, да и не одной. Москва, сама того не зная, предлагала трагических героев – взять хотя бы богомольного царя, за спиной у которого строит козни хитрый боярин. Или загадочное дело с убийством маленького царского сына – чьи тут руки в крови? Боярина Годунова?

Меррик считал, что было роковое стечение обстоятельств – бьющееся в припадке дитя, опрометчиво данный для игры ножичек. Меррик говорил: конечно, законный сын покойного царя Иоанна, самый младший, Годунову совершенно не нужен, но еще менее ему нужно обвинение в убийстве и народное недовольство: человеку, который так высоко забрался, это ни к чему.

Что-то похожее было в истории английского королевства – смерть невинных принцев Эдуарда и Ричарда Йоркских в Тауэре сто лет назад. По приказу короля Ричарда? Многие так говорят. Были бы под рукой «Хроники Англии, Шотландии и Ирландии» – можно было бы прочитать о несчастных принцах и сравнить московскую загадку с английской. Но наверняка малограмотный Уилл Шекспир уже сидит, обложившись книгами, и пишет про короля Ричарда, третьего сего имени, и про его дурные поступки, ни в чем не отходя от исторической правды. Тогда он, кажется, еще не был королем, а всего лишь рвался к власти. И боярин Годунов рвется к власти, уничтожая вставших на дороге князей – Мстиславских и Шуйских… Где, где взять проклятые «Хроники»?.. Только для того, чтобы прочитать, а сюжеты из них пусть кто-нибудь иной извлекает!

– Мастер Кит, одевайся, – сказал Меррик. – Тебя проводит Стэнли – мало ли что ждет по дороге, а ты должен донести письмо в целости и сохранности.

– Будет сделано, сэр!

Меррик хмыкнул – опять этот чудак актерствует. Самым шутовским образом поклонился, да еще умудрился придать лицу лихое и придурковатое выражение. Однако с поручением он справится.

Мастер Кит вернулся через три часа.

– Должно быть, туда перевезли всех безумцев из нашего госпиталя Святой Марии Вифлеемской. И еще не успели ввинтить в стены кольца, чтобы приковывать их цепями, – сказал он.

– Ты передал послание и подарок?

– Передал. У боярина нечто вроде кабинета, перед ним длинная комната, вдоль стен лавки, на лавках безумцы. Слово «секретарь» им неизвестно. Я употребил «писца», «приказчика», даже «келейника» – что это, кстати? Я обругал их так, как научил тесть нашего Дика. Сказал, что не уйду, пока боярин не получит письмо. Все это в Лондоне было бы прекрасной сценой для комедии. Наконец ко мне вышел человек в монашеской рясе, сказал, что служит боярину, обучает его сына. Он говорил так разумно, как только возможно в этом приюте умалишенных. Деньги взял, хотя и не сразу. Я взял с него слово, что отдаст письмо, как только боярин вернется из царских покоев, он поклялся перед иконой. Тогда я в последний раз произнес заклинание из репертуара тестя, повернулся и ушел. А сейчас, с вашего позволения, я запишу эту сцену. Комедий я еще не сочинял, но здесь, в Москве, научусь.

Меррик выслушал эту трагическую речь, сильно подозревая, что все было куда как проще и спокойнее. Но спорить со своим посланцем не стал.

Он не думал, что боярин сразу отзовется, но на всякий случай тем же вечером приготовил подарок – дорогой кубок, изготовленный из огромной раковины, оправленной в серебро, немецкого дела. Это должно было понравиться Годунову – редкая диковинка, тонкая работа.

Несколько дней спустя явился гонец, передал на словах: боярин-де велел звать к себе. Меррик тут же собрался.

– Мастер Кит, жди меня здесь, – приказал он. – Надеюсь, что он меня недолго продержит. И пошли Джона за Диком. Если до вечерней службы не появлюсь – пусть Дик с женой бегут узнавать, не стряслось ли чего. Может, старуха прибежит в Успенский собор с известием.

Идти до годуновских палат было недалеко, Меррик надел богатый кафтан, сверху – бобровую шубу, крытую синим рытым бархатом, кликнул Стэнли, дал ему нести выстланную бархатом шкатулку, в которой лежал кубок, и отправился на поклон к Годунову.

Основания для тревоги у Меррика были – коммерсанту сердить власть имущих в этом государстве опасно. Было уже при покойном государе – тот не раз и не два жаловался на «Московскую компанию» английскому послу. Но когда русские купцы с цифрами в руках доказали, насколько англичане завышают цены, он разозлился и сильно урезал их привычные привилегии. Правда, боярин Годунов все сделал как прежде, но просить новые льготы было уже бесполезно.

Меррик подумал: надо бы напомнить боярину, что сэр Джером Горсей, еще недавно управлявший конторой «Московской компании», в свое время доставил царю порох, медь и оружие, необходимые для ведения Ливонской войны. Хотя боярин предпочитает все решать миром и полюбовно, однако сегодня – мир, завтра вдруг – война, и без меди с порохом не обойтись.

Но боярин принял его ласково, предложил сесть, похвалил подарок. Меррик ждал, когда начнется настоящий разговор, готовился хвалить киргиз-кайсацких лошадок. Но Годунов задал неожиданный вопрос:

– А скажи, Иван Иванович, кто из наших татар устроил тебе эту встречу?

– Есть некий человек в Татарской слободе, что уже давно мне служит, – осторожно ответил Меррик.

– В слободе, говоришь… И стрельцам тоже он барашка в бумажке поднес?

– Он. Да твоей милости, поди, уже все про него известно.

Годунов помолчал.

– Может, и известно. Такие люди у тебя должны быть. А ты скажи, как звать.

– Сулейманом звать, а как по батюшке – не знаю.

– Давно, стало быть, тебе служит?

– Не менее десяти лет. Человек надежный, да и я хорошо ему плачу.

– Вели своим людям привести его ко мне. Не бойся, обратно тебе его отдам, хочу его только кое о чем расспросить. Тебе не во вред. То, что ты другого способа сговориться о лошадях не нашел, так напрасно ко мне с этим делом не пришел – я бы велел пропустить тебя на Крымский двор и дал своего толмача.

Сказано было так ласково, что Меррик понял – ни единому слову верить нельзя.

Видимо, лорд-протектор Годунов счел это дело завершенным – Кул-Мухаммад побоится еще раз встречаться с главой «Московской компании», англичане тоже побоятся соваться вдругорядь на Крымский двор, интрига разрушена, английских пушек хан Тауекель не получит. Так что ссориться с Английским двором решительно незачем.

На первый взгляд, киргиз-кайсаки сами с перепугу додумались повернуть дело так, будто Английскому двору понадобился табун степных лошадей, и стойко за это вранье держались. Но это была первая мысль Меррика. Вторая – из-за каких-то лошадей боярин не стал бы в воскресный день вызывать к себе посольство. Стало быть, Годунов врет. Стало быть, знает по крайней мере часть правды. Возможно, просто хотел нагнать страха на киргиз-кайсаков, чтобы впредь тайными ночными встречами не баловались. Третья – а ведь теперь придется покупать лошадей. Можно взять два десятка на пробу: если они зимой в степи не мерзнут и живы остаются, то в Ярославле, Вологде и Холмогорах тоже, наверно, не пропадут.

Внутренне простившись с Сулейманом, Меррик попросил боярина послать на Английский двор за человеком, которого на Москве знают как Митьку, зятя купца Салтыкова, он там сейчас сидит. И тот Митька побежит в Татарскую слободу за Сулейманом.

– Ин ладно. Эй, кто там есть?! – крикнул боярин. Молодцы, служившие на посылках, сунулись в приоткрытую дверь, всем видом изобразив подобострастие. Одного Годунов отправил на Английский двор, велев для скорости взять возника со своим возком, после чего предложил Меррику сразиться в шахматы.

Меррик был к этой игре равнодушен, и ему даже не пришлось поддаваться боярину – он честно проиграл несколько раз подряд. За это время Годунов приказал подать угощение, которое состояло из сахарных фигурок, пастилы, смокв, левашников. Вышла сама боярыня Марья Григорьевна с подносом, на подносе стояла чарка. Меррик вскочил и низко поклонился, потом чарку выпил и с достоинством поблагодарил. Боярыня спросила, давно ли он был дома, полюбопытствовала, есть ли у английской королевы молодые племянники. Меррик понял – присматривает знатного жениха для дочери. Желание заполучить такую родственницу, как королева Елизавета, уже многое говорило о замыслах четы Годуновых. Ради одного этого стоило идти на поклон к милорду Годунову. Меррик перечислил известных ему молодых неженатых аристократов. Узнав, что подходящего человека в Лондоне нет, Марья Григорьевна удалилась.

Меррик мысленно молился, чтобы Дик отыскал и как можно скорее доставил в Кремль татарина.

Наконец привезли испуганного Сулеймана. Тот пал боярину в ноги.

– Я тебя за твои провинности карать не хочу, – сказал Годунов. – Бог с тобой, мне до них дела нет. Мне нужно от тебя совсем другое. Коли ты ходишь по делам Ивана Ивановича, то, стало, взгляд у тебя цепкий да и ухо держишь востро. Ты не раз успел побывать на Крымском дворе и видел там других толмачей. Скажи, не знаком ли тебе человек по имени Якуб? Ему лет около пятидесяти, ростом невысок, плотен.

– До того знаком не был, а на Крымском дворе я его встречал.

– Кому он там служил? Самому Кул-Мухаммаду?

Сулейман задумался.

– Я его встречал у юрты Кул-Мухаммада. Встречал также у юрты Карасай-бека, племянника посла. Жигиты, охранявшие юрты, его не гоняли. Вид был довольный.

– С кем-то он там говорил? Кто-то ему передавал грамотку либо сверток?

– При мне говорил с человеком по имени Мансур, он сам охраняет Атабай-бека с женой и спит у двери его юрты. С ними был человек, который охраняет посла, звать его Нуржан. Говорят, он спит в кольчуге.

– Такой человек тоже нужен… Когда ты там видел Якуба в последний раз?

– В последний раз? – Сулейман взглянул на Меррика, пытаясь безмолвно сообщить, что после того, как было условлено о ночной встрече, он на Крымский двор не приходил. Меррик понял.

– Сулейман помог устроить ту встречу, где я торговал у киргиз-кайсаков лошадей. А более я его туда не посылал – незачем было. Со стрельцами он сговорился, по ту сторону забора меня ждал человек, что служит послу. И после той беседы я более на Крымский двор не возвращался.

– Сдается, ты говоришь правду. Ежели ты, Сулейман, что-то проведаешь о человеке по имени Якуб, немедля ступай сюда. Тот человек мне нужен. Может, о нем знают в Татарской слободе или в Толмачевской слободе. Сыщешь его – награжу. А теперь ступай, Иван Иванович, с Богом, я на тебя зла не держу. И ты тоже ступай да вперед туда не лазь, куда ходить не велено.

Меррик и Сулейман, поклонившись, вышли. И молча шли до самых Спасских ворот – Меррик впереди, Сулейман чуть позади. Потом Меррик повернулся к татарину.

– Ты точно только это видел? Якуба возле юрт посла и его племянника?

– Точно. Только никакой он больше не Якуб. Я о нем слыхал, он крещеный.

Сулейман сказал это с заметным презрением. Он явно имел в виду: если человек крещен во младенчестве, так его вины в этом нет, и пусть с ним Аллах по-своему разбирается, а если в сознательные годы, то – позор вероотступнику.

– Крещеный? А в Крымском дворе притворялся, будто твоей веры?

– Да. Был по-нашему одет. Там у них свой мулла, свой азанчи, он выкликает азан, стоя на крыше сарая. Все опускаются на колени и совершают намаз, этот Якуб – вместе со всеми. А я точно знаю, что он крещеный.

Тут пахло какой-то подозрительной затеей боярина Годунова.

Меррик знал: когда имеешь тело с такими людьми, хорошо иметь про запас сведения, которые могли бы их опорочить, или же могли бы быть кому-то проданы за хорошую цену.

– Где ты его раньше встречал, Сулейман-абый?

Татарин оценил любезное обращение.

– Встречал я его на Лубяном торгу, и не раз. Он покупал дрова целыми возами. Мы незнакомы, но лицо я запомнил. Этот Якуб служит воеводе Ораз-Мухаммаду, служит истопником. А у воеводы большая семья, много слуг, дрова нужны и в доме, и в юртах. Ведь он велел привезти и поставить у себя на дворе юрты.

– Вот как…

Меррик крепко задумался.

Он знал, кто такой Ораз-Мухаммад. Киргиз-кайсацкий воевода мог прислать своего истопника на Крымский двор ради каких-то тайных переговоров. Возможно, он замыслил побег, сговаривался с послом и его людьми, передавал какие-то грамотки, и потому боярин Годунов хочет знать все возможное об этом замысле. А возможно, тут приложил руку сам Годунов. Если крещеный татарин, по приказу Годунова, нанявшись к Ораз-Мухаммаду, выдает себя за магометанина, то это может означать, это может означать… да что угодно!

– Сулейман-абый, хорошо бы разведать, кому раньше служил этот Якуб. Прежде, чем его нанял Ораз-Мухаммад.

– Надо подумать.

– Ты подумай. Таких людей, что были вашими и покрестились, в Татарской слободе должны знать. Сулейман-абый, приходи к нам, когда совсем стемнеет, к калитке приходи, будет открыта, – сказал Меррик.

Он решил все рассказать мастеру Киту – и пусть тот разбирается. Коммерсант может что-то уразуметь в политике, но лучше, чтобы о поведении Якуба поразмыслил тот, кто помогал ловить в Англии шпионов испанского короля.

А тот, кто честно служил сэру Фрэнсису Уолтингему, в это время драл в клочья уже шестой лист бумаги. У него не складывался сонет. И он проклинал все, что мешало написать эти несчастные четырнадцать строк. Получалась неимоверная пошлость, достойная разве что школьного учителя, обучающего юных бездельников стихосложению. Или этого самозваного «потрясателя копьем». Надо ж было придумать себе такое прозвание – Шекспир…

Деревнин очень хотел понять, кого убили прямо под Архипкиным носом. Странные дела творились на Крымском дворе. И если зацепиться за покойника – может статься, вытащишь на свет божий убийцу казахской девки. Что, ежели ему за девку отомстили?

Тело, если верить Архипке, лежало на одной из троп, по которым остожские жители перебегают в Замоскворечье. Значит, когда рассвело, его там обнаружили. Если бы обнаружил кто-то один – то сбежал бы от греха подальше. Но там собралась толпа. И на толпу подьячий возлагал все надежды. Кто-то наверняка поднимет шум, кто-то побежит к Земскому двору, и вскоре тело окажется на съезжей.

Осталось придумать – под каким предлогом заявиться на съезжую, чтобы поглядеть на покойника. Приходилось осторожничать. А пора была такая, что тел – немного. Это на Масленицу и три дня после нее тела свозят со всех концов города: народ пьет, бьется на кулачках, затевает драки, а потом на съезжей стон стоит – жены находят мертвых мужей и сынов. В такой суете можно задавать сторожам любые вопросы – все одно они потом ничего не вспомнят.

Подумав, Деревнин нашел способ.

Он, выждав несколько часов, днем явился на двор, где на досках и скамьях лежали мертвые тела. Дал сторожу Гавриле полушку и сказал:

– У соседки муж куда-то сгинул. Служит пономарем в Кадашах, через реку туда бегает. Вроде бы сгинуть там негде, однако обещал бабе поузнавать…

Сторож был очень доволен, что пришел человек, который на мертвое тело с воем не кидается, не ругает громогласно убийц, а говорит с ним, Гаврилой, спокойно, тихо, разумно и уважительно. При съезжей Гаврила состоял уже лет десять, уйдя сюда после суетливой и порой опасной службы земским ярыжкой. Для человека в годах общество покойников даже душеполезно, к тому же прибыльно – родственники убитого могут дать деньгу, а то и целую копейку, ежели помочь им договориться с приказными и переложить тело на сани либо на телегу.

– Ан есть где сгинуть, – ответил Деревнину сторож. – Утром стрельцы тело подняли. На льду, неподалеку от берега лежало. Глянь-ка, не твой ли пономарь.

Лицо покойника было прикрыто холстинкой. Деревнин откинул ее и даже возмутился:

– Какой тебе пономарь! Татарин!

Белая шапка отсутствовала – чего и следовало ожидать. Но светлую дубленую шубу с покойника еще не сняли.

– Так есть и крещеные татары! Хошь, гляну, есть ли нательный крест?

Крест не отыскался. Но, когда Гаврила распахнул полы дубленой шубы, Деревнин увидел рукоять ножа. Удар был хорош – лезвие вошло наискосок, причем глубоко, и рукоять не торчала, а едва ли не прижималась к бешмету.

– Нет, не тот, – печально сказал подьячий. – Того, коли доподлинно сгинул, может, только весной и подымут… Жаль бабу. Уж так убивалась… Да и татарина жаль. Тоже, поди, жена ищет.

– А может, уже вдовец. Лет-то ему под пятьдесят, – заметил сторож.

– Ну, вот тебе еще полушка. Коли привезут молодца лет тридцати, с рыжей бородой, тощего как щепка, в подряснике, так добеги до меня.

Придуманный пономарь ежели был бы убит, так с него бы сняли шубу, правильно рассудил Деревнин.

– Уж добегу! – пообещал сторож. – А с татарина, вишь, не сняли. Не ради шубы убивали. И нож в нем оставили. Хороший нож, дивно, что не вытащили.

Лезвие попало не в сердце, а ниже, чуть ли не в самое брюхо. Удар был сильный – так бьют, чтобы уж наверняка. У кого-то рука не дрогнула…

– Да, я бы такой нож вынул, – заметил Деревнин, приподняв полу и разглядывая рукоять. Она была причудливая, с узорной серебряной насечкой по черному полю и с навершием, расходящимся тремя толстыми лепестками.

– Я тут на ножи нагляделся. Откуда бы такой могли привезти? – задумчиво спросил сторож.

– Послушай-ка, Гаврилушка… Коли дня два-три никто за покойником не придет, ты… ну, ты понимаешь… А я в долгу не останусь, вот те крест.

– Да уж уразумел.

Более ничего говорить не пришлось.

Человек, который столько лет прослужил на Земском дворе, на всякие орудия смертоубийства нагляделся. Видывал он и кистень, изготовленный из камня, засунутого в бабий чулок, и нож из гладко оструганного дерева – и не поленился же кто-то трудолюбивый. Клинком восточного дела Деревнина было не удивить. Но именно этот клинок замешался в его следствие об удавленной девке Айгуль. Что-то нехорошее творилось на Крымском дворе, и ежели убийство на льду – месть за Айгуль, то хорошо бы знать, чьих рук дело. Тот человек мог бы рассказать о мертвом татарине и о причине его ненависти к девке. А Деревнин – сообщить эти сведения Ораз-Мухаммаду и князю Урусову.

Гавриле очень хотелось поскорее получить обещанные деньги…

Деревнин прекрасно понимал, что сейчас произойдет. Стоит подьячему удалиться – как Гаврила, воровато озираясь, преспокойно дивный нож вытащит и припрячет. На то и был весь расчет.

Подьячий неторопливо вернулся в приказную избу; по пути, встретив на крыльце стрельцов, только что доставивших для допроса душегуба, спьяну порешившего свою бабу и двух ребятишек, велел привести Авдейку Кривого.

Налетчик еле вполз под тяжестью цепей. Был он очень удивлен, услышав от Деревнина чуть ли не полный перечень своих прегрешений, начиная с кражи двух серебряных братин на свадебном пиру Симеона Бекбулатовича, будущего царька «земщины», что по решению государя Иоанна Васильевича повенчался на вдовой княгине Мстиславской. Тогда Авдейке удалось улизнуть, но его имя осталось навеки в приказных столбцах.

Ошарашенный перечнем, налетчик покаялся и в таких своих грехах, что подьячий ушам не верил: два стародавних безнадежных розыска наконец удачно завершились. Митя только успевал вкривь и вкось записывать. На радостях Деревнин приказал как следует покормить Авдейку и отправил его обратно в тюрьму. А потом, изрядно вымотанный беседой, просто сел в углу – перевести дух. Но долго бездельничать он не мог – Митя напомнил, что пора браться за иное дело, и указал на коробки со столбцами, уже стоящие на столе.

Земский двор днем более всего похож на Вавилон. Толпятся и орут жалобщики, рявкают на них подьячие, перекликаются писцы – кто у кого стянул стопку бумаги да кто разбил горшок с клеем? Навеличивая друг дружку такими словами, что слушать страшно, ищут пропавшие столбцы. Сюда же прибегают посланные из других приказов, тут же кто-то лезет на лавку, чтобы снять с верхней полки короба со столбцами, но, оступившись, с воплем валится вниз, сбивая с ног ошалевшего просителя.

Деревнин всегда удивлялся: как в такой суете приказным удается распутывать дела о воровстве и увечьях? Ежели бы прямо над длинным столом пролетел, кукарекая, петух – его бы не заметили и не услышали.

Видимо, тот, кто прислал Деревнину грамотку, на Земском дворе бывал и нравы знал. Проскочил человек прямо к тому краю стола, где подьячий читал отобранную у налетчика Матюшки Подурая сказку, положил перед ним сложенный вчетверо листок – и сгинул.

Деревнин тот листок развернул и прочитал: «Как прозвонят на Ивановской колокольне, выходи и жди у Никольской башни, пришлю за тобой возок, окликнут – садись скоро. В правой руке держи белый лист».

Обращения, как положено, и подписи не было.

Про лист Деревнин понял сразу – темно, Красная площадь освещена сверху лишь факелами сторожевых стрельцов, все мужчины внизу – на одно лицо, в длинных шубах и тулупах, в меховых и прочих колпаках, бородатые.

А вот кто его зовет – мог лишь предполагать.

Это оказался князь Урусов. Деревнина привезли к нему на двор и препроводили в покои.

– Здорово, подьячий, – сказал князь. – Надумал я доброе дело сделать. Мой человек приходил сегодня с утра в Остожье смотреть твой двор. Дворишко скверный, мал и место для тебя неподходящее. Хочу тебе другой двор купить, попросторнее. Мой человек пробежался по Москве и чуть не сразу узнал – продается двор у Покровских ворот. Он донес – все деревянное строение имеется, но хозяйка сдурела – просит немыслимых денег. Потому и не могла продать раньше. Она из княжеского рода, но род обнищал, при покойном государе его чуть не весь истребили. Княгиня стара, детей не осталось, собралась в девичью обитель, хочет сделать хороший вклад. Деньги у меня есть, тут же я их выдал.

– Сколько? – в ужасе спросил Деревнин.

– Не твоя печаль. И сверху дал – чтобы старуха со всем скарбом и с домочадцами сегодня же выметалась. Сейчас придет посланный, донесет – точно ли убралась. И ты ночью со своего двора съедешь, чтобы утром твои бабы там уж печь топили. Днем сделаем купчую, как полагается, это уж моя забота, ты только руку приложишь, а свой дворишко в Остожье потом продашь. Да ты не гляди так! Говорю же – хочу сделать доброе дело, ради спасения души. Ты мне полюбился, подьячий. Там тебе с твоими будет просторно. И сыну понравится – что хорошего писцу Посольского приказа жить в Остожье? Женится, детишки пойдут, всем места хватит.

– А что от меня потребуется? – прямо спросил подьячий.

– Потребуется немного. Как можно скорее туда перебраться и велеть бабам устроить горницу для гостьи. Перины дать, подушки, все, как полагается. Ее туда привезут ночью, она будет у тебя в тереме ждать. Будет жить, не выходя даже на двор. А ты велишь своим бабам ее кормить и при нужде служить ей. Девку комнатную я сам для нее нанял. Это твоя плата за двор, иной не надобно. Коли все будет как задумано, проживет она у тебя до Великого поста или малость дольше. Не беспокойся, терем там просторный. Да – и псов непременно с собой возьми! Мой человек сказал – псы у тебя большие, злые, такие и нужны. Корми их хорошо. Чтобы у чужих ни куска не взяли – ты понял?

– Да уж понял…

Ногаец намекал на ту ночь, когда злоумышленники отравили собаку Воробья и удавили девку.

Про псов-то подьячий понял, а про загадочную гостью – нет. Мог предположить разве, что князь свел с какого-то двора девку и хочет спрятать от родни. Такое случалось – а случалось и похуже. При покойном государе, которому привозили в покои красивых девок для утехи, многие увозили дочерей и племянниц подальше, могли и держать на Москве в тайном месте, чтобы потом без лишнего шума повенчать с выбранным женихом. Нынешний государь не то что велит девок приводить, а с собственной женой, сдается, лишь за трапезой встречается. Может, завелся на Москве богатый распутник, о котором на Земском дворе неизвестно, потому что туда с такими жалобами редко ходят?

– Вот тебе рубль – извозчиков наймешь, припасов в новое жилье купишь, мяса побольше. Бебеня! – крикнул князь.

Вошел мужик лет сорока, в куцем буром кафтанишке, на вид – щуплый, но Деревнин уже умел отличать щуплого от жилистого. По лицу не понять, какого роду-племени, лицо темноватое, как на образах старого письма, нос длинноват, волосы русые, с сединой, глаза приметные – очень уж впалые и обведены темными кругами. Деревнин привычно глянул на руки – так и есть, костяшки чуть ли не в мозолях: видать, часто приходилось кулаками махать. Но взгляд пронзительный – этот человек не только лишь кулаками махать горазд.

– Вот этот человек для тебя двор присмотрел, он мне верно служит, у чужого денег не возьмет, но ты его потом от себя награди, дозволяю. Бебеня, вот с ним поедешь, доставишь к Покровским воротам…

– Князь-батюшка, ночью на улицах решетки, никто нас не пропустит, – возразил Деревнин.

– Он прав, только неприятности наживем, – подтвердил Бебеня. – Да и ни к чему, чтобы видели…

Он имел в виду решеточных сторожей, которые могли бы донести о ночных путешественниках.

– Тогда – тебя сейчас по реке отвезут домой, и приступай к сборам, – велел Урусов. – Как к ранней службе зазвонят – жди у ворот, Бебеня будет к тебе с двумя санями и с людьми. К тому времени пусть твои бабы соберутся. И, пока еще темно, но решетки уж убраны, ты переберешься в новое жилье. Потом вечером вернешься, перевезешь, что осталось.

– Одного вечера маловато будет.

– Для меня главное – чтобы ты мог как можно скорее устроить все для гостьи. Все перины, одеяла, все тюфяки, все войлоки, сколько их в доме есть, первым делом вези. И скарб с поварни, чтобы сразу можно было варить и печь. А перетаскивать узлы и короба потом можешь хоть целую неделю. Только с бережением!

– Князь-батюшка…

– Ну, что еще?

Деревнин собрался с духом и рассказал, что вынужден держать в подклете Воробья со всем его бестолковым семейством. Ногаец расхохотался.

– Этим не вредно и поголодать! С собой их не бери. Пусть твой Воробей спешно ищет для них иной приют. Дуру, что покойницу ограбила, нужно спрятать подальше… она много беды натворит, если ее на Земский двор приведут… куда ж спрятать дуру?..

– Я знаю, – сказал Бебеня, но как-то нехорошо сказал.

– С этим успеется, – ответил князь, и Деревнин все понял.

– Тогда – вывезти в Казань. Наш Мустафа туда собирался, хотел ехать с обозом. Он бы ее и определил куда-нибудь в услужение.

– Да, в Казани ее не сыщут. Вот, Иван Андреич, одной бедой меньше… – Ногаец вздохнул. – Однако искать убийцу Айгуль все равно придется. Сдается мне, что дело это непростое.

– Ищу, – ответил Деревнин, тихо радуясь тому, что князь наконец запомнил его имя. – Я и сам хочу поскорее до него добраться. Мои люди следят за Крымским двором. Уже выследили двух из тех стрельцов, что пускают туда по тайному знаку, а статочно, что еще и за деньги. И других выследят. И уж от них как-нибудь добьемся правды. Но один я с этим не справлюсь.

– Да, стрельцы должны были видеть, как она выбегает и кто за ней гонится. Людей я тебе дам. Как только узнаешь о прочих стрельцах – дай мне знать.

– А как?

Деревнин понимал, что о его внезапной дружбе с князем Урусовым никому докладывать не след. Ногаец тоже это понимал.

– А вот как… Есть на Торгу лавка купца Чохова в подошвенном ряду. Твои ярыжки ее непременно знают. Там же при нем сапожники есть, к ним многие приходят с прохудившимися сапогами. Спосылай туда человека с грамоткой. Пусть бы для отвода глаз принес старые сапоги. Грамотку оставил бы у купца – за ней-де с княжьего двора придут. Он поймет. Но ты прямо не пиши – а есть-де некое дельце, потолковать надобно. Пойму, что ты зовешь.

– Это из-за воеводы? – прямо спросил Деревнин, имея в виду тайный способ сношения.

– Да. Боярин боится, что посольство его вывезет из Москвы. Потому и за мной надзор. Уедут наши – станет полегче…

Нашими князь назвал киргиз-кайсаков, они же – казахи, и Деревнин лишний раз убедился: русские для него своими не стали, хоть он и выучился говорить, как природный русак.

Прощаясь, ногаец строго наказал: первым делом тащить одеяла с тюфяками в горницу для гостьи, и еще – сколько есть в доме войлоков, все везти с собой и положить в той горнице. А потом действовать по обстоятельствам.

Деревнина вывезли с княжьего двора, с черного хода, переулками, и доставили к Чертольским воротам, где он мог срядиться с извозчиком.

Дома подьячий устроил маленький переполох. Сидя за столом на поварне, он сказал Марье с Ненилой, что купил дом, но с условием – завтра утром, когда третьи петухи пропоют, собраться и ехать туда со всем скарбом. Женщины раскудахтались, Архипка пришел в восторг.

– А гостей твоих ненаглядных куды девать? – спросила Ненила.

– Тут пока будут жить, переведем их из подклета, пусть хоть отогреются на поварне. А за Ульяной в скором времени придут, чтобы отвезти ее в Казань.

– Ахти мне! Батюшки мои! В самую Казань! – запричитали женщины.

– Цыц! За дурость расплачиваться надо! – рявкнул Деревнин. – Коли ее изловят – всем плохо придется!

– За какую дурость, батюшка наш?!

Тут подьячий вспомнил, что женщины ничего не знают про ограбление покойницы.

– Не ваше дело, за какую дурость. Ненила, доставай мешки, короба, складывай кухонную утварь. Все свои горшки и половники! Марья, вяжи в узлы тряпичную казну. Архипка! Ты детина крепкий, тащи вниз из горницы скамейки, укладки, изголовье мое!

В деревянном расписном изголовье подьячий держал, как полагается, важные бумаги и ценное имущество.

Всю ночь они прокопошились, а утром, как велено, встречали у ворот сани.

Бебеня привел огромные дровни, в которых сидели два хмурых мужика, а правил сам Бебеня. Они живо нагрузили одни дровни, сверху посадили Ненилу – она только пискнула.

Первые сани ушли, оставшиеся мужики взялись за другие.

– Как быть с псами? – спросил Деревнин. – Нешто их на санях везти?

Решили – псов поведет сам Деревнин, с ним пойдет Архипка.

Напоследок подьячий вошел в подклет, где уже проснулось от шума спавшее на полу Воробьево семейство.

– Данило, я съезжаю, остаешься за хозяина, – сказал Деревнин. – Перебирайтесь на поварню. Там тепло и полковриги хлеба есть, Ненила шмат сальца оставила, на день вам хватит. И ищи наконец другое место! Здесь вас более кормить не станут!

– Так ты из-за нас, что ли, съезжаешь?

– Из-за вас. Осточертели вы мне, и со своей дурой вместе. За дурой вскоре приедут и увезут ее… Цыц! Думать надо было, когда с покойницы перстень с запястьем снимала!

– Куда увезут, зачем увезут?! – всполошился Аверьян.

– Куда надобно, туда и увезут, пока она худших бед не понаделала.

Воробей испугался не на шутку. Он понимал, что прятаться у подьячего было не лучшей в его жизни затеей, но ничего иного в голову тогда не пришло.

– Так куда ж нам деваться? – жалобно спросил он.

– Пока за Ульяной не придут – здесь сидите. Так и быть, дозволяю… Но не высовываться! Ежели ярыжки придут снова искать Ульяну и соседи на вас укажут – от меня помощи не ждите. Скажу – сам не ведаю, как вы ко мне на двор забрались. Вот что через бабью дурь бывает-то!

– Как мне знать, что это от тебя, Иван Андреич, за Ульяной пришли?

– Как? Да так и скажут – мол, подьячий прислал.

– Никуда я не поеду! Не можете меня от мужа увозить! Упрусь, не пойду! – вдруг завопила Ульяна. И тут Аверьян, обычно кроткий и молчаливый, с разворота дал ей пощечину.

– Поедешь! Нас всех чуть под батоги не подвела! Поедешь, куда велено!

Оставив их ругаться, Деревнин ушел.

Архипка с псами ждал его у ворот.

– Благодарствую этому дому, пойду к другому, – невесело пошутил Деревнин. С домом было многое связано – тут он вырос, сюда привел молодую жену, тут и дети родились, тут и по родителям поминки справляли, потом – по Агафье. Но, раз уж сам давно собирался сменить жилище, значит, так тому и быть – на все воля Божья.

Пешком до Покровских ворот идти было долго – чуть не четыре версты. Хорошо, Бебеня толково объяснил, где тот двор, не то пришлось бы расспрашивать ранних богомольцев, которые спешили к храмам по улицам, уже свободным от решеток.

Сам Бебеня ждал у ворот.

– Долгонько вы, – сердито сказал он. – Ну да ладно. Твоих баб мы в хоромы вселили, радости было – словно замуж идут. Потом разревелись – соседок остожских им, вишь, жалко! Имущества твои по поварне, светлицам да по горницам мы раскидали, коли что не так – сам разбирайся. Гостью еще ночью привели, она сейчас в горнице отдыхает. Спускаться не будет. Для услуги у нее девка-татарка есть, князь успел приискать. Славная татарочка, впору самому на ней жениться. Словом, жить тебе тут и радоваться, а я – к князю. Впускай псов во двор, пусть побегают, пообвыкнутся.

Так Деревнин и сделал.

Он с Архипкой прошел через двор к красивому крыльцу, поднялся, вошел в пустые сени, оттуда в светлицу. Там сидела Марья, не снявшая шубу, поскольку дом был выстужен. Она не стала жечь свечу, а поставила светец и запалила длинную лучину.

– Ненила сказывала – дров почти не оставили, придется тебе, Иван Андреич, прямо сейчас, не раздеваясь, ехать на лубяной торг за дровами. Да найми там мужика, чтобы тут дрова в сарай перекидал да поленьев наколол побольше. Привезешь – и кушанье поспеет.

– Что за гостья?

– Не знаю, она не спускалась. А девка ее бегает взад-вперед, все там наверху обустраивает. Архипкины войлоки туда утащила, на чем парню стелить – уж и не знаю.

– На что ей войлоки?

– А сдается, она еще кого-то с собой привела. Ненила еще на поварне только последними дровами печь растопила, еще только опару завела, а эта девка, Зульфия, прибегает, говорит: мяса давай побольше, пирогов давай полную миску. На что ей полная миска?

– Она по-русски говорит?

– Она здешняя, ее, сдается, в Татарской слободе наняли.

– А та, гостья?

– Не знаю, я ее и не видала… Идет!

В светлицу вошла невысокая и удивительно красивая девушка – черноглазая, чернобровая, с розовыми губами, румяными щеками, на ней была маленькая круглая красная шапочка с богатой вышивкой и синий халат, схваченный поясом, да так туго – Деревнин сперва уставился на тонкий стан, потом отвернулся; такая одежда для женщины и девки на Москве считалась непристойной, даже зазорные девки – и те носили широкие распашницы и опашни.

Потом Деревнин пригляделся – точно! Та, что прислуживала в юрте у Ораз-Мухаммада. Видно, девка надежная и верная, коли ее воевода для такого загадочного дела не пожалел брату отдать.

– Нужно пожарить мясо, – сказала татарочка. – И другое мясо нужно сварить. Нужно пожарить бауырсаки.

– Что? – спросил озадаченный Деревнин.

– Бауырсак! Это как ваши пряженцы. Я научу.

– Что тебе для того потребно? – спросила недовольная Марья.

– Мука нужна хорошая. Вода, соль. Можно делать на опаре, можно – на кислом айране.

– Где ж я тебе кислый айран возьму? Да и что это такое?

Зульфия задумалась.

– Не могу объяснить. У нас его всегда делали – брали старый айран, добавляли в молоко, получался новый.

– Опара у Ненилы есть, – сказала Марья. – За старым айраном потом в Татарскую слободу спосылаем. Что еще?

– Жир хороший бараний, казан.

– Казана у нас нет.

– Как же без казана?

– Иначе не получится? – спросил девку Деревнин.

– Иначе не получится.

– Нет казана. Пока что пусть она ест, что дают. Ненила кашу сварит, салом толченым заправит…

– Сала нельзя! – воскликнула Зульфия. – Сало – свиное, с ним – нельзя!

– Так она Магометовой веры, что ли? – догадался Деревнин.

– Да.

Деревнин понял, что за подаренный двор придется расплачиваться, покупая все, что потребно для содержания гостьи. И гостья очень подозрительная…

– Архипка, беги, ищи извозчика, поедем на лубяной торг, – велел он.

– Так рано еще, темно, кто в такую темень на торгу сидеть станет? – удивилась Марья.

– Покуда доберусь – глядишь, и светать станет. Извозчик скажет, где тут ближний лубяной торг. Там найму дровни. Да, может, и будку для псов привезу. Казан! – Деревнин повернулся к татарочке. – Где на Москве можно купить казан?

– Дай денег, я принесу, – ответила она, и Деревнин понял: это самое разумное; девка явно родом из Татарской слободы, раз вполне сносно говорит по-русски, а там казаны не переводятся.

Он доставил воз хороших дров и пьющего человека, божившегося, что наколет поленьев вдосталь – до Пасхи хватит, доставил и будку, велел Архипке с тем человеком перетаскать дрова в сараюшку, несколько охапок поленьев – на поварню, чтобы лежали у печи да сохли. Потом, несколько не в себе от суеты и бессонной ночи, поехал на Земский двор. Днем сходил в Посольский приказ, вызвал на крыльцо Михайлу.

– Дворишко я новый купил и уже туда перебрался, – сказал он сыну. – Отдавали недорого, но спешно. Грех было не взять. Твои имущества перевезли. Там терем знатный, три горницы, так одну я тебе отвел, свою опочивальню устроил возле большой светлицы, есть гульбище, но мы туда выглянули и за головы схватились – прежняя хозяйка там столько всякой дряни оставила!

– А что ж так скоро? – удивился Михайла.

– Говорю же, предложили по хорошей цене, с условием – покупать и въезжать немедля. Денежки были прикоплены. Опять же – пора тебя женить. Так будет куда молодую жену привести.

Михайла улыбнулся.

– Ты Марье вели, чтобы все про нее вызнала, – попросил он. – Неохота птичье пугало за себя брать. Мало ли, что приданое? У нас в приказе о том говорили: коли семья не из самых богатых, а у боярина Годунова на виду и за девкой знатное приданое дают, так непременно хромая или кривобокая. Да пусть бы еще на ее сестер поглядела.

Деревнин расхохотался. Было дельце – когда свахе и матери жениха показывали невесту, вместо нее выпустили младшую сестрицу, красавицу семнадцати лет, с косой до подколенок. А венчать повезли старуху двадцати пяти лет, с жидкой косой, в которую ради свадьбы вплели конские волосья, рябую, да еще косоглазую, что и открылось на другой день после свадьбы. Так бы это и осталось забавным случаем, одним из многих, но молодой муж, разозлившись, стал бить жену смертным боем, и однажды она, чуть живая, ушла из дома и упала в бурьян под забором, забор же окружал двор князя Мстиславского. В ту пору он еще был дружен с боярином Годуновым. Дело дошло до слуха царицы Ирины, она приказала вести следствие со всей строгостью, мужу по собственному распоряжению царицы достались батоги, а побитую жену Ирина Федоровна взяла к себе и потом отправила в девичью обитель, где та и приняла постриг.

– Марья у нас умница, все сделает как надобно, – успокоил подьячий сына. – Что-то вид у тебя – как будто на тебе пахали.

– Среди дня нас с Никитой более не выпускают. Бакир куда-то запропал, а только с ним и пускали, – пожаловался Михайла. – Так куда ты переехал-то, батюшка?

– Ты у Покровских ворот спроси двор Успенской церкви попа Никифора, а мой – напротив. Церковка невелика, строение деревянное, но, сказывали, сам государь в ней бывает. Он ведь любит в отдаленные храмы богомольные походы совершать. Так я тебя жду. Все твое добро мы в короба поклали, так сам изволь разобрать.

– В воскресенье буду к тебе, батюшка. Вели Марье хворосту напечь!

– Будет тебе хворост!

Отец перекрестил сына, и они расстались.

Михайла был очень доволен – в хорошее жилье можно и Никиту с другими писцами пригласить, да хоть бы на Масленицу, на блины. Ненила их отменно печет, знает тайную ухватку, чтобы получались одни – тонки и дырчаты, другие – потолще и попышнее. Будут и блины с припеком, и маленькие яичные блинцы, и к ним – все, чего душа пожелает.

А потом – свадьба…

Чего еще желать молодцу? Марья выберет красавицу-невесту, в приказе он на хорошем счету, Ненила так накормит – просто душа в рай воспарит, потом детки пойдут – так какого же еще рожна? Иного для себя счастья Михайла не представлял.

Вечером, прибыв в свое новое жилище, Деревнин узнал: казан на поварню доставлен, и об этом можно догадаться, еще только въезжая в ворота, – запах пережаренного бараньего сала так и шибал в нос.

– Вот, батька наш, отведай, – сказала Ненила, указывая на плошку с пряжеными тестяными подушечками, каждая величиной с детскую ладошку. – Татарка понаделала их чуть ли не ведро и все утащила в терем. А вот что дивно – всю жизнь пряженцы пеку, а таких пышных не получалось. Зульфия говорит – для того потребен бараний раскаленный жир, тогда корочка сразу схватывается тонюсенькая, а под ней – прямо тебе лебяжий пух. Называется… ба-ур-саки, вот как называется!

Деревнин съел одну подушечку – и точно, как пух.

Тут на поварню пришла Зульфия и сказала, что будет готовить мясной отвар.

– Сорпа? – догадался подьячий.

– Сорпа, – подтвердила татарочка и улыбнулась.

– Ненилушка, ты это у нее перейми, – велел Деревнин. – Получается вкусно.

Оказалось, Зульфия собралась жарить мясо и еще – круглые лепешки, тоже известные Деревнину. Ненила, у которой проснулось любопытство, за всей стряпней внимательно наблюдала и запоминала. А сама она в это время заводила тесто на опаре, чтобы ночью, встав со вторыми петухами, сажать в печь хлебы.

Очень хотелось подьячему спросить, кто там, в горнице, съел ведро бауырсаков, но он воздержался. И так ведь было ясно, что наверху – не одна гостья, а кто-то еще при ней. Но князь Урусов не велел любопытствовать и за это хорошо расплатился.

На следующий день в приказную избу, как подьячий и предполагал, заглянул Гаврила. Он поманил пальцем и исчез. Деревнин поспешил к нему на съезжую, там Гаврила завел его в уголок и из-под полы показал рукоять диковинного ножа.

– Берешь ли? – шепотом спросил он.

– Беру, как сговаривались. Никто к телу не подходил, не любопытствовал?

– Никто. Да я его во-он туда отволок, к нему теперь так запросто не проберешься.

Деревнин вспомнил свои враки о пономаре, осведомился и, понятное дело, ничего утешительного не услышал.

– Благодарствую, – изготовившись принять нож, сказал Деревнин. – Вот тебе полтина.

– Маловато будет.

– Полтина и две копейки.

– Маловато.

– Полтина и алтын.

– Маловато.

– Побойся Бога, Гаврила!

– Чингалище-то дорогое, клинок глянь какой, у нас таких не куют.

И точно – клинок, покрытый узорами, был красиво изогнут и походил на коготь хищной птицы.

– Ну, ступай на Торг, попробуй там продать нож за его цену. А я погляжу, как тебя к нам на Земский двор ярыжки потащат.

– Полтина и два алтына.

– Полтина и два алтына? Ну, идет. По рукам?

Быстрый разговор этот завершился передачей денег и принятием товара. После чего подьячий и сторож стремительно разошлись в разные стороны.

Деньги были потрачены – но что делать дальше с этим ножом, Деревнин еще не знал. Однако чувствовал: это важная улика, и однажды она пригодится. Только в одиночку трудно было правильно ею распорядиться…

Поразмыслив, он решил показать нож князю Урусову – может, тому любопытно знать, чем на речном льду ткнули загадочного татарина. В лавку купца Чохова, что в подошвенном ряду, был отправлен с грамоткой Митя.

На следующий день, как Деревнин и ожидал, ему было велено торчать после службы, но не у Никольской башни, а у Боровицких ворот.

Ногаец, бывший при особе государя и временно вынужденный передвигаться в возке, как раз, выезжая из тех ворот, и прихватил с собой подьячего.

– Что стряслось? – спросил он.

Деревнин вкратце объяснил.

– А покажи-ка ты мне нож! – сказал ногаец.

В возке был небольшой слюдяной фонарь, его дверцу приоткрыли, и князь внимательно изучил рукоять.

– Иван Андреич, сколько ты за него отдал? – спросил ногаец.

– Полтину и еще два алтына, деньги немалые, – честно ответил подьячий. – Я думал – не за ту девку Айгуль ли этим ножом отомстили? Значит, татарин – убийца…

– Нет, убийца – не он. Кто – пока неясно, а только не он. И ты этой полтиной, статочно, четырех человек от большой беды спас… – тихо сказал ногаец. – Нож я у тебя выкуплю… Кабы его в теле нашли и опознали, тут же хозяин бы и понял, кто убил того татарина. Нож-то был украден, Иван Андреевич, для того украден, чтобы убить человека. Значит – можно нести на Земский двор кляузу, в которой имя убийцы. И вам, подьячим, придется вести розыск, и над вами будет уже не ваш дьяк, а сам боярин Годунов. Потому что, сдается, это его слугу твоим ножом порешили, и он этого дела так не оставил бы. А ни я, ни брат того не желаем.

– Вам что-то о том известно?

– Известно. Сейчас ты сам этой покупкой ножа с нами повязан, так что скрывать от тебя нечего. Сколько просишь за нож? – Ногаец нашарил на поясе кошель, изрядного размера кису.

– Да ничего я не прошу. Ты и так меня облагодетельствовал, двор подарил…

– Да… Послушай меня. Нож этот ты отдай мне. Может быть, мы с братом найдем ему применение…

– Держи, князь-батюшка.

Деревнин протянул нож, как полагается, череном вперед.

– А теперь я тебя высажу, домой сам доберешься. Лучше пешком – коли что, извозчик мог бы тебя выдать.

– А в тот раз?

– В тот раз речи об убийстве еще не было. Ну, ступай…

На душе у подьячего было смутно. Он понимал, что ненароком влез в некое подозрительное дело, и решительно не понимал, что происходит.

А спозаранку на Земский двор пожаловал Данило Воробей.

– Батюшка Иван Андреич, это что ж такое творится?! – заголосил он.

Деревнин выскочил из-за стола и за ворот вытащил площадного подьячего на крыльцо.

– Что стряслось?! Говори, да только тихо!

– Сатанаил приходил и Ульяницу нашу уволок!

– Кто приходил?

– Сатанаил! Батюшка Иван Андреич, истинный выходец из преисподней! И с ним трое – все черные, страшные! Схватили бабу, в шубу сунули и уволокли!

– Тихо ты, дурень!

– Аверьян вступиться хотел – ему рукавицу в рот! Я от ужаса онемел, ни единым членом пошевелить не мог. На руках вынесли, в сани кинули и увезли!

Деревнин знал: бывают случаи, которые только явлением нечистой силы и объяснишь.

– И что, сатанаил был с рогами?

– Нет… – не слишком уверенно отвечал Воробей. – Рог я не приметил. Мы на поварне сидели, там лишь лампада горела да лучинка в светце догорала. Только и разглядел, что буркалы – черные, страшные, с мой кулак величиной. Рожа худая, черная…

– Тьфу! – сказал на это Деревнин, по описанию опознав Бебеню. – Человек это. Твою дуру Ульяну не на тот свет поволокли, а в Казань отправили. Там от нее вреда, думаю, поменее будет. И вам уж точно сказали, куда ее забирают, а вы с перепугу ни черта не поняли. Так что возвращайся домой, а коли придут с Земского двора, ври, что-де всей семьей ездили на богомолье. Грехов у вас накопилось, понял?! И чтобы Аверьян снова на ноги встал.

– А Ульяна?

– Ульяна к тетке в Калугу уехала, тетка там у нее помирает. Да что мне, учить тебя врать, что ли? Данило, мы большую беду избыли, а потом во благовременье Ульяна домой вернется.

Вечером Деревнин с Архипкой отправились в Зарядье – потолковать с Верещагой. Архипка уже объяснил ему, в которых дворах живут подкупленные стрельцы, и Верещага обещался все про них вызнать. Он назвал имена, Деревнин их накрепко запомнил. Вернувшись в свое новое жилище, записал. А потом, после вычитки вечернего молитвенного правила, сказал Нениле, чтобы в воскресенье расстаралась – Михайла в гости ожидается.

Михайла был несколько озадачен скоропалительной покупкой нового двора. Но это означало, что вскоре его женят.

Неделями живя в доме Никиты Вострого, Михайла, конечно, видел его младших сестер, старших-то давно отдали замуж. Девицы ему нравились, такой он хотел бы видеть свою невесту – русоволосой, румяной, голубоглазой, с круглым личиком, а стан пусть будет в меру дородный. При этом Никита понимал, что свататься к Вострым отец не пожелает – там нет богатого приданого.

Но дочь богатых родителей куда попало не приведешь. И Михайла сильно беспокоился – будет ли в новом жилище достойная опочивальня с окошками, в которых большие куски расписной слюды вставлены в нарядные свинцовые переплеты, с изразцовой печкой, будет ли горница, где зимним днем молодая жена сидела бы с комнатными девками и с мамушкой, занимаясь рукодельями, будет ли широкое крыльцо, где ей сидеть летом, да и помещение для будущих детишек с их мамками тоже требуется.

Как сговаривались, Михайла пришел в воскресенье незадолго до обеденного времени, осмотрел дом снаружи, осмотрел двор и, насколько получилось, сад, а пока накрывали на стол – выглянул на гульбище, что опоясывало стоявший на высоких подклетах терем. По гульбищу можно было прийти к крыльцу, с которого крытая лестница вела в сад. Ненила и Марья с помощью Архипки повыкидывали оттуда рухлядь, что смогли – раскололи топором и отправили в печки, прочее свалили кучей в углу двора. Теперь по гульбищу, куда можно было спуститься из горниц, Михайла мог свободно пройтись и полюбоваться сверху своими новыми владениями.

Но, завернув за угол, он увидел жильцов, о которых отец не предупредил.

Там сидели на корточках двое парнишек и играли в камушки. Игра была причудливая – они перекладывали камушки с места на место по непонятным Михайле правилам. Один был лет двенадцати, другой лет десяти, и они перекликались на неведомом языке. Оба были в лисьих шапках, оба смуглые, но лица – лица не степные, не плоские, и носы также. У кого бы могли быть такие носы, у персов, что ли?

Видимо, старший обидел младшего, тот сердито закричал, и тогда на гульбище появилась женщина. Михайла не заметил, откуда она взялась, надо думать – сбежала по лестнице из горницы. Она была без шубы, в алом платье едва за колено, так что виднелись синие портки и красные сапожки. Поверх платья – узкая душегрея. На голове – необычно, не по-русски повязанный белый убрус, который придерживала меховая шапка.

Видимо, в горнице женщина ходила без убруса и без шапки. Когда она склонилась над детьми, что-то им объясняя недовольным голосом, шапка покосилась и сползла. Чтобы надеть ее заново, женщина совсем ее сняла, и тогда размотался небрежно намотанный убрус. Выпали и повисли, касаясь пола, длинные черные косы. Она выпрямилась – и Михайла увидел ее лицо.

Она была не киргиз-кайсацкого роду-племени. Лицо – тонкое, глазищи – черные, огромные, нос – также тонкий, с горбинкой, губы – дивно обрисованные и пухлые; щеки, правда, не округлые, а малость впалые, с легким румянцем. И – две родинки, одна поместилась на левой щеке, другая, слева же, почти у верхней губы. Но – ни белил, ни румян, ни иных прикрас. Когда она велела детям возвращаться в горницу, мелькнули и скрылись жемчужные зубы.

Таких женщин Михайле раньше видеть не доводилось. Он и ошалел.

Родинки! Если они и водились у московских красавиц, то их старательно замазывали белилами. А тут – на виду, как у женщины, что вышла из мыльни, завернувшись в льняную простыню, и под той простыней она обнажена.

Да еще платье и душегрея, не широкая, на русский лад, а узкая, так что очертания груди, перехвата в поясе и бедер видны и не скрываются. Грудь же пышна и перехват – узок. Ниже – вновь пышность, которую и сравнить не с чем; Михайла бывал, конечно, в постели с женщиной, но – в потемках, да и женщина не снимала длинной рубахи. Эти очертания сводили с ума…

Дети собрали свои камушки, что-то растолковывая женщине, Михайла догадался – мать. Мать таких взрослых сыновей для него – перестарок, но более красивого лица он в жизни своей не видал. И более стройного стана, и более прекрасной руки, сухой, смуглой и исполненной изящества.

Взгляды встретились.

И пропал Михайла, окаменел, застыл с приоткрытым ртом, как дурачок на церковной паперти. А женщина торопливо увела парнишек наверх.

Михайла сам не знал, долго ли глядел ей вслед. Когда опомнился – побежал отыскивать Марью.

– Да я сама не ведаю, кто такова, – сказала Марья. – Батька твой велел нос туда не совать. За ней ходит татарка, носит туда кушанье. Одно скажу: спят они и та баба, и дети на полу, хотя есть лавки. Зульфия отнесла им войлоки и перины, дала одеяла, а они на полу стелют. И никогда не выходят. Я и не знала, что на гульбище спускаются.

– А что еще батюшка сказал? – допытывался Михайла.

– Да он и сам, поди, ничего не знает, а ему так велели. Бабу эту вроде как к дому со двором в придачу дали. Сколько тут будет жить – неведомо. Два раза ей привозили короб с каким-то добром, я туда не глядела. Откуда привозили – не знаю. Наверх к ней поднимался мужик – на него глянешь и от страха всю ночь не заснешь.

– Так уж страшен? – удивился Михайла, знавший, что Марья не из пугливых.

– Глаза у него – будто две черные дыры. Взглянет – мороз по коже. А кушанье той бабе готовят вместе Зульфия и Ненила. Зульфия выучила Ненилу жарить пряженцы в бараньем жире. Вонь стоит – боже упаси! Но выходят пышны, румяны, корочка тоненькая, под корочкой – чистый пух. Мы с Ненилушкой без нее сами пробовали – так нет же, не выходят! И тесто, как она, заводим, и отдохнуть ему даем, и раскатываем той же скалкой – ан нет! Может, она сегодня затеет их стряпать. Хочешь отведать? Я попрошу – пусть поболее сделает. Они тогда вкусны, когда горячи.

– А ты скажи Нениле – пусть с ней сговорится и к столу подаст.

– Скажу. Но ты батьку не расспрашивай. Что-то он знает, а что – не скажет.

И точно – сам Деревнин о женщине с детьми ни словечком не обмолвился.

После той встречи Михайла вдруг понял, что кормиться сомнительной снедью с Торга опасно, а умнее всего – переселиться к отцу. Придется каждый день тратиться на извозчика – зато на пироги с тухлятиной уж тратиться не придется. Подьячий мысленно возблагодарил Господа – дитятко нагулялось!

Дорогой сынок же то и дело выглядывал на гульбище, а татарка Зульфия получила от него дважды по целой копейке – просто так.

Черноглазым парнишкам было скучно сидеть в горнице, они днем спускались на гульбище. Как-то Михайла подслушал их спор, явственно разобрал иные слова, и вдруг понял: да это же киргиз-кайсацкое наречие!

Начав обращать внимание на всякие странности, Михайла заметил: парнишка, бывший в услужении у отца, бегает с большой лопатой в сад – расчищать дорожку до калитки, а также выходит в калитку и раскидывает снег в переулке. То бишь отец явно ждал с той стороны гостей.

На четвертый день после своего водворения в отчий дом Михайла вздумал подняться вечером к дверям той заветной горницы и подождать – может, красавица выйдет хоть во мраке подышать свежим морозным воздухом. Но случилось неожиданное – к ней пожаловал мужчина. Этот мужчина приехал в возке к садовым воротам, и Деревнин, выглянувший на лай, сбежал в сад и отворил калитку. Из возка вышел человек, чьего лица сверху было не разглядеть, соскочил в снег другой, сидевший рядом с кучером, и Деревнин быстро повел их через двор к саду, куда спускалась с гульбища лестница. Возок же укатил вглубь переулка.

Михайла чуть ли не кубарем скатился вниз, присел на корточки и затаился. Гости, а за ними – и дорогой батюшка поднялись в горницу.

Твердо зная, что отец разумеет по-татарски с сотню слов, а на прочих языках – и того менее, Михайла сообразил, что говорить в горнице будут по-русски. Его любопытство было разбужено, и он снова подкрался было к двери, но один из гостей вышел. Михайла еле успел шмыгнуть за угол.

Это был человек такого вида, что не приведи господь встретиться с ним в темном переулке. Судя по всему – тот, чья образина перепугала Марью. Он быстро пришел к той лестнице, что вела вниз, в светлицы и далее – на поварню. В темноте он передвигался быстро и ловко, не хуже кота.

Михайла решил – будь что будет! И снова подкрался к двери.

– Князь-батюшка, я не чаял, что ты сам ко мне будешь, – сказал отец. – У меня есть что донести. Мои люди выследили, статочно, всех подкупленных стрельцов, и более того – отыскалось еще одно место, откуда можно лазить на Крымский двор и выходить оттуда. Там один сарай стоит впритык к забору, в том сарае держат аргамаков, и наверху есть оконце. Оттуда можно соскочить прямо через забор.

– А туда? – спросил незнакомый мужчина.

– Туда – ежели из оконца спущена веревка с узлами. Но пролезет лишь тощий детинка или же отрок. Я так точно застряну. Так вот, продажные стрельцы – Федька Постник, Гришка Резвый, Дорошко Лихачев да Овсейко Собака. Вот я на листке записал, прими. Они вчетвером ходят в караул. Может статься, подкупили и других, но потом их заменили.

– Это славно. Твоих людей там не заприметили?

– Может, и заприметили. Да один – парнишка, он с другими парнишками там в снежки баловался, кто на него подумает? А другой – совсем дряхлый, десяток шагов пройдет – присядет отдохнуть. А то еще на старой лодке сидел, за сердце хватался. Но стрельцов исправно выследили. Что прикажешь с ними делать?

Гость заговорил на неведомом языке, женщина ответила, они какое-то время пререкались.

– Как полагаешь, Иван Андреевич, могут ли те стрельцы знать поименно, кого впускают и выпускают? – спросил гость.

– Да им тех имен, поди, и не выговорить. Нам сперва нужно понять, с какой стороны их подкупили – посольские или наши, московские. Мне сдается, что московские. Мой парнишка прибежал к раненому, что вскоре скончался, так тот перед смертью просил дойти до боярина Годунова и сказать ему слово «златоструй». Так парнишка те речи разобрал. Что за «златоструй» такой – не ведаю. Вроде так книжка называется.

– Тайное слово… Это славно, что мы его теперь знаем. Глядишь, и пригодится. Тело, стало быть, на съезжей…

– А нож, которым убили, у тебя. Вот который день ждем, что придут тело искать. А никто не приходит. Может, приходили – но сторож то тело подальше упрятал, его и не заметили, как знать…

Гость опять заговорил по киргиз-кайсацки. Женщина ответила взволнованно и громко. И опять они о чем-то спорили, и она доказывала неведомо что, а он кратко возражал. Наконец спор угас.

– Иван Андреевич, пора браться за стрельцов, – сказал гость. – Я на это дело пошлю своего Бебеню. Он может стрелецкий полк до полусмерти напоить, а сам трезв останется. Ты же вспомни как можно точнее, когда на вас выбежала Айгуль. Есть ли примета?

– Примета? – Деревнин задумался. – Когда мы выходили с Земского двора, стрельцы только затевали перекличку.

– Которую?

– Полуночную? – сам себя спросил Деревнин. – Нет, за час до полуночи. Или полуночную? Я засиделся в приказе, но не настолько же? Ан нет, настолько! Диво, что не заснул за столом, рожей в горшок с клеем. Мы вышли, и тут со Флоровской башни стрелец как заревет: «Славен город Москва-а-а!» С такой глоткой не стрельцом, а дьяконом в богатом храме быть. И ему с Никольской башни в ответ: «Славен город Владимир!» И пошло вокруг всего Кремля – «Славен город Казань!», «Славен город Суздаль!»…

– Я понял. Как вы, русские, говорите, вот от сей печки следует плясать…

– Князь-батюшка!

– Уразумел?

– Уразумел! Велю своим людям узнать, когда сменяются стрелецкие караулы у Крымского двора. Я чай, в одно время Айгуль выбежала со двора, а мы с Воробьем дошли до Боровицких ворот. Потом мы от Кремля так удалились, что следующей переклички уж не слышали. Но стрельцы про девку-то, может, и скажут, а по какой причине выскочила – то им неведомо. И как вышло, что пропустили, – не скажут. Я чай, зазевались, а она девка шустрая, бегает быстро… бегала… А вот о том человеке, что за ней выскочил, обратно вернулся, снова вышел и снова вернулся, они немало поведать могут.

– Так!

Гость опять заговорил с женщиной, она ответила коротко и сердито. Михайла понял – она очень взволнована.

– Причина может быть лишь одна – она услышала, как сговариваются о предательстве, и нечаянно спугнула предателей. Ее нельзя было оставлять в живых, – кратко сказал Деревнину гость.

– На Крымском дворе – предательство?

– Да. По рассказу твоей гостьи трудно понять, что именно стряслось. Но речь, сдается, идет о жизни и смерти. И о неком предательстве. А степняки предателей не прощают. Такими мы уродились.

– Она с Крымского двора?

– Да. Она что-то знает, но она… Она – женщина.

Деревнин покачал головой.

Ногаец не то имел в виду, что все бабы – дуры, вроде Ульяны. Он подразумевал иное: женщина сама решает, что – правда, а что – нет. Особенно если речь идет о детях. Дети – правы, а весь мир – неправ, такое Деревнин видывал не раз. Даже когда дитятко поймано с кистенем в руке над грудой положенных им покойников, дитятко – право, а те, что повязали его, – нет.

– Есть ли способ проверить ее слова? – спросил Деревнин.

– Подозревают ее мужа. Но она клянется Аллахом, что муж невиновен. Я ей верю – клялась Аллахом, и гром не поразил ее. Так что нужно точно знать, кто совершил предательство. Пока жизни ее мужа ничто не угрожает – его повезут домой, на суд, у них суд собирается раз в году. Время, стало быть, есть.

– Не так уж много того времени, – заметил Деревнин. – Посольство уберется в Великий пост, иначе сидеть ему тут до лета, пока лесные дороги не просохнут.

– Ты прав, подьячий. Я вижу только один способ найти истинного предателя – узнать, кто убил Айгуль.

– Я тоже, – помолчав, сказал Деревнин.

– А уж он – скажет.

– Да.

В том, что ногаец знает, как пленникам развязывать языки, подьячий не сомневался. Михайла тоже не усомнился. Гость сказал «мы, степняки», отец называл его «князь-батюшка» – так, может, князь Урусов, Петр Арсланович?..

После чего состоялся долгий разговор гостя с женщиной.

Михайла присел на ступеньку. Странные дела творились в отцовском доме.

И тут он услышал звонкий девичий смех, к девичьему прибавился мужской. Снизу шли двое, и Михайла выскочил на гульбище.

Эти двое были – страхолюдный мужчина и хорошенькая татарочка, говорили они по-татарски и несли угощение на двух подносах.

Михайла как можно тише отбежал в сторону и скрылся за поворотом гульбища.

Утром он, поев вместе с отцом, сходил за извозчиком, чтобы им вдвоем ехать на службу. Деревнин был молчалив, озабочен. Михайла правильно понимал причину хмурого вида, отец ввязался в некий странный розыск, такое случалось и раньше. Архипка явно был нанят для этого розыска. Но не знал Михайла, что поиск убийцы – дело необходимое, чтобы снять с самого подьячего и с Воробья возможное обвинение в убийстве. Про дурость Ульяны отец ему ничего не говорил.

Придя в Посольский приказ, Михайла встретил там Никиту – тот уже сидел за длинным столом и усердно переписывал послание, мало чем короче того стола.

– Опять весь день тут торчать, – прошептал Никита. – Хоть бы уж Бакирка приехал. С ним бы отпустили.

– Может, захворал? – предположил Михайла.

– Мог и захворать.

– Хоть гонца за ним посылай…

– Нишкните! Трудиться мешаете!

Окрик подьячего вразумил молодых писцов.

Меж тем Марья, справившись со всеми хлопотами новоселья, отправилась в гости к свахе – та, придя в Остожье и обнаружив пустой дом, Бог весть что могла подумать. Зная, какое значение Деревнин придает будущей женитьбе Михайлы, Марья даже наняла извозчика, домой ехала на извозчике радостная.

За ужином она, весело поглядывая на Михайлу, рассказала хорошую новость.

– Помнишь ли, Иван Андреич, ту невесту, чей батюшка в Постельном приказе служит? Та, что шестнадцати лет, Настасьей звать? Сваха Петровна ходила смотреть – вроде без изъяна. Приданое не знатное, да батюшка, сказывали, на виду у Годунова.

– Это еще надобно проверить, – буркнул Деревнин. – Что ты еще разведала?

– Ох, уж так-то разведала! Петровна повела меня показывать ее двор, глядь – она сама идет с матушкой, теткой и старшей сестрицей! Видно, в гости собрались.

– И что, глянулась она тебе?

– Девка собой хороша и скромница. Ходит, глаз не поднимая, плывет лебедушкой, – подтвердила Марья, очень гордая тем, что ее мнение в доме Деревнина много значит. – Петровна меня к соседкам повела. Соседки сказывали – прошлым летом никто к ней в сад не лазил, нарочно следили, подружек мало, а зимой все по теремам сидят, не до садов. И вот еще что – рукодельница!

– Это славно, это нам кстати.

Деревнин имел в виду, что Марья – починить рубаху и порты может, а вот расшить так, чтобы Михайла у себя в приказе был в той рубахе щеголь щеголем, – так нет, не выучилась тонким узорам. И то – девочку в хорошей семье с детства учат, а ключница – дочь небогатых родителей, ее, как малость в разум вошла, приставили люльку качать да матери на поварне помогать.

– Петровна уж намекала, что-де есть такой сокол ясный на их куропаточку, из приказных, и отец, и дед – из приказных. И ей сказали – коли так, то может быть и разговор. И на приданое намекнули.

– О приданом я сам столкуюсь. Дворишко нам достался славный во благовременье, сад есть, будет где твоим деткам бегать, а Марья им добрую благонравную мамку наймет, – пообещал Деревнин. – Так что – кланяйся, сынок, благодари за невесту. Да и Марью благодари – она старалась.

– Батюшка, я не хочу жениться на той Настасье, – вдруг ответил сын.

– Как это – не хочешь?! – Деревнин от изумления даже ложку выронил.

– Не хочу.

– Сам же твердил: жените меня да жените меня!

Сын вздохнул и промолчал.

Не рассказывать же про ту встречу на гульбище!

Безымянная женщина снилась ему по ночам. И плевать, что у нее два сына, что по годам не подходит, что русского языка не знает! Он твердо знал: второй такой на свете нет, Стало быть, нужно ее добиваться.

В Михайлиной жизни уже были две женщины, обе мужние жены, чьи мужья уехали на войну в далекую Ливонию. Одна – совсем молоденькая, другая – постарше. Молоденькую он высмотрел в Кремле, в крестном ходе, где она была с родственницей, и увязался за ней. Может, и не увязался бы, но писцу Терентию Бурмину, который вместе с Михайлой смотрел на тот крестный ход, приглянулась родственница, он и затеял эту погоню, он же все дельце и сладил. Вторая женщина сама высмотрела Михайлу и подослала к нему хитрую старуху. Она была первой, молоденькая – второй, и на этом основании Михайла считал себя бывалым молодцом.

– Не валяй дурака, Михайла! – рявкнул отец.

– Так он же растерялся, застыдился! – вступилась за Михайлу Марья, как вступалась, когда он еще парнишкой причинял хозяйству убыток – нечаянно бил посуду или приходил домой с дырками на порточках.

– Может, и застыдился… – буркнул Деревнин. Ему было не до Михайлиных причуд – князь Урусов обещал что-то придумать, чтобы допросить продажных стрельцов, и пропал.

– От меня здесь нет ни малейшей пользы, – сварливо сказал мастер Кит. – Мистер Меррик, вы коммерсант, вы отлично видите, что я даром ем свой хлеб и пью вино. Покупка мне теплой одежды стала дыркой в вашем кошельке! Я наношу ущерб «Московской компании» одним тем, что существую!

– В Лондон тебе возвращаться опасно, – ответил Меррик. – Может быть, тебя высадят в Дании…

– Нет, я хочу в Лондон. Это единственное место, где я могу жить… Там театры! Там ценят поэтов! – вдруг закричал мастер Кит. – Тут я – ничто, падаль, хуже падали!

– Скажи это архиепископу Кентерберийскому.

– Меня спрячут! Друзья спрячут меня, увезут вглубь страны!

– А потом ты не выдержишь и опять устроишь в Лондоне публичную лекцию, чтобы доказать сотне таких же чудаков, что Бога нет.

– Виноват я, что ли, в том, что его действительно нет?

Меррик вздохнул.

– Дьявол с тобой. Когда начнется навигация, отправлю тебя в Англию. И на том – умываю руки.

Сказав это, Меррик повернулся и вышел.

– Гей-го-го! – пропел мастер Кит.

Лютня сама оказалась у него под рукой, пальцы прошлись по струнам. Мелодия была простенькая – такая, что доступна компании пьяных медников. И захотелось спеть что-то из прежней веселой лондонской жизни. Из той жизни, куда уже летом можно радостно вернуться и жить, жить, жить! А с архиепископом Кентерберийским справится королева Бесс – ей ведь по нраву трагедии сочинителя Кристофера Марло. Она сумеет защитить!

– Пускайте, старцы и мальцы, в ход барабаны-бубенцы, – запел мастер Кит. – Пусть каждый небо славит за то, что стих Господень гнев и лучшая из королев сегодня нами правит!

И он был полностью согласен с песенкой. Лучше королева, которая объявила себя девственницей и обвенчалась с Англией, чем другая, менявшая любовников и мужей, запутавшаяся в заговорах, и, хотя умирать на эшафоте для женщины позорно, мастер Кит почти не сочувствовал королеве шотландцев Мэри Стюарт. Он более сочувствовал королеве Елизавете, вынужденной принимать такие кровавые решения.

– Пусть каждый верный Богу бритт престол любовью озарит, на нем царит сегодня любимица Господня! – пропел мастер Кит.

Струнные переборы и слова песенки уже несли его домой, в Лондон.

Потом Меррик пригласил его поужинать, и за столом они спокойно и деловито говорили об отъезде в Лондон.

– Если ты действительно хочешь отплыть первым же судном, которое придет в навигацию, то нужно выезжать на север, пока еще есть зимний путь, – говорил Меррик. – Дорога идет по местам болотистым, она быстро раскиснет.

– Но ведь на севере холоднее, чем в Москве, – возразил мастер Кит.

– Лучше поторопиться. Одному Богу ведомо, какой будет весна. Конечно, ты можешь дождаться, пока с рек сойдет лед, и добираться в Холмогоры водой. Это путь неторопливый, но надежный. Реки в тех местах петляют неимоверно, однако в конце концов выносят насады и дощаники в нужное место. Это значит, что ты взойдешь на борт судна в середине лета.

Мастер Кит задумался.

– Нет, пожалуй… Нет. Чем раньше – тем лучше.

Меррик пожал плечами: какой логики ждать от чудака, от сочинителя трагедий? Он знает, что такое разведка, но он подвержен капризам; желание вдруг примчаться в Лондон как можно раньше – каприз.

– Но перед отъездом ты все же выполнишь одно мое поручение.

Меррик, вернувшись от боярина, никак не мог избавиться от вопроса: почему? Почему Годунов, который мог, прицепившись к переговорам о лошадях, устроить «Московской компании» многие неприятности, вообще этим переговорам не придал значения, а хотел знать о судьбе крещеного татарина? Пожалуй, следовало провести свой розыск. Это задание он дал Сулейману, а выслушать донесение татарина и сделать выводы поручил мастеру Киту.

И вот мастер Кит сидел с Сулейманом и Диком в домишке, принадлежавшем тетке Диковой жены. Домишко был жалкий, но расположен удачно – туда можно было прийти задворками, уйти хоть по реке, хоть переулками, и вдруг вынырнуть из них на Варварку. Переулки Зарядья Дик знал прекрасно, да и Сулейману приходилось там бывать.

Тетка была не слишком довольна гостями, но гости заплатили деньгу с полушкой, и она убралась в подклет, чтобы не мешать мужской беседе.

Сулейман выполнил поручение Английского двора и теперь, через четыре дня после встречи с Мерриком, отчитывался перед мастером Китом.

– Люди Ораз-Мухаммада не знают, куда пропал истопник. Хозяин никуда его не посылал. Сам он отпрашивался к костоправу, пожить там седмицу, пока спину не поправит. Костоправ у киргиз-кайсацкого полководца в хозяйстве имеется – его зовут, когда нужно помочь бабке, Ази-ханум, или кому потребуется. У него Якуб не появлялся. На лубяной торг за дровами поехал его подручный Али. А на Крымском дворе Якуба как раз после той вашей ночной беседы встречали. Наши пригоняли туда барашков и видели его. Но открыто он туда прийти не мог – у ворот стоят стрельцы и грозят бердышами всем, кто попытается…

– А через ту калитку, заплатив тем самым стрельцам, которым и мы заплатили? – спросил Дик.

– Это значит, что он приходил и уходил ночью, – сказал Сулейман. – Днем они и за большие деньги не пропустят. Но там, на Крымском дворе, стряслось что-то непонятное.

– Говори, – велел мастер Кит. – Дик, записывай все – имена, мелочи…

Дик приготовил стопку листков, снял с пояса чернильницу, открыл пенал, взял хорошо очиненное перо и уставился на Сулеймана в ожидании имен и мелочей.

– Я не знаю, нужно вам это или не нужно, – ответил Сулейман. – Я встретился с их толмачом, Абусалимом. Вы его, статочно, видели той ночью в юрте посла. Толмачей, которые там трудились, могло быть двое: Абусалим и Али из Биляра – Билярден-Али. Так Абусалим – тот, что старше.

– Я вспомнил его, – сказал мастер Кит. – У него вот такая узкая седая борода…

Он показал пальцами, как выглядел длинный, по грудь, клок белоснежных волос.

– Да, это Абусалим. Он татарин из Астрахани, в молодости ходил с караванами, плавал в Персию, а недавно, сразу после Науруза, пошел на службу к Тауекель-хану. Наши много где бывают… Мы познакомились в Реште, теперь я встретил его на Крымском дворе. Нам было что вспомнить…

Сулейман улыбнулся.

Дик посмотрел на мастера Кита – не пора ли заставить толмача вернуться к странным событиям на Крымском дворе. Но мастер Кит немного замечтался: ему вдруг примерещились узкие улочки и глухие белые стены домов далекого южного города, привиделись крошечные зарешеченные окошки под самыми крышами и даже, кажется, зазвучала чужая речь – наверху, выйдя на крыши, перекликались женщины. Как это возможно – мастер Кит не знал, само получилось.

– Мы оба были молоды, а в гавани полно легкомысленных женщин, и можно достать хорошее вино из Шираза… Было что вспомнить…

Мастер Кит немного удивился – каким-то причудливым образом молодые женские голоса из Сулеймановой головы перепорхнули в его собственную. А Сулейман, вдруг опомнившись, продолжал:

– Абусалим теперь – уважаемый человек в годах, хорошо говорит и по-персидски, и по-казахски, может переводить русскую речь на казахский язык, но с казахского на русский – ему сложно. Это забавно – он в голове сперва переводит с казахского на татарский, потом с татарского на русский. Получается не так быстро, как хочется. Абусалим сказал – их, толмачей, поодиночке вызывали в юрту посла.

– Когда?

– Дня через три после того, как я вас ночью туда приводил. И Абусалим сказал – сразу после того, как боярин Годунов вдруг позвал к себе посла, хотя о том не сговаривались. Еще Абусалим говорил – посол был сердит, как разъяренный верблюд. Он хотел знать – с кем толмачи говорили о той ночной беседе. Абусалим поклялся Аллахом, что ни с кем. Там, в юрте, с послом были только Атабай-бек и Нуржан. У Нуржана было такое лицо, будто он ждал приказа – наброситься на толмача и перерезать ему глотку, как барашку. Я его видел, я думаю, что Кул-Мухаммад держит его как раз для исполнения таких приказаний. Потом Атабай-бек сказал, что давно знает Абусалима, и велел ему идти прочь. Это правда – они действительно где-то в степи познакомились.

– Искали того, кто донес Годунову, – хмуро сказал мастер Кит. – Пока что все понятно. Потом что было?

– Потом мы с Абусалимом ушли подальше от юрт, к сараю, куда загоняют лошадей. Он сильно перепугался – Нуржан был похож на шайтана, который вырвался из джаханнама. Мы хотели просто посидеть в тепле…

– В тепле? – удивился мастер Кит.

– Там, где стоят лошади, всегда теплее, чем на дворе, – объяснил Сулейман. – А посольство привело хороших и дорогих лошадей, их берегут. Так что мы сидели там на мешках с ячменем и разговаривали. У Абусалима было с собой немного сладкого жента, он меня угостил. Потом начался переполох. Казалось, что на Крымский двор напали джунгары. Я понял, что так просто уйти не удастся, и затаился на конюшне, а Абусалим пошел разбираться. Когда он вернулся, я думал – сейчас помрет. Он сказал, что схватили Бакира. Того, которого привезли, чтобы оставить в Москве на год или больше.

– При Посольском приказе? – уточнил мастер Кит.

– Да.

Мастер Кит вспомнил двоих приказных, которые водили по Торгу веселого, как дитя, степняка.

– Я видел его в Москве. И в посольской юрте он ведь тоже был?

– Был. Поэтому Атабай-бек и велел схватить его. Абусалим сказал – сам посол кричал на него, называл предателем. И потом Бакира отвели в дом, построенный на русский лад, на подклете. Казахи не любят таких домов – туда, наверх, нужно лезть по лестнице с высокими ступенями.

– Значит, это он донес боярину Годунову? – спросил мастер Кит.

– Так говорили. Я не видел, как он доносил, и Абусалим не видел. Но он единственный мог открыто выходить с Крымского двора и бывать в Кремле.

– Что он за человек?

– Абусалим сказал – он средних лет. Ему немногим больше тридцати. Он знает арабский и персидский языки, помнит наизусть чуть ли не все суры Корана, еще помнит наизусть вирши на арабском и персидском языке, даже очень старые. Он сам учит своих сыновей. Его хотели оставить на год в Москве, чтобы он тут выучил еще немецкий и польский языки, – так сказал Абусалим. Тауекель-хану такой толмач нужен.

– А греческий? – полюбопытствовал мастер Кит, вспомнив свой замысел и пленницу-гречанку.

– Про греческий речи не было.

– Теперь все понятно, – сказал Дик. – Пока он гулял с приказными по Москве, его подкупили. И он не сообразил, что его сразу же раскроют…

– Да, киргиз-кайсаки – не дураки и сразу поняли, кто донес Годунову про нашу ночную встречу, – согласился мастер Кит. – Странно все же, что он об этом не подумал. Удивительное простодушие… Сулейман-абый! Что ты еще знаешь об этом предателе?

– Что я о нем знаю?..

– Мастер Кит, мы поняли, что произошло, я заплачу доброму Сулейману, и пойдем отсюда, – по-английски сказал Дик.

– Погоди…

Мастер Кит сам не понимал, зачем ему знать еще что-то о предателе. Но беспокойство, родившееся в душе, задавало вопросы и требовало ответов.

– Что я о нем знаю… То, что сказал Абусалим? Откуда мне знать еще что-то? – Сулейман задумался. – Я с ним не говорил… Он знает наизусть половину Корана… Он арабские вирши читает… Детей сам учит… Он и персидские вирши знает… И сам пишет…

– Что?! Что он пишет?! – закричал мастер Кит.

– Вирши! Как Абу-Нувас! Так Абусалим сказал! – Сулейман даже испугался. – Я не знаю, я их не видел и не слышал!

– На каком языке?!

– На арабском!

Меррик предупреждал Дика, что новое приобретение Английского двора – с придурью. До сих пор придурь выражалась в игре на лютне, за которую мастер Кит хватался в самую неподходящую минуту. Когда же доходило до ремесла лазутчика – приобретение вело себя разумно и толково. И вот на мастера Кита накатило необъяснимое бешенство.

Некоторое время все трое молчали.

– Сулейман-абый, ты все можешь. Достань мне арабские стихи, – приказал мастер Кит. – Любые. Хочу понять, что это такое.

За годы странствий Сулейман встречал разнообразных безумцев и твердо знал: им нельзя противоречить. Знал он также, что мастер Кит арабским языком не владеет, не говоря уж о письме.

– Как угодно господину, – ответил татарин, уже мысленно собираясь в гости к мулле Татарской слободы; при деревянной мечети было небольшое медресе, и там могла быть куплена за малые деньги рукопись, начертанная арабской вязью.

А мастер Кит вдруг перешел на английскую речь.

– Поэт… У него жена и два сына. И он – поэт, – повторил он. – Ты понимаешь, Дик? В этом безумном городе, оказывается, сейчас живет поэт.

– Ну и что? – удивился Дик. – Какая нам от этого польза?

Он уже мысленно был на Английском дворе. Предстояло собрать и отправить в Вологду обоз, чтобы товары дождались половодья и были по рекам на дощаниках и насадах сплавлены в Холмогоры, из Холмогор – к Архангельскому острогу, и там, дождавшись судов из Англии – далее морем. Но собирать обоз под стенами Английского двора – нелепо, и нужно было так все устроить, чтобы перевести товары в надежное место за Покровскими воротами, продержать их там дня два или три под надежной охраной, туда же доставить то, что уже куплено, и деньги внесены, но пока что хранится на складах у московских купцов. Обоз получался немалый, с полсотни саней, не считая тех, на которых повезут продовольствие и корм для лошадей; жители сел по дороге к Ростову и Ярославлю – не дураки, и очень хорошо научились задирать цены на печеный хлеб и овес до самых небес, поскольку глупому путешественнику деваться некуда – за любые деньги корм возьмет. А приказчики Английского двора – путешественники умные.

Так что Дику уже было не до причуд мастера Кита.

– Только одна жена? – по-русски спросил мастер Кит татарина.

– Одна, – подтвердил Сулейман. – Он ее очень любит. И детей любит.

Больше говорить было, кажется, не о чем.

Условившись с Сулейманом о следующей встрече на случай, коли он понадобится, мастер Кит и Дик пошли к Английскому двору.

Там Меррик спорил с прибывшим из Серпухова купцом о ценах на лошадей; купец, приведя свой обоз, хотел от них избавиться, Меррик же хотел приобрести, но десять рублей за мерина-восьмилетку казалось ему многовато. В другом конце Казенной палаты Арчи рассчитывался с купцами за поставленный товар: мешки холщовые, короба лубяные, рогожи – словом, то, что требуется для обоза. И там же Стэнли выдавал деньги возчикам, которые подрядились идти в обозе. Писцы заносили в свои книги новые цифры. Забот у всех хватало.

Мастер Кит, как всегда, почувствовал себя лишним в этой деловой суете. Он пошел на поварню, но и там всем было не до него. Получив четверть жаренной на вертеле курицы и хороший ломоть хлеба, мастер Кит ушел наверх, на чердак, и забрался в угол, который уже освободили от товара. Вниз он спустился, когда голоса стихли.

Меррик велел, чтобы ему подали обед прямо в Казенной палате; он ел пряную мясную похлебку и одновременно выслушивал доклад старшего писца Томаса о совершенных в этот день и занесенных в книги сделках, которых было много – каждый ремешок для починки конской сбруи учитывался. Потом Меррик отпустил Томаса и уставился на мастера Кита.

– Дик уже доложил? – спросил мастер Кит.

– Нет, и я его отправил домой – немного отдохнет и вернется. Докладывай ты.

Мастер Кит пересказал разговор с Сулейманом.

– Ну, все оказалось очень просто, – сказал Меррик. – Хотя ответ на свой вопрос мы так и не получили. Отчего милорд Годунов так озабочен судьбой какого-то татарина?

– Да, сэр. Но это еще не значит, что татарин Якуб выполнял всего одно поручение милорда Годунова. Что-то он делал на Крымском дворе, что-то – в ином месте.

Сказав это, мастер Кит задумался.

– Что тебя беспокоит, мой добрый друг? – неожиданно мягко спросил Меррик.

– Тот предатель, толмач, его судьба…

– Отчего?

Мастер Кит понял подкладку вопроса: Меррик удивлялся, что человек, побывавший во всяких передрягах на службе ее величества, вдруг горюет о неведомом предателе.

– Он – человек, который любит жену и пишет стихи! Что-то немыслимое!

Меррик рассмеялся и перешел на английскую речь.

– Тебе это не угрожает, мой добрый Кит. Такие, как ты, семью не заводят.

– Но влюбляются. Если не влюбишься, хотя бы на полчаса, то не напишешь и самого простого мадригала.

– Не знаю. Я никогда не писал мадригалов, – сказал Меррик. – Это занятие не для коммерсанта. Правда, я влюблялся.

– Вы хотели женщину, сэр. Это еще не любовь, – строптиво возразил мастер Кит.

– Да, я хотел женщину, как полагается мужчине и хорошему христианину.

После этих слов наступило тягостное молчание.

– Я хочу его видеть, – вдруг сказал мастер Кит. – Хочу видеть человека, который любит жену и пишет стихи. Жену, сэр! Не даму!

– А еще ты хочешь видеть на московском Торгу белого единорога и королеву фей.

– Не представляю себе, как это возможно…

Мастер Кит имел в виду не королеву фей и не единорога. Он побывал в круглом войлочном доме и понял, что в таких жилищах рождаются, живут, плодят детей и умирают даже самые знатные киргиз-кайсаки. Зимой нельзя убежать из такого дома, потому что в степи холодно и ветрено. Куда бежать, если войлочный дом стоит посреди степи, в какой-нибудь ложбинке, в заветренном месте, тоже непонятно. Как писать стихи при свете от очага, когда справа хнычет грудное дитя, а слева жена ссорится с соседкой, за спиной дерутся ребятишки, а рядом с ними помирает старик?

Стихи обычно пишут о любви или в похвалу вельможам. Сонет в честь королевы Бесс – дело понятное и даже необходимое. Но о чем бы мог писать этот несчастный?

Возможно ли любить женщину, с которой обречен несколько месяцев существовать в одном помещении? Да если даже осенью ты в нее влюблен, то к весне возненавидишь!

В жизни мастера Кита было десятка два женщин, причем красивых женщин, их списка он не составил. Когда у тебя стройное мускулистое тело двадцатипятилетнего мужчины и лицо шестнадцатилетнего ангела, обрамленное пушистыми рыжеватыми волосами, которые на солнце отливают золотом, какая дама устоит? У мастера Кита были англичанки, француженки, итальянки, даже одна совершенно сумасшедшая испанка, которой он побаивался – она могла вдруг соскочить с постели и, распростершись на каменном полу крестообразно, лицом вниз, пролежать так полчаса или даже более. Это было безмолвной мольбой, адресованной маленькому барельефу Мадонны в стенной нише. Однажды она достала кинжал и пригрозила, что убьет любовника, а сама навеки запрется в монастыре. Больше они не встречались.

Каково жить с женщиной, которая каждый день готовит тебе еду и стирает твое белье, мастер Кит не знал. Но полагал, что это – лучший способ истребить всякое желание писать стихи.

И вот ему смертельно хотелось увидеть стихи того толмача, того предателя… да и его самого…

– Возможно быть отцом семейства и сочинять к праздникам панегирики в честь нашей королевы, – сказал Меррик. – Да ты и сам таких сочинителей знаешь.

– Нет, сэр, сочинителей – знаю, но среди них нет ни одного поэта.

Тут вдруг мастеру Киту стало стыдно – он требует поэзии, а сам сочинял простенькие песенки и даже пел их в Казенной палате под лютню: «Мы сядем у прибрежных скал, где птицы дивный мадригал слагают в честь уснувших вод и где пастух стада пасет…» Такое же можно сочинять, когда справа ревет младенец в колыбели, а слева жена ругается со стряпухой!

– Кажется, поел хорошо, а ощущение – будто и не прикасался к ложке… Я устал, мастер Кит, я страшно устал. Ничего, отправим обоз… Ты не забыл, что уезжаешь с этим обозом?

Не успел мастер Кит осознать, что вскоре сбудется мечта, как из уст вылетело:

– Я никуда не поеду!

– Что с тобой?

– Я не могу уезжать, оставляя дело незавершенным, – немного подумав, ответил мастер Кит.

– Какое дело?

– Связанное с милордом Годуновым и Крымским двором.

– Но мы ведь все поняли!

– Главное не поняли – почему милорда Годунова больше беспокоит судьба татарина Якуба, чем наша попытка продать киргиз-кайсакам пушки!

– Да, это очень странно. Не думаю, что он, как дитя, поверил в покупку лошадей. Скорее уж он дал понять: ну, пусть будут лошади, и покончим с этим делом… Ты что, мастер Кит?..

Мастер Кит вдруг резко повернулся и пошел туда, где в углу на стуле стояла лютня. Ему требовалась помощь струн, чтобы в голове наступило прояснение.

Меррик вдруг понял, что этому причудливому человеку нельзя мешать – как нельзя мешать псу, взявшему след.

В Казенной палате было темно, зажигать свечи Меррик не хотел, и в этой темноте раздавалось треньканье струн, довольно бестолковое, как будто музыкант еще не выбрал, что станет играть.

– А если мы уберем с доски эту фигуру? – вдруг спросил мастер Кит. – Сэр, наш лорд-протектор обожает шахматы… Сыграем с ним в эту игру! Вы знаете, сэр, что такое шахматная задача?

– На что мне это?

– А я знаю. На доске стоит совсем немного фигур, черных и белых, игрок всего один, и ему сказано: белые начинают и ставят черным мат в три хода. Забава для изощренных мозгов! Я, кажется, уже вижу эту доску и понимаю смысл задачи!

Пронзительный дисгармоничный аккорд заменил мастеру Киту слово – и вряд ли, что приличное.

– Мы убираем с доски скромную пешку по имени Бакир! – звенел в темноте по-юношески высокий голос. – Все! Бакира больше нет! Предатель – один из тех, кто в нашем списке! Один из киргиз-кайсацких лордов, или секретарь Мансур, или чудовище-телохранитель! Его имя записал Дик, но не в имени дело! Передо мной сидит милорд Годунов! Он делает ход! Какой ход? Он отправляет на Крымский двор своего человека, татарина Якуба, или кто он там на самом деле. Якуб получает задание – подкупить кого-то из свиты посла или же самого посла… Погодите, я еще не додумал до конца! Милорду нужен предатель: если посол затеет какое-то тайное дело, предатель через Якуба тут же сообщит Годунову. Далее – наш ход! Сулейман и Мансур устраивают тайное совещание посла с вами, сэр. Ход Годунова – он узнает о совещании и сразу устраивает послу со свитой головомойку. На самом деле он безумно благодарен Английскому двору за эту ночную встречу – теперь у него появляется повод запугать посла. И посол больше ничего предпринимать не станет – ни искать встречи с нами, ни искать встречи с тем воеводой, которого он мог бы похитить, если бы пожелал. Милорд вывел эту фигуру из игры – вот что ему требовалось, и он своего добился! Именно поэтому он не стал читать мораль вам, сэр, а спросил о том, что его действительно беспокоило, – о верном слуге, который куда-то пропал и не дает о себе знать.

– В твоих рассуждениях есть логика, мой добрый Кит, – ответил Меррик.

– Вот почему нам так легко удалось попасть на Крымский двор! Не спрашивайте, я сам себя спрошу! В этой легкости кроется ловушка. Но на кого милорд Годунов поставил ловушку? На Английский двор? Нет, дьявол побери! Мы в нее случайно угодили. Ему был нужен другой зверь. Вот почему он не стал ссориться с вами, сэр.

– Кажется, ты прав… – пробормотал Меррик.

– Кажется? Да у меня все сходится. И следующая шахматная задачка – куда девался тот татарин Якуб. Угодно вам ее решить?

– Я слушаю.

Меррик невольно усмехнулся – азарт мастера Кита ему нравился. Опять же – после возни с цифрами, которые никак не желают между собой сочетаться и сопрягаться, логическая задача – лакомство для ума.

– Милорд Годунов подкупил кого-то из посольства ценным подарком. Скорее всего, это золото. Татарин пронес кошель, или мешок, или хоть кувшин с золотом на Крымский двор и оплатил услуги предателя. Когда же милорд блистательно завершил свою шахматную партию, предатель сильно забеспокоился – он пустил погоню по ложному следу, но власть случая никто не отменял. Если Годунову зачем-то это понадобится – он выдаст предателя Кул-Мухаммаду. Пока, скорее всего, не выдал. Но предатель забеспокоился. Он дрожит за свою шкуру и за свой бочонок с золотом. Самое простое – уничтожить посредника. Когда посредник будет уходить ночью – пустить за ним верного человека или даже двух. Удар ножом – и никто никогда не узнает про бочонок с золотом! А как вывезти эти тридцать золотых сребреников – предатель придумает. Мы во Франции многое прятали в конских потниках.

– В твоих рассуждениях есть лишь один изъян, мой добрый Кит. Ты все строишь на том, что толмач Бакир невиновен. А если все же виновен?

Мастер Кит задумался. Он еще раз перебрал в уме свои доводы. Ответ нашелся быстро.

– Он самый подходящий актер на роль предателя, сэр. Именно поэтому он невиновен. Единственный, кому позволено выходить с Крымского двора и бывать в Посольском приказе! Я думаю, настоящий предатель, когда получил предложение от милорда Годунова, прежде всего подумал об этом толмаче – чтобы было на кого свалить вину в случае провала. Или же…

– Что еще?

– Или же тот человек, еще только собираясь в Москву, думал, что предательство не только возможно, но и желательно. И выбрал толмача на роль библейского козла отпущения. Я видел этого толмача – он простодушен.

– Ты рассказал мне содержание прекрасной трагедии, мастер Кит.

– Я уверен, что так оно и было! – воскликнул мастер Кит. – Все сходится. Лорд-протектор Годунов может быть спокоен – Кул-Мухаммад будет сидеть на Крымском дворе тихо, только еще раза два или три попросит оружия или иной поддержки. А если на Крымский двор полезут немцы или поляки – их оттуда прогонят палками. Ведь сходится!

Меррик задумался.

– И все же я хочу знать, как дальше Кул-Мухаммад расследовал это дело о предательстве, – сказал он. – Мой добрый Кит, я предлагаю тебе пари. Ставлю рубль за то, что предатель – толмач. А ты ставь рубль за то, что предатель – некто иной, нам пока неведомый. Ясность в это дело пусть внесет Сулейман.

– Прекрасно! Давно в моей жизни не было пари! – Мастер Кит даже обрадовался. – Услуги Сулеймана оплатит проигравший! Если только после всего переполоха стрельцы пустят Сулеймана ночью на Крымский двор.

– За деньги – пустят. Я дам на это деньги – и прибавим их к сумме заклада. По рукам?

– По рукам!

На следующий день мастер Кит отправился в Татарскую слободу. Один, без Дика и Арчи. Он не желал ждать, пока Сулейман объявится с арабскими стихами за пазухой, и полагал, что и сам там отыщет маленькую деревянную мечеть, заодно и посмотрит, на что она похожа. Что такое «мулла» – он представлял себе. И знал он также, что монета на ладони порой заменяет целую ватагу толмачей.

Так и вышло, хотя поиски мечети оказались длительными. Не имея дозволения ставить свой храм что в стенах Москвы, что в Замоскворечье, татары построили обычное деревянное здание, с виду – простой домишко, и там собирались, а рассказывать про то чужому человеку не имели ни малейшего желания.

Но мастер Кит знал от Сулеймана, который сам жил в небольшой Толмачевской слободе поблизости, что в Татарской слободе есть человек, который пять раз на дню призывает население к молитве, этого человека Сулейман, за неимением подходящего русского слова, называл «азанчи». Осталось дождаться призыва и идти на голос. И точно – азанчи выпевал непонятные слова, глядя из высокого окошка горницы. Мастер Кит подошел поближе и там уж увидел, как перед крыльцом люди творят, встав на колени, свою молитву.

Он считал, что Бога – такого, как в трудах теологов, – на свете нет и быть не может. Однако имелась некая сила, которая создала мир, а затем, как видно, бросила его на произвол судьбы. Было очень занятно обсуждать все это с лондонскими приятелями, причем чем парадоксальнее были выводы – тем веселее. Мастер Кит развлекался тем, что видел в библейских чудесах хорошо поставленные фокусы, как у штукарей на ярмарках, и однажды выступил с публичной лекцией, в которой лихо развенчивал все Божественное. Она-то и ввергла в ярость архиепископа Кентерберийского, она-то и привела к обыску в жилище отчаянного драматурга.

Попав в Москву, он иногда забредал в церкви, ничего не понимая в богослужении и потому оценивая его с музыкальной точки зрения. Мусульманский намаз мастер Кит видел впервые. Сперва его развеселило то, что люди нарочно таскают с собой молитвенные коврики. Потом ему стало страшновато: он понял, что люди, которые дружно расстилают коврики на снегу, могут быть опасны, если их вера прикажет им убивать. Такое он уже видел во Франции – и проклял убийц, и, желая покарать их хоть на сцене, написал трагедию «Парижская резня». Ту резню Варфоломеевской ночи он сам не видел, но слышал о ней достаточно, чтобы возненавидеть католиков-фанатиков и собственноручно сделать в пьесе победителем короля-гугенота Генриха Наваррского. Среди его французских друзей-гугенотов, помогавших идти по следу заговорщиков, не было ни одного, чья семья не потеряла бы в той резне близких. Мастер Кит знал, что Наваррец добьется победы, дело во времени. При этом гугеноты мастера Кита были привержены не столько своему пониманию христианства, сколько прекрасной идее всеобщего братства и мира; мира, впрочем, управляемого Наваррцем. О мире, которым правит король-католик или же, не приведи господь, королева-католичка, он знал достаточно – чтобы защищать свое королевство и свою рыжеволосую упрямую королеву всеми возможными средствами.

После намаза мастеру Киту указали на священнослужителя этой мечети.

Мулла Татарской слободы, мужчина еще не старый, видный и по-своему красивый, носивший довольно большую зеленую чалму, сперва не понял, чего хочет чужеземец, говорящий по-русски странновато. Потом он окликнул одного прохожего, другого, выбрал из них того, кто лучше владеет русской речью. Поняв, что странный иноземец ищет арабские вирши, он даже рассмеялся, а потом задумался. Мастеру Киту перевели его слова: мальчики, что приходят сюда учиться, читают лишь Коран и по нему осваивают арабскую речь, читают они также хадисы, в которых говорится о случаях из жизни пророка Мухаммада. Стихосложение этим мальчикам ни к чему. Но есть в Толмачевской слободе несколько стариков, которые провели бурную молодость, странствовали в дальних краях, и если у кого-то из них, побывавшего чуть ли не в самом Багдаде или даже в Басре, застряли в голове обрывки арабских строф, то за небольшую плату они поделятся этим сомнительным имуществом. Двое мальчиков, получив указания, повели туда мастера Кита.

Слобода эта приютила людей, знающих не только персидский или ногайский, но также и башкирский, и узбекский, и прочие языки – даже мордовский, даже грузинский, не говоря уж об армянском – армянские купцы на Москве не переводились.

Встреча с Сулейманом была назначена через три дня, и старик непременно выполнил бы обещание, раздобыл арабские стихи, но нетерпение мастера Кита было велико – он желал поскорее понять, что мог бы сочинить толмач-поэт, если он вдохновлялся поэтами древности.

Ему присоветовали старца, который знал арабский, персидский, наречие казанских татар и наречие крымских татар, понимал по-гречески, но, прожив более десяти лет на Москве, по-русски мог разве что прогнать уличных мальчишек, вздумавших его дразнить.

Старец был найден в доме своего сына, а может, внука. Он сидел на полу, на сложенных одеялах, сгорбившись, растопырив коленки на татарской лад, кутался в полосатое одеяло, которое торчало выше его головы, так что мастер Кит даже не сразу понял, что неподвижная кучка тряпья перед ним – живой человек.

Человек был темнокож, морщинист и давно не мылся. Или же омовение совершал, как в пустыне, песком. Он испугался, увидев мастера Кита и незнакомых мальчиков, даже пробовал отползти подальше, упираясь в пол руками, и стало ясно – старик почти обезножел. Прибежала неопрятная женщина, закричала, попыталась выставить гостей, на крик вышел ее мужчина, прогнал ее и вступил в переговоры. Он сносно говорил по-русски, за услугу потребовал денег, получил две копейки и, нагнувшись, стал кричать прямо в ухо старику.

Мастер Кит уж был не рад, что забрался в это вонючее жилище, где пахло немытым стариковским телом, детскими пеленками, подгоревшими жирными тряпками и невесть чем еще. Нужно было поскорее оттуда убираться, но старик уразумел, чего от него хотят, и вдруг, выпрямившись, запричитал нараспев, воздевая руки ввысь и раскачиваясь в лад своим страстным воплям.

– Что это? – спросил ошарашенный мастер Кит.

– Он говорит о своей любви к Лейле, о том, что ее увезли, что караван ушел к морю, что верблюды торопятся, потому что будет гроза, – скучным голосом перевел толмач-родственник. – Что ветер дует в спину, что Лейла за перевалом, что его сердце отправилось вслед за Лейлой, что он в печали… Что его душа покинула тело, что страсть дерет когтями его сердце, словно сокол добычу… Может быть, с господина этого будет довольно?

Мастер Кит подумал, что насчет когтей – чистая правда, только от боли можно так вопить. И невольно вспомнил тех поэтов, которых собирал у себя в гостиной сэр Уолтер Рейли, моряк, поэт и истинный аристократ духа. Он пригрел тогда юного Кита – но никто не нянчился с новичком, как с больным младенцем, и когда мастер Кит написал прекрасную, как ему казалось, пастораль «Страстный пастух – своей возлюбленной», сам Рейли не поленился и создал блистательный «Ответ нимфы», порядком насмешивший всю компанию. О, как там читали стихи, как выверяли взлеты и падения строк, как точно рассчитывали паузы… горело пламя в камине, горели ароматические свечи, играли интонациями, становясь то стальными, то бархатными, молодые, прекрасные, прошедшие школу музыки и пения голоса…

И никто не кричал, надрываясь и на последних строчках уже хрипя…

Мастер Кит не знал, что поэзия может быть и такой.

Старик продолжал читать, все тише и тише, хватая воздух, и вдруг мастер Кит понял – остановками он обозначает концы строк, и завершаются строки одинаковыми созвучиями, и у арабских поэтов, значит, была рифма. Рифма!

Словно дрожащая лютневая струна вдруг натянулась между тем, затерянным в веках и пустынных холмах, кого старик звал Имр-уль-Кайсом, и самим мастером Китом. Люди, у которых есть рифма, показались ему роднее и ближе тружеников Английского двора.

И рифмой владел тот пленник на Крымском дворе. Рифмой!

Это было совершенно неожиданное потрясение.

– Скажи ему, пусть читает еще, я заплачу! – велел толмачу мастер Кит.

Старик перевел дух, вытер пот со лба и задумался. Потом хрипло произнес несколько слов, замолчал, еще несколько, опять замолчал, и вдруг заговорил, голос задрожал, цепочки непонятных слов вылетали, и снова каждая завершалась рифмой. Не было необходимости понимать – когда толмач попытался перевести, мастер Кит только замахал на него рукой: молчи, болван, ради всего святого!

Голос старика вдруг окреп, зазвенел, шея вытянулась, морщинистое лицо запрокинулось, седая бородка торчала вверх, глаза почти закрылись. Спина почти выпрямилась, даже прогнулась, будто незримая рука поддерживала ее, положив ладонь между лопатками. Дыхание стало полным – легкие старика словно ожили. И голос! Голос стал радостным.

А потом, не завершив строки, голос оборвался, и старик стал заваливаться на бок. Только тут толмач-родственник испугался, кинулся к старику и, опустившись на колени, стал его трясти.

Мастер Кит знал, что это бесполезно. Бросив на кошму несколько «чешуек», он повернулся и молча вышел из дома под снегопад.

Он вдруг понял, что такое счастье.

Когда он возвращался из Толмачевской слободы, то едва не свалился под копыта возника, так задумался о сути и силе поэзии, возрождающей и убивающей. Он даже поймал себя на зависти – среди его трагических монологов не было такого, который можно прочитать на последних остатках дыхания. Потом он вспомнил толмача Бакира и вдруг понял – такой человек не должен выкрикивать стихи так, словно молит палача о пощаде. Даже если он пишет, как Лейлу увез караван! Такой человек и пишет иначе, и читает иначе. Он – другой…

Он не шатался по свету, терпя холод и жажду, меняя женщин и убивая врагов. Он всего лишь жил мирной жизнью толмача при своем господине, любил жену и детей, честно служил Тауекель-хану. Его стихи – не из тех, что выкрикивают с последней предсмертной силой голоса. Но ведь и он – поэт…

Вернувшись на Английский двор, мастер Кит получил от Меррика нагоняй: пора собирать имущество, иначе обоз уйдет без него.

– Отправлюсь со следующим обозом, – буркнул мастер Кит и пошел за лютней. Он решил, что не оставит инструмент в чуждой ему Москве и вернет на родину.

– Следующего зимой может и не быть! – крикнул Меррик.

– Ну и дьявол с ним.

Нужно было дождаться Сулеймана, который обещал принести другие арабские стихи, нужно было сходить с ними в Толмачевскую слободу, найти другого чтеца. Мастер Кит чувствовал себя так, как, должно быть, доктор Фауст, вдруг обнаруживший, что его заклинания для вызова нечистой силы почти утратили власть, но есть другие заклинания, мощные и непобедимые. А владеет ими, возможно, человек со взглядом ребенка, кормящийся простым ремеслом, которому нужна не всеобъемлющая власть, а всего лишь любовь жены и сыновей. И он создает новые заклинания без всякой цели, просто от щедрости души…

Для человека, который писал стихи, чтобы прочитать их приятелям, который писал трагедии, чтобы увидеть их на сцене, при этом жил двойной жизнью, служил королеве, злил до почечных колик архиепископа и прослыл величайшим в Лондоне распутником, это было невообразимо.

Следовало убедиться хотя бы, что стихи толмача Бакира – просты и незатейливы, как те мадригалы, которые сам мастер Кит мог написать на любом клочке бумаги первой попавшейся даме, причем между поцелуем ручки и глотком гипокраса. Убедиться – и успокоиться.

Не всякий, кто составляет строфы из слов, – поэт. Об этом еще язвительный Рейли говорил юному Киту. Но поэзия возникает там, где ее и не ждали. Один взращивает в себе зернышко дара, другому дар дается сразу во всей полноте – понять бы лишь, кем. Что если толмачу Бакиру как раз и дано более, чем нужно для незамысловатого счастья?

– Мой добрый Кит, одумайся, – мягко сказал Меррик. В переводе с языка слов на язык смыслов это значило: мой добрый Кит, мне надоели твои причуды, толку от тебя мало, и я вздохну с облегчением, узнав, что ты плывешь в Лондон.

– До чего же причудливы судьбы поэтов… – ответил мастер Кит.

– Да, – согласился Меррик. – Я тебе благодарен за все, что ты сделал, но я вижу – тебе тут плохо. Все расходы я беру на себя. Хороший теплый тулуп, новые теплые сапоги… Деньги, чтобы на первое время хватило…

И это означало: да я готов хоть двадцать рублей заплатить, лишь бы ты уехал с обозом и взял с собой невесть как попавшую в Английский двор лютню.

– Я это обдумаю, – ответил мастер Кит.

А на следующий день неожиданно появился Сулейман. Он встретил Дика поблизости от Английского двора. Дик сопровождал сани с дорожными припасами и взял татарина с собой.

– Я искал рукописи арабских стихов, но не нашел. Зато мне донесли, что твоя милость сама побывала в Толмачевской слободе, – обиженно сказал Сулейман. Видно, он полагал, что англичанин на такой самостоятельный подвиг не способен.

– Прости, Сулейман-абый, – ответил мастер Кит. – Я там слушал стихи, но ничего не понял. В следующий раз пойдем вместе, и ты найдешь человека, который помог бы хоть что-то перевести с арабского на русский язык. Вот, возьми…

Он так и не привык давать деньги в благодарность на русский лад, завернув в бумажку. Но Сулейман все понимал и принял горсточку «чешуек», не поморщившись.

– Думаю, что найти такого человека несложно. И не понимаю, почему тебя отвели к сумасшедшему Хабибулле. Он ведь уже не понимал, когда с ним говорили внуки. Хорошо хоть, позволял себя кормить и выводить на двор по нужде.

– Но он…

Мастер Кит осекся – имело ли смысл объяснять деловитому толмачу, как душа старика отозвалась на просьбу о стихах, и это вовсе не чудо.

– Есть ли новости с Крымского двора? – спросил он.

– Я туда не ходил, но оказалось, что туда тайно ходит одна женщина из наших. Жена Атабай-бека через толмачей заплатила стрельцам, и они решили, что от той женщины беды не будет. Они сами ее и привели. Она покупала на Торгу всякие притирания для ханум и ее служанок. К воротам купцы, что торгуют этими вещами, не подходят, казахские женщины к воротам тоже не подходят. Но им хочется хорошего иноземного мыла и всяких ароматных водичек, а не только розового масла – этого масла у них у самих довольно. Эта женщина, Гульнара, почтенная вдова, я знал ее мужа. Я ее встретил случайно, времени на поиски не тратил, так что за это платы не возьму.

Сулейман замолчал, и молчание означало, во-первых, что на поиски рукописи он время тратил, а во-вторых – что узнал кое-что любопытное.

Меррик вздохнул – он-то надеялся, что мастер Кит больше не будет безумствовать, сочиняя сказки о событиях на Крымском дворе. А теперь Сулейман невольно заставит его думать о киргиз-кайсацких предателях.

И Меррик не ошибся – мастер Кит опять полез в подвешенный к поясу кошель. Он был готов немедленно платить за любые сведения!

– Гульнара обычно прячется в юрте Атабай-бека, и женщины к ней туда приходят. Жизнь женщин скучна, и у них всякая мелочь становится поводом для пересудов. Я дважды был женат, знаю. Они несколько дней обсуждают новые башмаки соседки. А на Крымском дворе – такое событие, поймали предателя! Я знал, что вам хотелось бы об этом услышать. Стал спрашивать. Последнее, что обсуждали при Гульнаре, – толмач Бакир признался в том, что совершил донос, и сам, по своей воле, рассказал, как он это сделал. Сперва ни за что не признавался, клялся, что это не он. Потом вдруг решился и заговорил. Гульнара всех подробностей не поняла, женщины говорили по-казахски, но главное…

– Он не мог это сделать! – воскликнул мастер Кит. – Он лжет!

Меррик чуть за голову не схватился.

– Когда, когда это произошло? – Мастер Кит едва не принялся трясти татарина за плечи.

– Четыре или пять дней назад. Тогда Гульнара об этом слышала. После этого она к ханум не приходила.

– Он солгал!

– Отчего ты так решил? – спросил Меррик.

– Я знаю, что он солгал! Понимаете, сэр, я это знаю!

– Госпиталь Святой Марии Вифлеемской… И чем скорее, тем лучше… Надо будет передать с Арчи письмо тому капитану, кто поведет судно в Лондон, пусть он о тебе позаботится.

– Он солгал. Я видел его, он не способен на тайное предательство, он не таков! Вот теперь, когда он признался, я окончательно понял, что он невиновен! Он держался, сколько мог, но его вынудили… Где наш список киргиз-кайсацких предателей? Куда мы его сунули?

– Сулейман-абый, ради всего святого, уходи! – приказал Меррик татарину. – Я сам тебе заплачу – потом, когда уйдет обоз… Уходи!

Мастер Кит знал, в котором шкафу и на которой полке Меррик держит свои бумаги. Он вытащил и грохнул на стол ящик с самодельными тетрадями и конвертами.

Сулейман внимательно следил за ним. Потом он, не прощаясь, вышел из Казенной палаты. На лестнице он столкнулся с Диком.

– Скажи господину Киту – я буду ждать его в Толмачевской слободе. Там меня легко найти.

И с тем Сулейман, резво сбежав по ступенькам, покинул Английский двор.

Деревнин сидел в приказной избе и готовил дельце своих «крестников», Авдейки с братией, для передачи судье. На шум он уже давно не обращал внимания. Работа увлекла его, и он даже вздрогнул, когда прямо перед носом мелькнула рука и на стол лег свернутый бумажный листок.

Оказалось – Гречишников прислал уже знакомого Деревнину парнишку. В записке же сообщал, что с обозом все утряслось, так пусть бы Иван Андреевич прислал Архипку, чтобы утром его и отправить в Муром.

Деревнин вздохнул – Архипка ему самому был нужен.

Но делать нечего – он приказал парнишке, чтобы тот передал купцу на словах: все будет исполнено.

Отъезд Архипки был некстати – поиск убийцы казахской девки и так продвигался с большим скрипом, Архипка же оказался неплохим помощником. Требовался кто-то иной, и Деревнин вспомнил про Бебеню.

Князь Урусов доверял этому человеку, и Деревнин не сомневался, что Бебеня может при нужде завербовать целое войско бойцов с сомнительным прошлым, но умеющих хорошо драться что в пешем, что в конном строю, а также брать приступом высокие стены и переправляться через реки в полном вооружении, придерживаясь рукой за конское седло. Он и сам был таков – подьячий знал эту повадку на вид неприметного, но очень опасного бойца.

Одно то, как ловко и с поразительной скоростью Бебеня устроил переезд подьячего к Покровским воротам, уже очень много о нем говорило.

Стало быть, не миновать тащиться в Подошвенный ряд к купцу Чохову. Послать некого – Архипка помогает Марье с Ненилой обживаться в новом для них доме, а кого-то из ярыжек – не хотелось. Воровато оглядевшись, Деревнин начертал короткую грамотку, высушил чернила, сложил листок и сунул за пазуху.

Польза от этого стремительного похода в Подошвенный ряд была еще и та, что подьячий заглянул на съезжую.

Гаврила как раз показывал свежих покойников двум зареванным бабам и при них – долговязому красноносому молодцу. Они искали пропавшего кума – и нашли. В таких случаях полагается выть – и бабы исправно заголосили:

– Ох, да на кого ж ты нас покинул, голубочек ты наш сизокрылый?!

Голубочек, судя по всему, был знатным питухом и, бредя оттуда, где наливают, туда, где уложат спать, свалился под забором и замерз до смерти. Уж что-что, а отличать питуха от человека трезвенного Деревнин за тридцать лет выучился отменно.

– Поблагодарили бы, что сразу нашелся, – сказал он бабам. – Не то бы лишь по весне из сугроба достали. Вон человек старался, на доски вашего кума выкладывал. Да и десятским, что не поленились на санях его сюда привезти, хоть деньга бы не помешала – за их добросердечие.

Вой воем, а когда дошло до оплаты трудов, бабы живо в разум пришли и воспротивились: они-де не знали, что на съезжей деньги за погляд берут. Деревнин рявкнул, одна из баб достала завернутые в узелок «чешуйки» и дала одну Гавриле. Потом они ушли за санями.

– И вот так всегда, – пожаловался Гаврила. – Ходишь с ними, за покойников хватаешься, а тебе и доброго слова не скажут.

– Наш-то как? – туманно спросил подьячий.

– А увезли. Третьего дня еще увезли.

– Свои, татаре?

– Да нет, два русских молодца, и как бы не с годуновского двора. Он своих молодцов богато водит, сапоги у них новехоньки. Того гляди, своих рынд заведет, с золочеными цепями, с топориками…

Это было сказано шепотом.

– Коли так дальше пойдет – он не то что рынд, как государь, а и трон себе поставит, – шепотом отвечал Деревнин. Это был крошечный бунт служилых людей против всевластного боярина. На Годунова они не злились, но то, как он упорно рвется вверх, раздражало.

Подьячий вздохнул с облегчением – способов найти убийцу того татарина у Годунова нет, никаких следов убийца не оставил, нож – у князя Урусова. Причастность Крымского двора к убийству доказать невозможно. И дело это совсем темное, раз боярин не прислал никого на Земский двор с приказанием искать лиходея. Видно, есть у него на примете лиходей, и он сам, как знает, с ним будет разбираться. Хоть одной заботой меньше.

Вечером, приехав домой, Деревнин велел Марье с Ненилой собрать Архипку в дорогу.

– Так мыленку бы ему истопить! – воскликнула Ненила.

– Мне мыленку истопить не желаешь?! – рявкнул Деревнин.

В его новом хозяйстве нашлось много хорошего, в том числе и мыльня на заднем дворе, подальше от хором. Архипка кое-какие обязанности имел, охапки дров наверх исправно носил, а теперь срочно требовался человек в годах, который исполнял бы обязанности сторожа и истопника, держал двор в порядке, заведовал покупкой дров. А Деревнин опять забыл спросить у приказных, нет ли у кого подходящего человечка. Дров требовалось немало – по сравнению с прежним жильем в Остожье прибавились три печки, одна из них – в тереме, в горнице, куда поселили гостью с детьми и Зульфию.

Архипка, придя, узнал новость и загоревал. Он видел, что Иван Андреевич и сам недоволен. Но делать нечего – уговор дороже денег, нужно ехать.

Марья с Ненилой уже привязались к Архипке и собрали ему целое приданое.

– Вот обживешься в Муроме, человеком станешь, невесту тебе сосватают, деточки пойдут один за другим, – вздыхая, говорила стряпуха. – Нас, поди, и не вспомнишь…

Архипка чуть в голос не заревел от такого пророчества.

Менее всего он хотел сделаться отцом семейства. Перед глазами был пример отца, женившегося сдуру на бабе, по которой кнут плачет. Да и прочих примеров хватало. Ладно бы на Москве, где можно выбрать надежную и проверенную сваху. А в Муроме где такую взять?

– Ты уж давай-ка на прощание дорожку в саду разгреби, а то опять снегу навалило, – велел парнишке Деревнин. – А я тебе дам пятак – чтоб было чем в дороге кормиться. Да Ненилушка узелок соберет. Ненилушка, дай ему с собой тех пуховых пряженцев – как, бишь, они называются?

Но все это Архипку не обрадовало.

Мыльню топить не стали, а отправили Архипку за извозчиком, чтобы не спозаранку мыкаться по безлюдным улицам, заставляя обозных мужиков ждать и ругаться, а переночевать у Гречишникова.

Марья и Ненила от себя дали ему по деньге и перекрестили. С тем огорченный парнишка и отбыл. А Деревнин, накинув шубу, вышел в сад. Он не был уверен, что ногаец явится именно этой ночью, но решил прогуляться и подождать. Не явится – так хоть после прогулки по морозцу сон будет крепок. А на всякий случай надобно оставить калитку приоткрытой – пусть гость видит, что его ждут.

Но Петр Арсланович Урусов все же приехал – после полуночи, когда все домочадцы подьячего, включая Михайлу, уже крепко спали. Деревнина разбудили псы, которым на новом дворе было раздолье – они могли носиться и по двору, и по саду, сколь угодно валяться в чистом снегу и пугать лаем соседских кошек.

Пришлось зажигать фонарь, спускаться вниз, усмирять псов и впускать стоявших за калиткой ногайца и Бебеню. Они где-то оставили возок и пришли чуть ли не по пуп в снегу, причем Бебеня поддерживал князя – у того все еще болела нога.

– Вот славно, что ты этого молодца привел, князь-батюшка, – сказал Деревнин, кланяясь. – Он-то мне и надобен. Ступайте за мной.

Он привел гостей в свою опочивальню, куда этой ночью Марье ходу не было – накануне постного дня такие шалости возбранялись; блуд блудом, это грех привычный, а нарушение правила непозволительно.

– На что я тебе? – прямо спросил Бебеня.

– Моего человека, что следил за Крымским двором, у меня забрали. Да он и слишком молод. Другой же слишком стар и немощен. А нужен тот, что сможет поодиночке расколоть продажных стрельцов… и кому при этом стрельцы не расквасят рыло…

– Что сделать со стрельцами? – Ногаец был сильно удивлен.

– Заставить их рассказать, кто их подкупил. А затем – кто той ночью, когда убили Айгулю, бегал взад-вперед, то с двора, то на двор за отравой. Третье – кого они выпустили в ту ночь, когда на льду закололи татарина. И еще – что там был за тайный знак, по которому они пускали покойного Якуба. Сам видишь, князь-батюшка, вопросов накопилось порядочно. Я же соваться к ним боюсь – могут опознать. Мне это ни к чему.

– Князь-батюшка… – подал голос Бебеня.

– Чего тебе?

– Лучше ему все рассказать. Не то он тычется, как слепое щеня. А ему убийцу Айгули искать.

Ногаец посмотрел на Бебеню, хмыкнул, буркнул нечто невнятное.

– Говори ты, – велел он Бебене.

– Я прямо скажу, – предупредил Бебеня. – Юлить я при нужде могу не хуже купчишки, что норовит сбыть залежалый товар, но сейчас – ни к чему.

Ногаец опять пробормотал то, что Деревнин счел ногайскими гнилыми словами.

– Да говори уж ты, не томи! – возмутился подьячий.

– Ты, Иван Андреич, навычен всяких злодеев хватать и на Земский двор таскать, – сказал князь. – Может, и подумать не успеешь толком, а руки сами хватают…

– Такого еще не бывало!

– Бог даст, и не будет, – заметил Бебеня. – Ну, слушай. Татарина тем ножом, что ты выкупил, убила Жанаргуль – та баба, которая у тебя в тереме теперь с детьми живет. Ну вот, самое страшное ты узнал, теперь будет полегче.

Деревнин не думал, что может вдруг взмокнуть. Капли пота со лба он вытер. Но легче с того не стало. Вдруг напал на подьячего страх – ну как князь Гагарин, поставленный над Земским двором, вдруг проведает про этакое безобразие? Лететь тогда виноватому подьячему с высокого приказного крыльца кувырком!

– Про то ни одна живая душа не узнает, клянусь Аллахом! – воскликнул, увидев смятение Деревнина, ногаец и вдруг смутился: грешно крещеному человеку Аллаха поминать. Смутился и подьячий – не упрекать же князя в отступничестве от истинной веры!

Спас их Бебеня.

– Так что, подьячий, теперь тебе легче будет искать убийцу Айгули. Ты знаешь, что смерть татарина к этому делу никак не относится, – сказал он. – А ежели наш князь отпустит меня, чтобы я помог расколоть стрельцов, так будет совсем славно.

– Ничуть не славно, – ответил Деревнин. – Убийство – оно и есть убийство. Что случилось на Крымском дворе? Отчего эта женщина убежала вместе с детьми? А о том, как убийство татарина относится к убийству Айгули, судить покамест рано. Ты уж мне поверь, молодец…

– Она сама толком не знает, что произошло. Бежать ей приказал муж. Она хорошая жена, она не могла ослушаться, – сказал ногаец. – У нас так не принято.

И вновь он противопоставил мусульманскую семью христианской. Деревнин заметил это, но ничем не показал своего недовольства. Для недовольства был иной повод.

– И убить татарина ей тоже приказал муж? – возмутился подьячий. – Он же вывел ее с Крымского двора, а в награду – чингалище в брюхо!

– Все не так просто, подьячий… – Ногаец тяжко вздохнул. – Я ее расспрашивал, если хочешь – расспроси ты, ты ведь умеешь. Может, у тебя лучше получится. Может, ты докопаешься до истины. Я спрашивал, когда она рано утром с детьми ко мне прибежала. Потом я искал, где ее спрятать, было не до бесед.

– У него получится, – согласился Бебеня.

– Да, это я умею, – согласился Деревнин. – Но без толмача я не справлюсь. По-казахски я знаю всего два слова.

– Какие?

– «Рахмет» и «кобыз».

Князь невесело усмехнулся.

– Вот так и бывает, когда некая держава возомнит себя всемогущей. К востоку от Московского царства – целый мир, а вы здесь узнаете, что на свете есть казахи, ногайцы, киргизы, башкиры, лишь когда явится посольство на верблюдах и станет лопотать на неведомом наречии. Ведь ты, подьячий, уж точно знаешь десятка два слов на польском языке.

– И на немецком.

– В этом-то беда. Однажды тот, кто повернулся к западу лицом, а к востоку задом, поймет, что совершил ошибку. Я не первый день тут живу. Меня убедили принять крещение, я говорил со священником, он мне читал Евангелие – я запомнил, как Иуда донес на Христа. Я спросил, как его за это наказали, мне ответили – он сам себя наказал, пошел и удавился. Я понял – если бы Иуда сам не удавился, его бы никто не тронул. А Евангелие – святая книга для многих стран на Западе. Выходит, что на Западе грех Иуды не наказывают. Мне это не понравилось. Почему не наказывают? Да потому, что там это дело обычное! И я понял: на Западе – предатели, тем западные люди и живы, а на Востоке за предательство убивают.

Деревнин был озадачен таким толкованием Священного писания, но спорить не стал – испугался, что не сможет переубедить ногайца.

– Так как мы сделаем, чтобы я по всем правилам мог отобрать у той женщины сказку?

– Бебеня! Поезжай за братом! Надобно наконец покончить с этим дурным делом, – велел князь.

– Вокруг его двора караулы ночью теперь ходят, – напомнил Бебеня. – Чтобы с посольством не сговорился.

– Проклятые шайтаны! Потому и посылаю тебя. Хоть через дыру в шаныраке, а вытащи его. Хоть на тулпаре – а привези.

– Эх, был бы у меня тулпар… Ладно, постараюсь.

С тем Бебеня и вышел.

– Тулпар – это у казахов крылатый конь, – объяснил ногаец. – А шанырак – святая вещь. Потом, когда посольство уберется, поедем в гости к брату, я тебе покажу. У него черный шанырак, что венчает юрту. Когда брата с семьей обманом захватили в плен, он привез с собой свои юрты – большую, в восемь канатов, и малую, в шесть. И оба шанырака. Черный – отцовский, который был на юрте деда, прадеда и всех предков до седьмого колена, а то и больше. Оттого и черный – его закоптил дым очага…

Деревнин подумал – вот целый мир, о котором он ничего не знает и, статочно, никогда не узнает. Уедет посольство, Годунов пошлет Ораз-Мухаммада и князя Урусова на какую-нибудь новую войну, и останутся в памяти только звуки кобыза да, возможно, нерусское слово «шанырак».

– Что я могу предложить тебе, князь-батюшка? – спросил он. – Все мои спят, но я и сам найду на поварне все потребное.

– Я сыт. А ты расскажи мне о своей службе, – попросил ногаец. – О том, как ловил всяких лиходеев. Это не даст нам заснуть до приезда брата.

И впрямь – у Деревнина хватило ума вспоминать всякие потешные истории, вроде той, когда ночью брали приступом опустевший купеческий терем, в котором завелась нечистая сила и чуть не устроила пожар. Оказалось – шалили дворовые девки, затеяли в пустой горнице святочные гадания. Он рассказал про вора, застрявшего в подкопе, про другого вора, который, убегая, сунул похищенную кису с деньгами в квашню с выходившимся тестом, про третьего вора, забравшегося в подпол и там заснувшего.

В это время Бебеня научил кучера возка, что ему следует делать. Понаблюдав за караульными стрельцами, он понял, каким способом их обмануть. Обычный человек, шагая по утоптанному снегу зимой, очень редко поднимает голову, чтобы взглянуть ввысь, на звезды. То, что выше его отороченного мехом колпака, словно бы не существует.

Возок впритирку прошел мимо забора воеводского двора, и Бебеня с крыши переметнулся туда. Дворовые псы его знали и, прибежав, гавкнули пару раз ради приличия. Ораз-Мухаммад не спал и тешился игрой на кобызе. Был он не столь ловок, как Бебеня, но молод и силен. Потому, когда возок по тайному знаку покатил обратно, оба они с забора сиганули на крышу и распластались там в обнимку, чтобы не слететь на крутых поворотах.

Меж тем Деревнин внутренне уже стал готовиться к беседе с незнакомой женщиной.

– Князь-батюшка, ты хоть поведай, кто такова, – попросил он. – Как с ней говорить-то? Я не больно люблю сказки у баб отбирать – иная вдруг заревет белугой, иная вовсе на пол грянется без чувств, скачи потом вокруг нее с водицей. Я ведь не знаю даже, как ее звать-величать. Сидит в тереме, как сова в дупле, и носа оттуда не кажет…

– Ей велено не выходить, – сказал ногаец. – Никто не должен знать, что она у тебя прячется. Звать ее – Айша, другое имя – Жанаргуль. Айша – так отец назвал, это имя любимой жены пророка Мухаммада. А Жанаргуль – ее казахское имя, так соседи звали. У казахов женщинам красивые имена дают. «Жанар» – значит «блеск глаз», «гуль» – «цветок».

– Цветок с глазами? – удивился Деревнин.

– Казахи часто называют девушек цветами. Спроси брата – он тебе расскажет, как весной цветет степь… – Князь вздохнул.

Деревнин удивился: отчего бы ногайцу не рассказать, ведь и он – степняк, и он видел цветущую степь. Но в глазах у князя стояла, словно темная вода в колодце, не передаваемая словами тоска. Видно, не желал воспоминаниями травить душу. От степи он отдалился, к Москве, видать, так и не пришел…

– У нее, значит, одно имя – как в ваших святцах, а другое – соседи дали? – Странные нравы степняков очень удивили подьячего.

– Ей должны были дать имя, как в Коране или в хадисах. Она ведь «кожа», – сказал ногаец. – «Кожа» – ак-суйек, белая кость. «Кожа» ведут свои роды с тех времен, когда на земли казахов пришла вера в Аллаха. Ее принесли воины и имамы, они остались жить в степи, завели семьи. Поэтому у женщины такое лицо. Она не очень похожа на казашку или ногайскую татарку. Наши девушки и женщины – луноликие… Ее прадеды – арабы, сподвижники самого пророка Мухаммада, да будет доволен им Аллах. Их было четверо – Абу-Бакр, Оман, Осман и Али. Их потомки пришли на земли казахов. Теперь «кожа» – муллы и имамы, случается, что эти роды дают славных воинов – батыров. Они роднятся между собой, но бывает, что отдают дочерей за казахов, которые не ак-суйек. Жанаргуль отдали за человека, который понравился ее отцу и ей самой. Он с детства учил арабский язык, потом выучил персидский, он умеет читать Коран на разные лады, это искусство. Может и детей учить. Он же берет с собой книги. Такого человека зовут в аулы на зимовку или на летовку, хорошо ему платят. Могут подарить аргамака в богатой сбруе.

– Я слыхал, что детей у вас учит мулла, – заметил Деревнин, в тот миг напрочь забыв, что собеседник – ногаец, принявший крещение.

– Так должно быть. Но степь велика, и мулла под каждым кустом не сидит. Кадыр-Али-бек рассказывал приходят странствующие татарские муллы, которые хорошо знают арабский язык, но плохо – казахский, приходят башкирские ишаны, их очень уважают – говорят, что они потомки самого пророка Мухаммада. Но они не муллы, их приверженность исламу какая-то странная, они не столько толкуют Коран, сколько рассказывают притчи. Такие, как муж Жанаргуль, в степи очень ценятся, хотя он и не мулла. У него способность к языкам, а Жанаргуль тогда сказала родне, что ни за кого другого не пойдет. И его приняли в семью.

– Сдается мне, я знаю, кто тот человек… – Деревнин вопросительно посмотрел на князя.

– Ты мог встречать его в Кремле.

– Да, это тот, кого я встречал. Он говорил, что жена – красавица и есть два сына.

– Он – муж Жанаргуль. Его зовут Бакир. Точно – он. Из-за него-то, как говорят по-русски, вся каша заварилась. Но Жанаргуль мне сказала только, что он попал в беду. На самом деле она хотела попасть к брату, но туда нельзя, там бы ее сразу нашли. У нее хватило ума сперва найти мой двор. Расспроси ее, Иван Андреич! Тебе она больше расскажет! Вы, на Земском дворе, умеете развязывать языки.

– С Божьей помощью, – проворчал Деревнин.

– Сам Аллах благословил тот час, когда я встретил тебя, подьячий, – сказал ногаец. – И Богородица благословила. И Великое небо – Тенгри…

– Что это – Тенгри?

– Тенгри – все. Весь мир. Причина всего, источник света и добра.

Деревнин был не силен в богословии и спорить с ногайцем не осмелился. У того, принявшего крещение, в душе уживались, похоже, три веры, и уживались довольно мирно. Хотя размышления о предательстве могли внести в это содружество разлад.

– Пойду-ка я встречу воеводу, – сказал он. – По саду пройти ночью – фонарь надобен.

– Сперва вызови девушку, что ходит за Жанаргуль. Не бойся, она от страха не завизжит. Зульфия у брата жила в одной юрте с Ази-ханум, туда в поздний час мог заявиться Кадыр-Али-бек и до утра толковать со старухой. Туда и Даулет заглядывал, и другие жигиты, что служат брату. Для нее увидеть, проснувшись, мужское лицо – обычное дело. Не боярышня, чай.

Пришлось Деревнину подниматься к двери горницы, сперва скрестись, потом стучать кулаком. Наконец Зульфия отозвалась, и Деревнин приказал ей спускаться вниз, к ногайскому князю. Она вышла, накинув на плечи шубу, и подьячий препроводил ее к гостю, а потом зажег фонарь и пошел в сад.

Сад был невелик, и подьячий даже не знал, какие деревья достались ему по милости князя Урусова. От лестницы, ведущей к крыльцу гульбища до калитки, было полтора десятка сажен. Деревнин подумал, что нужно будет весной, когда земля малость оттает, позвать крепких мужиков, чтобы вырыли ямы и вкопали два столба для качелей. В эту пасхальную седмицу на качелях тешиться некому, разве что Марье с Ненилой, но летом, Бог даст, Михайла на ком-нибудь повенчается, вот и будет молодой жене утеха. Опять же, и сам подьячий о женитьбе помышлял…

Эти размышления были, с одной стороны, приятны, а с другой – не слишком. Деревнин хотел жить с молодой женой, которая рожала бы сыновей, хотя бы двух-трех. Иметь всего одного сына как-то нелепо, жизнь такова, что сегодня – есть человек, а завтра его уж отпевать понесли. Деревнин на съезжей насмотрелся на молодых покойников и частенько, увидев двадцатилетнего молодца, кому бы жить да жить, бежал в Кремль, на Соборную площадь, в любой храм – поставить свечку Михайле во здравие или даже заказать сорокоуст. Так что молодая жена была необходима. Но куда-то следовало пристроить Марью. Выгнать ключницу Деревнин не мог – она ему честно служила. И оставить вроде бы не мог – неведомо, как она поладит с молодой женой. Как искать для нее другое место – он не знал…

Эти размышления помогли ему скоротать время до появления Бебени с воеводой. Они пришли пешком, все в снегу, оставив возок подальше, чтобы не попасться на глаза решеточным сторожам; Бебеня знал, как пробраться закоулками, но возок бы там не пропихнулся. Оба были веселы, ночное приключение их забавляло.

– Извольте сюда, – говорил Деревнин, стараясь показать любезность и вежество, как полагается доброму хозяину. – Вот крыльцо, вот лестница…

Он поднял фонарь повыше, чтобы осветить высокие ступеньки.

– Я ненавижу лестницы, – буркнул Ораз-Мухаммад. Но все же поднялся на гульбище вслед за Деревниным, а потом – и в терем. Там у двери уже ждал ногаец.

– Исполнено, – доложил Бебеня.

– Цены твоему Бебене нет, – добавил воевода. – Уступи его мне, брат.

– Самому нужен.

Зульфия отворила дверь и низко поклонилась Ораз-Мухаммаду и князю Урусову. Деревнину от нее таких почтительных поклонов не полагалось. А на Бебеню она и вовсе взглянула так, словно сквозь него таракана на стенке увидела.

Вспомнив, что совсем недавно они вместе смеялись, Деревнин удивился – но разбираться было недосуг, да и незачем.

– Уведи детей, – сказал татарочке ногаец. – Пусть посидят на поварне. Дай им что-нибудь вкусное.

– И принеси с поварни угощение, – добавил Деревнин.

– Слушаю.

Горница, где поселили Жанаргуль с мальчиками, имела два выхода – в одну из светлиц и на гульбище. Зульфия повела сонных мальчиков вниз, к поварне, через светлицу, а Деревнин пропустил перед собой сперва князя, которого Жанаргуль знала, потом Ораз-Мухаммада, сам вошел последним. Бебеня остался снаружи – решил обойти двор и сад дозором.

Деревнин впервые был в этом помещении. И первое, что его удивило, – светильники. Марья еще раньше рассказала: сама предложила Зульфии свечи, светец с лучинами, но татарка отказалась. То ли ей дали слуги князя Урусова, то ли она принесла из Татарской слободы небольшие масляные светильники – в виде чаши с носиком, куда вставлялся фитиль. Их было два: один – на высоком подоконнике, другой – на резной укладке, которая показалась подьячему знакомой; видно, ее дала Марья.

Женщина сидела на полу, на сложенных стопкой войлоках. Она была в правильном головном уборе – длинные косы спрятаны под хитро повязанный убрус с вышивкой, достаточно широкий, чтобы прикрыть плечи, спину и грудь, а поверх него был белый же тюрбан, из другой ткани, довольно туго скрученный.

Смуглое лицо, обрамленное белоснежным убрусом, поражало безупречностью и соразмерностью черт; Деревнину вспомнился старинный образ Богородицы, встреченный в храме где-то на московской окраине, такой же тонкий, малость длинноватый нос, такие же огромные черные глаза, только богомаз, живший лет триста назад, не смог передать длину и великолепие черных, загибающихся кверху ресниц.

Возраст женщины подьячий определить не смог – он привык к московским жительницам, которые так раскрашивали лица, что все делались одинаковы и дивным образом вообще лишались возраста. Эта же лицо имела гладкое, как у девушки, но щеки – чуть впалые, и полумрак в горнице не давал понять, есть ли на тех щеках румянец. Да и не могла она быть моложе тридцати лет – ногаец говорил, что она сама выбрала себе мужа, а кто ж это позволит совсем молоденькой девке?

Жанаргуль легко встала и поклонилась сперва князю, потом – Ораз-Мухаммаду. Тот сказал ей:

– Салем, карындас.

– Что это? – тихо спросил ногайца Деревнин.

– Это – «приветствую, младшая сестра», – шепнул ногаец.

– Она же старше…

– Он – хан, так надо… Видишь, она сразу поняла, кто пришел.

Женщина с любопытством посмотрела на Деревнина, и он понял: да ведь она не знает, что перед ней хозяин дома, и, статочно, думает, будто ее соплеменник и его друг привели с собой своего русского прислужника.

Ногаец заговорил первым и принялся всех рассаживать. Для Ораз-Мухаммада сидеть на полу было делом привычным, Жанаргуль уселась так, что подьячему сделалось неловко: ее колени торчали в разные стороны, невольно заставляя задуматься о том, что у женщины промеж ног.

Деревнину не хотелось садиться на пол, но князь предложил сесть на скамью, откуда Жанаргуль сняла тюфяк, перину, одеяло и подушки. Подьячий понял – она не привыкла спать на возвышении; статочно, даже боялась во сне свалиться, мальчики – тем более. В единственной юрте, которую посетил подьячий, ложе возвышалось над кошмой, но ненамного.

Верхнюю одежду мужчины небрежно бросили на пол.

Дальше разговор шел на казахском языке, ногаец в нем тоже участвовал.

Сидя на скамье, Деревнин сверху вниз смотрел на Жанаргуль и мужчин. Ему казалось отчего-то, что женщины в тех краях должны при мужчинах закрывать лица и не вести с ними речей. Но Жанаргуль не смущалась, кажется, даже пыталась спорить.

– Иван Андреевич, приступай, – велел князь. – Только не вздумай корить ее за то, что она убила татарина. Иначе не могла.

Подьячий вспомнил – ей так муж велел. Но вряд ли он прямо сказал: возьми нож и ткни того человека в брюхо. Все тут было сложнее, и следовало учитывать, что у степняков свои обычаи.

– Спроси ее – давно ли замужем, – сказал Деревнин.

Оказалось – тринадцать лет, и на прочие несложные вопросы она ответила: замуж шла охотно, ехать с отцом ее детей в Московское царство не больно желала, но и отпускать его одного было бы плохо – он мужчина, ему трудно год или два жить без своей женщины. Такая прямота Деревнина даже порадовала: значит, женщина не из тех, кто будет мяться, жаться, увиливать и в конце концов соврет. А вранья от баб он по долгу службы наслушался преизрядно.

– Чем муж занимался в Кремле? – спросил Деревнин.

Жанаргуль рассказала – отец ее детей несколько раз приезжал туда к мужчинам, которые там служили, и вместе с ними ходил по городу, узнавал русские слова, потом записывал их. Встречался он также с иностранцами, их слова тоже записывал.

– Это, видно, были немцы, – сказал Ораз-Мухаммад.

– Полагаю, да. Сын говорил, что Бакир приехал учить русский язык, немецкий язык, кажется, еще польский, – ответил подьячий. – Спроси ее, говорил ли муж о каких-то иных встречах. Может быть, с ним пытались познакомиться люди, которые хорошо говорят по-русски, но не выглядят как русские?

– Ты о ком подумал, Иван Андреевич? – спросил ногаец.

– О купцах с Английского двора. Вечно норовят всюду сунуть нос.

Отношение к англичанам на Москве было двойственное. Товары, ими привозимые, ценились. А вот они сами… Приказные в большинстве разделяли мнение дьяков Щелкаловых, правивших Посольским приказом: больно много прав дал им боярин Годунов. И были опасения, что эти люди постараются взять как можно больше власти.

Жанаргуль сказала, что о таких от отца своих детей, когда он выходил в город, не слышала. Деревнин вздохнул с облегчением: распутывать английские козни ему вовсе не хотелось. Однако было у него подозрение, что женщина не всю правду сказала. Он решил вернуться к этому вопросу чуть позже.

Он спросил о детях: как звать, сколько лет. Жанаргуль оживилась: старший Саид, младший Адиль, старшего родила через девять месяцев после свадьбы, младшего – когда отец ее детей был в Ногайской Орде, ездил туда с учителем спасать старые книги.

– Я понял. Тогда у нас был голод, чуть ли не весь скот пал, наши люди стали целыми аулами откочевывать к югу, к морю, – объяснил князь. – Старики умирали, их добро оставляли в степи. После смерти какого-нибудь имама некому было позаботиться о его книгах.

– Скажи ей – ее муж достойный человек. У нас тоже бывали времена, когда приходилось спасать книги… – Деревнин вздохнул, вспомнив набег крымского хана Девлет-Гирея, когда вся Москва пылала и была отдана крымчакам на разграбление. Тогда отважные священники и монахи выносили из огня святые книги и, убегая на север, клали в мешки не припасы – Евангелия.

Жанаргуль заговорила взволнованно и быстро.

– Она клянется, что ее муж – лучший из людей, честный, верный, умный, одаренный, – перевел Ораз-Мухаммад. – И что он не мог совершить того, в чем его обвинили.

– Скажи ей: я видел ее мужа Бакира, говорил с ним, я подтверждаю – он таков и есть. Он человек горячий, прямой, достойный, так и переведи. Он был на Земском дворе, узнал украшения Айгули и был готов убить того, кто ей причинил вред, это обязательно переведи. И спроси – что было перед тем, как муж приказал ей убить татарина. Было ли что-то необычное, непонятное? О том, в чем его обвинили, пока не спрашивай!

Ораз-Мухаммад перевел ей просьбу, Жанаргуль улыбнулась человеку, который похвалил отца ее детей, опять заговорила, ногаец дважды перебил ее, что-то уточняя. Потом он повернулся к Деревнину.

– Нам она этого не рассказывала… Ты сумел заставить ее говорить, подьячий. Нам сказала только, что мужа схватили, увели и заперли, что она не знает причины. Да, было необычное. Она с мужем и детьми жила в одной юрте с семьей Балтабая – клянусь, не знаю, кто таков. Дня за три или четыре до беды ночью за мужем пришли. Велели одеться и увели. Некоторое время спустя он вернулся. Жанаргуль спросила, где он был. Муж ответил: там собрались Кул-Мухаммад, его родственники, другие люди, и пришли какие-то русские, три человека, стража их пропустила. В юрту Кул-Мухаммада вошли все трое, но один сразу вышел и более не появлялся. Это все, что Бакир рассказал о тех людях. Толмачами, как водится, были татары. Муж, как она поняла, должен был следить, верно ли они переводят. Он уже достаточно понимал по-русски для этого. Он сказал – его для этого позвали.

– При мне он не так уж много разумел по-русски, – заметил Деревнин.

Князь задал Жанаргуль вопрос и получил ответ, в котором явно звучало недоумение. Женщина не знала, насколько отец ее детей освоил русскую речь. Арабскую и персидскую знал, татарскую, разумеется, тоже. С ней и с детьми говорил, конечно, по-казахски, но стихи они читали арабские.

– Дивно это… – пробормотал Деревнин.

– Да, дивно, – подтвердил ногаец. – Для чего он там понадобился? О чем ее теперь спрашивать?

– Что ей рассказал муж про то ночное сборище. Еще раз!

Ораз-Мухаммад перевел вопрос, а потом перевел ответ. Оказалось – Жанаргуль спросила, о чем там говорили. Отец ее детей ответил, что не может ей этого рассказать. Она больше вопросов не задавала: и впрямь, на что ей это? Три дня спустя в юрту ворвались люди Кул-Мухаммада, увели отца ее детей, называли его дурными словами. Его заперли в старом деревянном доме, приставили стражу, чтобы он ни с кем не мог встретиться.

– Это она и нам говорила, – подтвердил Ораз-Мухаммад. – А про ночную встречу с русскими не сказала.

– Что же это за русские? – спросил Деревнин. Ответа, понятное дело, не получил. Тогда он попросил, чтобы женщина вспомнила, не говорили ли о ночных гостях другие люди. Оказалось – говорили, Фатима-ханум приносила в юрту подарки и угощение, потом рассказывала своим женщинам, что говорил с послом только один гость, что постарше, другой молчал, а третий ходил дозором вокруг юрты, и с ним толмач Кумачбай.

– Кумачбай, – повторил Деревнин. – Вот кого нужно будет выманить с Крымского двора…

Про деревянный дом он понял: на Крымском дворе были старые строения, куда заходить опасно – как бы не рухнули на голову. В ожидании персидского посольства их наскоро и кое-как чинили. Видно, что-то подлатали и ради Кул-Мухаммада, но казахи предпочли юрты. Юрта не то чтобы велика, но просторна, поставить ее можно быстро, тепло ее стены держат хорошо, а покойчики в старых деревянных домах тесны, да и лестницы, как понял подьячий из возгласа воеводы, гостей пугали. В верхних покоях этого шаткого строения поместили Бакира. При нем была стража – два немолодых казаха, что обычно заботились о верблюдах; верблюды, впрочем, находились поблизости. Стражники сидели на крыльце и караулили дверь, а с другой стороны было маленькое окошко, о котором они как-то не подумали.

Жанаргуль рассказала, как ей удалось коротко поговорить с мужем через то высокое окошко – пока ее не заметили и не прогнали. Он успел сказать очень мало – что ни в чем не виноват, что никого не предавал, что нужно беречь детей, что нужно спасать детей. Повторил это несколько раз, и Жанаргуль поняла – дети в опасности. Но почему – догадаться еще не могла. Но она дочь ученого человека, знает арабский язык, при ней умные люди толковали Коран и рассуждали о многом. Она знает, как сопоставлять сведения. Она снова и снова вспоминала все, что было перед тем, как мужа увели. У нее получилось – сперва он не признавал себя предателем, потом вдруг признал, потом в коротком разговоре с ней сказал, что невиновен, и в том поклялся Аллахом.

И наконец Жанаргуль сообразила – все дело в той ночной встрече. Кул-Мухаммад принимал гостей ночью – значит, это были тайные гости. То, о чем они говорили с послом, – тоже тайна. А если муж сказал о предательстве – значит, кто-то кому-то выдал тайну той ночной встречи. Это не мог быть муж – он даже своей жене ни слова не сказал.

– Она клянется Аллахом, что ее муж не предатель, – сказал Ораз-Мухаммад. – Она на все готова, чтобы его спасти. Когда она услышала его приказание спасти детей, она решила бежать любой ценой.

– Значит, муж приказал ей убить того, кто сможет рассказать о побеге? – уточнил подьячий.

– Не надо ее об этом спрашивать. Она побоится, что мы начнем обвинять Бакира, и всю вину возьмет на себя. Да он, я чай, и не мог знать, как именно она будет спасать детей, – сказал Ораз-Мухаммад. – На Москве она не знает никого, по-русски не понимает, но не раз слыхала на Крымском дворе наши имена – мое и брата. Там говорили, что брат принял православие, а я не изменил вере предков. Мы были ее единственной надеждой. Она решила – прежде всего нужно увести и спрятать детей. А потом искать средство спасти их отца.

– Это разумно, – согласился Деревнин. – Может, она все же что-то слыхала о тех русских?

Ораз-Мухаммад спросил Жанаргуль – ответ был: знает лишь то, что эти трое были русские, потому что отец ее детей так сказал.

– Если русские встречались с послом тайно, то скрыть это они желали от боярина Годунова, – сказал подьячий. – Он ведь распорядился охранять Крымский двор, никого не впускать и не выпускать. Чего боялся, какого зла ждал от Кул-Мухаммада – неведомо. Постойте! Кажись, совпало! Когда была ночная встреча?

Жанаргуль не могла сказать точно, однако и без этого Деревнин понял: вот причина, по которой понурое посольство в воскресный день ехало к боярину Годунову! Он рассказал Ораз-Мухаммаду и ногайцу про это печальное зрелище.

– Так! – воскликнул воевода. – Кто-то донес боярину. Это ведь и впрямь мог быть Бакир. Он единственный выезжал с Крымского двора днем, бывал в Кремле, подружился с писцами Посольского приказа! Другого виновника искать не стали.

– Но это не он, – сказал ногаец. – Я больше верю этой женщине, чем послу с его родственниками.

– Я видел Бакира и даже говорил с ним… – Деревнин задумался. – Он горяч и прямодушен. Если ему приказали хранить тайну – он ее и будет хранить. Выдал Кул-Мухаммада кто-то другой. Скажи ей это, пусть вспоминает!

Ораз-Мухаммад перевел, и женщина закричала. Воевода стал ее успокаивать.

– Ей все говорили – ее муж предатель, она не верила, – перевел ногаец. – Она рассуждала, как ты. Было что-то в ту ночь, о чем не должны были знать за забором Крымского двора. Если не рассказал ее муж – то рассказал кто-то другой. Но муж несколько раз повторил, что нужно спасать детей. Она пошла к Кул-Мухаммаду, в юрте были Атабай-бек, Мансур – родственник посла, Карасай – племянник посла, Нурболат – тоже какой-то родственник, и все эти люди подтвердили: ее муж сознался, что совершил предательство. Но он не мог этого сделать, говорит Жанаргуль. Ведь он ей сказал, что невиновен. Эти люди поклялись Аллахом, что Бакир признал свою вину. И она поняла – он взял на себя чью-то вину. Почему он это сделал? Она догадалась: он мог это сделать только по одной причине – ему пригрозили, что убьют ее и детей. Вот почему он твердил о детях. Об остальном уже можно не спрашивать.

– Нет, спрашивать все же нужно, – возразил подьячий. – Она для женщины весьма смышленая, но есть вопросы. И мне нужны ответы. Как вышло, что татарин ее вывел? Отчего женщина ему доверилась и доверила жизнь детей? Что она о нем знала, о том татарине?

Воевода и князь переглянулись. Такие вопросы им на ум не приходили.

Ораз-Мухаммад задал их и получил ответ, который его сильно озадачил.

– Татарина звали Якуб. Он приходил на Крымский двор в любое время, Жанаргуль видела его там днем. И видела возле юрты Кул-Мухаммада, возле юрты Атабай-бека, при ней он говорил с Карасай-беком, с другими мужчинами из посольской свиты. Стрельцы его беспрекословно пропускали. Она об этом знала. У нее не было выбора – пришлось заплатить этому человеку.

– Якуб служил боярину Годунову, это я знаю доподлинно, – сказал Деревнин и задумался. Какая-то мысль уже рождалась, но Ораз-Мухаммад сбил его с толку.

– Так он и донес о ночном сборище! – закричал воевода. – Более некому!

– Жанаргуль так и решила. Он либо доносчик, либо помогал предателю передать донос. Но как теперь это докажешь? – рассудительно спросил ногаец. – Если бы можно было говорить с покойниками!..

– Нет, нет… Что-то тут не так… – пробормотал Деревнин, и опять мысль возникла, и опять он ее упустил, потому что заговорила Жанаргуль, заговорила страстно и взволнованно.

– О чем она толкует? – спросил подьячий.

– Хочет тебе объяснить, что Якуб устраивал сделки с московскими купцами. Ей про то говорила Фатима-ханум.

– Кто?

– Жена Атабай-бека. Женщины хотели купить в Москве полотна, украшения, но на Торг их не выпускали. Была одна татарка, тайно приносила притирания. А Якуб приносил образцы товаров.

– Одно другому не помеха. У него должна была быть причина слоняться по Крымскому двору. Если он там что-то вынюхивал – то по приказанию боярина Годунова. А сережки для баб – для прикрытия, – объяснил подьячий. – Не посылал же его боярин торговать перстеньками и сережками. Боярин желал знать, что делается на Крымском дворе. А раз Якуб передал ему донос… Сдается мне, он не хуже посла знал, о чем говорили той ночью в посольской юрте. Значит, либо он знал людей, которые туда тайно пришли, и догадался, чего они желают. Либо кто-то из свиты посла передал ему грамотку для Годунова. Если так – тот человек и есть предатель, который после взбучки от боярина запугал бедного Бакира, пригрозив, что убьет его жену и детей. А вы мне поверьте, что на Москве спрятать тело несложно. Спустить в прорубь на реке – и вся недолга. Но тот человек знал, что Бакир готов спасти жену и детей хотя бы ценой своей жизни… И убивать бы никого не пришлось…

Ногаец вздохнул.

– Откуда только берутся такие подлецы? – спросил он, заведомо не ожидая ответа.

– Порождения шайтана! – закричал Ораз-Мухаммад.

Эти двое, звавшие друг друга братьями, были чем-то схожи – по крайней мере, на взгляд Деревнина, для которого все узкоглазые степные жители были покамест на одно лицо. Но один был горяч и страстен, другой – скорее задумчив и печален, как человек, вынужденный принять плохое для себя решение и не имеющий пути назад.

– Решившись украсть хороший нож, она уже знала, что пустит его в ход. Хотя она и заплатила Якубу, но не доверяла ему и не знала, куда он ее на самом деле приведет. Спроси ее, князь-батюшка, так ли?

Князь задал вопрос, но ответ получил не сразу – Жанаргуль сперва смутилась и даже закрыла лицо руками.

– Да, она шла убивать, – сказал воевода. – Но решилась не сразу. Она честно заплатила тому татарину, чтобы он ее с детьми вывел с Крымского двора и отвел ко мне. Но она боялась: если он за деньги выведет ее и даже проводит ко мне, то кто-то другой ему заплатит больше – и он скажет, где ее искать. Да, убить Якуба она окончательно решила, когда вышла на реку, и ей теперь стыдно. Но жизнь детей была дороже всего. Муж велел их спасать – она спасла.

– Но она никогда не была в Москве. Как она сумела найти тебя, Ораз Онданович? – спросил подьячий.

– Не меня, моего брата. Она умнее многих женщин. Она понимала, что ее будут искать у меня. А при ней говорили о брате, и она запомнила его имя. Расскажи, брат!

– Она, видимо, не только нож украла, но и какие-то драгоценности, чтобы заплатить татарину. Но о них она молчит, – сказал ногаец. – И пусть меня убьют, но я не стану обвинять женщину, которая спасает своих детей. Ей нужно было встретить человека, который понял бы, что она ищет князя Урусова. По особой милости Божьей она набрела на перекресток, где стояли решеточные сторожа. Она несколько раз повторила мое имя – и родовое, и нынешнее.

– И ведь никто не догадался опросить решеточных сторожей! Тело на съезжую привезли, а более ничего делать не стали! – в сердцах воскликнул Деревнин и тут же опомнился – именно это головотяпство спасло Жанаргуль и ее детей.

– Этого хватило. К тому же она показала сторожам какие-то дорогие вещицы. За золото они согласились ей помочь. Один и довел ее до моего двора. Даже сам стучал в ворота и велел отворять. Мои сторожа отозвались. Сперва впускать не хотели, но когда поняли, что женщина не простая – впустили и отвели в сени. Там она с детьми ждала, пока я встану. Я не думал, что можно пройти ночью пол-Москвы, зная только два слова по-русски. – Ногаец усмехнулся. – И я даже позавидовал Бакиру, у которого такая жена. Мне сватают русскую женщину, княгиню, вдову. Думаю, придется жениться, хотя она не стоит и пальца Жанаргуль.

Деревнин отметил: оба – и князь, и воевода, избегают разговора об убийстве татарина. Для них главное – что женщина спаслась сама и спасла детей. А также то, что нож не выдаст убийцу – мало ли кто напал на человека? Искать убийцу на Крымском дворе никто не додумается.

– Хватит для первого раза, – сказал он. – Скажите ей… скажите, что я ее ни в чем не виню…

Это было не совсем правдой, но и ложью не было.

Мужчины спустились вниз. Там Зульфия уже накрыла стол. В плошках были остатки приготовленного для угощения в тереме курта и жента. В миске лежали пироги с мелко нарубленной говядиной и с рыбой, стоял кувшин с горячим сбитнем. Также подала Зульфия оставшиеся на поварне бауырсаки – нарочно держала их на шестке, в казанке, чтобы хранили тепло. Сама она встала в углу, опустив глаза, как благовоспитанная татарская девица.

– Я думаю – почему все же Бакира позвали на эту встречу, – сказал Деревнин, съев первый бауырсак. – Он же по-русски знает сотни две слов, не больше. И вот единственное, что мне на ум приходит. Тот, кто позвал Бакира на эту тайную встречу, уже тогда задумал предательство. Ему был нужен человек, на которого, если дело раскроется, можно свалить вину. Ему был нужен предатель. А кто для этой клеветы удобнее, чем человек, который свободно выезжает с Крымского двора и бывает в Посольском приказе?

– Клянусь, ты прав! – воскликнул Ораз-Мухаммад.

– Иван Андреевич, ты, сдается, правильно разгадал загадку. Но она порождает другую… – Ногаец задумался. – Для чего тому предателю потребовалось сообщать боярину Годунову о тайной встрече? Что на ней могли обсуждать столь значительного, чтобы Годунов разозлился?

– И кто из наших князей, бояр или дьяков все это затеял, – добавил Деревнин. – Я не пророк, я не могу угадать, о чем в ту ночь говорили. И какая нашим князьям польза от казахского посольства – мне непонятно. Разве что речь о покупке степных лошадей. Что там еще, в степях, может быть доброго?

– Я слыхал, что в наших краях находили серебряную руду, – сказал воеводе ногаец. – Теперь уже не понять, какие земли наши, какие не наши, куда уже пришли или через несколько лет придут калмыки. Но о том, чтобы там стали добывать серебро, я не слыхал.

– А серебро нашему царству необходимо. Так, может, из-за него вся каша заварилась? – спросил Деревнин.

– Эту руду сперва еще найти нужно. А ты же понимаешь, подьячий, какие у нас просторы… – Ногаец вздохнул. – И нужны толковые рудознатцы. Мы – степняки, скот пасем, коней растим, серебро для женских колец и подвесок покупаем, рудознатцев у нас нет…

– Кольцо! «Птичий клюв»! – вспомнил Деревнин. – Айгуль! Вот теперь можно как-то увязать вместе смерть девки и ту тайную встречу!

– Ты прав, подьячий! О той встрече непременно сговаривались заранее, и она могла что-то знать. И предательство тот человек…

– Или те люди…

– Да! Замыслили заранее! – воскликнул воевода. – Вот так понемногу мы и распутаем эту мерзость!

– Не забывай о русских, которые пришли на ту встречу. Скажи, Иван Андреевич, есть ли способ выявить этих подлецов? – спросил ногаец. – Ты лучше нашего знаешь, что делается в Кремле…

– Способа пока я не вижу. Но ежели судить по тому, что боярин Годунов был той встречей сильно недоволен, так это – его враги. Врагов же много…

И подумал Деревнин, что дело теперь сильно напоминает поиски иголки в стоге сена.

Многие на Москве были недовольны тем, как скоро возвысился Годунов – не Рюрикович, не Гедиминович, а всего лишь хитрый человек, который вместе со своим дядюшкой как-то сделал, чтобы покойный государь женил сына на его сестре. Но знатных людей, князей Мстиславских и Шуйских, способных затеять новый заговор, уже нет – Годунов безжалостно разгромил противников. Разве что постриженный в монахи князь Иван Шуйский только постригом отделался, да его дочь, которую прочили в новые царицы, если бы удалось уговорить государя развестись с неплодной Ириной, выкрали из терема и насильно постригли, а другого никакого зла ей не сделали.

– Дьяки? – сам себя спросил Деревнин.

Те, что возглавляли кремлевские приказы, могли за что-то озлобиться на Годунова. Но какая им польза от казахского посольства?

Ораз-Мухаммад и князь Урусов ждали.

– Нам может сказать правду лишь один человек. Человек тот – Бакир, – сказал подьячий. – Сейчас, когда его жена и дети в безопасности, он может признаться, что оклеветал себя, и назвать имя предателя.

– Думаю, что его сейчас старательно стерегут, и он даже не знает, что Жанаргуль сумела спастись сама и спасти детей, – ответил воевода. – Вытащить его с Крымского двора будет очень трудно.

– Однако сейчас с ним ничего дурного не сделают, он будет просто сидеть взаперти. Потом повезут на суд бия. Ведь так положено по Жеты Жаргы? – спросил ногаец.

– Да, – хмуро произнес воевода.

Деревнин сильно сомневался, что у казахов есть свои рукописные законы. В Московском царстве и то не всюду их знали и соблюдали. Но что-то и у них, видно, имелось.

– Что по вашему обычаю грозит Бакиру? – спросил он.

– Смерть, – коротко ответил Ораз-Мухаммад.

– И нет никакого обычая, чтобы ему избежать смерти?

– У нас есть закон, называется «Жеты Жаргы». Мой хан Тауекель его составил, – с гордостью сказал Ораз-Мухаммад. И Деревнин понял – этот упрямец никогда не считал царя Федора Иоанновича своим государем. Он был вынужден служить царю, он служил честно – и не более того. Но душа его принадлежала далекому Тауекель-хану.

– Может быть, можно как-то извернуться и заменить смерть другим наказанием?

Подьячий знал, как это делается в московских приказах. Если человека приговорили к битью плетью по голому телу на площади, в присутствии многих зевак, то родня может броситься в ноги царице и по ее упросу наказывать станут в помещении и не снимая рубахи. Явиться полуголым перед людьми – такой позор, что вовеки не отмоешься. Про плети забудут, а про наготу – нет.

– За предательство полагается смерть. Если бы что-то другое, если бы он просто убил человека – за мужчину отдал бы тысячу баранов, за женщину пятьсот.

– У вас все измеряют баранами? Разве у вас нет денег?

– Баранами удобнее.

– Одна загадка порождает другую, – сказал ногаец. – А другая породит третью.

– Какой вред мог бы причинить боярину мой хан Тауекель? – спросил воевода. – Какого зла мог бы боярин ждать от казахов? Нет такого зла, и непонятно, чего добивался предатель!

– Предатель добивался вознаграждения. Или получил плату за предательство заранее. А вот за что заплатил боярин Годунов? – спросил Деревнин. – Какая ему польза от разоблачения? Разве что предатель донес, с кем из русских встречался посол, и боярину это для чего-то нужно… Хотя – черт ли его разберет…

– Он сам – шайтан, – подытожил Ораз-Мухаммад. – Хотя Кадыр-Али-бек считает, что он исполнен достоинств и добродетелей. Называет его Барс-ханом и хочет посвятить ему свое сочинение. Я так не считаю! Нужно вывести с Крымского двора Бакира. Думай, Иван Андреич, как это сделать!

– Вывести – а дальше что? – разумно спросил подьячий.

– Спрятать так, что никто вовеки не сыщет. Государь подарил мне большое богатое поместье на реке Оке – можно отправить туда!

– Там его первым делом примутся искать, – охладил пыл друга князь Урусов.

– Мало ли мест? Его нужно спасти. Я не могу оставить его в опасности. Он – мой брат по вере. И он – степняк, может даже, у нас найдется общий предок. Моя честь не даст мне покоя, если я брошу брата в беде. Думай, подьячий! По вашей вере ведь тоже положено спасать невинных?

Деревнин молчал довольно долго, потом кивнул.

Он думал о женщине, которая спасала своих сыновей. И о мужчине, который согласился принять смерть ради жены и детей.

– Прежде всего нужно допросить подкупленных стрельцов, – сказал он. – Наверняка на Крымском дворе они знают человека, который за деньги смог бы нам помочь. От этой печки и будем плясать. Но сперва – убрать из Москвы жену Бакира с детьми. Ведь у меня дома бывает Никитка Вострый из Посольского приказа. Не приведи бог, что-то пронюхает. Когда она окажется в безопасном месте, мы сможем действовать.

– В Казань? – спросил Ораз-Мухаммад.

– Для начала – в Казань, – ответил князь Урусов. – С Зульфией. Оттуда верные люди переправят к нашим.

Нашими он называл Ногайскую Орду.

Деревнин промолчал.

Деревнин и сам не понимал, как вышло, что он пошел на поводу у пылкого Ораз-Мухаммада, да и как это получилось у рассудительного князя Урусова. Подьячий хотел изловить убийцу Айгуль и вздохнуть с облегчением – чтобы никто уж из товарищей по Земскому двору не вздумал довести до конца розыск о перстне «птичий клюв» и не добрался до Воробья. Но брать приступом Крымский двор он не собирался – а пришлось заниматься этой сомнительной затеей.

Следующий день после гостевания воеводы с князем прошел спокойно. И это, сдается, был последний спокойный день в деле о двух убийствах, одном побеге и одной клевете.

Рано утром в гости пожаловал Бебеня. Когда Ненила, отворив калитку, выходила принять два ведра хорошей колодезной воды, о которой пришлось сговариваться с водовозом, потому что в ближнем колодце оказались гнусные помои, а до дальнего по морозу бежать с ведрами ей не хотелось, Бебеня проскользнул и мимо нее, и мимо псов. Как ему это удалось – было вовсе непонятно. Потом Бебеня у крыльца почти столкнулся с Михайлой, спешившим по малой нужде на двор, как увернулся – Деревнин даже представить не мог; страшноватый приспешник ногайца, видно, еще и не такие способности в себе воспитал.

Он преспокойно проник в опочивальню к подьячему, как раз натягивавшему порты, и крепко его перепугал: испугаешься, пожалуй, когда из мрака появляется этакая рожа…

– Бебеня, ты, что ли? – изумился Деревнин. – Отколе ты такой взялся?

– Что ж ты раньше мне про тех стрельцов не рассказал? – обойдясь без приветствий и объяснений, напустился на подьячего Бебеня. – Я со своими людьми попробовал изловить сперва Постника, потом Гришку Резвого. И что же? Их в тот караул более не ставят! Приказано заменить на других, а этих четверых куда-то услали. Так что опоздали мы по твоей вине!

– Ан не по моей! Я когда еще князю дал бумажку с именами! – возразил подьячий. – А ты мне лучше скажи: как их усылали? Людей за ними прислали и увели их, четверых, связавши? Что их бабы говорят? Бебенюшка, ты подумай. Эти стрельцы кого-то пропускали по собственному приказу боярина Годунова. Их могли убрать, чтобы они того или тех, что по приказу, не выдали. Но они же, Овсейко, Гришка, Федька и Дорошко, пропускали за деньги и других – тех, из-за кого случился весь переполох. И за это их могли примерно наказать. Теперь понимаешь?

– Понимаю…

Бебеня посмотрел на подьячего с уважением.

– Может статься, Годунов хочет, допросивши их всех разом, узнать что-то о своем Якубе – когда входил на Крымский двор, когда уходил, с кем его видали. Боярин ведь уже знает, что его лазутчика убили. И хочет знать, как оно вышло. Понимаешь?

– Понимаю.

– Если пойдут по следу за Жанаргулей и детьми… Опять же – понимаешь?

– Да понимаю!

– Князю передай – пусть ее поскорее забирает и увозит. Ступай! – приказал Деревнин.

Бебеня, не прощаясь, убрался.

Деревнин вздохнул с немалым облегчением.

Позавтракав, они с Михайлой изловили извозчика и поехали к Кремлю: Деревнин – на Земский двор, а Михайла – к себе в Посольский приказ. И день прошел довольно мирно – если не считать, что в приказную избу ворвался некий обиженный человек с намерением все крушить и всех истребить. Человек был силен, выводили вчетвером.

И вечер был спокоен, и ночь также, и утром подьячий поднялся радостно, помолился в охотку. Не то чтобы он забыл о замыслах казахского воеводы и ногайского князя, но в душе надеялся, что оба степняка – хоть молоды, хоть могут сгоряча всякой дури наговорить, но, глядишь, и одумаются, и не захотят брать приступом Крымский двор.

Днем оказалось – нет, не передумали. Деревнина встретил на Торгу Бебеня и молча сунул в руку грамотку. Там было написано: собрать кого положено в дорогу, чтобы к рассвету были готовы, а прочее – как сговаривались. Посторонний человек такую записку бы не понял, а вот Деревнин понял и покачал головой: ох, молодо-зелено…

По зимнему времени отправить человека с обозом в Казань было несложно. Вот только Жанаргуль и ее парнишек следовало посадить в сани или возок, что уж там степняки придумали, где-нибудь подальше от Москвы, хоть бы и в Ростокине, мало ли что. На Земский двор годуновские люди, да и вообще никакие люди, ни русские, ни казахские, в поисках беглянки не приходили, но это еще не значит, что ее никто не ищет. Но когда по приказу Годунова станут раскрывать убийство Якуба – и побег обнаружится…

Стало быть, первая задача – убрать из дому на ночь Михайлу.

Совесть у подьячего была. Двор, который ему подарили, стоил столько, что просить еще денег на расходы у степняков было бы даже непристойно.

Завернув в бумажку двадцать копеек, Деревнин поспешил в Посольский приказ и отыскал там сына с Никитой Вострым.

– Скучаете, молодцы? – спросил он, хотя писцам там было не до скуки. – Никитушка, в ваши-то годы только тешиться да забавляться. Вот, прими. Купите оба вина, заедок, товарищей позовите, а то и… ну, ты и без слов все разумеешь… Не все ж трудиться. Делу – время, да ведь и потехе – свой час.

В Кремле, где было полно приказной молодежи, и про то все московские шалавы знали, не составляло труда сговориться с шустрой вдовушкой или с непутевой женкой, чей муж на всю зиму убрался в Архангельский острог или еще подалее.

– Будет исполнено! – бойко доложил Никита. Деревнин был уверен, что Михайла поплетется за Вострым, куда тот позовет, хоть к зазорным девкам, хоть в церковь на панихиду. Может статься, после лихой ночки он вновь пожелает жениться. Причину его отказа подьячий не понимал, довод «застыдился» не признавал – ему донесли о кое-каких шалостях сыночка, и он, посмеявшись, отвечал доносчику: это-де пусть Михайла батюшке на исповеди докладывает, отец его воскормил-воспитал, сын в совершенных годах, сам со своими грехами разберется.

Домой Деревнин возвращался один. Приехав, первым делом велел позвать к себе Зульфию. Татарочка прибежала, и Деревнин объяснил ей положение дел.

– Неохота мне ехать в ту Казань, – прямо сказала девушка. – Да еще по морозу.

– Послужи князю с воеводой, а они тебя наградят, – ответил подьячий. – Будешь в Татарской слободе богатейшей невестой.

– Мне и без того Ази-ханум приданое обещала. И жениха хорошего ищет.

– Жанаргуль не знает татарского языка, без тебя там пропадет.

Зульфия опустила голову.

– Но пусть к приданому десять рублей добавят, – подумав, сказала она.

– Я чай, и больше добавят.

Тогда татарочка повела Деревнина в горницу.

Жанаргуль сидела на полу со своими мальчиками. Перед ними была раскрытая книга, на страницах – арабская вязь; Деревнин понял, что она – из коробов с добром, присланных Ораз-Мухаммадом. В руке у Жанаргуль была маленькая костяная указка, которой положено водить по строкам. Старший, Саид, читал нараспев, младший, Адиль, следил за указкой.

– Скажи ей – пусть собирается. Спозаранку поедет с детьми в Казань. Там она будет безопасна, никто до нее не дотянется, – велел Деревнин.

Зульфия перетолмачила на казахский язык.

Жанаргуль, согнувшаяся над книгой, выпрямилась и сказала одно-единственное слово:

– Жок.

– Нет, она не хочет. – Зульфия вздохнула.

– Скажи – если ее увезут, мы сможем вытащить с Крымского двора ее мужа, не беспокоясь, что с ней и детьми что-то стрясется.

Зульфия перевела, и ответ был:

– Жок.

– Если люди, которых подкупил Кул-Мухаммад, исхитрились и выследили, как сюда приезжали князь Урусов и воевода Ораз-Мухаммад, они могут совершить налет и выкрасть ее с детьми. Когда Бакир узнает, что ее поймали, он еще хуже себя оговорит, обвинит себя во всех смертных грехах, лишь бы не тронули ее и парнишек. Давай, толмачь! – грозно рявкнул подьячий. – Скажи – в Казани она будет ждать мужа.

Жанаргуль ловко встала и посмотрела подьячему в лицо. Потом задала вопрос.

– Она хочет знать: есть ли в Москве другое место, где можно спрятаться? – спросила Зульфия.

– Москва велика, да ведь и годуновские проныры не дураки…

– Она не хочет уезжать слишком далеко от отца своих детей. Может быть, ей пожить у нас в Татарской слободе? – предложила Зульфия. – Наши ее не выдадут.

– А за деньги?

– Она наша сестра.

Тут Деревнин вспомнил магометанский обычай звать всех женщин сестрами, а мужчин – братьями.

– Ваши, из Татарской слободы, исправно служат боярину Годунову. Об этом спроси свою хозяйку – она тебе расскажет про Якуба, который обещал ее вывести с Крымского двора за деньги, но куда бы привел – одному Богу ведомо.

Имя Якуб Жанаргуль опознала и недовольно фыркнула. После чего между ней и татаркой завязался непонятный Деревнину спор.

– Она мне не верит, – сказала Зульфия. – Она уже никому не верит, кроме князя и Ораз-Мухаммада. И тебе не верит.

– Мне не верит – а сама хочет остаться здесь? – удивился подьячий.

– А куда она пойдет? Больше она тут никого не знает, – объяснила Зульфия.

Деревнин задумался и вдруг вспомнил красивую девку, которую выкрали из богатого дома для утехи покойного государя. Ей удалось вскоре сбежать из Кремля, но родня с перепугу ее не приняла, отовсюду ее гнали прочь. Ей тоже было некуда податься. И в девичью обитель не брали – там надобен вклад, к тому же инокини в затворе не сидят, ходят по улицам и дворам, собирая подаяние на свою обитель и при этом держа ушки на макушке. В отчаянии девка бросилась в реку, откуда ее полумертвую вытащили рыбаки. Что с ней было дальше – Деревнин не знал.

– Силком ее в Казань не потащишь… Что ж я князю-то скажу?

– А нет ли у кого из твоих знакомцев подмосковной деревеньки? – спросила Зульфия.

Приказные обычно копили деньги, чтобы на старости лет, уйдя из своих приказов, купить либо деревеньку, либо богатый двор да и зажить там на покое. Подумывал об этом и Деревнин. Такие знакомцы, понятно, были – уже в преклонных годах, те, что учили неопытного Ивашку Деревнина уму-разуму. Однако доверять им женщину и детей магометовой веры подьячий опасался – под старость все вдруг делаются не в меру богомольны, не вышло бы дурно.

Но татарочка невольно навела подьячего на мысль.

Ведь женщине с детьми предстояло, по его мнению, провести в потаенном месте всего несколько дней. Хоромы, выходит, не надобны, была бы крыша над головой да печка. А потом, когда удастся – ежели удастся! – вызволить толмача Бакира, он ей прикажет, и она с ним хоть в Мангазею поедет, куда государь еще только собирается послать стрельцов и служилых казаков, чтобы поставили там острог и собирали с местных диких самоедов дань.

Место это было – если ехать санями от устья Яузы вверх, по льду, верстах в пяти. Зимой добраться несложно, а вот летом пришлось бы ехать узкими лесными тропами, с оружием наготове – не напороться бы на медведицу с медвежатами…

Не так давно Земский двор сговорился с Разбойным приказом о совместной засаде на лесных налетчиков, которые шалили порой в самой Москве, а на дорогах вдруг со свистом и гиканьем налетали на обозы. Куда они сбывали награбленное – пока не было ясно, может, отправляли в Сергиев Посад, купцу-сообщнику, и тот возвращал товар в Москву как бы уж от себя, кто его проверять станет…

Пойманный лиходей выдал их тайное убежище. Оказалось – вырыли себе землянки не землянки – настоящие хоромы. Но гонять вспугнутых налетчиков по зимнему лесу – та еще морока. Они-то все тропки знают. При суетливом и бестолковом побоище с налетчиками Деревнин вперед не лез, годы не те, сидел в санях, ждал. Когда побоище стало угасать и до того дошло, что налетчиков, оставивших на снегу полдюжины трупов и разбежавшихся во все стороны, стали преследовать поодиночке, он со стрельцом Васькой Лыковым пошел по следу раненого и вышел к ветхой лесной избушке, малость чем поболее собачьей будки. В ней жила старуха, имевшая на вид лет этак сто восемьдесят шесть. В избушке кроме нее был человек, по которому, статочно, уже Разбойный приказ плакал. Прибежал ли он от землянок, или поселился там раньше, Деревнин так никогда и не узнал. Случилась стычка, быстрая сабельная схватка, тот человек зарубил Ваську, но и сам получил от Васьки такую рану, что прожил недолго и помер, ругаясь гнилыми словами. А раненого, за которым шли по следу, старуха втянула в избушку и оттуда, стоя на пороге, кляла Деревнина и прочих государевых слуг.

Он был довольно опытен, чтобы понять: раненый на белом свете не жилец, слишком много крови потерял. Собачиться со старой ведьмой не имело смысла. И он крикнул старухе, чтобы угомонилась и лечила своего то ли внука, то ли племянника, как сама умеет, он же уходит.

– Так не будешь его брать? – недоверчиво спросила старуха.

– Да на черта он мне сдался.

Деревнин уже мыслями был на лесной тропе и сильно беспокоился, что не сможет выбраться на дорогу.

– Да неужто?

– Ты стрельца закопай – и мы в расчете.

Тащить три версты через сугробы стрелецкое тело он не мог. Разве что – заказать в церкви заочное отпевание. О себе следовало позаботиться – как в одиночку отсюда выбираться.

– Я с него сапоги сниму, сапоги справные, – сказала старуха.

– Да все бери…

Оставалось придумать складное вранье – где по дороге потерялся Васька и что стало с раненым.

– Прости дуру, – вдруг сказала старуха.

– Бог простит. Так внук, что ли?

– Внук, Пахомка… Ты вот что, ты не по той тропе ступай, а вон по этой, и не сбивайся, все прямо да прямо, пока до пригорка не дойдешь. Тропа давно не хожена, да уж как-нибудь проберешься. За пригорком будет тебе санный путь. По нему, поворотя налево да перейдя реку, выйдешь на Стромынку.

Старуха не обманула – подьячий и на санный путь вышел, и, встав на нем и покричав немного, услышал ответные крики стрельцов, там его и подобрали.

Он понимал, с кем свела судьба. Такие старухи, все лето промышлявшие по лесам да по лугам, сидели обычно у Варваринского крестца. Торговали сушеными травами, могли втихомолку и такую траву продать, что на тот свет отправляет. В избушке наверняка сушился товар – целые веники с разнообразными запахами, для того старуха тут и поселилась, чтобы без помех заниматься своим травознайным ремеслом.

Тогда он сделал для Васьки все, что мог, заупокойную службу сразу заказал и милостыню на спасение его души роздал. Было это минувшей зимой.

И вот теперь подьячий молил Бога, чтобы старуха оказалась жива и здорова.

Когда рано утром Бебеня пришел, чтобы забрать Жанаргуль и детей, Деревнин растолковал ему положение дел.

– Вот ведь зловредная баба, – сказал Бебеня. – И все они таковы. Но место подходящее. И не близко, да и не так далеко. Речка петляет по лесу, никто нас не увидит, пока мы эту жезтырначицу повезем…

– Кого повезем?!

– Воевода рассказывал – у казахов ведьма есть, называется – жезтырнак. Красавица редкостная, а на пальцах железные когти в вершок длиной. Сперва человека усыпляет, потом в него когтями вцепляется и кровь выпивает. Тьфу, не к ночи будь помянута!

– Да-а… сходство имеется… – протянул Деревнин. Жанаргуль была удивительно красива – и способна убить без колебаний. Вот только насчет крови подьячий не был уверен – сказывали, степняки, когда жажда мучит, отворяют коню жилу и пьют конскую кровь; может, и эта красавица от крови не откажется?

Бебеня сказал, что выходить со двора за городскую стену придется пешком, а там уж будут ждать люди и лошади. И нужно только придумать подьячему отговорку для начальства – обычную, живот-де схватило, – чтобы целый день отсутствовать в приказной избе.

Давно Деревнин не ездил верхом по зимнему лесу и даже не думал, что прогулка так его обрадует. На поиски убежища отправились втроем – подьячий, Бебеня и еще один молодец, служивший ногайцу и сам, видимо, ногаец, по имени Джазим, невысокий, круглолицый, безбородый, на вид не старше Михайлы. Коней под верх князь дал некрупных, мохнатых, явно приведенных из степных краев.

Избушку они отыскали, совсем немного проплутав. Старуха сперва изругала непрошеных гостей, потом все же признала Деревнина. А уж когда он посулил целую полтину, на радостях даже слезу пустила. Но была у нее просьбишка – в счет той полтины привезти муки и круп, чтобы ей не пришлось тащить продовольствие на своем горбу да на санках.

– Вместе с гостями и муку привезем, – пообещал Деревнин. – И пряник – от меня, поняла? Гости ненадолго, но кормить их придется хорошо, постных кушаний они не признают.

– Бусурманы? – сразу догадалась старуха.

– Не все ль тебе едино?

Места в избушке было мало, топилась она по-черному, спать бы пришлось на полу, но, по расчетам Деревнина, все эти неудобства были дня на два или на три, не более.

– Как звать-то тебя, хозяйка? – почти любезно спросил подьячий.

– Люди Федотовной кличут.

– Иван Андреич, а ведь нужен кто-то, разумеющий и по-казахски, и по-русски, – сказал Бебеня. – Иначе Федотовна с гостьей нипочем не сговорится.

– Зульфия, – сразу сказал Деревнин. – Более некого. Но как же они тут все поместятся?

Избушка была совсем невелика, три человека еще могли улечься на полу да один на лавке, а вместе с Федотовной должны были поместиться пятеро.

– А как хотят, так пусть и располагаются, – буркнул Бебеня. – Не хотела ехать чин чином в Казань – пусть спит, как приблудный пес, на полу у двери, клубком свернувшись! Вот ведь дурища…

Баб этот человек явно не уважал.

– Зульфия сказывала – она не желает слишком далеко от мужа оказаться. Боится, что более его не встретит, – объяснил Деревнин.

– Из-за ее причуд шатайся теперь по лесу… Да еще одеяла и войлоки сюда тащи! Вот не было печали!

Дав Федотовне десять копеек задатку, Деревнин, Бебеня и Джазим отправились обратно.

И словно бы накликал подьячий: вроде ничего тухлого не съел, утром – кашу пшенную с коровьим маслом, днем вместе с Бебеней и Джазимом хлебом пробавлялся, а к вечеру так брюхо схватило – боялся, что прямо на коне опростается.

Всю ночь Деревнин маялся, а Марья отпаивала его заваренными травками. Со вторыми петухами поднялась Ненила и сказала: ей-де соседки сказывали, что в такой беде помогает кашица из сорочинского пшена; у нее мешочек припасен к Светлой седмице, на сладкую кашу, ну да придется взять горсточки две, должно хватить.

К утру Деревнин задремал. Но очень скоро его разбудила Марья.

– Иван Андреич, гость у нас, – несколько смущаясь, сказала она. – Уж и не знаю, любо тебе или не любо…

– Что за гость?

– Архипка вернулся…

– Вот ведь сукин сын! – в сердцах воскликнул подьячий. – Куда вы с Ненилой его спрятали?! Тащите его сюда!

Архипку привели. Парень опустился на колени, смотрел в пол, но видно было – своим героическим бегством из обоза очень доволен.

– Ну?! – грозно спросил Деревнин. – Что я теперь Гречишникову скажу?!

– А не надо ему ничего говорить…

– Как это – не надо? Он мне тебя, дурака, сосватал, у него твой батька служит!..

– А не надо…

– Значит, родному батюшке незачем знать, где его чадушко обретается? Совесть-то у тебя есть?!

– Есть…

– Нет у тебя никакой совести! Вот что мне теперь с тобой, идолищем, делать? Куда тебя девать? Кормовых денег за тебя Гречишников мне более не дает!..

– На Земский двор! – вдруг выкрикнул Архипка и бешено покраснел.

– Чего – на Земский двор?

– Меня – на Земский двор! В земские ярыги!

– Что?! Да ты сдурел! – Подьячий хотел нещадно изругать Архипку, но от возмущения все подходящие слова вылетели из головы. Он только и мог, что замахнуться, но Архипка очень ловко выскочил из опочивальни.

Марья и Ненила, смиренно молчавшие, пока хозяин гневался, разом расхохотались.

– Вы-то что ржете, кобылы? – повернулся к ним Деревнин.

– Иван Андреич, а ведь Архипка дело говорит. Ему шестнадцатый год, пора его на службу определять, а не то что – при батьке, одно подай, другое поднеси. Ты глянь-ка – он уж и плечищи отрастил! С дубинкой на Торгу управится! – вступилась за парнишку Марья.

– Как жениться в Муроме – так он в зрелых годах, а как на государеву службу идти – так дитятко несмышленое? – добавила Ненила.

– И вы туда же!

Деревнин крепко задумался. С одной стороны – говорить ли Гречишникову, что непутевый Архипка вернулся? С другой – не так просто его определить в ярыги, молод и глуп, хотя люди Земскому двору всегда нужны. С третьей – а оно ведь и неплохо, что прибежал! Помощник-то из него дельный…

Прислушавшись к себе и поняв, что беда миновала, Деревнин съел жидкую сорочинскую кашицу и отправился вместе с Михайлой на службу.

– Ты где, батюшка, весь день пропадал? – спросил по дороге сын.

– Где пропадал? По особой надобности. В том мне ответ лишь перед моим дьяком держать, – отговорился Деревнин.

На душе у него все же кошки скребли – что за это время придумали два затейника, князь Петр Арсланович и воевода Ораз Онданович?

Ведь опасно что-то предпринимать, пока непонятно – кто ночью приходил на Крымский двор? Этак вот вляпаешься в тайную склоку между Годуновым и кем-то из князей, сам рад не будешь…

Оказалось – они наконец отдали список продажных стрельцов Бебене, а тот весьма ловко разгрыз орешек и поздно вечером явился с докладом.

– Тех продажных стрельцов услали без шума, бабы успели собрать их в дорогу. Прощались они спокойно, без крика, – доложил Бебеня. – Видно, и впрямь выполняли годуновский приказ. И тех, с Английского двора, пропустили потому, что боярин так велел…

– Царь Небесный, откуда еще Английский двор взялся?! – изумился Деревнин. И выяснилось – стрелец Дорошко бабе своей рассказывал, что-де люди с Английского двора, а по-русски говорят почище иного московского жителя.

– Как он додумался, что они – оттуда? – спросил Деревнин в полнейшей растерянности.

– Побойся Бога, подьячий. После того, как ваш Земский двор со Стрелецким приказом соединили, стрельцы, видать, бывали по службе возле Английского двора, там же товары взад-вперед носят и ворье околачивается. Вот Дорошко и запомнил кого-то из английских купцов.

– Черт знает что! Мы тут чуть умом не тронулись, гадая, кто из бояр тайно к казахам лазил, а правду знал какой-то дурак Дорошко! – Деревнин хотел покрыть стрельца многослойной русской любезностью, но удержался.

– И его баба, – поправил Бебеня. – Я к ней одного молодца подослал. Бабы пряники любят и чтобы по заднице хлопали – вот-де какова дородна. Она и разговорилась. Ловко?

– Ловко, – согласился Деревнин. – Но теперь там другие люди, и уж тем-то, я чай, точно никого впускать и выпускать не велено. Поскольку незачем…

– Выходит, выводить Бакира придется через забор, – уверенно сказал Бебеня. – Да ты не бойся! Сдюжим! Эко дело – через забор перескочить. У князя моего есть верные люди, у воеводы – те, кто с ним на войну ходил.

– Не пори горячку! – одернул его Деревнин. – Забор-то двухсаженный!

– А ты другой способ знаешь? Нет? То-то и оно. Бабу толмача – в лес, его – через забор вытащим…

– Угомонись! Может, все не так…

– Да коли князь и воевода согласны?

– Устрой мне встречу с князем и воеводой! – рявкнул Деревнин.

Он живо представил, что будет в Кремле на другой день после лихого налета на Крымский двор. Первым делом посол примчится с кляузой. И подьячий отказался участвовать в этом деле, пока сам не потолкует с князем и с воеводой.

Он честно пытался покончить с этим делом мирным путем. Встреча состоялась в доме ногайца. Ораз-Мухаммад рвался в бой, князь с ним соглашался лишь потому, что брат должен быть заодно с братом.

– Он утверждает, что виновен, потому что ему никто не рассказал про побег жены с детьми, – сказал Деревнин. – Как только Бакир поймет, что они в надежном месте, он сразу же заявит, что невиновен, и назовет настоящего предателя. Может, и обойдется без ратных подвигов?

– Сомнительно это. И не обойдется! – возразил молодой воевода.

– Выходит, осталось передать ему грамотку? Даже не представляю, как это сделать, – признался ногаец. – Нужно будет расспросить Жанаргуль, где именно заперли Бакира.

– Крымский двор невелик, и старых деревянных строений там не очень много. – Деревнин задумался. – Таких, как описала Жанаргуля, на подклетах, может, два или три. Остальные, я чай, сараи. Жаль, что негде взять чертеж. Никому и в голову не приходило сделать такой чертеж. Вот если бы потребовался кремлевский – да хоть бы у нас в приказе есть штук пять или шесть, и старых, и новых. И чертежи Москвы с Китай-городом тоже найдутся.

– Что такое чертеж? – спросил ногаец.

Спросив бумагу и перышко, Деревнин набросал треугольные очертания Кремля.

– Ежели забраться на Ивановскую колокольню – вот так сверху все видно, крыши палат, улицы меж ними. Вот тут – конюшни, вот – Флоровская башня с воротами, вот – Торг, вот тут сбоку и наш Земский двор прилепился.

– Полезная вещица, – одобрил воевода. – Особливо для ратного дела. А кремлевские кто рисовал?

– Какие-то иноземцы. Наши еще не наловчились.

– Это плохо… – Воевода задумался и вдруг дважды хлопнул в ладоши. Дверь приоткрылась, заглянул Даулет – подросток, служивший воеводе и бывший на посылках.

– Заходи, грейся, – велел Ораз-Мухаммад. – Ты должен будешь ночью тайно выйти с нашего двора и отыскать человека, которого зовут Елкой Одинцовым. Он служил у меня сперва в сторожевом полку, потом в полку левой руки. Вот у него была способность запоминать местность так, как если бы он был соколом и сделал над ней несколько кругов. И еще его можно было посылать лазутчиком хоть куда – однажды перерядился бабой и притащил на горбу пленного немца. Елка Одинцов дважды по старой памяти приходил ко мне и сказал, где его при нужде искать. Есть церковь Трифона-мученика, что в Напрудной слободе. Там спросить двор вдовы пономаря Агафьицы. Она знает, как Елку сыскать.

Из такого странного описания поиска Деревнин сделал вывод: Елка, скорее всего, связан с ватагой налетчиков, которым его знания и умения пришлись ко двору. Но сейчас было не до налетчиков.

– Не опасно ли посылать твоего парнишку через всю Москву? – спросил он. – Может, моего?

– Мой Даулет надежнее ножа индийского дела, – ответил воевода. – Я сам его с малолетства растил. Он приведет ко мне Елку так, что ни один шайтан не заметит.

– Будь по-твоему, – согласился подьячий. – Но сможет ли твой человек в одиночку отыскать на Крымском дворе Бакира и передать ему грамотку? Ведь поймают!

– Ты, Иван Андреевич, ведь на Москве весь век прожил? – спросил Ораз-Мухаммад. – А Москва, знаешь, чем нас, степняков, удивляет? Тут ходишь, задрав голову: и терема высоки, и колокольни, и храмовые купола. А степняк не замечает того, что выше его лисьего малахая. Он не навычен вверх глядеть, ему того не надо. Разве что когда выезжает в степь без всякого дела, коня проездить и воздухом подышать. Тогда…

– Тогда он глядит ввысь, туда, где Тенгри, – согласился ногаец.

– Мой Елка так пройдет по крышам, что его не заметят снизу.

Деревнин понял, что угадал: такой искусник непременно связался с ватагой.

– В помощь твоему Елке я дам своего Бебеню. Он ловок, как сам шайтан, – сказал князь. – Вместе они найдут способ передать грамотку. Пусть только Жанаргуль ее напишет, да похитрее – чтобы понял лишь то, что о ней с детьми тревожиться не надо. И тогда он сможет признаться, что невиновен, да еще и назвать Кул-Мухаммаду имя предателя…

И тут Деревнина осенило – не иначе ангел-хранитель спохватился и мудрую мысль подсказал.

– Погодите! Так делать нельзя! – воскликнул подьячий. – Если Бакир от горя еще не выжил из ума, то не станет громогласно оправдываться и тыкать перстом в предателя! Это же ему прямая дорога на тот свет! Виновный закричит, что оклеветали, и ткнет Бакира ножом, вот и весь сказ. Или же… Там у кого-то из посольских есть отрава. Ею Воробьева пса травили! Чего доброго, и Бакира уморят.

– Клянусь Аллахом, подьячий прав! А мы неправы! – Ораз-Мухаммад даже замотал головой от волнения. – А как было бы славно, если бы Бакир сказал правду и вышел на волю! Так как же нам быть?

– Все зависит от того, брат, чего ты желаешь, – спокойно ответил ногаец. – Помочь тому, кто попал в беду, дело похвальное и богоугодное. Что бы ты ни затеял – я с тобой. Если бы для этого нужно было всего-навсего купить двор нашему подьячему и поселить там Жанаргуль с детьми, а потом оплатить услуги Елки, то ты бы охотно потратил деньги. Но вытаскивать человека с Крымского двора… Мы можем погубить наших людей. Ты к этому готов?

Некоторое время воевода молчал.

– Он – мой брат, Урак бин Джан-Арслан. Аллах спросит с меня за него. Аллах скажет – ты мог спасти того, кого оклеветали, и не спас. Что я ему отвечу?

Деревнин испугался, что может начаться богословский спор между воеводой-мусульманином и князем, который хоть и покрестился недавно, однако вряд ли был очень тверд в новой вере.

– Погодите, погодите, ваши милости! Вы не с того конца начали, – сказал он. – Чтобы вытащить Бакира из его узилища, нужно для начала, чтобы он на это согласился. Мало того, что ему скажут, как спаслись Жанаргуль и дети, нужно, чтобы он поверил. Что, ежели он заподозрит ловушку? И даже когда вы вломитесь на Крымский двор, он может вам не поверить и вцепится в дверной косяк, лишь бы не идти с вами.

– Жанаргуль должна сама написать ему. Она умеет, она из семьи, где женщин учат читать и писать. Но как он поймет, что это письмо от жены, а не от кого-то другого? – спросил ногаец. – Если он усомнится, если не поверит, убедить его поверить второму письму будет очень трудно.

– Это придумает сама Жанаргуль. Если ее правильно учили писать, то она владеет шестью видами почерка, известными со времен ибн Муклы. Но точно так же владеют ими писцы, которых взял с собой Кул-Мухаммад. По крайней мере, должны владеть. Почерка людей, которые учатся очень старательно, схожи, тем более – если пишет женщина, которая боится что-то сделать не так. Может быть, написать ему по-персидски? – спросил князь. – Вряд ли свита Кул-Мухаммада знает персидский язык, а Бакир – знает. Он поймет, что грамотка – от жены.

– Может быть, поймет. Может быть, даже догадается, отчего жена пишет по-персидски. Но что, если он решит, будто почерк подделан? – спросил воевода. – Мы не знаем, что у него на уме и в душе. Он решил умереть за свою жену и своих сыновей, но если он подумает, будто сейчас жену используют, чтобы от него чего-то добиться, то он… он может ускорить свою смерть… Уж коли он готов к смерти…

– Это грех! – неожиданно для себя выпалил Деревнин.

– Грех и у вас, и у нас. В Коране сказано: «Не убивайте самих себя! Воистину, Аллах милостив к вам». Милость Аллаха в том, что он нам это запретил, – сказал Ораз-Мухаммад. – Самоубийце назначен Джаханнам. Там он вновь и вновь будет совершать свой грех: если перерезал себе горло ножом, то будет повторять это до скончания времен. А спрыгнувший с высоты будет вновь и вновь падать в самую бездну Джаханнама и расшибаться.

– И у нас, и у вас… – пробормотал ногаец. – Но если грех совершен ради спасения своих любимых?

Ответа на этот вопрос не знал никто.

– Иван Андреевич, спроси у Жанаргуль, может ли она сочинить и написать письмо по-персидски, – велел воевода. – А лучше помоги ей это сделать. Ты же умеешь составлять важные бумаги.

– Придется просить о помощи Зульфию. А нужно ли ей знать это?

– Она и так уж знает довольно. Родители и старший брат Зульфии служат мне, они сейчас в моем поместье, и сама она мне служила, пока я не отдал ее тебе. Потому она и знает наш язык. Я обещал хорошо выдать ее замуж, – сказал воевода. – А ей уже пора замуж.

– У твоей милости на службе много татар? – спросил Деревнин.

– Да, есть и ногайские татары, и казахи – из тех, чьи аулы погибли в бескормицу. Несколько семей ушло в сторону Астрахани. Там они сошлись с татарами, татары приняли их, так эти люди попали в Казань, а из Казани – ко мне. Кучер моего возка – тоже казах. Он никому не скажет, когда и зачем возил меня к брату. – Ораз-Мухаммад взглянул на князя.

Деревнин усмехнулся – оказалось, что в Москве, которую он считал насквозь знакомой, существуют племена, живущие своей жизнью, почти тайной.

Потом его отвезли домой. Пришлось спешить, пока не вышли на улицы решеточные сторожа и не перегородили их бревнами. Может, эта суровая мера и избавила Москву от некоего количества ночных безобразий, но жизнь горожанам она усложняла основательно.

Дома он попросил Марью позвать Зульфию. Та как раз готовила ужин для Жанаргуль и детей.

Марья и Ненила старались постничать по средам и пятницам, но к татарке и к Жанаргуль это не относилось, они не представляли себе жизни без мяса. Зульфия взяла у Ненилы тесто, посадила в печь татарский пирог «зур белиш» и проверяла готовность лучинкой, когда Марья пришла за ней. Деревнину пришлось подождать, пока она сочтет пирог готовым и переложит его на большое блюдо. Предполагалось, что половина будет съедена вечером, а половина, переночевав на гульбище, будет съедена утром. На другом блюде Зульфия красиво разложила заедки – изюм, курагу, лесные орехи, горку корта и горку жента.

– Если хочешь, иди со мной, а если нет – я позову, когда они поедят, – сказала татарка.

– Я и сам хотел бы поесть сперва.

«Зур белиш» соблазнительно благоухал. Но Деревнину полагались сегодня толстые ломти хлеба, квашеная капуста, соленые рыжики, горшок пареной репы с медом.

Потом Зульфия позвала его в горницу. Он взял бумагу, чернильницу, пенал с перьями и пошел следом за быстроногой татарочкой.

Жанаргуль, как всегда, сидела с мальчиками на полу, – ну и Деревнин, как всегда, сел на лавку.

Он объяснил: требуется такое письмо, чтобы Бакир по одному почерку мог догадаться, от кого оно, и поверил содержимому. Жанаргуль задумалась – и вдруг улыбнулась. Улыбка была такая, что подьячий, мужчина в годах, много бабьих прелестей повидавший, ошалел.

Жанаргуль сказала такое, от чего Зульфия громко расхохоталась.

– Она придумала! Отец ее детей учит Саида и Адиля чистописанию. У Саида уже получается неплохо, а Адиль торопится, и у него буквы разной величины. Некоторые буквы он выводит так, что все смеются. Жанаргуль говорит: если отец ее детей увидит грамоту, которую написал Адиль, он сразу узнает почерк сына.

– Ловко придумано, – одобрил подьячий. – Скажи ей – пусть придумает грамотку, из которой Бакир бы понял, что она в надежном месте, но ни одного имени называть нельзя. Грамотка может попасть в плохие руки. И пусть там будет написано, что за Бакиром придут и уведут его, так пусть бы верил тем людям. Но как-то так, хитро, туманно…

Зульфия перевела пожелание. Жанаргуль задумалась – и вдруг заговорила нараспев, украшая речь движениями рук и прищелкиваньем пальцев, как будто танцевала сидя.

– Что это? – спросил Деревнин.

– В грамотке будут стихи. Образованные люди всегда вставляют в послание стихи известных сочинителей, – ответила Зульфия. – Жанаргуль вставит туда стих о покинутой стоянке, откуда увезли возлюбленного. Арабы любят стихи о покинутых стоянках и о разлуке. Отец ее детей поймет, о чем речь…

– А люди Кул-Мухаммада?

Зульфия задала вопрос и получила сердитый ответ.

– Они – необразованные, ничего в арабских сочинениях не смыслят. Они умеют только строить козни друг против друга, угонять чужие табуны и выхваляться дорогими шубами и аргамаками.

– Пусть они пишут, как знают, – разрешил Деревнин.

Жанаргуль усадила своего младшего за работу, и он, сопя, почти завершил этот нелегкий труд, когда она выхватила листок и разорвала.

– Что это на нее нашло? – удивился Деревнин.

Жанаргуль без перевода поняла вопрос и ответила. Ответ был пространный, Зульфия слушала и кивала.

– Нужны другие стихи – в которых странника, покинувшего стоянку, ждут удача и богатство, – сказала татарка. – Тогда Кул-Мухаммад ничего не поймет. Ему читают Коран на арабском языке. Но сам он пользоваться этим языком не умеет. А отец ее детей поймет. Ведь имя Ораз как раз и означает богатство, счастье, удачу, все вместе. Она придумает такое письмо.

– Тогда не стану ей мешать. Пусть трудится.

И, захватив с блюда пригоршню жента, подьячий пошел прочь, усмехаясь в усы.

Мысли его раздвоились – он и понимал, что налет на Крымский двор может выйти ему боком, и желал помочь князю с воеводой. Вскоре родилась новая мысль – нужно дать еще денег Михайле с Никитой. Не приведи господь, сын поймет, что батя занят каким-то странным делом, и поделится сомнениями с Вострым. А если еще они догадаются, что наверху поселились загадочные гости? Никита же хитер. Может сообразить, что подьячий имеет некое отношение к украшениям казахской девки, о которых кричал толмач Бакир. И нельзя предугадать ход его рассуждений.

Эта новая мысль явилась вовремя: приехал домой Михайла и привез с собой Никиту – ночевать.

Ненила уже заново обзаводилась припасами. Новая поварня с чуланами очень ей нравилась. Знакомясь с соседками, она узнавала, что и где можно взять по хорошей цене. Близилась Масленица, и Ненила с Марьей хотели устроить званые блины – здесь можно было принять почтенных гостей, не то что в Остожье. Они раздобыли полбочонка ставленого меда – густого, пахучего, бьющего по ногам, начали запасать икру к блинам – белую, красную, осетровую, белужью, севрюжью, стерляжью; на холоде уже висели вяленые рыбьи спинки – лососевые, осетриные, белужиные. Что касается вин – тут они сговорились просить Ивана Андреича, чтобы сам их выбрал и привез. Хотя до новых товаров, привозимых из неведомой Англии, было еще далеко, их следовало ждать в начале лета, однако можно было при желании купить вина, и кислые, и сладкие, мужчинам лучше знать, где их брать и каковы их достоинства. Опять же вина продаются целыми бочатами, если сговоришься с соседом – твои будут полбочонка, но коли окажется нестерпимая кислятина – изволь пить, потому что немалые деньги плачены.

Деревнин поспешил на поварню.

– Сама снеси в горницу ужин да накажи Зульфие, чтобы носу сверху не казала, – велел он Нениле. – И ставь на стол мед.

– Да, батька наш, мед-то для хороших гостей припасен!

– А я говорю – ставь. И подноси с поклонами, пока оба ясных сокола не захмелеют. Поняла?

– Ахти мне!..

– Не ной! И вот что. Будешь на торгу, купи знатный пряник, чем больше – тем лучше. Мне для подарка нужен.

Ненила, охая и причитая, собрала богатое застолье, к молодежи присоединился сам хозяин, служил за столом Архипка, а кончилось тем, что Михайлу и Никиту с большим трудом доволокли до лавок и уложили. Архипка, исхитрившийся допить остаточки, впервые в жизни был пьян и нес околесицу. С этим было проще – вот те войлок на полу, вались на него и спи!

– Беда… – сказал Деревнин. – Сынок-то мой любезный выпить не дурак. Коли и дальше придется его с Никиткой поить – отменным питухом станет, упаси Господи. А ведь придется…

Другого способа скрыть от сына свои загадочные похождения подьячий не видел.

Рано утром явился Бебеня и сразу проник в опочивальню к Деревнину.

– Когда стемнеет, пусть Зульфия выведет их к Покровским воротам. Там будет полно народа, одни в город спешат, другие из города, пока ворота не закрыли. Там их в суете и выведем, и тут же – к Федотовне.

– Ох… – ответил на это Деревнин. Это означало – как ни пытался вчера удержаться, а ставленого меда перебрал.

– Да ты никак похмельем маешься! – сообразил Бебеня и тут же исчез.

Как оказалось, он сам отправился наверх, к горнице, чтобы вызвать Зульфию, и зашел со стороны гульбища, чтобы уж точно ни с кем из домочадцев не столкнуться. На лестнице он встретился с татарочкой, которая поспешно выносила ведро. Видно, ей это было неприятно, они сцепились, шепотом наговорили друг дружке гадостей, и Зульфия побежала вниз, в сад. Дождавшись, Бебеня просто-напросто приказал ей собрать в дорогу Жанаргуль с детьми. Зульфия была согласна слушать приказания только от Ази-ханум, потому огрызнулась. Пришлось Бебене возвращаться к похмельному подьячему.

– Сам вели этой жезтырначице собираться в дорогу! Должно быть, шайтан успел жениться и наплодить дочерей, – сказал Бебеня. – Одну князь с воеводой и приставили к Жанаргуле. Она в девках помрет, вот те крест.

Деревнин уже привык к тому, что в окружении ногайца все перемешалось, шайтаны соседствуют с православными молитвами, над всем миром главный – некий Тенгри, никакого облика не имеющий, кроме небесной бирюзы, и исконные русские ведьмы уступили место загадочной степной девке-жезтырнак.

– Я ей велю… – пробормотал подьячий. – А теперь ступай. Как бы тебя Михайла с Никиткой тут не встретили…

– Вечером, как отправим баб, жди гостей, – сказал Бебеня и пропал не хуже шайтана, вот только что была тут его сухая темная рожа, и вот ее уж нет.

– О-хо-хонюшки… – вздохнул подьячий.

Наконец он додумался поручить разговор с Зульфией Марье.

– Скажи – на два, на три дня отправляем ее в лесную избушку, в трех шагах от Покровских ворот. Ни в какую Казань не повезем, пусть они обе угомонятся… Марьюшка, сделай милость, притащи ковшик огуречного рассола, не то помру без покаяния…

– Вольно ж тебе было напиваться!

Когда Ненила не видела, Марья могла и прикрикнуть на хозяина. Однако принесла ковшик и даже помогла Деревнину сесть.

Потом он побрел к сыну и Никите. Они тоже нуждались в рассоле. С грехом пополам все трое собрались на службу. Ехали в одних санях, в обнимку, держа друг дружку, чтобы никто из страдальцев не вывалился в придорожный сугроб.

Деревнин выпил меньше прочих и, войдя в приказную избу да сев за стол, уже чувствовал себя почти бодро – морозный воздух воскресил его.

А дальше подьячему выпала удача – велели ему идти спешно на богатый двор купца Ермолаева, оттуда ночью купеческую дочку Дарью свели, так чтобы без лишнего шума в этом деле разобраться, девку же, буде свел сукин сын простого звания, домой вернуть, а буде из богатого житья – не вмешиваться, пусть сами разбираются.

Оказалось – Ермолаев был чуть ли не на ножах с молодым черной сотни купцом Воскобойниковым, тот ему во всех сделках дорогу перебегал. Теперь же Воскобойников решил: негоже, чтобы приданое Дарьи уплыло невесть в чьи руки. Деревнин живо сообразил, кто способствовал побегу, докопался до правды и уж не стал возвращаться в приказную избу, а отправился домой, благо начинало темнеть. Дома ему доложили: Зульфия увела Жанаргуль с детьми к Покровским воротам, и с ними пошел Архипка – понес свернутые войлоки и одеяла.

– Слава те Господи! – Деревнин перекрестился, а потом воскликнул: – Ох, будьте вы неладны!..

Он имел в виду – теперь у князя Урусова и у Ораз-Мухаммада руки развязаны, беспокоиться не о ком, и нападение на Крымский двор состоится в ближайшие ночи.

– И вот велели тебе отдать, – сказала Марья и вручила свернутый в трубочку и перевязанный шерстяной ниткой листок.

Это была грамотка для Бакира.

Пришел Архипка, доложил: бабы с рук на руки какому-то страшному человеку сданы, за ворота выведены, сам он погрузил войлоки с одеялами в маленький возок, а уж как там поверх вещей разместились две бабы и двое парнишек – не его печаль.

– Ступай на поварню, – велел ему Деревнин. – Поешь, погрейся. Потом будешь обходить дозором наш двор. Жду гостей, так чтобы они не встретились с Михайлой Иванычем. Вот ведь докука…

Но гости пришли переулком довольно поздно – когда Михайла, приехавший из приказа один, без Никиты, был досыта накормлен и спроважен отсыпаться.

Гостей было трое – Ораз-Мухаммад, ногаец и Бебеня.

– Бог милостив, – сказал Бебеня. – Стрельцы, что воеводский двор сторожат, того гляди, вовсе уберутся.

– С чего ты взял? – удивился Деревнин.

– А с того, что воевода был третьего дня у боярина Годунова и виделся там с казахским послом. Дарами обменялись, грамоту хану воевода передал, угощение съели да и разошлись.

По лицу Ораз-Мухаммада было видно, что он сильно недоволен той встречей. Ногаец также был угрюм.

– Он ничего для меня не сделает, – сказал подьячему воевода. – Шла речь о том, чтобы прислать взамен меня аманатов. Но я видел – ничего не получится. Отчего мой хан не отправил сюда другого посла?..

– Кого бы он ни отправил, боярин Годунов обвел бы его вокруг пальца. Сам знаешь, Ораз Онданович, боярин хитер, отпускать тебя не желает, и, как вы оба мне говорили, ссориться из-за казахов с калмыками он тоже не желает. Вот и суди сам…

– Это так, – согласился князь Урусов. – Не знаю, как он ухитрился взять власть над Кул-Мухаммадом, тот ведь его боится.

– Но я его не боюсь. Если все, что я могу сделать, – спасти одного казаха, я это сделаю. Пусть хоть сам боярин Годунов охраняет его с бердышом! – воскликнул воевода. – Я сижу тут, как кеклик в клетке, которого выпускают, когда устраивают птичьи бои. Но Бакир будет свободен, клянусь Аллахом!

– Мы все придумали и почти все подготовили, – сказал ногаец. – Елка Одинцов не поленился, забрался на церковную колокольню, все сверху разглядел, понял, где сидит толмач. Зрение у него – как у степного орла. Вот только чертеж… Не способен Елка пером по бумаге водить.

– Как же он тот дом определил?

– Там на крыльце сторожа сидели. Но есть препона. Думай, подьячий! Стрельцов, которых теперь поставили охранять Крымский двор, может, и возможно подкупить, но как бы они первым делом не донесли о том боярину…

– Подкупить, чтобы пропустили в калитку?

– Нет, без калитки обойдемся. Пусть бы хоть отвернулись, когда наши люди туда полезут! У нас уж и лестница есть.

Подьячий понял – все готово к приступу. И хотя он был против ратных подвигов, на него вдруг накатила удаль – почище, чем у кулачного бойца. Сам потом удивлялся – откуда только взялась.

– Это устроить нетрудно. Эй, Архипка! – заорал Деревнин.

Парнишка явился не сразу.

– Вот этот молодец поможет нам отвлечь стрельцов, – сказал подьячий. – Звать его Архипом. Он справится.

Архипка радостно улыбнулся – его не так уж часто хвалили.

– Как он сможет отвлечь стрельцов? Их четверо, он один, – с сомнением произнес ногаец.

– Я стрельцов знаю. Наш приказ не так давно объединили со Стрелецким, и я, месяца не прошло, выезжал со стрельцами брать ватагу налетчиков. За ними нужен глаз да глаз…

Это была чистая правда. Стрельцы, обученные орудовать саблями и бердышами, ходить дозором по кремлевской стене и хватать на улицах злоумышленников, не могли удержать в голове две мысли разом. Кинувшись вдвоем на одного налетчика, они лишь его и видели, другой в это время мог пуститься наутек.

Замысел Деревнина был прост – Архипке следовало, в последнюю минуту сбросив тулупчик и шапку, перебежать заснеженное пространство перед забором Крымского двора и, бросившись на колени в снег, хватать стрельцов за полы и за портки, причитая, что озверевший отчим его до смерти убьет. Вдали, на расстоянии в три десятка сажен, должен был появиться огромный человек и злобно грозить кулаком. Приближаясь, он бы выкрикивал угрозы, стрельцы бы отгоняли его другими угрозами, а в это время вдоль забора пробежали бы Елка Одинцов и Бебеня, за ними – еще четверо, вооруженные лишь ножами, веревками и лестницей. К тому времени, когда мнимый отчим махнет рукой и уйдет, а стрельцы опомнятся, отряд освободителей уже будет по ту сторону забора.

– Полагаешь, они ничего не заметят? – с сомнением спросил Ораз-Мухаммад.

– У стрельцов факел, а то и два. Они видят то, что на свету, а то, что у забора, теряется во мраке, – объяснил Деревнин. – Если ваши люди будут ловки и бесшумно свяжут сторожей Бакира, а потом так же бесшумно переправятся через забор, то стрельцы увидят их, когда они побегут к реке, не раньше. Нужно, чтобы возок для Бакира стоял как можно ближе. Чтобы прыгнуть туда, а возница сразу погнал возника на лед, и к Яузе. Пусть бы это был Джазим, он знает, где спрятаны Жанаргуля с парнишками. И нужно, чтобы там же стояли коневоды с лошадьми. Я заранее научу всех, чтобы скакали в разные стороны. Тогда стрельцы наутро не смогут указать точный след.

– Я твой должник, – сказал воевода.

– На том свете угольками сочтемся, – отшутился Деревнин.

– Дать тебе самому возника с санями? – спросил ногаец. – Или поедешь верхом?

– Дай коня под верх и людей, чтобы охраняли меня. Я уж не так молод, чтобы в драку лезть.

– Люди будут.

Меррик вовсе не желал ссориться с мастером Китом. Более того – он вдруг понял, что будет скучать по чудаку, который порой здорово его раздражал бренчанием на лютне. К тому же пребывание этого человека в Москве не окупалось той помощью, которую он мог бы оказать «Московской компании», хотя кое-что мастер Кит все же сделал.

Не то чтобы следовало мириться и падать друг другу в объятия; деловитый во всем, во всех проявлениях своей натуры, Меррик даже вообразить такое не мог. Но поговорить по-доброму следовало.

Он пригласил мастера Кита пообедать и вел себя так, словно причудливый сочинитель не наговорил глупостей. Более того – обдумав умозаключения мастера Кита, Меррик понял, что в первой своей части они довольно разумны и рассуждения о ловушке вполне логичны. А возмущенным воплям о предателе, который не мог быть предателем, он решил не придавать значения. Ничего не смысля в трагедиях, Меррик все же предполагал, что сочинение может начаться с блажных затей и нечеловеческих криков. Он раза два побывал в Лондоне, там его водили в театр, и он понял лишь то, что на сцене нужно вопить и размахивать руками; главный герой произносит самые длинные и взволнованные речи, а эти речи ведь сперва еще следует написать…

Вторым гостем был Арчибальд Вессон, он же – Арчи, доверенное лицо Меррика, человек, которого обычно на все лето отправляли в Холмогоры. Он знал назубок, где и какие пошлины следовало платить, коли идти водным путем, где нанимать мужиков и лошадей, чтобы тащить вверх по течению насады и дощаники с товаром, какое и в каком количестве брать для них продовольствие. Умел он так объясниться с темным людом, что бывалые бурлаки слушали, разинув рот, и даже принимали за одного из своих, хотя рыжий сухощавый Арчи с бороденкой, словно бы обрубленной топором, с узким лицом и глубоко посаженными светлыми глазами, с виду был – чуж-чужанин, даже мог бы показаться слабосильным.

Арчи собирался уходить с обозом, чтобы дождаться в Холмогорах первого английского судна, а то и пойти на коче навстречу ему, к Архангельскому острогу. Меррик хотел на прощание хорошо его угостить: когда еще подчиненному, давно ставшему почти другом, доведется сидеть за богатым столом, есть отлично приготовленное мясо, пить хорошее испанское вино?

За столом сперва толковали о жарком из дичи, о странном нежелании московитов есть телятину, потом перешли к делам.

В поучениях Арчи не нуждался, скорее уж он мог кое-что объяснить Меррику насчет скупавших хлеб и вздымавших цены на него северных монастырей. Поэтому речь шла не о путешествии в Холмогоры, а о делах московских.

Мастер Кит к этим рассуждениям не прислушивался. Он думал об узнике Крымского двора.

Самому ему не доводилось сидеть взаперти – что бы он ни вытворял, а как-то выворачивался. Даже когда грозила смертная казнь – дядюшка ухитрился увезти его (о том, какую роль сыграл в его спасении сэр Роберт Сесил, мастер Кит не знал).

И он думал, каково это – без книг, без собеседников, в ожидании кары. Приходят ли обреченному в голову строки горестных стихов? И кому бы он сам написал прощальный сонет?

– Мой добрый Кит, я обдумал все то, что ты мне тогда сказал, – начал Меррик. – И хочу добавить – если ты прав, этим объясняется то, как легко мы попали на Крымский двор. Чем больше думаю об этом, тем яснее понимаю, что та калитка была ловушкой. И ты прав – ловушкой не на Английский двор…

Арчи знал, что было ночное совещание, что кто-то донес о том боярину Годунову, что Джон Меррик ходил в годуновские хоромы объясняться. Знал он также, что Годунов беспрекословно принял вранье о степных лошадках и только желал знать, куда подевался служивший ему человек. Ему было очень любопытно, до чего додумался Меррик, да и мастер Кит оживился, даже отложил жареную гусиную ногу.

– Ты слыхал, Арчи, про киргиз-кайсацкого воеводу, что служит московскому государю? Наш добрый Кит догадался – боярин Годунов ждал, что он попытается тайно встретиться с послом Кул-Мухаммадом. И он очень боялся тайного сговора между послом и тем воеводой.

– Сулейман говорил, что киргиз-кайсак сохранил свою веру, не согласился креститься, – сказал мастер Кит. – Хотел бы я поговорить с ним о вере… и о стихах…

– Может быть, он надеется вернуться к своим… – задумчиво произнес Меррик. – А боярину Годунову этого не хочется. Боярина можно понять. Вспомните – он разогнал от трона княжеские роды, приблизил людей неродовитых и на Москве чужих. Дикого ордынца сделал князем Урусовым, потом сделал его на царском пиру виночерпием, а это большая честь. Ему нужно, чтобы при нем были те, кто кормится из его рук. Опасных князей он удалил, но, сами понимаете… Ему нельзя отпускать своего киргиз-кайсацкого воеводу, которого знает и любит войско.

– Да, Джон, похоже, ловушка была поставлена на него, – согласился Арчи. – Больше не на кого. Не на купцов же, которые хотят торговать с киргиз-кайсацкими купцами. Я бывал у ворот Крымского двора – они под присмотром сторожевых стрельцов превосходно договаривались. А попались мы.

– Попались мы, а киргиз-кайсацкий воевода не попался. Я думаю – не попытается ли он, когда боярин Годунов успокоится, тайно встретиться с послом? Я бы на его месте попытался.

– Но как посол его отсюда вывезет? В тюке на верблюжьей спине? – спросил Арчи.

– Это было бы забавно. Однако посол не такой дурак. Он тогда, ночью, задавал очень разумные вопросы и даже понял, что такое географическая карта. Скорее всего, киргиз-кайсацкий воевода, который здесь живет уже несколько лет, мог бы научить посла, а посол – хана Тауекеля, что можно сделать, чтобы освободить этого заложника. Военный совет им обоим необходим. Из этого и будем исходить.

– К чему ты клонишь? – спросил Арчи.

Он занимался исключительно торговыми сделками и не слишком следил за сложными отношениями Английского двора и боярина Годунова, с него было достаточно, что боярин не мешает торговле.

– Если проявить немного любопытства – мы сможем получить сведения, которые продадим боярину Годунову. Я не верю, что он простил нам то совещание. Сделал вид, будто не придает ему значения, но неизвестно, что у него на уме.

– Будь я в это время здесь, отговорил бы тебя от опасной затеи, – сказал Арчи.

– Может, да, а может, и нет. – Меррик повернулся к поэту. – Именно поэтому, мой добрый Кит, я бы хотел, чтобы ты завершил расследование странных событий на Крымском дворе. Мне нужно убедиться, кроме того, что затеи этих дикарей ничем не угрожают «Московской компании». Так что отправляй Дика за Сулейманом…

– И запомнить, что связываться с посольством, в котором орудует предатель, может только!.. – воскликнул мастер Кит.

Меррик треснул кулаком по столу, тарелки подскочили.

– Никто не знал, что там сидит предатель! Никто не знал, что родственники посла грызутся между собой, как бешеные псы! – вспылил Меррик. – Я полагал – если Тауекель-хан посылает этих людей с важными поручениями, то они и будут исполнять поручения, а не сводить счеты из-за угнанного табуна или не самого почетного места на пиру!

Меррик внезапно замолчал. Мастер Кит и Арчи переглянулись. Арчи знал, а мастер Кит догадывался, что злить московского главного агента компании не следует – может не только показать острые зубы, но и пустить их в ход.

– Мастер Кит, я должен знать имя предателя. Тогда я смогу объявить ему войну, – сказал Меррик.

– Ты не успеешь. Посольство скоро уедет, – напомнил Арчи.

– При желании – успею.

Арчи усмехнулся – конечно же, Меррик должен отомстить мерзавцу, из-за которого набрался страха. Под угрозой были привилегии «Московской компании» – и господа, сидящие в Лондоне, были бы сильно недовольны такой бедой. Какова будет месть – мастер Кит и Арчи могли только предположить. Боярин Годунов любит подарки, ценные сведения – тоже подарок. Если правильно повести дело – посольство уберется ни с чем, получив лишь туманные обещания, и повезет послание хану Тауекелю, а каковы нравы в тех краях, откуда оно прибыло, никто не знает. Было бы очень хорошо, если бы государь Федор Иоаннович, что приложит руку к посланию, как-то намекнул, отчего посольство потерпело неудачу в делах. Может быть, посла-неудачника со всей его свитой казнят; может, отправят на какие-нибудь дальние рубежи, чтобы их там погубили калмыки, джунгары или иные народы, о которых в Английском дворе имели смутное понятие.

– Войну объявлять незачем, – меланхолично произнес Арчи. – Не наше это дело – война. А имя знать нужно. Пригодится…

Он тоже имел в виду дальнейшие сложные отношения с боярином Годуновым, но меньше всего беспокоился о киргиз-кайсаках.

– Однажды пригодится, – согласился Меррик. – Сведения – такой товар, что никогда не угадаешь, какое имя или какая цифра окажутся на вес золота. Ну так вот, мой добрый Кит, для тебя есть дело. Хотя сейчас наши люди готовятся ехать в Холмогоры, но для такого дела я дам тебе людей. Разумеется, Дика. Нужно понять, что затевают киргиз-кайсацкий воевода и его лучший друг, князь Урусов. Может статься, что они вообще ничего не затевают. Но вдруг?.. Это будет хороший товар для торговли с боярином Годуновым.

– Боярин и сам наверняка приставил к ним соглядатаев, – заметил Арчи.

– У боярина нет человека, который раскрыл во Франции заговор католиков против нашей драгоценной королевы… – Меррик встал и поднял кубок. – Пьем за здравие королевы!

Мастер Кит выпил в три глотка кубок рейнского вина и широко улыбнулся. За королеву он пил охотно. И здоровья ей желал от всей души.

К тому же ему было приятно, что Меррик помнит о его былых заслугах.

– Я поговорю с Сулейманом, – сказал он. – Наш татарин знает, где живут этот князь и этот воевода. Следить за Крымским двором, полагаю, незачем – посол со свитой с перепугу сидят там тихо, как мыши. Хотя, возможно, уже собираются в дорогу…

Мысль об отъезде посольства немного огорчила мастера Кита. Из всех женщин, что там были, он видел только одну, и ту счел старухой, а любопытно было бы взглянуть на молоденьких. И тот поэт… И его ведь увезут.

А когда и мастер Кит наконец уедет в Холмогоры, Москва осиротеет. Было два поэта – и не стало ни одного. Дикий город, живущий без поэзии…

Оставался тот старик в Толмачевской слободе, выкрикивавший арабские стихи. И его больше нет. Завидная смерть, однако…

А смерть того поэта будет незавидной. Как скифы казнили своих предателей? Наверняка придумали нечто жуткое…

– Я оплачу все расходы, – сказал Меррик. – И дам тебе денег в дорогу, чтобы ты сразу снял хорошую комнату, но не в Лондоне – Лондон для тебя опасен. Но мне, повторяю, нужны сведения. Итак – нужно проследить, не затевается ли чего этими людьми, киргиз-кайсацким воеводой и ногайским князем. Если затевается – узнать, кто из их людей выполняет поручения.

– И если Бог будет к нам милостив, купить у них сведения.

Меррик, прирожденный коммерсант, даже обрадовался – вот теперь сочинитель трагедий опять рассуждал, как вменяемый человек.

– Займись этим, мастер Кит. При необходимости можешь продать им какие-нибудь наши сведения. Это будет выгодная для всех сделка. Нам нужно имя предателя и повод для предательства. И пусть они делают с тем человеком все, что хотят, нам он не требуется. Нам – только имя и подробности.

– Это понятно. Пускай киргиз-кайсаки его увозят с собой хоть к антиподам. А мы должны понять хитрую игру милорда Годунова.

Мастер Кит так не считал, но сейчас он был в ипостаси лазутчика, не выдающего своих истинных замыслов даже взглядом. Время восклицаний придет потом.

– Да, мастер Кит. Ты правильно смотришь на эту нелепую историю. Киргиз-кайсаки приезжают и уезжают, а «Московская компания» и Годунов остаются.

Мастер Кит подумал: действительно, посольство скоро отбудет, и можно остаться в досадном недоумении, так и не разгадав тайну предательства. Значит – надо спешить.

И смертельно жаль, что никогда не будет встречи с киргиз-кайсацким поэтом, который пишет арабские стихи.

– Дайте денег, сэр, чтобы платить Сулейману и другим – кого он наймет, – деловито сказал мастер Кит. – Конечно, что-то прилипнет к его пальцам, но я не смогу завербовать татар, чтобы стали соглядатаями. А он сможет.

– Эти русские деньги всегда вызывают у меня чувство, будто они ненастоящие…

Меррик достал из ларца кожаный мешочек и высыпал на стол пригоршню тонких и кривых серебряных монеток, которые на здешний лад назывались «чешуйками» и впрямь сильно смахивали на чешую не очень крупной рыбы.

– Тут три рубля. Полушками, деньгами и даже копейками. Бери, трать, как знаешь. Потом возьмешь еще.

– Еще мне нужны Дик и Стэнли.

– Я им прикажу. Но рисковать их жизнью я не желаю.

Мастер Кит кивнул.

И он действительно занялся розыском, обязав Сулеймана завербовать двух помощников, молодого татарина и человека, который назвался армянином. Оба знали русский язык, оба чувствовали себя в Москве как дома и имели разнообразные знакомства, оба желали заработать деньги. Татарина звали Юсуф, имя армянина мастер Кит попытался выговорить, один раз даже получилось, но вскоре оно было забыть, и уговорились – молодец будет откликаться, если назовут Степаном.

Вскоре мастер Кит явился к Меррику с докладом. У крыльца он встретил Дика, отправлявшего последние сани с товаром, чтобы они, выехав из Москвы, присоединились к ждущему их обозу. Но он даже не подумал затосковать о далеком Лондоне.

– Они действительно что-то затевают, – сказал он, когда Меррик усадил его в Казенной палате и налил ему рейнского. – Сулейману донесли: князю Урусову служит человек со странным прозванием – Бебеня. У какого народа бывают такие прозвания, он не знает. Юсуф бы принял Бебеню за ногайца, но утверждает – тот говорит по-русски, как природный русак. Я хочу приставить к этому Бебене Дика с Юсуфом. Если кто и занимается делами, связанными с Крымским двором, так именно он.

Увидев, что Меррик сомневается, мастер Кит добавил:

– Если они не будут лезть Бебене на глаза, то ничего и не случится.

Уверенности в его голосе, впрочем, не было.

– Тебе виднее.

– И сдается, что среди людей князя Урак бин Джан-Арслана есть переодетая женщина. Так сказал Юсуф.

– Женщина? Переодетая мальчиком? – уточнил Меррик.

– Да. Женщина, переодетая мальчиком.

– О мой Бог!

– Да, это похоже на итальянскую комедию. Даже представить невозможно, на что она им. Постараюсь сам ее увидеть.

– Поешь, мой добрый Кит, – сказал Меррик. – Я велел, чтобы повара всегда держали для тебя наготове что-то горячее и жирное. Без жирной пищи по здешнему морозу бегать – самоубийство.

Мастер Кит усмехнулся: розыск его увлек, а увлеченному человеку и ломоть хлеба, согревшийся за пазухой, – лакомство.

Меррик хотел сказать мастеру Киту что-то приятное, добрым словом вдохновить его на великие дела.

– Когда ты справишься с этим заданием и уплывешь домой, сможешь написать о своих московских похождениях отличную пьесу, – сказал он.

Мастер Кит очень удивился – он полагал, что коммерсант считает его трагедии бесполезной писаниной.

– Я думал о трагедии, но слишком мало знаю про хана Тауекеля. Он был бы прекрасным трагическим героем…

Тут лазутчик временно уступил место драматургу.

– …но он еще не помер. Пусть сперва помрет. Но я насмотрелся здесь на такое, что пригодится, если я вдруг вздумаю переписать своего «Тамерлана»! Я не раз думал об этом. Сперва жалел, что у меня нет рукописи «Тамерлана», потом понял – это замечательно! – воскликнул мастер Кит. – Я напишу его заново, но при этом в полном соответствии с правильной картой. Вот где Персия, вот где Сирия, вот где Мемфис. Нельзя писать, насмотревшись в театре пьес, когда справа висит табличка «Здесь Англия», слева – «Здесь Франция», а играют актеры, видимо, посреди пролива. Актеры… О дьявол!

Мастер Кит вдруг понял, что нужно сделать с монологами в «Тамерлане». В его памяти их произносил Эдуард Аллен, актер талантливый, так все считали, и публика его любила, но он громыхал этими монологами, словно служитель, что в нужную минуту бьет за сценой палкой по медному тазу, изображая гром небесный.

– Публике нравилось, но что мне теперь до публики? Ей только отрубленные руки и ведра крови подавай. Слава Господу, я теперь могу не думать о публике. Тамерланом должен быть Ричард Бербедж! Где же он играл, в какой труппе, когда дорогой дядюшка похитил меня из Лондона? У «слуг лорда-адмирала»? У «слуг графа Пемброка»?.. Что будет, если у меня в голове вдруг заговорит Бербедж? Слова, которые способны ожить, оживут, а неспособные – пусть помирают!

Аллен играл во всех пьесах мастера Кита – и в «Фаусте», и в «Мальтийском еврее». Но тогда все было иначе – тогда строки вылетали из-под пера прямиком на репетицию, писалось взахлеб, вываливалось на публику, словно воз яблок, не успевших созреть. Потребовалось совершить нелепое путешествие в Московию, чтобы, оказавшись вдали от театров, начать понимать что-то очень важное, еще не умеющее воплотиться в словах.

– Ричард Бербедж! Первое, что сделаю, вернувшись в Лондон, – отыщу его. Сколько ему лет? О мой Бог, ведь Аллену, когда он играл Тамерлана, было всего двадцать. Мог ли мальчишка передать такой бешеный нрав? Но публика была довольна… А я?..

Мастер Кит подумал: ему самому было, когда он взялся за трагедию, двадцать два года. И он считал себя достаточно взрослым, даже не задумываясь, что придет время поумнеть. Видимо, публике в зале было примерно столько же – ибо толпа не может быть столь разумна, как самые старшие и опытные, что в нее затесались; у толпы разум самых юных и глупых…

Он усмехнулся, вспомнив недоразумение, случившееся на первом представлении его «Фауста» в «Розе». Призраки, явившиеся на помощь Мефистофелю, перепугали не только зрителей, но и актеров, впервые увидевших своих товарищей в саванах и страшных масках. Казалось бы, какие призраки среди бела дня на сцене «Розы»? И ладно бы толпа внизу, на то она и толпа с разумом младенца. Но актеры? В тот миг они, улепетывая со сцены, сами были частью толпы. Эта мысль насмешила мастера Кита.

Меррик не слишком удивился непонятным речам и необъяснимому смеху – он привык к причудам мастера Кита.

– Ешь, мой добрый Кит, – мирно сказал он. – Ешь, пока все не остыло.

На следующий день мастер Кит ворвался не вовремя. Меррик сидел в Казенной палате с двумя купцами, прибывшими из Новгорода. Купцы предлагали поставлять лен и пеньку напрямую, минуя московских посредников, и сильно опасались, что их появление на Английском дворе станет известно здешним купцам.

Меррик хотел, чтобы товар был доставлен не в Москву, а прямо в Холмогоры, и это его новых поставщиков устраивало, осталось вычислить цены с учетом дорожных расходов. Этим все трое сейчас и занимались, а сидевший рядом писец заносил на бумагу цифры и, повинуясь взгляду Меррика, складывал их, умножал и делил.

В сущности, соглашение было достигнуто; о соблюдении тайны даже особо не договаривались, и так все было ясно; мастер Кит вошел, когда Меррик уже думал, как бы выпроводить новгородцев. Они с самого начала ради дружества поднесли ему красивый серебряный ковш работы новгородских серебряников; теперь Меррик, довольный наметившейся сделкой, хотел отдариться и выбрал четырехгранную солонку из горного хрусталя: купцы – близкие родственники, из-за солонки, одной на двоих, не подерутся.

Мастер Кит быстро вошел, коротко и резко поклонился. Меррик понял – он не с пустыми руками.

– Подожди на поварне, – сказал он. – Заодно согреешься.

Когда новгородцы ушли, мастер Кит был не только согрет, но и сыт – повара дали ему гусиный полоток, очень жирный, и кружку горячего пива с имбирем; с горячим элем не сравнить, но где ж ты в Москве эль добудешь?

– Что хорошего? – спросил Меррик.

– Этой ночью, кажется, наши узкоглазые друзья собираются брать штурмом Крымский двор, – сказал мастер Кит. – Хотят ли они выкрасть оттуда человека, которого обвиняют в предательстве, или вместе с ним настоящего предателя, – неизвестно. Думаю, обоих, раз уж затевают такое дело.

– Как ты это понял?

– Юсуф со Степаном рассказали – они вертятся возле Крымского двора и явно ищут подходящее место, чтобы перелезть через забор.

– Кто из вас троих тут сочинитель – ты или Степан с Юсуфом?

– Юсуф проследил за ними, и ему повезло – он вчера пошел по следу Бебени, который, наняв извозчика, посетил двор плотника. Там он заплатил плотнику, уложил в сани длинную лестницу и укрыл ее соломой. А на что могла бы пригодиться лестница длиной в восемь футов, да еще с железными крючьями? Лезть в терем к прелестнице?

– Полагаешь, этой ночью?

– Или следующей. Ведь теперь полнолуние. И можно идти на приступ без факелов.

– Насколько я знаю, факелами снабдили стрельцов.

– Эти люди придумают, как обмануть стрельцов.

– Ты все еще думаешь, что они хотят выкрасть толмача?

– Не посла же! Они выкрадут того, кто скажет им правду.

– На что им правда? Нам она, положим, нужна, а им?

– Я не знаю, – честно признался мастер Кит. – Видимо, киргиз-кайсацкий воевода хочет хоть напоследок узнать, почему посол не смог вытащить его из Москвы. Правду знает толмач. Думаю, он ее скажет – а они помогут ему скрыться. Может быть, они уже как-то разведали имя настоящего предателя. Значит, заберут обоих.

Меррик усмехнулся.

– А ведь ты их, кажется, уважаешь, – сказал он.

– Они нам не враги. Этой ночью я с Диком и с Сулейманом пойду смотреть, как они все это устроят. Если не этой – так следующей. В конце концов, посольству уже пора собираться в дорогу, и откладывать штурм наши авантюристы не станут.

– И тебе пора собираться в дорогу. Через два или три дня из Новгорода пойдет обоз на Холмогоры, минуя Москву. Ты сможешь перехватить его в Ярославле. Дам тебе письмо к купцам, которые поедут вместе с обозом. Если упустишь этот обоз – сам понимаешь, придется ждать, пока вскроются реки. Но если ты будешь добираться до нашей пристани водой, то первым судном уже не уйдешь, а отплывешь в середине навигации или даже ближе к концу.

– Я уеду с новгородским обозом.

– Прекрасно.

Тут же из головы мастера Кита со свистом вылетели все затеи киргиз-кайсацкого воеводы и его ногайского друга. А мысль там зародилась всего одна: где взять цирюльника с бритвой? Его время от времени, когда накатывала тоска по Англии, брил Арчи, оставляя усы и небольшую бородку, но Арчи уже в пути…

Прощание с бородой означало для мастера Кита конец московской жизни и начало жизни новой, прекрасной, лондонской.

На Торгу, что занимал чуть ли не всю Красную площадь, было место, где мужчин стригли, но бритье бороды было для здешних жителей восьмым смертным грехом; Адам носил бороду, святые апостолы носили бороды, голое лицо – срамотища для мужчины.

Потом мастер Кит додумался: да ведь татары же как-то бреют головы! Значит, нужно попросить о помощи Сулеймана. Значит, нужно ехать к нему в Татарскую слободу.

Старик, услышав о таком странном желании, был озадачен.

– Значит, выбрить щеки, а волосы оставить вот тут? И подкоротить? И оставить усы? – переспросил он. Мастер Кит подтвердил; да, именно этого он желает. И они пошли ко двору, где жил человек по имени Азат, умеющий чисто и без порезов брить головы. Был он немолод, удивительно морщинист, жилище его – небогато, но черный бешмет и видная из-под него рубаха – опрятны, а круглая шапочка с вышитыми по лазоревому бархату узорами с завитками – даже красива. Из чего мастер Кит понял, что у этого человека жена или дочери – отменные рукодельницы.

Азат, с которым Сулейман обращался по-татарски, тоже не сразу понял, чего угодно странному гостю. Но в конце концов образовались и гладкие щеки, и небольшие усы, и бородка клинышком. Вот зеркала, чтобы насладиться преображенным лицом, у того человека не нашлось. И мастер Кит увидел себя нового, готового в путь, только на Английском дворе.

Он понимал, что дорога в Лондон – около трех недель, а если не будет над судном милость Божья, то и месяц. За это время борода вырастет заново. Но у капитана обязательно есть бритва. Кто-нибудь из моряков умеет этой бритвой пользоваться. Мастер Кит больше не желал быть похожим на московского жителя! И не желал хранить в памяти русский язык. Память ему вскоре потребуется для другого – в голове придется держать развернутые замыслы и готовые куски будущих трагедий. Конечно, за время его отсутствия невозможно длинные и скучные исторические хроники заполонили все три лондонские сцены. И очень хорошо, просто замечательно, – думал мастер Кит, – публика утомилась от всех этих позабытых королей, публика будет рада новым трагедиям.

– Могут ли нас в этом доме покормить? – спросил мастер Кит Сулеймана. Он хотел напоследок съесть что-нибудь татарское: глядишь, в новой трагедии и пригодится. Хотя он, не желая продолжать подвиги Тамерлана в третьей части трагедии, уморил этого великолепного героя, но хотел снова вывести на подмостки скифов, говорящих стихами, а чем татары отличаются от скифов?

– В это время горячего не предложат. Но у каждой хозяйки есть горшки с кыздырмой, – ответил Сулейман.

– Какое ужасное слово. Что это?

– Это готовят зимой. Можно из говядины, можно из конины, неплохо получается из баранины, из гуся. Мясо срезают с костей, рубят на небольшие кусочки, приправляют солью, перцем и чем-то еще, на ночь выставляют на мороз. Потом обжаривают в казане, складывают в горшок, заливают горячим салом. Очень удобно в дорогу брать, ведь кыздырму едят холодной.

– Нет, у скифов не могло быть такого слова. Публика не поймет… Но давай купим горшок, купим хлеба и поедим. А если мне понравится – то возьму пару горшков в дорогу.

– Не хлеб возьмем, а кыстыбый, жена Азата очень хорошо печет, – сказал Сулейман.

– Кыс-ты-бый… вот еще одно слово, которое даже в скифской трагедии не прозвучит… Что это?

– Вкусный пирог с пшенной кашей. И к нему – катык. Это не кумыс!

Сулейман вспомнил, как однажды пытался напоить мастера Кита кумысом и что сказал по поводу этого напитка мастер Кит.

– Хорошо. Скажи – я заплачу, сколько полагается.

Еду принесла девочка-подросток, тоненькая, тоже в вышитой шапочке, в рубахе с широкими рукавами, поверх которой была надета странная душегрея с короткими рукавчиками. Душегрея явно была с материнского плеча. Девочка смотрела на гостя с любопытством – таких странных людей она еще не встречала. В Татарской слободе никто не ходил с длинными, почти по плечо, пышными рыжеватыми волосами, да и белокожих мужчин там не водилось.

Мастер Кит ел, как положено, руками вкусное мясо, нарезанное на один кус, заедал разорванным пополам пирогом, запивал катыком, который даже понравился. Эта трапеза его забавляла, и, когда девочка уносила блюда, он дал ей целую копейку.

– Теперь, Сулейман, нам обоим нужно отдохнуть и немного поспать, – сказал он. – Ночью будем караулить Крымский двор. Надо бы раздобыть для меня большую толстую епанчу, чтобы накинуть поверх шубы.

Зная, что предстоят ночные приключения, мастер Кит надел не легкий кафтанишко, а плотный азям, украшенный витыми шнурами, шуба тоже была теплая, но он беспокоился, как бы не замерзнуть и не свалиться в горячке – ведь вскоре предстояло путешествие в Холмогоры.

– Раздобуду, – пообещал Сулейман. – Тебе незачем возвращаться в Зарядье, поспишь у нас в слободе. Я пошлю Мамбета на Английский двор за твоими товарищами, он приведет.

– Это хорошо, – одобрил мастер Кит. И Сулейман отвел его в чуланчик, сам постелил для него на полу старый тулуп.

Мастер Кит снял азям и сапоги, улегся, растянулся со всеми удобствами и принялся мечтать: как он, прибыв в Лондон, найдет старых знакомцев, как на первых порах будет у них прятаться, как переберется в усадьбу какого-нибудь знакомого лорда, который сам живет в Лондоне, а усадьбу навещает, решив поохотиться, и охотно поселит там сочинителя знаменитых трагедий. И можно будет всей душой отдаться новым замыслам! Иногда будут приезжать друзья, устраивать веселые попойки. Вскоре кто-нибудь ухитрится устроить тайную аудиенцию у королевы Бесс. Она любит, чтобы ее развлекали. История московских приключений ее позабавит. Она будет расспрашивать о Кремле, куда хотел ее заполучить покойный государь в качестве законной жены. Мастер Кит расскажет все, что узнал об этом незадачливом женихе; расскажет так, что королева Бесс наградит его звонким смехом. Московские жители, что трепетали при одной мысли о своем грозном государе, уже успокоились и даже вспоминают иные события с шутками. Королеве Бесс должна понравиться история с лапландскими колдунами – или то были колдуньи?.. Теми, что предсказали сумасбродному царю смерть до захода солнца…

Тут колдуньи явились, стали трясти седыми космами, пропали во мраке, мрак рассеялся, явилась бревенчатая пристань, у которой ждало мастера Кита судно, он бежал, махал руками, но судно стало отходить от пристани и заскользило вниз по реке, а он остался совсем один и вдруг понял – можно догнать, если бежать очень быстро, для скорости нагнувшись и перебирая руками по влажному песку…

Мастеру Киту повезло – он боялся, что не сумеет заснуть, и все же заснул.

Его разбудил Сулейман.

– Мы уже давно совершили вечерний намаз, – сказал он. – Мамбет привел твоего товарища – того, что женат на русской. Поедим, посидим немного и пойдем. Идти недалеко, сам знаешь.

Мастер Кит уже привык, что русские определяют время по колокольному звону до и после службы; Английской двор, окруженный со всех сторон церквами, все же больше считался с большими карманными часами Меррика. Были еще часы на Флоровской башне, но постоянное население Торга на Красной площади редко задирало головы к циферблату, цифры людям мало что говорили.

Дик прекрасно себя чувствовал в татарском доме. К нему вышел тот человек, что брил мастера Кита, и они затеяли увлекательный разговор о русских постных блюдах. Оба, разумеется, православный пост не держали, но Татьяна старалась стряпать для мужа отдельно, а он из милосердия часто садился за стол со всей семьей. А цирюльник Азат однажды заполучил в брюхо хворобу, которая не давала покоя, пока ему не присоветовали какое-то время жить без мяса и хлебать одни лишь жидкие кашки. Понять их беседу мастеру Киту было сложно – хотя он вполне приемлемо овладел русской речью, но эти двое постоянно вставляли татарские словечки, а Азат так и вовсе закатывал целые тирады на родном языке.

Потом Дик потихоньку сказал мастеру Киту, что Стэнли с лошадьми выйдет с Английского двора после полуночи и встанет на реке, за дощатыми лавками, которых купцы немало понаставили на льду напротив Кремля. Оттуда он будет следить, не появятся ли освободители киргиз-кайсаков Бакира и возможного предателя, а когда потребуется – будет их выслеживать, пока не поймет, где они хотят спрятать похищенных. Вряд ли их поведут на Рождественку, на двор к князю Урусову, скорее уж – вниз по реке. Там заливные луга и плохо обжитая местность, там что угодно можно спрятать.

Время было позднее, женщины и дети давно легли спать, когда мастер Кит, Дик и Сулейман покинули Татарскую слободу. Идти до Крымского двора было недалеко, и они не спешили.

– У них тихо, – сказал Дик. – А встанем-ка вон туда. Это и достаточно близко, и достаточно далеко.

Он заранее присмотрел место возле заброшенного погорелого двора и даже вытащил оттуда чурбак для колки дров, чтобы сидеть поочередно. До забора Крымского двора было около полусотни сажен. Снег на этом пространстве был утоптан и испещрен черными пятнами, крупными и мелкими, – видимо, опять пригоняли овец и коров для прокорма посольства.

– Как хорошо… – вдруг сказал мастер Кит.

Он имел в виду снегопад. Крупные белые хлопья медленно опускались, словно подвешенные на незримых нитях. Это была красота неописуемая – для трагедии непригодна, разве что для сонета, но сонетов о снегопаде мастер Кит не знал ни единого.

И воздух! Удивительно свежий морозный воздух, без единого чуждого привкуса – как будто рядом не город со всей его привычной вонью, не Крымский двор, где благоухают навозные кучи, а райский сад, хотя бывает ли в райском саду зима, неведомо.

Темные епанчи мастера Кита, Дика и Сулеймана полностью сливались с забором. Стрельцы, которые днем бы их отлично разглядели, сейчас наблюдателей вовсе не замечали. А вот самих стрельцов было хорошо видно – у них были два факела. Стрельцы разгуливали вдоль забора, перекликались, вдруг дружно рассмеялись – у них была своя жизнь. Смех разнесся вдаль, вширь и ввысь.

– Чем бы нам развлечь себя? – спросил Дик. Мастер Кит поморщился – эти обычные слова словно лишили снегопад его очарования.

– Сулейман-абый, расскажи нам о своих странствиях, – не дождавшись ответа от мастера Кита, попросил Дик. – Как ты жил с ногайцами и калмыками?

Ни ногайцы, ни калмыки мастера Кита более не интересовали. Скифы – и те не разбудили бы в нем былого любопытства. Он подумал, что трудно было найти для прощания с Москвой ночь лучше, чем эта. И для мечты о будущем величии – тоже.

Новая трагедия пусть будет о честолюбце, который рвется к власти, но до поры прячется за спиной слабовольного государя. Тамерлан шел напролом – а сейчас пусть к победе стремится хитрец. Можно даже без лишних затей поместить действие в Московское царство – ничего и выдумывать не придется. Но если честолюбец вдруг каким-то чудом станет монархом – в чем тогда трагедия? Может быть, сама природа восстанет против него? Поля не дадут урожая, реки выйдут из берегов? И какой же прекрасный тут возможен монолог!

Мастер Кит запретил себе сочинять этот монолог: записать гениальные строки невозможно, если запомнить – память непременно подведет, и потом, уже сидя в тепле, с пером в руке, поэт будет вымучивать нечто, похожее на стихи, с яростью и с горечью осознавая, что те, первые, погибшие безвозвратно, были лучше во сто крат.

– Гляди… – прошептал Дик.

Мастер Кит не сразу понял, куда глядеть. А когда сообразил – черная тень вдалеке отделилась от забора и снова слилась с забором. Видимо, эта тень успела подать некий знак, потому что чуть ли не мгновение спустя мастер Кит, Дик и Сулейман услышали хриплый крик:

– Стой! Стой, паскуда!

К стрельцам, охранявшим эту стену Крымского двора, что есть сил бежал парнишка – без шапки, без тулупчика. Он размахивал руками, чтобы не поскользнуться; добежав, рухнул на колени у ног ближайшего стрельца и ухватился за полы его шубы. Другие стрельцы, подбежав, склонились над парнишкой, и он, повернув голову, стал указывать на своего преследователя. Мастер Кит отошел на два шага от забора погорелого двора и увидел не слишком далеко, на расстоянии около тридцати сажен, верзилу, воздевшего над головой палку. Верзила орал, и так громко и грозно, что до мастера Кита донеслись слова:

– Ну, попадись мне только! Убью! Вот те крест – убью!

– Ловко! – одобрил Дик. – Сейчас стрельцы начнут разбираться с этими людьми и напрочь забудут о службе. А люди ногайского князя прибегут со своей лестницей…

– Уже бегут…

Этих людей было семеро. Они, промчавшись впритирку к забору, шустро поставили лестницу и полезли по ней, один за другим, с обезьяньей скоростью. Шестеро перебрались на ту сторону, один подал им лестницу и сразу отбежал.

– Будет прикрывать их отступление и подаст знак тем, кто ждет их с лошадьми, – догадался мастер Кит. – Я все верно угадал!

– Да сжалится Аллах над бедными стрельцами, – прошептал Сулейман по-татарски, но Дик его понял.

– А нечего им, раззявив рот, на страже стоять, – по-русски ответил он.

Мастер Кит тихо радовался – скоро, очень скоро, станет известно имя предателя, но сообщит это Меррику уже Дик. Стэнли доложит, куда увезли добычу, Юсуф и Степан пойдут в разведку, все очень просто…

Киргиз-кайсацкий поэт, если люди князя Урусова пришли именно за ним, наверняка назовет и иные имена. Это – еще не оружие для защиты своих привилегий в годуновских хоромах, но непременно пригодится. Вряд ли обрадуется милорд Годунов, если ему назовут цифру – во сколько обошелся подкуп человека из свиты посла. Даже называть не придется – так, изящно намекнуть, что Английскому двору известен способ, которым милорд Годунов воспользовался, чтобы отказать Кул-Мухаммаду во всех его просьбах…

Верзила прохаживался на немалом расстоянии от стрельцов, орал, требуя, чтобы ему выдали мерзавца, замахивался издали палкой, стрельцы отругивались, но явно не знали, как быть дальше со спасенным парнишкой.

Ожидание затянулось.

– Должно быть, его не просто держат под замком, а приставили немалый караул, – сказал Дик. Он тоже считал, что выкрасть хотят толмача.

– Насколько я понимаю, на двор полезли люди, которые запросто справятся с любым караулом, – ответил мастер Кит. Он знал, что Ораз-Мухаммаду служат люди, бывшие под его началом в пору Ливонской войны; кого попало он бы к себе не приблизил; да и князь Урусов не стал бы держать при себе растяп.

Самому ему довелось во Франции, наняв опытного головореза, снимать дурака-часового, охранявшего тайное сборище врагов королевы. Головорез научил его непотребным французским песенкам и повел себя куда как благороднее, чем многие французские дворяне: получив плату, поклонился и пропал навеки. А мастер Кит запомнил, что понятие о чести можно встретить в самых неожиданных местах.

– Не попали ли они в засаду? – спросил Дик.

– Они бы подняли шум и подали знак своим. А там, кажется, тихо. Погоди!..

На Крымском дворе уже не было тихо. Там закричали, да еще как – во всю глотку. Заржали кони. С перепугу заорали верблюды: вопли одних была как предсмертные стоны, вопли других – как хриплое мычание огромных коров.

– Беда, – сказал Сулейман. – Верблюдов держат ночью в небольших загонах. Если они вырвутся – все разнесут.

– Может, это даже неплохо… Стрельцы! – воскликнул мастер Кит.

Стрельцы всполошились и кинулись к калитке – подпирать ее бердышами. Что бы ни стряслось, им следовало выполнять приказ: никого не впускать на Крымский двор и никого оттуда не выпускать. Парнишка, который прыгал рядом с ними, обхватив себя руками, чтобы совсем не замерзнуть, сделал движение, очень хорошо знакомое и мастеру Киту, и Дику, и Сулейману: сунул руку за пазуху, где у него непременно был нож.

Верзила с палкой, при начале суматохи замолчавший, побежал к Крымскому двору.

– Да что за дьявольщина там творится?! – спросил мастер Кит.

– Кажется, они пробиваются к калитке, – ответил Дик. – Но почему? И что будем делать?

Мастер Кит не ответил. Он не понимал, отчего посланные Ораз-Мухаммадом и князем люди не используют лестницу; когда они сорвали калитку с петель и раскидали неуклюжих стрельцов, понял.

Эти люди вытащили с Крымского двора человека, который почти не мог идти. Двое не столько вели его, сколько несли, обняв и закинув его руки себе на плечи. Ноги освобожденного человека волочились по снегу. Остальные прикрывали их отход.

Несколько мгновений его лицо было освещено факелом обалдевшего от неожиданности стрельца.

– Он… – без голоса прошептал мастер Кит.

– Теперь понятно! – воскликнул Дик. – Наш узник ранен! И перетащить его через забор они бы не смогли!

Мастер Кит молча смотрел на узника. Он не был чувствителен. Побывав во многих драках, он не боялся крови и трупов. Добавилось изучение истории, необходимой для трагедий, там сталкивались войска и разом гибли тысячи бойцов. Но это были безликие бойцы, возможно, даже безголовые, головы им заменяли железные шлемы.

Вдруг при мысли о безликих бойцах выскочили из памяти строчки «Илиады» о шлемоблещущем Гекторе, причем на полузабытом греческом языке. Выскочили, пропали, и тут же вспомнилось совершенно лишнее, смутное и расплывчатое, – как его самого, получившего удар кинжалом в голову, спас и доставил к лекарю Роули. Тоже, наверно, тащил на себе неживое тело…

А ведь Роули не думал в тот миг, что́ именно спасает. Ему казалось – ту плоть, которую приведет в чувство Димсдейл. А он спас сотни миров, которые теснились в уме и в душе, тысячи стихотворных строк, в те минуты бывших – меньше маковых зернышек, и они могли погибнуть, но теперь не погибнут, каждое даст великолепные всходы, нужно только добраться до Лондона…

Из калитки вылезли люди в больших шапках. Их-то и хотели задержать те, кого послали за узником. А сами те скуластые люди в шапках собирались во что бы то ни стало вернуть узника. И у них были сабли.

– Он пропал… – внезапно охрипнув, прошептал мастер Кит.

– Они – всадники, они привыкли рубить сверху, больше ничего не умеют, – ответил Сулейман. – А те умеют драться на земле.

– Отличная будет забава… – прошептал Дик.

Его мало беспокоила судьба людей – он видел в ночных событиях нечто вроде боя гусей или медвежьей травли.

– Они его все же вывели. Если Аллах будет к ним милостив, обойдется без погони. А у реки их ждут Ораз-Мухаммад и его люди, там возок, там лошади, – сказал Сулейман. – Ты хотел видеть того человека. Так и гляди.

Мастер Кит глядел.

Тот, киргиз-кайсацкий поэт, был жив, иначе его бы бросили на снегу. Двое почти несли его, остальные, вооруженные лишь большими ножами, уворачивались от сабельных ударов, и вот одному удалось, поднырнув сбоку под клинок, вонзить нож в горло киргиз-кайсаку. Тут же этот человек подхватил выпавшую саблю.

– Сдается, Бебеня, – сказал Дик. – Ставлю рубль против полушки, что он сейчас зарубит двоих или троих.

– Сдается, его самого сейчас зарубят, – возразил Сулейман.

Из калитки выехали двое всадников, один – огромный, на крупном коне, другой – поменьше ростом, на коротконогом степном коньке. Оба – с обнаженными саблями.

– Глядите! – Дик указал рукавицей на парнишку, который отвлек стрельцов.

Не кидаясь в драку, но с обнаженным клинком в руке, он по дуге, чтобы никому не подвернуться, что было сил бежал к реке – за подмогой.

– Не успеют, – сказал Сулейман, имея в виду тех всадников, что ждали добычу на речном льду.

– Могут и успеть… Вот дьявол! – воскликнул Дик.

Огромный всадник посылал коня на пеших бойцов и пробивался к тем двоим, что тащили украденного толмача. У его стремени, держась за путлище, бежал другой киргиз-кайсак, тоже с саблей. Все это было прекрасно видно: стрельцы, решив, что вмешиваться не стоит, подняли факелы повыше и тоже наблюдали за битвой.

Спасаясь, двое опустили толмача на снег и стали отбиваться от набежавших киргиз-кайсаков. Здоровенный детина спешился, подхватил толмача под мышки и неожиданно ловко перекинул его поперек седла.

И тут мастер Кит не выдержал.

Скинув епанчу и на ходу распоясываясь, он побежал на выручку толмачу… на выручку поэту…

В голове была одна мысль: шпага, как сейчас пригодилась бы шпага!..

У него был немалый опыт ночных поединков, и он знал, как бьются сразу двумя клинками. Требовался еще один, еще один!..

Но мастер Кит, скинув тулуп, бежал не с той стороны, где шло сражение и можно было подобрать клинок. Он бежал по нетронутому снегу, наперерез верзиле, что вел лошадь с почти безжизненным телом толмача. Рядом быстро шел один из киргиз-кайсаков, придерживая пленника.

Мастер Кит видел, что со стороны реки уже скачут всадники. Но калитка Крымского двора была слишком близко.

Услышав его шаги, верзила обернулся. Он явно не понял, откуда вдруг взялся этот потерявший на бегу шапку человек, он никогда не видел рыжеватых пушистых волос, вставших дыбом вокруг головы. Может статься, он принял человека с такими волосами за потустороннее явление. Он промедлил несколько роковых мгновений – и мастер Кит, подбежав, ударил его ножом, длинный разрез пришелся поперек лица. Верзила заревел от боли. Тогда второй киргиз-кайсак напал на мастера Кита сбоку, удар ножа был отбит локтем, и они заскакали по снегу, целясь клинками друг другу в горло.

Верзила опомнился, внезапно кинулся между ними, и мастер Кит получил сильнейший удар в грудь. Острие сабли пробило азям и вошло на три дюйма между ребрами.

Мастер Кит упал.

Он не видел всадника с арканом, что мчался к ним; не видел, как взлетела петля аркана и захлестнула руки и стан убийцы; не видел, как несется прочь этот отчаянный всадник, а за ним волочится по снегу, брыкаясь, огромное тело. Другой всадник, примчавшись, ударил саблей киргиз-кайсака по левому плечу; удар был мощный, уверенный, с оттяжкой; статочно, смертельный. Тут же он слетел с седла и пал на колени в снег, склонился над мастером Китом.

Мастер Кит лежал на спине и видел над собой темное лицо с неразличимыми чертами. Оно было совсем близко.

– Кто ты? Ты жив? Скажи хоть слово! – по-русски просил молодой мужской голос.

Мастер Кит чувствовал, что щеки горят. Он не понимал – отчего бы. Боль – от раны в груди, а жар – в щеках…

– Потерпи, сейчас мы тебе поможем! Сейчас унесем тебя в безопасное место…

Мастер Кит хотел ответить, что это уже бесполезно. Дыхание отяжелело, во рту скопилась пена – он знал, что это кровавая пена, видывал такое во Франции и в Лондоне, после драк, которые кончались ударом клинка в грудь. Сил выплюнуть почти не было, но он смог.

Мир сузился до темного лица. Этот человек не знал, что в мире есть Лондон, есть театры, есть «Тамерлан», сцены которого нужно было переписать. Тамерлан!

И мастер Кит сказал упрямо, внятно и с гордостью:

– But I will never write historical chronicles!..

Потом глаза сами закрылись, на внутренней стороне век замелькали картинки прежней жизни – и пропали.

Деревнин и не хотел участвовать в побоище, годы уж не те, да и не мог: кто-то же должен оставаться на реке, при возках и коноводах с лошадьми; чье-то слово должно ведь быть решающим, когда узник и его избавители помчатся, путая следы, в разные стороны.

Возки взяли на случай, если кто-то из людей будет ранен, и там лежали медвежьи шкуры – кутать тех, кто потерял много крови и мерзнет, капустные листья – впопыхах накладывать на раны, длинные холщовые полосы – для перевязок. Были там и приготовленные факелы, в умелых руках факел – неплохое оружие. Были и аркебузы – две, при них Тихон с Савелием, служившие в полку Ораз-Мухаммада и знавшие, что такое огневой бой.

Стояли на льду в темноте, хотя темнота была не полная – светила луна, свет отражался от нетронутого снега между протоптанными тропинками.

Когда замышляли это дело, Ораз-Мухаммад и служившие ему казахские жигиты особо спросили: нет ли на речных берегах справа и слева кладбища. Деревнин крепко задумался, вспоминая, и наконец сказал: нет, ни на Москве-реке, ни на Яузе. Потом сам задал вопрос: на что вам, молодцы, среди ночи кладбище? И получил ответ: очень плохо, когда конные на всем скаку проносятся мимо обиталища мертвых; мало того что это неуважение к покойникам, так еще и шайтан, который, статочно, шляется возле кладбищенской ограды, может увязаться следом. А поскольку уходить придется, пустив коней наметом, то может случиться, что потревоженные духи мертвецов вместе с шайтаном пустятся в погоню, чтобы настичь и проклясть нарушителей их смертного спокойствия.

Насчет шайтана подьячий сильно сомневался, но, как всякий человек, знал, что шастать ночью возле кладбища незачем. И даже был благодарен казахам, что напомнили ему об этом. И так беспокойства хватало – так хоть кладбища по дороге не случится!

Ораз-Мухаммад и князь Урусов сидели верхом, готовые сразу мчаться к Крымскому двору, коли будет в том нужда. При воеводе было трое его людей, при ногайце – четверо. Деревнину тоже дали конька под верх, но он не торопился садиться в седло, а прохаживался, проверяя, все ли на своих местах.

Он беспокоился: справится ли Архипка, довольно ли покажется свиреп Кузьма – здоровенный детина, которого князь Урусов держал в дворниках ради устрашения ворья, смогут ли вывести пленника бесшумно.

Но в ловкости Бебени и Елки Одинцова он не сомневался.

Деревнин, честно говоря, не поверил Ораз-Мухаммаду, убеждавшему его в способности Елки Одинцова бегать по крышам. Но, когда он увидел этого человека, вдруг поверил: не то что бегать, а и летать над крышами способен.

Елисей Одинцов уродился невысоким, худощавым, даже скорее хрупкого сложения. При этом был лицом бледен, а волосы имел удивительно светлые, вьющиеся, на солнце даже золотистые. Черты лица у него оказались не совсем человеческие, а скорее ангельские, голубые глаза были огромны и широко распахнуты, как у дитяти. Вдобавок – чуть вздернутый носишко.

Казалось, его несли не ноги, а крылья, так легка была его поступь. В присутствии Деревнина он, почти не согнув коленок, с места вскочил на высокую колоду для разделки мяса. А воевода сказал, что он знатный наездник и по этой части поспорит с самым ловким татарином и даже казахом; воевода водил в бой татарскую конницу и за свои слова отвечал.

Оставалось молча ждать и молиться, чтобы люди, которых вели Бебеня и Елка Одинцов, справились и бесшумно вытащили через забор толмача.

Подьячий понял, что в замысел вмешалась какая-то бесовская сила, когда издали увидел, что к реке мчится человек, вроде бы Архипка, а наперерез парнишке бежит человек в казахской шапке с хвостами.

– Ах, черт, не успеем! – воскликнул он. – Савка! Аркебуз на сошку, живо!

Савка зазевался и не сразу выполнил приказ. А когда смог прицелиться – Архипка и преследователь оказались совсем рядом, и ясно было – при выстреле пуля прошьет их обоих.

– Там неладно. За мной! – приказал своим людям воевода. И сам первый помчался к Крымскому двору. За ним – ногаец, уже выхвативший из ножен саблю. На реке остались одни коноводы с лошадьми и не на шутку испугавшийся подьячий. Он бы вовеки не простил себе, если бы погиб парнишка, которого он впутал в это опасное дело.

– Господи, Господи, помоги! – взмолился Деревнин.

И видно, молитва была услышана – Архипка успел выставить перед собой нож. Его противник сам себя насадил на этот нож и рухнул, Архипка же окаменел, плохо понимая, что натворил.

Потом парнишка прибежал, задыхаясь, и бросился к подьячему в объятия, словно дитя малое к матушке.

– Я его убил, я его заколол… – шептал перепуганный Архипка.

Деревнин встряхнул его.

– Скажешь ты, сукин сын, что там стряслось?!

– Он… он, кажись, ранен… Его в калитку вывели… А я… я его убил… Может, он еще жив?

Архипке было страшно обернуться и посмотреть на тело, что лежало на заснеженном берегу.

– Кого ты убил? – спросил Деревнин.

– Не знаю! Я – сюда… Предупредить!.. Я не знаю!.. Я его ножом… Я – сюда…

– В возке твой тулуп и шапка, полезай туда, грейся! – велел Деревнин.

Ему настолько не нравились новые обстоятельства, что он взял у одного из коноводов, Тришки, поводья и сам сел в седло.

– Дай ему хлебнуть вина из баклажки, – велел он Тришке, указывая на Архипку. – И будьте все наготове. Аркебузы – на упоры, изготовьтесь к стрельбе. Только своих с коней не посшибайте!

И он поскакал к Крымскому двору.

Там сражение уже завершилось. Бебеня и двое помощников лежали на брыкавшемся здоровенном детине, быстро и ловко вязали пленника собственными кушаками. Князь Урусов, подъехав к калитке, что-то втолковывал двум стрельцам, они кивали. Прочие стрельцы, не поняв, что творится, на всякий случай попросту удрали.

Елка и Тихон, его однополчанин, быстро вели лошадь с освобожденным узником, придерживая его, чтобы не сполз и не упал.

– Живо его в возок! – велел Деревнин. – Ранен, что ли? Отъедем подальше, там разберемся.

– Да весь горит, – ответил Елка. – Лихоманка к нему привязалась, бредит. Мы ему грамотку показали – не понял. Решили – потащим, как мешок овса. Ну и поняли, что по лестнице не втянем. Кабы веревки с собой были!..

– В возок его, поезжайте вниз по течению, ждите меня напротив Тайницкой башни, спрячьтесь там меж лавок, – велел Деревнин и поехал рысцой к истоптанному полю перед Крымским двором.

Там он увидел Ораз-Мухаммада, стоявшего на коленях возле распростертого на снегу человека. Рядом, готовый отражать любое нападение, караулил с обнаженной саблей Джазим, а при нем – один из людей князя с факелом, который бросили, убегая, стрельцы. И подошел Бебеня.

– Кто это? – спросил Деревнин. – Откуда взялся?

Вопрос был по существу: не мог с Крымского двора выскочить человек, чьи длинные светлые волосы разметались по снегу, среди людей князя Урусова и воеводы тоже такого не было.

Однако этот человек был знаком. Деревнин вгляделся: точно, Английский двор! Зачем хозяевам Английского двора знать, что делается на Крымском дворе, Деревнин еще мог бы понять. Но все прочее?..

Ораз-Мухаммад молча смотрел в мертвое лицо. Смотрел и Деревнин, недоумевая – он никак не мог поверить, что Английский двор прислал бойца для спасения казаха.

– Да никто его не знает! Но он спас Бакира, – ответил Бебеня и повернулся к своим. – Готов? Тащите волоком, как колоду! Ничего, уцелеет! Некогда с ним валандаться!

– Кто этот? – спросил Деревнин, указывая на огромного пленника.

– Черт его знает! Но драться горазд!

– Живо, живо! – приказал Деревнин. – Сейчас стрельцы ни черта не поняли, но могут опомниться и побежать в Кремль. Воевода? Ораз Онданович? Да скажи хоть слово. Надобно поскорее ноги уносить. Ишь, как мы наследили…

Он оглядел истоптанное поле перед Крымским двором, несколько неподвижных тел.

– Я его тут не оставлю, – ответил Ораз-Мухаммад и поднялся с колен. – Он спас брата. Его надобно унести и похоронить достойно.

– Он никуда не денется. Идем скорее! – Подьячий был неумолим.

– Брат, помоги…

– Бебеня!.. – позвал Деревнин.

– Нет. Мы сами.

При помощи ногайца Ораз-Мухаммад взял тело на руки и понес к реке. Деревнин смотрел на него с тревогой – это неторопливое благородство могло всем выйти боком. Следом шел князь Урусов, ведя под уздцы коней.

На том месте, откуда воевода поднял тело, крови не было. Это подьячему было знакомо – вся осталась в теле.

– Князь! – вдруг воскликнул Бебеня и кинулся к ногайцу, готовый оборонять его.

Но угрозы не оказалось – к Ораз-Мухаммаду спешили, подняв руки и показывая, что безоружны, два человека: один бородатый, одетый на русский лад, другой – пожилой татарин. Деревнин, все же испугавшись, что они посланы Годуновым, выдернул из-за пазухи нож.

Но идущий впереди развел руки в стороны. Это с виду был русский, лет около тридцати.

– Он жив? – спросил этот человек.

– Нет, – ответил Деревнин. – Закололи кинжалом.

Человек выругался на неизвестном подьячему языке. Может, язык бы опознал Михайла, но сын сейчас был пьян и, возможно, спал в горнице на лавке, а на другой лавке спал Никита Вострый. Хоть это могло служить Деревнину утешением – сын не впутался в опасное дело. И он надеялся, что эта ночь – последняя, когда придется поить Михайлу с Никитой.

Но Деревнин и без сына сообразил, с кем имеет дело. Английский двор… И ведь известно, что там служат люди, что уже родились в Москве и даже придерживаются московских обычаев, бороду не бреют.

– Точно ли? Может, не безнадежен? Может, с Божьей помощью оклемается? – спросил незнакомец с Английского двора, спросил уже по-русски, и так, что подьячий бы поклялся: этот человек московский житель в десятом поколении.

– Нет. Сдается, ему внутреннюю жилу перерезали. Кровью не истек, кровь в утробе осталась, – ответил видавший такие раны подьячий.

– А тело куда понесли? На что оно вам?

– Похороним.

– Вы знаете, кто он?

– Нет. Один Господь знает.

– Иначе и быть не могло… – сказал незнакомый собеседник. – Отдайте нам тело.

– Вы кто таковы? Что за люди? – сурово спросил подьячий. Спросить следовало для порядка.

– Не все ли равно. Мы его похороним.

– Вы его родня?

– Нет.

Деревнин понимал, что Ораз-Мухаммад мертвое тело не отдаст. А спор над ним мог бы замедлить стремительное отступление вверх и вниз по реке.

– Ну так и ступайте прочь, пока стрельцы не понабежали. Ступайте, ступайте! Сами закопаем. Он хоть крещеный? Как звать-то?

Видя, что подьячий собрался ссориться с какими-то сомнительными людишками, подошли князь и Бебеня. Князь уже сунул саблю в ножны, но в руке у него была камча – страшное оружие степняка. Бебеня же даже в камче явно не нуждался.

– Его уже один раз похоронили в безымянной могиле… – тихо сказал незнакомец, отступая. – Видать, так ему на роду написано…

Понять это было невозможно. Деревнин и не пытался.

Издали он видел, что возле открытой калитки собираются сбежавшие стрельцы и, возможно, готовятся к военным действиям. Подьячий не знал, о чем говорил с ними князь Урусов, но основания для страха имелись.

– Опоздали, голубчики… Испустя лето, да в лес по малину. Удирайте, пока целы! – приказал Деревнин незнакомому собеседнику и все это время молчавшему татарину. А сам поспешил вслед за Ораз-Мухаммадом и прикрывавшими его со спины ногайцем и Бебеней, который вел лошадей.

– Живее, живее! – велел он. – Не то вся наша затея добром не кончится!

– Я его должник, – сказал воевода.

– Ну так что ж? Ради того себя под стрелецкие сабли и бердыши подставлять?

Выход был один – Деревнин поскакал к реке, за возком.

К счастью, коновод Тришка догадался – один из подготовленных возков подтолкнули, помогая крепкому вознику, и он, взобравшись на берег, уже катил навстречу Ораз-Мухаммаду, ногайцу и подьячему.

Воевода помог уложить тело в возок, туда же поместили связанного пленника. Елка из милосердия перевязал ему лицо и стянул холщовые полосы потуже.

– Он нам еще пригодится! – сказал Елка. – Главное – говорить бы мог! Ну а потом – как Бог даст.

– Погоди на Бога кивать. Сдается мне, что помирать этому сукину сыну – на виселице, – ответил подьячий. – Ну что – с Богом? Первый – пошел!

Ораз-Мухаммад вскочил на коня. Кучер хлестнул возника по крупу.

Подьячий забеспокоился: воевода что-то крикнул кучеру по-казахски, а что – одному шайтану ведомо. Первоначальный замысел развалился, рассыпался, возможности выстроить из обломков новый не было. Деревнин очень боялся, что Ораз-Мухаммад, забыв о всякой осторожности, доставит похищенного узника и пленника либо на свой двор, либо на деревнинский.

В другой возок осторожно уложили толмача. С ним сел Бебеня.

– Помереть ему не дам. До Федотовны довезем, там в избе – тепло, там она ему травок заварит.

Архипка был счастлив несказанно – ему дали под верх Бебениного резвого вороного конька. Как всякий парнишка, на коней он садился, но – на тех, кого выпрягли из телеги либо из саней да погнали на водопой. И ездил он, понятное дело, охлюпкой и недалеко. Как держать конское тело промеж ног, ему не объясняли. А поскольку сел он в седло довольно ловко, Бебеня и решил, что отрок это проделал не впервые.

Осторожный ногаец же остался, и при нем трое его людей, – присмотреть на всякий случай за теми двумя, что хотели забрать мертвое тело.

Они нагнали возки и всадников уже у самого устья промерзшей чуть ли не до дна Яузы.

– Их за лавками ждал человек с двумя лошадьми, – сказал князь. – Преследовать нас даже не пытались, поехали следом, но – шагом.

– А что стрельцы? – осторожно спросил Деревнин.

– Стрельцам сказано: знать-де не знают, кто на Крымский двор напал, коли поставят с теми людьми на одну доску – не опознают. Дал им рубль, остальное – когда после розыска явится, что напали-де вовсе неизвестные лихие люди.

– Это правильно.

– Кабы к Бакиру не привязалась лихоманка… Иван Андреич, какому святому молятся, чтобы лихоманку прогнал?

– От всех хворей – святого Пантелеймона просят.

– Ну, стало, коли довезем Бакира живым до Тимофеевны, наутро пошлю человека – найти самый почитаемый образ святого Пантелеймона, большую свечу поставить, молебен во здравие заказать да на храм сколько-нибудь пожертвовать.

Деревнин чуть было не спросил насчет Аллаха, но удержался.

Отъехав от Москвы-реки на версту или более, князь Урусов велел зажигать факелы.

С факелами быстро нагнали воеводу с его людьми и с возком.

Деревнин целую вечность не ездил верхом в зимнюю пору. Ежели куда надобно – на то извозчик с санками есть, в санках для тепла навалено соломы, ноги можно прикрыть войлочной полстью, коли сани из богатого дома – медвежьей шкурой, а попадалось на Москве и такое диво – полсть из шкуры белого медведя. Деревнин забыл, как мерзнут упирающиеся в стремена ноги, хотя бы и в теплых сапогах.

До избушки, где прятались Зульфия и Жанаргуль с детьми, добрались ко вторым петухам (Деревнин вздохнул – вот сейчас Ненила в одной рубахе, крестя зевающий рот, встает и идет растапливать печь, мять тесто, валять ковриги, сажать их в жар; недаром она так привередничала насчет воды – на хорошей колодезной замешенные хлебы у нее получались пористы, вкусны неимоверно; как хорошо будет, вернувшись домой, отрезать от ковриги славный ломоть!..)

Услышав шум, Зульфия, не ждавшая такого нашествия, выскочила на порог, вооруженная ухватом.

– Свои, свои! – закричал Деревнин. – Что, печка тепла еще? Поднимай тех, кто у печки спит, поднимай Федотовну, ставьте котелок воду кипятить!

Зульфия, пятясь, ушла в избушку и там уже закричала по-казахски – видимо, тормоша Жанаргуль и детей. Бебеня же, велевший подогнать возок поближе к крыльцу, с помощью Тришки вынимал оттуда закутанного в медвежью шкуру толмача.

– Слава те Господи, довезли! Ну, разве не жезтырначица? Я уж думал – зашибет меня тем ухватом. Трифон Батькович, под коленки его хватай. Пригибайся – как раз лбом в косяк влетишь! Заносим!

Ораз-Мухаммад спешился и тоже хотел войти в избушку.

– Тесно там, Ораз Онданович, – удержал его Деревнин. – Да и негоже. Там жена и детки с батькой своим… Негоже им мешать…

Видно, Зульфия была того же мнения. Не выпустив из рук ухвата, она выставила из крошечной избушки Бебеню с Тришкой и вышла сама.

– Замерзнешь, дура, – сказал ей Бебеня.

– Кысмет, – кратко отвечала норовистая татарочка. Слово это Деревнин знал: означало рок, и чаще всего – злой рок.

– Киямет, коли уж ты совсем оказашилась. – поправил Бебеня. – Киямет тагдыр.

И, решив, что поставил девушку на место, пошел разводить костер.

Низкая дверь приоткрылась, выглянула Федотовна и выставила деревянное ведерко.

– Пошли кого ни есть по воду, – сказала она Деревнину. – Родничок тут у меня неподалеку, мне еще Пахомка над ним кровельку поставил, во-он там…

– Ты смотри, лечи на совесть, – сказал бабке Деревнин. – Вот за этого молодца тебе хорошо заплатят. Архипка! Ты куда запропал?

Архипка подошел, широко расставляя ноги, вид у него был жалостный.

– Ты что, порты намочил? – удивился Деревнин.

– Нет…

Архипка по неопытности потерял стремена, испугался, вцепился в конскую гриву, на лед не слетел, но отбил себе все то, что в портах помещается. Говорить об этом ему было стыдно, он всего лишь бешено покраснел.

– Ты отменно держался, – сказал ему Деревнин, имея в виду, что Архипка ухитрился позвать на помощь и не позволил себя убить. – Что, совсем шагу ступить не можешь?

– Не могу…

– Ну, сядь на завалинку. Джазим, хоть ты по воду сходи!

– Бабы по воду ходят, я – жигит.

– Где ж я тебе тут бабу найду?..

Деревнин понимал: Жанаргуль как прильнула к мужу, так ее и палками не отгонишь; Зульфия помогает Федотовне готовить отвары на оставшейся с вечера воде.

– Жигит? – спросил его ногаец. – Брат твой лежит в беспамятстве, а ты вспомнил, что жигит. Где ведро? Сам схожу!

Тут Джазим схватился за ручку и не пошел – побежал в нужном направлении, а Елка с факелом – следом. Очень скоро они доставили воду и передали ее в избушку. Потом вышла Федотовна.

– Не привязалась бы к нему гнилая горячка, – сказала старуха. – Хорошо хоть, удается его поить. Хоть и бредит, а глотает.

– Поставишь его на ноги? – спросил Деревнин.

– Сейчас один Бог над ним властен.

Подошел Ораз-Мухаммад.

– Ты понимаешь, что с ним? – спросил он старуху.

– Такая горячка бывает, когда человек сильно замерзнет, а сам – слаб. Да и, сдается, его голодом морили. В чувство его приведу, но держать его надобно в тепле, все время травками поить. А я топлю по-черному, истопив печку, на двор выхожу и двери отворяю, чтобы дым вышел. Заберите его отсюда поскорее! Я, коли заплатят, сама с ним поеду.

– Заплатят. Иван Андреич, идем к костру. Сейчас мы с места не тронемся, до утра у костра посидим. Жаль, нет тут моего Кадыр-Али-бека, он бы нас беседой развлек. Там придумаем, как дальше быть.

– В Москву толмача везти нельзя, – сразу сказал Деревнин. – Посол уж точно к боярину Годунову с самого утра поедет с кляузой. Может статься, посольские видели, в которую сторону возки ушли. Стрельцы, может, и не выдадут, да посол – не дурак… Пожалуй, следует везти толмача в Измайлово. Там деревенька невелика, вотчина бояр Романовых. И я там бывал по одному дельцу. Романовы боярина Годунова недолюбливают. И на то мой расчет. Я спозаранку поеду к Федору Никитичу просить, чтобы…

– Нет. Федор Никитич, сказывали, сестру за кого-то из годуновской родни просватал, – вмешался князь Урусов. – Что будет, коли дальше вверх по Яузе пробираться?

– Этак можно до самого Ростокина добежать… – подьячий задумался. – Ростокино! Мы там недавно ватагу вместе с Разбойным приказом брали. И очень нам поп помог, батюшка Пафнутий, что там служит. Да и мы тому попу помогли – у налетчиков его отбили, да те налетчики церковь обокрали, а мы образа в серебряных окладах вернули, они даже оклады снять еще не успели, так и покидали в свое логово. Вот его и просить надобно, чтобы приютил.

– Ненадолго. Как только Бакиру полегчает, я отправлю его к нашим, в Ногайскую Орду, – сказал князь Урусов. – Там его так спрячут – никто не дотянется. Ты этого желал бы, брат?

– Этого, Урак бин Джан-Арслан.

Потом все расселись у большого костра, который умело разжег Бебеня.

– Есть охота… – сказал он. И тут же посыпались советы – надрать осиновой коры, наковырять мха из-под снега, поискать беличьих запасов.

Деревнин понимал – молодцам после ночных событий нужно повеселиться, потешиться, наговорить глупостей, иного способа успокоиться у них нет. Взять с собой баклажку Деревнин, конечно, догадался, но вина там было – на донышке, люди воеводы хмельного не пили – пророк Мухаммад не велел, и среди княжеских людей тоже, сдается, кое-кто придерживался магометанской веры.

Не сразу подьячий вспомнил о пленнике, что лежал, крепко связанный кушаками, в одном возке с мертвым телом.

Деревнину доводилось видеть в деле таких огромных детин, и он уже не разумом, а нюхом чуял и понимал: они безжалостны, их посылают туда, где надобно убивать. То, что этот верзила чуть не уволок обратно толмача, вовсе не означало, что там толмача оставят в живых.

– Ну, будет, будет! – прервал подьячий громкую болтовню молодцов. – А ну-ка, вытащите мне того детинушку из возка. Как бы он насмерть там не замерз.

– Я про него забыл, – сказал Ораз-Мухаммад. – Ты хочешь его допросить, Иван Андреич?

– И допросить хочу. Но сперва – проверить одну догадку.

Замерзшего пленника выволокли и поставили на ноги, потом дотащили до костра, поставили поближе к огню.

– На всю жизнь будет ему отметина, – сказал Бебеня, имея в виду рану, что нанес таинственный помощник, прибежавший удивительно вовремя, чтобы спасти толмача и встретить свою смерть. – Не знаю, кто выручил из беды толмача, но я за того молодца с этим мерзавцем сам поквитаюсь. Зря, что ли, его сюда притащили?

И он замахнулся на пленника. Тот мотнул головой, замотанной в окровавленные холщовые полосы.

– Погоди, Бебенюшка, – удержал Деревнин. – Это успеется. Ораз Онданович, я чай, он только родное наречие разумеет. Дай мне человека, чтобы допросить негодяя.

– Я сам помогу.

– Коли так – спроси, как его звать и какого роду-племени.

Воевода перевел вопрос на казахский язык и получил пространный ответ, хотя голос звучал невнятно – пленнику было больно говорить.

– Звать его Нуржаном, семь поколений предков назвал, как положено. Казах…

– Нуржан… У вас ведь всякое имя что-то значит, Нуржан – это кто?

– Дыхание света, – неохотно ответил Ораз-Мухаммад. – То бишь, светлая душа…

– Промахнулись его батька с матушкой, – заметил подьячий. – Сдается, нет в этой душе никакого света. Тришка, ты поближе стоишь, распутай ему ноги. Ишь, как все тут затоптали… Савка, глянь окрест – мне нетронутый снег нужен. Елка, зажги смолистую веточку. Молодцы, возьмите его под локотки, но держитесь от него как можно дальше. Надобно, чтобы он прошелся по нетронутому снегу.

Нуржан сопротивлялся, что было сил: видать, решил, что на казнь повели. А всего-то нужно было Деревнину увидеть его следы.

Он хорошо осветил самый отчетливый след горящей веточкой, измерил пальцами вдоль и поперек.

– Левая нога сильнее загребает, чем правая. Семь вершков и два с половиной вершка. Ну, вот мы, сокол мой ясный, топтыгин казахский, и встретились. Воевода! Это он удавил девку Айгуль!

– Иншалла! Алла акбар! – ответил, воздев руки к небесам, Ораз-Мухаммад, а потом перешел на русскую речь: – Подьячий, он сейчас все расскажет, а не расскажет – велю пытать.

Что такое пытка – подьячий Земского двора знал; порой один лишь страх дыбы развязывал злоумышленникам языки. Воевода произнес несколько слов по-казахски, Нуржан не ответил, воевода добавил, Нуржан буркнул невнятное.

– Скажи ему – розыск по делу об удавленной девке начался, скажи – в приказной избе Земского двора… Вот черт, и не объяснишь ведь этому лешему, что такое Земский двор! Скажи – ежели он совершил убийство в Москве, то судить его будут по здешним законам. Никто его в степь, на суд вашего бия, не повезет. Скажи – я уж позабочусь, чтобы кара вышла самая суровая. И еще скажи – я его сейчас, как положено, допрошу.

Ораз-Мухаммад нехорошо усмехнулся и произнес речь – короткую, но очень грозную. В ответ была речь невнятная, но взволнованная и страстная.

– Говорит – девка сама виновата, – кратко перевел на русский Ораз-Мухаммад. – Разойдитесь все. Не смейте мешать. Елка, Бебеня, вы останьтесь. И чтоб не смел стоять перед нами!

Нуржан, согласно древнему обычаю, опустился на корточки, а связанными руками прикрыл макушку.

– Что это он делает? – спросил подьячий.

– У нас так пленник показывает свое смирение и просит о пощаде, – объяснил воевода. – Хвала Аллаху, хоть что-то из наших правил этот самец-албасты еще помнит. А о том, что девиц надобно беречь и холить, забыл. Девица в юрте – сокровище, через нее прирастает потомство. А он убил Айгуль, проклятый шайтан!

Молодцы собрались по другую сторону костра, между ними и затеявшим допрос Деревниным был высокий огонь.

– Скажи ему: если будет толково отвечать, то оставим в живых, – пообещал подьячий.

Оказалось, воевода по-казахски сказал иное: будешь молчать – разуем и сунем твои ноги в костер. Деревнин догадался о неточности перевода по громкой, сбивчивой, торопливой и отчаянной речи пленника. При этом изо рта вместе со словами вылетала кровь.

Подошел ногаец, прикатил найденную под навесом возле поленницы колоду для колки дров.

– Садись, Иван Андреич, – сказал он. – Наш шайтан должен видеть, что ты – главный, потому что ты сидишь, а мы с братом стоим. Иначе он не уразумеет.

Деревнин с большим достоинством сел и выложил на колени кулаки в рукавицах. Князь и воевода встали по обе стороны колоды, причем князь еще и обнажил саблю.

Воевода задал Нуржану краткий вопрос, тот вместо ответа опустил голову.

– Жить хочет, – сказал Ораз-Мухаммад.

– Это славно. Значит, готов все рассказать. А мы то, что он наплетет, и вывернем наизнанку, и получим доподлинную правду. – Подьячий усмехнулся. – Главное – что не закаменел. Я таких видывал – хоть его огнем жги, молчит, как пень. Спроси – чем девка провинилась.

Ответ был краток и переведен одним словом: подслушивала.

– Мы с Воробьем возвращались поздней ночью. Хорошо, решеточные сторожа нас знают, пропустили. По ночам девки спят или к молодцам бегают. Спроси его – отчего Айгуль ночью не спала, а подслушивала.

И снова ответ был исполнен страсти и злобы, и снова воевода перевел кратко:

– Бегала к жигиту. Еще распутной девкой назвал.

– Ну и дурак. С девками случается. Его самого, поди, девки не любят. Стало быть, по пути к молодцу или от него услышала такое, что лучше бы ей не слышать, и ее при том заметили. И перетолмачь: мы и сами с усами, понимаем, о чем шла речь, нам надобны имена. Ораз Онданович, все, статочно, просто: она слышала, как человек из свиты посла сговаривался с Якубом. Я даже полагаю – видела, как тот Якуб передавал тому человеку подарочек от боярина Годунова. Разговора девка могла не понять, это дела мужские. А киса с золотом, да еще тяжеленькая, – тут и дуре-девке многое ясно. – Голос подьячего стал громок и тверд, взор обрел орлиную пристальность. – С кем сговаривался Якуб? Пусть назовет имя!

Нуржан понял – этот русский не шутит. И он, невзирая на боль, заговорил. Но подьячий, понимая, что сейчас Нуржан ради собственного оправдания несет многословную чушь, прервал его всего лишь одним словом:

– Имя!

– Ата аты! – сразу перевел воевода.

И оба замолчали, причем Деревнин теперь глядел на Нуржана даже с некоторым любопытством, а Ораз-Мухаммад – очень строго. Ногаец же нехорошо улыбался.

– Атабай-бек…

– Чтоб у него во рту свила гнездо змея, чтоб рот его наполнился черной кровью! – воскликнул Ораз-Мухаммад.

– Так и будет, – подтвердил проклятие ногаец.

– Ну вот, половину дела мы сделали, теперь нужны подробности, – с облегчением произнес Деревнин. – Почему Атабай-бек донес боярину о тайной встрече с теми людьми? Потому лишь, что боярин через Якуба подкупил его? Или была другая причина?

– На этот вопрос я сам тебе отвечу. Мой Кадыр-Али-бек, когда стало известно, кого прислал мой хан, много про тех людей рассказал. Атабай-бек – Старшего жуза, Кул-Мухаммад – Среднего жуза, послом должен был стать он, Атабай-бек, – объяснил Ораз-Мухаммад.

– Жуз? Казахи делятся на жузы? – спросил Деревнин.

– Казахи не делятся на жузы, мой народ состоит из жузов. Но Старший, Средний или Младший – все же имеет значение.

– Но ведь они – родственники?

– Через женщин. Кул-Мухаммад взял старшей женой сестру Атабай-бека, она вскоре умерла. И младшая жена у него – тоже из Старшего жуза, родственница Атабай-бека. Видимо, в роду Атабай-бека много лет назад было принято брать в жены узбечек. Их брали за красоту. Хотя красота передавалась только от матери к дочери, сыновьям ничего не досталось, – пошутил воевода.

– Ты все это запомнил еще до того, как тебя привезли в Москву? – спросил Деревнин.

– Каждый казах должен знать всю свою родню до седьмого колена. Иначе он не казах. Даже этот самец-албасты – и то знает. А я заучил еще и родословия тех, кто приближен к Тауекель-хану. Когда мне было тут совсем тошно, я повторял эти родословия, подьячий…

Деревнин посмотрел на воеводу с недоумением – и вдруг понял.

Он, взятый в плен еще парнишкой, увезенный в далекий город с женщинами своей семьи, лишенный связи со своим родом, мог только это – помнить и повторять имена…

– Ази-ханум, еще когда я жил под женским присмотром, заставила заучить. А Кадыр-Али-бек про каждое имя потом рассказывал… Только имена, подьячий, вот так я тут и живу…

Деревнин вздохнул.

– Однако надобно продолжать, – сказал он. – Про Атабай-бека я с грехом пополам понял. Теперь вопрос такой – кто и для чего привез отраву?

– Какую отраву, Иван Андреевич?

– Ту, которой отравили дворового пса, чтобы попасть в подклет к Воробью и удавить Айгуль.

– О Аллах, еще и это? – Ораз-Мухаммад заговорил по-казахски, громко и гневно, да так, что Нуржан даже съежился. Он явно не желал отвечать, тогда воевода вытащил из ножен узорный индийский кинжал, а князь замахнулся саблей.

Подьячий испугался, что вот сейчас прямо тут совершится смертоубийство. Но воевода сказал еще что-то по-казахски. Сказал очень тихо, при этом густые брови сошлись.

Деревнин знал это ледяное спокойствие человека, который готов на все, – видывал, и не раз.

Очевидно, сталкивался с этим и Нуржан.

Он заговорил – и сказал такое, что густые черные брови воеводы поползли вверх.

– Отраву привезла жена Атабай-хана, Фатима-ханум. Зачем – Нуржан не знает. Думает – чтобы на обратном пути погубить Кул-Мухаммада.

– И потом преподнести Тауекель-хану неудачу посольства так, словно во всем был виноват Кул-Мухаммад. Он ведь уже не сможет оправдаться, – сделал вывод князь Урусов. – Вдобавок можно обвинить посла в том, что именно его подкупил боярин Годунов. Но это – если Нуржан прав. Что она задумала на самом деле, мы не знаем. И ей допрос устроить не можем.

– Значит, этот – албасты?.. Ораз Онданович, что за зверь – албасты? – спросил Деревнин.

– Это огромная страшная женщина, с когтями, бегает голая по степи, нападает на людей. Если это самка, то ведь должен быть и самец-албасты. Но его никто не видел… Он, наверно, такой же, как Нуржан. Брат, а как у ногайцев? – спросил воевода. – Есть у вас албасты-самец?

Князь пожал плечами.

– Если бы он был, то стал бы приставать к нашим женщинам, и его бы убили, – сказал он. – И не спрашивай, как размножается племя, в котором одни самки. Это знает лишь Аллах.

– Значит, этот албасты знал, что у женщины есть отрава? Как это могло быть? – спросил подьячий.

Состоялся короткий разговор между воеводой и Нуржаном.

– Все просто – Атабай-бек послал этого шайтана в погоню за Айгуль. Ей как-то удалось выскочить в калитку. Нуржан гнал ее, пока ее не спасли добрые люди и не повели к себе на двор. Он побродил вокруг, понял, что попасть туда не может, пес не позволит, и вернулся. Тогда Атабай-бек взял у жены отраву и дал ему. Он не мог допустить, чтобы девка заговорила.

– И впрямь, все очень просто. Теперь нужно решить, что дальше делать с вашим шайтаном, – сказал Деревнин. – Я могу отправить его в тюрьму Земского двора и отобрать у него сказку. А дальше куда его девать? Сгноить в тюрьме? Понимаете ли, эта сказка оправдает одного человечка, площадного подьячего, которого звать Данило Воробей, да и меня с ним заодно. Ведь по моему слову Данило приютил девку. И мы оба испугались, что десятские сдуру нас обвинят в ее кончине.

– Я тебя услышал, Иван Андреич. Тут надобно подумать, – сказал воевода.

Видно было, что у него на уме какая-то затея. Расспрашивать подьячий не стал. Да и незачем было – Ораз-Мухаммад вряд ли сам додумается, как быть с пленником; статочно, посоветуется с Кадыр-Али-беком.

– Но, раз этот человек покаялся в грехах, надо бы ему помочь, – рассудительно сказал ногаец. – Бебеня обмотал ему харю, как пришлось, пусть Федотовна перевяжет, как полагается. Ты говорил, Иван Андреич, что она давала приют налетчикам, так у нее должны быть всякие средства для заживления ран.

– Не заслужил он такого милосердия, Урак бин Джан-Арслан, – хмуро сказал воевода. – Но, коли ты желаешь, ступай, зови сюда Федотовну.

Федотовна, кутаясь в тулупчик, вышла из своей избушки.

– Как там наш болезный? – первым делом спросил ее Деревнин.

– Женка поит его моими отварами. Малость полегчало, но в себя не пришел, бормочет, ее и деток зовет, – ответила Федотовна. – Деточки рядом сидят, за руки его держатся… Жалко-то их как, Господи…

– Но ты его на ноги поставишь?

– С Божьей помощью поставлю. Только тут его держать не могу, ты уж прости…

Федотовна так отводила взгляд, что Деревнин догадался: непременно опять с лесными налетчиками подружилась, старая кочерыжка!

– До утра-то продержишь?

– Пока печь не остынет. В тесноте, да не в обиде. А потом, как ему полегчает… ежели полегчает…

– Не каркай, старая! – прикрикнул на нее Деревнин.

– Так хорошо бы перевезти туда, где просторнее, где мыльню можно истопить. Сама бы я его попарила! Веник да жар всякую хворь выгоняют.

– Забери к себе, Иван Андреевич, – велел Ораз-Мухаммад. – Мыльня, сказывали, у тебя на дворе есть.

– У меня еще сын есть, а при нем – Никитка Вострый. Этот, сдается, доносчик. Михайла его привечает. Только и знаю, что их двоих поить, чтобы рожами в стол засыпали… Как раз боярину Годунову и донесет, что у меня на дворе беглый толмач.

Воевода вздохнул.

– Тогда – в Ростокино, – решил он. – Напиши тому попу, предупреди – пусть приготовит горенку да чуланчик для Федотовны. К письму я денег приложу, Тришка доставит. Только растолкуй ему, как звать попа да где живет.

– Будет исполнено.

Деревнин взял бы Бакира к себе. Он искренне желал помочь этому человеку, но сын-то у подьячего был всего один, и поить его каждый день вместе с Никитой Деревнин уже не мог – этак и спиться недолго. Видывал он в Кремле бывших приказных, потерявших человеческий облик и сидящих на папертях в надежде выпросить полушку да тут же ее и пропить. Такого будущего для сына он не желал.

Нуржан так и стоял на коленях в снегу.

– Ты можешь забрать этого лешего к себе, чтобы в тепле обработать рану? – спросил Федотовну Деревнин.

– Да побойся Бога! Там сейчас пятеро, я, выходит, шестая, да эта здоровая орясина – седьмая? Не поместимся!

– Ну, у костра им займись…

Деревнин огляделся – ногайца не увидел. Он спросил у молодцов и получил ответ: князь и воевода пошли к возкам. Там их подьячий и нашел – ногаец держал один из заготовленных факелов, а воевода, нагнувшись, смотрел на мертвое тело.

– Сдается мне, ты понял, кто он таков, – сказал подьячему ногаец.

– Сдается, да. Он из тех, кто служит на Английском дворе. Видишь, шрам на лбу приметный.

– Что это – Английский двор? Слыхать – слыхал, что за двор – не знаю… – не оборачиваясь, произнес Ораз-Мухаммад.

– Тебе, Ораз Онданович, это и ни к чему, там дела торговые.

– Так он – купец?

– Кто его разберет. Может, и купец, а служит там.

– Так он сам – из Англии?

– Может, и так. Но коли так – прибыл недавно. Я его раньше там не встречал. Он на Москве не более полутора лет.

– Дивно… Заморский купец кидается на выручку степняку… и погибает… Иван Андреич, как такое может быть? – спросил воевода. – Чужой, совсем чужой человек – вдруг бежит отбивать узника… Как звать – неведомо… Кто ему Бакир? Чужой… Иван Андреич, ты многое повидал, ты это можешь понять и мне растолковать?

– Нет, – честно признался подьячий. – А вот то, что ты, Ораз Онданович, тело унес – так это напрасно. Те двое, видать по всему, тоже с Английского двора, они бы его похоронили, как там у них полагается.

– Нет. Сам его похороню. Он брата спас – это мой долг, Аллах не простит, если я тело кому-то отдам.

– Ты же не знаешь, какой он веры, как по его вере хоронить принято, – напомнил благоразумный ногаец.

– А поглядим, какой на нем крест, – предложил подьячий. – Может статься, наш, православный, тогда я сам позабочусь об отпевании. А может, латинский, как те, что немцы или поляки носят. Тогда – у них и спрошу, как быть.

Ораз-Мухаммад сам расстегнул на теле азям и распустил ворот рубахи.

– Нет креста… – растерянно сказал он. – Кто же он?

– Может, там, за морем, не положено кресты на шее носить? – предположил ногаец. – Брат, наш подьячий прав, надо бы тело отвезти на Английский двор. Они там хоть имя знают.

Ораз-Мухаммад выпрямился.

– Имя они знают. А я знаю иное – он за моего брата жизнь отдал.

– И как ты собираешься его хоронить, Ораз Онданович? – осторожно спросил подьячий. – Не в лесу же закапывать. Да и не сможем – и лопат у нас нет, и земля промерзла аршина на три-четыре вглубь. В Москву везти – морока. Все мы можем утром войти через разные ворота – а ну как кто из привратников сунет нос в возок?

Воевода ничего не ответил.

– Пойдем-ка, – сказал князь. – Ему нужно побыть наедине с этим другом. Мертвый друг – все равно друг, ты не знал? С ним можно о многом потолковать…

Ногаец воткнул факел в снег и повел Деревнина прочь от возка, к костру.

У костра они обнаружили Зульфию, которую Жанаргуль выставила из избушки, сказав, что сама будет ходить за больным мужем. Татарочка не слишком огорчилась. Она, грея руки у огня, даже веселилась и смеялась шуткам молодцов.

– Глянь ты, как вольно себя ведет, – удивился Деревнин.

– Так она года три или четыре жила на дворе у брата, с казахскими бабами и девками, – объяснил князь. – У них девицам свободнее живется, чем у татар.

– Жезтырначица… – раздалось за спиной. Это был Бебеня, глядевший на веселье у костра с явным неодобрением.

– Тебе что до нее? – спросил ногаец.

Бебеня не ответил.

– А ведь хороша собой, – сказал подьячий. – Вот ведь будет какому-то татарскому молодцу счастье.

– Кто ее такую за себя возьмет? – буркнул Бебеня. – Избегалась! Поди, со всеми перецеловалась! В старых девках помрет.

– Угомонись ты! Вот тоже блюститель бабьего целомудрия сыскался! О Зульфие Ази-ханум, поди, уж позаботилась. Она, когда брала девицу к себе, обещала родне, что приищет хорошего жениха. А теперь Зульфия славно брату послужила, он к приданому еще от себя добавит. Вот увидишь, месяца не пройдет, как Зульфия выйдет замуж, – пообещал князь. – Кабы Ази-ханум моего совета спросила, я бы ей своего Нурлубая предложил. Ему, кажись, то ли двадцать пять, то ли уже двадцать шесть стукнуло, давно пора семью заводить. Он мусульманской веры, я его отца знаю, там в семье вера крепкая. И ростом он высок, и статен, и на вид приятен, чего еще девке надо?

– Дурак он, – объявил Бебеня.

– Да что с тобой такое? Никто тебе не угодит! Девка тебе – жезтырначица, Нурлубай – дурак. Может, брюхо у тебя схватило? – осведомился ногаец.

Бебеня молча ушел во мрак.

– Что-то нужно делать с телом, – сказал Деревнин. – Может, прямо тут, в лесу, и закопать? Под костром земля, чай, прогрелась, вот бы еще лопатка у старухи нашлась.

– Брат не пожелает, – ответил ногаец.

– Те люди с Английского двора ведь сказывали, что судьба-де ему лежать в безымянной могиле. А они своего человека лучше знают. Ну, коли не в лесу схоронить, так подбросить к Английскому двору?

– Он не пожелает.

– Коли так, я уж и не знаю…

– И я не знаю… – Князь задумался и позвал: – Бебеня!

– Тут я.

– Бебеня, дельце есть. Надобно это мертвое тело переправить в Москву, на двор к брату. Справишься – награжу. Сам знаешь, я не скуп. А как ты это сделаешь – твоя забота.

– Моя, – согласился Бебеня. – Дельце непростое. После нашего налета на Крымский двор все переполошились, подозревать станут воеводу Ораза Ондановича, более – некого, ну кому еще это посольство нужно? И посол непременно поедет жаловаться к боярину Годунову.

– Поедет, – согласился ногаец. – Сам знаешь, мы хотели тишком да молчком все сделать, не вышло. Покойников не менее пяти оставили. Нуржана и Бакира утащили. Да только брат найдет, что сказать боярину. Эта беда тебя пусть не беспокоит. Ты мертвым телом займись. Сейчас зима, его можно долго на холоде продержать. А потом – к брату на двор. Сам решил хоронить – сам пусть и хоронит.

– Не тревожься, князь-батюшка, все будет исполнено, да только…

– Денег дам, сколько попросишь. Я тебя знаю, лишнего не возьмешь.

– Да нет, не то… – Бебеня указал взглядом на Деревнина. Тот понял и отошел. Но слух у него был отменный. И то, что он услышал, едва не заставило его заржать, как жеребец стоялый. Совладал с собой подьячий, хотя это и стоило ему труда.

– Ну так говори, – приказал ногаец.

– Князь-батюшка, я тебе десять лет честно служил, а доброй награды пока не выслужил, – собравшись с духом, сказал Бебеня.

– Это так. Чего же ты хочешь? – спросил ногаец. – Да говори же! Ну?

– Жени меня.

– Окстись! Сам же ты еще недавно твердил, что нужна тебе жена, как пятое колесо в телеге! – Князь рассмеялся.

– Твердил, да передумал. Встретил одну лебедушку… Князь-батюшка, во мне ведь кровей – как в бродячей собаке, может, только немецкой нет, а прочих понамешано – и Боже упаси. Есть и татарская кровь, бабка татаркой была.

– К чему ты клонишь, Бебеня? Татарочка-зазноба у тебя завелась?

– Да, – сказал Бебеня. – Как раз такова, что мне под стать. Не коровища бестолковая, не дородная девка в три обхвата – таких мне и даром не надобно. А шустрая, верткая, глаза быстрые, черные, смышленая, красивая… Если недоглядеть – уведут, вот те крест истинный, уведут! Как кобылу из стойла!

– Погоди, Бебеня, погоди! Если девка сирота, так непременно есть родственники. Если отецкая дочь – тем более. Как же я пойду к татарам сватать девицу за православного? Да меня, хоть я и князь, прогонят в тычки, – сказал ногаец. – Да еще и припомнят, что я от Аллаха отрекся, покрестился. Поищи себе другую невесту.

– Князь-батюшка… я ведь тебе давно служу… – Бебеня смутился, и это даже испугало князя, отродясь он своего верного помощника таким не видывал. – Князь-батюшка, ты ведь меня о вере никогда не спрашивал!..

– Так ты же православный! Что тут спрашивать?

Бебеня вздохнул.

– Некрещеный я…

– Откуда ж ты такой взялся? – помолчав, спросил князь.

– Сам не ведаю. Меня к воротам яма принесла бабка. На коленях стояла, просила, чтобы сжалились, приютили. Ее тогда спросили, какого рода-племени дитя, она и побожилась, что крещеное, а крестик-де по дороге потерялся. Потом, когда помирать собралась, призналась: соврала, чтобы русские ямщики с их бабами пустили жить в яме, помогать по хозяйству.

– Так то и была бабка-татарка?

– Да.

– А мать? А отец?

– Время было такое – по царству опричники покойного государя гуляли, много зла натворили. Бабка раз сказала – отец за мать заступился, обоих порешили. А другой раз – мать-де украли для утехи какого-то опричного воеводы, и он-де мой батюшка. Сам не ведаю, кто я таков… Татары, бывают, за своего принимают, а бывает, и нет. С твоими ногайцами жил – не гнали, говорили – ты нам, поди, родня. Одна бабка-турчанка сказала – ты, поди, из наших, из крымцев, больно похож, твой отец с ханом Даулет-Гиреем приходил здешние города грабить.

– Некрещеный, стало быть…

– Да, князь-батюшка. А рос среди русских и с детства в церковь ходил, и причащался, и постился… А как узнал, что некрещеный, так и от церкви отстал. Заходить-то захожу – свечку Николе-угоднику затеплить…

Ногаец крепко задумался. Много всякого пестрого народа повидал он, однако Бебенина судьба казалась ему невероятной.

– Без веры жить нельзя, – наконец сказал он. – У брата на дворе живет умный человек, да ты его видал – Кадыр-Али-бек. Он много чего повидал. Ступай-ка ты к нему и расскажи про себя и про свою татарочку. Пусть он этот узел распутывает, а я не берусь.

– Я к нему пойду…

– Да сперва подумай хорошенько – нужна ли тебе жена.

– Нужна.

– А ты ей? – совсем прямо спросил князь.

Бебеня вздохнул.

– Ты бы с ней сперва сговорился, – сжалившись, посоветовал ногаец. – Хоть так и не положено у мусульман. Я ее видел – она с норовом.

Бебеня даже шарахнулся от князя – не ждал, что тот сразу разгадает, кто у него на примете.

Деревнин же принялся ломать голову – где взять бумагу, чернильницу и перышко. Скакать за ними домой – терять время. В выстуженной избушке Бакиру станет хуже, а если на время, что печь топится да дым уходит, вытащить на свежий воздух, так тоже на пользу здоровью не пойдет.

Он спросил совета у князя Урусова.

– Сколько до того Ростокина? – спросил ногаец.

– Верст, поди, с десяток.

– Дам своего коня, сам поскачешь. С тобой – Тришка и Елка, пропасть не дадут.

– По реке?

– Отчего бы нет? Им тоже лучших коней дадим. А следом пустим возки с бабами и хворым Бакиром.

Спорить с князем Деревнин не осмелился.

– А как же быть с Нуржаном? – только и спросил он.

– С этим самцом-алмасты мы сами управимся. Езжай, подьячий. Ни о чем не беспокойся. Эй, молодцы! Моего коня подьячему!

– А обратно?

– Тришка приведет. Ну, с Богом!

Кадыр-Али-бек и Ази-ханум сидели в малой юрте на шесть канатов. С ними была и матушка Ораз-Мухаммада – Алтын-ханум. Старый мудрец и бабушка воеводы тихо разговаривали о былом, матушка молчала.

Все трое сильно беспокоились – Ораз-Мухаммад затеял опасное дело, ушел со своими людьми в ночь, близилось утро, он еще не появился.

– Я его понимаю, ханум, – сказал Кадыр-Али-бек. – Он из рода хана Чингиза, сама знаешь, это много значит. Он не может жить без побед. Спасти брата – тоже победа.

– Он мог бы прислать кого-нибудь. Там, у Крымского двора, полно стрельцов. Мало ли что случилось.

– С ним Урак бин Джан-Арслан. Он осторожнее нашего орленка. И стрельцы уже не так свирепы, как раньше, когда посольство только приехало. Вспомни, как они охраняли наш двор. А теперь обленились и преспокойно выпустили нашего орленка вместе с его людьми. Боярин Годунов умен – он понимает, что Ораз уже не станет сговариваться с Кул-Мухаммадом, тот просто побоится с ним встречаться. Так что и охранять его не нужно.

– Я боюсь зла от этого боярина.

– Я тоже. Но я сам поеду к нему. Он человек умный и хитрый, я тоже, благодарение Аллаху, бываю хитер, как-нибудь договоримся.

Алтын-ханум громко вздохнула.

Ей трудно было понять сына с его причудами. Если бы он был так же отважен и прост, как его отец, Длиннострелый, ей было бы легче. Но отец ее детей Длиннострелый не играл по ночам на кобызе. На кобызе играют баксы-целители, как вышло, что сын пристрастился к этим струнам, к этому смычку? Пытался исцелить собственную душу?

– Идут! – воскликнула Ази-ханум. – Он проголодался, нужно готовить дастархан. И кормить его людей.

Она поднялась с кошмы и быстро вышла из юрты. Женщины, которые готовили еду, жили в деревянном доме, Ази-ханум хотела сама растолкать их, чтобы подали то ли ужин, то ли уже завтрак в большую юрту. Ее радовало, когда она могла что-то сделать для внука, и она охотно сама становилась к казану, чтобы помешивать кауырдак.

Во дворе негромко переговаривались мужчины. Голоса внука Ази-ханум не услышала.

Когда она вернулась в малую юрту, там напротив Кадыр-Али-бека сидел Бебеня. Этого человека она знала.

– Прости, ханум, что я среди ночи пристаю к уважаемому беку со своей бедой, – сказал Бебеня.

– Где внук?

– В большой юрте. Сказал, чтобы ему не мешали. Хочет там посидеть один. Ханум, все кончилось хорошо, наши почти не пострадали.

– Но он недоволен.

– Он потерял друга…

– Ты же сам сказал, охвостье шайтана, что наши не пострадали!

– Это был друг, о котором мы раньше не знали. Он взялся неведомо откуда…

Из большой юрты донеслись звуки кобыза.

– Опять… – пробормотала Алтын-ханум.

Она не умела переводить язык струн и смычка на человеческий, но ее душа слышала душу сына и понимала: кобыз поет об утрате.

– Ему так надо! – одернула ее Ази-ханум. – А князь Урак бин Джан-Арслан?

– Поехал со своими людьми к себе на двор, а мне велел идти сюда. Ханум, все живы, все целы!

– Но что-то получилось не так, как задумано, – сказал догадливый Кадыр-Али-бек.

– Да.

Бебеня рассказал, как пришлось на ходу менять замысел.

– Но ведь Ораз спас того толмача? – спросил старик.

– Спас, конечно. Он с женой и детьми в безопасном месте.

– Иначе и быть не могло. Так в чем же дело?

– Тот человек… Друг… Мы не знаем, кто это. Тело спрятали в лесу. А воевода твердит одно: он своей жизнью выкупил жизнь брата.

– Так оно и было. Того человека нужно похоронить.

– Нужно, бек…

– Да сжалится над ним Аллах, – пробормотала Ази-ханум.

– Теперь рассказывай о себе, – велел Кадыр-Али-бек. – Зачем пришел?

– Бек, я хочу понять, кто я такой.

Сказано было уныло, даже скорбно, однако Кадыр-Али-бек расхохотался.

– О таких делах не рассуждают с пустым животом, – заметила мудрая Ази-ханум. – Алтын, келин, сходи, поторопи бездельниц. Пусть несут угощение сюда.

Наготове был курт, обычный и красный, наготове был жент с изюмом. Но Ази-ханум знала, что мужчинам нужна мужская еда, и потребовала блюдо, на котором лежали бы нарезанные ломтями жал-жая, казы-карта, только, разумеется, без конского ребра. Это – для начала; накануне на дворе Ораз-Мухаммада резали барашка, и печень, сердце, почки и легкие лежали на льду, чтобы сразу, как приедут мужчины, пустить их на кауырдак. Казы-карта запасли еще с осени, а курдючным салом, без которого мясо не готовят, поделился князь Урусов – ему присылала родня курдюки крупных степных овец, большие, весом пуда в полтора. Но Ораз-Мухаммад, судя во всему, пока не желал горячей пищи.

Кадыр-Али-бек был человек веселый – странное Бебенино состояние промеж двух вер его сперва насмешило, как и внезапное желание жениться на красивой татарочке. Потом он задумался.

– Негоже человеку без веры жить, – сказал старый мудрец. – Я мог бы приказать тебе обратиться к Аллаху и произнести нужные слова, которых, кстати, немного, но у тебя голова все еще полна христианских молитв и правил. Я мог бы послать тебя в церковь, чтобы ты там наконец покрестился, имя христианское получил, но ты успел отойти от церкви и повернуться лицом к исламу. Был бы у нашего воеводы на дворе свой баксы – он бы по птичьему полету или иным приметам определил твое будущее. Но все баксы остались далеко, в степи…

– Так ты уж реши сам как-нибудь, – попросил Бебеня. – Как решишь, так я и сделаю.

– А мне потом за тебя перед Аллахом ответ держать? И без того я грехов накопил, а скоро за мной ангел Азраил прилетит… Успеть бы только завершить мой труд о казахах!..

Кадыр-Али-бек задумался.

– Вот что, Бебеня! Доверим это дело Аллаху. Пусть решение о твоей вере по воле Аллаха примет Зульфия. Если она согласится стать твоей женой – тебе дорога в мечеть. Если откажет – в церковь. Сама она об этом, конечно, знать не будет.

– Не отдам, – веско сказала старуха.

– А коли мне откажут… коли откажут… так все едино… хоть самоедскую веру принимать…

– Ты ведь не веришь, что она за тебя пойдет, – сказал Кадыр-Али-бек. – Может, оставишь это сватовство? А я с тобой еще побеседую, ты мне все о себе расскажешь, понемногу сам поймешь, чего твоей душе надобно.

– Нет. Я буду свататься. Не то Ази-ханум ее другому отдаст, у Урака бин Джан-Арслана уже хороший жених наготове, а я всю жизнь локти кусать буду, что даже не попытался!

– Ешь, жигит, – сказала Ази-ханум. – Она хорошая девушка. Только уговаривать ее бесполезно, да и меня тоже. Где она сейчас?

– Поехала в Ростокино с толмачом, его семьей и старухой, которая умеет лечить лихорадку. Там их спрячут. А когда толмач немного поправится, Урак бин Джан-Арслан отправит его к родне, в Ногайскую Орду. И Зульфия вернется сюда.

– Не такого бы мужа я ей желала! Сама поговорю с Ураком бин Джан-Арсланом…

Кобыз за войлочной стенкой замолчал.

– Слава Аллаху, он успокаивается… – прошептал Кадыр-Али-бек.

Но Ораз-Мухаммад пришел в малую юрту не сразу. Старик еще успел предупредить всех, чтобы не задавали вопросов.

Воевода поел холодного мяса, хотя по лицу был видно – ест, чтобы не говорить, и вкуса не ощущает. Потом он все же сказал:

– Нужно что-то придумать, чтобы помочь нашему подьячему. Он все сделал для нас, теперь наш черед.

– Я придумаю, – сразу ответил Кадыр-Али-бек.

– И нужно решить, что делать с этим гнусным чудовищем, которое позорит свой род и своих предков.

– Это Нуржан, – шепнул беку Бебеня. – Мы его привезли и заперли в подклете, велели псам сторожить. Он не чудовище, он просто дурак, ему велели – он пошел убивать. Но ему было обещано, что отделается малой карой, за то, что рассказал правду о Крымском дворе и об Айгуль.

– Иначе узнать не могли?

– Иначе не могли. Для того мы его оттуда и утащили.

– Хорошо. Если Аллах будет ко мне милостив, я придумаю… И научу Ораза. А теперь, жигит, ступай к нашим молодцам.

– Нам тоже уйти? – спросила за себя и за Алтын-ханум Ази-ханум.

– Да, ради Аллаха…

Спорить старая женщина не стала – слишком давно эти люди были знакомы, слишком многое испытали вместе, любезностей друг от друга не ждали. Было не до приятных обоим ночных бесед о давних событиях, о батырах и биях былых времен, не до чтения старых книг и сличения описанных в них событий.

Какое-то время Кадыр-Али-бек и его воспитанник молчали.

– Завтра мы поедем к князю Гагарину, – сказал старик. – Он возглавляет Земский двор, а твой подьячий ему подчиняется. Говорить буду я. Ты еще не нажил хитрости, а я, к сожалению, нажил… Я служил твоему деду, твоему отцу Длиннострелому, был советником, когда мы ушли к сибирскому хану, он поставил меня старшим бием. Простодушный этого всего бы не выдержал. Простодушный уже давно лежал бы в могиле.

– Я никогда таким не стану.

– Станешь. И еще обретешь умение рассекать конский волос точно посередине.

– Что ты хочешь сделать? – спросил Ораз-Мухаммад.

– Еще не знаю. Но девицу уж не вернешь, – ответил старик, – а живым следует помочь. И иных живых сбить со следа.

Он имел в виду нападение воспитанника на Крымский двор.

Ораз-Мухаммад промолчал. Сейчас, когда боевая горячка схлынула, он понимал, что натворил. Но и не натворить он не мог – такую уж горячую душу имел.

– Есть еще одно дело. Нужно предупредить Кул-Мухаммада о том, кто настоящий предатель. Может, он уже сам это понял. Может, нет.

– А как? Я просил подьячего передать послание на Крымский двор – и даже у него не получилось.

– Тогда Крымский двор охраняли очень строго. И наши лучники не могли бы подойти настолько, чтобы отправить туда стрелу с посланием. Стрельцы бы их заметили и устроили переполох. Разве что ночью – но никто из посольства не разгуливал по двору в ожидании стрелы. Она бы просто ушла в снег и пролежала там до весны. Или оказалась на крыше сарая. Стрелу следовало пускать днем…

– И не одну!

– Да. Я все напишу. Думаю, пяти или шести стрел нам хватит. Завтра днем пошлем жигитов – пусть стреляют с разных сторон. Хоть одно послание дойдет…

Иван Данилович Гагарин по прозванию Гусь, возглавлявший Земский двор, не всякий день там появлялся. Ему более нравилось проводить время в государевых палатах. Кадыр-Али-бек, более семи лет проживший в Москве, не только старыми книгами и писанием сочинений увлекался. Он прекрасно знал, что делается в Кремле. Статочно, даже лучше, чем иной боярин: боярин печется о себе и всей расстановки сил, всех козней и плутней, может не разглядеть, а воспитатель Ораз-Мухаммада вроде бы и смотрит издали, а видит и понимает больше.

Он послал человека в Кремль, к служителям Постельного приказа, узнать о здоровье государя, и тот выяснил – государь прихворнул, из своих покоев не выходит, там же ему накрывают на стол, так что князья и бояре разъедутся обедать и вкушать послеполуденный сон по своим дворам. Того-то Кадыр-Али-беку и требовалось.

В гости к князю поехали верхом, воеводу сопровождали чуть ли не все его люди, везли подарки – из тех, что получил Ораз-Мухаммад от посольства Тауекель-хана. Это были большой и пестрый персидский ковер, свертки узорных шелков из Китая, шкатулка с индийскими самоцветами. Поклониться такими дарами – значило сразу понравиться Гагарину.

Князь Иван Данилович проснулся в прекрасном расположении духа, и тут ему доложили о гостях с подарками. Зная, что киргиз-кайсацкий воевода сподобился покровительства боярина Годунова, Гагарин велел просить гостей в столовую палату, и туда же принесли обязательное угощение.

– Батюшка-князь, Иван Данилыч, ты, поди, еще не был сегодня на Земском дворе, – сказал после взаимных поклонов и любезных слов Кадыр-Али-бек. – Ты еще не знаешь, что ночью у Земского двора была сущая битва. Уж не знаю, куда делись мертвые тела, утащили их посольские к себе или так и бросили на снегу.

– Мертвые тела?! – изумился князь.

– Да, то ли пять, то ли шесть. Так вышло, что воевода, – Кадыр-Али-бек указал на молчащего Ораз-Мухаммада, – был этой ночью со своими людьми возле Крымского двора, все видел и человека, из-за которого, как русские говорят, сыр-бор загорелся, спас и с собой забрал.

– А что же воеводе среди ночи там понадобилось? – разумно спросил князь. Все-таки, возглавляя Земский двор, он немало повидал всяких безобразий и даже сам порой докапывался до истины.

– Да в том-то и беда, что иного способа переговорить с послом наш воевода не сыскал. Боярин Годунов своей властью запретил им встречаться – только в собственных своих палатах, под надзором. Может, и сам государь про то не ведает…

Кадыр-Али-бек внимательно следил за княжеским лицом. По усмешке понял – Гагарин из тех, кто считает, будто Годунов слишком много власти себе взял. Это обнадеживало – таких честолюбцев ни при одном дворе не любят. А годуновская неприязнь к княжеским родам была взаимной – на этом старый мудрец и построил свой расчет.

– Стало быть, видели там Ораза Ондановича? – спросил Гагарин.

– Стрельцы-то видели. Но стрельцы будут врать, потому что они службу плохо несли и со двора чуть ли не всю киргиз-кайсацкую орду по глупости своей выпустили.

Ораз-Мухаммад сдержался и не возразил: никакие более не киргиз-кайсаки, а казахи. Воспитатель прямо сказал воспитаннику: его дело молчать, чтобы всю игру не испортить.

– Посольские ночью вышли со двора? – удивился князь.

– Да не вышли – выбежали! Сперва один их человек выскочил, здоровый такой детина, стрельцов распихал, а прочие – за ним, хотели его убить, но воевода спас и доставил к себе на двор. И там он все рассказал – за что убить хотели, и кто, и как…

– Скорей бы это посольство отсюда убралось! – воскликнул князь. – Вот только смертоубийства на Крымском дворе мне недоставало. Как прикажешь розыск вести, если к ним никого туда не допускают?

Кадыр-Али-бек усмехнулся – пока что князь рассуждал именно так, как требовалось. Ораз-Мухаммад, чтобы не было соблазна вмешаться в беседу, подвинул к себе блюдо с заедками, принялся ломать на кусочки большой печатный пряник и отправлять их в рот.

– А смертоубийство было, хоть и не там, а в Остожье. Вели, князь-батюшка, подать себе приказные столбцы, в которых отобранная у толмача Бакира сказка: про то, как на Крымском дворе пропала девка, именем Айгуля, и про то, как он ее перстенек и прочие прикрасы случайно нашел на Торгу, в лавке. Там же, в той сказке, написано, что перстенек, сережки, запястья и все, что девке полагается, сняла с мертвого тела некая женка из Остожья, и ее стали искать, но она сбежала. Тела также не нашли. Так вот, батюшка Иван Данилыч, девку ту порешил человек, которого мы у себя на дворе держим, по имени Нуржан, по приказу бабы, жены одного из посольских, звать бабу Фатьмой, муж – Атабай-бек, родня послу Кул-Мухаммаду. Девке удалось выскочить со двора, он за ней погнался, девка через реку перебежала, он – следом. Там девке встретились добрые люди, приютили. И он на тот двор пробрался и девку, как ему было велено, удавил.

– Господи Иисусе! – Князь перекрестился. – Экие ты страсти говоришь… И что – убийца у вас?

– У нас. Нуржан понял, что та женка Фатима и его на тот свет отправит, захотел бежать, за ним погнались. Наши молодцы его отбили. А стрельцы непременно будут врать и чушь нести – им-то себя выгородить надобно. Им никого не велено ни впускать, ни выпускать, а они, раззявы… Может, и не раззявы, может, подкупили их, чтобы молчали, правду и на дыбе не скажут. Вот мы с воеводой Оразом Ондановичем кланяемся тебе персидским ковром, да китайскими шелками, да этой укладочкой – окажи милость! Ежели боярин Годунов узнает, что воевода пытался со своими тайно встретиться и переговорить – сразу шум, может, и не поднимет, а отомстит. Не любит, когда его приказаний не слушают… А коли поглядеть – воевода родом куда как повыше боярина. Он, я полагаю, со многими князьями вровень.

И это был намек: юноша Чингизова рода и князья Гагарины должны объединяться против худородного Бориски Годунова.

Намек был понят.

– А как та женка Фатима желала вашего Нуржана погубить?

– Отравить думала, да он догадался и побежал прочь. У нее же с собой – ядовитые коренья. Нуржан ими пса отравил, чтобы к девке пробраться, да пес выжил. Вот такое запутанное дельце. О милости просим, князь-батюшка!

– Так, – сказал князь. – Воеводу Ораза Ондановича я не выдам. А как быть с вашим убийцей Нуржаном?

– Нуржана-то можно и связанным привезти, пусть из Посольского приказа пришлют толмача, он все расскажет. Да не рассказал бы слишком много. Почем нам знать, что замыслил боярин Годунов. И почем нам знать, для чего та женка Фатима привезла ядовитые коренья… Ведь не для дурака Нуржана! Вот так начнешь ворошить – и такое откроется, что сам рад не будешь.

Гагарин призадумался.

При всей тихой ненависти к выскочке, ставшему первым лицом в государстве, он Годунова побаивался.

– А коли Нуржан воеводу выдаст… – Сказав это, старик замолчал. Продолжения не требовалось.

– У вас на дворе, говоришь, связанный сидит? – спросил князь.

– Сидит, батюшка Иван Данилыч. Рану ему перевязали, заперли в подклете. Если даже выскочит – наши молодцы ему ноги переломают. Но пока сидит смирно.

– Что б вам стоило того Нуржана у Крымского двора оставить! И хрен бы с ним!..

– Князь-батюшка, Ораз Онданович не мог раненого на растерзание зверям оставить… И твой Бог того не велит, и наш.

Князь молча покачал головой.

– Как скажешь, так и будет исполнено, – с ангельской кротостью произнес старик. – Твое слово для нас закон. Вот и воевода подтвердит.

– Как скажешь, так и будет исполнено, – хмуро сказал воевода.

– Хоть бы и вовсе того Нуржана на свете не было… Сколько из-за него суеты…

Эти слова князя означали, что с опасным делом покончено.

– Найдем, куда его отправить, чтобы на Москве он более никогда не появился, клянусь Аллахом! – торжественно произнес Кадыр-Али-бек. – И хорошо бы тем стрельцам, что все видели, подарки сделать. Коли есть у тебя надежный человек…

– Сыщется.

Кадыр-Али-бек снял с пояса кошель.

– Тут и стрельцам хватит, и тому человеку за услугу.

О том, что князь Урусов уже заплатил стрельцам, он говорить не стал – не хотел приплетать к этой сумасбродной ночной вылазке еще и князя.

– Коли так, то я велю дело о женке, что украла с мертвого тела перстеньки с сережками, закрыть и более его не трогать, – сказал князь Гагарин. – Но как быть с отравительницей?

– Батюшка Иван Данилыч, ничего с ней поделать нельзя. Ежели пошлешь за ней стрельцов на Крымский двор, то выйдет побоище. Бабу тебе не отдадут. Это для них позор – бабу выдать. Ссориться с посольскими – значит боярина Годунова гневить. Мы ведь его замыслов не знаем. И что будет в послании, которое посольство повезет Тауекель-хану, также не знаем. Что, коли боярин вздумал помочь хану воевать Бухару? Дело государственное и тайное. А тут мы с какой-то глупой бабой, отравленным псом и украденным перстеньком.

Князь посмотрел на старика с уважением.

Кадыр-Али-бек рассчитал верно и даже велел воспитаннику: ежели князь вздумает сделать подарок, ни в коем случае не отказываться, брать, приговаривая, что-де ради нашего дружества. Подарок же будет непременно – князь не дурак и понимает, что воевода спас его от возможного гнева боярина Годунова.

Так и вышло.

– Прими, Ораз Онданович, ради нашего дружества. – С такими словами Гагарин поднес воеводе дорогой серебряный кубок, утыканный самоцветами. И тут по знаку старого мудреца воевода стал беседовать с князем, благодарить, говорить любезные слова. Теперь молодой и горячий воевода уже ничем не мог навредить замыслу наставника.

Потом князь проводил их до самого крыльца.

Возвращались молча. Только в юрте Кадыр-Али-бек заговорил:

– Подьячего мы из беды выручили. А ты, дитя, учись хитростям – не все же брать Крымский двор приступом. Когда-нибудь эта наука пригодится. Боюсь, боярин Годунов, хоть я и величаю его Барс-ханом, со своей жаждой власти попадет в неприятную переделку. И тогда ты сможешь настоять на своем. Захочешь – вернешься домой, захочешь – получишь нечто иное. Я хочу быть уверен, что ты в ту пору поведешь себя не как мальчик, а как умудренный годами хан…

– Я не мог бросить брата в беде, – ответил молодой воевода.

– О том, что можно вытащить его с Крымского двора хитростью, ты даже не подумал. Но начертал калам, как судил Аллах… Есть у нас еще одна забота. Когда князю Гагарину наш убийца не нужен, мы сами решим его судьбу. Вели жигитам, чтобы привели сюда этого самца-албасты.

Нуржана не привели, а притащили и бросили к ногам Кадыр-Али-бека. Лицо убийцы было обмотано холщовыми полосами, на которых уже засохла проступившая кровь.

– Аллах милостив, казнь тебе не грозит. Но хадж для тебя обязателен, – сказал старик. – Ты понял меня. Говорить не надо, только кивни.

Нуржан кивнул.

– У нас, казахов, змею, что заползла в юрту, не убивают. Ты в нашей юрте – змея, но тут ты в безопасности. Как обходятся с ней, ты тоже знаешь. Или, стоя у стремени своего бека, ты даже это забыл?

Нуржан помотал головой.

– Значит, помнишь. Нужно капнуть змее на голову молока и осторожно выпроводить из юрты. Так же мы и с тобой поступим. Я договорюсь с персидскими купцами, которые привозят мне старые книги, они увезут тебя. На хадж тебе потребуется год или более. Немного денег мы дадим. По дороге найдешь способ заработать еще. И после хаджа ты останешься в любом городе или в любом ауле. И в Москве, и в ставке Тауекель-хана тебе делать нечего. Ступай, самец-албасты. Поживешь с нашими жигитами, только не смей выходить за ворота. А вздумаешь – готовь себе саван. Пока приедут персы, рана твоя заживет. Молчи. Мысленно возблагодари Аллаха. Не меня, а Аллаха, понял, болван?

– Надо послать грамотку нашему подьячему, – сказал Ораз-Мухаммад, когда Нуржана вывели.

– Погоди. Пусть сперва князь прикажет дьякам прекратить розыск об убитой Айгуль. Подьячий, думаю, с трепетом следит за тем розыском. А когда будет от князя такое повеление – он сам поймет, что неспроста. После ваших похождений у Крымского двора надобно держаться друг от друга подалее…

Меж тем Деревнин ждал хоть какого известия или от Ораз-Мухаммада, или от князя Урусова. Известия не было, он сильно беспокоился. И, как предвидел Кадыр-Али-бек, повеление князя более не искать убийцу девки Айгуль, поскольку он найден и отдан неким важным особам, сказало подьячему именно то, чего он желал услышать. Можно было вздохнуть с облегчением и выпроводить Воробья с его бестолковым семейством, а двору в Остожье искать покупателя. Что же касается увезенной в Казань Ульяны, Деревнин не ощущал в душе никаких позывов к милосердию, буркнул лишь: «И поделом». Пока есть санный путь – сможет, коли захочет, вернуться домой.

Наутро после этой прекрасной новости Деревнин получил распоряжение: взяв двоих земских ярыг и большие казенные сани с возником, ехать в Ростокино, там воры попытались ночью ограбить купеческий амбар, сторож поднял шум, прибежал народ с кольями и вилами, один вор скрылся, другой, прыгая с забора, сломал ногу. Он назвался Петрушкой Корноуховым. Такой человек значился как раз в столбцах Земского двора, отметился хитро задуманной кражей двух больших серебряных братин и одной ендовы, а выдала его полюбовница. Было совершенно непонятно, для чего человеку, умеющему красть золото и серебро, вдруг понадобилась дешевая рухлядь из амбара. Так чтобы Деревнину привезти этого страдальца на Земский двор, а в Ростокине отобрать сказки у тех, кто был при ловле лиходеев и может описать того, кто удрал. Статочно, что и он в столбцах отыщется.

– Слава те Господи! – воскликнул Деревнин. Редко так случалось, что воля начальства совпадала с его желанием.

Ростокинские мужики заперли Петрушку Корноухова в том самом амбаре, который он желал обчистить. Насчет побега не беспокоились – куда ему бежать, с поломанной-то ногой? Потому Деревнин велел владельцу амбара принять у себя земских ярыжек, своих любимцев, Тимошку Скоморохова да Ивашку Потеху, обогреть с дороги, покормить, а сам пошел к любезному знакомцу, попу Пафнутию.

Тот принял подьячего радостно, позвал деток, числом – восемь, велел кланяться своему благодетелю. И потом, угостив чем Бог послал, повел его на задний двор – хозяйство у попа было справное, содержалось в порядке, и всякого деревянного строения на дворе хватало. Там, в домишке, который занимало семейство отца Пафнутия, пока он не построил более просторное жилище, ютились толмач Бакир, Жанаргуль, дети и Зульфия с Федотовной.

Бакир уже опамятовался, хотя был очень слаб. Он лежал на полу – казахи никак не могли привыкнуть спать на лавках. Рядом сидели Жанаргуль и дети. Деревнин заметил – муж и жена держались за руки.

Это было лаской, которую не должны видеть посторонние. Муж мог взять жену за руку – на улице либо на Торгу, когда желал вести ее за собой и не потерять в толпе. Но держаться, переплетя пальцы, – это было для Деревнина внове.

Тут же была Зульфия, а Федотовна ушла на поварню – готовить свои целебные отвары.

Редко доводилось подьячему видеть такую радость на лицах – семья встретила его улыбками.

– Зульфия-туташ, попроси его – пусть расскажет, отчего его вытащили с Крымского двора чуть живого, – очень любезно попросил девушку подьячий. Она перевела вопрос – но ответила Жанаргуль, заговорила пылко и страстно. При этом она вдруг заплакала, утерла слезы, рассмеялась и вообще вела себя диковинно.

– Она говорит – отец ее детей повредился умом, если хотел сам, по своей воле, умереть. Она его ругает и говорит, что без него и сама бы умерла, – сказала Зульфия. – Я все это от них слышу каждый день с утра до вечера. Бакир-абый хотел уморить себя голодом и холодом, сидел без шубы, отказался от еды. И к нему привязалась лихоманка.

– Зачем он это делал? – удивился Деревнин. – Спроси его.

– И спрашивать не надо. Я уже знаю все это так, как правоверный – слова намаза. Бакир-абый не хотел, чтобы его повезли на суд бия. Он признался в предательстве, но об этом знали только на Крымском дворе. А если бы его привезли на суд и бий при всех назвал его предателем, продавшим важную тайну, то его бы казнили и детей после этого называли бы сыновьями предателя. Он не мог этого допустить.

– Вон оно как…

– Он не знал, что жена убежала вместе с детьми, ему об этом не сказали.

– Конечно, не сказали. Тогда у него руки были бы развязаны, и он сказал послу, кто настоящий предатель… Зульфия-жаным, – блеснул любезностью Деревнин. – Если хочешь, я могу увезти тебя отсюда.

– Очень хочу! Жанаргуль-ханум и без меня справится. Она косо на меня смотрит – наверно, ревнует.

– Тогда собирайся.

Бакир, приподнявшись на локте, заговорил.

– Он твой должник. Он всегда будет молиться о тебе, и он… он напишет о тебе касыду… – не совсем уверенно перевела Зульфия.

– Что это?

– Я не знаю.

– Скажи – вряд ли Господь нас еще сведет. Если князь Урусов отправит их к родне в Ногайскую Орду, то и подавно больше не встретимся.

Зульфия перевела, но князя назвала его прежним именем – Урак бин Джан-Арслан.

Больше говорить со спасенным толмачом было не о чем – разве что пожелать ему выздоровления. И более того – подьячий видел, что он этим людям более не нужен. Они нашли друг друга, они вместе, они скоро забудут о всех своих бедах. Немного обидно – хотелось бы более горячей благодарности. Но и так получилось неплохо…

Потом, допрашивая Петрушку Корноухова и отбирая сказки у мужиков, видевших второго вора, подьячий то и дело замолкал: он никак не мог отвязаться от застрявшей в памяти картинки, от переплетенных пальцев мужчины и женщины.

В санях было тесновато – связанный и рычащий от боли Петрушка, двое ярыг, Деревнин да еще Зульфия. Ехали чуть ли не все в обнимку. Потому, добравшись до Китай-города, подьячий с саней сошел и, взяв с собой татарочку, стал высматривать извозчика. Сани же он отправил на Земский двор – Тимошка и Ивашка сами исправно сдадут пленника в тюрьму.

Деревнин не желал попадаться на глаза стрельцам, сторожившим воеводу. Он отпустил Зульфию, чтобы сама добежала до ворот. А сам, оставшись в извозчичьих санях, следил издали – не вздумает ли кто обидеть девку. Но стрельцов, сдается, уже отозвали.

Подьячий не знал: пока он ездил за Петрушкой Корноуховым, в палатах боярина Годунова состоялась важная встреча.

Накануне вечером был к воеводе Ораз-Мухаммаду человек от боярина Годунова. Боярин звал к себе – и вряд ли ради богатого угощения.

– Я могу многому тебя научить, но меня к Барс-хану не звали, и эту беседу ты должен выдержать сам, – сказал Кадыр-Али-бек.

– Что сделано – сделано, я ни о чем не жалею и Бакира никому не отдам, – ответил воевода.

– Вряд ли у тебя это потребуют. Скорее тебя вынудят оставить всякие попытки сговориться с Кул-Мухаммадом и уехать к нашему хану. Меня туда не зовут, я не смогу все сделать сам, как в столовой палате князя Гагарина. Я могу только весь вечер провести с тобой в твоей юрте и вспомнить все, что имеет отношение к посольству. А знаем мы уже немало…

И они провели весь вечер за разговорами, предполагая все, что могло бы прийти в голову всевластному боярину.

На следующий день в указанное время Ораз-Мухаммад богато оделся, велел нарядиться и своей свите, а также оседлать лучших лошадей. Он выехал во главе небольшого, но готового к любым действиям отряда, и на голове у него был лисий тымак его отца.

Боярин Годунов ждал его в той самой светлице, где принимал гостей по-свойски.

– Садись, Ораз Онданович, – первым делом предложил он. – И не беспокойся, я тебя ни о чем спрашивать не стану. Мне уже и стрельцы многое донесли, и иные люди. Ты молод, Ораз Онданович, кровь у тебя горячая. Сперва натворишь бед, потом думаешь, к добру ли это. Ну да ладно. Станешь опять проситься к своему Тауекель-хану?

Ораз-Мухаммад ушам своим не поверил.

– А отпустишь ли?

– Вот гляди. Я со своими людьми вчера весь вечер послание хану составлял. Потом хороший писец перепишет эту грамоту, государь руку приложит, печати прилепим и отдадим послу Кул-Мухаммаду. Читай, Ораз Онданович.

Ораз-Мухаммад взял лист и быстро пробежал взором ровные строчки.

– Ты отпускаешь меня к Тауекель-хану? – спросил он. – И взамен просишь ханских детей в аманаты?

– Не я, государь отпускает. Но при условии – иные просьбы Тауекель-хана государь не удовлетворит. Помощи хану в походе против Бухары и хана Абдаллы не даст. И оружия огненного боя также не даст.

Ораз-Мухаммад задумался. О такой ловушке его предупреждал Кадыр-Али-бек, они только не думали, что дверцу в ловушку боярин Годунов распахнет сразу.

– Но моему хану требуются пушки, – сказал он. – Иначе война затянется.

– Твоему хану требуется Бухара, а ее можно взять и без пушек, – возразил боярин. – Государь решил так: если давать пушки и пищали киргиз-кайсакам, то их начнут требовать и ногайцы, и калмыки, и башкиры, и Бог весть кто еще. В ваших краях начнется сущее светопреставление.

– Я понял. Пушки должны быть у того, кто пойдет на наши земли, если захочет, и покорит их, потому что самые смелые батыры бессильны против огненного боя, – ответил Ораз-Мухаммад.

– Никто не собирается воевать ваши земли. И ты, Ораз Онданович, не сумеешь сейчас обменять себя на пушки с порохом. Но я могу предложить тебе то, что может понравиться. Хочешь, я отдам тебе Касимовское ханство? – вдруг спросил боярин. – Оно сейчас невелико, но это будет твоя вотчина. Ты из потомков Чингисхана, ты должен иметь свое ханство, а не служить в чужом войске, пусть даже воеводой большого полка. У тебя там уже есть поместье на берегу Оки, так пусть все станет твоим.

– Я знаю про это ханство, – ответил Ораз-Мухаммад. – Покойный царь истреблял в нем ислам, люди стали уходить оттуда. Ты предлагаешь мне занять престол, вокруг которого – пустые земли?

– Покойный царь много причудливых поступков совершил. Но я не стану досаждать твоим татарам и твоей мордве. Пусть живут, как знают, а ты будешь касимовским ханом, Ораз Онданович. Ты сможешь возродить это ханство. Подумай – не каждый день воевода, которому всего двадцать три года, получает такие предложения. А поскольку Касимовское ханство под рукой русского царя, то у тебя там будут пушки.

– В обмен на это я должен отказаться от службы моему хану?

– Да ведь ты уже не первый год служишь московскому государю. Честно служишь, что не обо всех наших князьях можно сказать… Бери Касимов-городок! Там у тебя будут свои беки и мурзы, там при тебе будет твой Кадыр-Али-бек, женщины твоей семьи. Ты выдашь замуж сестер и обретешь союзников.

– У меня есть свое государство, – сказал Ораз-Мухаммад. – Оно принялось расти еще при хане Хак-Назаре, оно расширило свои пределы на восток, на запад, на север. Нам нужен юг. Мой хан Тауекель хочет вернуть наши южные земли. Если это удастся – дружба с ним будет выгодна Московскому царству. И он на все готов, чтобы я был с ним и вел его войско.

– Ему не только ты нужен, Ораз Онданович. Ему нужно оружие огненного боя, – напомнил боярин. – Воеводы у него и другие есть. Но у кого будут пушки, пищали и аркебузы, тот станет хозяином в ваших землях. Если придется выбирать – и Кул-Мухаммад, и хан Тауекель не тебя выберут, а обоз с пушками и порохом. Просто сейчас государь предложил им тебя – но хотят ли они тебя?

Ораз-Мухаммад понимал: государя боярин Годунов поминает всуе, чтобы не отвечать сейчас за свои решения. И он был готов к тому, что Годунов примется хитрить. Но сам он хитрить не желал.

Будь тут Кадыр-Али-бек – нашел бы умные и даже изворотливые слова, а молодой воевода их даже искать не стал.

– Отпусти меня к моему хану, Борис Федорович.

– Посольство повезет туда царскую грамоту. Пока хан Тауекель отправит другое посольство, которое привезет аманатов, пройдет год, а то и более. Чем кончится поход на Бухару – одному Богу ведомо. Может статься, через год и хана твоего более не будет, война, сам разумеешь, дело опасное… Бери Касимовское ханство! Государю нужен там надежный и верный человек. И касимовские татары будут тебе рады и покорны. Кто убежал – вернется, узнав, что ханом стал ты. И еще ты получишь царский титул.

Ораз-Мухаммад покачал головой. И по прищуру глаз, по едва заметной усмешке Годунов понял, что воевода не верит ни единому его слову.

Сейчас бы воеводе следовало откланяться и с достоинством удалиться, пообещав хорошенько обдумать предложение. Но он был слишком молод, чтобы совершить такое правильное отступление, что бы ни внушал ему накануне мудрый Кадыр-Али-бек.

О том, что разумное отступление бывает ценнее взятой с бою победы, Ораз-Мухаммад еще не знал. Больше всего он хотел сейчас показать боярину, что видит насквозь все его хитрости и плутни.

– Златоструй, – сказал Ораз-Мухаммад.

Тайное слово было подарком подьячего.

Боярин даже вздрогнул.

– Златоструй, Борис Федорович, – повторил воевода.

– Что тебе об этом известно? – резко спросил Годунов.

– Хочешь ли услышать правду?

– Хочу, – не сразу ответил боярин.

– Ты подослал своего человека на Крымский двор, чтобы он нашел в свите посла того, кто готов стать предателем. Ты передал предателю через своего человека деньги. За эти деньги ты получил сведения о тайной ночной встрече с английскими купцами и о беседе, которая там велась. Не нужно быть мудрецом, чтобы понять, чего хотели англичане. Им нужен путь на восток, до Китая. Они могут предложить любой товар, но Тауекель-хану требуется только оружие, с остальным можно подождать. Ты, Борис Федорович, узнал про встречу, ты понял, о чем будут говорить посольские с купцами, но этого тебе было мало. Вместо того, чтобы послать своих лазутчиков для слежки за Английским двором, ты вызвал к себе посла Кул-Мухаммада. Я знаю, зачем ты это сделал.

– Так зачем же?

– Ты желал перессорить между собой всех, кто приехал с послом. Желал, чтобы они стали искать предателя, которого следует покарать по закону Жеты Жаргы. Толмач Бакир взял на себя вину Атабай-бека, потому что ему пригрозили: не сделает этого – отравят жену и детей. Кто-то рассказал тебе, Борис Федорович, что у нас, казахов, теперь можно откупиться от убийства, но не от предательства.

– Прости, воевода, мне в храм Божий пора.

Ораз-Мухаммад встал.

– Но посол хана уже знает, кто предатель. Я об этом позаботился.

– И кто же?

– Тот, кого твой человек заранее подкупил, – сказал Ораз-Мухаммад. – Это Атабай-бек. Ты желал избавиться разом от всех просьб Кул-Мухаммада, Борис Федорович. Ты желал, чтобы посольство вернулось к Тауекель-хану с пустыми руками и было за это наказано. Калмыки тебе дороже казахов – на то твоя воля. Теперь накажут лишь предателя – конечно, если на то будет воля Аллаха. Его могут до ставки хана и не довезти…

– На что ты в это дело влез? – спросил боярин. – Кабы не влез, мы бы с послом о тебе сговорились… Ей-богу, сговорились бы. Да еще и не поздно. Посол присылал грамоту, плакался, что у него толмача Бакира забрали, просил, чтобы ему сыскали и отдали толмача с семьей. Если ты поспособствуешь… вот и государева грамота еще не готова…

О том, что речь в конце концов зайдет о Бакире, Ораз-Мухаммада предупреждал Кадыр-Али-бек. Ежели посольство, что не справилось со своими заданиями, еще и об этой беде доложит – а в том, что Кул-Мухаммад расскажет хану Тауекелю, как Атабай-хан пытался обвинить в своем предательстве Бакира, опытный старик не сомневался! – то Тауекель-хан найдет для всех участников этого путешествия достойную кару, хоть и не самую страшную, а в соответствии с Жеты Жаргы.

По мнению посла, Бакир небогат, купить его молчание можно за невеликую цену, да и лжесвидетельство – также… Или же за время долгого пути эти четверо просто исчезнут.

Возможно, Ораз-Мухаммад продолжил бы этот разговор и даже затеял некую торговлю. Но его взгляд упал на шахматный столик и на расставленные фигуры.

Он не желал быть янтарной фигуркой! И не желал, чтобы кто-то из своих оказался игрушкой боярина.

– Толмача он не получит.

– Стало быть…

– Клянусь Аллахом, не получит.

Затем воевода поклонился, торжественно надел на голову тымак своего отца и вышел из светлицы.

Вернувшись к себе на двор, он сразу пошел в малую юрту, где обычно сидели Кадыр-Али-бек и Ази-ханум.

– Так я и знал, – сказал старик. – Ты наговорил боярину дерзостей.

– Он все равно не выпустил бы меня отсюда. Он бы врал и выкручивался, пока моя борода не поседела бы!

– Ну, благодарение Аллаху, ты его переживешь.

Ази-ханум хотела было вставить веселое слово, но вдруг поняла: борода ее внука никогда не поседеет. Она не знала за собой способности предвидеть будущее, но ощутила – именно это с ней сейчас произошло.

А Кадыр-Али-бек спокойно расспросил обо всем воспитанника и даже обрадовался, выслушав отчет о беседе.

– Все не так уж плохо. Видимо, боярин не замышляет новую войну, где бы ему понадобились воеводы. Я заметил – воевать он не любит. Он еще не раз будет предлагать тебе Касимовское ханство, – сказал Кадыр-Али-бек. – Ты ему там нужен. Думаю, хорошо, что ты сейчас отказался. После отказа он непременно захочет поставить тебя касимовским ханом и ради этого забудет все, что ты натворил возле Крымского двора. Я знаю Барс-хана, он хитер, но и упрям.

– Не нужно мне ничего. Я хочу домой, – ответил Ораз-Мухаммад и ушел в большую юрту. Вскоре оттуда донеслись звуки кобыза.

– Ханум, его нужно развлечь, – сказал тогда Кадыр-Али-бек. – Я пошлю человека к Ураку бин Джан-Арслану.

– Что ты придумал, бек? – спросила старуха.

– То, что и тебя развеселит, ханум.

Грамотка, посланная ногайцу, была короткой и веселой. Когда стемнело, он прибыл с полудюжиной своих людей, был среди них и Бебеня.

Ази-ханум распорядилась, чтобы в большой юрте приготовили дастархан. Другу и названому брату своего внука она всегда была рада.

– Сейчас увидишь занимательное зрелище, – сказал хмурому воспитаннику старик. – Алтын-ханум, приведи Зульфию. Мы увидим, как устами простой девушки скажет свое слово сам Аллах.

Зульфия пришла и бойко поклонилась.

– Сватают тебя, – сказал ей Кадыр-Али-бек. – Решать надобно быстро. От твоего решения многое зависит. Коли согласна – этот человек пойдет с тобой в Татарскую слободу, там найдете муллу, он сперва поговорит с женихом, потом вам прочитает никях. Гляди, вот он.

Зульфия повернула голову, увидела Бебеню и даже приоткрыла от неожиданности рот.

– Этот?..

Бебеня громко вздохнул.

Воевода же сперва на мгновение лишился дара речи. Но он был молод, и дурное настроение после встречи с боярином Годуновым оказалось легко прогнать этим потешным сватовством.

– Бек, Аллах лишил тебя рассудка! – воскликнула Ази-ханум. – Ты посмотри на нее и посмотри на него! Она прекрасна, как Кыз-Жибек, а он страшнее шайтана! У нее рот как наперсток, у нее грудь как у тринадцатилетней девушки, такую красавицу не скоро найдешь. А он?! Если женщина, носящая ребенка, посмотрит на него, с ней случится выкидыш!

Бебеня примерно таких славословий от старухи и ожидал.

– Брат, что это ты затеял? – спросил ногайца воевода.

– Я обещал Бебене помощь. Он мне верно служил, он решил посвататься – вот, я сам буду сватом, – ответил князь Урусов. – И о слове, которое скажет сам Аллах, я тоже знаю. Ты – главный в семье, тебе решать.

– Я обещала ее родне, что найду ей хорошего мужа! Мне и решать! – заявила возмущенная Ази-ханум. – А этот проходимец вздумал, будто ему отдадут и девушку, и ее приданое!

– Только ради тебя, брат, я участвую в этой затее. Скажи, сестра-красавица, хочешь ли за этого человека замуж? – спросил Ораз-Мухаммад. – Коли нет – никто тебя неволить не станет.

Молчание было очень долгим.

– Он меня бестолковой называл, жезтырнак называл, – сказала Зульфия. – На что ему бестолковая жена? Да еще жезтырнак?

– Дурак я был, – признался Бебеня. Но признался так тихо, что и расслышать было мудрено.

Зульфия искоса глянула на жениха.

– Ступай отсюда, – приказала Ази-ханум. – Я тебя такому не отдам. Это не человек, у людей таких глаз не бывает. Мало ли, что Ураку бин Джан-Арслану верно служит! Бывает, что и шайтан человеку служит!

Зульфия потупила взор, но не удержалась – сверкнула черными глазами из-под красиво изогнутых бровей, так сверкнула, что Ораз-Мухаммад невольно улыбнулся.

– Погоди, апа, дай ей решить.

– Когда ее сюда привели, мне ее отец так сказал: пусть служит, а ты, когда пора придет, сама ей сыщешь жениха. С меня за нее Аллах строго спросит!

– Ази-ханум, я прошу за этого человека, – вмешался ногаец. – Он коли к кому прилепится – так навсегда. Я его во всяком деле испытал.

– Кому попало не отдам. Она мне служила, дочери моей служила, внучкам служила…

– Ей давно замуж пора, – наконец вмешалась Алтын-ханум. – Девушек вовремя отдавать надо, апа.

– Но не за шайтана!

– Пусть девушка сама скажет! – возвысил голос Кадыр-Али-бек. – Тут речь не только о замужестве, но и о вере. Красавица, ты согласна стать женой этого мужчины? Он похож на шайтана, это правда, или на дэва, но он будет тебе верным мужем, вторую жену никогда не возьмет, он всегда сумеет защитить тебя и детей. Скажи одно слово – нет или да?

Бебеня уставился на девушку так, как осужденный – на палача, в чьей воле еще немного продлить ему жизнь.

Зульфия немного смутилась, потом собралась с духом и прошептала:

– Да…

Бебеня ахнул.

– Ты как следует подумала? – напустилась на нее Ази-ханум. – Ты мне хорошо служила, я бы тебе другого жениха нашла, молодого жигита! А этот для тебя стар!

– Нет, не стар! Молодой… молодой – он как жеребенок, один Аллах знает, какой из него конь вырастет! А этот – уже вырос! – осмелев, ответила Зульфия.

И тут Ораз-Мухаммад рассмеялся.

Кадыр-Али-бек вздохнул с немалым облегчением.

– Как же тебя зовут? Что Бебеней прозвали – знаю, мне уже рассказали. А есть у тебя обычное имя, как у православных или правоверных? – спросила старуха.

– Меня в яме, где рос, Ивашкой кликали. Так ведь меня Иваном не крестили – значит, это имя носить не могу. И другого имени не нажил. А Бебеней прозвали, когда я смолоду к струговщикам прибился. Что означает – не ведаю.

– Так, выходит, и дожил до седых волос без имени?

– Да, так и дожил, ханум.

Ази-ханум вдруг расхохоталась.

– Не первый день живу, много повидала, такое вижу впервые!

– Я тоже, – сказал Кадыр-Али-бек. – Ну, жигит, судьба твоя решена, ты отдан Аллаху. Об имени договоришься с муллой. Думаю, есть обряд для наречения имени взрослому человеку. Этого ты желал?

Бебеня ничего не ответил. А князь Урусов вздохнул.

Все в юрте понимали причину этого вздоха. Ораз-Мухаммад быстро поднялся с кошмы, подошел к названому брату и обнял его, прижался – виском к виску.

А Бебеня, сообразив, что на него сейчас не смотрят, подошел к невесте, взял за руку, хоть по правилам такие вольности при посторонних и не полагались.

Зульфия руку выдернула.

– Ты мне еще не муж, – сказала строптивая татарочка.

– Раз у нас тут сговор, то устроим той, – решила Ази-ханум. – Не так я себе твое счастье представляла, но…

– Но начертал калам, как судил Аллах, – сказал Кадыр-Али-бек. – Ханум, прикажи своим женщинам поскорее готовить дастархан! И позови девушек и женщин, пусть поздравят невесту.

– Я всех их усажу шить свадебное платье, – пообещала Ази-ханум. – Позор будет, если из нашей юрты выйдет невеста в старых лохмотьях.

Алтын-ханум обняла девушку.

– Не знаю, как водится у татар, а по нашим обычаям нельзя распарывать и перешивать свадебный наряд, – сказала она. – Запомни это! Свадебные наряды нужно хранить в целости, тогда и супружество будет счастливым. Но я… я…

– Молчи, келин, – приказала Ази-ханум. – Аллах не уберег твоего мужа. Я бы отдала тебя другому, но тут не найти для тебя жениха. Молчи, не плачь, не омрачай людям радость!

Деревнин, разумеется, не знал, что происходит в юртах Ораз-Мухаммада. Он заехал в приказную избу, убедился, что в такое время там уже никому не нужен, что спешных дел нет, оставил свои записи на столе и собрался было домой. Поездка в Ростокино его утомила.

– Иван Андреич, дельце есть! – окликнул Деревнина товарищ, подьячий Земского двора Соловьев. – Выйдем-ка на крылечко.

Печи в приказной избе топили на славу, постоять на крыльце, освежиться было обоим в радость.

– Помнишь, ты на крестинах у Матюшкина выпил не в меру и плакался, что-де жениться хочешь, нужна хорошая невеста, а где взять?

– Было такое, – подтвердил Деревнин. – Свахам, сам знаешь, веры нет.

Но дело было не только в обманах по части сватовства, которыми Москва славилась. Деревнин не хотел, чтобы про это дело раньше времени прознала Марья. А ведь прознает, коли начать сговариваться со свахой, добрые люди донесут…

– Ну так я буду тебе свахой. У кумы моей дочка на выданье. Думали, один молодец из Посольского приказа сватов зашлет. А он с киргиз-кайсацким посольством уезжает. На год, а то и поболее. По государеву указу с посольством едет толмач Вельямин Степанов, с ним сколько-то приказных, и тому молодцу указано ехать. Да ты его, поди, знаешь – он с твоим Михайлой дружит.

– Никитка Вострый, что ли?

– Он самый. Может, и не желает ехать Бог весть куда, а посылают. Так что – приданое там есть, нужен жених – не такой, что сегодня здесь, а завтра его к китайскому богдыхану послали. Такой надобен, чтобы не на побегушках у дьяка или подьячего, а человек уважаемый, почтенный, богомольный.

Последнее смутило Деревнина – стань тут богомольным, когда лба перекрестить некогда!

– А Никитка точно собирался свататься? – спросил он.

– У кумы с его матушкой была беседа. Собирался, а вот не сладилось. Может, и вовсе из тех степей, или куда там его нечистый занесет, не вернется. Его матушка плакалась: дурак-де сынок, нужно было сразу после Святок сваху засылать, а теперь – завтра у нас Масленица, уже не венчают, потом Великий пост начинается, и в пост он, Никитка, уезжает. А девку, сам знаешь, долго дома держать нельзя – такой товар, что портится.

– Ну, сваха из тебя вышла изрядная, – пошутил Деревнин. – Теперь исхитрись, чтобы я хоть разок на невесту взглянул.

– А чего хитрить-то? Кума меня на блины звала, ты со мной придешь, девку к тебе и выведут. Тут же обо всем и потолкуем.

Деревнин не то чтобы так уж был скуп, а помнил, сколько денег перевел на того Никитку, чтобы поить его, да и сына заодно, не давая чересчур шустрому молодцу совать нос в свои дела. Известие о Никиткином отъезде его обрадовало. А мысль о том, чтобы отнять у Вострого невесту, даже развеселила.

В превосходнейшем расположении духа подьячий отправился домой.

Марья помогала Нениле на поварне. Там же был Архипка – щепал топориком лучину.

– Андреич, поди-ка сюда, – тихонько позвала Марья.

– Ну, чего тебе?

– Михайла пришел под хмельком.

– Дело житейское.

– Так он прямо на гульбище вышел, и оттуда – к той лестнице, что в горницу ведет, где Жанаргуля жила…

– Царь Небесный! Так он знал?..

– Выходит, знал.

– Ахти мне, как бы Никитка не пронюхал…

Деревнин поспешил в горницу.

Она имела почти нежилой вид – войлоки и полавочники убраны, светильники также. Михайла сидел на лавке и держал в руке листок. На том листке было что-то начертано арабской вязью. Видать, черновое письмо, которое диктовала своему младшему Жанаргуль.

Рядом на лавке стояла миска, а в ней – давно остывшие и, видимо, уже несъедобные бауырсаки.

Увидев отца, Михайла даже не попытался встать.

Деревнин молча сел рядом и похлопал сына по плечу.

– Кто она? – тихо спросил Михайла. – Чья?

– Про то князя Гагарина спрашивать надобно. Я во всем этом деле перед ним ответ держал.

Подьячий понимал, что к главе Земского двора сын уж точно с вопросами не пойдет. Но Вострый…

– Ты никому про нее не сказывал? – осторожно спросил Деревнин.

– Никитке только скажи…

Деревнин вздохнул с облегчением – а сынок-то, слава те Господи, не так простодушен, как батя вообразил!

– Не про нас с тобой та баба, Мишенька. Там такое дело – и рад бы рассказать, а не могу.

Сын покивал.

– Батюшка, помните, вы невесту мне сыскали, Настасьей звать?

– Как не помнить, – буркнул Деревнин. Ему было неловко перед Марьей – баба бегала, трудилась, а дитятко взбрыкнуло, как жеребенок-неук.

– Я согласен, засылайте сваху.

– Опомнился! Может, ее уж за кого-то иного просватали! Такой товар в лавке не залеживается!

– Ну, стало, другую невесту… любую… я согласен…

– Марья! Ступай сюда! – закричал Деревнин. Да не закричал – заорал.

Ключница прибежала, пташкой взлетела по ступеням и встала в дверном проеме: от печного жара она раскраснелась, рукава закатаны, руки по локоть в муке.

– Чего тебе, наш батюшка?

– Умывайся, одевайся, хватай извозчика, лети за свахой! Чадушко в разум вошло! Авось еще не поздно!

– Да опомнись ты! Ночь на дворе!

Сваху привезли на следующий день с утра. Время поджимало, подьячий с ней лишь словечком перемолвился и свалил все это многотрудное дело на Марью, а сам отправился с Михайлой на службу.

Все как будто утряслось. Но нужно было сделать еще кое-что, и это дело не давало подьячему покоя.

Он знал, кто из жителей Толмачевской слободы работает на Английский двор. Это был пожилой татарин по имени Сулейман. Один из земских ярыг, Васька Бугрим, был потолковее прочих. Деревнин велел ему сбегать в слободу, отыскать Сулеймана и спросить, не пропадал ли с Английского двора человек. Коли пропал – каковы приметы, как звали.

Сулейман был осторожен. Сказал: была такая пропажа, куда человек делся – то ему неведомо, статочно, уехал с последним обозом, приметы – годов тридцати, не дороден, лицо чистое, лишь на лбу справа шрам, уходящий на висок, нос прям, усы с бородой рыжеваты, волосы на голове малость светлее, почти достигают плеч, а кликали его именем, которое не в ходу ни у православных, ни у мусульман, Китом его кликали.

Узнав об этом, Деревнин пробормотал:

– Иначе и быть не могло…

Невесть кто, совершивший безумный поступок невесть почему, и не мог носить обычное имя.

И до самого вечера он, занимаясь делами, все вспоминал того Кита и безмолвно спрашивал его: да кто ж ты таков, бедняга, что было у тебя на уме?

Выйдя из приказной избы, он обнаружил на крыльце только что пришедшего Верещагу.

– Здорово, подьячий, – сказал старик. – Должок за тобой.

– Да рассчитались вроде.

– Погляди, что я в снегу нашел.

Это были дорогие янтарные четки.

– А с чего ты взял, будто я в четках нуждаюсь?

– А с того, что я их неподалеку от Крымского двора нашел. Мне добрые люди показали, где возле самого берега убитого татарина подняли. Дай, думаю, пройдусь, погляжу. А при мне, сам знаешь, клюка. Я снег пошевелил – они и явились…

– Думаешь, тот татарин обронил?

– Коли их за пазухой носил, то, статочно, он – когда падал да в снегу барахтался. Их снегом припорошило, никто и не заметил. Так, выходит, с тебя причитается – и за давешнее, и за четки.

– Магометовой веры люди тоже четки носят… – Деревнин задумался. – Вот что, Баженко, я тебя видеть не видел и ни про которые четки знать не знаю. Ты ведь помнишь, кто на Москве краденое скупает. Мы его не трогаем – сам разумеешь, почему. Вот к тому человеку их и тащи. Они дорогие. Сколько за них возьмешь – все твое. Да только вели ему, чтобы отправил их от Москвы подалее, понял?

Подьячий вовсе не желал, чтобы четки потянули за собой новый розыск. Черт их знает, что из этого розыска выйдет, хватило с Ивана Андреевича перстня «птичий клюв».

– Как не понять. Благодарствую… – тихо сказал Верещага. – Коли что… и отслужить могу…

– Ступай уж, слуга бесов, ступай.

Гроб привезли ночью и перенесли в сад, принадлежащий Ораз-Мухаммаду. Деревнин с Архипкой верхами сопровождали сани, в отдалении ехал Елка Одинцов с двумя молодцами – из тех, с кем не приведи бог встретиться на узкой дорожке. Если бы кто-то проявил излишнее любопытство к саням и укутанному в рогожи грузу – его бы так отогнали, что навеки бы закаялся любопытничать. Деревнин притворялся, будто не видит этих молодцов, усердно отворачивался, и они тоже держались от него подальше. Оставалось молить Бога, чтобы никогда не пришлось устраивать на них засаду и бросать их в тюрьму Земского двора.

Но обошлось без приключений. В саду уже была выкопана подходящая яма. Нельзя сказать, что к середине Великого поста земля так уж хорошо прогрелась и оттаяла, но, хотя и с трудом, яму углубили на три аршина.

Отправив Архипку к людям Ораз-Мухаммада, чтобы посидел там с ними, Деревнин пошел с воеводой в сад. Архипка же был очень рад попасть в общество мужчин, умеющих биться и кулаками, и на ножах, и камчой. Ему было обещано – когда земский ярыга. пожилой дядя Третьяк, оставит это ремесло, Архипку возьмут на его место. А уходить на покой дядя Третьяк собирался после Троицы. Ждать оставалось недолго.

– Будет ладно, – сказал, оценив труд, Деревнин. – А тело?

– Во льду сохраняется, – ответил воевода. – Сейчас уложат. Иван Андреич, прочитай какую ни есть вашу христианскую молитву. Знаю, что он не православный. Да совсем без молитвы нехорошо.

– Псалтирь разве почитать? – сам себя спросил подьячий. – Так ее при себе нет.

– У брата наверняка есть. Сейчас пошлю за ней. Брат сам привезет.

Деревнин вздохнул – меньше всего ему хотелось при свете слюдяного фонаря да под снегопадом разбирать строки Псалтири.

Отродясь он не бывал на таких похоронах – без отпевания, да еще в ночном мраке. Отродясь не правил ремесло пономаря. Но иного способа проводить безымянного незнакомца он не знал – да, пожалуй, иного способа не было.

– Пойдем в юрту, – сказал воевода. – Там мой Кадыр-Али-бек ждет нас.

Старый ученый муж грелся у очага. Он улыбнулся подьячему.

– Ассаляму алейкум! Тебе воздастся за то, что ты пришел хоронить этого человека. Мы, казахи, понимаем, что такое благодарность. Он спас одного из нас, а мы можем ответить лишь этим – проводить его туда, где приготовил для него место Аллах. – Кадыр-Али-бек вздохнул. – Знаю, знаю, что он – из неверных, все знаю. Но он отдал жизнь за одного из наших, а Аллах милостив…

– Когда же Аллах наконец и надо мной смилуется? – спросил Ораз-Мухаммад.

– Тебе тут неплохо живется. Но обстоятельства могут перемениться, и мы с тобой вернемся в родную степь, сынок. Ты еще будешь жарким летним днем скакать по степи во весь опор на самом лучшем аргамаке…

Деревнин оценил любезность – при нем казахи говорили о своих делах по-русски.

Из соседней юрты пришла Ази-ханум, за ней девочка несла поднос с угощением.

Деревнин уже знал: вот это белые шарики солоноватого курта, который готовят из творога, вот это красноватый жент из размолотого обжаренного пшена, с медом и изюмом, вот это – лебяжий пух под тончайшей поджаристой корочкой, бауырсаки на айране. В бурдючке – кумыс, напиток, к которому не так-то просто привыкнуть…

– Ассаляму алейкум, – сказала старуха и поклонилась.

Поклонился и Деревнин. Тогда она произнесла довольно длинное приветствие по-казахски.

– Бабушка говорит: ты у нас желанный гость, – перевел воевода.

И опять Ази-ханум заговорила, и опять воевода перевел:

– Если бы ты был нашей веры, она бы отдала за тебя одну из внучек.

Деревнин улыбнулся и снова поклонился.

Ази-ханум сказала еще что-то.

Ораз-Мухаммад невольно усмехнулся.

– Говорит – если бы она сейчас устраивала той, то сама поднесла бы тебе вареную баранью голову. Это честь для самого знатного гостя. Но сейчас не время устраивать той.

Подьячий отродясь такого не ел, но оценил любезность и снова поклонился.

– Садись, гость наш, – предложил Кадыр-Али-бек. – Дождемся Урака бин Джан-Арслана. А пока потолкуем. Ты обещал рассказать, как крымский хан брал Москву. Сейчас я устроюсь поудобнее и буду записывать.

Не очень-то хотелось Деревнину вспоминать те страшные дни и московский пожар, случившийся чуть ли не четверть века назад, да и не помнил он, чтобы обещал такое старику, но говорить пришлось.

Ждали ногайца долго. Деревнин, рассказывая, съел весь жент. Наконец князь Урусов прибыл. С ним был один из слуг, судя по лицу и бороде – природный русак, под мышкой он держал завернутую в кусок холста книгу.

Первый вопрос Деревнина к нему был: есть ли известия от Бакира с семейством?

– Да, через многие руки пришла грамотка, – ответил князь. – Они в одном из наших аулов. Пробудут там год или два, а дальше – как получится. Здоровы, довольны, Бакир зарабатывает тем, что учит детей красиво читать Коран. Это хорошее ремесло, подьячий. В степи таких людей ценят.

– Слава Богу, – сказал Деревнин. – А что, не вернется ли он к своему хану?

– Опасается. Полагаю, правильно делает. В ставке хана Тауекеля найдется, кому отомстить, Фатима-ханум многие травки у себя хранит. Вот Псалтирь.

Подьячий развернул холстину.

Видать, книгу подарил князю кто-то из государевых приближенных по случаю крещения. Она была увесиста, в деревянных досках, обтянутых тисненой кожей, с золотым обрезом, в высоту более полуаршина да в толщину – три с половиной вершка. Деревнин не был слаб, но представил себе, каково читать псалмы, держа перед собой пятифунтовую книжищу, и содрогнулся. Но отступать было некуда.

Он точно так же, как Ораз-Мухаммад, понимал долг перед безымянным человеком, сумевшим соблюсти евангельское требование: положи душу свою за други своя.

– Так что, ваши милости, пойдем, что ли? – спросил подьячий.

Все посмотрели на воеводу.

– Ступай ты вперед и начинай читать. Мне это слушать не подобает, – ответил Ораз-Мухаммад. – Мы чуть погодя придем. Даулет! Позови Жомарта – пусть возьмет фонарь и будет с подьячим.

Делать нечего – Деревнин взял книгу и вышел из юрты.

Гроб с телом уже стоял возле вырытой ямы.

Яма была нужной глубины, но не черна – ее дно покрывал слой безупречно белого снега, и в этом Деревнин увидел некий тайный знак, совпадавший с его мыслями об убитом иноземце.

Жомарт держал слюдяной фонарь так, чтобы Деревнин мог, нагнувшись, видеть лицо мастера Кита. Это было молодое и безмятежное лицо. Удивительно красивое лицо – как будто мертвый таким способом хотел показать живым, что он счастлив.

– Кит, – сказал Деревнин, – не ведаю, где ты, раб Божий Кит, в каких обителях, да и все тут у нас – с опозданием… А, сдается, сжалился над тобой Господь… Вот, что могу…

Он открыл книгу, на первой странице которой было изображение царя Давида, сидящего во дворце – как могли представить себе древние тот дворец иконописцы. Он собрался с духом, попытался отрешиться от всего земного и произнес обязательные для начала такого дела молитвы – «Отче наш», «Трисвятое», «Царю Небесный» и прочие. Затем он начал громко и внятно читать первый псалом: «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых…»

Тихо подошел ногаец, перекрестился и встал сбоку, заглядывая в Псалтирь. Видно, пытался как-то приспособиться к своей новой вере не только для того, чтобы государь с государыней видели его поблизости от себя на церковных службах…

Но ему этот труд пока что плохо удавался.

Деревнин негромко прочитал четыре кафизмы. Перелистывать тяжелую Псалтирь было страх как неловко, он дважды чуть не уронил книгу в снег. Жомарт держал фонарь на вытянутой руке, стараясь получше осветить страницы. Князь Урусов крестился невпопад. И тут пришли Ораз-Мухаммад с Кадыр-Али-беком.

– Уже довольно? – спросил воевода.

– Сам не знаю. Много в жизни повидал, таких похорон не случалось, – ответил подьячий.

– Так. Ты сделал, что мог. Теперь – я.

Он позвал своих людей. Они стояли поблизости с веревками и лопатами наготове.

Перед тем, как закрыть крышку гроба, Деревнин перекрестил бледное лицо. Глядя на него, так же сделал и ногаец.

Гроб медленно поплыл в глубь земную.

Три лопаты быстро закидали яму.

– Вот и схоронили, – сказал Ораз-Мухаммад. – Весной яблоня расцветет. Будет ему там хорошо.

– Да, – согласился ногаец. – В саду, под яблоней, а не гнить в степном овраге, славно…

– Сколько моих людей на войне полегло… Там, поди, одни кости остались… Даулет! Принеси мой кобыз и кусок кошмы. А вы ступайте в юрту.

– Пойдем, – шепнул князь. – Он хочет быть один.

И они пошли прочь из сада.

В юрте их ждали Кадыр-Али-бек и Ази-ханум.

– Он остался в саду? – спросил ученый.

– Да, у могилы.

– Бедный мой мальчик…

Деревнин не понял – отчего воеводу, который давно не младенец, старик назвал мальчиком. Понял ногаец – он знал, как осиротевшего тринадцатилетнего Ораз-Мухаммада Кадыр-Али-бек спешно увозил на север, в Сибирь, под покровительство хана Кучума. Тринадцать лет – возраст, когда дитя уже считает себя взрослым жигитом, но в душе у этого жигита может в любую минуту проснуться детский страх, а из глаз хлынут слезы.

– Слышите? – спросил Кадыр-Али-бек.

– Да, – ответил князь Урусов.

Из сада доносились печальные звуки кобыза.

Деревнин явственно увидел это картину – под густым снегопадом сидит у могильного холмика на кошме одинокий человек и ведет горестный напев, тоскливый и протяжный, истинно прощальный напев.

– Мне пойти к нему? – неуверенно спросила Ази-ханум ученого. Деревнин понял, как остро старая женщина ощущала сейчас одиночество своего любимца.

– Нет, не стоит, ханум. Он еще не выплакал все свое горе.

И тут уж Деревнин догадался.

Кобыз заменял мужчине, воеводе, главе семейства те глаза, из которых льются слезы. Уже не первый год заменял – и об этом прекрасно знал старый мудрый Кадир-Али-бек.

Все, кто был в юрте, молча слушали голос кобыза.

Напев степняка поднимался к небесам. Кобыз говорил: я могу только проводить тебя к великому Небу, к всеобъемлющему Тенгри, только проводить, раз уж не сумел спасти.

Деревнин вдруг понял речь кобыза. Звуки, как умели, передавали то же, что он сам сказал убитому: все, что могу…

С неба летели медленные белые хлопья, ложась плащом на плечи воеводы Ораз-Мухаммада, к небу поднимались звуки, все более походившие на человеческий голос, так что еще немного – и они впрямь сложатся в слова.

И вдруг почудился Деревнину летящий откуда-то сверху тихий звон – словно провели быстрыми пальцами по натянутым струнам.

Почудился – и пропал.