Jan Němec

Možnosti milostného románu

Мы еще жили порознь или только-только начинали совместную жизнь, но в ней не было пока никакой определенности, когда ты в очередной раз спросила, зачем ты мне нужна. Ты сидела в белом кресле возле книжного шкафа, над твоей головой слегка колыхались на сквозняке торчащие из книг цветные закладки, и ты спросила: «Почему ты хочешь быть со мной?» Вместо ответа я просто улыбнулся или даже ляпнул какую-то глупость, вроде того, что много будешь знать — скоро состаришься. Но на самом деле твой вопрос меня задел; мне было обидно, что ты и впрямь можешь подумать, будто у всего этого есть какая-то конкретная причина, которую я могу вытащить из Большой Картотеки Причин, показать тебе, а потом снова убрать на место — осторожно, будто возвращая карту в колоду таро. Почему мы вместе? Возможно, ты ждала, что я назову какое-то твое качество, которое казалось тебе особенно ценным (а вот мне оно вполне могло казаться несущественным), или расскажу о всяческих утехах, которые дарят мне блеск твоей юности и гитарообразные контуры твоего тела. Но я молчал и думал, что ты нужна мне не по какой-то конкретной причине, но что в этом есть, наверное, какой-то смысл, что так правильно, и больше тут добавить нечего.

Почему сейчас я возвращаюсь к нашему разговору, объяснить, пожалуй, будет непросто. Дело в том, что вопросы сердца обычно остаются без ответов, но, возможно, лишь неизбежно расходятся с ними по времени. Я видел, как ты, сидя в белом кресле, излучаешь тревогу, и тогда я взял с полки случайную книгу и открыл ее там, где страницы разделяла чернильно-синяя тесьма. Некоторое постоянство в отчаянии рано или поздно рождает радость. И у каждого из тех, кто в монастыре Сан-Франческо окружил себя красными цветами, стоит в келье череп, дающий пищу для размышлений… Что до меня, то если я чувствую, что в жизни моей происходит перелом, то не благодаря тому, что я приобрел, а благодаря тому, что утратил[1]. Я прочитал вслух фрагмент из «Записных книжек» Альбера Камю, но взбудораженный словами воздух тут же выпорхнул вместе с легким сквозняком через окно в сад и напитался там свежим запахом травы. Стало ясно, что мы получили ответ на какой-то другой вопрос, не на тот, который ты задала. Но теперь я знаю, что это был ответ на вопрос, который спустя несколько лет я задавал тебе снова и снова: «Почему ты от меня уходишь?» Однако ты молчала. Неужели ты тоже думала, что уходишь не по какой-то конкретной причине, но что в этом есть какой-то смысл, что так правильно, и больше тут добавить нечего?

Вот, собственно, и все. Я сразу сообщаю вам об этом, чтобы вы не слишком переживали. Мне хотелось лишь одного — вернуть прожитую нами историю.

В то утро я проснулся от собственного смеха.

Мне приснилось, что я катаюсь по улицам Брно на спине. Мои острые лопатки заканчивались маленькими колесиками, как у чемодана, а третье колесико, дребезжавшее по мостовой, помещалось где-то в районе крестца. Я старательно отталкивался ногами и мчался по пешеходному центру города, будто бы лежа на спортивных санях, но только головой вперед. Улицы из этого положения казались удивительно воздушными: небо раскинулось прямо надо мной, а доходные дома притворялись небоскребами. Правда, было одно неудобство — я не видел, куда еду, поэтому пешеходы либо отпрыгивали в сторону, либо широко расставляли ноги, чтобы я мог проскочить под ними, как шар сквозь крокетные воротца.

Я мчался по городу без особой цели, подобно какому-нибудь владельцу кабриолета в теплый субботний день. Но потом кадр сменился и оказалось, что я уже успел подобрать пассажира, а точнее, рыжеволосую пассажирку, которая, видимо, вовремя не заметила, что моя голова, едва не касаясь земли, несется прямо на нее со скоростью пушечного ядра. Теперь девушка сидела у меня на коленях, и я, приглядевшись к ней снизу, признал свое попадание вполне удачным — если учесть, что врезался я в нее буквально сослепу. Наше положение было не только приятным, но и выгодным: девушка могла рулить, а я — больше не бояться, что сломаю себе шею, налетев на дорожный столбик, или застряну подбородком в какой-нибудь вентиляционной решетке.

Мы неслись вниз по Пекаржской улице, когда я вдруг заметил то, что знал уже давно, но наяву до конца не осознавал. Весь город гулко резонировал, словно в пустотах под его мостовыми лежали огромные металлические пластины. Проезжал трамвай — и они отзывались басом, по тротуару стучали каблуки — и пластины звенели, как музыкальный треугольник; даже на брошенный окурок — и на тот они откликались. Я вдруг понял, что не наверху, а именно внизу записываются все наши шаги, промахи и скачки. Гигантская акустическая система преобразует наши движения в звуковые волны, которые окружают нас, хотя и находятся за пределами слышимости.

Может, теперь я их наконец слышу, потому что уши мои так близко к мостовой, подумалось мне в том сне, и я спросил у девушки, не слышит ли она тоже что-то необычное. Но девушка только рассмеялась в ответ и устроилась на мне поудобнее, так что взгляд мой слегка затуманился и сон вдруг стал напоминать сон из какого-нибудь фильма. Нам даже ногами отталкиваться было не надо: мы неслись вниз по инерции, колесики под моими лопатками крутились как заведенные, девушка на мне ерзала, ветер свистел в ушах, и Брно гудело так, словно лежало не в междуречье Свратки и Свитавы, а на дне тибетской поющей чаши.

Когда мы миновали больницу Святой Анны, меня стало одолевать беспокойство, знакомое во сне любому водителю: как же нам останавливаться на светофорах, если у нас нет тормозов? Но, к счастью, впереди зажегся зеленый; мы для верности прибавили скорость, проскочили перекресток и достигли кульминации на площади Менделя, свернув с дороги в какую-то кучу песка во дворе августинианского аббатства. Моя запыхавшаяся пассажирка принялась щекотать мне ребра, и от смеха я проснулся.

Какой смысл вставать, если главные события дня уже случились?

В то время я жил в квартире на Пелликовой улице. В престижном, так сказать, месте. Окна кухни выходили на зеленый склон холма Шпильберк, а из комнаты — единственной, но зато просторной — открывался вид на сад и на Старый город; вдобавок в хорошую погоду вдали просматривалось трехгорье Палавы. Это окно с широченным подоконником, где можно было, развалившись, читать, занимало всю стену, а напротив него располагался книжный шкаф. Точнее, два диковинных книжных шкафа, которые мне удалось вызволить из одной комиссионки на улице Цейл, — оба со скругленным верхом, похожие на двух белых китов: один — с зеркалом, удваивавшим пространство комнаты, другой — с дверцами такого замысловатого плетения, что рябило в глазах. Кроме того, в комнате были кровать и компьютерный стол, а на полу — белый шерстяной ковер, который, по словам продавца, должен был линять только первые две недели, но почему-то так и не бросил это дело. «На этом ковре он трахает своих девушек», — однажды шепнул мой отец своей матери, стараясь, чтобы я его не услышал. Да, все верно, его мать приходилась мне, как уж это водится в семьях, бабушкой. Она взглянула на меня вопросительно, а я почти незаметно покачал головой. Мне не хотелось объяснять ей, что будь оно так, мы с девушкой превратились бы в подобие белых мохнатых медведей. А главное — не было у меня никакой девушки.

Папе скорее следовало показать на компьютер и сказать: «Вот тут он сидит и пишет, как трахает на этом ковре своих девушек». Но даже и тогда он был бы прав только наполовину. В ту пору я писал в основном эссе для разных журналов и мудреные социологические статьи, которые моя требовательная аспирантура поглощала, как удав — белых мышек.

Я все-таки выбрался из постели и отправился на кухню заварить чай. Апрель был в самом разгаре, и на улице весна уже устроила свой яркий и душистый карнавал. Напротив дома, на Шпильберке, цвела сирень, и молодая фосфоресцирующая листва обрамляла, будто обведя их маркером, ветвящиеся схемы кустов.

Пока чай настаивался, я решил ненадолго заглянуть на работу, в издательство. В то время оно обитало в старом кирпичном здании, которое находилось на улице Радлас, в так называемом «брненском Бронксе»[2].

Мой путь лежал через центр города; в голове у меня все еще слабо отдавалось гудение, услышанное во сне. Стоило мне оказаться в Бронксе, как я тут же начал натыкаться на кучки подростков, которые шатались по улицам вместо того, чтобы сидеть в школе, — хотя какая там школа, когда на дворе весна; цыганские матроны высовывались из окон и, бранясь, перекрикивались через дорогу, но, может быть, эта ругань лишь чудилась моим белым ушам, а на самом деле цыганки просто строили общие планы на вечер. Бронкс был одним из немногих мест в Брно, где все буквально жили на улице. Здесь постоянно что-то происходило; правда, иногда бывало не совсем ясно, что именно. Однажды тут объявился черный «мерседес», и выскочившие из него четверо парней в брендовой одежде кинулись всей кучей в телефонную будку и принялись беспорядочно стучать по кнопкам; казалось, будто им срочно нужно выбраться из матрицы, — впрочем, их-то я как раз понимал. Или взять еще тот роскошный лимузин, который остановился как-то у обочины и из которого вышел человек в светоотражающем жилете работника коммунальной службы. Когда багажник вальяжно открылся, мужчина извлек оттуда не оскверненную пылью метлу и принялся неторопливо подметать тротуар; машина же так и стояла на аварийке. Ему что, назначили наказание в виде исправительных работ? Что он такого натворил? По утрам я обычно становился свидетелем одной и той же сцены: две маленькие облезлые собачонки на коротких поводках визжат на всю улицу и бросаются друг на друга, а мужчины, их выгуливающие, преспокойно курят и обсуждают результаты матчей. Что поделаешь, старые собачьи склоки, читалось в их невозмутимых взглядах.

Тем утром поводки перекрутились не на шутку, и я подумал — до чего же непросто будет их распутать! А главное: что станет делать вторая собака, когда первая околеет?

В ту пору редакция издательства представляла собой лабиринт невзрачных кабинетов. Свой я выкрасил в бирюзовый цвет, а на стенах развесил черно-белые фотографии танцовщиц, размытых в движении; эх, мои старые призрачные любови. Из окна открывался вид на полосатую фабричную трубу и заброшенное промышленное здание с чугунными оконными переплетами, внутри которого мое берлинское воображение рисовало лофты, музыкальные клубы, репетиционные залы и бог знает что еще.

Я включил компьютер и, пока операционная система переговаривалась сама с собой, отправился на кухню в очередной раз заварить себе чай. Там я обнаружил Мирека, пытавшегося убедить кофемашину налить ему хоть что-нибудь.

— Ну как, прочел рукопись Балабана[3]? — спросил я.

Ян Балабан по прошествии многих лет написал роман, лишь второй по счету, и все мы сгорали от любопытства.

— Он ее забрал, там есть еще над чем поработать, — ответил Мирек и стукнул утомленную кофемашину кулаком в бок.

— И как тебе?

— Начинается в приюте для собак — кончается в приюте для собак, — пожал плечами Мирек. — Я тебе потом пришлю.

Из кофемашины вдруг вытекло нечто, мало похожее на кофе.

— Эта рухлядь себе промывку решила устроить?! — изумился Мирек. — Издевается, что ли?!

— На твоем месте я бы убрал кружку. А как он его назвал-то, свой новый роман?

— То ли «Спроси у отца», то ли «Спроси у папы», — ответил Мирек, выплескивая из рекламной кружки какой-то типографии коричневую жижу; кофемашина тем временем продолжала давиться застрявшими кофейными крупицами. — Тебе как больше нравится? Он, правда, чужих советов не слушает, но все-таки.

— «У папы».

— Мне тоже. Но ему больше нравится «отца», это, мол, придает многозначности. Ну, типа «у Отца Небесного». Хотя книга, конечно, о его папе. Ладно, посмотрим, — закончил Мирек своей любимой фразой, которая означала, что решение отодвигается на неопределенный срок.

Между тем компьютер, пыхтя, загрузился. Я тогда только-только зарегистрировался в Фейсбуке и ко мне то и дело стучались в друзья. Я еще пытался держать свой аккаунт под контролем: отклонял запросы от незнакомых личностей, если, конечно, это не были незнакомые девушки, или, по крайней мере, пытался выяснить, что это за люди. Будучи новобранцем, я не успел еще выработать в себе зависимость от этой синей вселенной и потому быстро закрыл Фейсбук, открыл пустой «ворд» и до самого обеда перепечатывал интервью с Владимиром Микешем, переводчиком «Божественной комедии», которое записал неделю назад.

В те годы на Цейле имелся вегетарианский ресторан. Долго он там не протянул, видимо, потому, что на его вывеске стояли рядом два слишком длинных слова. Похожая судьба ожидала кофейню, которая позиционировала себя при помощи слогана «Хороший кофе в плохом районе», — но даже эта шутка не помогла ей выжить.

Я сбежал по лестнице в полуподвал, где располагалось тогда «Вегалите». Романа еще не было. Мы с ним частенько обедали вместе: когда-то учились в одной гимназии, а недавно он начал встречаться с моей подругой из Академии Яначека — вот пазл и сложился.

Дело в том, что помимо социологии я изучал еще и театральную драматургию в Академии музыкальных и сценических искусств имени Яначека. Это такое учебное заведение, куда двадцатилетний актер мог заявиться после ночи, проведенной в знаменитом круглосуточном баре по соседству, и, рыгнув, возгласить: «А теперь слушайте меня, вы, ублюдки: однажды нам всем придется отвечать за свою преждевременную смерть».

— Ярда, что ты опять несешь?

— Я?! Ну ты и козел! Это же Антонен Арто…

— Что, правда?

В общем, моя первая альма-матер и Академия кое-чем разнились. Если на социологическом факультете взращивали критическое мышление и пожинали интеллектуальный скепсис, то на театральном «воспитывали творческих личностей», как бесхитростно выразился в самом начале нашей учебы один из преподавателей.

Это воспитание имело, естественно, свою специфику, заключавшуюся прежде всего в том, что воспитывать творческую личность могла только другая творческая личность; ученик получал посвящение от учителя, как в тибетском буддизме. От факультета социологии Академия отличалась чуть более свободным духом и намного более индивидуальным подходом, хотя воспринять эти добродетели удавалось не всем. Как ни парадоксально, главная трудность состояла в том, что из некоторых адептов творческие личности вылуплялись слишком быстро, как попкорн из кукурузных зерен в микроволновке. Так что буквально в начале второго курса не в одной студии приходилось поднимать потолки, чтобы этим личностям хватало там места и не приходилось горбиться.

Процесс обучения в Академии в общем-то сводился к эпизодическому подбиранию крох святости со стола безумца.

Например, изредка у нас объявлялся русский режиссер, настоящий богатырь, который всю жизнь разъезжал между Москвой и Петербургом, а теперь, прямо как Наполеон на Эльбу, оказался временно сослан в Брно[4]. Первым делом он запрещал студенткам ходить на занятия в джинсах и кедах, потому что актриса прежде всего должна быть красивой, так что на будущее — только платье и туфли на каблуке. Введя эти ограничительные меры, от которых мои прошаренные друзья с отделения гендерных исследований пришли бы в неописуемый ужас, он пускался репетировать с нами Достоевского, куря одну за другой прямо в аудитории сигареты и рассуждая о том, что значит ставить Федора Михайловича в мире без Бога. Непосвященному могло показаться, что это значит беспрерывно курить и бросать на местную версию Настасьи Филипповны пылкие взгляды, которые при всем старании нельзя было счесть режиссерскими указаниями. Но именно в этом-то и состояло преимущество Академии. Здесь все еще задавались по-настоящему важными вопросами, уже не интересовавшими социологию; правда, платой за это была терпимость ко всяким побочным эффектам, сопровождавшим безуспешные поиски ответов на те самые вопросы, — к болезненному нарциссизму, разнообразным пагубным привычкам, хронической депрессии, а в более легких случаях — к несносному самодовольству и неискоренимой бестактности. Прямо-таки сборная Парнаса в привычном основном составе.

В этом смысле сильное впечатление произвел на меня один семинар, который — так уж получилось — тоже вела режиссер из России. Дама с волосами цвета воронова крыла со скрипом поднялась по деревянным ступеням в наше гнездо, пристроившееся под самой крышей, села на обшарпанный стул, задумчиво поглядела на верхушки церковных шпилей и произнесла: «По-настоящему изменить человека могут только любовь и смерть. Слышите, дети? Любовь и смерть — ничто другое вас не изменит. Ни о чем другом и говорить не стоит. Лишь любовь и смерть — уж поверьте». После этого глаза ее наполнились слезами, и пара, которая длилась всего несколько минут, завершилась.

Наконец дверь распахнулась и Роман плюхнулся на стул напротив меня.

Сорри, у меня сегодня была инспекция. Ты уже заказал?

— Тебя ждал.

— Решил, что будешь? — спросил он, погрузившись в меню.

— Не знаю, или вегетарианский шашлык, или, может, фалафель.

— Я буду шашлык, — объявил он. — Ну что, ты на сегодня все?

— Да вроде да. Я интервью перепечатываю, этим и дома можно заняться. А ты?

— Надо бы отчет написать. Опять пластиковые окна там, где можно было отреставрировать деревянные, — ответил он, недовольно покачав головой.

Роман выучился одновременно на архитектора и на юриста. Теперь он работал за смешную зарплату в комитете по охране памятников и вел нескончаемый бой с новоделом, визуальными загрязнениями и огороженными террасами кафе, выстеленными зеленым ковролином.

— Ты лучше скажи, как там Ева? — спросил я о своей бывшей сокурснице и новой девушке Романа. — С тех пор, как вы начали встречаться, я о ней ничего не знаю.

— Она все еще в Польше, премьера через пару недель. Надеется, что мы с тобой опять приедем.

— Ну, и как у нее дела?

— Мы созваниваемся ночью по Скайпу, раньше она не может, — пожал он плечами. — Слушай, она и в Академии такой была?

Мне не хотелось рассказывать Роману, какой была Ева в годы студенчества. Мы с ней даже жили вместе одно время, и я знал, каково это — ждать до полуночи, пока она ненадолго освободится.

— Твоя девушка в двадцать шесть лет работает в Польше режиссером Национального театра, тебе грех жаловаться, — упрекнул я его. — И по Скайпу, кстати, сейчас чем только не занимаются, вы бы тоже могли поэкспериментировать.

Роман ухмыльнулся, а мне вдруг вспомнилось:

— Слушай, я сегодня такой сон видел…

— Чемодан на колесиках, который прямо на улице оседлала рыжая незнакомка, — да, такое нечасто показывают.

— Весна, что поделаешь. А главное — вокруг нас все так и пело! Настоящая harmonia urbis!

Мы оба закончили классическую гимназию и из восьми проведенных там лет семь изучали латинский язык, так что теперь могли общаться на латыни даже в вегетарианском ресторане посреди брненского Бронкса.

— Где-то в семидесятых как раз на Пекаржской ушла под землю целая трамвайная остановка вместе с людьми, — сообщил Роман. — Понятно, почему ты услышал эту музыку, там же внизу сплошные пустоты. Странно, правда, что ты не разобрал воплей женщины, которая тогда погибла.

— Серьезно, что ли? — удивился я, прожевав кусок.

— Да это же самое знаменитое местное предание — ну, вернее, городская легенда. В общем, остановка провалилась прямо напротив больницы. Люди ждут себе трамвая, а тут — бац! — и под ними разверзается пропасть. Туда угодили мужчина и женщина, мужчину пожарники вытащили, а женщина исчезла. Ну, не было ее в этой трясине. Засосало, короче. Там вырыли восьмиметровую яму — и все равно никаких следов. Останки нижней части тела нашли где-то в начале девяностых, когда разгребали нелегальную свалку возле слива в реку. А чуть позже на берегу Свитавы обнаружили череп.

— Это что, страшилка такая?

— True story, — ухмыльнулся Роман. — Нижнюю часть тела даже удалось идентифицировать. Если я правильно помню, по брюкам со странными вставками между штанинами, — продолжал он, не обращая внимания на мой недоверчивый взгляд. — Погибшая была женщиной в теле, и ее муж вспомнил, что ей приходилось вшивать в брюки специальные клинья.

— То есть мы с тобой за обедом обсуждаем женщину, которая провалилась под землю и вшивала клинья между ног? — уточнил я.

— Ну да. Вот по этим необычным штанам ее и опознали.

— А на том черепе, что нашли на берегу Свитавы, сохранилась рыжая прядь, накрученная на бигуди…

— Об этом не слышал, — ответил Роман, скомкав салфетку и бросив ее на тарелку.

Мы вышли на улицу, на резкое апрельское солнце, и зажмурились. Не успели еще наши глаза, ослепленные ярким светом, к нему привыкнуть, как мимо нас проехала на самокате девушка, чьи голени были похожи на двух рыбин.

— Я уж и не помню, когда в последний раз видел на Цейле такую красоту, — заметил Роман.

Мы вместе дошли до центра и распрощались возле Библиотеки имени Магена. Роман отправился писать свой отчет о состоянии мира, в котором деревянные окна заменяются на пластиковые, потому что производить новое дешевле, чем ремонтировать старое. А мне вдруг захотелось зайти в библиотеку и подняться в музыкальный отдел. Это был настоящий оазис посреди города, место, где можно на несколько часов уединиться в наушниках, — а весь мир тем временем пускай себе вертится как сумасшедший, раз ему так нравится; хотя я бы на его месте давно бросил это занятие. Обычно я набирал по пять-десять альбомов в зависимости от настроения и, опустившись в винтажное кресло, надевал большие студийные наушники. В тот раз мне под руку попался новый альбом американского «Кронос-квартета» — лиричные аранжировки песен из болливудских фильмов; заодно я взял и несколько других их дисков.

Я как раз слушал струнные квартеты Альфреда Шнитке, когда на телефоне, лежащем рядом с проигрывателем, высветилось сообщение. «Кронос» играл Шнитке настолько неистово, что я подумал, а нельзя ли смычком подгонять скаковую лошадь на финишной прямой? — и тут же прочел: Может, ты уже знаешь — Ян Балабан умер. И когда я во второй раз прочел сообщение, там было то же самое: Может, ты уже знаешь — Ян Балабан умер. И в третий раз тоже.

iDnes.cz, 20 декабря 2017, 16:04

20-летняя американка из штата Миннесота в погоне за интернет-славой выстрелила в грудь своему бойфренду. Тот держал перед собой книгу.

Инцидент произошел в июне этого года. Монализа Перес из города Холстад в Миннесоте застрелила Педро Руиса, отца ее двоих детей, из золотого крупнокалиберного пистолета Desert Eagle. Пара рассчитывала, что пуля не пробьет книгу, которую Педро держал перед собой. Эта ошибка стоила Руису жизни. Как сообщает The New York Times, 22-летний молодой человек скончался на месте.

По словам Перес, выстрел был совершен с расстояния примерно в 30 сантиметров. Толщина книги составляла чуть меньше 4 сантиметров. Девушка призналась, что поддалась на уговоры после того, как Руис показал ей другую книгу, в которую выстрелил накануне. В первый раз пуля насквозь не прошла.

За несколько часов до инцидента Перес написала в Twitter: «Мы с Педро собираемся снять одно из самых опасных видео за всю историю. Это его идея, а не моя».

Пара вела свой YouTube-канал, куда выкладывала пранки, обычно безобидные. На одном из видео Руис залезает на дерево и падает. На другом Монализа предлагает своему бойфренду пончик, посыпанный детским тальком вместо сахарной пудры. Тетя Руиса сообщила журналистам, что пара искала популярности, поэтому снимала все более безумные ролики.

На судебном заседании, состоявшемся в пятницу, Монализа Перес признала свою вину. Согласно американскому источнику, девушка, в соответствии с досудебным соглашением, может провести полгода в тюрьме и 10 лет будет находиться под административным надзором. Кроме того, ее могут пожизненно лишить права владеть огнестрельным оружием. Окончательный приговор будет вынесен в феврале. Максимальный срок наказания предусматривает 10 лет лишения свободы.

«Не знаю, о чем они думали. Я не понимаю это стремление молодого поколения ухватить свои пятнадцать минут славы», — прокомментировал случившееся Джереми Торнтон, шериф округа, где произошел инцидент.

Несмотря на все старания, мне так и не удалось выяснить, какая именно книга не смогла спасти Педро Руиса от смерти. Известно только, что толщиной она была чуть меньше четырех сантиметров, значит, если плотность бумаги составляла стандартные 80 г/м², то в книге было около четырехсот страниц[5]. Военный роман? Сборник духовных песнопений? Притчи царя Соломона? Комикс? Мы даже не знаем, была ли она в твердом переплете или в мягкой обложке, не слишком уместной для подобного эксперимента. Тем не менее автор вот этого вот романа забеспокоился и решил из соображений безопасности включить в него несколько лишних глав, в общем-то не представляющих никакой особой ценности, — и перед вами как раз одна из них. Согласно прогнозу компьютерной модели, пуля, выпущенная любимым существом из крупнокалиберного пистолета указанной марки, должна застрять в последних страницах книги. В процессе лабораторных экспериментов пуля повредила задний переплет только в трех случаях из ста и только в одном случае достигла груди волонтерки из числа книжных блогеров. Рана была поверхностной, блогерша сфотографировала ее несколько раз на свой айфон, после чего сотрудники издательства оказали девушке первую помощь.

Впервые я встретил Нину в день похорон Яна Балабана.

Последний апрельский день 2010 года выдался необычайно ясным. Когда утром я торопился на поезд, небо уже казалось выкроенным из цельного полотна голубого атласа. Это абсолютно не сочеталось — атомный взрыв весны, опаливший светом лица прохожих, и смерть Балабана. Похороны отделяла от нее ровно неделя. Она прошла в какой-то суете и тревоге, от которой я не избавился даже тогда, когда взирал в окно купе на склады и свалки, составляющие пейзаж предместий.

В один из дней той беспокойной и бездарной недели я сидел в аспирантском кабинете на факультете социологии, тупо уставившись в экран компьютера. Из электронного тумана наплывал на меня JSTOR, продукт международного академического сотрудничества, задуманный, по-моему, в Принстоне и постепенно распространивший свои благодеяния на университеты второго, третьего и прочих миров. Задаешь в строке поиска, скажем, social action theory — и база данных мгновенно выдает тебе список релевантных текстов за последние сто лет. Остается только спросить себя: есть ли смысл добавлять к этому списку что-то еще?

Меня не особо радовало, что от экрана издательского компьютера я перехожу к экрану компьютера в аспирантском кабинете, что на обоих экранах у меня одновременно открыто десять вкладок и что в этом и состоит, по сути дела, моя работа. Я чем дальше, тем больше чувствовал себя Великим Компилятором. С тех пор как компьютер, подключенный к интернету, стал основным рабочим инструментом на подавляющем большинстве кафедр, во многих научных сферах поселилась иллюзия, будто новые знания зарождаются исключительно in vitro. Неудивительно, что жалюзи в нашем кабинете для аспирантов почти всегда были опущены. Нам, молодым социологам, совершенно не нужно было знать, что происходит снаружи, к тому же из-за солнечного света экраны бликовали. Большинство аспирантов что-то заполняло в вечно голодной информационной системе университета или листало Фейсбук. Тогда все еще думали, будто Фейсбук — это место для тупой прокрастинации, не догадываясь, что именно там зарождаются их блестящие карьеры политических комментаторов, консультантов по маркетингу или инфлюенсеров.

С самого начала было понятно, что большинство из нас не задержится надолго в этом кабинете с закрытыми жалюзи. Аспирантской стипендии хватало примерно на неделю, поэтому все где-то так или иначе подрабатывали. Те, кто вовремя бросил аспирантуру, пользовались на бирже труда преимуществом: им не надо было в будущем доплачивать за степень.

Я просматривал JSTOR ради того, чтобы написать доклад для конференции. На тему социального протеста в цифровую эпоху. В новом окне я открыл свою статью на аналогичную тему:

И так далее.

Я заблокировал экран компьютера и вышел прогуляться по галерее, опоясывающей атриум. Внизу как раз проходило какое-то мероприятие и стоял гул, как в улье. Собственно все это здание было истинным домом трудолюбия. Каждый спешил куда-то по своим делам, люди в коридорах вежливо здоровались друг с другом, иногда даже обращаясь по имени, но почти не останавливались. Все встречи здесь назначались заранее, будь то заседание кафедры или собрание студенческих проектных групп, которые рассаживались за круглыми столиками в атриуме.

В этих проектных группах неизменно встречались одни и те же типажи. Студентка психологии анорексичного вида с рюкзаком, усыпанным значками, сохранившимися еще со средних классов школы и позволяющими восстановить короткий путь интеллектуального развития их владелицы. Солидно одетый студент международных отношений с портфелем, повесивший свой пиджак на спинку стула, — студент, который раньше остальных понял, что мир в итоге принадлежит тем, кто позабыл чувство неловкости. Социологи, явно знакомые с классическим трудом Георга Зиммеля «Философия моды» и намеренно одевавшиеся так, чтобы ничего о себе не сообщать; хотя, возможно, они выбирали себе безликую одежду неосознанно, от стыда перед четырнадцатилетними рабочими бангладешских текстильных фабрик. Студенты гуманитарной энвироники с деревянными браслетами на запястьях, в толстых свитерах, связанных какой-нибудь старушкой, живущей на границе Моравии и Словакии, с ноутбуками, облепленными логотипами «Гринписа» и «Эмнести интернешнл». И наконец, шумные журналисты, у которых даже футболки — и те с надписями, потому что там, где не выражено какое-то мнение или позиция, место пропадает зря.

Это все, конечно, стереотипы, но нужно же было на что-то опираться. Впрочем, даже вооружившись стереотипами, я не очень понимал, кто такие эти двадцатилетние. У них не было никакого общего опыта, который бы их объединял и определял. Естественно, они пользовались одними и теми же гаджетами, имели аккаунты в соцсетях, вели более или менее одинаковый образ жизни, но все это скорее формировало их внешнее сходство и заражало нарциссизмом малых различий, как выразился где-то Фрейд.

Я был старше их лет на восемь — вполне достаточно для того, чтобы чувствовать себя представителем другого поколения, хотя между ними и мной не было принципиальной разницы.

Я дважды обошел атриум и, взяв кофе в автомате, вернулся к компьютеру. Под клавиатурой лежали материалы для просеминара, который мне как аспиранту приходилось вести. На этой неделе мы разбирали Фуко. Среди студентов был один незрячий. И когда я спросил, почему иногда интереснее изучать знание о какой-то вещи, чем саму вещь, именно этот студент ответил: «Потому что наше знание о вещи — это и есть ее сущность».

В рамках семинара о Фуко это было прекрасное замечание, но теперь, сидя в поезде, который вез меня на похороны Балабана, я вспомнил те слова и усмехнулся: когда в жизни случаются действительно серьезные вещи, им все равно, что мы о них думаем.

До похорон в Остраве мне еще предстояло выступить на каком-то семинаре творческого письма в оломоуцком университете. Когда я сошел с поезда на вокзале в Оломоуце, утро все еще не кончилось. Пассажиры устремлялись по подземному коридору в сторону вокзального вестибюля и оказывались лицом к лицу с теми, кто стоял перед табло отправления и караулил, пока высветится номер их платформы. Со стороны могло показаться, что это такая игра в «гуси-лебеди», а обе команды здесь — только лишь друг друга ради. Впрочем, прибывшие быстро миновали ожидающих и выпорхнули наружу, провожаемые равнодушными взглядами голубей, примостившихся под крышей внутри вокзала.

Я направился на кафедру богемистики. В моей душе расцвел бутон, и мир вдруг стал похож на сон, — гласила выведенная черным маркером по белому кафелю надпись, которую я прочел, справляя нужду перед тем, как идти на семинар.

В аудитории за столами, составленными буквой «П», сидело человек пятнадцать студентов — в основном первокурсники и второкурсники. Пока преподаватель меня представлял, я раскладывал на кафедре книги и распечатки студенческих рассказов и оглядывал собравшихся. Большинство девушки, но было и несколько парней, которые на первый взгляд вполне соответствовали привычному, слегка уже замусоленному представлению о слушателе филологического факультета. Студентки выглядели скорее как школьницы, чем как женщины, вступающие во взрослую жизнь, их внутренний мир еще не отразился на их лицах, да и внешний не успел оставить там особой печати. Одна девушка была хрупкая и тощая, с колечками кудряшек, благодаря которым она занимала чуть больше места в пространстве; другая чересчур увлекалась черным цветом разной степени застиранности. Справа от кафедры сидела блондинка в красной футболке и с диковатым каре — спереди волосы были намного длиннее, чем сзади, так что по плечам ее скользили два острых угла. Помимо нее мое внимание привлек еще парень с умным, несколько ироничным взглядом, в футболке с надписью Eat pussy not animals.

Преподаватель упомянул, что мой сборник рассказов «Этюд в четыре руки» был недавно номинирован на премию Иржи Ортена[6]. Блондинка трубно зевнула, словно в жизни нет ничего скучнее «молодого писателя, который ради нас проделал такой путь», как торжественно заявил профессор.

Рассказы, прилетевшие накануне мне на почту, за одним-двумя исключениями ничего из себя не представляли. Парочка жутких автокатастроф, немного секса и случившееся в оломоуцкой церкви чудо, суть и смысл которого так и остались невыясненными. Хотя тексты эти писали богемисты, в них собралась богатая коллекция орфографических ошибок, а стиль сочинений не раз заставлял меня подозревать, что возникло какое-то недоразумение и я получил на почту домашние задания по чешскому как иностранному.

И все-таки мне было любопытно, кто из студентов какой рассказ написал, и я исподволь соотносил лица с текстами. Каждый из них я коротко комментировал, и временами из этого рождалась вымученная дискуссия. Широко зевнувшая блондинка оправдала мои ожидания: она действительно оказалась самой языкастой.

По крайней мере так было до тех пор, пока не дошла очередь до ее рассказа.

— У меня было мало времени, — сообщила она, прежде чем я успел что-то сказать. — Я писала это в последний момент.

Мне сразу вспомнился ее мейл.

— Ага, так значит, это вы отправили мне письмо без темы, без обращения, без текста и без подписи. Видимо, все силы ушли на рассказ?

— Еле-еле смогла вложение прикрепить, — ответила блондинка, и по аудитории пронесся смех.

В рассказе говорилось об обиде, нанесенной героине учительницей гимназии; правда, там еще и отец замешался. Взяв эти две страницы, я прочитал свой накарябанный внизу комментарий: ТЕКСТ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ, МЕСТАМИ ДАЖЕ САМОБЫТНЫЙ, НО ХАЛТУРНЫЙ.

— Когда я читал, мне показалось, что вы описываете реальный случай, произошедший с вами, — закинул я удочку.

— Не парьтесь, — ответила она. — Я вообще записалась на этот курс только потому, что здесь можно кредиты на халяву получить. Так мне сказали.

Я с любопытством поглядел на преподавателя. Тот, откашлявшись, произнес:

— Но я рад, что вы с нами.

Еще бы вы не радовались, говорил ее взгляд; я, по крайней мере, расшифровал его именно так.

— И все-таки, — попытался я зайти с другой стороны, — в вашем рассказе что-то есть, хотя и видно, что он скроен наспех. Мне показалось интересным ваше внимание к рассказчице. По-моему, вы хотите этим что-то сообщить. Посвяти вы работе чуть больше времени, может, вы и сами бы поняли, что именно намеревались сказать. И тогда смысл рассказа открылся бы и читателю.

Она пожала плечами и неохотно кивнула.

Я решил немного ее помучить:

— Ну а теперь вам все-таки придется сформулировать, о чем конкретно вы написали рассказ.

— Да чего тут формулировать, — ответила она и едва ли не устало подперла лицо ладонями. А может, просто почувствовала, что на щеках выступает румянец, и захотела его спрятать? — Это как если бы вы у меня спросили, что хотел сказать автор. Так ведь уже сто лет не делают.

Я заглянул в распечатку, чтобы освежить в памяти имя студентки.

— Ну и как же, Нина, по-вашему, следует делать?

— Понятия не имею. Кстати, а не могли бы вы объяснить, например, разницу между сюжетом и фабулой? — спросила она, и несколько богемисток засмеялось. — Это у многих любимая тема.

Я пробежался по оставшимся работам (оказалось, что чудо в оломоуцкой церкви лежит на совести русского танка[7]) и, наконец, подобрался к самому главному.

— Вообще-то я здесь проездом, — сказал я, взяв в руки книгу в зеленой суперобложке. — Дальше я еду в Остраву на похороны Яна Балабана, который тоже когда-то изучал богемистику в Оломоуце. И, кстати, именно здесь он написал свои первые рассказы.

Студенты притихли.

— Кто-то из вас читал Балабана?

Поднялась одна рука, потом ее нерешительно поддержала вторая; впрочем, обе они принадлежали парню с умными глазами.

— Значит, сейчас мы это исправим. Сначала я планировал читать вам что-то свое, но сегодня все наше внимание Балабану. Я выбрал рассказ из сборника «Мы, наверное, уходим».

Я нашел страницу пятьдесят шесть, на которой начинался рассказ Pyrhula pyrhula[8]. Выйдя из-за кафедры, я обвел взглядом аудиторию, а потом принялся читать: Поднимаясь на перевал, он с трудом переводил дух. Косогор, поросший желтой травой, был настолько крутым, что он легко бы коснулся тропы, чуть наклонившись вперед. С каждым шагом он оказывался все выше, как будто взбирался по трапу или стремянке.

Время от времени я отрывал взгляд от книги, стараясь уловить настроение в аудитории. Когда я в очередной раз поднял глаза и посмотрел на блондинку с диковатым каре, то заметил, что она разглядывает мое колено, где на джинсах у меня была небольшая дырка. Наверное, она думает, с какой это стати я еду на похороны с рваным коленом. Я и сам, одеваясь утром, зацепился взглядом за эту дырку. Ладно, сказал я тогда себе, Балабан ведь тоже не в костюме ходил. Но чужой взгляд не похож на собственный, и дырка вдруг раззуделась.

— Знаете ли вы, почему рассказ называется Pyrhula pyrhula? — спросил я после того, как закончил читать и в аудитории воцарилась тишина.

— Потому что это латинское название снегиря, который там упоминается, — ответил кто-то.

Мне самому пришлось специально это выяснять, и я не ожидал, что получу правильный ответ.

— Что ж, теперь я не знаю, кому вручать главный приз — автору лучшего рассказа или вам за исключительные среди богемистов познания в области орнитологии.

— Одному дайте вашу книгу, а другому — Балабана, — подала голос блондинка.

— Неплохая идея, — сказал я. — Но в таком случае у меня ничего не останется для вас…

— А я ничего и не заслужила, — возразила она. — Возьму потом почитать.

— «Этюд в четыре руки» или Балабана?

— Там видно будет, — ответила она неопределенно и вместе с остальными начала собирать вещи.

Когда она выходила из аудитории, я проводил ее взглядом, но она так и не обернулась. Сверкнула в дверях своей красной футболкой — и была такова.

Перед зданием факультета меня уже ждала машина с коллегами из редакции. Дорога, ведущая на север, была пустой и стремительной. Мы говорили о том, как быть с последней рукописью Балабана, и о том, что надо бы выпустить собрание его сочинений.

Спустя час мы припарковались у отеля «Империал» и решили, что дальше к Евангелической церкви Христа на площади Яна Гуса пойдем пешком. Я достал из багажника погребальный венок и накинул его на плечо, как лямку рюкзака.

Острава в пятницу после обеда уже расслабилась в ожидании выходных, и никто из прохожих, казалось, не проявлял к нам никакого интереса. Мы шли через центр, и я поймал себя на том, что сую перекинутый через плечо венок под нос всем встречным, чтобы они хотя бы прочитали надпись на ленте.

Впрочем, я же знал (именно благодаря Балабану), что Острава — равнодушный город.

У входа в церковь уже собирались люди. Некоторые затягивались последней перед церемонией сигаретой. Я взял венок в обе руки и, пройдя через неф, поставил его рядом с гробом из светлого дерева. Потом опустился на скамью и огляделся по сторонам. Слева сквозь высоко посаженные арочные окна проникали внутрь полосы света. За гробом, усыпанным цветами, сиял крест с непропорционально длинной вертикальной перекладиной. За ним горели электрические свечи; такие же свечи опоясывали люстру, свисавшую на длинной цепи над катафалком. Пресвитерий и неф разделяла арка, к которой, словно гнездо, лепилась кафедра. На арке оранжевыми буквами была выведена цитата из «Послания к Евреям»: Иисус Христос вчера и сегодня и вовеки Тот же.

Все мне казалось каким-то невыразительным. Достойным, но невыразительным. И только когда к гробу подошел сын Балабана, утопавший в плохо сидевшем на нем костюме (вполне возможно, отцовском), похороны обрели некий свой облик.

Петр Грушка сообщил присутствующим, что вот мы и здесь[9].

Кто-то зачитал последнюю эсэмэску Балабана.

Пепа Клич сыграл на виолончели[10].

И плоть стала словом, подумал я. Эту надпись можно выгравировать на могиле любого писателя. Но Балабану она подходит особенно.

«Нина, а ты-то что обо всем этом думаешь?» — неожиданно вспомнил я о ней прямо посреди церемонии. Потому что смерть смертью, но уже сегодня вечером я буду воображать, как ты упираешься своими длинными руками в кафельную стенку университетского туалета, а я стою сзади и приникаю к тебе.

Прежде чем закрыть глаза, ты увидишь эту надпись.

Я стоял перед своей участковой докторшей — та проводила профилактический осмотр. Мне было тогда лет одиннадцать. Проверку слуха и зрения я уже прошел и теперь разделся до пояса, чтобы врач могла посмотреть, как развиваются мои скелет и мышцы и послушать стетоскопом дыхание и сердце. Я дрожал от холода и с тревогой ждал, когда она заглянет мне в трусы, потому что на каждом профилактическом осмотре мальчикам профилактически заглядывали в трусы.

Врач механически делала свою работу и вдруг равнодушно спросила меня, как, видимо, спрашивала каждого пациента: «А кем ты хочешь стать?»

За все те годы, что я туда ходил, я сменил множество профессий, но запомнил лишь одну-единственную, как раз эту: «Я хочу стать философом», — заявил я уверенно в свои одиннадцать лет. Врач взглянула на меня удивленно — она словно бы не ожидала, что осматриваемое ею детское тельце кому-то принадлежит, — но потом все равно взялась за резинку моих трусов, так, точно придвигала к себе неодушевленный предмет. «Яички опущены», — сообщила она медсестре, проверив гнездо между моих ног; сестра внесла запись в карту, и теперь я два года мог развиваться спокойно.

«Такой шпингалет — и уже философ», — смеялись обе эти женщины за дверью, пока мы с мамой одевались в приемной.

Что еще здесь осталось неизведанным? Я сижу на скамейке, на которой всегда тебя ждал, и стараюсь отыскать что-то, о чем могу рассказать только я. Приятно, конечно, подставлять лицо солнцу, но нет, это точно не погода, ведь погода соответствует прогнозу и метеорологическим моделям, так что описывать ее смысла нет. Прохожие пересекают площадь в разных направлениях[11]; вот площадь я, пожалуй, мог бы запечатлеть, не будь она уже запечатлена — на кадастровых картах, на снимках, на пленке, причем во временной перспективе. Я мог бы описать фасады окружающих меня домов, но и для них уже готовы визуализации, архитектурные чертежи и всякие планы инженерных коммуникаций. Прямо передо мной — фонтан с опоясывающими его стихами Яна Скацела, можно было бы процитировать их и даже продекламировать, но они многажды напечатаны в других книгах. За моей спиной лает собака, которую кто-то ненадолго тут привязал, — так сказать, фрагмент природы, — но за последний год в мире было написано штук шестьсот диссертаций о собаках и еще около пяти тысяч научных статей. А уж о ребенке у фонтана даже упоминать не стоит: его миловидное личико являет собой поле битвы для экспертов, педиатров, развивающих психологов, педагогов, диетологов, юристов и образовательных консультантов, которые, используя родителей как копировальную бумагу, впечатывают свои знания в детское тело.

Все это, однако, — прежний старый мир, материальная основа, пень, лишь недавно поросший свежим цифровым лишайником. Разумеется, я мог бы рассказать о людях, но у каждого второго лежит в кармане смартфон, который знает о своем владельце более чем достаточно и отправляет информацию о собственном местонахождении сразу нескольким приложениям, а те по определенным алгоритмам связывают ее с другой — например, со сведениями о досуговых или сексуальных предпочтениях остальных пользователей платформы для знакомств. О каждом человеке имеется невероятный объем данных, к которым у него нет доступа. Люди в лучшем случае дают расплывчатое согласие на сбор и обработку этой информации, а уж проводятся они безо всякой расплывчатости. Настоящее помешательство на почве описаний, вокруг сплошные бинарные коды, списки скриптов и алгоритмы, которые пашут как проклятые, а не как та кучка рабочих, что стоят в сторонке, опираясь на лопаты и разглядывая проходящих мимо девушек. Потенциально треугольник этой площади уже запечатлен в исчерпывающем междисциплинарном исследовании — надо лишь умело скомбинировать данные или даже сразу написать программу, которая потом проделает то же самое со всеми площадями мира. Так оно и есть — я сижу на скамейке в центре идеально описанного пространства, и если бы я сидел на какой-либо другой скамейке в этом мире, ничего бы не изменилось. Это был ужасно длинный цивилизационный проект, начавшийся с изобретения письменности и закончившийся созданием Web 3.0, и на сегодняшний день транскрипция реальности фактически завершена. Следующий неизбежный шаг — какая-либо ее трансформация: через вмешательство в генетический код, с помощью био-, нанотехнологий и кибернетики или при участии виртуальной реальности.

Позволим себе глоток ностальгии. Раньше писатель был похож на антрополога: оба они описывали миры и то, как ведут себя в них люди. Бронислав Малиновский, один из основателей антропологии, советовал своим ученикам погружаться в среду и фиксировать все, что может оказаться важным. Так же поступали и писатели: рассевшись по углам кофеен, мы заносили в блокноты собственные наблюдения о том, что происходило вокруг и могло представлять какой-то интерес, ведь никогда не знаешь, что с чем сопряжется и куда приведет. Вдобавок тогда еще была жива мечта о Великом Знании, которая таки осуществилась позднее, хотя и в пародийном виде, а также мечта о Великом Романе, который охватит собой абсолютно все. Но вот как быть писателю-антропологу или антропологу-писателю, если он оказался в мире, где все фиксируется в реальном времени, а потом хранится на серверах в зданиях размером с ангары для дирижабля, только упрятанных под землю? Мы живем в полностью описанном, полностью показанном, полностью явленном мире. Если сегодня в джунглях Амазонки обнаружат до сих пор не тронутое цивилизацией племя, то завтра вождь этого племени появится в шоу Опры Уинфри, которое будут обсуждать сотни миллионов пользователей социальных сетей. Это все равно что бросить в муравейник кусок сардельки, чтобы посмотреть, что произойдет, — и оно, разумеется, тут же и происходит.

Итак, на скамейке сидит мужчина и думает о женщине, которая больше не придет. Единственное, что по-прежнему осталось неизведанным и что хоть как-то сопротивляется описанию (и о чем еще, значит, стоит писать), — это поле, которое возникало между ними, которое возникало между нами всякий раз, когда я встречался с тобой взглядом, а ты, улыбнувшись, махала мне в ответ.

И вот ты улыбнулась и помахала мне в ответ. Писаки-оппортунисты заявляют, что Гугл и Фейсбук знают нас лучше нас самих; может быть, если так пойдет и дальше, они окажутся правы, но пока мы по-прежнему гораздо лучше не знаем друг друга, благодаря чему и держимся на этом свете.

В общем, мне кажется, что единственное, о чем могу рассказать только я, — это ты. Но даже это неправда, потому что о тебе могут рассказать разные люди, и они о тебе рассказывают, с ума можно сойти от того, сколько людей говорит о тебе, хотя никто из них не говорит о тебе так, как я. Да и о чем другом я мог бы сообщить? Это все равно было бы пустой тратой слов, описанием уже описанного, пересказом рассказанного, Великой Компиляцией. Мне пришлось бы снова высасывать из пальца сюжет, очередное убийство, чуму, холокост — что угодно, лишь бы завязка этой выдуманной истории своей напряженностью превосходила то электрическое поле, которое возникало между нами. Пришлось бы сдуть пыль с учебника по сценарному искусству и работать с ожиданием и его нарушением, с накалом страстей и отсрочкой развязки — когнитивная психология на службе культурного производства в чистом виде.

Зал театра «Гусь на поводке» был набит до отказа. Магор[12] заявился слегка во хмелю и в рубашке, застегнутой не на те пуговицы, так что было видно его белое студенистое брюшко. Усевшись за обшарпанный черный стол, он стал плеваться в публику стихами. В зале стояла невыносимая духота, которая словно усиливалась от кислого дыхания Магора. Как дракон — предсмертные хрипы, так он изрыгал зловонное пламя, пытался затушить эти свои горючие испарения пивом, но все равно потел после каждой строки, и его редкие седые волосы липли к обвисшим щекам.

Впрочем, публика была в ничуть не лучшем состоянии. Зал превратился в индейскую баню, где пахло человечиной, — запах едва ли не противнее, чем само это слово. Когда стало совсем невмоготу, Магор выудил из закромов два кристально чистых стиха — и можно было жить дальше.

Правда, я воспринимал происходящее вполсилы. После того как погас свет, вдоль сцены проплыл силуэт девушки, и откуда-то из глубин моего тела вдруг вынырнуло воспоминание о Нине.

За те два с половиной месяца, которые прошли с похорон Балабана, я о ней как-то подзабыл. Точнее сказать — поместил ее на воображаемый склад манекенов, где хранились встреченные мною незаурядные женщины, о которых я ничего толком не знал и с которыми у меня не было ничего общего. Раньше я по крайней мере заводил с ними разговор, но в последнее время ритуал знакомства утратил непринужденность и по каким-то непонятным причинам стал выглядеть подозрительно. Однажды, сидя в аспирантском кабинете, я решил написать Нине письмо, но после первого же предложения курсор нерешительно замигал, и мне так и не удалось через него перескочить — LOVE GAME OVER.

В общем, я слушал, как Магор спотыкается о каждый стих и сам же городит все новые и новые препятствия, и одновременно косился налево, в полутьму. По острым углам прически, которые скользили по плечам девушки, когда она поворачивала голову, я решил, что это, наверное, и правда Нина.

— Все, хрен с ним, — заявил Магор, обнаружив, что его пивная кружка опустела. — Если что, я во дворе.

В зале зажегся свет — и я увидел Нину.

Я увидел Нину, и она спешила к выходу.

— Я сейчас! — бросил я Роману, который пришел со мной за компанию, и выскочил вслед за Ниной.

К счастью, она не успела уйти далеко — ждала кого-то внизу у лестницы. Я заметил ее первым, поэтому у меня оставалось несколько нижних ступенек, чтобы замедлить шаг. Короче говоря, я застопорил всех, кого только-только обогнал.

— Нина? — спросил я, ткнув в нее пальцем. — Нина…

Я сделал вид, что пытаюсь припомнить ее фамилию, хотя на самом деле помнил ее прекрасно.

— Нина из Оломоуца?

— Да, это я.

— Уже вижу. А что ты делаешь в Брно?

— Вот, решили съездить сюда с подругами.

— И? — произнес я, сам не понимая, что это за «и».

— И мы пришли на день раньше.

Так она в курсе, что завтра моя очередь выступать на «Месяце авторских чтений»[13]?

Мы глупо торчали у самой лестницы, всем мешая.

— Слушай, знаешь что, давай-ка отойдем, — предложил я и вывел ее во двор, на так называемую Елизаветинскую сцену[14].

— Я должна девочек подождать, — сказала она, оглядываясь по сторонам.

— Ясно. А мне нельзя упустить Романа. Значит, приехали в Брно… А планы у вас какие?

— Ты про сейчас? Да особо никаких. Я бы чего-нибудь выпила.

Столы на Елизаветинской сцене оказались уже все заняты — наверное, теми, кто не выдержал Магора в таком количестве.

— Здесь мы, кажется, не сядем, — заметил я.

К нам подошли Нинины подруги. Одну из них я узнал — именно она увлекалась черным цветом разной степени застиранности.

— Привет, — сказал я, протянув руку. — Ян.

— Итка. Привет.

— Привет. Алена, — представилась застиранная.

До меня вдруг дошло, что мы с Ниной проигнорировали этот ритуал[15], но сейчас он бы уже выглядел глупо. К счастью, людской поток выплюнул Романа, так что мне, по крайней мере, удалось представить хотя бы его.

— Ну как, пойдем что-нибудь выпьем? — спросил я.

— Все вместе?

— Конечно. Девушки ради этого приехали аж из Оломоуца.

— Чтобы выпить с нами? Вполне разумно.

Но тут объявились какие-то знакомые Романа, и мы всё стояли да стояли, представляясь друг другу, и мне казалось, что это никогда не кончится.

— Может, в «Тройку»? — предложил я.

— Пожалуй, мы еще тут побудем, — ответил знакомый Романа.

— А я скоро приду, — заявил Роман.

— У нас в компании три девушки — и ты не с нами? — взял я тон, который ясно давал Роману понять, что я хочу, чтобы он к нам присоединился: я буду общаться с Ниной, а он пусть займется остальными двумя.

— Да я там раньше вас буду, — заверил он.

Мы двинулись к площади Шилингера, а оттуда, по Доминиканской улице, направились в кафе «Тройка». Еще один невыносимо жаркий день, которых в том июле была нескончаемая череда, клонился к закату, и улицы остывали, как двигатель припаркованного автомобиля. Брно прикинулся южным городом, террасы ресторанов и кофеен заполнились людьми и гудели, словно улей. Мы шли мимо дискотеки, молодежь там выплеснулась на улицу (в одной руке сигарета, в другой — мобильник с включенным клипом на Ютьюбе), и меня не покидало чувство, что сейчас один из тех вечеров, когда пьян даже воздух. И это замечают не только люди, но и сам город, да и вообще всё вокруг.

— Значит, решили съездить в Брно, — мямлил я, а девушки послушно кивали.

Во дворе кафе все столики тоже оказались заняты. Мы зашли внутрь, чтобы заказать вино, а потом уселись с бокалами на ступеньках в противоположном конце двора, переполненного людьми. Над нашими головами мигал разноцветный неоновый логотип Дома искусства, а совсем рядом сверкал серебристый арт-объект — какой-то бесформенный кусок материи… правда, очень большой кусок.

— Наконец-то можно дышать, — улыбнулась мне Итка.

— Точно, — согласился я и вдруг подумал, что эту поездку, наверное, затеяла не сама Нина. Видимо, она здесь просто за компанию.

— Ну, и как вам Магор? — поинтересовался я, когда мы чокнулись бокалами.

— Я Магора обожаю, — ответила Алена.

— Но сегодня он был явно не в форме, — добавила Итка.

— Просто отвратителен, — подытожила Нина.

— Хорошо же вы друг друга дополняете!

Девушки засмеялись, и Нина спросила:

— А тебе как?

— Ну, бывшим неформалам сейчас непросто, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Двадцать лет жили под колпаком, а теперь, когда этот колпак убрали…

— Все-таки он мог бы поуважительнее относиться к публике, — заметила Итка, девушка, как видно, приличная и умная.

— Но его читатели любят его именно таким, — защищала Магора Алена.

Ага, значит, одежда у нее андеграундного пошиба.

— Наверное, ты права, — сказал я, думая о том, куда запропастился этот чертов Роман. Разве не он ездил к Магору на сейшен? У него в запасе наверняка есть куча историй о пьяном поэте, который обзывает всех вокруг гнидами и суками, а на следующее утро нежен, как бутон.

— Хотя от Крховского[16] я тащусь больше, — призналась Алена.

— Еще бы! Видели бы вы, как он посыпает на кухне сахаром муравьиные тропки, чтобы понять, куда они ведут. Это самый чуткий циник на свете.

— Как и все чуваки из андеграунда! — радостно воскликнула Алена. — Иногда они, конечно, нацепляют жуткие маски, но в основном это ужасно добрые люди. Такие добрые, как будто пришли сюда из другого мира.

Это был уже перебор, а главное, я заметил, что Нина перестала участвовать в разговоре. Она оглядывалась по сторонам и, казалось, витала где-то мыслями.

— Это твое любимое место? — спросила она наконец.

— Летом — да. Внутри здесь не очень, но во дворе приятно.

— Почти как в Италии.

— Вот-вот. Любишь Италию?

— Через месяц я еду в Бари присматривать за ребенком в одной чешско-итальянской семье. Нашла объявление в интернете. Я очень рада, что смогу испариться отсюда на пару недель.

— А не опасно отправляться на юг Италии по какому-то объявлению о работе? — забеспокоился я. — Еще испаришься с концами.

— Судя по голосу, женщина там солидная, мы с ней уже созванивались.

При слове «солидная» мне представилась пожилая торговка живым товаром в желто-абрикосовом брючном костюме, но мысль свою я оставил при себе и вместо этого спросил:

— А что там с семинаром? Получила кредиты на халяву?

— Ну, историческая грамматика обошлась мне намного дороже, — усмехнулась Нина. — Но на самом деле это все одна сплошная ошибка. Я подавала заявление на искусствоведение и историю кино, а университет прислал не ту дату вступительных экзаменов. Короче, богемистику мне предложили как компромисс. А вообще я всегда хотела работать хлопушкой, — рассмеялась она и изобразила, как бы ей пошла эта роль.

— Знакомство с Ниной, дубль первый, — подхватил я. — А что с искусствоведением?

— А ничего. Раньше я много рисовала, но потом бросила. Переходный возраст, все дела. Потом еще хотела стать скульптором…

Помолчав немного, она продолжила:

— Мне нравится работать с материалом, только не хватает терпения. Поначалу мне интересно, а вот детали — нет уж, с ними пусть другие возятся.

— Значит, тебе интересно только поначалу? — сказал я, подумав, что это первое, что Нина сообщила мне о себе.

— Да, и так во всем. Наверное, поэтому я люблю знакомиться. Поначалу интересно, а потом сразу скучно.

— Потому что в любых отношениях рано или поздно приходится разбираться с деталями?

— Наверное. Говорят же, что дьявол кроется в деталях.

— Говорят, только в другом смысле.

— Так ты у нас специалист по смыслам? — съязвила она и повернулась к Итке с Аленой. — Вам что-нибудь принести? Хочу взять еще вина.

Мы с Ниной отправились к барной стойке. Я вдруг понял, что в моей спутнице, наверное, сантиметров сто восемьдесят: на ногах у нее были плоские сандалии, и все равно ростом она была почти с меня. Пока мы шли через двор, за Ниной ползло несколько голодных взглядов, и до меня как будто бы донесся протяжный вой.

На обратном пути я наконец увидел Романа. Он стоял за запертой решеткой арки, ведущей в соседний двор, где находилась пивная «У Путника»[17], и держал в руке кружку с недопитым пивом. Заметив меня, он ухмыльнулся.

— Как дела, донжуан? Я об этой девушке ничего не знаю, но мне хватает и того, что я вижу.

— Ты тут не один такой. Но я-то, друг мой, стараюсь ее понять, так что у меня перед вами фора в сто световых лет. Ты к нам присоединишься?

— Не знаю, лень обходить. Эти две и так вроде нормально друг с дружкой общаются.

— А что им остается? Они всего лишь камеристки и вполне этим довольны. Но ты все равно будь начеку.

— С каждой кружкой мои дела все лучше, — заверил он меня.

— Ты о своей готовности или вообще?

— О своей готовности и вообще.

— Вижу, еще немного — и тебе сам черт не брат, — предостерег я.

— Тогда я взглядом распилю эту решетку и возьму на себя камеристок.

Вернувшись к девушкам, я глотнул вина и спросил:

— Значит, вы приехали в Брно на мой вечер? Поверить не могу.

— Это Нина предложила, — выдала подругу Алена.

Я вопросительно посмотрел на Нину.

— Если думаете, что я покраснею, то даже не надейтесь. Я научилась с этим справляться. Лучше скажи нам, что ты завтра будешь читать.

— Наверное, что-нибудь из «Этюда в четыре руки». Кстати, ты в итоге взяла его у парня, которому я его отдал?

— Он только недавно мне его принес, как раз читаю.

— Как раз читаешь?

— Ну да, я же сказала.

— Слышу, что сказала…

Сказала, не догадываясь, что это значит; не догадываясь, что нет ничего лучше, чем встретить летом такую девушку, как она, и услышать, что она читает твою книгу; не догадываясь, сколько миллиардов нейронов включается в эту самую секунду и что происходит в остальном твоем теле.

— Не стану спрашивать о впечатлениях, раз ты еще не дочитала.

— Вот и не спрашивай. Все равно мы по идее должны были увидеться только завтра…

— Ага, значит, у вас были другие планы?

— Ну да. Мы идем не по сценарию.

— Что ж, придется импровизировать.

Но какая там импровизация! На всех вдруг нашло оцепенение, и мы просто глазели по сторонам. Неоновый логотип над нашими головами мигал разными цветами: зеленый, потом красный, розовый, синий, желтый, потом все вместе — и снова по кругу. Зеленый, красный, розовый, синий, желтый.

— Мы, наверное, пойдем, — подали голос Алена с Иткой, видимо, наконец решившие придерживаться сценария.

— По-моему, тебя о чем-то спрашивают, — сообщил я Нине.

— Я бы выпила еще бокал. А вы что, правда уходите?

— Я замерзла, а ничего теплого с собой не захватила, — послушно объяснила Итка.

— Ну, я тоже скоро приду, — пообещала Нина.

— А у тебя ключи есть? — спросила первая камеристка, а вторая забеспокоилась:

— Не заблудишься?

— Если что, я вам ее приведу, — заверил я, опасаясь, что они еще минут пять будут объяснять Нине дорогу, хотя и сами толком города не знают.

Мы остались одни — и на пробу улыбнулись друг другу. Неподалеку у кого-то со звоном выпал из рук стакан и раздался пьяный смешок.

— Может, заменим бокал пластиковым стаканчиком? — предложил я. — Прогуляемся по Шпильберку, а вино возьмем с собой. Как тебе идея?

Нина, не сказав ни слова, встала.

Мы снова прошли по площади Шилингера. На Гусовой мимо нас, словно табун лошадей, промчались шумные ночные автобусы. Перейдя дорогу, мы свернули на Пелликову, где между домами расстилалась полночная тишина.

— А я-то надеялась выпить в Брно хорошего вина[18]…

— Что ж ты сразу не сказала. Мы бы тогда не стали заказывать самое дешевое. А здесь я живу…

— Вот это совпадение.

Нина выглядела растерянной.

— Мне тоже уже холодно, я только за толстовкой заскочу, — улыбнулся я. — А тебе как, нормально?

— У меня еще футболка с собой.

— Не поднимешься?

— Ну, ты же быстро? Я лучше здесь подожду.

Я зашел в пустую квартиру, натянул толстовку, переобулся в кеды. Заглянул на кухню, чтобы глотнуть воды после вина. Через сетчатые шторы в кухню пробивался свет уличного фонаря, под которым стояла Нина и закуривала сигарету. Меня удивило, что она курит. Поверх красной майки она надела красную футболку с длинным рукавом и сейчас затягивалась сигаретой, одной ногой выписывая полукруги на тротуаре. Мне захотелось тихо-тихо открыть окно и неожиданно спросить ее, о чем она думает. Сам же я, стоя со стаканом в руке, думал о том, что мало где таится столько неловкости, сколько в ситуации знакомства с расчетом на любовную связь. Мне вспомнилось, как в документальных фильмах о живой природе птицы распушают свои разноцветные перья или собирают по всей округе кусочки фольги, а иногда даже лихорадочно выщипывают клювом траву, чтобы подготовить сцену для спаривания[19]. Наверное, нам так нравится смотреть на это, потому что мы видим здесь ту же неловкость и испытываем облегчение, оттого что считаем ее унаследованной. Только в редких случаях любовные отношения начинаются там, куда ведет запорошенная тропинка слов и где может вдруг снизойти благодать — будто огромный невод, опускающийся на стаю рыбешек с металлически блестящей разноцветной чешуей. В ту минуту мне казалось, что я вижу его ячейки в ночном небе над Шпильберком, но скорее всего это просто штора, за которой я стоял, разлиновывала вид из окна.

— Значит, ты куришь… — сказал я, выйдя на улицу.

— Сейчас да. Но вообще нет. Только в исключительных случаях.

— А сейчас он исключительный?

— Ну…

— Может, тебе надо в туалет? Или воды попить?

— Все отлично. Кажется, неплохое место… — кивнула Нина в сторону моего дома.

— Это одна из тех улиц Брно, где я всегда хотел жить. Самый центр, но при этом тихо.

— Люблю функционализм[20], — сообщила Нина.

Мы свернули в парк и стали подниматься по узкой дорожке, ведущей к освещенной крепости, стены которой проглядывали сквозь деревья.

— Я сначала жила в общежитии, но быстро поняла, что это не мое. Теперь вот снимаю. Нас там то ли шесть, то ли семь, но квартира огромная, с высокими потолками, поэтому места хватает. В ней метров сто, не меньше.

— Значит, дом старый?

— Да, он полностью принадлежит церкви, а прямо напротив — теологический факультет.

— Церкви? Так ты верующая?

Я удивился этому не меньше, чем сигарете, которую она как раз затушила о крышку урны. Но ведь я Нину в сущности не знал; почему мужчины, видя привлекательную женщину, так часто думают, что знают ее?

— Я-то нет, но все мои соседки — да. Они постоянно ходят на службы и даже в какие-то христианские кружки.

— Значит, они за тобой присматривают? Пытаются обратить тебя в свою веру?

— Вряд ли у них это получится. Хватит с меня и того, что я крещеная, — сказала Нина, а потом, помолчав, добавила: — Я скорее иногда играю за другую команду, просто так, ради смеха. Но ты меня все время о чем-то спрашиваешь…

— Да, и что же делает эта другая команда? — продолжал я, потому что задавать вопросы мне всегда было проще, чем рассказывать о себе. А главное, я наконец решился на то, о чем мечтал весь вечер: обнял Нину за талию. Обнял и снова спросил:

— Так что же делает другая команда?

Нина замялась на секунду, а потом ответила:

— Может, вот это.

— Ты про что?

— Я про выпить пол-литра вина и отправиться ночью в парк с малознакомым человеком.

Мы продолжали подниматься по дорожке. Ночная мошкара кружила в свете фонарей; время от времени откуда-то доносились пьяные визги.

Я жутко хотел Нину, но мы с ней были знакомы от силы часов пять. Шагая наверх, к крепости, я проговорил:

— Папа раньше водил экскурсии по здешним казематам. А потом написал об этом книжку «Гид по темноте и сквозняку».

— Не знала, что твой папа тоже писатель[21].

— Он уже давно ничего не публиковал. Последняя книга у него вышла в начале девяностых. С тех пор он работает директором Чешского радио здесь, в Брно.

— А ты ее читал?

— Папину книгу? Да, еще в старших классах. Но мне больше запомнилось, как мы запускали с крепостных стен вниз, в город, бумажные самолетики. Мне было лет шесть, и я думал, что это лучшее занятие на свете.

— Вы на них что-то писали? — спросила Нина.

— Конечно. На каждом было написано одно и то же, и это был главный вопрос жизни.

— Теперь я должна спросить — какой?

— Нет, теперь ты должна мне ответить, из какого это фильма. Мальчик пускает из окна самолетики, на которых написан главный вопрос жизни. Ты же вроде учишься на киноведа?

Нина задумалась, а потом сказала:

— «Любовники полярного круга»?

— Los amantes del círculo polar! — прокричал я в крону ближайшего дерева. — Los amantes del círculo polar!

— Не бойся, Отто! — процитировала Нина, рассмеявшись.

— Valiente, Otto! — смеялся я вместе с ней, как будто давно не слышал такой хорошей шутки. — Не бойся, Отто. Но это написано на записке, которую Ана передает ему накануне их первой ночи. А вот что написано на тех самолетиках, которые Отто запускает из окна в школьный двор, об этом в фильме не сказано. Там только отец Отто поднимает самолетик, который опустился к его ногам, читает, что на нем написано, и говорит, что это очень романтично и что это самый главный вопрос жизни. Но какой именно вопрос, мы так и не узнаём.

— Мне нравится Медем, — сказала Нина. — Но ранние фильмы у него лучше. Сейчас он уже немного повторяется.

— Люди в районе тридцати вообще сняли кучу классных фильмов. Знаешь, сколько было Софии Копполе, когда вышли «Трудности перевода»? Тридцать два. А уж как Андерсон смог снять свою «Магнолию» в двадцать девять, я вообще не понимаю. Ведь мне сейчас столько же.

— Так тебе двадцать девять?

Только тут я понял, что не знаю, сколько ей лет. Скорее всего, около двадцати, раз она только что закончила первый курс[22].

— Значит, никакие бумажные самолетики вы с папой отсюда не пускали? — догадалась Нина.

— Ну, разве что разбрасывали над Старым городом его рукописи, которые не приняли в издательстве.

Я вдруг подумал, что это вполне могло быть правдой. Стоило мне в детстве открыть какой-нибудь шкаф, как из него вываливались рукописи. Я виновато собирал разлетевшиеся листы, и на пальцах у меня оставались черные следы копировальной бумаги. В общем, я бы не удивился, если бы мы с папой делали самолетики из его недописанных романов…

Добравшись до крепостных стен, мы обнаружили, что ворота на ночь запираются, и отправились к беседке на северной стороне холма, откуда открывался вид на центр города. Беседка здесь появилась совсем недавно. Это было довольно сомнительное сооружение с классицистическими колоннами из рифленого металла. Посередине беседки стояла тумба с макетом Шпильберка: крохотные бронзовые постройки и двор крепости, о который кто-то затушил окурок, так что желтый фильтр теперь служил архитектурной доминантой.

Подойдя к парапету, мы какое-то время разглядывали освещенные церкви и площади, лежащие внизу.

— Давно ты здесь живешь? — спросила Нина.

— С самого рождения…

Мы вернулись к тумбе; поводив по ней ладонью, Нина прислонилась к ней спиной. Я подошел ближе и обхватил Нину за талию. Она уткнулась в меня лбом, а потом подняла голову и заглянула мне в глаза. Я поцеловал ее.

Этот поцелуй нас будто бы раскупорил. И вот мы уже пробовали друг друга на вкус, причем наши тела кто-то явно только что взболтал.

— Наконец-то полегчало, — произнес я, когда мы оторвались друг от друга.

— Полегчало?

— Да, я чувствую сейчас невероятное облегчение, — повторил я.

— А я скорее напряг.

— Я в хорошем смысле.

— Я тоже.

Разговаривая, мы оба сделали по паре шагов назад и теперь замерли в разных углах беседки, словно два боксера, которые в перерыве между раундами восстанавливают дыхание и которым массируют плечи и утирают пот, чтобы они могли наброситься друг на друга с новыми силами.

Так оно и произошло, и мы вошли в клинч. Пока мы кусались, в игру все больше вступали наши руки. Сначала они нашли друг друга, а потом расплелись и отправились гулять по чужому телу в поисках приключений. Мои ладони ненадолго замешкались, набредя на изгиб Нининой груди. Мне показалось, что события развиваются чересчур быстро, но Нина не протестовала, а ее грудь… Не прошло и пяти секунд, как Нина уже стояла с задранными футболкой и майкой и, положив руку мне на затылок, вовсю прижимала меня к себе. Но тут мы услышали приближающиеся во тьме голоса.

— Ну, ты зря времени не теряешь, — произнесла она, приводя себя в порядок.

— Мне кажется, или ты вполне довольна?

Мы спускались по ночному парку с другой стороны холма, не с той, с которой мы на него поднимались, держались за руки и почти всю дорогу молчали, словно наши разговоры были лишь прелюдией к тому, что случилось только что.

— Дальше я дойду сама, — заявила Нина, когда мы в третий раз за вечер оказались на площади Шилингера.

— Я тебя провожу, тут недалеко.

Поколебавшись, она ответила:

— Мне хочется побыть одной. Выкурить сигарету и вообще.

Я убедился, что она знает, как добраться до квартиры, где они остановились с Аленой и Иткой и где ее подруги уже наверняка видели не первый сон. Хорошо, что дорога была простая — всего два поворота. Я тогда еще не знал, что Нина может и в трех соснах заблудиться и, бывает даже, садится в поезд, идущий в противоположном направлении.

— Значит, завтра? — спросил я.

— Сегодня, — поправила Нина: было уже два часа ночи.

— Можем вместе пообедать, — предложил я.

— Неплохая идея, — согласилась она, и мы договорились примерно в час встретиться у моего дома.

— Хорошо, что ты знаешь, где я живу, — заметил я, и мы быстро поцеловались на прощание.

Я проснулся около десяти. Сквозь щель между шторами проникала и ложилась на пол длинная полоса света. Ночью мне поспать не удалось, я забылся на рассвете и только утром смог чуть-чуть наверстать часы бессонницы. Когда я раздернул шторы и вышел размяться на балкон, меня встретила точная копия вчерашнего дня: от края до края простиралось невыносимо ясное небо, а воздух уверенно прогревался до тридцати градусов. «Лето», — сказал я самому себе. «Лето», — повторил я и вдруг вспомнил цитату на задней стороне обложки одноименной книги Альбера Камю: Есть две правды, и одну из них нельзя называть. Лето.

Я набрал воды в электрический чайник и, прислонившись спиной к столешнице, ждал, пока он закипит; в кино это был бы длинный кадр с главным героем, еще помятым после сна. Потом я залил кипятком пакетик с черным чаем и принялся ждать, пока он заварится. Добавил в кружку молока, вернулся с ней в комнату, вставил в проигрыватель токийский фортепианный концерт Брэда Мелдау и лег на шерстяной ковер, предвкушая, как через несколько треков Мелдау доберется до своей фантастической двадцатиминутной кавер-версии радиохедовской песни Paranoid Android. Когда зазвучали ее первые ноты, я тут же закрыл глаза. Я здесь, и это я. Только теперь я впустил в свои мысли Нину.

Ближе к полудню я принял душ, вымыл голову и побрился. Я даже не знал, к чему я готовлюсь больше — к обеду с Ниной или к авторскому чтению. В любом случае не оставалось ничего другого, кроме как разбираться со всем по порядку.

Шел второй час, а Нины все не было. Я вдруг понял, что мы даже не обменялись номерами телефонов. В пятнадцать минут второго я уже караулил Нину у окна в кухне. Наконец она появилась, но прошла мимо моего дома. Что бы это значило?

Минут через пять раздался звонок, я снял трубку домофона, открыл входную дверь и встал на пороге квартиры.

— Ты проскочила мимо! — встретил я ее упреком вместо приветствия.

— Ты меня видел?

— Я уже начал тебя высматривать. Привет.

— Привет, — сказала она и дотронулась до моего плеча. — Я думала, ты живешь дальше.

— Ты вчера минут пять стояла возле этого самого дома и курила.

— Ночью все выглядит по-другому, — возразила она. — И вообще — у меня не было времени его рассматривать.

— Но ты же говорила, что любишь функционализм, — напомнил я.

— Да это я просто ляпнула, чтобы показаться интереснее, — засмеялась она. — Ну что, идем обедать?

Со Шпильберка еще хоть как-то веяло прохладой, но в центре города жара спрессовывалась, точно хлопок-сырец. Мы пошли вдоль фасадов, укрываясь в узкой полуденной тени, а потом сквозь череду пассажей добрались до торгового центра «Велки-Шпаличек». Там на втором этаже находилось кафе «Ребио», где в глубоких металлических подносах была выставлена вегетарианская еда, которая продавалась на вес. К счастью, лучший столик оказался свободен: он был только на двоих и прятался за колонной у окна, откуда открывался вид на всю Панскую улицу, полого спускающуюся вниз.

— Ты уже решил, что будешь сегодня читать? — спросила Нина.

— А у тебя есть какие-то пожелания?

— Никаких, — ответила она. — Но мне интересно, что ты выберешь.

— Есть там один рассказ, в нем действие происходит на Рождество, в трескучий мороз. Ты, наверное, его не читала, он в самом конце.

— Если ты в такую погоду подаришь публике немного снега, она вся твоя. Ты уже настроился?

— У меня как-то не было на это времени. Вчера со мной кое-что случилось…

— Серьезно? Надеюсь, ничего страшного, — улыбнулась Нина. — Наверное, куча твоих знакомых придет?

— Скорее всего. Коллеги из издательства, ребята, с которыми мы делаем «ХЛОП», еще какой-то народ…

— «ХЛОП»?

— Ну да, и теперь у тебя может появиться шанс поработать хлопушкой! — ответил я и пояснил: — Мы устраиваем что-то вроде летней школы, скорее про видео, чем про кино. Я собираюсь немного рассказать про творческое письмо, но в основном буду просто помогать Марте и Томми. В прошлом году я даже кухарничал, прямо как в детском лагере, — готовил на двадцать человек, на старой такой плите, которую сначала надо было растопить.

— Серьезно? По тебе и не скажешь. В смысле, не могу тебя представить за готовкой. Ты что, и белый колпак надевал, как настоящий повар?

— Нет, обошлось без колпака. Но однажды я испек будильник. Петр, второй наш повар, ночевал прямо на кухне и, чтобы не слышать тиканья часов, а главное, чтобы не проснуться ни свет ни заря, не придумал ничего лучше, чем вечером засунуть будильник в духовку. Утром, когда я пришел на кухню, Петр храпел на диване — его план сработал в том смысле, что будильника он не слышал. Я растопил плиту, поставил на нее кастрюлю с овсянкой и вдруг чувствую — чем-то воняет. Короче, я додумался открыть духовку и обнаружил там сильно запотевший будильник с поплывшим циферблатом. Такой Дали в 3D…

— Да, смешно, — сказала Нина и действительно рассмеялась. — А когда все это будет?

— В начале августа.

— Я уже уеду в Бари, так что опять без меня.

Похоже, Нина была в настроении. Когда мы закончили обедать, я предложил ей съесть на улице по мороженому.

— Отличная идея. Все уже давно открыли сезон, одна я как рыжая.

— Так вот, значит, кто мне приснился!

Мы съели по два шарика мороженого, и Нина пошла пить кофе с подругами. А я решил вернуться домой и устроить себе сиесту.

Я проснулся в половине седьмого — до мероприятия оставалось полтора часа. Ополоснул лицо ледяной водой и придирчиво осмотрел себя в зеркале. Взял с подоконника «Этюд в четыре руки» и начал его листать. Загвоздка была в том, что теперь мне там ничего не нравилось.

Я не знал, что буду читать со сцены, даже когда за пятнадцать минут до начала пришел в «Гуся на поводке». Я поздоровался со знакомыми и помахал рукой трем оломоуцким грациям, потягивавшим через трубочку лимонад. Потом разыскал Павла Ржегоржика из издательства «Ветряные мельницы» и вместе с ним направился в зал.

Заняв свое место за черным столом с небольшой настольной лампой, я достал из сумки книгу и последний номер «Респекта»[23], в котором вышла моя рецензия на роман «Спроси у папы». Мне хотелось еще раз напомнить всем о Балабане: будь он жив, он бы точно выступил на «Месяце авторских чтений». Найдя нужный разворот, я без всяких предисловий принялся читать:

Эта рецензия была, пожалуй, лучшее из всего, что я читал в тот вечер. После нее я добрых три четверти часа продирался сквозь рассказ, которому было далеко до балабановской лаконичности.

Мне полегчало, только когда я закончил читать и настала очередь вопросов из зала. Кто-то спросил о моем эссе, которое не так давно появилось в том же «Респекте» и в котором я несколько прекраснодушно (как того и требовал формат новостного еженедельника) разграничивал желание и страсть. Желание превращает нас в должников, а страсть наполняет душу — так звучал мой главный тезис. Короче говоря, мне казалось, что все вокруг чего-то хотят, но мало кто занимается чем-то самозабвенно; все чего-то жаждут, но никто не способен со страстью отдаться какому-то делу.

Но потом слово взял лысый мужчина, который не пропускал почти ни одного авторского чтения и обычно задавал каверзные вопросы. На этот раз ему хотелось знать, как выглядел бы мой рассказ, если бы его написал:

а) Милан Кундера,

б) Михал Вивег[24].

— Вы хотите, чтобы я представил себя Миланом Кундерой, который по ошибке написал мой рассказ, а теперь хочет переделать его под себя? — уточнил я.

— Можно сказать и так.

— По-моему, это бессмысленный вопрос.

— Ну почему же… — раздался голос литературного критика Иржи Травничека.

— Так, может, Иржи, ты сам на него и ответишь?

— Но задали-то его тебе.

— Задали мне, но было бы интересно послушать, как Иржи Травничек ставит себя на место Яна Немеца, который представляет себя Миланом Кундерой, который по ошибке написал рассказ Яна Немеца и теперь правит его под себя. Может быть, тогда все же станет понятно, что вопрос бессмысленный, — отбивался я.

— Так значит, вы мне не ответите? — поинтересовался Фантомас, сверкая лысиной.

— Если бы этот рассказ написал Кундера, в нем было бы больше иронии. А если бы его написал Вивег, он был бы, пожалуй, смешнее. Вы это хотели услышать?

Дискуссия длилась еще какое-то время; потом я подписал несколько книжек и спустился вниз, на Елизаветинскую сцену. Почти за каждым столом сидели знакомые: мои школьные друзья, парочка социологов, коллеги из издательства, объединившиеся с людьми с филфака, кое-кто из Академии Яначека, девушки из танцевальной группы «Филигрань», народ из «ХЛОПа» и — в придачу — завсегдатаи авторских чтений. Я вдруг понял: кого я здесь практически не знаю, так это Нину. Я на секунду растерялся, увидев, что она стоит через двор от меня в очереди за пивом.

Описав по двору неровный круг, чтобы поприветствовать знакомых, я по дороге подобрал Нину. Мы взяли стулья и пристроились к столу, за которым уже успели перемешаться разные компании.

— Прошу внимания! — объявил я как можно громче. — Это Нина.

Кто-то протянул ей руку, кто-то просто помахал, и разговор вернулся в прежнее русло.

— А подруги твои где? — спросил я ее.

— Ушли в другое место, здесь было слишком людно. Мне уже, наверное, тоже пора.

— Но ты же вернешься?

— У тебя здесь куча друзей, не хочу тебя у них отнимать.

— Тогда дай мне наконец свой телефон.

— Наконец? Ты у меня его еще не просил.

Я набрал ее номер и смотрел, как она сохраняет меня в списке контактов на своем стареньком обшарпанном телефоне.

— А Нина здесь, собственно, как очутилась? — спросил кто-то.

— Совершает межпланетную экспедицию из Оломоуца, — ответил я.

— И прямо сейчас происходит близкий контакт третьей степени? — поинтересовался Томми.

— Примерно так. Мы с Томми вместе устраиваем летнюю школу, — пояснил я Нине и снова повернулся к Томми: — Нина всегда хотела стать хлопушкой.

— Она бы нам точно пригодилась.

— К сожалению, я в это время буду в Бари.

— В Бари в баре? — пошутил Томми.

— В Бари в няньках.

— Я Марта, — представилась Марта, выходившая куда-то позвонить.

— Марта солистка из «Будуара пожилой дамы»[25], и «ХЛОП» — это прежде всего ее идея.

— Это мой аспирантский проект, — уточнила Марта, оглядываясь, куда бы сесть.

Томми уже было поднялся, чтобы принести ей стул, но Нина уступила свое место.

— Меня ждут подруги, — пояснила она.

— Но ты же меня не боишься, правда? — спросила Марта. — Не такая уж я и знаменитость.

— Теперь точно станет бояться, — заметил Томми.

— Я никого не боюсь. И я еще вернусь, — ответила Нина, невольно подражая супергерою.

Едва она ушла, кто-то потряс меня сзади за плечо.

— Ух ты! А это кто был? — спросила Ева, одна из танцовщиц.

— Это была Нина, — сообщила Марта. — И, как ни странно, она меня не боится. Неплохое начало.

— А она кто? — продолжала допытываться Ева.

— Хлопушка, — пожал плечами Томми.

— Хлопушка? — рассмеялась Ева.

— И ничего смешного! — возмутился Томми.

Мы с Мартой и Томми немного пообсуждали организацию «ХЛОПа», а потом они ушли и я, улучив минутку, написал Нине эсэмэску: Ты как? Мне подойти?

— А-а-а, господин писатель, — подгреб ко мне бывший одноклассник и приобнял за плечи. — Чувак, было здорово. Знаешь, что я вспомнил? Как мы в девятом классе писали сочинение, и ты и для меня кусок сварганил. Помнишь? Училке, блин, даже в голову не взбрело, что на сочинении можно списывать. Ты-то свое уже закончил, а потом прочитал мою бредятину и написал мне на бумажке какой-то убойный конец. А я просто перекатал его в тетрадь.

Я проверил телефон, но от Нины ответа не было. Оглядевшись по сторонам, я решил, что здесь уже вполне обойдутся и без меня.

Нина с подругами попивала квас на террасе кафе с монастырским меню. Довольно милое местечко: посетители сидели на старых бревенчатых лавках, какие раньше стояли перед деревенскими пивными, над столами мигали фонарики, и надо всем этим высились узкие башни собора Петра и Павла. Тут же, за оградой, у монашек был розарий, из которого ночью доносился такой аромат, словно кто-то на пульте включал розы на максимум.

— Я совсем забыл про это место.

— Мы рады, что нам удалось показать тебе Брно, — прокомментировала Нина.

— Они вот-вот закроются. Они только до одиннадцати, а сейчас полдвенадцатого, — сообщила Алена.

— Я все равно уже подустала, — отозвалась Итка. — Мне бы домой пойти. Мы вчера допоздна ждали Нину и не выспались.

Девушки расплатились, и мы все вместе вышли из кафе. На всякий случай я ухватил Нину за руку, чтобы дать ей понять, что домой еще рано.

— Прогуляемся перед сном? — предложил я Нине, когда мы простились с ее подругами.

Мы направились по безымянному переулку, который позднее назвали в честь Вацлава Гавела, к смотровым площадкам возле собора. Оттуда открывался вид на железнодорожный узел и южную, индустриальную часть города. Хотя была уже полночь, жизнь на скамейках и каменных парапетах бурлила вовсю: парочки и компании раздували последние угольки догоревшего дня, а какая-то девушка даже играла на гитаре. Мы остановились неподалеку и слушали, как она поет «Любовь подобна вечерней звезде»[26] — я никогда раньше не слышал эту песню в женском исполнении. В какой-то момент девушка сфальшивила и, резко дернув по струнам, рассмеялась. Да, Вацлав Грабье — это совсем, совсем другая эпоха.

— У тебя такие большие губы, — сказала вдруг Нина, — почти негритянские. Я их когда-нибудь нарисую.

— Это чтобы лучше тебя целовать, — ответил я и обхватил ладонями ее лицо. — Ночуешь сегодня у меня?

— У тебя? — засомневалась Нина. — Ну не знаю… А ты не съешь меня, как волк?

— Только чуть-чуть надкушу.

— Не уверена, что это хорошая идея, — не сдавалась Нина. — За пижамой придется заходить…

— А моя футболка не годится?

— Да мне еще всякое другое нужно… И да, заранее предупреждаю: пижама у меня дурацкая.

— Так что, отправляемся за пижамой?

— Или ты меня просто проводишь до дома.

Мы прошли через Денисовы сады и спустились по Студанке на Копечную, где у Нины было временное прибежище.

— Я на пять минут, — сказала она, подмигнув, а потом добавила: — Если через пятнадцать минут не вернусь, значит, я осталась у себя.

Да, подумал я, тут есть некая симметрия: вчера она ждала меня перед домом, а сегодня я ее. Неужели и вправду прошло только двадцать четыре часа? Иногда жизнь долго запрягает, но быстро едет.

Из кабаре «Шпачек», что было прямо напротив, высыпала кучка людей; я увидел среди них одного знакомого поэта и помахал ему.

— Чего ты там торчишь, как дохлый трубадур? — прокричал он мне через дорогу.

— Я уже свое оттрубил.

Словно в подтверждение моих слов на лестнице дома зажегся свет, и спустя минуту Нина уже была внизу.

— Ничего, если я по дороге выкурю сигарету? — спросила она.

— Ну, если ты взяла зубную щетку…

— Черт! Я сейчас.

Нина снова заскочила в дом, а я снова прислонился спиной к стене.

— Опять сбежала? — донеслось с другой стороны улицы.

— Без паники, сейчас вернется. Пошла за зубной щеткой.

— Ну и славно. Зубная щетка в сумочке сулит многое, — изрек поэт.

Мы пришли ко мне; я открыл дверь и пригласил Нину войти. Из прихожей мы свернули не направо, в кухню, а налево, в комнату. Я включил свет, и в темных окнах появились наши отражения. Мы так и стояли вместе с ними — Нина осматривалась по сторонам, и Нина в стекле делала то же самое.

— Будешь что-нибудь?

Она покачала головой.

— Ну и хорошо, потому что у меня почти ничего нет. Воды?

— Не ходи никуда.

Мы обнялись.

— Спать? — спросил я.

— Мне еще нужно в душ.

— Тогда иди первая.

— Нет, давай ты.

Когда я вышел из ванной, Нина сидела в кресле, обняв колени, и смотрела в темный сад.

— Твое полотенце на стиральной машине, — сказал я.

Я погасил большой свет и включил лампу на подоконнике. Забравшись в узкую кровать, я ждал Нину. Услышал, как она включила душ, потом наступила тишина — Нина намыливалась. Потом снова зашумела вода — Нина смывала с себя пену. Через какое-то время зажурчала вода в раковине — Нина чистила зубы. Наконец дверь ванной открылась. Пижама, в которой появилась Нина, была действительно дурацкой.

— А я тебя предупреждала, — сказала она, забравшись под легкое одеяло и прижавшись ко мне.

Мы погасили лампу и несколько минут всерьез думали, что будем спать. Но потом я освободил Нину от верха ее дурацкой пижамы и почувствовал на себе тяжесть ее грудей. Судя по всему, к своим двадцати годам она уже знала, как они действуют на мужчин: потеревшись ими об меня, она вложила сосок мне в рот.

— Я знаю, это прозвучит как отговорка, но у меня сейчас месячные, — через некоторое время прошептала она.

Я задумался над ее словами — интересно, они только звучали как отговорка или отговоркой и были, — но потом решил, что это неважно.

— Вряд ли они дольше, чем на неделю, — прошептал я в ответ в темноту.

— Ну, иногда они тянутся бесконечно.

— Бесконечно тянется совсем не это.

Мы вслепую ощупывали друг друга. Ее тело еще казалось мне чужим, я пока не измерил его своими руками и пальцами. Оно то ускользало, то неожиданно подставляло мне выступающие кости. У меня давно никого не было, и, наверное, в памяти сохранились какие-то старые мерки, которым Нина явно не соответствовала. Мне еще предстояло выучить ее тонкие руки и длинные бедра, плоский живот, острые ключицы и вытянутую, как у левретки, спину. Видимо, и с Ниной происходило что-то подобное: она блуждала по мне губами, словно рыба в мутной воде, не зная еще моего тела. В какой-то момент она спросила, не стоит ли ей спуститься ниже, но я ответил, что лучше я ее дождусь.

Утром я проснулся первым. В задернутые шторы уже снова било солнце, словно пытаясь их распороть. Я сходил на кухню за стаканом воды и, вернувшись, пустил в комнату немного света. Усевшись в кресло, я сосредоточенно наблюдал за тем, как Нина спит. Как Нина дышит. Прижимается головой к подушке. Из-под одеяла высовывается ее колено. Просыпаясь, она еле слышно причмокивает. Неохотно открывает глаза — ресницы словно застегнуты на липучку.

— Привет, Нина, это я.

Я написал абзац: Утром я проснулся первым. В задернутые шторы уже снова било солнце, словно пытаясь их распороть. Я сходил на кухню за стаканом воды и, вернувшись, пустил в комнату немного света. Усевшись в кресло, я сосредоточенно наблюдал за тем, как Нина спит. Как Нина дышит. Прижимается головой к подушке. Из-под одеяла высовывается ее колено. Просыпаясь, она еле слышно причмокивает. Неохотно открывает глаза — ресницы словно застегнуты на липучку.

А может быть, лучше написать во втором лице и в настоящем времени? Утром я просыпаюсь первым. В задернутые шторы уже снова бьет солнце, словно пытаясь их распороть. Я иду на кухню за стаканом воды и, вернувшись, пускаю в комнату немного света. Усевшись в кресло, я сосредоточенно наблюдаю за тем, как ты спишь. Как ты дышишь. Прижимаешься головой к подушке. Из-под одеяла высовывается твое колено. Просыпаясь, ты еле слышно причмокиваешь. Неохотно открываешь глаза — ресницы словно застегнуты на липучку.

Так ли уж важны время и лицо?

Иногда у меня такое чувство, будто мне не остается ничего другого, кроме как проспрягать нас по лицам и добраться до самого инфинитива.

И вроде бы здесь есть ты и есть я, вроде бы все, как обычно, но одновременно все по-другому, и я первый, кто это понял. Я беру твое имя, Нина, добавляю к нему другие имена: существительные, но не всегда существенные, прилагательные, имена собственные и чужие, названия местные и неуместные, — и все это ради того, чтобы у тебя разрумянились щеки и заблестели глаза; в каждой главе я накрашиваю тебя перед зеркалом монитора и всячески прихорашиваю, чтобы ты могла выйти в люди, а потом в языковом гардеробе выбираю для тебя глаголы, больше всего подходящие для твоего темперамента и твоих манер.

Ты мой персонаж, и поэтому я забочусь о тебе. Ты мой манекен, моя марионетка, моя перчаточная игрушка, моя надувная кукла, у которой с самой собой общего столько же (не стану уточнять, много или мало), сколько у любовного романа с любовными отношениями.

Я блуждаю по строчкам этой книги одновременно как субъект ее и как объект, едва отличая одну свою личину от другой, ты же здесь просто как то да сё. При случае я могу обращаться к тебе, вот прямо как сейчас, но это ничего не значит, это лишь грамматическое «ты», которое ничего не весит, это второе лицо, даже слишком второе. «Нина, Нина, Нина», — пишу я, но это как стих без воздуха, молитва без пылкости, заклинание без магии — Нина, Нина, Нина, — которой твое имя наделяло только твое присутствие. На мне маска шамана, и я совершаю ритуал написания любовного романа, водя обгоревшей палкой по полному золы кострищу, но здесь нет главной составляющей любовных отношений — присутствия другого сознания, этого испепеляющего огня, разведенного на зеркале, огня, которому под силу переплавить это зеркало в подобие оракула.

Мне осталась одна-единственная надежда. Все города, которые я здесь возведу, все улицы, которые опишу, все дома, чьи двери открою, и все комнаты, где мы будем ссориться, мириться и любить друг друга (если, разумеется, верить моим словам), хотя и сделаны из бумаги, дают мне возможность дышать. И за стеной, к которой я в своей комнате время от времени прикладываю ухо, чтобы не сойти с ума, тоже иногда кто-то кашляет, или, бывает, мне слышно, как скрипит кровать или кресло, случается даже уловить пару слов. Я ничего не знаю о своем соседе, кроме того, что он там есть, но мне и этого достаточно. Его существование подтверждает, что я тоже существую. Поэтому больше всего я пестую язык. Он словно канат у меня в руках: дергая за него, я чувствую, что кто-то держит его с другого конца, и пока этот кто-то не разжал пальцы, я могу тянуть канат, а мои персонажи могут перебираться по нему через пропасть.

Иными словами, роман всегда парадоксален, а любовный роман парадоксален в особенности, и главный его парадокс — это Ты. Не ты, Нина, любовь моя, ты теперь всего лишь flatus vocis, дуновение голоса, шепот памяти, фантомная конечность, которая зудит по ночам, хотя давно уже ампутирована и — что еще хуже — пришита к другому телу. Не ты — Ты. Да, это с Тобой я говорю, это Ты держишь другой конец каната, и я, приложив ухо к стене, слышу, как Ты дышишь, читая книгу.

Мне удалось выехать из Брно, не застряв в пробках. Заводские цеха, склады и торговые комплексы, занимающие окраину города, остались позади; я уносился по широкой автостраде на юг. Я ехал быстро, быстрее, чем положено; при обгоне машина глотала белые полоски, будто в старой компьютерной игре, по обеим сторонам дороги мелькали свежеубранные поля. Открыв бардачок, где валялись диски с музыкой, обычно перескакивавшие с одного трека на другой, я выудил оттуда сборник Джонни Кэша. Поставил диск в проигрыватель и обогнал еще один автовоз, набитый разноцветными кузовами. С тех пор, как построили автостраду, дорога до Погоржелице, где жили бабушка с дедом, занимала меньше получаса.

Последний месяц лета прошел в каком-то тревожном возбуждении и возбужденной тревоге. В начале августа Нина уехала в Бари, и мы общались с ней только через интернет. Вечерами я ходил в пустую редакцию, включал компьютер, отвечал на несколько рабочих писем, присланных за день, а потом щелкал на синюю иконку Скайпа. Мы с Ниной тогда почему-то редко созванивались, в основном писали друг другу сообщения. Порой мне казалось, что лучше было бы остаться дома и заняться чем-то другим или, скажем, написать Нине настоящее письмо, но вместо этого мы с ней все строчили и строчили в чате. Выходила какая-то ерунда. Минут через двадцать мы оба понимали, что разговор катится на холостом ходу и чем-то напоминает игру шарманки: простая мелодия в нем, конечно, была, но о гармонии оставалось только мечтать; мы то и дело повторялись, отчаянно петляя по извилинам диалога, но остановиться уже не могли и стучали по клавишам, как упорные кладоискатели, которые надеются рано или поздно найти заветный сундук.

Нина присматривала в Бари за четырехлетним мальчиком по имени Паоло: отец — итальянец, мать — чешка. Я без труда представил себе темпераментного сопляка, как раз переживающего первый возрастной кризис. Разозлившись, он дергал Нину за волосы и не мог угомониться до тех пор, пока Нина не разрешала ему засунуть руку ей под футболку и как следует потискать грудь. Уж лучше он, чем его отец, успокаивал я себя. В особняке на окраине Бари Нина была в безопасности, но в городе ее то и дело окликали местные мужики, словно устраивая аукцион прямо на улице и предлагая все новые ставки.

Случались вещи и похуже. Однажды, когда она возвращалась на велосипеде с пляжа по пустой дороге вдоль моря, за ней увязалась машина с тонированными стеклами. Из открывшегося окошка высунулась мужская голова, и водитель велел Нине остановиться. Она продолжала крутить педали, и тогда машина стала прижимать ее к тротуару.

Необычнее всего было то, что я не понимал, в каких мы отношениях. Мы с ней пара — или кто? Наш с Ниной общий баланс был не то чтобы положительным. Я познакомился с ней в Оломоуце, через некоторое время она ни с того ни с сего объявилась в Брно, потом мы провели пару дней в Высочине. А еще через неделю я уехал в летнюю школу, а она — в Бари.

Вдобавок после авторского чтения в Остраве я приятно провел время с падчерицей Балабана Маркетой. Она походила на моих предыдущих девушек гораздо больше, чем Нина.

В общем, из разрывающих меня на части чувств я мог бы разложить пасьянс на приборной панели.

Съезд с автострады я чуть не проскочил, в последнюю секунду перестроившись в правый ряд. Сразу за развязкой показался городок Погоржелице. Белая коробка типографии «Моравия букс» выросла у дороги недавно, зато дальше последовала уже хорошо знакомая мне комбинация: автозаправка, череда частных домов, мост через реку Йиглаву, поликлиника, ратуша, почта, рыночная площадь и белая церковь, перед которой я свернул налево. Миновал бывший магазин электротоваров, где мы покупали батарейки для моих «Электроник», и до сих пор существующую мясную лавку, где мне никогда не нравилось.

Припарковавшись на подъездной дорожке, я вытащил ключ зажигания — постаревший Джонни Кэш, чей голос напоминал рашпиль, умолк на полуслове. Раньше, едва я появлялся во дворе, меня тут же кто-нибудь встречал, но Жучка умерла года два назад (разве я не сам нашел ее в малиннике с мухами на языке?), а бабушка с дедушкой все больше времени проводили дома. Прежде они целыми днями были на улице: бабушка ухаживала за цветами, а дедушка за кустами и кроликами, или же оба просто болтали с соседями по своему учительскому дому, — но за последние годы они порядком сдали.

Даже запираться начали: нажав на дверную ручку, я, кажется, впервые в жизни не смог войти в квартиру, так что пришлось воспользоваться звонком.

— Яник, как же ты вырос! — воскликнула бабушка, всплеснув руками, хотя расти я перестал давным-давно, и обняла меня. — Да ты уже выше деда!

В матовом стекле двери появилось продолговатое пятно. Оно постепенно увеличивалось в размерах по мере того, как худая старческая фигура приближалась к прихожей.

— Ты хорошо доехал? — поинтересовалась бабушка.

Тут к нам вышел дед. Он поздоровался со мной по-моравски и протянул свою длинную руку, которой не раз отвешивал мне затрещины. Чуть поколебавшись, мы обменялись поцелуями в щеку. Прежде дед бы так не сделал, но с возрастом он стал нежнее. И еще одно: благодаря поцелую я понял, что дед нынче не брился, а ведь раньше это было совершенно немыслимо. Бритье входило в число его обязательных утренних ритуалов, закладывая фундамент дня. Именно от деда я получил на восемнадцатилетие свою первую электробритву и точные инструкции, как ею пользоваться. «В бритье главное — область кадыка», — объяснял он и по-птичьи вытягивал перед зеркалом шею, обучая меня мужским повадкам.

— Да ты проходи, проходи, — подталкивала меня бабушка. — Как же хорошо, что ты приехал. Сейчас чай заварю.

— Итушка, мы сегодня еще кофе не пили, — напомнил дед.

— Тогда давай с нами кофейку? — предложила мне бабушка. — У нас и пирожные есть…

Оба они передвигались уже с трудом. Бабушка зашаркала в кухню, а дед поплелся в комнату и опустился в потертое коричневое кресло. Мы задали друг дружке традиционные вопросы, какие обычно звучат при встрече, и дед принялся извиняться — мол, ему, собственно, и рассказать-то нечего: он нигде не бывает, ничего нового у них не происходит, а повторять телевизор — дело бессмысленное. И это говорил человек, который полжизни провел за учительским столом и при малейшей возможности горячо спорил о политике, нередко утомляя всех своими рассуждениями.

Если кормление кроликов, завтрак и бритье означали для деда начало дня, то новостная заставка возвещала наступление вечера — вместо колокольного звона, с которым сверялся когда-то его отец. Впрочем, дед телевизор не смотрел — он с ним спорил. Я вдруг вспомнил, что еще совсем недавно в новом здании на окраине города с блестящих типографских станков соскальзывали страницы «Майн кампф»; дед организовал тогда петицию протеста, будто пытаясь хотя бы теперь остановить наступление Гитлера, раз уж он не сделал этого в юности. Петиция ни к чему не привела: рынок изменился, как объяснили деду в типографии, и «Майн кампф» стала пользоваться спросом. Помимо крайне правых, в своей любознательности решивших припасть к первоисточникам, существовали еще толпы историков-самозванцев, которые в то время бились над бессмысленным вопросом, что хуже — нацизм или коммунизм, и были не прочь откопать подходящую цитату из Гитлера, чтобы сопоставить ее с высказыванием Сталина.

— Яник, помоги мне все донести, — попросила бабушка, приоткрыв дверь комнаты и просунув голову в щель.

Я проследовал на кухню, где все уже было готово: на пластмассовом подносе стояли позолоченные чашки со свежезаваренным кофе и тарелка с тремя эклерами.

— У меня руки дрожат, — произнесла бабушка извиняющимся тоном и улыбнулась так, что я не удержался и погладил ее по крашеным жиденьким волосам с отросшими корнями.

Здесь, в этой тесной кухоньке, она перебирала ягоды из сада, а я ребенком уплетал их за обе щеки. Здесь мы вместе жарили блинчики и картофельные оладьи; дома эти блюда слыли верхом кулинарного искусства, но бабушка умела наколдовать их в два счета, удивляясь, что тут может быть сложного.

— Надеюсь, вы с дедом еще не все обсудили, — начала она, когда мы вернулись в комнату.

— Да мы пока особо ни о чем и не говорили, — ответил я.

Предполагалось, что именно я должен рассказывать им о том мире, откуда явился, раз уж они почти не выходят из дома. Но вот только случаи из жизни никогда не были моим любимым жанром.

— Мы слышали, у тебя новая барышня… — И бабушка хитро подмигнула. — Ты нам ее покажешь?

Я засмотрелся на гибискус, разросшийся в просторном горшке у южного окна и усыпанный цветами размером с кулак. Год от года он все больше ветвился, покрываясь в конце мая красными пятилепестковыми цветками, которые появлялись по утрам, словно волшебные дары ночи. До октября он успевал сменить их больше ста. Этот гибискус всегда казался мне членом семьи, его крупные чашевидные цветы как будто прислушивались к тому, что происходит вокруг, добавляя и кое-что от себя, в частности, свой аромат, причем особенно в те часы, когда с наступлением традиционной послеобеденной сиесты в доме воцарялась тишина. Именно тогда они и заявляли свое «я пахну, следовательно, я существую».

— Если хотите, могу показать вам ее фотографию, — предложил я, доставая из рюкзака фотоаппарат, который захватил с собой, чтобы заснять бабушку с дедом.

— Она там, внутри? — удивилась бабушка и, надев очки, воскликнула: — Ой, Яник, какая красавица! Обязательно привези ее к нам, не то мы решим, что ты взял напрокат манекенщицу.

— Погоди, дай посмотреть специалисту, — дед заглянул в дисплей фотоаппарата. — Блондинка, говоришь?

— Я вообще молчу.

Я даже толком не знал, встречаемся ли мы с Ниной.

— А у тебя нет фотографии, где вы вдвоем? — поинтересовалась бабушка, которая в подобных ситуациях всегда оживала. — Ты у нас этакий южанин, а она совсем светленькая, так что вы наверняка отлично смотритесь вместе. Как та шведка с Марчелло Мастроянни, понимаешь, о ком я?

— Да, она и правда немного похожа на Аниту Экберг. Кстати, наше следующее свидание будет в Риме.

— Слышишь, дед? — позвала бабушка. — Твой внук едет на свидание в Рим!

— Как в Рим? Нет, я, конечно, понимаю, что за красивой девушкой ты отправишься хоть на край света, но Рим все-таки далековато.

— Нина сейчас работает няней на юге Италии, вот мы и решили встретиться в Риме.

— Как романтишно, — вздохнула бабушка.

— Значит, ты поедешь через Паданскую низменность — обрати внимание на тамошний ландшафт, — в деде заговорил географ.

— Да ну тебя, дурачок, только о ландшафте ему и думать! — весело одернула его бабушка. — Надо же — свидание в Риме!

— Главное, не забудь, что я тебе говорил, — напомнил дед. — С красивыми женщинами ох как непросто, за ними вечно кто-то бегает, уж я-то знаю, о чем толкую…

— Еще бы! Небось и сам в свое время набегался за юбками, — подколола его бабушка.

— Да ну, Итушка, все-то ты путаешь. Это за тобой бегали, — ухмыльнулся дед и глотнул кофе, который переливался в чашке разноцветными пузырьками.

Я решил, что бабушка с дедом уже приободрились, и приготовился выложить им свой план.

Мне хотелось свозить их в Палаву. В Палаву, куда они брали меня каждое лето, которое я проводил у них. Мы бродили по холмам, и я, еще ребенок, выискивал места, где перистый ковыль колышется, как море, или спускались на велосипедах вниз, к Мушовскому водохранилищу — там дедушка учил меня плавать, бросая мне в воду, словно собачке, теннисный мячик, а потом покупал в награду жареные лепешки и желтый лимонад, в котором тонули осы.

Но не успел я еще и рот открыть, а бабушка уже достала карты. В карты мы играли, сколько я себя помню, — в основном в рамми, расплачиваясь за проигрыш десятигеллеровыми монетами, пока их не перестали выпускать. Дедушка играл осторожно, сразу сбрасывая комбинации, чтобы сильно не проштрафиться, а вот бабушка любила побеждать с блеском: она держала карты в несколько рядов, ничего не выкладывая, и заканчивала игру лихо, в один присест — или же наоборот не могла наскрести монет, чтобы расплатиться за проигрыш.

Я потянулся к потрепанной колоде, якобы растасовать карты, и как бы невзначай предложил:

— Может, лучше съездим в Палаву?

Бабушка с дедом уже давно, кроме поликлиники, никуда не ездили и ездить не желали. Они переглянулись, и дедушка переспросил:

— В Палаву? Но ты же знаешь, что мы теперь плохо ходим.

— А вам и не придется. Мы просто прокатимся туда и обратно.

— Яник, давай лучше дома побудем, — вступила бабушка. — Я когда за эклерами выходила, на улице сильно дуло. Дедушка может простыть. Мы так рады, что ты к нам приехал, давай просто тут посидим.

— Бабушка, у меня ведь не кабриолет. А в машине дедушка не простынет.

Они снова переглянулись, и дедушка буркнул:

— Бензин только тратить…

— Тратить, значит?! — для виду рассердился я. — Я хочу свозить вас в Палаву, вот и все! Помните, как мы ездили туда летом? И купались у Мушова? Теперь моя очередь показывать вам эти места. Ну, когда вы их еще увидите?

Ненадолго воцарилась тишина, бабушка с дедом будто и впрямь погрузились в воспоминания, а потом дедушка произнес:

— Как такое не помнить? Я и с учениками сколько раз туда ездил.

Тут в нем снова проснулся географ, и он добавил, даря мне надежду на успех:

— Оттуда весь Венский бассейн виден как на ладони.

— Ты же, кажется, служил в Микулове? — подлил я масла в огонь.

— Да, оттуда мы грозили кулаками австрийцам… А потом с юга пришли венгры, с севера — поляки, с востока — русские[27].

— Ну так что, едем?

Бабушка смотрела в окно, словно не желая участвовать в разговоре, и дедушка обратился к ней:

— Итушка, может, съездим еще разок?

Его голос звучал почти умоляюще.

Я еще даже эклер не доел, а из ванной уже донеслось жужжание дедушкиной электробритвы. Он опять вытягивал по-птичьи шею, чтобы кожа под подбородком натянулась и лезвие захватило короткую и жесткую седую щетину. А потом дверь ванной распахнулась, прихожая наполнилась запахом одеколона, и в нее, словно медуза в облаке чернил, выплыл пожилой господин. Он сделал три шага в сторону зеркала, достал из заднего кармана брюк гребешок и причесал свои белые волосы. Так он поступал каждый раз, когда собирался выйти из дома, даже если нужно было просто вынести мусор или зарезать кролика. Где-то внутри дед по-прежнему оставался высоким стройным красавцем, который привык задавать тон и очаровывать всю учительскую.

— Не знаешь, где моя оранжевая жилетка, которую ты вязала? — спросил он у бабушки, открыв свой шкаф с одеждой.

— Он и в гробу себе станет галстук поправлять… — подмигнула мне бабушка и отправилась на поиски жилетки.

Вскоре она появилась в новой юбке и колготках и принялась искать туфли, которые налезли бы на ее ноги с распухшими косточками.

Осторожно, держась за гладкие перила, мы спустились вниз по ступенькам. Я обошел машину, чтобы помочь бабушке усесться на заднее сидение, а дедушка тем временем устроился впереди.

Оказалось, что увидеть другой район Погоржелице для них уже событие.

— Сколько тут всего понастроили! — удивлялся дедушка, неотрывно глядя на новые цеха и склады, — он словно очутился в городе, где не был уже лет пять.

— А туда я ездила на велосипеде во Власатице, — сказала бабушка, указывая на дорогу, тянущуюся вдоль фазаньей фермы.

Дед преподавал в средней школе, а бабушка учила первоклашек читать и писать. В последние годы перед пенсией она разъезжала на велосипеде по окрестным деревням, где замещала молодых учительниц, которые, едва взяв указку в руки, тут же отправлялись в декрет, и вместо них учила детей прописи: на восьмом месяце выводить букву В, а на девятом — Д.

Мы проехали по длинной насыпи между Мушовским и Вестоницким водохранилищами, а потом свернули с трассы и стали подниматься в гору вдоль виноградников. Сентябрь только начинался, гроздья дозревали, среди кустов трещали отпугиватели птиц, и возникало ощущение, будто мы оказались на поле боя. Я сбавил скорость, чтобы бабушка с дедом могли полюбоваться окрестностями.

— Известняковые отложения вторичного периода лежат здесь на более поздних третичных горных породах, — сообщил дед.

— Яник, тут так красиво! — воскликнула бабушка, которой не было никакого дела до вторичного известняка.

Дедушка верил в постоянство литосферных плит, взглядов и принципов, бабушка же ценила хрупкость: цветы в саду и деревенские первоклашки убедили ее в том, что прекрасное, как правило, недолговечно.

Мимо нас промчалось несколько мотоциклистов, уверенно восседавших на мощных драндулетах. На следующей развилке мы свернули налево, и вскоре перед нами открылся вид на восточные склоны Павловских гор и холмистую долину. Мы ехали настолько медленно, что нас обгоняли даже велосипедисты. Я включил аварийку, чтобы было понятно, что мы на экскурсии.

— Можешь где-нибудь здесь остановиться? — попросил дед.

Я съехал на дорожку из белого гравия, ведущую к виноградникам.

— Выйдем ненадолго?

— Пока просто стекла опусти, — ответил дедушка и сделал глубокий вдох, словно желая для начала привыкнуть к местному климату. — Наверное, та самая «палава»[28], — произнес он, не отрывая взгляда от гроздьев винограда. — Пойдем, Итушка, посмотрим поближе.

Я обошел машину, чтобы открыть им дверцы и помочь выйти. Бабушка с дедом с трудом выпрямились, и дед предложил бабушке руку, хотя поддерживать нужно было скорее его. Опираясь друг на друга, они заковыляли в сторону виноградника.

Дедушку, однако, больше всего интересовал ландшафт. Виноградники здесь резко уходили вниз, а вдали осколком зеркала сверкал восточный край водохранилища. Таким я помнил деда с самого детства: вот он стоит на горе и всматривается в пейзаж, то ли любуясь им, то ли замышляя передислокацию своих армий. Откуда-то снизу подул ветерок, встопорщив дедовы седые волосы. Бабушка прижалась к деду поплотнее, он же, вытянув свободную руку, на что-то указывал. То ли перечислял названия деревень, видневшихся вдали, то ли рассказывал о маневре австрийских войск перед битвой под Аустерлицем, то ли просто вспоминал о чем-то. Прислонившись к капоту машины, я смотрел на две фигуры: одна — высокая и стройная, другая — чуть пониже и слегка сгорбленная. Немного комичные и абсолютно реальные.

Я подумал о своей зеркалке на заднем сиденье. А еще о том, что самого главного глазами не увидишь. Затертые до дыр цитаты иногда оказываются самыми меткими, особенно если это Сент-Экзюпери. Я вдруг вспомнил, как однажды взял с собой на каникулы в Погоржелице «Южный почтовый», и мы с дедушкой буквально вырывали книгу друг у друга из рук. Писатель-летчик — это было ему близко. Столь же близок был ему писатель-авантюрист, который охотится на львов в Африке, воюет с фашистами в Испании, а потом вместе с американскими отрядами отправляется освобождать Париж. Но вот его собственный сын-писатель был ему уже не так близок.

Бабушка с дедом еще какое-то время сопротивлялись ветру, но вскоре вернулись к машине.

— Я, пожалуй, сяду теперь сзади со своей супругой, — заявил дедушка.

Со своей супругой? Я убрал рюкзак с фотоаппаратом в багажник, чтобы освободить место, и помог двум голубкам усесться рядышком.

— Куда желаете, господа? — спросил я, обернувшись к ним.

— Ох, Яник, «москвич» у нас когда-то был, но вот чтоб собственный водитель… — отозвалась бабушка.

— Значит, через Павлов и вниз, к водохранилищу, — распорядился дед. — Джонни, можешь и дальше ехать на той же скорости?

Я снова включил аварийку, стараясь не разгоняться больше двадцати, хотя правая нога так и норовила нажать на газ. Мы миновали гору Девин; впереди на вершине показались руины замка. Узкое шоссе, пролегавшее между кустами и виноградниками, ползло вниз — и вдруг нашим глазам открылась живописная панорама. Мы медленно проехали через Павлов, а потом, спустя несколько поворотов, оказались внизу, на берегу Новомлынского водохранилища.

Прежде дедушка пустился бы в рассуждения о том, нужно ли было затоплять местные пойменные леса, вспомнил бы об ушедшей под воду деревне Мушов, от которой остался только остров с церквушкой. Теперь же я в зеркале заднего вида наблюдал за тем, как он сидит, поджав тонкие губы, со взглядом, полным горькой настойчивости.

Дорога вдоль берега была вся залатана. Мы дотащились до Долни-Вестонице, и я приготовился услышать что-нибудь о Кареле Абсолоне и Йозефе Сейдле, обнаруживших Вестоницкую Венеру. Но сейчас для дедушки даже этой палеолитической матроны — и той не существовало, хотя он полвека рассказывал о ней школьникам.

Я припарковался на насыпи, разделяющей Вестоницкое и Новомлынское водохранилища. Опускался вечер, и над водой носились тысячи птиц. Кто как не дедушка мог бы объяснить, что сюда на зимовку перебираются с севера гуси, утки, гоголи, поганки и даже гагары. Я не знал, кто из них когда сюда прилетает, а главное, не отличал их друг от дружки (впрочем, для перелетных птиц время еще не пришло); я распознал только чаек и, кажется, крачек, круживших над насыпью. Посреди водохранилища торчало несколько сухих деревьев — последние могикане пойменного леса, исчезнувшего под водой. Некоторые из них были облеплены птицами, по неясной команде поднимавшимися в воздух и вновь опускавшимися на засохшие сучья, словно дерево было намагничено, а птицы были с железными сердцами и могли только ненадолго отлепиться от своего насеста, да и то с большим трудом.

— Господи, — прошептал дедушка, и я заметил в зеркало, как заблестели у него глаза.

— Господи Боже, — повторил он, пока бабушка нащупывала его руку.

Я снова опустил стекла, вопли чаек усилились, в машину прокрался ветер. Слева от нас, над Вестоницким водохранилищем, солнце резко садилось, и его косые лучи отражались от водной глади так, что на нее невозможно было смотреть. Но справа то же самое солнце все еще окутывало Новомлынское водохранилище теплой желтизной, словно источая липкий мед.

— Итушка, это же наш последний раз, — прошептал дед.

— Да ладно, будет тебе, — возразила бабушка без особой уверенности.

Не осмеливаясь обернуться, я смотрел на бабушку с дедом в рамочку зеркала над приборной панелью и потому знаю, что они держались за руки и плакали. Ее лицо еще освещалось лучами низкого солнца, проникавшими сквозь боковое окошко, а его — уже терялось в тени. В этот миг и у меня к глазам подступили слезы. Отправляясь в Погоржелице, я вспомнил дедушкины уроки и в последнюю минуту решил побриться, чтобы сделать ему приятное. Теперь я чувствовал, как мелкие ранки на щеках пощипывает от слез.

А дедушка? У него тоже саднило лицо? У всех мужчин саднит лицо, если они сначала побреются, а потом плачут?

Я включил им тихонько Джонни Кэша, а сам, чтобы не мешать, вышел из машины. Прислонившись к белому ограждению, я смотрел на воду и на прибившиеся к берегу обломки деревьев, которые нелепо толклись внизу. Значит, такое и правда случается. Можно вдвоем встретить старость. Я глядел на жемчужную гладь, на резные гребешки волн, на черных птиц, на бледное небо и на свою подержанную синюю машину, где на заднем сиденье близился к развязке голливудский фильм, который никто никогда не увидит.

Novinky.cz, 16 декабря 2018, 17:53

Я подцепляю человечка в правом нижнем углу экрана и ставлю его прямо перед железнодорожным вокзалом Термини. Мы с ним смотрим налево, смотрим направо, а потом я говорю ему: «Ищи влюбленных». Даю обнюхать мое сердце и повторяю: «Ищи». Вот так теперь работает писатель, вспоминающий прошлое.

Гуглик несется по городу, застывшему в несуществующем моменте, мимо людей с размытыми лицами. Обегает квартал и останавливается на площади Пьяцца-дель-Индепенденца. Хотя это даже не столько площадь, сколько круговая развязка со сквером посередине и с автобусными остановками. Мы рассматриваем людей вокруг: на переходе замер какой-то чернокожий парень, на картонках, разложенных на жухлом газоне, кто-то спит, окружив себя пакетами. Отсюда толком не разглядеть, а ближе ни с какой стороны не подступиться: Гуглик натыкается на невидимую преграду, или же у него сбивается угол зрения. Он и сам не понимает, зачем мы тут. Я присматриваюсь к пустующему дому, я же видел его в новостях — да, точно, именно здесь итальянская полиция разгоняла сквот мигрантов, где за пять лет перебывало пять тысяч человек[29]. Мы беженцы, а не террористы, — было написано на полотнище, свисавшем с балкона заброшенного административного здания, но спецназ получил задание и прибыл на площадь с водометами. Я опускаю глаза на строку данных: когда здесь проехала съемочная машина Гугла? Ну, конечно, в августе 2017 года — видимо, через несколько дней после разгона; значит, эти бедолаги на картонках — последние остатки сквота, от них очистили площадь, но не ее панораму в Гугле. Мы опять смотрим на людей, спящих на газоне в центре кругового перекрестка, неподалеку на здании развевается итальянский флаг, а рядом с ним — флаг Евросоюза. Потом я снова даю Гуглику понюхать мое сердце, на этот раз полностью сосредоточив свои мысли на Нине. Ищи, след!

И действительно: Гуглик уверенно бежит прямо по шумной дороге, следом за красным городским автобусом с рекламой «Травиаты» на заднем стекле. Справа остается киоск с солнцезащитными очками, майками для футбольных болельщиков и религиозными принадлежностями, слева — несколько пыльных пиний. Мы сворачиваем в боковую улочку, где лепятся друг к другу минимаркеты и мультимаркеты, а по краям теснятся припаркованные мопеды, с одного из них слезает женщина в желтом платье, которую мы чудом не сбиваем с ног; у нее тоже размазанное лицо — что же это за город такой, город безликих! Гуглик в один прыжок перемахивает через целый квартал и натыкается на белый фургончик, который развозит по домам молоко. Ну что, дружочек, — обойдем его или перепрыгнем? И вообще мы, кажется, немного заплутали. Гуглик раздумывает, ненадолго выскакивает из города обратно на карту, но быстро высаживается на несколько кварталов ближе к востоку, и на этот раз попадание точное: мы стоим в начале виа Принчипе-Амедео. Перед отелем «Калифорния» грустят в своих ящиках чахлые деревца, а прямо нам навстречу идет крупная негритянка в футболке с надписью I met God — she is black. Теперь уже и я узнаю это место; Гуглик тянет меня вперед, напав на след, и вот мы уже в компании какой-то дамы с ослепительно красным чемоданом стоим перед зданием, вжавшимся вглубь квартала, и двориком, где растут те самые деревья с мясистыми листьями. Именно в этот двор и выходило окно номера, в котором мы с Ниной провели несколько ночей, то познавая, то не понимая друг друга, и теперь, подняв глаза, я вижу наше окно: да, показываю я, вот оно, нет, этажом выше — впрочем, я уже и сам толком не помню. Мы опять натыкаемся на невидимое препятствие: во двор зайти нельзя, можно только рывками приближать картинку, да и то за счет четкости изображения. Мы просто стоим, смотрим туда, и мне вдруг становится немного грустно. Гуглик (это она тебя так назвала), ты мой цифровой Вергилий…

Гуглик находит поблизости кофейню с открытой террасой, но ничего не говорит, ничего не хочет, тушуется, как бедный родственник. Заказав капучино, я окидываю взглядом окружающие меня картонные декорации, поток данных в момент виртуальной остановки: голубь замер возле ножки моего стула, так и не успев склевать крошку, напротив, в витрине магазина, словно за решеткой, томится отражение детской коляски, женщина в черном платье в белый горошек все никак не достанет из сумочки губную помаду. Меня так и подмывает подойти к каждому и как следует толкнуть в спину, чтобы все снова пришло в движение, но я понимаю, что за возможность здесь оказаться приходится чем-то платить.

Гуглик-Вергилий замечает, что я заблудился в своих мыслях, — вот так всегда: ты теряешься либо в пространстве, либо в мыслях, которые, в общем-то, и есть разновидность пространства. Он хватает меня за руку, и мы вмиг (а точнее, в одно движение пальца на колесике мышки) взмываем над крышами города в мир, который почти не принадлежит человеку. Именно таким видят Рим птицы: кварталы, внутри заполненные домами, слуховые окна, солнечные панели, наружные блоки кондиционеров. Вокзал Термини сверху похож на транзистор, включенный в схему города; Колизей завитками своих трибун напоминает перевернутую крышку пластиковой бутылки, умбристый Тибр — это червь, разделенный мостами на сегменты и медленно ползущий в Тирренское море.

Я цепляю Гуглика за ухо и вместе с ним спускаюсь с небес прямо в центр площади Кампо-деи-Фиори. Мне бы хотелось снова сесть на ступени у памятника Джордано Бруно и слушать возгласы торговцев, но моему Вергилию туда нет хода, к тому же вокруг стоит мертвая тишина; в деревянных ящиках лежат блестящие помидоры и перцы всевозможных цветов, но никто не кричит: Pomodori! Peperoni! — Peperoni! Pomodori! У ближайшего торговца вместо лица — размытое пятно (как и у всех жителей этого города), мало того: из-за какого-то технического сбоя мы оказались в компании размазанной пары женских ног, обутых в сандалии и лишенных туловища, — такие цифровые инвалиды нам уже попадались. Гуглик пытается подобраться к памятнику с другой стороны, и ему это почти удается, но постамент все равно недосягаем. Гуглик упрямо тянет меня к подножию статуи, принюхивается, учуяв след: — почему ты тогда приехала в Брно? — да какая разница? — может, и никакой, мне просто интересно — ну, мы тебя послушать хотели — а почему? — просто мне хотелось понять, кто ты такой — вот оно что… — ладно, я перед этим пару твоих статей прочитала, теперь сойдет? — чтобы вместе гулять по Риму и есть мороженое — вкусно, да? — пойду еще куплю каких-нибудь фруктов, тут же их и помоем.

Вергилий, веди меня лучше к Пантеону. И вот мы опять ныряем в узкую улочку, но путь нам преграждает военный с автоматом, рядом с ним — припаркованный джип с нарисованным на багажнике итальянским флагом. В этом году здесь не пройти: видимо, съемочную машину сюда просто не пустили. А то вот была бы новость, если бы из гугловского автомобиля открыли стрельбу: внимание, ведется фотоохота — шутка. В общем, мы переносимся на два года назад: мостовая блестит после дождичка, но главное — здесь нам проход открыт. Мы ненадолго останавливаемся возле полноватого туриста с синим рюкзачком за плечами и вместе с ним пялимся на фирменные бюстгальтеры в витрине магазина нижнего белья, а потом перемахиваем через проспект Виктора Эммануила II и вновь оказываемся в более позднем слое времени. Гуглик вертится как заведенный — видимо, не знает, куда теперь, и я тоже понятия не имею; наконец мы протискиваемся в переулок, и метров через двадцать перед нами открывается Пьяцца-Навона. И здесь опять шелестят голоса прошлого: — не могу понять, почему ты решила поработать няней — а что здесь непонятного, Джованни Тедеско[30]? — мне кажется, ты совсем другой тип — какой тип, Джованни Тедеско? — ну, ты не та девушка, которой важно о ком-то заботиться — это да, но дети есть дети.

ROMA O MORTE, — читаем мы граффити на стене одного из домов, проскользнув в очередную улочку; несколько раз сворачиваем и ни с того ни с сего оказываемся в каком-то ярко-желтом коридоре, по стенам которого развешены черно-белые фотографии Рима пятидесятых-шестидесятых годов. Куда, черт возьми, нас занесло, и как мы вообще здесь очутились? Хорошо еще, что нам удается спуститься на первый этаж и найти выход, правда мы опять на незнакомой улице, причем оседлали какого-то толстяка в белой обтягивающей футболке и с мотоциклетным шлемом в руке; впереди уже виден Пантеон, так что мы ныряем в самую гущу толпы туристов, но тут же непонятным образом зима сменяет лето, все вокруг в пальто и куртках, а уличные торговцы вместо солнцезащитных очков предлагают черные зонты. Метров через пять снова ударяет жара — разные временные пласты сменяют друг друга в случайном порядке, и даже Гуглик сбит с толку; попытка протиснуться в Пантеон оказывается вполне удачной, вот только мы увязли в чьей-то фотографии и не можем даже пошевелиться: — в пятнадцать лет, когда я был в Риме, мне больше всего запомнился именно Пантеон — а я здесь в первый раз — пойдем, я тебе кое-что покажу: смотри вверх, прямо на этот окулюс, здорово, правда? — эх, вот закружиться бы тут и упасть, как пьяные. Мы с Вергилием взмываем вверх, ослепительный зрачок купола занимает почти весь обзор, но прорваться сквозь него никак не получается — а было бы так красиво именно здесь воспарить над римскими крышами, надо, чтобы кто-нибудь подкинул идею программистам из Гугла.

Эта неудачная попытка вознестись в небо, видимо, вынуждает нас с Гугликом, несмотря на усталость, отправиться еще и в Ватикан. Ноги наши заплетаются, так что лучше бы снова взлететь над городом. И вот фасады домов удлиняются, как будто мы действительно развиваем сверхсветовую скорость, и вскоре их поглощает новая перспектива. На этот раз мы парим невысоко, едва не касаясь лоскутного одеяла крыш, и уже подлетаем к Тибру. «Похоже на вертолетную площадку», — показывает Гуглик на плоскую крышу замка Святого Ангела и приземляется там со знанием дела, точно Пегас. Прямо перед нами — собор Святого Петра и огромная реклама телефона Samsung Galaxy S8. Прыгая по крышам автомобилей, мы в несколько скачков преодолеваем скучную, словно прочерченную по линейке виа делла Кончилиационе и останавливаемся посреди площади Святого Петра: — это все католики? — вряд ли, наверное, в основном туристы.

Но сейчас, присмотревшись хорошенько, я вижу вокруг не туристов и не католиков, а толпы клонированных Вергилиев, как две капли воды похожих на моего проводника. Они слетелись сюда из разных компьютеров мира, чтобы там, дома, показать людям то место, где раньше папа каждый год адресовал свое послание urbi et orbi, пока еще этот город и этот мир существовали, пока еще ждали этого послания… в общем, вот как сейчас работают писатели.

…однажды ночью я лежал и представлял себе, будто мы с тобой ходили в один детский сад: я в старшую группу, а ты — в среднюю. Группы были отдельные, поэтому днем мы почти не встречались, но зато виделись в раздевалке: наши мамы приводили нас в одно и то же время, иногда даже перекидывались друг с другом парой слов. Я искоса наблюдал за тобой, развязывая шнурки; в отличие от меня, ты переодевалась в два счета и быстро махала своей маме на прощание — я же нередко устраивал душераздирающие сцены. Ты появлялась в раздевалке чуть позже меня, но уже летела в группу, а я, просовывая ноги в тапочки, спрашивал с тревогой: «Мама, а когда ты меня заберешь, мы сходим в парк?»

Дворик нашего детского сада прилегал к саду виллы Тугендхат. Я видел тебя не только в раздевалке, но и на прогулках и часто о тебе думал. Под влиянием более поздних впечатлений мы нередко забываем, как много мы в детстве думаем друг о друге. В этих детских размышлениях нет ни капли отчаяния, только нежная фантазия, воздушная мечта о любви, взбитая из белка ранних лет жизни.

Чаще всего я встречал тебя на утренней или вечерней прогулке, на горке или в песочнице. Сидя на краю песочницы, я смотрел, как ты играешь с другими в догонялки; поймать тебя было непросто, ты все время ускользала, а однажды, запыхавшись, рассеянно опустилась возле меня на деревянный бортик. В руке у меня было ситечко, и, раз уж ты оказалась рядом, я спросил:

— Хочешь, будем вместе просеивать песок?

Это было мое самое любимое занятие. Другие мальчики обычно спорили из-за оранжевой «татры», на которой можно было возить на стройку целые кучи песка, но я вполне обходился старым ситечком, потому что больше всего на свете любил превращать грубый песок в мягкий. Я мог заниматься этим часами: набирать ведерко и постепенно, раз за разом, просеивать песок, пока в нем не останется камушков, комочков и крупных зерен, пока он не станет на ощупь мягким, как самое нежное поглаживание.

— Просеивать песок? — переспросила ты, все еще не отдышавшись, так что желтая кофточка вздымалась на твоей груди. — Ну давай. А это как?

Я показал тебе, как это делается: набираешь лопаткой в одно ведерко песок, потом высыпаешь его потихоньку на ситечко, легонько трясешь — и песок просеивается во второе ведерко. И так по кругу.

— Пока не получится гладушечка.

— А что мы с ней будем делать?

Я не знал, что на это ответить, поэтому спросил:

— Ты хочешь набирать песок или просеивать?

— Набирать.

— Вот твоя лопатка, — сказал я, подавая тебе синюю лопатку, которая была поудобнее.

— Ты уже не будешь играть с нами? — подбежав к тебе, спросили девочки.

— Потом, я сейчас делаю гладушечку.

Я был рад, что тебе понравилось. А теперь ты даже повторила мое слово! Я его придумал сам и очень этим гордился. От него мне всегда становилось хорошо, но, когда ты его произнесла, мне стало хорошо как-то по-другому.

— Скажи еще раз.

— Что?

— Скажи «гладушечка», — потребовал я.

— Гладушечка, гладушечка, гладушечка.

У меня прямо голова закружилась. Мне захотелось тебя поцеловать, но вокруг была куча детей, и я испугался, что кто-то увидит и будет дразниться: «Тили-тили тесто, жених и невеста».

— Хватит столько? — спросила ты, показав мне ведерко.

— Хватит. А теперь пересыпь чуть-чуть сюда, — попросил я, подставив белое пластмассовое ситечко.

Потом я старательно им потряс, радостно наблюдая, как что-то сыплется в ведерко, а что-то остается в ситечке.

— А это надо выбросить, — сказал я и высыпал сор в угол песочницы.

— Я там вчера видела паука! — взвизгнула ты. — Прямо в этом углу!

— Ну и что?

— Ты его разбудил. Ненавижу пауков!

Ты вскочила на ноги и отошла немного назад.

— Никуда не уходи, — потребовал я.

— Мне уже надоело, — ответила ты, почесав нос.

— Паука боишься?

— Нет, просто надоело, — упрямо повторила ты. — Мне надо снова поиграть с девочками. Позови меня, когда получится гладушечка.

Ты убежала и никогда больше не вернулась.

Или все-таки вернулась. Наверное, ты просто потом заболела, или родители увезли тебя с собой в отпуск — в общем, я тебя долго не видел, хотя по утрам возился в раздевалке как сонная муха, чтобы дождаться твоего прихода, а однажды даже предложил маме сходить к тебе в гости. «В гости? Я же почти не знаю ее родителей, — удивилась мама. — И где они живут».

Наступила осень. Мы уже реже играли на площадке, но нам пообещали, что с середины ноября мы будем ходить в сауну. Мы сгорали от любопытства:

— Это как: девочки и мальчики вместе?

— Совсем голые?

— Сразу столько писюлек! — воскликнул кто-то.

Но выдалось еще несколько погожих дней, и в один из них я смог продолжить наш разговор с того самого места, где мы остановились. Я снова возился в песочнице, одновременно наблюдая за тобой: ты играла в догонялки, и один мальчик так сильно тебя осалил, что ты упала, но тут же поднялась как ни в чем не бывало. Поверх знакомой желтой кофточки на тебе была надета красная куртка с черными пуговицами, а внизу — штаны, которые тебе сшила мама. Я боялся, что утренняя прогулка будет совсем короткой и скоро нам придется возвращаться в группу — каждому в свою.

Я решил, что у меня все готово. Взял щепотку песка: действительно гладушечка. Я помахал тебе рукой, но ты не заметила, поэтому пришлось тебя позвать, хоть я и боялся, что привлеку внимание остальных. Остальные меня не интересовали — только ты.

Ты повернулась ко мне и предупредила ребят, что пока не играешь. Сидя на краю песочницы, я держал наготове синее ведерко, полное первосортной гладушечки.

— Покажи, — попросила ты, нисколько не удивившись, что мы продолжаем с того самого места, где остановились месяц назад; в детстве время летит по-другому.

— Попробуй сунуть туда палец, — подсказал я способ, при котором гладушечка приносит больше всего радости. — Вот так.

Ты глубоко засунула в ведерко указательный пальчик; видимо, тебе понравилось, потому что вскоре ты погрузила туда все пальцы, а потом и ладонь целиком, до самого запястья. Я пришел в полный восторг и опять хотел было тебя поцеловать, но вместо этого сказал:

— Не бойся, пауков там нет.

Ты тут же выпустила ведерко из рук, и почти вся гладушечка высыпалась на обычный песок.

Я не понимал, что случилось.

— Я же сказал: пауков там нет! — рассердился я.

Почесав нос, ты ответила:

— Мне понравилось. Я Ниночка.

— Я знаю, — сказал я. — Знаю.

Тут, к счастью, задул ветер.

— Смотри! — воскликнула ты, задрав голову.

С кленов, росших возле песочницы, поднялись в воздух десятки вертолетиков, и ты, вытянув руки, стала бегать за ними. Я тоже себе один такой заприметил и думал его поймать, но он вдруг изменил направление и скрылся вдалеке.

— Есть! Есть! — закричала ты, но мне хотелось иметь собственный вертолетик, и, раздобыв его наконец, я с довольным видом прислонился к стволу дерева, которое мне его послало.

— Эй! — окликнула ты меня, подойдя ближе. — Хочешь тоже такой?

На носу у тебя вырос еще один носик — кленовый.

— Носик? А у тебя осталось семечко, которое было внутри?

— Вот, — ответила ты, раскрыв ладонь.

Семечко покоилось в ней, как предвестник будущего.

— Дашь мне? Или можешь сама его куда-нибудь посадить.

— Зачем?

— Из него вырастет дерево.

— Подожди, — сказала ты и взяла у меня вертолетик.

— Лепится, — произнесла ты довольным голосом, достав семечко и приклеивая мне носик.

А потом предложила:

— Давай тереться.

— Тереться? Это как? — сразу посерьезнел я.

— Вот так!

Ты подошла ко мне еще ближе и коснулась своим носиком моего:

— А теперь сделай «нет».

— Нет — нет — нет — нет, — крутил я головой в разные стороны и терся о твой носик.

— Нет — нет — нет — нет! — крутила ты головой и смеялась.

Мне все кажется, что писать в наше время любовный роман — это как шить лоскутное одеяло: кройка и швы мои, но насчет материала не уверен, хотя и испытал его на себе. Я чувствую, как с каждой фразой все больше сомневаюсь, не соткана ли моя жизнь по лекалам других любовных романов или — того хуже — песен и реклам, фильмов и сериалов, по лекалам ваших статусов в Фейсбуке. Почему столько глав этой книги позаимствовало свои названия из других текстов? И все-таки я пустился в эту авантюру, потому что в бесконечном споре между самовыражением и самокритикой последнее слово должно оставаться за первым, ведь даже последняя гексаграмма китайской «Книги перемен» — это «еще не конец». Писать любовный роман в наши дни — значит клясться в достоверности, до боли скрестив пальцы, или спасать ребенка из ванны с водой, которую кто-то выплескивает. Можно сколько угодно сетовать, что правда, любовь и красота дискредитированы, извращены, что их пути разошлись в разные стороны света. Кризис легитимности позднего капитализма настолько глубок, что интеллектуалки уже отказываются от макияжа. Но Симона Вейль говорит, что красота — не что иное, как обостренное чувство реальности, а Уильям Берроуз в своей последней дневниковой записи утверждает, что любовь — наиболее естественное лекарство от боли. Именно этим изречениям святых, находящихся на пороге смерти, я и следую — пишу о том, что в силу разных причин мне кажется реальным, и мне не остается ничего другого, кроме как верить, что это не наивность новичка, а та наивность, к которой возвращаешься, когда любые аргументы и любая критика себя исчерпывают. Даже если ты отрекаешься от всего, от чего только можно отречься, что-то да остается. Никто не способен разделить самого себя без остатка, да и пригодиться этот остаток может разве что Армии спасения, ветру или грифам.

— Привет, Горящая Береза, — поприветствовал я Нину с порога.

— Горящая Береза?

— Ты забыла свое индейское имя?

— Первый раз его слышу. Привет!

— Серьезно? Неужели я так ни разу не называл тебя вслух? В общем, если бы ты была деревом, то скорее всего березой. Знаешь, у них на стволах иногда бывают такие подведенные глаза?

— Может, ты уже снимешь куртку?

— А я кто?

— Какое дерево? — уточнила ты и ненадолго задумалась. — Наверное, каштан.

Была пятница, и я впервые приехал к Нине в Оломоуц на выходные. Она жила в большом старом доме, на углу Жеротинской площади. Напротив — теологический факультет, наискосок через площадь — костел Святого Михаила. Давным-давно на этом месте стоял небольшой замок, поэтому звонки студенческих квартир были подписаны «ПРИДВОРНЫЕ ДАМЫ» и «ПРИДВОРНЫЕ КАВАЛЕРЫ». Дом, где обитала Нина, принадлежал церкви, так что юноши и девушки жили здесь отдельно, лишь изредка навещая друг друга: студенты, заскучав по домашней еде, набирались мужества и шли к более запасливым девушкам, чтобы одолжить какую-нибудь приправу; или, наоборот, девушки просили молоток и гвоздик, чтобы повесить над кроватью репродукцию Моне, вырезанную из старого настенного календаря, — ну вот, сразу стало уютнее.

В этом доме Нина занимала угловую комнату на первом этаже, в которую можно было попасть либо через ванную, либо через комнату, где жили другие две студентки, в том числе и наша старая знакомая Итка. Впрочем, Итка успела уже уехать на выходные к родителям, как и большинство других обитательниц этой просторной квартиры с высокими потолками, оставивших после себя разбросанную одежду, книги с библиотечными штрих-кодами на корешках и методички. На тумбочках валялись бусы, браслеты и четки, на подоконниках пытались выжить цветы, над кроватями жались друг к дружке фотографии, изображения святых, паломнические открытки и картинки с видами гор. Я заглядывал в чужие комнаты с любопытством антрополога, обнаружившего неизвестное племя студенток-католичек.

В ванной кто-то возился, поэтому мы прошли через комнату Итки и наконец оказались у Нины. Ее жилище выглядело явно временным. На подоконнике в бутылке от вина красовалась гербера, на батарее сушилось нижнее белье, окно вместо штор было занавешено куском ткани. «От прохожих», — прокомментировала Нина. В комнате стояли старенький стол, шкаф, две кровати и «Билли», в смысле — дешевый стеллаж из «ИКЕИ», который служил Нине одновременно комодом и шкатулкой для украшений. Кровати располагались вдоль разных стен, словно сторонясь друг друга. Вторая принадлежала какой-то словачке, студентке с отделения искусствоведения, о которой я был уже наслышан. В середине недели соседка сообщила Нине, что уедет на выходные, — но кто же тогда заперся в ванной?

— Вечно она копается. Ей надо было не на искусствоведа, а на косметолога пойти, — сказала Нина с ехидцей в голосе, показав на акварельный рисунок, висящий над кроватью: синее небо, небрежно перетекающее во что-то похожее на лавандовое поле.

Возле кровати словачки обретались и другие вторичные половые признаки Прованса: цветочный ящичек из белых реек, вид Арля и плетеная корзинка с розовыми и лиловыми свечками.

— А кто тебе герберу подарил? — поинтересовался я.

— Сама купила, — ответила Нина. — Бутылку, в которой она стоит, если хочешь знать, я выпила тоже сама, когда мне было паршиво.

— Ты серьезно?

— Ну ясное дело, — засмеялась Нина, видимо, позабавленная моим легковерием.

Покинув наконец ванную, словачка протянула мне руку так, будто здоровалась с пришельцем на заброшенной космической станции.

Мы с Ниной решили, что не станем мешать ей собирать вещи, и отправились погулять по центру. Оломоуц я знал как турист: еще в детстве я приезжал сюда с дедушкой, потому что непременно должен был увидеть места, где давным-давно, почти тысячу лет назад, находилась единственная во всей округе резиденция епископов, а в не таком уже далеком прошлом — советская военная база. Я был рад, что в придачу к Нине мне достались декорации этого полусонного города, который в будни изо всех сил старался соответствовать журналистскому клише и выглядеть, как ганацкая столица[32], но на выходных больше походил на ганацкую гробницу. В будни здесь возникал волнующий контрапункт между бесконечными толпами студенток филфака и педфака и католиками в сутанах и монашеских рясах, но по субботам и воскресеньям город словно вымирал. «Полная глухомань», — говорила Нина.

Мы спустились в парк по лестнице внутри крепостной стены — скорее даже не лестнице, а зловонному проходу с разбитыми ступеньками, стены которого были в несколько слоев покрыты граффити. Лучше згореть, чем угаснуть, — робким фломастером процитировал кто-то Курта Кобейна, но какая-то прилежная студентка богемистики безжалостно прокляла это несчастное «з» корректорским значком и надписала сверху «с», так что экзистенциальный возглас превратился в упражнение на правописание, а подающий надежды альтернативщик — в безграмотного балбеса. Помимо граффити, стены были усыпаны предложениями разнообразных эротических услуг с номерами телефонов, и у меня в который раз за день мелькнул в голове вопрос, переспим ли мы сегодня с Ниной. Этого до сих пор так и не случилось.

Для меня секс никогда не был чем-то само собой разумеющимся, в моей кабине управления не была подключена функция автопилота. Как будущий социолог я провел глубинные интервью со своими сокурсниками по Академии музыкальных и сценических искусств и факультету социологии и в итоге выяснил, что существует два типа мужчин. Первых притягивают любые женщины — просто потому, что это женщины и у каждой между ног таится одно и то же. И именно поэтому мужчины второго типа выбирают женщину, исходя из того, чем она отличается от остальных. Я явно принадлежал ко второму типу, всякий раз выбирая слишком тщательно. Одна девушка как-то сказала мне, что у меня в штанах привередливый нос. «Страшно подумать, что у меня тогда на лице», — ответил я, чтобы хоть немного спасти ситуацию. Да что уж там говорить, новая мужественность — концепт, конечно, симпатичный, но он не всегда избавляет от чувства вины тех, кто не трахает сразу все, что движется.

Мы прошли через парк, где Нина показала мне свои любимые места и привычный маршрут пробежек. Голод заставил нас вернуться в центр. Мы купили пиццу и вина, отправились на уютную площадь рядом с домом Нины и уселись в тени лип на ступени у подножья статуи святого Флориана.

— Схожу-ка я за бокалами, — сообразила Нина. — Тарелки принести?

— Из коробки поедим.

Она вернулась с двумя пузатыми бокалами, и в каждый из них я налил из пластиковой бутылки густого кагора, который в то время почему-то полюбил. Мы с Ниной чокнулись.

— Компотик, — поморщилась она.

— Ты лучше пиццу ешь, пока она не остыла.

— Мне кажется, я твоим кагором наемся. В следующий раз вино выбираю я.

— Ну не можешь же ты выбирать и вино, и пиццу, — возразил я, отделяя первый кусочек.

— Почему? Ведь раньше-то могла.

— Вот как? Значит, раньше могла? — весело переспросил я. — В таком же духе Шопенгауэр рассуждал о женитьбе, мол, ему непонятно, зачем удваивать свои обязанности и делиться правами.

— Ну, что-то в этом есть.

— Тогда тебе нужно знать продолжение.

— Какое?

— Что самым близким существом для него был пудель.

— Пуделей я не очень, это правда. Но все-таки лучше пудель, чем муж, — подытожила Нина. — Ладно, в следующий раз я выбираю вино, а ты пиццу. Пойдет?

— В любом случае пиццу ты сегодня выбрала правильную.

— Значит, в следующий раз ты можешь выбрать такую же! — воскликнула Нина победоносно, пытаясь оторвать кусочек, за которым тянулись ниточки сыра. — То есть ты и Шопенгауэра читал? Кажется, ты еще забористей, чем это вино.

— Ну, «Мир как волю и представление» вряд ли стоит брать с собой на море. Но у Шопенгауэра есть симпатичная книга о писательстве[33] — вот ее я люблю.

— Шопенгауэр меня не особо интересует. А у тебя как с писательством?

— В каком смысле?

— Ну, например, когда ты начал писать? Не знаю… расскажи мне наконец что-нибудь о себе.

Когда я начал писать? Мама раньше работала секретаршей в финансовом отделе Высшей сельскохозяйственной школы, и у нее в кабинете стояла электронная печатная машинка, такой промежуточный вариант между пишущей машинкой и текстовым редактором: каждая строка сначала отображалась на дисплее, чтобы можно было исправить ошибки, а потом быстро отпечатывалась на бумаге. Мне тогда было лет пять, и меня так и тянуло к этому устройству — наверное потому, что папа дома часами просиживал за чем-то похожим. В общем, когда мама брала меня с собой на работу, я забирался с коленями на стул и бил по клавишам до тех пор, пока не получалась густо исписанная страница. Правда, в то время я путал слова «бульон» и «фельетон» и говорил всем, что сейчас у меня будет бульон. Когда из печатной машинки выскакивал лист бумаги, я бежал в соседний кабинет, где один дяденька рисовал мне внизу на листочке глубокую тарелку. От нее еще шел пар. «Ну как, сварил свой супчик? А что у тебя в нем?» — спрашивала мама. И я с гордостью сообщал: «Картошка! Морковка! Буковки!»

— Кстати, у тебя все губы красные от вина. Мне облизать их, или ты сам?

А потом, в третьем классе, я написал сочинение, и учитель собственноручно снял с него машинописные копии, чтобы раздать их всем моим одноклассникам. Это было чистой воды подражание «Дюне» Фрэнка Герберта, которой я тогда зачитывался. У меня действие происходило на какой-то пустынной планете, где летали орнитоптеры, ну и все в таком духе. Научной фантастикой я увлекался лет с девяти и до тринадцати, не понимая, о чем еще можно писать в книжках, если не о чем-то сверхъестественном. У меня в голове не укладывалось, как автор может описывать обычную повседневность. Но однажды я взял у папы книжку Ирвина Шоу и прочел рассказ о парне, который влюбился в продавщицу книжного магазина. Или наоборот — точно не помню. В любом случае больше я к научной фантастике не прикасался, меня как отрубило. И я уже наоборот не мог понять, зачем читать об инопланетянах, если вокруг живые люди.

— Я подмерзаю, — сообщила Нина. — Знаешь, что: тут бар за углом, давай там чего-нибудь выпьем.

Мы выбросили коробку из-под пиццы в синий контейнер; собственно, это был не столько контейнер для бумаги, сколько для таких вот коробок — студенческий город, что поделаешь. Мы отнесли бокалы к Нине на кухню и, выйдя на улицу через черный ход, сразу уткнулись в красную дверь бара «Ось», увенчанную неоновой рекламой рома «Гавана Клаб».

— Ты можешь спускаться сюда прямо в пижаме, — заметил я.

— В ночной рубашке. Не бойся, ту свою дурацкую пижаму я уже выбросила.

Мы сошли по ступенькам и оказались в каменном полуподвале с бетонным полом. За высокими барными столиками сидело несколько компаний, из динамиков звучала карибская музыка, а в дальнем зале не обошлось и без пальмы на стене. В меню был один сплошной секс: «Секс с капитаном» на основе рома со специями, «Дикий секс», неизбежный «Секс на пляже», явно летний «Секс у стены и поцелуи», вполне сносный «Оргазм», а вот шот «Сперма» с ванильным ликером, ирландским ликером «Кэроланс» и гренадином нам показался уже перебором. Мы решили, что после крепленого вина стоит быть поаккуратнее и не экспериментировать с такими ингредиентами, как яичный белок, клубничный джем или греческий йогурт. В итоге мы остановились на классике: Нина заказала «Маргариту», а я — «Негрони».

— Ты читала когда-нибудь фэнтези или научную фантастику?

— Я? Я не могла оторваться от «Пеппи Длинныйчулок», в детстве это был мой любимый персонаж. Знаешь, она была такая сильная, ловкая, легко обставляла взрослых, которые пытались ее опекать, и жила вместе с лошадью и обезьяной. А когда я выросла из «Пеппи», то сразу же перескочила на «Дневник» Юрачека[34]. Его хватило почти на год, потом я уже могла читать что угодно.

— А как ты пришла к Юрачеку?

— У нас в киноклубе показывали «Кариатиду», вот я и заинтересовалась. Но вообще-то сегодня твоя очередь рассказывать, так что больше никаких вопросов. И давай-ка вслух, а то ты все время куда-то уплываешь. Так когда ты начал писать по-настоящему? Я не слишком на тебя наседаю?

Нина могла одной-единственной фразой, жестом или взглядом возвести нужные ей декорации, умела отстранить ситуацию или, наоборот, придать ей остроты. Сейчас ей удалось и то, и другое. Нина выглядела, как усердная блогерша, которой не терпится опубликовать пост о встрече с писателем.

— В старших классах нам дали новую учительницу чешского, — начал я издалека. — Не знаю, как она оказалась в нашей гимназии, но, в общем, она стала вести чешский и французский и еще организовала драмкружок. Короче говоря, творческая натура, вокруг которой быстро сплотились те, кто увлекался театром и литературой и у кого внутри что-то такое бродило. Примерно тогда же к нам присоединился Петр. Он проходил альтернативную военную службу, а вообще был юристом, причем, так сказать, старой закалки: писал стихи, интересовался философией. Однажды наш драмкружок репетировал декламацию стихов Превера — вот тогда-то мы все впервые и собрались. Все — в смысле вся наша разношерстная компания из пяти человек: учительница чешского, альтернативщик, один старшеклассник и еще две гимназистки помладше, причем обеих звали Ева, для большей путаницы. Хотя на самом деле никто их не путал: у одной волосы были рыжие, а у другой медовые. Они сидели за одной партой, были лучшими подругами, а еще самыми красивыми девушками во всей гимназии — по крайней мере, я так думал. Ты знаешь Превера?

— Нет, не знаю.

— До сих пор помню, как две эти пятнадцатилетние вертихвостки читали наизусть «Для тебя, любимая», одна в черной футболке, другая в белой, и у каждой уже обозначилась грудь — за ее ростом мы давно и с любопытством следили. Своими нежными ангельскими голосками обе Евы декламировали: Я пошел на базар, где птиц продают, / И птиц я купил / Для тебя, / Любимая. // Я пошел на базар, где цветы продают, / И цветы я купил / Для тебя, / Любимая. // Я пошел на базар, где железный лом продают, / И цепи купил я, / Тяжелые цепи / Для тебя, / Любимая. // А потом я пошел на базар, где рабынь продают, / И тебя я искал, / Но тебя не нашел я, / Моя любимая. «Для тебя, любимая» они каждый раз произносили хором.

— Ах! — воскликнула Нина, захлопав ресницами, как моргающая кукла.

— У меня голова шла кругом. В тот вечер я, считай, влюбился в светлую Еву, а Петр — в рыжую, а еще мы оба сдружились с Миркой, той самой учительницей чешского. Мы все жили тогда как в бреду. Между уроками Петр обменивался с рыжей Евой записными книжками — чем-то вроде их общего дневника — и иногда провожал до дома Мирку. А я, в свою очередь, всячески обхаживал светленькую Еву и при этом переписывался с Миркой. Мы с Евой встречались в парке Лужанки, под магнолией, которую потом срубили, но тогда она каждую весну взрывалась бело-розовыми цветами. Я был этаким всезнайкой, все мне давалось ужасно легко, и я как будто возвышался над происходящим. Ева открыла мне новый мир: она-то над происходящим никогда не возвышалась, наоборот, она была внутри происходящего, в самом его центре… ну, или мне так казалось. Однажды в школе проходила дискуссия о войне в Югославии, и все старшеклассники строили из себя специалистов по внешней политике. Ева единственная сказала, до чего все это страшно, бессмысленно и бесчеловечно, причем сказала так убедительно, что даже молодой учитель обществознания вынужден был откашляться, прежде чем задать очередной бессмысленный вопрос. Благодаря Еве я впервые осознал, что жизнь больше наших представлений о ней, впервые увидел нечто вроде центра мандалы. Ева выделялась среди нас, она поступила в Прагу в театралку, а потом еще успела выучиться на психолога. В гимназии мы впервые обзавелись мобильниками и посылали друг другу тонны сообщений, которые потом старательно переписывали на бумажку…

— Серьезно? — спросила Нина, закашлявшись: она как раз потягивала «Маргариту» через трубочку.

— Естественно. Памяти в мобильнике не хватало, а эти сообщения были для нас дороже всего. С Евой я обменивался короткими поэтичными посланиями, а с Миркой — пространными письмами, в которых мы с ней анализировали происходящее. С Петром же мы ходили в чайную и делились друг с другом мужским видением ситуации. Так мы и жили в общем коммуникативном безумии, но рассказываю я все это потому, что именно тогда я стал писать уже систематически. Ты ведь об этом спрашивала? Мне сложно ответить, не вдаваясь в подробности, — хотя бы потому, что импульсы к сочинительству всегда внешние. Мои импульсы были связаны с конкретными людьми. Я до поздней ночи сидел над письмами к Мирке, одновременно прокручивая в голове сообщения для Евы, а с Петром мы обменивались стихами собственного сочинения, которые потом читали вместе на разных региональных конкурсах вроде «Мельницкого Пегаса» или «Сейфертовских Кралуп»[35]. Для нас, юнцов, это был незабываемый опыт, но, главное, мы открывали для себя страну. Больше всего мне запомнилось, как мы вместе с другими доморощенными поэтами сидели в какой-то забегаловке в Варнсдорфе и смотрели чемпионат Европы по футболу[36]. Чехия играла в тот день с Нидерландами, мы проигрывали ноль-два, но Коллер, Барош и, наконец, Шмицер благодаря Поборски, который не пожадничал и отдал пас, в итоге вывели нас вперед — 3:2. Ладно, это я отвлекся. Суть в том, что тогда я впервые в жизни по уши влюбился, а еще обрел старшую наперсницу, с которой мог советоваться, и близкого друга, который переживал то же, что и я. И обо всех этих отношениях я писал так, что пар из ушей валил. В универе-то меня отпустило, но этот решающий выпускной год все-таки оставил неизгладимый отпечаток. Собственно, даже не год, а почти два года — наша история продолжалась и после школы, просто в памяти все уже немного слиплось. И знаешь, что смешно?

— А с какой это стати парень за тобой все время на меня пялится?

Я обернулся, но не понял, кого Нина имела в виду: за соседним столом сидела целая компания.

— Хочешь, местами поменяемся? Пусть он на меня смотрит.

— Так что смешно-то?

— Смешно, что в итоге интимные отношения сложились только между мной и второй Евой.

— Погоди, это с рыжей, что ли?

— Ну да. Не Брно, 60200, а прямо «Беверли-Хиллз, 90210».

— Я как-то пропустила этот сериал.

— Серьезно? А как же Брендон? Дилан? Ладно, неважно. Короче, летом мы с Евой поехали работать в лесной лагерь для детей с ограниченными возможностями. Катались с ними на лошадях для развития мышечной активности, мыли, переворачивали во сне с одного бока на другой, устраивали викторины, маскарад и вообще чувствовали себя настолько полезными и взрослыми, что совсем потеряли над собой контроль. Как-то после ужина мы сидели в тамошнем полутемном спортзале, слушали магнитофон и вдруг начали обниматься. В общем, в Брно мы вернулись с кучей друзей-колясочников и нечистой совестью. Две недели мы скрывали правду, но потом все-таки признались. Петр выслушал эту новость с достоинством — в отличие от другой Евы. Я же говорил, что они были лучшими подругами, сидели за одной партой — а тут такое.

— Это ведь как в «Беверли-Хиллз», да?

— Точно. Все со всеми, кроме Брендона и Бренды. Они были брат и сестра, поэтому если и спали друг с другом, то разве что за кадром. Только вот мы с первой Евой в общем-то так и не стали парой. Я, наверное, не слишком понятно об этом рассказал. У нас все как-то не складывалось — Ева меня избегала, встречалась с другими… Может, ее ко мне не влекло физически, но главное, она вечно была по уши в своих заботах. Так что хватало ее только на себя. К тому же у нее еще и отец нарисовался и стал требовать к себе внимания: с Евиной матерью он давным-давно развелся, а теперь вздумал вдруг обсуждать с дочерью своих любовниц, которые с каждым разом оказывались все моложе. Он был психологом, представляешь? Короче, я несколько лет провел в отношениях с девушкой, с которой даже не встречался, а в том возрасте так дальше продолжаться не могло.

— Без грехопадения Евы? — засмеялась Нина и взяла в рот вишенку из коктейля.

Казалось, ее забавляют мои любовные переживания.

— Ну да, — ответил я. — А вторая Ева все время была поблизости, и, в отличие от первой, с ней вполне можно было жить. Не то чтобы она была более доступная, скорее более обыкновенная. Обыкновенная красивая, умная и чуткая девушка — впрочем, вряд ли тут годится слово «обыкновенная». Конечно, у нее тоже были свои тараканы в голове, за ней, к примеру, водилась склонность к саморазрушению, но в юности же это нормально? В общем, первая Ева взбесилась и какое-то время со своей подругой вообще не разговаривала, зато ко мне стала намного внимательнее. Мы и раньше ходили, держась за руки или обнявшись, все время прижимались друг к другу, но дальше этого дело не шло. А тут вдруг начали неожиданно целоваться прямо посреди чайной «Фледа». Так что у меня стало сразу две Евы, светленькая и рыжая.

— Уфф! — выдохнула Нина.

— Уфф? Скорее «вау». Впрочем, первой Еве все это быстро наскучило, наверное, ей просто хотелось удостовериться, что я побегу за ней, как только она меня поманит. А вторая Ева страдала, хотя, в общем-то, не была ни в чем виновата. Я очень хорошо помню, как однажды она остановилась на зебре возле Лужанок и со слезами на глазах принялась допытываться, почему это именно она всегда оказывается крайней и что я вообще о себе думаю. Мы вполне счастливо прожили вместе еще год, но в итоге все равно разошлись. Даже не помню почему. Странно. Почему же, собственно, мы расстались? Наверное, из-за первой Евы, пусть и не в прямом смысле.

— А что было с учительницей и с этим твоим другом?

— Мирка спустя пару лет ушла преподавать в университет. Думаю, ее муж пронюхал о нашей переписке и устроил скандал, хотя все было абсолютно невинно. Как бы то ни было, она вернула мне бумажный пакет, туго набитый моими письмами. Я тогда почувствовал себя задетым, но Мирка, видимо, просто не смогла выбросить их или сжечь. По-моему, на нее тогда слишком много всего навалилось, так что она не справилась и в какой-то момент от всех нас отстранилась.

— А твой друг?

— Петр? Он единственный ведет нормальную жизнь. Женился, купил квартиру, завел детей, иногда мы вместе ходим на теннис.

— Он что-то пишет?

— Насколько я знаю, книжки по трудовому праву, статьи и изредка стихотворные поздравления. Это был бурный период, и каждый из нас его преодолел по-своему. Давненько я не вспоминал те времена. Такое ощущение, что достаешь из-под кровати коробку, а в ней — целая жизнь. Собственно, об этом моя первая книжка[37], я про нее тоже почти забыл. Сборник стихов… Ева его очень удачно проиллюстрировала.

— Ева — которая?

— Вторая, с рыжими волосами. Потом она их, кстати, обрезала. Наверное, это худшее мое воспоминание. Ева меня предупредила, я знал, что она придет совсем коротко подстриженная, но не ожидал, что свои великолепные медные волосы, которые озаряли всю округу, она вытащит из пакета. И теперь они лежали в руках этой грустной новобранки, как шкура мертвого зверька… Я же говорил, что каждый из нас преодолел это время по-своему — перерос его, но и утратил что-то важное. Ева принесла в жертву волосы, венец собственной юности, я поступился своей неприкасаемостью — не знаю, как это назвать точнее… Мирка, наверное, подрастеряла свою восторженность. Слушай, кажется, нам надо еще выпить.

Мы снова заказали по коктейлю, и Нина спросила:

— А ты никогда не хотел об этом написать? Получился бы неплохой роман воспитания. Только одну из Ев придется назвать по-другому, иначе возникнет неразбериха.

— Неразбериха и так возникала, — ответил я. — Не знаю, как-то в голову не приходило. И потом: ведь мне бы пришлось вплавить нас всех в прозрачный янтарь, иначе вышло бы совсем не то. Да и не пишу я никогда о реальных событиях. Ну то есть, конечно, все, о чем пишешь, в какой-то степени реально. Я имею в виду, что не пишу о личном.

— Но разве не все, о чем ты пишешь, в какой-то степени личное?

— Да, конечно. И реальное, и личное. Проще говоря, я не пишу о тех, кого знаю.

— А почему?

Я пожал плечами.

— Можно привести целых пять причин, почему с художественной точки зрения это неблагодарное занятие. Но на самом деле — я попросту стесняюсь. К тому же, хотя ты и думаешь, что история твоей жизни неповторима, другим она кажется ничем не примечательной.

— Гм, за это можно выпить.

— За что именно?

— За жизнь, которая неповторима.

Час спустя мы выбрались из полуподвального карибского рая на улицу, где уже стемнело и похолодало. Мы сделали небольшой крюк, чтобы немного проветриться, и вернулись на площадь со статуей святого Флориана. Прожектор, установленный на крыше Нининого дома, освещал купол костела Святого Михаила. В конус этого света попадала и печная труба вместе с дымом, который ветром относило в сторону, так что крыша, казалось, служила съемочной площадкой для какого-нибудь киноэпизода, скажем, для сцены приземления Бэтмена.

Дома мы направились прямиком в ванную. Вместе почистили зубы, забрызгав зеркало белыми капельками пасты, и заспорили о том, кто из нас такой свинтус. Вдруг из комнаты Нины донеслось по-словацки: «Эй, можно потише? Спать не даете!» Мы замерли.

— Она что, не уехала? — спросил я шепотом.

Нина, оторвав взгляд от моего отражения в зеркале, посмотрела мне прямо в глаза.

— Я ее придушу.

— Иди сюда, — сказал я, чтобы предотвратить трагедию.

Нина прижалась ко мне, и я, как обычно, сразу же ощутил ее грудь. Я поцеловал ее в шею и постепенно начал спускаться губами все ниже. Нина успела запереть дверь ванной, прежде чем я усадил ее на батарею и кончил дело ртом.

— Пойдем спать к Итке? — спросил я потом.

— Наверное, — вздохнула Нина. — Подожди, я возьму подушки и одеяло.

Она натянула трусики, отперла дверь, зажгла большой свет и громко спросила:

— Значит, ты не уехала?

— На поезд опоздала, поеду завтра, — сонным голосом ответила словачка. — Выключи свет, будь добра.

— В следующий раз хотя бы эсэмэску пришли, поняла? — крикнула Нина и стукнула кулаком по подушке соседки.

Словачка в недоумении приподнялась на локте и произнесла таким тоном, каким женщины общаются исключительно между собой:

— Что, потрахаться не получилось?

Нет, получилось. В ту ночь на Иткиной кровати, в самом сердце резервации молодых католичек, мы впервые занимались любовью. Уже в полусне я проник в нее, в Нину, нас обоих охватила сладостная нега, и я быстро кончил.

— Ты мой каштанчик, — произнесла Нина.

Вышло, конечно, не ахти, но уже на следующий день мы занимались любовью нормально, то есть дольше, чем полминуты.

И стали Нина и Ян жить вместе. Для всех остальных они тоже настолько слились в пару, что говорить о них можно только в третьем лице.

Наш герой, прежде чем отправиться следом за Ниной в Рим, успел переехать с Пелликовой в район Кралово-Поле. Пришлось ему покинуть квартиру с широкими подоконниками и видом на Старый город, ведь она была ему не по карману; да, дорогие дети, редакторы в то время жили скромно. Но на углу улиц Червинкова и Мечиржова стоял тогда симпатичный свежевыкрашенный домик, который прозвали «Патрицианская вилла», потому как принадлежал он некоей Патриции, молодой архитекторше, занимавшей верхний этаж и мансарду. Много лет назад наш протагонист обитал здесь вместе со своими сокурсниками по Академии, но те вскоре превратили квартиру на втором этаже в настоящее общежитие, так что наш герой подумал-подумал да и нашел себе другое жилье. И вот теперь он вернулся в свою прежнюю угловую комнатку, причем вернулся с радостью. Из одного окна виднелись пышные темно-зеленые сосны, а другое окно, французское, выходило на балкон, откуда открывался вид на внутренний двор с садом и садиками, где весь день напролет щебетали птицы. Комната была необычайно светлая, и наш герой вовсе не желал ее портить, а, напротив, побелил стены, до блеска отмыл пыльные окна, расставил мебель из светлого дерева и завел привычку включать «Нуар Дезир».

Нина частенько к нему сюда приезжала. В дом вела старая деревянная дверь с круглым окошком, похожим на иллюминатор, и нашим героям нравился тот момент, когда они вдруг видели друг друга в этом иллюминаторе. Она звонила ему снизу, а он, высунувшись из квартиры, держал палец на кнопке домофона, словно на спусковом крючке, не открывая входную дверь, отдаляя момент встречи. Весь день он не мог дождаться Нининого приезда, но теперь, когда их свидание было верным, он хотел продлить ожидание еще на полминуты. Круглое окошко обрамляло лицо героини, как на старинной гравюре; она складывала ладони домиком и вглядывалась, точно в калейдоскоп, в темный тубус коридора. Обычно она поддерживала эту игру в отложенную радость: приклеивалась носом к стеклу, прижималась к нему губами, расплющивая их и становясь похожей на павиана, складывала умоляюще ладони и наконец, если ничего не помогало, поворачивалась спиной к дому, как бы уходя к тому, кому она будет нужнее. Наши герои не могли отказать себе в этой пантомиме, в этой импровизации, которая заканчивалась либо тем, что он сбегал вниз по ступенькам и распахивал дверь, либо тем, что он все-таки отзывался на сигнал домофона и тогда она взбегала по ступенькам наверх. Финальные объятия, неизбежный счастливый конец.

Дальше вариантов было, в общем-то, два. Или антагонистка, слегка сконфуженная, робко сидела на ковре, как на шатком плоту, объясняя, что ей нужно привыкнуть к тому, что они снова вместе. Или же, бросившись друг другу в объятия, наши герои занимались любовью, причем потом непременно выяснялось, что героиня либо забыла запасные трусики, либо у нее порвались колготки. Влюбленные отправлялись в центр, пили там кофе и, счастливые, болтали о всякой всячине.

Согласно Классической периодизации любовных отношений, они проживали период tête-à-tête. В комнатах у обоих стояло по узкой кровати, но весь первый год им этого вполне хватало. Они по-паучьи складывали свои восемь длинных конечностей и спали, крепко обнявшись; их тела научились поворачиваться ночью синхронно, словно на двойном вертеле. Наша героиня засыпала у героя на груди, а он прятал колено между ее ног; потом она обычно поворачивалась на бок, чтобы дышалось свободнее, и, согнув ноги, парковалась в протагониста задом, но к тому моменту их обоих уже накрывало широкой волной сна. Главное неудобство им доставляли волосы и щетина: он, не успев побриться, царапал ее своей щетиной, а она своими мягкими волосами щекотала его лицо. Иногда она пыталась укротить волосы невидимками, которые утром неизбежно оказывались под подушкой или за кроватью — или вообще терялись с концами в приснившемся сне: «Видимо, они выпали, когда я убегала от страшной трехногой собаки и волосы зацепились за ветку». Часто наши герои просыпались с затекшей рукой или ногой, слишком долго томившейся в плену чужого тела, и ее приходилось потом реанимировать — делать массаж и искусственное дыхание. Нередко они так увлекались воскрешением конечностей, так долго тешились, что вместо завтрака обедали.

Короче говоря, их друзья вынуждены были на несколько месяцев о них забыть. Наши герои глаз друг с друга не сводили, а в глаголах им хватало только первого и второго лица. Как все влюбленные, они создали вокруг себя эластичный пузырь, внутри которого счастливо улыбались друг другу, отыскивали себя во взгляде партнера, точно в зеркале, и были счастливы, как дети, играющие в мужчину и женщину. В их комнатах стали появляться цветы — привезенные домой или купленные к приезду. Наша героиня избавилась от острых углов, скользивших по плечам, как лучики морской звезды, отрастила волосы до лопаток, а прекрасное лицо смягчила челкой. Гардероб ее пополнился более женственными предметами одежды. Пеппи Длинныйчулок стала ходить за покупками в «Кальцедонию» и «Интимиссими», и наш герой только радовался, когда она появлялась в новом бюстгальтере-балконет или когда вдруг впервые надела подвязки:

— Пеппи в подвязках из «Интимиссими», oh my god!

Хорошо еще, что наши герои жили в разных городах, иначе им было бы трудно продолжать свою повседневную жизнь. Они почти не звонили друг другу, и эсэмэски между ними не летали стайками, зато, когда они встречались, весь остальной мир переставал для них существовать. В один прекрасный день наши герои вернулись к началу: он снова прочитал ей вслух рассказ Балабана Pyrhula pyrhula — надо было убедиться в том, что книга, прочитанная впервые, действительно не тождественна перечитанной, поскольку мы сами тем временем изменились. А потом они продолжили другими рассказами Балабана, читая их в поездах, на ковре, на скамейках, в кровати перед сном, а когда Балабан кончился, перешли к рассказам авторов мировой литературы — Лоуренса, Хемингуэя, Кортасара, Ионеско и Маргерит Дюрас, все глубже и глубже зарываясь в литературную шкатулку утонченного человеческого опыта.

И пока наш герой открывал для героини все новые смыслы и оттенки смыслов, наша героиня давала ему нечто гораздо более ценное — показывала, что значит жить легко, хотя, возможно, и сама этого не понимала, ведь ее легкость выражалась в том числе в простоте. Но зато как она сумела обжить свое тело, с какой непринужденностью и уверенностью располагалась в нем! Ей достаточно было сделать два танцевальных движения, и протагонист чувствовал, что она очутилась там, куда ему пути нет, хотя она по-прежнему стояла посреди комнаты или на трамвайной остановке. Да, антагонистка манила его пальцем, но он не мог приблизиться к ней, он разве что ей вторил, как это делали время от времени все остальные.

Ян довольно быстро понял, что существование Нины кое в чем сильно отличается от его существования или существования большинства людей. Причина тому была банальная, но веская, а главное, амбивалентная: наша героиня в определенные минуты становилась до безобразия красивой. Щедрая природа создала ее яркой блондинкой и одарила телом, над которым художественные гильдии седьмого неба трудились наравне с чертями. Но тут вмешалась вторая мойра, из отдела культуры, которая перечислила все свойства, приписываемые ярким блондинкам, и мудро добавила, что красота нынче только осложняет жизнь. Тогда третья мойра с несколько панковскими наклонностями раздраженно пожала плечами и заявила, что вот вечно одно и то же и что пора бы уже этим двум овцам в интересах последующих поколений между собой договориться, определяет человека его происхождение и внешний вид или нет, потому что иначе получается какая-то каша, и что она дарует малышке прочную броню и острый язычок, на кончике которого всегда будет капелька яда.

Нашей героине действительно постоянно приходилось стряхивать с себя приписываемые ей свойства. Но иногда они играли с нашим героем в стереотипы. «Ты прямо блондинистая стерва», — со знанием дела говорил протагонист антагонистке, когда она помогала другим.

Что же до него самого, то он никогда не мечтал о высокой блондинке, сорвавшей генетический джек-пот. Ему казалось, что это уже слишком… А наша героиня в свою очередь с превеликим удовольствием сделала бы себе в носу пирсинг, лишь бы не выглядеть, как экранная блондинка, и лишь бы ее оставили в покое. Одиссей в конце своих странствий, по совету Тиресия, должен был отправиться в край, где живут люди, не знающие моря, и там воткнуть свое весло в землю. Только так, мол, он сможет обрести покой. Чтобы наша героиня могла обрести покой, ей пришлось бы в дремучем лесу выкопать яму и, опустив туда свой облик, засыпать его глиной. Она так хотела, чтобы ее любили саму по себе, но большинство людей умело разглядеть только ее внешность. Каждый видел в ней собственные желания и комплексы. Облик Нины напоминал окна туристических автобусов: внутри совершенно прозрачные, а снаружи — зеркальные.

На людях наша героиня обычно старалась вести себя открыто и дружелюбно, точно какая-нибудь незаметная брюнетка или даже — вообразите только — как девушка с избыточным весом. Но толку-то: когда она появлялась, например, на вечеринке, собравшиеся расползались, словно по невидимому шву, на две категории: первая так или иначе ее желала, а вторая так или иначе презирала ее за это. Разделение, естественно, происходило по старому доброму половому признаку, но случались и исключения — горстка влюбленных лесбиянок или мужчин с низкой самооценкой. Ее присутствие высвечивало характер людей, они как будто теряли над собой контроль, расходуя все свое внимание только на Нину. Некоторые женщины, вроде бы равнодушные к красоте, вдруг не выдерживали присутствия нашей героини и демонстрировали свое безразличие с очевидной заносчивостью. Мужчины же взвешивали собственные шансы на успех и сразу ходили с козырей, что нередко забавляло Нину и становилось изюминкой ее историй.

— А потом из его бумажника как бы случайно высыпались кредитки и этот болван из «Ти-Мобайл» попросил меня помочь ему собрать его золотые карты «Виза». Представляешь?

Только столь же уверенные в себе женщины и мужчины, которые не разменивали свою страсть на мелочную похоть, общались с Ниной на равных, и она отвечала им великодушием.

К счастью, наша героиня, в отличие от большинства ее сверстниц, никогда не относилась к своей внешности как к драгоценному союзу между собой и зеркалом. С другой стороны, ей были неведомы попытки большинства простых смертных завоевать чужое внимание. В ее экономической системе чужое внимание, словно неисчерпаемые запасы природных ресурсов, присутствовало всегда, так что все зависело только от того, как она сама им распорядится. Протагонист далеко не сразу понял, насколько иной формируется личность в таких условиях. Порой антагонистка напоминала ему Дубай: расхожие мечты для нее мало что значили, ведь она могла исполнить их в два счета. Кроме того, со временем наш герой заметил, до какой степени несговорчивым делает человека его физическое совершенство. Случалось, антагонистка вела себя воинственно и непримиримо, именно поэтому протагонист стал дразнить ее Барбареллой. Иногда она действительно превращалась в героиню комикса, которая махала руками и сносила головы, ведь она пришла отомстить за все бесправие в мире или, по крайней мере, за то, что казалось ей бесправием.

Если наш герой приезжал к Нине, они шли в студенческое «Кафе 87» выпить кофе и в «Джаз Тибет Клуб» поесть жареных оломоуцких сырков[38]. В клубе над столами свисали патлатые тканевые фонарики, потолок был весь в крапинку из-за дырявых светильников, подвешенных над барной стойкой, а стены украшала приятная мешанина портретов: молодой Леонард Коэн, сидящий в какой-то монреальской кофейне в пальто, кепке и с зажженной сигаретой в руке; Мохаммед Али со сжатыми кулаками, похожий не столько на боксера, сколько на борца за права афроамериканцев; Эми Уайнхаус, которая лежит, подперев голову рукой, и напряженно смотрит в объектив глазами, подведенными черной линией, той, что в скором времени заключит ее жизнь, как некролог, в рамку; рисунок Тома Йорка из «Радиохед» и классическая фотография Эрнеста Хемингуэя в свитере грубой вязки. Здесь наши герои проводили пятничные вечера — неважно, был концерт или не был — и вели нескончаемые разговоры. Однажды антагонистка, потягивая вино, рассказывала о своих покойных бабушке и дедушке по маминой линии. Дедушка, мол, вел двойную жизнь.

— В смысле? — спросил протагонист.

— У него была семья, но он постоянно ездил в командировки. А когда он умер, выяснилось, что на самом деле он навещал свою вторую семью где-то на севере страны. У него были две женщины и две семьи, но все раскрылось только после его смерти. Видимо, ему хотелось справедливо разделить наследство, а законная жена, естественно, была только одна.

— Бабушка хоть?

— Очень смешно.

— Значит, она ничего не подозревала?

— Вроде бы нет. Представляешь? Всю жизнь провести с мужиком, которому потом нельзя даже влепить пощечину. Ну, не бить же покойника в гробу.

Наш герой не мог удержаться от смеха.

— Прямо сцена из итальянской комедии. Так и просится на экран.

— Ну, бабушке, конечно, было не до смеха. Как же так: сорок лет прожить с человеком и настолько его не знать!

— Поэтому ты не хочешь замуж?

Нина пожала плечами.

— Я просто не верю.

— Во что именно?

— В свадебные клятвы. Не верю, что люди их потом соблюдают. Раз сегодня больше половины браков распадается, значит, каждый второй во время церемонии врет и не краснеет. Собственно, даже не каждый второй — ведь если люди продолжают жить вместе, это еще ничего не значит.

— Мне кажется, «врет» — это слишком сильное слово, — заметил наш герой как более миролюбивый из них двоих. — Просто люди берут на себя то, что потом не могут исполнить. Но поначалу же они верят в свои обещания, разве нет?

Протагонист, конечно, знал, что на такие темы с нашей героиней говорить очень сложно: свадьбы по какой-то особой причине казались ей катастрофами. Однажды они приехали вместе на свадьбу его друзей, и героиня прямо во время церемонии разрыдалась так, словно была отвергнутой возлюбленной жениха. Она плакала не от горя и не от умиления, она даже сама не понимала причину своих слез.

Итак, вечер пятницы интересующая нас пара проводила в каком-нибудь заведении, а в субботу отправлялась за город. Особенно они полюбили холм Сваты-Копечек у Оломоуца. Покупали козий сыр, оливки, хлеб и бутылку вина и устраивали под деревом пикник: позади — домик Иржи Волькера[39], внизу — ганацкие равнины. Опускался вечер, и наши герои то наслаждались видом бесконечных полей, то возобновляли прерванный разговор (там, наверху, возле базилики антагонистка становилась не столь антагонистичной); из зоопарка, что находился неподалеку, доносились звериные рыки, сливавшиеся над лесом в единый гул, — как если бы филармонический оркестр настраивался перед концертом. Нина и Ян вспоминали гиббонов из зоопарка: сидя за стеклом на скамейке, обезьяны старательно очищали пальцы на ногах от опилок и время от времени поглядывали на посетителей с немой настойчивостью, будто ожидая ответа на вопрос, который они предугадывают, но задать не могут. В эти минуты наши влюбленные остро осознавали, что организатор сомнительного турнира под названием «Человеческая жизнь» именно им вручил уайлд-кард, и всячески старались этим шансом воспользоваться. Вечером в студенческой квартире, стоя друг напротив друга и касаясь друг друга лбами, tête-à-tête, они ощущали, как их черепные кости омывает океан сознания, чужой океан, в котором им никогда не искупаться. Только тогда, натыкаясь на стекло собственного экзистенциального вольера, они по-настоящему понимали немую настойчивость гиббонов. Что же еще оставалось нашим героям, кроме как — в отчаянии перед этой Бесконечной Близостью и Непреодолимой Границей — заниматься любовью?

Утром следующего дня они просыпались от звона колоколов, созывавших на службу в костел Святого Михаила. Эти ленивые воскресные оломоуцкие утра были совершенны. Колокола били так сильно, что их звон отдавался в костях и нашим героям казалось, будто костел прямо у них внутри и мессу можно запросто служить в храме их тел. Поднявшись с кровати, они обычно обнаруживали, что позавтракать нечем, и выбирались на улицу, а выйдя наружу, совмещали завтрак с прогулкой, потому как что еще делать в воскресенье перед обедом?

Так однажды наши герои шли по тихой улице, вдоль которой тянулись низкие домики с палисадниками, Нина щебетала, а Ян раздумывал, не провести ли ему еще одну ночь в Оломоуце — он мог бы отправиться в редакцию прямо с вокзала. Тут Нина что-то пробормотала, и Ян, мысленно уже садившийся за компьютер, истолковал это так, будто она перешлет ему мейлы.

— Какие мейлы? — переспросил он.

Нина вдруг остановилась, и лицо ее залилось краской.

— Ну ты же сказала, что перешлешь мне мейлы.

Она взглянула на него так, словно он дразнил ее.

— Я сказала, что я люблю тебя, милый.

Ян рассмеялся, но у нашей героини на глазах выступили слезы, и до него внезапно дошло:

— Господи, ты же говоришь это впервые!

Нина кивнула.

— Ведь до сих пор ты играла в «черный с белым не бери, „я люблю“ не говори»?

Нина кивнула опять и сквозь слезы улыбнулась.

— Я тоже перешлю тебе мейлы, — пообещал Ян и обнял ее так крепко, как только мог. — Я буду пересылать тебе мейлы каждый день.

Что удивительно, хотя поток событий и откровений нес наших героев куда-то вперед, они сами в то же время были только руслом этого потока. Дни один за другим текли сквозь них — да, это вполне подходящее выражение, которое передает их странное состояние спокойствия, смешанного с волнением. Наши герои чувствовали себя действующими лицами происходящего, но при этом были всего лишь местом действия.

Они тогда познавали друг друга на разные лады, и когда Ян впервые приехал в родной дом Нины, она опять открылась для него по-новому. Ее мансардная комната сохранила приметы прошлой жизни, той, которую наша героиня вела до поступления в университет: мольберт с наброском в жанре ню (по всей видимости, автопортретом), на полке керамические миски, собственноручно вылепленные на гончарном круге, незаконченный бюст незнакомца, в чьем расплывчатом лице протагонист пытался разглядеть себя. Светлые встроенные шкафы, занимавшие целую стену, были заполнены стопками одежды, часть которой досталась по наследству и, как правило, даже ни разу не надевалась, потому что Нина не вылезала из привычных вещей и только изредка удивляла нашего героя, облачившись в брюки с подтяжками или ни с того с сего выудив из кучи тряпок кричащее красное платье с выпускного. Вдоль другой стены тянулась длинная полка, где, как на насесте, ютились Нинины книги, а над кроватью висел плакат к фильму «Бал пожарных». Стол, за которым Нина, по-видимому, готовила в свое время уроки, служил теперь для складирования всякой всячины; еще в комнате смогла поместиться только кровать. И вот на той самой кровати, под тем самым киноплакатом протагонисту особенно нравилось овладевать антагонисткой: отсюда, из этой девичьей светелки, еще не выветрились ее юные сны, пахнущие розовым перцем.

Дом Нины, солидный дом, где нестыдно родиться, был окружен ухоженным садом и являл собой полную противоположность тому, к чему привык наш герой. Ян рос в квартирах, все его бабушки и дедушки жили в городских домах, разве что в Погоржелице был еще двор с садом и грядками. Нинин дом, однако, стоял посреди сада, и кто-то явно постарался, чтобы здесь можно было найти не только фрукты, овощи и зелень, но и уединение. Тут было где отдохнуть, и был газовый гриль, с которым соседствовал большой круглый стол — место, где летом собиралась вся семья и где отмечали всевозможные торжества. В доме обитало несколько поколений, и это тоже было для нашего героя в новинку: он всегда ездил в гости к бабушке с дедушкой, а здесь они просто спускались на террасу или в сад к общему столу, за который садились и другие родственники, занимавшие дом в нижней части усадьбы. Короче говоря, тут жили сообща, что у нашего героя вызывало восхищение, смешанное с недоумением. Наша героиня, приезжая сюда, тоже часто не могла определиться со своим настроением, пусть и по другой причине. Ян открывал для себя мир, к которому никогда не принадлежал (впрочем, он заявлялся туда как вор и главным образом для того, чтобы выказать себя вором честным), а Нина возвращалась в дом, который чем дальше, тем меньше был для нее родным. Детская непосредственность, сквозившая здесь во всех ее движениях, часто неожиданно сменялась напряжением, если Нина в очередной раз ругалась с родителями или родители ругались с нею. У них, как и практически в любой семье, вокруг привычного совместного сосуществования булькало болото, и через него была проложена узкая гать, сходить с которой настоятельно не рекомендовалось. Если Нина вдруг оступалась, мать принималась на нее кричать, причем Нина отвечала ей невозмутимым спокойствием, всем своим видом игнорируя настоящую причину этого крика, этого немного неумелого, немного отчаянного призыва о помощи. Вдобавок наша героиня в ту пору могла быть чьей-то дочерью только скрепя сердце: как и большинство людей, она в какой-то момент приняла неосознанное решение быть своим собственным потомком.

— Меня бесит, что она постоянно добивается внимания, — жаловалась антагонистка на мать.

— Слушай, это ты можешь распродавать излишки чужого внимания, но не всем же так везет, — подкалывал ее протагонист. — Твоя мать ни в чем не виновата. Неужели никто из вас не замечает, что ей кое-чего не хватает?

— Чего, например?

— Чего-чего. Именно того, чего она добивается. Интереса к себе. Внимания. Разве непонятно?

— И все равно она ведет себя отвратительно, — настаивала героиня.

— Ладно, но тебе же надо что-то с этим делать. Может, дашь ей то, что она выпрашивает, и тогда просьбы прекратятся?

— Тебе хорошо говорить, это не твоя мама.

Мать Нины совершила фатальную ошибку, когда начала — возможно, бессознательно — соперничать с дочерью. Выиграть она, естественно, не могла, но и наша героиня оказалась в проигрыше, по сути дела потеряв мать, и теперь всячески старалась ей за это отомстить: например, когда мама звонила ей по выходным, наша героиня не слушала, что та говорит, а закатывала глаза и размахивала телефоном в воздухе.

— Не лучше ли просто перебить, чем вот так кривляться? — спрашивал протагонист.

— Думаешь, я не пробовала? Но ей хоть бы хны. Она все говорит и говорит — неважно, отвечаю я или нет, здесь я или где-то еще. Ей просто нужно высказаться, вот и все.

— А что если ты и со мной начнешь себя так вести? — выпалил в сердцах наш герой.

Нина слегка смутилась и следующие несколько недель вроде бы изо всех сил старалась поддерживать разговоры с матерью. Но потом она снова стала закрывать телефон рукой и параллельно говорить с тем, кто в тот момент оказывался рядом. Наш герой не сомневался: во время такого общения с матерью Нина могла бы запросто оформить в банке ипотеку.

Ее мансардная комната стала для нашего героя волнующим открытием, сад являл собой еще один незнакомый мир, но больше всего его притягивала стена, отделявшая кухню от столовой. На ней висела в рамочке первая строфа знаменитой баллады Китса La Belle Dame sans Merci[40]:

Антагонистка любила цитировать эти стихи — и еще юморески Христиана Моргенштерна. А в другую рамочку были вставлены две черно-белые фотографии, точнее даже — два увеличенных кадра пленки, с обеих сторон помеченные цифрами и окаймленные полосами перфорации. Протагонист рассматривал эти снимки в каждый свой приезд, так что его привычка превратилась почти в ритуал. На первой фотографии был запечатлен лежащий младенец, на второй — бунтующая толпа на одной из демонстраций во время Бархатной революции; эти два фото разделяло всего несколько недель. Ян теперь уже знал, когда у Нины день рождения, но, увидев эти снимки, впервые ощутил, что на деле означает восьмилетняя разница в возрасте. Он в ноябре 1989-го ходил в третий класс и живо помнил царившее тогда всеобщее воодушевление, а Нина, впервые разлепив глазки, лежала на спине и тянула ручки вверх, к свободе, принявшей форму расплывчатого пятна, из которого текло материнское молоко. Она уже не застала коммунизм, а он представлял свое детство именно как коммунистическое, чувствуя, что с концом коммунизма закончилось и оно. Она никогда не собирала цветные крючочки[41], зато с малых лет могла поедать тягучие батончики «Марс» и «Сникерс», не смотрела по телевизору «Вегу» и «Магион», зато сразу подсела на канал «Нова»[42] и могла разглядывать себя не только на черно-белых фотографиях, но и на видеокассетах, где четырехлетняя девочка веселит всех вокруг своими гримасками. Но самое главное — Нина не знала ничего другого, кроме собственной жизни в новую эпоху. Она была подобна инкунабуле: ее мир был удивительно цельным, не затронутым никаким историческим переворотом, никакой личной трагедией, никаким категорическим отказом или невозможностью чего-то, что было бы для нее действительно важно. Именно в этой невредимости и заключалась сила и слабость нашей героини, именно поэтому наш герой говаривал, что она несет в себе Отчаянную Легкость и Свирепую Непорочность.

Существование любимого человека до нашего знакомства с ним представляет собой одну из экзистенциальных тайн. По крайней мере, так казалось протагонисту. Как получилось, что любимый человек так долго жил на свете, а мы о нем ничего не знали? При этом у Нины в доме имелось множество следов и вещественных доказательств ее предыдущей жизни: от семейных альбомов с фотографиями из отпуска, на которых, словно фантом, возникала бледная девочка с длинными руками и ногами, от школьных тетрадей, исписанных детским почерком (который все убыстрялся и убыстрялся, так что сцепления букв теряли в этом гормональном ускорении свой внутренний покой и гармонию), до тюбиков в ванной — этих Нининых кремов для чувствительной кожи, которые все равно вызывали раздражение, и солнцезащитных средств с высоким фактором защиты (ведь чувствительная кожа не загорает на солнце, а сразу сгорает).

Во время прогулок по окрестностям наша героиня вдруг сама начала рассказывать протагонисту о детстве и юности, проведенных здесь, о том, что она практически всегда водила компанию с мальчишками, ходила с ободранными коленками и добрая половина семьи во главе с бабушкой то и дело упрекала ее, что она мало похожа на девочку, не играет как надо и как надо себя не ведет. Но вскоре наша героиня ни с того ни с сего повзрослела, как это обычно и бывает, и возникла другая проблема: она по-прежнему общалась в основном с мальчиками, но девочки в ней стало слишком много — не только с виду, но и в том смысле, что в слове «девичий» где-то маячат «диво» и «дичь», а иначе трудно объяснить дошедшие до нас свидетельства о том, как однажды в пятницу в местном клубе она ближе к полуночи отплясывала на столе в бюстгальтере, после чего вышла оттуда в сопровождении некоего молодого человека (чьего имени наш герой, естественно, не знал, но сразу срифмовал его с чем-то мерзким) и забралась по пожарной лестнице на крышу детского сада, где этот чувак ей и всунул. Всунул, да, именно это слово употребила антагонистка. Протагонист в эту минуту невольно представил себе ее тело как колоду карт с козырем, всунутым в середину, — будь ты проклято, богатое воображение.

Больше всего нашим героям нравилось, когда они оставались в доме одни. Нина в такие моменты чувствовала облегчение, словно теперь она наконец-то могла здесь расположиться, как в старые добрые времена. Она внезапно извлекала из рукава прошлого долгие завтраки на террасе, зарядку в саду среди грядок с зеленью и прогулки на велосипеде по окрестным полям и холмам. В доме всегда было полно продуктов, из которых она начинала готовить что-то свое, а в погребе легко отыскивалось какое-нибудь вино из отцовских запасов. Такие дни редко когда начинались иначе, чем с любовных игр в медовой ячейке мансардной комнаты, отделанной светлым деревом.

Тогда я называл ее промежность рыбкой. Да, я вернулся, потому что не могу пропустить такой момент. Мне казалось, что рыбка плещется себе там, внизу, в трусиках, живя собственной жизнью, не знакомой наземным существам. Но если улыбалась удача и влажная рыбка попадалась на удочку, то она лежала на берегу, с трудом ловя воздух и раскрывая жабры, а ее розовое мясо слегка отдавало горчинкой. «Янушек», — шептала Нина, вытягивая свою бесконечно длинную ногу вверх, к потолку, чтобы дать мне в кровати побольше места. Комнату освещали утренние лучи солнца, за окном квохтали соседские куры. Взявшись за ее другую ногу, я отвел ее в сторону — рыбка раскрыла рот и ждала, что будет дальше. Я просунул туда палец, чтобы проверить, не кусается ли она. Нет, не кусается, внутри она была гладенькая, как и все детство Нины, проведенное в этом доме.

Нине (Брно, сентябрь 2011 года)

Мы скатываемся на тысячу километров южнее.

Брно — Вена — Грац — Филлах — Удине — Падуя — Болонья — усталость.

Я веду машину, а ты кормишь меня ранними сливами. Я веду машину, а ты ставишь «КокоРози» и Шарлотту Генсбур. Я веду машину, а ты листаешь карманный путеводитель и выклевываешь из него интересные факты. Я веду машину, а ты говоришь, что поругалась с матерью и теперь думаешь, не написать ли ей. Я веду машину, а ты теперь вместо аудиокниги.

Первая ночь в Италии. Мы сворачиваем на боковую дорогу и останавливаемся на обочине около пастбища; из темноты доносится мычание коров. Мы разминаем задеревеневшие тела, сначала каждый сам по себе, потом вдвоем; твоя спина хрустит, опустившись на мою. Мы съедаем по последнему бутерброду, взятому из дома, а поскольку становится прохладно и идти все равно некуда, то возвращаемся в машину. Ты откапываешь в чемодане крем, хотя мы и договорились, что в подобной поездке вряд ли пригодится что-то, кроме трусиков, телефона и банковской карты. Мы опускаем спинки сидений, и небо простирается перед нами, как экран кинотеатра. Фиолетово-оранжевое облако дополняет очертания горы, восстанавливая симметрию, как будто миру тоже нужно закрыть гештальт.

«С тобой я чувствую себя защищенной», — признаешься ты. Фары одинокой машины, вынырнувшей сзади из-за поворота, обшаривают нашу спальню. На небе показывается первая звезда.

Тут либо конец каникул, брачная ночь, / либо ночной допрос. Либо поиск заступника, / либо кара, — пишет Владимир Голан в «Тоскане»[43].

Да, сейчас конец каникул. У тебя выгорели волосы — так их не смог бы мелировать ни один парикмахер, только солнце и вода, прилежные труженики, — а вокруг носа высыпали веснушки. Сколько — не сосчитать, как нельзя сосчитать звезды на лике вселенной.

Мы просыпаемся рано утром. Трава густо покрыта росой, коровы подходят, чтобы поглядеть на нас поближе. За нашими спинами проезжает трактор. Мужичок, восседающий за рулем, замечает, что у тебя вокруг рта белая пена, и удивленно лопочет. Видимо, он не понял, что ты просто чистила зубы.

Лукка, город, который упоминается в первой фразе «Войны и мира».

Пьяцца-Наполеоне, платаны и первый итальянский кофе. Точнее говоря: cappuccino, caffè americano e brocca d’acqua, per favore. Ты делаешь заказ внутри кофейни, и все вокруг в курсе. Синдром Аниты Экберг.

Голан: Несколько старцев / возле нее сосали сладкое лыко похоти.

«Вот мы и здесь», — выдыхаешь ты.

Здесь: дом с коваными решетками балконов, настолько узких, что на них можно разве что выращивать цветы в горшках. Здесь: старые велосипеды, приставленные к деревьям, велосипеды, с которых спрыгивают на ходу, одной рукой держась за руль, а другую уже вскинув вверх в знак приветствия. Здесь: платаны с пятнистой корой и волдырями на стволах, обрезанные так, чтобы расти ввысь, а не вширь, образуя балдахин над крышами домов. Здесь: те самые дома со скромными фасадами цвета песка и узкими окнами, закрытыми темно-зелеными ставнями. Чуть более замысловатый отель Universo, из которого открывается вид на памятник Джузеппе Гарибальди, а наискосок от отеля Universo — затрапезный бар Astra.

— Неплохо, правда? — говоришь ты, обводя их рукой.

— Представь: ты знакомишься с кем-то симпатичным в баре «Звезда», а утром просыпаешься рядом с ним в номере отеля «Вселенная».

— А ты представь, что тебе по наследству переходит целый отель «Вселенная», но ты на радостях пропиваешь все свое имущество в соседнем баре «Звезда».

— Нам надо вместе писать сценарии.

По двенадцатиметровым крепостным стенам, окружающим город, в тридцатиградусную жару бегают трусцой загорелые мужчины в шортах, то и дело сверяясь с наручными часами. А вот у нас промежуточные результаты не ахти какие, мы сами от себя отстаем: слоняемся в тени каштанов и раздумываем, что лучше взять, самокат или велосипед, чтобы хоть как-то всколыхнуть воздух, и где потом пообедать. Верх берет круглая Пьяцца-дель-Анфитеатро, повторяющая очертания древнеримской арены. Дома лепятся друг к другу, вырисовывая зубчатую линию крыш, и будто вгрызаются в лазурное небо. Смотри: окно с растворенными белыми ставнями, в одной его половине прячется темная комната, а другая завешена винно-красной шторой. В этом окне должна была стоять ты, а я должен был стоять за твоей спиной. Я потягиваю через трубочку минералку, от скуки посасывая собственное лыко похоти.

«Эти апартаменты снимает японская пара», — произносишь ты, наверное, подразумевая, что окно с белыми ставнями и красной шторой парафразирует японский флаг.

Тиррения, кафе Sunset.

И действительно: солнце только зашло. Здесь сидят на бамбуковых циновках, а огоньки в мисках пляшут так дико, словно пытаются выдернуть из воска свои толстые фитили.

Темное море и темнеющее небо над ним.

Чуть позже: девочка в платье с оборками ходит между циновок и палочкой прививает пламя всем мискам, которые еще не горят. А потом, наклонившись, берет горсть песка и в одно бесконечно долгое мгновение, которое и называется настоящим, сыплет песок на горящую палочку, крупицу за крупицей, точно пытаясь в этом вечном настоящем увидеть время. Время своей девчачьей жизни, из которой потом возникнет жизнь девушки и жизнь женщины; время своей жизни, в которой будет происходить та же борьба: либо песок потушит огонь, либо огонь переплавит песок в прозрачное стекло.

Мы молчаливы, но каждый по своей причине.

Море в нескольких десятках метров от нас дергается, как хищник на цепи.

Мы ночуем в кемпинге прямо через дорогу от кафе Sunset. Утро, солнце уже встает. Оно восходит на бледном небе и одновременно на стенке палатки.

Ты спишь лицом ко мне, и я рассматриваю вблизи твои приоткрытые губы, слышу твое резиновое дыхание, плотное, но при этом тягучее.

Человек просыпается и смотрит на спящее лицо того, кого он любит, и не знает, что предпринять. Человек просыпается и смотрит на спящее лицо того, кого он любит, а внутри у него легкой тенью чего-то неведомого проносится чувство, что нужно проснуться еще раз. Я рассматриваю твои ресницы: темные у корней, уже в трех миллиметрах от века они заметно бледнеют. Я рассматриваю корочки, прилипшие к уголкам твоих глаз, которые едва приоткрываются и снова закрываются, когда по тебе пробегает последняя рябь сна. Я рассматриваю твои брови, и меня одолевает желание провести по ним пальцем против шерсти и понаблюдать, как волоски ищут привычный наклон. Я едва не заглядываю тебе в ноздри и чуть было не отколупываю ногтем кожу на твоем виске, чтобы узнать, что под ней. Тогда уж и трепанацию черепа надо провести, думаю я.

Ты спишь лицом ко мне, а я будто маленький мальчик, который надеется, что, разбив карманные часы и хорошенько изучив крохотные колесики внутри, он наконец поймет природу времени.

Давай лучше снова делать вид, что мы туристы. «Пиза», — пишу я.

Сидя в тени наклонной башни, ты гладишь травинки и задумчиво произносишь: «Все-таки самая приятная часть дня — это утро, когда я выбираю, какие трусы надеть».

Собор, баптистерий и башня сегодня кажутся хрупкими и воздушными, словно безе — или неубранные декорации к какому-то фильму. Сидя на траве, мы забавляемся тем, что наблюдаем за гендерными различиями в композиции обязательных фотографий на фоне башни: мужчины толкают ее, чтобы она упала, а женщины, наоборот, подпирают. Я прищуриваю глаза, а ты складываешь на лбу ладони домиком. И мы видим: мужчины изо всех сил толкают пустоту, а их спутницы на всевозможных языках командуют — кто «левее», кто «правее», — чтобы получился нужный снимок, но редко какой из них приходит в голову самой отойти немного в сторону. А потом уже женщины становятся в кадр, вытягивают руки вверх и, с улыбкой и зеркальными солнцезащитными очками на лице, старательно подпирают пустоту. Вот так возникает забавный баланс между полами, который, правда, становится очевидным только в идеальном пространстве всех фотографий, здесь возникших: мы толкаем пустоту и подпираем ее.

Не устояв перед соблазном, ты отправляешься посмотреть на эту диковинную хореографию сверху, с единственной точки, откуда в этом человеческом роении можно углядеть какой-то смысл.

А потом мы бродим по городу в поисках той самой надписи, которую заметил Камю на одной из пизанских стен: Alberto fa l’amore con mia sorella[44]. И Alberto, и та самая sorella, и тот, кто нацарапал эту надпись, и даже Альбер Камю — все уже давным-давно умерли, и от их любовной авантюры не осталось и следа. (А любовных авантюр здесь три: тех, кто занимается любовью; тех, кто занимается любовью, с тем, кто о них сообщает; и, наконец, тех, кто занимается любовью, и того, кто о них сообщает, с Камю, который об этом пишет. Даже четыре: ведь нам без них всех грустно.)

Нет, не грустно, мы просто проголодались. Пожилой зеленщик в фартуке как раз убирает товар с прилавка. Quattro pomodori? — переспрашивает он тебя, улыбаясь. — Qua bene! Ciao! От денег он решительно отказывается.

Мы едем ранним вечером по узкому шоссе вдоль моря, едем настолько медленно, что нас обгоняют даже мопеды. С одной стороны благоухают пинии, за которыми солнце пропекает плоть моря. С другой тянется вдоль дороги череда кемпингов, бунгало и ресторанов. Отодвинув сиденье как можно дальше, ты закинула ноги на приборную панель, на носу у тебя большие солнечные очки, твои волосы теребит ветер. Шарлотта Генсбур исполняет свой хит Heaven Can Wait, ставший неофициальным гимном нашего путешествия, а ты время от времени ей подпеваешь. Мы едем все вперед и вперед, оттягивая тот момент, когда мы остановимся на ночлег, надеясь, что именно там, впереди, нас ждет что-то особенное, хотя, конечно, мы и понятия не имеем, чего именно мы ждем. Просто подайте нам, пожалуйста, что-то особенное. Heaven can wait.

Мы оказываемся в кемпинге, где стояночные места отделены друг от друга цветущими рододендровыми кустами. Мы выбираем маленький участок треугольной формы, вклинившийся между двумя дорожками. Ты готовишь ужин, а я ставлю палатку.

И цикады стрекочут на полную громкость.

После ужина я беру тебя за руку. На дорожках кемпинга зажигаются фонари, и мы идем по цветущему райскому городу и смотрим на это Божье творение. Здесь в прямоугольнике света, расщепленном стеблями травы, пожилая супружеская пара играет в карты за маленьким раскладным столиком, а под стулом пыхтит белая собачонка, высунув розовый язычок. Аллилуйя. Здесь многочисленная итальянская семья садится ужинать: дородная женщина раскладывает из огромного блюда макароны по тарелкам, ее поджарый муж откупоривает бутылку белого вина, а дети с громкими криками со всех сторон сбегаются к столу. Аллилуйя. Здесь тоже собираются ужинать, но пока только готовят гриль; загорелый юноша натирает куски мяса оливковым маслом, а за освещенными окнами дома на колесах мелькают силуэты двух девушек, которые, судя по всему, только что вернулись с моря и потому встряхивают мокрыми волосами. Аллилуйя. Здесь читают — вместе, но каждый свою книгу; лысый мужчина в очках поднимает глаза и приветствует нас кивком, женщина в цветастом платье одаривает нас дружелюбным взглядом. Аллилуйя. Здесь припаркован автодом с австрийскими номерами, и — что за чудо — из-за освещенного окошка со сборчатой занавеской и впрямь доносится приглушенный «Реквием» Моцарта; мы ненадолго останавливаемся и прислушиваемся к хору, восклицающему Rex!, — восклицание посреди этого средиземноморского вечера совершенно неуместное, но все же абсолютно убедительное. Аллилуйя.

Один из них был готов зарыдать, но другая бы этого не поняла.

Цветы рододендрона на ночь слегка закрываются, а вот мы друг от друга нет.

Мы сидим в машине и слушаем Филипа Гласса. Луна в лобовом стекле взбирается по небу. Я беру твою ладонь, изучаю твои пальцы, фаланга за фалангой, нащупываю сухожилия и косточки под кожей. Как много времени потребовалось природе, чтобы из доисторического плавника возникло крыло, из крыла — звериная лапа, а из лапы — человеческая рука, и теперь это твоя рука. Ну, это так, к слову. И вот я целую твою ладонь, кусаю твои костяшки, провожу языком по тому, что осталось от перепонок между пальцами, ведь и ты, любимая, ты тоже родом из моря. Ты маленькая морская вреднючка, потому что пытаешься схватить меня за язык, но у тебя не получается, и ты пальцем изнутри оттягиваешь мне щеку. Но этого, естественно, делать нельзя, нельзя оттягивать мужчинам щеки, и в наказание я снимаю с тебя майку — в темноте рядом с полной луной загораются два полумесяца белого лифчика и стремительно растут, пока я торопливо стягиваю его с тебя.

Обычно мы вонзаемся друг в друга, как пара вампиров: ты наклоняешься к моей шее и прокусываешь артерию, я делаю то же самое, и мы вгрызаемся так до тех пор, пока не выпиваем друг друга до дна. Но в этот вечер мы иначе видим свои тела, видим в них то, чем они действительно являются на глубинном клеточном уровне — воплощением совершенно иной истины, которая не имеет с нами ничего общего.

Мы еще какое-то время возимся в машине, а потом все-таки перебираемся в палатку. Наши тела покрыты потной пленкой, как светочувствительной эмульсией, мы скользим друг по другу, как две половинки консервированного персика, который разрезали на конвейере, чтобы извлечь косточку. Любовь моя, так кто же мы? Всего лишь мужчина и женщина, обманутые в своих физических чаяниях и метафизических надеждах. Мы продолжаем тискать и искать друг друга. Обыскиваем каждый уголок наших тел, заглядываем повсюду языком, облизываем друг друга, чтобы выразить то чувство, которое можно разделить и которым нельзя поделиться, пытаемся найти ту самую косточку, которую, словно потерянный шем[45], мы снова поместили бы в свою сердцевину и молниеносно обтянули бы гладкими мышцами. Мне вдруг кажется, что я действительно чувствую эту вожделенную косточку, она как будто провалилась в тебе на самое дно, туда, где срастаются вагинальные мышцы, но я не знаю, как ее оттуда вытащить, поэтому просто долблю по ней, как стучат молоточком по ореху — достаточно сильно, чтобы расколоть скорлупу, но не во всю силу, чтобы не раздробить ядро.

За всем в этом мире кроется ехидная ухмылка — ты знала? Палатка не была рассчитана на то, что ты станешь хвататься за ее стенки, как обычно ты хватаешься за спинку кровати, и валится на нас в самый неподходящий момент. Мы приглушенно смеемся, пытаясь высвободиться из-под тента, и со стороны напоминаем проснувшуюся летучую мышь, все еще завернутую в свои перепончатые крылья.

Когда мы наконец выбираемся наружу, вокруг стоит полная тишина, только цикады неугомонно стрекочут в темноте.

От этих звуков кажется, будто вся Земля катит по Млечному Пути, отпустив педали.

Вольтерра! Наконец-то город, / где состраданию места не нашлось! — восклицает наш поэт.

Я сижу в кофейне и пишу эти строки. С тех пор как здесь в 1929 году побывал Голан, в Вольтерре мало что изменилось. Здесь начинаешь понимать, как появились города-государства: у каждого такого города на холме своя правда, которая не обсуждается. Каменные крепости, разрушенные в давних битвах за власть, разбрызганы по окрестностям, словно капли выцветшей крови. Но Вольтерра — это еще и город алебастра, город утомительной прозрачности, которая принимает вид статуэток, крестов, сердец и шахматных фигур.

Из местного алебастра, наверное, высечена и та невеста, которую жених везет по городу в двухколесной тележке, полной цветов. Высечена из алебастра, но с пречёрными волосами, отливающими синим.

Ты и я — мы сидим на ступеньках церкви. «Представь себе, что ты здесь родился и прожил всю жизнь до самой смерти», — говоришь ты, а я сразу себе это представляю. Но вот только первое и самое важное условие — родиться здесь — я уже никогда не выполню. Значит, я всего лишился? Верстака, на котором к вечеру оседает алебастровая пыль, инструментов, захватанных отцом и дедом, дома, из которого открывается пейзаж, провязанный высокими столбиками кипарисов, и, наконец, невесты с резко очерченным лицом и волосами, отливающими синим.

Ты кладешь голову мне на колени и засыпаешь, так и не увидев мужчину, который похож на актера, сбежавшего из мольеровской труппы. Лицо его напоминает кору дерева, следом за ним тянутся длинные сучковатые корни — видимо, еще один, кому не удалось в этом мире до конца укорениться.

Сан-Джиминьяно. «Средневековый Манхэттен», — так пишут в путеводителях об этом маленьком городке с высокими каменными башнями. Которые в действительности лишь памятник несколько нелепому соперничеству между местными знатными семействами: оно сводилось к тому, чья башня будет выше.

Мы сидим в кофейне на Пьяцца-делла-Чистерна, и ты рассказываешь мне свой сегодняшний сон. Тебе приснился какой-то мой чудаковатый приятель, который все время ходит в халате и ни с кем не общается, потому что радости и горести остальных ему уже почти не знакомы. Ты рассказываешь мне свой сон, не подозревая, что этот приятель и есть я, и мне кажется, что я не должен тебе об этом говорить.

Ты остаешься за столиком в кофейне, где, положив ногу на ногу, делаешь рекламу заведению, а я отправляюсь фотографировать город. Правда, вскоре я снова вижу, как ты в зеленом платье с белыми кружевами сидишь на каменной скамье в прохладе аркадной галереи какого-то дворца. Я пишу Вам по обе стороны апеннинского снега… / жду Вас в Сан-Джиминьяно! Все объясню!!! — ты же давно пообещала поэту…

В эту ночь мы ночуем в отеле. Маленький телевизор разбрызгивает голубое мерцание по белому одеялу и твоему полуприкрытому телу, которое качается в этом отсвете, словно на волнах. В перерывах между геймами теннисного финала я смотрю на тебя, а тем временем на раскаленном харде в Нью-Йорке игроки подкрепляются изотониками и спорят с судьей.

Утром мы просыпаемся отдохнувшими и в хорошем настроении. Бассейн. Завтрак. Сиена.

Сиена: для таких узких улиц слишком высокие дома. Посреди этого каменного моря перед нами, словно раковина, открывается Пьяцца-дель-Кампо. Вместе с представителями других рас и национальностей мы устроились на этой вымощенной лучеобразно площади, как на циферблате солнечных часов, и тяжелыми языками лениво лижем мороженое. В дюжине метров от нас по залитой солнцем, а потому совершенно пустой части площади бегает за двумя голубями четырехлетняя девочка со светлыми волосами, которые вздымаются гребнем.

Она напоминает песчинку, попавшую в раковину площади.

Она напоминает песчинку, попавшую в раковину площади, и однажды она превратится в жемчужину.

Во время нашей поездки достопримечательности из путеводителя остаются без особого внимания. В итоге мы все-таки решаемся посетить Сиенский собор с фресками Гирландайо и скульптурами Донателло. Ну что о них сказать? Понравились.

Монтичиано. Из его переулков открывается вид на лоскутное одеяло волнистых полей, оливковых рощ и виноградников. Пейзаж, состеганный из цветных лоскутков, каждый из которых соответствует определенному виду хозяйства.

Монтепульчано. Потому что должна же где-то быть отвесная улица, на которой из глаз у тебя пролилось несколько слезинок. Как же так: говорим / и плачем при этом? — вопрошает поэт.

Баньо-Виньони. Деревня, где Тарковский снимал «Ностальгию», теперь отдана на откуп кошкам. Они прохаживаются вдоль бассейна, от которого поднимается пар, точно такой же, как и тридцать лет назад, когда режиссер искал здесь нужную натуру.

«Ты должен быть добр ко мне», — наставляешь ты.

Мы гуляем вдоль бассейна, на тебе длинный сарафан в желто-белую полоску, и от внезапного порыва ветра его подол вздымается высоко вверх.

Наконец-то мы опять смеемся, смеются и посетители ресторана, сидящие за столиками на террасе и ставшие свидетелями этой сцены.

Следует отметить, что эту аллегорию женской эротики[46] изобрела не Мэрилин Монро, позировавшая на вентиляционном люке метро где-то в Нью-Йорке; анасирма известна уже в античности — так в изобразительном искусстве обозначается сюжет, когда женщина (обычно Венера) поднимает платье, обнажая интимные части тела.

Флоренция, или же Firenze.

Мы усталые, но счастливые, хотя даже не подозреваем об этом. Счастье, в отличие от страдания, переполняет и иссякает само по себе, не оставляя в нас следа. В счастье мы горим без дыма и пепла, как воск свечи, который сразу же превращается в свет.

Отель на берегу реки Арно и река Арно, одетая в камень.

Бабье лето, теплый вечер, этот вечер, еще один вечер, оставшийся до конца света. Тихая гладь Арно отражает глубокую синеву вечернего неба и постепенно загорающиеся огни города. Мы лавируем среди прохожих, ловим на себе взгляды влюбленных пар, идущих нам навстречу и узнающих в нас себя точно так же, как и мы узнаем себя в них. Мы направляемся к Понте-Веккьо, который отражается в неподвижном зеркале реки вместе со своими арками, надстройками и окнами, отражается до тех пор, пока под ним не проплывает на лодке одинокий мужчина и взмахами весел не разбивает отражение моста на тысячу осколков; они медленно и неохотно склеиваются воедино по мере того, как лодка удаляется и гладь Арно опять успокаивается.

Пьяцца-делла-Репубблика притягивает туристов всех мастей. В одном углу площади правит бал группа уличных музыкантов, в другом артисты кукловодят марионетками из комедии дель арте, в третьем крутится разноцветная карусель. Две японки повизгивают, наблюдая за четырехлетним мальчиком, крошечным ковбоем, — тот, подгоняемый их интересом, скачет во весь опор на карусельной лошадке, смеется во весь рот, запрокидывая голову и вытягивая ноги вперед, так что едва не падает на спину во время своего родео. Другие дети или смотрят, засунув палец в рот, как разукрашенный Арлекин преследует Коломбину по вековой мостовой, или пляшут у раскрытого футляра музыкантов.

Действительно: если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть — бесконечным[47].

Итак, сады Боболи, самый большой флорентийский парк. Галерея римских богов, богинь и представителей семейства Медичи, устроенная под открытым небом. Мы бродим по узким дорожкам, обрамленным подстриженным самшитом, и вдруг возле фонтана Нептуна замечаем: от скульптуры, украшавшей начало аллеи, остался лишь постамент и над ним в лучах солнца танцуют столбиком крошечные мошки. Словно в их коллективной памяти сохранились очертания исчезнувшей скульптуры, или же скульптуру убрали только вчера и в мушиную картину мира это событие никак не вписывалось. Вторая скульптура так и стоит на своем месте, прямо напротив, и хорошо видно, с какой удивительной точностью рой мошек воссоздает ее силуэт.

«Вот что значит кого-то потерять», — произносит один из нас.

Мы бродим по тенистым рощам и по узким дорожкам среди кипарисов. Мне хочется тебя фотографировать. В саду кое-где лежат гладкие белые валуны, напоминающие кресла-мешки, хотя мягкими их точно не назовешь. «Сядь вон там», — говорю я.

Сегодня я напечатал эти фотографии и смотрю на них уже около получаса. Что в них такого особенного? Ничего. Все.

Огромный белый камень, покрытый мхом и осевший в траве. Позади — старые ступеньки, ведущие вверх вдоль обшарпанных стен. Солнце, продирающееся сквозь окрестные деревья и кусты. Мягкий рассеянный свет, обтекающий твое лицо, прячущийся в складках платья, скульптурирующий бедра. Возле сандалий с розово-золотыми кожаными ремешками — сумка с высокими ручками, которые своей дугой терпеливо повторяют твои очертания и округлость белого камня. А на камне — женщина в красном платье, с длинными волосами, убранными в хвост. Она лежит на боку, согнув ноги, и открыто, без малейшего смущения и без малейшего вызова смотрит в объектив.

Это я, Нина.

Ян, это я, Нина.

Мы забираемся на тысячу километров севернее.

Болонья — Падуя — Удине — Филлах — Грац — Вена — Брно — дом.

Мы распахиваем дверь Патрицианской виллы в четыре утра, и в квартире нас встречает потекшая стиральная машина — привет от соседа. Часов в пять, ликвидировав потоп, мы проваливаемся в неглубокий сон.

Потом отворишь открытые двери / и переступишь границу сна… / Он закрыл записную книжку и заснул, — пишет Голан.

Сегодня, в первый день нового года и впервые за долгие месяцы, Нина позвонила мне сама. Было утро, она, мол, проснулась первой, решила немного пройтись и стоит, мол, сейчас на каком-то холме за городом Кутна-Гора, разглядывая окрестности, к ней, мол, бежит какая-то большая собака, ой-ой-ой, ты же просто поиграть хочешь, да?.. а вот и хозяева, ну, а как у тебя вообще дела? «Пишу», — ответил я, потому что все Рождество я провел за письменным столом и теперь чувствовал себя немного неуютно, оттого что говорил со своей героиней. Нина не сказала, с кем встречала Новый год и кто это еще не проснулся, а я не захотел спрашивать. В отместку я не сообщил ей, ни о чем пишу, ни что пишу я для того, чтобы прошлое не стерлось бесследно, как в конце концов стирается все; пишу, чтобы излить из себя то, что наполняло меня долгие годы; пишу, чтобы отдать прожитое, подобно пчеле, которая добросовестно облетела луг и теперь возвращается назад в свой улей; а еще пишу для того, чтобы еще раз подарить все лучшее, что во мне есть, той, кто сейчас звонит мне по телефону, хотя вряд ли она это оценит. Нет, ничего такого я ей не сказал. Звоня друг другу, мы больше не разговариваем. Будто последние представители исчезнувшего племени, мы аккуратно обходим стороной то место, где прежде стоял тотем и где теперь лишь яма, полная золы и отбросов.

Однажды после ужина Нина заявила:

— Хочу сделать себе татуировку.

Я удивленно взглянул на нее и, не зная, что ответить, глотнул портвейна из бокала.

— И хочу, чтобы придумал ее ты, — добавила Нина. — Пусть на мне все время будет что-то твое.

Звучало трогательно.

— Можешь не торопиться, — продолжила она. — И я тебя ни в чем не ограничиваю. Я даже не знаю, где конкретно ее набить.

Звучало трогательно, но я уже был слегка пьян и потому сразу предложил, чтобы Нинину длинную белую спину лизали языки пламени. Разноцветные, красные посередине и голубые по краям, и чтобы это пламя целовало ее плечи и шею, а голова держалась на нем, как на газовой горелке. Нина, понятно, не пришла в восторг от этой идеи, и тогда я предложил ей набить на запястье имя ее бывшего парня. Нина опять поморщилась, и я принялся пересказывать ей рассказ Фланнери О’Коннор[48], в котором татуировка играет важную роль и который плохо заканчивается. Ведь нужно же было выяснить, насколько это Нина серьезно.

— Я серьезно, — перебила она.

Серьезно? В таком случае на внутренней стороне бедра надо наколоть: Оставь надежду всяк сюда входящий. Естественно, в оригинале, чтобы твое бедро не утратило стиль. Ну, а если на одном бедре от колена до паха у тебя протянется надпись, которая у Данте висит над вратами ада, то на втором надо набить приветствие Дельфийского оракула: Познай самого себя. Опять же в оригинале — греческие буквы смотрятся очень эффектно. Ведь секс — это нынче единственная уготованная нам инициация. По крайней мере, так утверждает выпитый мною портвейн.

Пару дней спустя я все же перестал пустословить, взял листочек в клеточку и начал придумывать татуировку для Нины. Я знал, что на ее теле нельзя ничего писать — где угодно, но только не на нем. Любая фраза или стихотворная строка показались бы мне кощунственными. В поисках вдохновения я, правда, набрел на сайт, где рассуждали, что тело — это храм, так почему бы не расписать его стены, и тут же предлагали неплохую подборку цитат из Библии, однако меня это как-то не убедило. В общем, я просто чиркал на листочке и ждал, что, может, оно придумается само. Но чем сложнее получались у меня рисунки, тем больше я удалялся от своего внутреннего ощущения того, как должна выглядеть татуировка для Нины.

На седьмой день Бог почивал от дел своих, а я знай себе трудился. И в награду за это в памяти вдруг всплыл простой круг, нарисованный Джотто и переданный им посланцу папы римского, собиравшему у лучших художников того времени образцы их работ. Круг, имеющий свой аналог на востоке, где мастера дзена вот уже много веков обмакивали в тушь кисточку, чтобы одним движением изобразить энсо, символ совершенства, просветления и пустоты.

Я тоже попробовал нарисовать круг. Он получился кривой и некрасивый. Нарисовал еще один, и тот тоже вышел кривой и некрасивый. Я покрыл кругами целую страницу, они были разные по размеру, но все — кривые и некрасивые.

Прошло еще несколько дней, прежде чем до меня дошло: Нина должна наколоть круг, от которого остался только центр.

Просто точку.

Маленькую мушку.

Лучше всего за ухом, чтобы ее было видно, только когда Нина небрежно откидывает волосы назад.

Я продемонстрировал ей свое творение, когда мы снова сидели за бутылкой вина. Нина никак не могла найти мой эскиз на листе бумаги, хотя он был прямо посередине.

— Вот… это? — спросила она, посмотрев на меня. Казалось, она еле удерживается от смеха.

— Это центр круга Джотто. У меня есть еще второй вариант.

Я показал Нине другую страницу А4. На ней вместо темной точки зияла посередине маленькая дырка. Если Нина выберет эту версию, татуировщик, видимо, просто слегка кольнет ее в шею.

— У тебя за ухом будет что-то вроде «Белого квадрата на белом фоне», которым Малевич, по сути, успешно подвел черту под историей искусства, — объяснил я.

— Гм, мне надо еще подумать, — осторожно произнесла Нина. — Выглядит очень минималистично.

С тех пор ни один из нас о татуировках больше не заговаривал.

Гуглик бежит вдоль обшарпанной стены. Вот у столба присела собака, а ее хозяин достает из кармана бумажный пакет с картонным совком. Мы бежим по улице вдоль трамвайных путей, но как тут может ездить трамвай, если улица вдруг ни с того ни с сего заканчивается, а дальше — только размытые пиксели городской агломерации. Мы несколько раз отпрыгиваем назад и на безопасном расстоянии от края света осматриваемся по сторонам, правда, и здесь что-то не так, что-то не сходится: дома на уровне второго-третьего этажа обкромсаны, и на всем лежит какая-то патина, словно некий псевдохудожник наложил на фотографии, сделанные съемочной машиной Гугла, фильтр «Сепия», только дело здесь вовсе не в цвете. «Что все это значит? — спрашиваю я у своего проводника. — Это какая-то художественная бета-версия Гугл-карт или вообще что?»

Но даже он не знает ответа, пожимает плечами и, чтобы скрыть неловкость, снова пускается вперед. Я бегу за ним по узкому переулку с незаконно расклеенными объявлениями — а что мне еще остается? Я даже не знаю, что это за город: точно не Рим, может быть, Брно, или Оломоуц, или какие-то их разрозненные фрагменты? Мы поднимаемся над крышами, но то, что мы видим, похоже не на город с высоты птичьего полета, на этот альянс стихийного разрастания и грамотной планировки, а скорее на какую-то цифровую развалину, на Дрезден после бомбардировки союзников в конце войны — целые районы здесь стерты, от других осталась только одна улица, ведущая из ниоткуда в никуда. В этих руинах трудно сориентироваться еще и потому, что масштабы не соблюдены: некоторые дома распухли, как утопленники, а другие выглядят схематично, словно кто-то выбрал для них минимальное разрешение. Мы опускаемся на одну из улиц, которая выглядит более или менее убедительно; вот и кофейня, куда мы частенько заглядывали, и навстречу нам идут люди — но черт возьми, почему у них на шеях таблички, как у преступников прежних времен? Я как могу увеличиваю кадр и вижу: у женщины в синем костюме на шее болтается Я ТА САМАЯ ДУРА ИЗ БАНКА (какая дура, какой банк, что все это значит?), а дедушка за ней точь-в-точь один самозваный литературный критик (МЫ С ТОБОЙ ЕЩЕ ПОКВИТАЕМСЯ, — читаю я на его табличке), за ними шаркает старушка в платке и кацавейке, какие раньше носили в деревнях, — наша чешская старушка, которая вынырнула тут невесть откуда, хотя мне вообще-то известно откуда, и которая с виноватой улыбкой сообщает: ПРОСТИТЕ, Я ДАВНО УЖЕ УМЕРЛА.

Я еще немного блуждаю по городу моей памяти, но в итоге сдаюсь. Мы с Вергилием сидим на кромке тротуара, и я говорю ему: «Кажется, съемочный автомобиль, который ездит по прошлому, фотографирует как придется. То быстро-быстро щелкает затвором, как зубами, точно из прошлого в итоге должна получиться гифка, то неделями даже камеру не включает. Водитель машины явно с причудами: маршрут не соблюдает, едет куда бог на душу положит, упрямо возвращается на одни и те же места, а главное, ужасно любит забираться в тупики, словно полицейский патруль, который тоже частенько туда сворачивает, чтобы поесть гамбургеров или куриных крылышек из KFC, — иначе не объяснить, почему в человеческой памяти так много темных закоулков. В любом случае карта прошлого — это страшный сон всех программистов, и никто из них не решится тебя туда высадить: твои шансы сориентироваться там меньше, чем у воздушного десанта, высадившегося ночью в Нормандии. А главное, Вергилий: прошлое, в отличие от Франции, нельзя освободить».

Коробочка Патрицианской виллы покоилась в тихом районе с невысокими домами на одну или несколько семей, но по другую сторону проспекта находились корпуса общежития Технического университета. Студенты-информатики и их соседи наверняка потратили кучу времени на то, чтобы договориться между собой, в каких окнах тем вечером будет гореть свет, а в каких нет, и в итоге на фасаде высотки появилось что-то вроде значка хэштега. Или это была чистая случайность? На следующее утро я стоял на трамвайной остановке и думал, не спросить ли об этом у очередного прыщавого гения с сумкой для ноутбука через плечо и в расстегнутой клетчатой рубашке поверх желтой футболки.

Я вышел на остановке Ческа и побрел по утреннему городу в поисках завтрака. По пешеходной зоне шагали на работу опрятно одетые люди — выставочные образцы человечества, которые уместно смотрятся в окошках обслуживания клиентов, в переговорных и даже на телевизионных экранах, а представители менее благополучных профессий тем временем уже выкладывали товар с палет или строгали в какой-нибудь полуподвальной кухне бесконечный лук-порей. Правда, пешеходной эта зона только называлась: местная сине-оранжевая коалиция[49] в ту пору раздавала разрешения на въезд в центр города, почти как предвыборные листовки. Человеку, не знакомому с брненскими нравами, могло показаться, что внедорожники — это автомобили, специально разработанные для исторического центра: полный привод прекрасно себя чувствует даже в таких экстремальных условиях, как мокрая тротуарная плитка или неровная булыжная мостовая.

Начинался самый длинный день в году, и мне как раз исполнилось тридцать лет.

Я направился было в кофейню «Поднеби», но мне не повезло: в то утро работать там оказалось невозможно. Террасу оккупировали два бандита лет пяти, они гонялись друг за другом между столами, а из стульев выстроили полосу препятствий. Их матери тем временем безмятежно попивали латте: очевидно, они относились к новому типу родителей, которые решили не портить воспитанием естественное развитие своих детей. В результате после завтрака мне пришлось в собственный день рождения отправиться работать в редакцию.

В Бронксе ворковали влюбленные: «Ах ты, черная сучара, я тебе щас киску-то взлохмачу!» — а на солнечной стороне улицы Радлас кто-то припарковал колясочника, чтобы тот погрелся.

В ту пору я занимался присланными на рассмотрение рукописями. Но прежде чем за них взяться, я пошел поздороваться с коллегами. Похоже, рабочий марафон уже начался: Петр что-то верстал, Ивана взглядом ищейки всматривалась в таблицы на мониторе, Мирек с Мартином обсуждали какую-то обложку, а Томаш так и вовсе заперся в кабинете. Я заварил себе чай и уселся с чашкой за большой стеклянный стол, за которым проводились совещания и который был по обыкновению завален бумагами, газетами и журналами. Полистав «Лидове новины», я в очередной раз убедился, что газеты должны выходить только тогда, когда что-то происходит, — в противном случае журналисты вынуждены сами придумывать события и итог оказывается крайне плачевным.

Под газетами прятался номер «Магазин литтерер», посвященный Милану Кундере: во Франции как раз вышли два тома из его собрания сочинений, издаваемого в престижной серии «Плеяда». Мы хотели взять кое-что из французского литературного журнала и опубликовать в нашем.

Я заметил, что по некоторым статьям кто-то старательно прошелся тонким зеленым фломастером, и не сразу сообразил, что это пометки самого Милана Кундеры, который собственноручно отредактировал тематический блок о Милане Кундере. «Ну-ка посмотрим», — сказал я себе и, глотнув чаю, вчитался повнимательнее. Некий журналист взял интервью у известного французского литературоведа Франсуа Рикара, но Кундера явно не проявил к ним обоим снисходительности: он целиком вычеркнул несколько вопросов и ответов и хорошенько выпотрошил свой биографический раздел. В следующей статье энергичный зеленый фломастер заменил заголовок La fabrique des personnages на чуть более кундеровский L’art de fabriquer des personnages, вдобавок там исчезла парочка нелестных, а вернее, просто тяжеловесных абзацев. Еще один текст Кундера похерил целиком, а в другом устроил настоящую зеленую мясорубку, вполне достойную фильмов про Хищника.

С остывшим чаем и порядком позабавленный я вернулся в свой кабинет и открыл Фейсбук. В хронике у меня накопился целый ворох поздравлений с днем рождения, на которые мне не хотелось отвечать, так что я просто послушно прокликал, что мне все нравится. В конце концов я открыл-таки электронную почту, нажал на вкладку «Рукописи» и приступил к чтению. Первое сопроводительное письмо сразу подняло мне настроение: Здравствуйте! Посылаю Вам несколько своих стихов. Они отмечены обыкновенной тоской по простым человеческим радостям, которых лишен студент во время сессии, а в одном из стихотворений я позволил себе высказаться по поводу нравственного разброда в современном мире. С уважением, Петр П.

Всю первую половину дня я провел за чтением рукописей и в итоге обнаружил один текст, который имело смысл распечатать на лазерном принтере. Возможно, появится даже смысл его опубликовать.

С гораздо большим удовольствием я бы распечатал свою собственную рукопись. Но перед этим я бы радостно послал ее самому себе, сопроводив таким же самоуверенным и восторженным письмом, какие приходили мне на почту, — письмом, в котором говорилось бы об «увлекательном сюжете», «целевой читательской аудитории» или даже об «огромной издательской удаче».

Но вместо этого я продолжал продираться через аспирантуру. Меня, как и многих из моего поколения, и в тридцать лет не покидало ощущение, что я до сих пор к чему-то готовлюсь. Только недавно меня вдруг осенило, что это что-то уже случилось, что это никакая не подготовка к новой жизни, потому что новая жизнь, может, никогда и не наступит, а если и наступит, то окажется скорее хуже, чем лучше. Нам все кажется, что мы пока тренируемся, а на самом деле мы давно уже бежим свой марафон, правда, бежим вполсилы, потому что пропустили мимо ушей выстрел стартового пистолета. И в один не слишком прекрасный день мы вдруг понимаем, что лучший рывок могли сделать лет этак пять-десять тому назад, когда наши мышцы походили на металлические пружины, а не на растянутую жевательную резинку. В университете я встречал много умных людей, которые и в сорок пять только и делали, что точили топор, не находя времени нарубить дров. Они даже не замечали, что дрова эти давно сложены у них во дворе в поленницу и уже начинают подгнивать.

Короче говоря, пришла пора решать, остаться ли мне в университете и делать академическую карьеру или же окончательно податься в писатели. На самом деле еще проще: пришла пора понять, чего я хочу — дописать диссертацию или же написать роман. Вопрос был только в том, какую приставку я для себя выберу.

Ответ в общем-то был уже известен. Мои отношения с мертвым языком социологии складывались чем дальше, тем хуже, и с недавних пор я мог использовать его разве что в монструозных кавычках. Все зашло настолько далеко, что на одном семинаре я посоветовал студентам каждый раз полоскать рот после того, как они произнесут аспект, фактор или дискурс. А когда одна несчастная особо одаренная студентка заговорила о рецепции института проституции, мне захотелось выставить ее за дверь. Я сам освоил этот язык в два счета, но чем дальше, тем больше сомневался, что на нем можно выразить суть. Я обучился абстрактной акробатике, в которой умение жонглировать понятиями считалось необходимым навыком, а способность гадать на теории — высшим пилотажем. Но большинство этих теорий казались мне скорее террориями, а постулаты, на которых эти теории основывались, я называл про себя костылатами, механическими заменителями другого, намного более изящного и гибкого способа мышления.

В то время из меня буквально сочилась подавленная субъективность. Я чувствовал, что единственная поистине экзистенциальная, а значит, и интеллектуальная задача — это понять, что происходит Здесь и Сейчас. И субъективность представлялась мне для этой цели наилучшей лабораторией, несмотря на ожидаемые упреки тех, кто не нашел смелости заглянуть внутрь себя. Субъективность — это слепая зона, но одновременно и печать, которую нужно сломить. Еще я подозревал, что Здесь и Сейчас открыто во все стороны и нельзя из него ничего вычеркивать: то, что мы по некоей — вроде бы логичной — причине опускаем, и есть то, чего нам однажды недостанет до завершенности. К Здесь и Сейчас относились теннис и философия, карта и территория, Первый скрипичный концерт Шостаковича в исполнении Алины Погосткиной, ее дьявольская сосредоточенность и ее ангельская улыбка, надписи в туалетах и буддистская «Сутра запуска колеса дхармы», естественно, мы с Ниной, ее заколки для волос и карандаш для бровей, ласки и колбаски, как пела в одной песенке Марта, — в общем все, от скатологии до эсхатологии. Нельзя сказать, чтобы все это обладало одинаковой ценностью, и уж тем более, что везде тут можно поставить знак равенства, нет, низкопробный постмодернизм был мне противен, но все это вместе являлось безусловной частью мира, в котором я жил. Я чувствовал, что его корневые системы переплетены между собой прочнее, чем кажется, и что эти элементы непостижимым образом складываются в единое целое. А главное, я не мог больше говорить об этом мире на языке, похожем на искусственные русла рек, выпрямленные ради нужд интеллектуального хозяйства и повышения урожайности. Пора было вернуться куда-то к верховьям, поближе к источнику, где вода еще не успела забыть о глубинах, из которых она выходит на поверхность. Пора было перестать жонглировать понятиями. Пора было просунуть руку сквозь собственное горло и схватить себя за сердце.

Вот такие примерно обуревали меня тогда мысли. Кончилось все тем, что накануне своего тридцатилетия я на несколько дней уехал в лес. Мне хотелось взять паузу и обдумать дальнейшую жизнь. В кабинете аспирантов я чувствовал себя чем дальше, тем неуютнее: мне казалось, будто социологическое образование окончательно превратилось в какой-то дискурс-серфинг. Ни на одну научную конференцию нельзя было заявиться без фирменного неопренового костюма и доски, доклады, исследования и статьи накатывали на академический мир волна за волной — только-только оседлаешь одну из них, а вторая уже готова тебя захлестнуть. Мне это стало неинтересно. Я хотел писать роман. Хотел сам себе послать рукопись на рассмотрение.

Когда я вышел из редакции, было уже за полдень. Колясочника кто-то перепарковал на другую сторону улицы, куда теперь переместилось солнце, да еще и снабдил каталогами скидок, чтобы ему было не так скучно. Впереди меня шел по тротуару мальчик лет пяти, на ходу доставая из большой полиэтиленовой упаковки игрушечный автомат. Я прекрасно знал, что он сделает, когда я его обгоню, и между лопатками у меня пробежал холодок. Хулиган таки разрядил в меня свой автомат, и в ту же секунду в моем кармане зажужжал телефон.

Звонила Нина, чтобы поздравить меня с днем рождения. Она была в Оломоуце, готовилась к последнему экзамену. День рождения мы отпраздновали еще месяц назад: Нина забронировала для нас апартаменты в небольшой усадьбе возле городка Сеч, которая в итоге оказалась полностью в нашем распоряжении, чем мы как следует и воспользовались. Мы облазили ее от подвала до чердака, устроили там фотосессию, а однажды днем заснули на старинной софе в комнате с настежь отворенными окнами, заснули таким сладким сном, словно после недавней любовной битвы кровь в наших жилах превратилась в карамель.

Вторая половина дня была у меня совершенно свободна, а вечером я планировал забрать кое-какие вещи у Романа и Евы. Они жили на Ботанической улице неподалеку от киноклуба «Арт»; по соседству с ними, на том же верхнем этаже, располагались квартира и студия художника Далибора Хатрного, которому тогда уже было никак не меньше восьмидесяти пяти.

Поднявшись пешком на шестой этаж, я позвонил в дверь. Меня встретила Ева, но внутрь не пустила, а сразу вытолкала на чердак и оттуда — на крышу. Потом потребовала закрыть глаза, а когда я их открыл, то попал прямиком на собственный день рождения.

— Хеппи бёздей ту ю-уу, — пропищала Марта так, словно только что вдохнула гелия; остальные поддержали ее нестройным мычанием. На крыше было человек десять: Роман с Евой, Марта, Томми, Петр, с которым мы однажды запекли будильник, и еще парочка друзей.

— А где аппаратура? Знаете, какой здесь был бы звук? — спросил я.

— Сегодня мы сделали ставку на торт и бутерброды, — ответила Ева. — С днем рождения!

— Тридцатник, значит? Что ж, добро пожаловать в клуб, — хлопнул меня по плечу Томми.

— Отличная крыша, — искренне восхитился я, взяв бокал шампанского.

С нее были видны дворы, а за домами на противоположной стороне улицы открывался вид на Лужанки и Черна-Поле[50]; из металлической кровли торчали кирпичная труба, антенны и какая-то надстройка, — там, наверное, раньше сушили белье. Мне вспомнился рассказ Иржи Кратохвила, где действие происходит на крышах Брно[51].

— Вы уже познакомились с Хатрным? — спросил я у Романа. — Может, позвать его, чтоб у нас тут была какая-нибудь знаменитость?

— Я тоже знаменитость, — напомнила Марта.

— Мы с ним только здороваемся, — ответил Роман. — Но вообще это повод.

Мы уселись кружком, Ева разрезала морковный торт и принялась раскладывать куски по старым битым тарелкам и раздавать их.

— Кажется, нам не хватает музыки, — сказал кто-то. — Аппаратура бы и впрямь не помешала.

— Ну уж нет, концерт был вчера, — решительно заявила Марта. — Кто хотел, мог прийти. Не знаю, где вас всех носило. А сегодня у нас день рождения. Точнее — у тебя день рождения, — она посмотрела на меня. — Ну и как это — тридцать лет?

— Отстань.

— Мы же тебя сюда за этим и позвали — чтобы ты нам все рассказал. Торт слопать и дурак может, а мы хотим услышать про твой жизненный опыт.

— А еще ты нам обязан доложить, чего добился за первые три десятка, — добавил Роман. — Наша комиссия посовещается, вынесет решение, и если оно будет не в твою пользу, то под конец праздника мы пинком под зад скинем тебя с крыши, чтоб ты не мешался под ногами у более усердных.

— Спасибо. Я всегда ценил вашу дружбу.

— Ну да, она крепка не лестью, а правдой и честью.

— Торт отличный, — похвалил Томми и добавил: — Каждый раз, когда у кого-то день рождения, я вспоминаю, как Марта залила меня желатином.

Все не сговариваясь посмотрели на Марту:

— Правда что ли?

— Ну, мне просто не хотелось печь ему торт, — объяснила Марта, — вот я и сделала торт из него самого.

— Не то чтобы я что-то понял, — сказал я.

— Так и никто пока не понял, — отозвался Петр. — Я-то эту историю знаю, но с удовольствием послушаю еще раз.

— Что здесь непонятного? — удивился Томми. — Я уселся в ванну с очень горячей водой, и Марта высыпала туда примерно пятьдесят пакетиков порошка для желе.

— Ага, теперь нам все ясно — вы просто брненские альтернативщики, — кивнул Роман.

Но Томми еще не закончил:

— Только оно почему-то никак не застывало.

— А не надо было вертеться! — заявила Марта.

— Но ведь ты сама говорила, что нужно помешивать!

— Да я же шутила. Или, может, ты думал, что желе пристанет ко дну?

— В общем, не знаю, как вы, а я давно уже понял, что у этой девицы не все дома, — подытожил Томми. — Сколько лет с нею прожил. Она даже свечками для торта запаслась, по одной на каждое колено.

— Томми, ну это же было так здорово, — проворковала Марта. — Я обожаю твои коленки. И скажи на милость, какой еще торт может сам на себе задуть свечки? Ты стал похож на редкий экзотический фрукт в желе — мне ужасно понравилось.

— А с каким хоть он вкусом-то был? — поинтересовались мы.

— Ну, пятидесяти одинаковых пакетиков в магазине не набралось, так что пришлось смешивать. Кажется, клубника и банан.

— Значит, клубнички и бананчик? — сказал Роман.

— Томми, покажи соски, они и правда похожи на клубнички? — подначил кто-то.

— Придурки.

— Нет, ну а если серьезно — как это, когда твой член застывает в желе? — поинтересовался Роман.

— Да я же говорю, что ничего не затвердело! — возмутился Томми.

— Желе или?..

— Слушайте, катитесь к черту. Не стану я вам больше ничего рассказывать.

Прислонившись спиной к дымоходу и любуясь белоснежными полосами, оставленными на темнеющем небе реактивными самолетами, я набрал Нину. Она пожаловалась мне на Челаковского. Я попытался вспомнить, что именно написал Челаковский, но, кажется, перепутал его с Палацким[52]. Тогда Нина заметила, что я бы этого экзамена не сдал, и предупредила, что она его тоже, наверное, не сдаст и что ей придется готовиться к новой пересдаче. В прошлый раз преподаватель заявил, что ожидал от нее большего. «Ясное дело, что он ожидает от меня большего, — возмущалась в трубке Барбарелла, — но вроде бы от меня только требуется знать литературу первой половины девятнадцатого века, разве нет?»

Когда я вернулся в наш кружок, там снова обсуждали музыку.

— Если включить ее у вас дома и открыть окна, здесь наверху тоже ведь будет слышно?

— А как же Хатрный?

— Да ему столько лет, что он наверняка глух как тетерев, — рассудил Роман. — Ладно, начнем с «Айнштюрценде Нойбаутен» и посмотрим, что он скажет.

Роман сбежал по ступенькам, где-то под нами заскрипело окно, а потом издалека донеслись первые строчки песни Salamandrina. Nicht Nixen, Nymphen, Sylphen, Musen oder Feen, — перечислял Бликса Баргельд мифологических существ, словно запуская в вечернее брненское небо китайские фонарики. Für dich bin ich ein Phoenix nur…

— И всего-то? — произнес Роман разочарованно, снова взбежав на крышу. — Я же на полную катушку врубил.

— Господин Хатрный наверняка в восторге, — заметил Томми. — Может, нам все-таки надо проявить уважение если уж не к его возрасту, то хотя бы к фамилии[53]?

— Ну, если он сейчас стучит нам в стену, то хорошо, что за ней никого нет, — заявил Роман. — Терпеть не могу эту привычку, так только в Чехии делают. Зачем вообще стучать в стену? Можно же вести себя прилично: спокойно позвонить в дверь и сказать, что уже достало.

— Ну, не только в Чехии, — заметила Ева. — Так во всем мире делают.

— Правда, не везде есть стены, так что иногда просто водят палкой по рифленому железу, — поделилась Марта своим опытом, полученным в странах третьего мира.

— А эскимосы? Они что, стучат по иглу?

— Да там, наверное, в основном тихо?

— Вот и нет, — возразила Марта. — У них теперь хай-фай на дизельных генераторах, и полярной ночью они колбасятся под Бьорк.

Кажется, на этом панельная дискуссия о соседских взаимоотношениях в разных культурах себя исчерпала. Наступила тишина, а потом я вспомнил, что хотел рассказать о своей редакционной находке.

— Это все равно что сделать портрет в лучшем фотоателье, а потом дома пририсовать к нему усы, — заметил я по поводу кундеровской правки в «Магазин литтерер».

— Я его понимаю, — сказала Марта. — Журналисты обо всех, кто занят хоть чем-то дельным, пишут полную ерунду. Нет чтобы спросить. Ведь надо просто взять телефон и позвонить, а они вместо этого начинают фантазировать. Я тоже уже о себе столько всего начиталась…

— Ну, Кундера бы вряд ли ответил на звонок, — возразил я.

— А почему он так Чехию-то не любит? — спросил Томми. — Кто-нибудь знает?

— Кажется, они с Гавелом не особо ладили, — ответила Ева.

— Угу. В конце 1968-го они поспорили в «Литерарних новинах» о чешской судьбе[54]. Но вроде как Гавел, когда стал президентом, захотел встретиться с ним в Париже, чтобы помириться. Кундера долго сомневался, а потом согласился, правда, при условии, что не будет никаких журналистов. В общем, вы, наверное, догадываетесь, что произошло. Стоило Кундере переступить порог шикарного парижского ресторана, как вокруг тут же защелкали затворы и замигали вспышки фотоаппаратов. Видимо, там собрались все чешские репортеры, которые по воле случая оказались тогда в Париже. Кундера якобы развернулся и убежал, и Гавелу пришлось его догонять.

— Жалко, что никто это не снимал, — расстроился Томми. — Я бы с удовольствием посмотрел, как Гавел гоняется за Кундерой по Парижу. Особенно если дело было в начале девяностых и позади неслась вся президентская охрана…

— Такой сцены явно не хватает в «Гражданине Гавеле», — заметила Ева.

— Ох уж эти ваши интеллигентские разговоры, — сказал кто-то. — Может, снова включим какую-нибудь музыку? День рождения должен быть веселым — шампанское, танцы на крыше, все дела.

— Принеси из холодильника еще закусок, — попросила Ева Романа.

Вскоре над двором опять разнесся голос Бликсы, который, учитывая, что уже опустились сумерки, довольно уместно декламировал: The beauty, tender glow extinguished, the sky dull from a breeze[55]…

— Слушай, спасибо за праздник, — сказал я Еве. — Мне так приятно.

— Наверное, ты ждал чего-то такого?

— Ну, я догадывался, раз Роман просил забрать вещи именно сегодня вечером. Но того, что мы будем праздновать на крыше!.. Жалко, что Нина не смогла приехать, ей бы понравилось.

— А как у вас с ней?

— Слушай-слушай, вот сейчас!..

— И этот странный визг в конце! Да, мы уже давно не студенты.

Она стоит у стены в своей студенческой комнате, на ней черное белье, подвязки и парик, который я раздобыл у вьетнамцев[56]: 100 % SYNTHETIC HAIR — BEST QUALITY. В окно с незадернутыми шторами светит фонарь, и на ее теле дрожат тени листвы. Она стоит у стены, я — напротив, на расстоянии вытянутой руки, держа ее за горло. Но девушку, которую я сегодня смогу взять, зовут не Нина, а Эми. Ее даже сокурсницы при встрече не узнали!

— Скажи: I am Amy.

— I am Amy, — говорит она.

Ну да, парик абсолютно черный, к тому же Эми Уайнхаус сегодня в клубе пела:

Я проверяю пальцем: так и есть. Теперь надо поднять этот палец и выяснить, откуда сегодня ветер дует. А может, облизать его? Ты сама — или все-таки я? Мы смотрим друг на друга. Сегодня у тебя тяжелые ресницы, а вокруг глаз — кошачьи стрелки. Ты и в этом похожа на Эми.

— Попробуй-ка снять с меня трусы и оставить подвязки, — говорит она.

Но пока я, демонстрируя приемы любовного дзюдо, перекидываю ее из одной позы в другую, парик сползает. Черные синтетические волосы высшего качества перемешиваются на полу со светлыми прядями. И в эту минуту я ей изменяю, без раздумий выбирая черное. Я не отбрасываю парик в сторону, а снова надеваю ей на голову.

Ну что тут скажешь? Конечно, ей нравится, что я изменяю ей с ней же. Мы и тут заодно.

— Расскажи что-нибудь, чего я пока о тебе не знаю.

— Когда мне было года четыре, я любил прятаться в шкаф. Мы тогда жили в маленькой однокомнатной квартире в панельном доме рядом с Брненским водохранилищем; за окном летали чайки, которых мы прямо из того же окна и кормили. Дома у нас было два шкафа, один старый, потемнее и пониже, из дерева, другой — поновее, посветлее и побольше, из ДСП. Они стояли друг напротив друга, а еще в комнате, помню, были две тахты, на которых спали мои родители: мама — на оранжевой в полоску, папа — на темно-зеленой в полоску. Наверное, они запомнились мне по той же причине, что и шкафы: в них тоже были ящики, а меня тогда привлекали те места, куда можно было залезть. Обычно я прятался в шкафах, чаще всего — в старом, низеньком и деревянном; я плотно закрывал за собой дверцу, чтобы сквозь щель не проникал даже ноготок света, и тихо сидел там среди маминых юбок и папиных рубашек. Но однажды мне стало скучно прятаться в темноте, я начал шарить по карманам папиных брюк и нашел там какую-то мелочь — тогда еще в ходу были монеты в пять и десять геллеров, а самая крупная была пятикроновая, но мне больше всего нравилась монетка в одну крону, на которой девушка с лопатой в руке сажает липу, правда, нравилась она мне потому, что всегда была самой потертой и от этого напоминала золотую. Подержав находку в кулаке, я, довольный, вернул монеты обратно в карман. Но в голове-то они у меня остались; я впервые открыл для себя, что предметы могут оставаться в голове, и к тому моменту, когда я в следующий раз залез в шкаф, у меня уже созрел план.

Мама клала деньги в кошелек, и вдобавок у ее юбок, блузок и платьев почти не было карманов, так что во время своих поисков я сосредоточился на папиной одежде — на его джинсах, в которых всегда что-то обнаруживалось, и на пиджаках, где было столько карманов, что я никак не мог запомнить их количество. Иногда мне удавалось найти монеты даже в нагрудных карманах рубашек, потому что папа совал мелочь куда попало. Вот так вот я и обшаривал карманы висевшей в шкафу одежды и складывал монеты в нарочно припасенную обувную коробку, которую совал потом в самый темный угол шкафа, где ее не было видно. Дни, как им и положено, шли своим ходом, на который я как ребенок никак не мог повлиять и влиять даже не думал, но время от времени, где-то раз в неделю, когда джинсы успевали слегка проветриться после накуренных пивных, а их карманы потяжелеть, я возвращался в свой шкаф и пополнял заветную коробку. Не помню, чтобы я строил на эти деньги какие-то планы: то ли мне просто нравилось воровать у родителей, то ли хотелось создать в темноте шкафа свой клад. Прошло довольно много времени, прежде чем родители обнаружили эту коробку, причем обнаружили случайно: какая-то одежда однажды сползла с плечиков, мама нагнулась и увидела непонятную коробку. Я думал, что меня здорово накажут, но родители страшно обрадовались, что нашли дома столько денег; мы их пересчитали все вместе, а потом папа выкинул такую штуку, что я аж рот раскрыл: пододвинул к шкафу стул, встал на него и взобрался наверх. Потолки в квартире были низкие, поэтому на шкафу нельзя было выпрямиться в полный рост, и папа, сидя на корточках, сказал, чтобы я приготовился, мол, сейчас он спрыгнет вниз. Я приготовился — и он действительно спрыгнул. Спрыгнул! Я был вне себя от восторга. Во-первых, потому что он забрался так высоко, в угол комнаты под самый потолок, точно паук, а во-вторых, потому что с этой огромной высоты он спрыгнул вниз, да так, что даже пол задрожал. Это была важная веха в моем детстве: нелепая, казалось бы, сценка что-то во мне перевернула, и я понял, что мужчины не прячутся в шкаф, а прыгают с него! Именно так.

С тех пор меня начали манить не глубины, а высоты. Я требовал, чтобы папа как можно чаще прыгал со шкафа, и у меня появилось новое увлечение: я полюбил строить башни. Не просто ставить друг на дружку пару кубиков, а возводить башни от пола до потолка, башни, на которые уходили детали от всех моих конструкторов, башни, занимавшие значительную часть комнаты. Такая башня строилась на столе, на который водружались большие коробки и книжки, — но это был всего лишь фундамент: только потом я брался за кубики, конструкторы и палки, а в конце папа устанавливал рождественскую звезду, надев ее на рукоятку от метлы, и звезда кончиком задевала потолок — как раз то, что нужно. Если башня удавалась, это становилось настоящим событием. Она красовалась посреди маленькой однокомнатной квартиры, и все, осторожно ступая, обходили ее стороной, чтобы она не дай бог не упала, но в конце концов башня все равно рушилась: то папе вдруг срочно требовалась одна из книжек, то маме — ее швейная машинка, которая тоже закладывалась в фундамент, — и в итоге мне приходилось разбирать завалы. А теперь ты: расскажи что-нибудь, чего я пока о тебе не знаю.

— Я всегда думала, что умру молодой. Собственно, я и до сих пор так думаю, хотя уже не настолько в этом уверена. Понятия не имею, откуда взялась эта уверенность, она не связана ни с каким событием, или же я не могу его вспомнить — просто я твердо убеждена, что не задержусь тут, что не успею состариться. Если у меня вдруг будут дети, то мне придется их покинуть, а им придется справляться без меня. Но это меня вовсе не страшит, а скорее представляется частью какого-то договора, который я была вынуждена заключить… глупость, наверное, не знаю. В пятнадцать я была уверена, что не доживу до тридцати, сейчас мне кажется, что я отвоевала для себя несколько лет, но сорок — это уже крайний срок. Может, я просто боюсь постареть? Может, я из тех, которые так сильно боятся постареть, что хотят умереть молодыми? Как рок-звезда, понимаешь? Хотя я вообще-то ничего не имею против старости, меня не пугают ни морщины, ни седые волосы, наоборот, пожилые мне даже нравятся — в них накопилось столько жизни. Я тут недавно была на «Любви» Ханеке и все думала, что я бы тоже так о тебе заботилась, если бы мы вместе встретили старость, но почему-то мне кажется, будто в моем случае старость вообще не входит в планы, я ее не чувствую, не представляю, ее просто нет. Иногда мне снятся мои дети, снится, что они брошены, что я не могу быть с ними рядом и только смотрю на них сверху, как ангел. Из-за этого я иногда плачу во сне… да ты и сам знаешь… но наяву нет, наяву я понимаю, что такова моя судьба и что мне нужно многое успеть за короткое время. Прости, мне, наверное, не стоило говорить об этом. Нет, вот этого я точно не хотела…

…однажды из чистой экзистенциальной праздности я пытался представить себе, какая ты, когда никого нет рядом. Я знал тебя в самых разных ситуациях, знал тон твоего голоса, как он меняется в зависимости от того, о чем ты говоришь, знал твою мимику, которая проложила тропки на твоем лице, знал твои жесты, которые порхали вокруг тебя и помогали извлечь смыслы, порой крепко застрявшие где-то внутри, знал твое тело, причем с таких сторон, с которых ты сама его никогда не видела, и знал твои манеры, которые ты, как любой человек, развила в себе, подобно муравьям, протаптывающим дорожки, чтобы не блуждать всякий раз по бесконечному лугу. Я не знал одного: какая ты, когда никого нет рядом.

Однажды я зашел в квартиру в Патрицианской вилле и в прихожей, готовясь произнести «вот я и дома», заметил через открытую дверь комнаты цветок, стоящий в вазе на маленьком столике возле окна. «Счастье — это запах цветка в пустой квартире», — понял я тогда и замер на пороге, зная, что еще один шаг — и волшебство улетучится. Как минимум, это буду я, опять же я, кто почувствует аромат. Но пока цветок там один…

И теперь я задавался вопросом: твое одиночество — оно такое же?

Тот, у кого более технический склад ума, наверняка разместил бы по квартире записывающие устройства. Часу на четвертом записи камера, спрятанная в горшке с пальмой, показала бы, как ты встаешь из-за стола, подходишь к зеркальной дверце шкафа, стягиваешь с себя джинсы и, оголив правую ягодицу, недовольно разглядываешь возникшее на ней раздражение. Чуть позднее еще одна камера, установленная в ванной, обнаружила бы, как ты принюхиваешься к моему лосьону после бритья, а потом с озорной улыбкой дезинфицируешь им расчесанный прыщик на правой ягодице.

Но меня интересовало другое.

Я решил потренироваться в парке на белках. Выследил, где у них дупло, и сел на скамейку под их деревом. Белки, естественно, сразу же заметили мое появление и обегали меня стороной, но чем дольше я там сидел, тем менее осторожными они становились: их бдительность притупилась, или же им просто надоело считаться с моим присутствием. Я сидел совершенно неподвижно, и спустя некоторое время белки настолько ко мне привыкли, что одна даже прошмыгнула под скамейку в дюжине сантиметров от моего ботинка.

Эксперимент оказался вполне удачным: допуская некоторую натяжку, можно сказать, что у меня получилось исчезнуть.

Я знал, что ты, само собой, гораздо умнее обыкновенной рыжей белки. Но все-таки: что произойдет, если просто проявить чуть больше терпения? И вот однажды вечером я как ни в чем не бывало уселся в кресло, будто бы собираясь почитать. Я развернул кресло к большому французскому окну так, что комната осталась за спиной, но отражалась в стекле, — а значит, мне открывался полный обзор. Спешить было некуда. Я решил, что не стану с тобой заговаривать, чтобы не привлекать внимания, да и ты, по счастью, тоже молчала. Взяв с полки монографию с репродукциями Модильяни, я принялся ее листать. Мне всегда нравилось, как Модильяни изображает женщин: вытянутые лица с песочным оттенком кожи, лица, от которых остались только черты. Минут через двадцать я опустил книгу на колени и погрузился в заранее продуманную практику. Вполне, впрочем, несложную: я представил себе, что превратился в монумент. Я не только перестал двигаться, но еще и настроил дыхание так, чтобы оно было как можно более неглубоким; благодаря этому замедлился пульс, а вскоре замерли и мысли.

Прошло совсем немного времени, и я заметил, что ты уже перестаешь осознавать мое присутствие. Сначала в стеклянной витрине окна ты складывала выглаженную одежду, а потом открыла шкаф, чтобы положить ее туда. Убирая гладильную доску, ты вдруг начала тихонько напевать. При мне ты никогда не пела! После этого ты, как обычно, прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Я ждал, что ты, как всегда, спросишь, буду ли я тоже чай, но ты ничего не сказала. Похоже, ты забыла о моем присутствии быстрее, чем я надеялся. Пока закипала вода, ты ходила по комнате туда-сюда, напевая и пританцовывая. При мне ты танцевала совсем по-другому, весело подпрыгивая, как птенец, или, наоборот, соблазнительно извиваясь, как королева ночи, а теперь ты танцевала сама для себя, как цветок, который источает аромат в пустой квартире. Я смотрел, как твое тело движется в стекле, словно помещенное в янтарь, движется в стекле, где отражается свет комнаты, сливаясь со светом уличных фонарей.

Я чувствовал, что с меня хватит, что больше твоего уединения я не вынесу. «Нина», — произнес я, чтобы разрушить чары. Но ты продолжала танцевать, как будто не слыша меня.

Я встал с кресла и раскинул руки, собираясь тебя обнять, но ты прошла сквозь мои объятия, словно меня там не было.

Я видел, как ты несешь из кухни чайничек чая, а через носик у него утекает влажное тепло, видел, как ты садишься в кресло, где только что сидел я. Неужели ты не замечаешь, что оно повернуто не так, как обычно? Полистав немного монографию о Модильяни, ты что-то прошептала моему отражению, прилипшему к стеклу, точно последнее доказательство моего существования. Прошептала что-то, чего я не услышал.

Где заканчивается автобиография и начинается автофикшн? Или, точнее: где заканчивается автофикшн и начинается подлинная автобиография? И еще: каждая ли автобиография при ближайшем рассмотрении оказывается автофикшн? И наоборот, правда ли, что любой автофикшн в определенном смысле автобиографичен, потому что вымысел — тоже часть реальности? Предупреждаю любого, кто решит рассуждать подобным образом: это зеркальный лабиринт, в центре которого стынет кроличья какашка.

Колесики чемодана скакали и трещали по неровной мостовой так, будто к каждому из них были подключены усилитель и репродуктор. Этот вечер пятницы выдался пасмурным, слегка моросил дождь, и улицы города сделались глянцевыми, словно кто-то смазал их яичным белком. На дорожках Краковских Плантов тлели листья, испуская землистый запах поздней осени, под вековыми деревьями проезжали иногда велосипедисты, вздымая из-под колес мелкие брызги. По улицам, прилегающим к Рыночной площади, струился поток тех, кто собирался напиться на пятничных радостях: иностранцы — в стильных барах, поляки — в заведениях с вывеской Pijalnia wódky i piwa, что обрастали к ночи хмельными компаниями, где нередко шли в ход кулаки.

Вместе со своей трещоткой я выбрался на Рыночную площадь. Серые кобылы, запряженные в коляски, то и дело фыркали; минуя их, я ощутил извечный запах влажной звериной шерсти. Даже сейчас, вечером, старушки в платочках продавали возле жестяных прилавков срезанные цветы, а полупрозрачные польки в чулках в сеточку заманивали, точно сирены, туристов в колоритные бары.

Я не был в Кракове пять лет.

«Гранд Отель» находился на Славковской улице, в квартале от Рыночной площади. Dobry wieczór, — произнес я на плохом польском, а потом решил переключиться на английский. Девушка в униформе отеля отыскала в системе мою бронь, нахмурилась и стала копаться в бумагах.

Я тем временем осматривался по сторонам. От стойки администратора шла вверх мраморная лестница с ковровой дорожкой, закрепленной на ступенях длинными металлическими прутьями. Латунные перила были обтянуты бархатом, чтобы не студить руки. На площадке между пролетами красовалась перед огромным зеркалом высокая лампа, словно решившая окинуть взглядом свое отражение, прежде чем спуститься вниз и отправиться на премьеру в национальный театр.

Выяснилось, что, судя по данным системы бронирования, я должен был приехать днем позже. Но хороший отель тем и отличается, что его гость всегда прав. «Завтра утром я позвоню организаторам фестиваля, и мы решим с ними этот вопрос», — с улыбкой, будто бы постояльцы, приехавшие на день раньше, были здесь обычным делом, сообщила мне девушка и пожелала приятно провести время в Кракове.

Портье проводил меня к лифту. Третий этаж отеля тоже не дал усомниться в том, что история — это самое безопасное и приятное, что есть на белом свете. В коридорах лежали толстые ковровые дорожки, под ними тихо постанывал паркет, на бежево-розовых стенах с рельефным орнаментом висели на равном расстоянии друг от друга позолоченные светильники, увенчанные польской орлицей. Вдоль стен были расставлены исторические козетки и кресла, чтобы гость, утомившийся по пути в свои апартаменты, мог здесь расположиться на отдых, уподобившись свитку пергамента на старинном натюрморте.

Приложив магнитную карту, я открыл массивную деревянную дверь номера и припарковал свой чемодан. В тот день я проделал путь из Лодзи в Катовице и из Катовице в Краков, так что единственное, что меня сейчас интересовало, — это ванная комната. Разобраться, как включается душ, мне удалось далеко не сразу (бог знает почему, но в отелях по всей Европе принято вместо обычных смесителей устанавливать головоломки с минималистичным дизайном). Я открутил крышку миниатюрной бутылочки с гелем для душа и, подставив голову под воду, вдруг вспомнил седовласого американца, который неожиданно заглянул на мою авторскую встречу в Лодзи, хотя вообще-то приехал в Польшу искать свои еврейские корни. В конце мероприятия он подошел ко мне и сказал несколько фраз, которые, наверное, может произнести только пожилой американский еврей, хотя было бы гораздо приятнее услышать их из уст какой-нибудь молодой женщины.

Побриться я не успевал, поэтому просто плеснул на ладони немного лосьона и похлопал себя ими по щекам. Натянул чистую одежду и поспешил вниз: в тот вечер мне еще предстояла встреча с Евой.

Разве не забавно, что моя студенческая подруга ждет меня в холле «Гранд Отеля»? Неужели мы действительно настолько постарели?

Полчаса спустя я, сложив руки на массивном столе, произнес удовлетворенно:

— Итак, мы опять ужинаем в Кракове…

Мы сидели в «Карме», симпатичном вегетарианском ресторане на улице Крупнича.

— А как давно это было? — спросила Ева.

Именно она познакомила меня с Краковом. Мы с Романом приехали на ее самую первую польскую премьеру; тогда-то он и увлекся Евой. Мы втроем, держась за руки, бродили по краковским улицам, причем Ева шагала между нами, но со временем перевес оказался на стороне Романа. Я нисколько не расстроился: мне удалось выстроить отношения с городом, я влюбился в кольцо Плантов, сомкнувшееся вокруг центра, в еврейский квартал Казимеж, в огибающую его Вислу.

Мы оба погрузились в чтение меню, и затем Ева заказала себе суп фо, а я — суши на выбор шеф-повара; еще мы попросили принести нам графин сливового вина.

Я не видел Еву полгода: именно полгода прошло с тех пор, как они с Романом расстались. Ева уехала из Брно и теперь жила на два города — то в Праге, то в Кракове. Последняя ее премьера состоялась в театральной студии «Грдину», а сейчас она опять работала над новыми проектами в Польше.

— Удивительно, что здесь так много народу, — сказала Ева, оглянувшись по сторонам.

— Ну, здесь, в отличие от Чехии, принято ужинать не дома, разве не так?

— Но ведь это вегетарианский ресторан…

Я вспомнил, как мы доедали остатки воскресного обеда, которые я приносил от родителей в Патрицианскую виллу, где мы с Евой одно время жили. Мы тогда были еще студентами, и у нас оставалось время только на еду и на театр, причем наши вкусы обычно в том и в другом совпадали.

— А как твое польское турне? — спросила Ева. — Про литературу ведь тоже говорят «турне»?

— Звучит несколько странно, да? — Я пожал плечами. — В Лодзи все прошло замечательно, не то что во Вроцлаве, где были сплошь зевающие пенсионеры… видимо, польстились на бесплатный вход. Один из них спутал буддизм с исламом и никак не мог понять, почему это мусульманин Дртикол фотографировал обнаженных женщин. Все возмущался, мол, какое лицемерие, ну, а прочая часть его монолога свелась к тому, что польки как ни крути — самые красивые женщины на свете.

— А что у тебя будет в Кракове? — спросила Ева, когда официантка поставила на стол графин с вином.

— Автограф-сессия на книжной ярмарке, а в субботу на Фестивале Конрада дискуссия с каким-то венгром на тему «Меланхолия в Центральной Европе»[58].

— Ну да, поляки это любят, — заметила Ева. — Считают себя меланхоликами, отягченными историей. Жалко, что в субботу меня в Кракове не будет.

— Как так?

— Еду на пару дней в Варшаву. Наш последний спектакль получил одну премию… — сказала Ева, немного смутившись. — В общем, в пятницу вечером надо бы за ней съездить.

— Ого!

— Ну да. Это что-то вроде чешской премии журнала «Диваделни новины».

Я постарался вспомнить, что я слышал о ее последнем спектакле. Еще в Брно я как-то застал Еву за телефонным разговором: она звонила жене Кшиштофа Глобиша, актера, который сыграл молодого адвоката в «Коротком фильме об убийстве» Кесьлёвского. Глобиш пережил инсульт, страдал афазией, и казалось, что с его актерской карьерой покончено. Ева через его жену пыталась убедить его вернуться на сцену. Драматург записал текст пьесы, в которой Глобишу предлагалась роль кита, прямо на его теле. После премьеры зрители аплодировали стоя и плакали.

— Здорово! — обрадовался я. — Ты уже приготовила речь?

— Речь? — удивилась Ева. — Слушай, а мне даже в голову не пришло. Ладно, надеюсь, и так обойдется. Это же премия не за режиссуру, а за постановку, я на сцене буду не одна, так что, скорее всего, каждый из нас поблагодарит жюри — и дело с концом. Хотя было бы неплохо, если бы Глобиш что-нибудь промямлил.

— Прости, что я не пришел на твою последнюю пражскую премьеру, — сказал я после того, как мы чокнулись за успех Евы. — Нина вроде бы собиралась туда с кем-то другим, и мне не хотелось весь вечер только об этом и думать. В другой раз, ладно?

Мы поговорили о студии «Грдину», Ева кое на что пожаловалась, а потом, заметно помрачнев, спросила:

— Может, тебе уже пора как-то через это перешагнуть? Я про Нину.

Ответить я не успел — Еве принесли плошку супа, а мне суши на большом деревянном подносе. Наше внимание переключилось на роллы, разные по начинке и по виду.

— Угощайся, — предложил я Еве, наливая в миску соевый соус и внимательно изучая розовые лепестки маринованного имбиря — самое эротичное, что есть в вегетарианской кухне, если не считать всякого рода соцветий.

— А разве обязательно перешагивать? — спросил я, взявшись за палочки. — Я скорее стараюсь принять случившееся.

— Примерно это я и имела в виду. Жизнь продолжается. Как давно вы с ней расстались?

— Уже почти два года.

— Как время-то летит.

— Ну вот, а мне все еще кажется, что это было только вчера, — признался я. — Паршиво то, что я до сих пор чувствую, будто мы не справились. У вас с Романом по-другому? По-моему, то, что все мы встретились, — это просто подарок судьбы. А дальше все зависело только от нас. Ведь мы уже достаточно взрослые, чтобы уметь выстраивать отношения. Только вот заложенная в нас программа — с ней что-то не так.

— В разных отношениях бывает по-разному, — ответила Ева. — Я, например, считаю, что нам с Романом расставание пошло на пользу. Наоборот, зря мы с ним так тянули. Может, это прозвучит самоуверенно, но я действительно думаю, что так лучше и для Романа.

— Звучит и правда самоуверенно. Откуда ты это знаешь?

— Просто ему нужно двигаться дальше, а пока мы были вместе, он никак не мог раскачаться.

— Думаешь, расставание его подбодрит? Я бы скорее ожидал, что ты сама попытаешься его на что-то сподвигнуть.

— Думаешь, я не пыталась? Просто есть граница, которую переступать нельзя.

— Ладно, не знаю, что именно там у вас было, но неужели расставание не означает, что пара не справилась? — настаивал я — Конечно, одно дело, если расстаешься с кем-то через пару месяцев, но когда вы живете вместе пять, а то и семь лет? Разве такой долгий срок сам по себе не является доказательством, что с этим человеком можно жить? А главное, что и с тобой тоже можно ужиться?

Ева пожала плечами и, ничего не ответив, втянула в рот лапшу.

— Мне кажется, почти все отношения со временем непонятным образом костенеют, — продолжал я. — Вначале они мягкие, податливые, но чуть отвлечешься — и они уже застывают и твердеют. Конечно, бывает, что отношения раз за разом натыкаются на одну и ту же неразрешимую проблему, бывает, происходит что-то страшное, в чем никто не виноват, например, умирает ребенок, но сейчас-то речь о другом. Ни мы, ни вы ни с чем подобным не сталкивались. По-моему, люди сейчас чаще всего расходятся… просто из-за небрежности. Ты не говоришь или не делаешь то, что нужно сказать или сделать, или говоришь и делаешь то, что говорить и делать не следует, а потом оно так и идет, и ты говоришь и делаешь — или не говоришь и не делаешь — из раза в раз.

— А по-моему, люди сейчас расстаются в основном из-за бессмысленных требований друг к другу, — сказала Ева, расправившись с лапшой. — Так называемые семейные проблемы еще недавно были просто жизненными трудностями, которые пара совместно преодолевала, а теперь в них, наоборот, винят совместную жизнь. Точнее говоря, винят партнера, потому что он был ближе всех.

Мы ненадолго замолчали, занятые едой, а потом я заговорил снова:

— И все-таки забавно, как изменились отношения между мужчинами и женщинами. Вот слушаю я себя, как я сейчас с тобой об этом говорю… или, того хуже, вспоминаю, как я об этом размышляю… Короче, мне иногда кажется, будто мужчины и женщины поменялись ролями. Взять хотя бы нас с Ниной: именно она была решительной и уверенной, часто отказывалась что-либо обсуждать, потому что обходилась собственным мнением, и именно мне приходилось иногда вытягивать ее на разговор. Или, скажем, Марта и Томми: там тоже Марта была ведущей, а Томми — тем, кто постоянно корректировал ее своей чуткостью. Но когда вопрос встал ребром, Марта просто взяла и укатила с кем-то в Сибирь. Мне кажется, что (по крайней мере, в моем окружении) старые добрые стереотипы больше не работают: те самые стереотипы, которые раньше были в ходу и на которые в итоге можно было опереться, — будто женщины — это чуткие целительницы, а мужчины — замкнутые, но доблестные рыцари. Откуда ни возьмись появились мужчины, которые будто бы взяли больше от своих матерей, чем от отцов. Вот, например, Томми: он настаивал, что на выходных нужно сначала сделать дома уборку, а потом уже ехать за город или отправляться на репетицию, потому как отлично знал, что иначе будет уже не до уборки. Мы многое переняли от своих матерей, но никак не ожидали, что женщины, которых мы встретим, будут совершенно на них не похожи. У вас тоже так? Вы тоже недоумеваете, почему мы не похожи на ваших отцов? Впрочем, никакой войны между полами сейчас нет и все это скорее напоминает тот момент после матча, когда усталые игроки обмениваются пропотевшими футболками.

Ева улыбнулась.

— Да, это неплохо смотрелось бы на сцене: команда мужчин и команда женщин меняются футболками.

— Точно-точно: хотя все снимают с себя промокшую от пота одежду, эротикой и не пахнет. Группа верных фанатов еще что-то скандирует, но большинство зрителей, разочарованные бесполезной ничьей, покидает свои места, машинально сжимая в руках пластиковые стаканчики из-под пива.

— Что-то в этом есть, — согласилась Ева. — Только все выглядит так, будто в нашем мире ни у кого нет шансов, а ведь это неправда. Люди по-прежнему заводят семьи, и некоторые из них даже счастливы.

— Приведи хоть один пример.

Ева ненадолго задумалась.

— Может, и приведу. По-моему, шанс справиться у людей еще есть. И вообще — вот вы с Романом любите жаловаться, а как же я? Ведь мне сейчас, возможно, даже хуже, чем вам.

Ева коротко взглянула на меня и добавила:

— Это я не для того, чтобы ты меня жалел, — скорее, чтобы поменьше жалел себя…

Я и забыл, что сливовое вино — вещь довольно крепкая, почти ликер. В пол-литровом графине его осталось почти на донышке.

— Да не жалею я себя, — сказал я и разлил по бокалам последние капли. — По крайней мере, сейчас. Просто не понимаю, как быть дальше. Ведь я пережил с Ниной то, что мужчина должен испытать с женщиной, если собирается иметь от нее детей и вместе с ней встречать старость. И пока мне не хочется испытывать это с кем-то другим.

— Не хочется, значит? — усмехнулась Ева. — А может, ты просто ленишься? Ты превратился в экзистенциального лентяя. «Пожалуйста, только не заставляйте меня снова что-то испытывать!» Настоящий Обломов.

— Очень смешно. А мне вот кажется, будто ты читаешь любую книжку только до пятидесятой страницы. Знакомишься с кем-то, живешь с ним недолго и расстаешься, снова возвращаясь к началу. Ты не успеваешь узнать, о чем эта книга, и не пытаешься выяснить, чем она заканчивается. Знаешь, сколько у меня недочитанных девушек?

— Ой, скажи еще, что все они лежат у тебя на ночном столике.

— Столика у меня нет, а вот на полке над кроватью лежит сейчас «Исповедь» Блаженного Августина, раз тебе так интересно. Я уже где-то на двести пятидесятой странице, и мы пока вполне ладим. Конечно, иногда мне бывает скучновато, но это нормально для любых отношений, — засмеялся я. — И вообще — может быть, стоит подумать и о второй стороне?

— Ты имеешь в виду, что никто до сих пор не дочитал тебя до конца?

— Именно. Каждый из нас хочет перед кем-то раскрыться. А если тебя все просто пролистывают… У меня такое чувство, будто во мне страниц пятьсот, а Нина в последний раз загнула уголок, скажем, страницы номер двести двадцать. Наверное, она продвинулась дальше остальных, но все равно меня не дочитала.

Мы продолжали разговаривать, потихоньку доедая ужин. «Карма» постепенно пустела, и вдруг выяснилось, что мы засиделись после закрытия. Официантки принялись вытирать столы; я попросил одну из них принести счет. Мне захотелось пригласить Еву куда-нибудь еще. Мне захотелось пригласить ее, потому что я вдруг проникся глупым клише, растворенном в сливовом вине: да, мы, конечно, одиноки и не особо счастливы, но оба сохраняем самообладание, а наши поражения в личной жизни только на пользу тому, чем мы занимаемся.

Мы вышли на прохладный воздух. Приближалась полночь, пятничный Краков гудел, и его улицы, несмотря на непогоду, были многолюдны. Мы с Евой забрели в «Бункер», кафе в Плантах, где и устроились на гнутых деревянных стульях за обшарпанным круглым столиком. Ева была слегка простужена и потому заказала grzane piwo с имбирным сиропом, а я решил к ней присоединиться. Мы попивали горячее пиво, от которого каждый настоящий чех демонстративно воротит нос, и в основном молчали. Я даже не сказал Еве, что именно здесь Нина читала когда-то начало моей рукописи, ставшей потом романом, с которым я как раз гастролировал по польским городам. Ведь мне нужно было через это перешагнуть.

Утром я проснулся в солидной двуспальной кровати, обложенный двумя одеялами и четырьмя подушками. Через плотные шторы проникало так мало света, что было непонятно, который час. В полумраке номера казалось, будто хрустальная люстра на позолоченной цепи спускается ко мне с потолка наподобие паука. Над изголовьем кровати висел тусклый натюрморт, на котором вечно увядали цветы, и их пыльца вечно опадала на белоснежную постель. Полутемный номер наполнялся приглушенным шумом дождя.

Перевернувшись на спину, я широко раскинул руки. Вот он я.

Пару минут спустя я все-таки встал и раздернул шторы. Внизу по улице катились разноцветные колеса зонтов, неоновая вывеска стриптиз-клуба «Даймонд» — палец, многозначительно приложенный к губам в форме сердца, — отдыхала после бессонной ночи.

Неохотно одевшись, я отправился по длинным гостиничным коридорам в сторону завтрака. Из-за двустворчатых дверей номеров доносились хриплые голоса, говорившие на самых разных языках. После завтрака эти звуки сменятся жужжанием пылесосов: постояльцы отправятся по своим делам, а в номерах будут кружить горничные в униформе.

По количеству столов, занятых одиноко сидящими гостями, можно было определить, сколько нас будет на Фестивале Конрада: писатели обычно завтракают в одиночестве. Я сделал себе черный чай с молоком, налил в стакан апельсинового сока. Потянувшись к корзинке с булочками, я вдруг замер: из колонок, стоящих в углу зала, понесся громкий «Танец с саблями» Хачатуряна. Я уж было подумал, что сейчас все на четыре минуты прервут завтрак, но вопросительный взгляд в угол бросил только пожилой мужчина в очках с тонкой оправой — позже оказалось, что он и есть тот венгерский интеллектуал, с которым мне предстояло беседовать на тему меланхолии в Центральной Европе.

Будь здесь Нина, подумал я, она наверняка бы принялась танцевать со столовыми ножами, шаркая ими друг о друга.

Я сел за маленький столик на двоих и под ободряющие такты армянского танца подцепил вилкой кусочек помидора. Завтракая, я исподтишка наблюдал за большой семьей, сидящей за круглым столом в угловой нише: стройный мужчина с проседью, женщина, чья красота со временем только расцветает, двое сыновей, наверняка студенты какого-нибудь престижного лицея, дочь в том самом возрасте, когда ребенок постепенно превращается в женщину, — и все это перевязано изящной ленточкой французского языка.

Вернувшись в номер, я повесил на двери табличку Please do not disturb. Дождь на улице никак не переставал. Я снова взобрался на палубу двуспальной кровати, прихватив с собой «Александрийский квартет» Лоренса Даррелла.

Подперев голову несколькими подушками, я принялся листать книгу в поисках своих любимых пассажей. Отчего-то мне вдруг подумалось: что было бы, если бы литературные герои тоже старели? Литература двадцатого века была бы по большей части населена дряхлыми стариками, а то и вовсе превратилась бы в кладбище. Маленький принц с седыми кудрями ковылял бы по пустыне с шелудивым лисом, Лолита страдала бы недержанием мочи, так что ей приходилось бы менять подгузники, и может, даже неутомимый барабанщик Оскар Мацерат за эти годы немного бы подрос. Со всем этим я бы еще как-то смирился, но если бы постарели Жюстин, Дарли или Нессим, если бы мне пришлось смотреть на увядание Клеа, или — еще того хуже — если бы межвоенная Александрия на моих глазах превратилась в современный пятимиллионный мегаполис и грязный порт, кто знает, захотел ли бы я вообще перечитывать «Квартет». Меня успокаивало то, что герои этой книги, напротив, несли в себе что-то вневременное, они словно выпали из колоды таро или обернулись мифологическими персонажами. Даррелл и сам называл свой художественный мир «геральдической вселенной», а на вопрос, можно ли его стиль обозначить как «магический реализм», в шутку отвечал, что это дарреализм и нет смысла искать другие определения.

Я прочел несколько пассажей из «Квартета», когда глаз вдруг зацепился за страницу со стихами Кавафиса, выделенными курсивом. Сразу же за ними следовала фраза: Все дело в том, — сказал он еле слышно, сам себе, прикоснувшись ладонью ко лбу, чтобы проверить, нет ли жара, — что женщина, которую я любил, удовлетворяла меня целиком и полностью, не делаясь оттого счастливее либо несчастнее.

Такое бывает?

Еще где-то около часа я читал лучшие фрагменты из разных частей этого романа. В книгах меня всегда интересовал не столько общий сюжет, сколько отдельные фразы или абзацы, и чем старше я становился, тем больше литература превращалась для меня в способ восприятия. Меня никогда не оставляло ощущение, что действительность сначала нужно открыть, поэтому в литературе я различал два типа реализма: первый старательно переписывал книгу мира от руки, а второй обращал внимание на неразрезанные листы. Мне казалось, что Даррелл и некоторые другие именно этим и занимались: не предложив читателям анестезии, препарировали действительность на операционном столе романа. Литературоведение привычно называет их модернистами, но тут возникает обманчивое представление, будто речь идет о тех, кто опровергал существовавшую реалистическую традицию. На самом же деле «Волны» Вирджинии Вулф, «Улисса» Джойса, «Игру в классики» Кортасара или «Александрийский квартет» Даррелла никак нельзя причислить к нереалистическим романам, напротив — это романы каждый в своем роде гиперреалистические, романы, полностью признающие, что действительность не просто кусок мяса, который либо есть, либо нет, а нечто ускользающее и в конечном счете всегда сопряженное с сознанием. Это гиперреалистические драмы сознания — и праздник сознания тоже.

Дождь на улице затихал — да, таково уж свойство романного дождя: он всякий раз затихает, как только автор заканчивает свои рассуждения.

Выбравшись из постели, я направился в ванную. Как включается душ, я уже знал, оставалось сообразить, как открыть кран, чтобы набрать ванну. Я заметил, что и здесь на стене висит телефон — в крайнем случае можно будет позвонить и спросить.

Я принял ванну, вытерся и частично оделся. Подойдя к раковине, посмотрелся в зеркало. Я был похож на чехословацкого гимнаста: белая майка, синие трусы, красные носки[59]. Но это еще ладно. Напротив большого квадратного зеркала в тяжелой мраморной раме за моей спиной висело еще одно такое же зеркало. Я как-то не был готов к тому, что увижу себя спереди и сзади, спереди и сзади, спереди и сзади… Цепочка отражений в двух зеркалах, расположенных друг напротив друга, тянулась до бесконечности, словно иррациональное число, которое не делится само на себя без остатка, причем тянулась в обе стороны. Я вдруг увидел себя всего-навсего звеном этой цепи и, что еще хуже, постепенно переставал понимать, какое именно из этих звеньев — я.

Я стоял перед зеркалом, будто гимнаст, пораженный экзистенциальным страхом. Один из нас на пробу вытянул руки в стороны, и весь ряд перед ним и за ним послушно повторил это движение. Кто-то покрутил в ухе ватной палочкой, и десятки двойников один меньше другого тоже почистили себе уши. В этот момент меня окончательно накрыл ужас от пустоты всех сравнений и их отражений.

И тогда я в панике потянулся к белому телефону на стене.

И тогда я в панике потянулся к белому телефону на стене, надеясь выбраться из собственной матрицы.

Раздался звонок. Я неохотно оторвался от ноутбука и подошел к домофону. В трубке кто-то быстро заговорил по-польски. Я ни слова не понял и потому сделал единственное, что мне оставалось: открыл входную дверь. Полминуты спустя показался представитель агентства, через которое мы сняли квартиру. Оно было ориентировано на иностранных студентов и бизнесменов, которые приезжали в Краков слишком надолго, чтобы имело смысл останавливаться в отеле, но не так уж надолго, чтобы самостоятельно искать жилье и разбираться с оплатой коммунальных услуг. Агентство взяло на себя эти обязанности и теперь, похоже, получив с десяток напоминаний по электронной почте, наконец-то прислало подрабатывающего у них студента с двуспальным комплектом постельного белья. Поначалу нам дали два разных комплекта — один в мелкую незабудку, другой в дурацкую толстую разноцветную полоску. О том, чтобы сочетать их на одной кровати, не могло быть и речи. Мы с Ниной впервые жили вместе и не собирались портить новый этап нашей жизни цветочно-полосатой бессонницей.

Мы поселились на Ягеллонской улице, в минуте ходьбы от Рыночной площади и в минуте ходьбы от Плантов. Квартира была обставлена мебелью из «ИКЕИ», что вряд ли сегодня может служить поводом для нареканий, и, к нашей радости, располагалась в галерейном доме со старым деревом во дворе. Дерево было видно в маленькое окошко кухни, но я часто выходил на галерею и смотрел на него, когда хотел отвлечься от сочинительства или когда шел снег и двор напоминал пустую сцену, на которую тихо опускалась благодать.

Студент удалился восвояси, а я вернулся к недописанной странице. Меня не покидало ощущение, что мой роман о Франтишеке Дртиколе, который я хотел назвать «История света», в итоге будет похож скорее на «Истерию света» и выйдет из-под моего контроля прежде, чем я успею его закончить.

Я взялся за него где-то месяцев девять назад и даже перебрался из Брно в Поличку в Высочине, чтобы писать целыми днями, ни на что не отвлекаясь. Но с чего начинает писаться такой роман? Как раскатать тугое тесто, которое укрыто где-то у тебя внутри? Я, конечно, не знал ответа на эти вопросы, однако же впервые в жизни мог большую часть недели посвятить тому, что выбрал для себя сам, впервые в жизни мог раскроить свое время по собственным лекалам. Я начал жить простой жизнью человека, сосредоточенного на своей задаче, хотя и не очень понимал, в чем именно эта задача состоит. Но таково уж творчество: оно всегда изобретает само себя. Постепенно оно превратилось в каждодневную точку опоры — точку опоры, с помощью которой, как я тогда полагал, можно перевернуть мир, — и вокруг него концентрическими кругами выстроилось все остальное. Спустя несколько месяцев я понял, что по-настоящему счастлив. Вечерами я бродил по пустынному городку, стараясь утомить себя физически, чтобы ночью лучше спалось, а утром лучше работалось. Дни стали похожи друг на друга, и у меня не было причины что-то менять. До тех пор, пока Нина не сообщила, что отправляется на стажировку в Краков. Ко мне в Поличку она ездила регулярно и порой даже изображала модель с фотографий Дртикола, чтобы я мог описать механику тела и тени в его изгибах. Мы знали, что несколько месяцев друг без друга точно не выдержим, и потому я поехал вместе с Ниной.

Я посмотрел в окно: фасад дома напротив был в лесах, за светло-розовой сеткой двигались, почти как призраки, рабочие со всевозможными инструментами и приспособлениями — словно фигурки астрономических часов эпохи соцреализма[60]. Еще какое-то время я гнал курсор вперед, но уже приближался полдень, а мы с Ниной договорились вместе пообедать.

Я перевел ноутбук в спящий режим и вышел на улицу. Сентябрь подходил к концу, в золотых Плантах опадала первая листва, а по дорожкам то и дело проезжали велосипедисты. Девушки с прямой спиной, сидящие на старых велосипедах, еще сохраняют в себе достоинство всадниц, и в Кракове таких девушек было множество. В своих юбках и балетках они крутили педали, перекинув сумки через плечо или пристроив их в корзинках на багажнике.

Мы с Ниной встречались в ресторане «У бабушки Малины». Нина пришла первой и уже разглядывала меню дня. Мы поцеловались и заказали одинаковые блюда: борщ по-польски и pierogi z grzybami.

— Умираю от голода, — сообщил я, когда мы уселись на деревянную лавку. — Ну, как дела?

— У нас сегодня была Анна Цар… — Нина заговорила о своей любимой преподавательнице. — У нее сейчас выходит книга о чешских модернистках. Она уже выпустила одну монографию, о Даниеле Годровой[61], а теперь вроде как пишет о некой Ружене Свободовой. Знаешь такую?

Я отрицательно покачал головой. Официально Нина проходила в Ягеллонском университете стажировку по богемистике, но на занятиях по фонетике или морфологии ей делать было нечего, поэтому она занималась литературой, учила польский и ходила на лекции о польском кино.

— Я думала, что ты мог о ней слышать, потому что она была современницей Дртикола. Еще до Первой мировой у нее в Праге был салон, куда якобы ходили Вилем Мрштик и Франтишек Ксавер Шалда[62]. А знаешь, что говорит Анна Цар?

— Не знаю, но ты же мне расскажешь?

— Что вроде эта Ружена была любовницей Шалды.

— Вот это да, — сказал я. — Мне и в голову не приходило задумываться о любовницах Шалды. Их было много?

— Не знаю, но я недавно заглядывала в Википедию, так там были кое-какие его цитаты, и одна из них… нет, я стесняюсь ее повторить.

— Ну давай, это же Шалда сказал, а ты его просто процитируешь, — подначивал я Нину.

Я не переставал удивляться тому, что в некоторых ситуациях моя Барбарелла все еще смущается, а главное, что это совсем не те ситуации, в которых смущался бы я.

Нина слегка покраснела и выпалила:

— «Люби, мой бедный друг, — и мир вдруг неожиданно обретет смысл».

Я потянулся к ней через стол и поцеловал — в награду за смелость.

— Вот видишь! А теперь главное, чтобы нам поскорее принесли борщ, — сказал я нетерпеливо.

— Я всегда думала, что Шалда был настоящий сухарь, — продолжала щебетать Нина.

— О критиках и литературоведах все так обычно и думают, — заверил я ее. — Им сложно соревноваться с писателями, которые растлевают тринадцатилетних девочек, посыпают их клиторы кокаином, а потом запивают их девственную кровь двойным виски.

— А с писательницами? — поинтересовалась Нина.

— Не знаю, я о таких не слышал. А, это ты про женщин, которые издают свои книги? Одна из них как-то принесла к нам в издательство противень булочек.

— Не строй из себя сексиста, — упрекнула меня Нина, — все равно у тебя плохо получается. К тому же вы в основном писательниц и издаете. Разве ваш «Гость» — это не женское издательство? Вы вообще пытались выяснить, кто кого читает?

— Все очень просто: книги сейчас читают главным образом женщины. Уже потому, что читательниц в принципе намного больше, чем читателей. В общем, что бы ты ни писал, — да хоть об автогонках, — по факту ты все равно окажешься автором женской литературы.

— То есть ты хочешь сказать, что литература феминизировалась? — состроила она серьезную мину.

— Эх, дорогая моя, да если бы только литература. А знаешь, почему? Во всем виноваты остатки противозачаточных таблеток, которые выходят вместе с мочой. Я недавно читал, что рыбы в некоторых реках, протекающих через большие города, массово меняют пол.

— Значит, трансы уже и в реках? Вот жесть!

— Ну да, их там полным-полно. В статье писали, что каждый пятый самец рыбы в английских реках имеет интерсексуальные признаки. Самцы уже не такие агрессивные, они не склонны к соперничеству, у них хуже молоки, и если так пойдет и дальше, а оно наверняка пойдет… Слушай, разговоры — это, конечно, замечательно, но я страшно голоден. Что сложного в том, чтобы подать борщ? Опускаешь поварешку в кастрюлю, а потом наполняешь тарелку. Так какого черта они там возятся?

— Может, сегодня на кухне работают вот эти, — ответила Нина, кивнув на фотографии боксеров, развешанные по стенам.

Ресторан «У бабушки Малины» мне показала Ева, и мы с Ниной тоже его полюбили — за традиционную польскую кухню и за сюрреалистический интерьер. Атрибуты польской усадьбы рубежа девятнадцатого и двадцатого веков беззаботно сочетались тут с миром профессионального бокса. Видимо, на стряпне бабушки Малины вырос какой-то местный здоровяк, который потом прославился на ринге. Стены ресторана украшали подписанные фотографии тяжеловесов, одетых кто в яркие трусы, кто в спортивные костюмы; некоторые боксеры стояли, обхватив друг друга за плечи, некоторые, сжав кулаки; были тут и кадры с поединков, и на одном из них от соперника, получившего удар в челюсть, во все стороны летели капли пота — там-то с гормонами, видимо, было все в порядке. Эти фотографии соседствовали со старинными банками для хранения круп и домашних консервов, с пыльными бутылками из зеленого и коричневого стекла, потертыми седлами и ветхими хомутами, детской колыбелькой, кроватью с пуховой периной и, естественно, с изваянием румяной бабушки Малины со скалкой в руке.

Единственным, что нарушало гармоничное соседство бабушки и боксеров, было огромное электронное табло с красными цифрами. На нем наконец высветился номер нашего заказа, борщ и pierogi нам выдали одновременно, и мы сразу же принялись за еду.

— Как тебе утром работалось? — спросила Нина, когда мы утолили первый голод. — Будешь еще сегодня писать?

— А у тебя какие планы?

— У меня следующая лекция в три.

— Может, сходим тогда посмотреть на «Даму с горностаем»? — предложил я.

За те пару недель, что мы жили в Кракове, мы видели ее на разных плакатах раз сто, не меньше — от главной местной достопримечательности было буквально не спрятаться, но мне все же хотелось посмотреть на оригинал.

— Кто-то мне говорил, что музей сейчас на ремонте, — сказала Нина.

— Значит, ее куда-то перевезли?

— Нет, картину Леонардо так и оставили висеть на стене, пока в зале меняют окна и полируют паркет, — съязвила Нина. — Не знаю, может, она где-то и выставляется. Надо будет выяснить. К тому же я собиралась купить себе свитер. Сходишь со мной?

— Ходить за покупками — занятие для убогих, — ответил я. — Ну да ладно.

Когда лекции у Нины шли подряд и мы не могли обедать вместе, я ел дома и только после этого выходил на улицу. Обычно я прогуливался по Плантам в сторону Вислы, которая служила границей Старого города. На другом берегу я бывал редко, только если у меня появлялась конкретная цель, например, Музей современного искусства, устроенный в одном из зданий фабрики Оскара Шиндлера. А вообще я не любил переходить мосты и обычно оставался на левом берегу, вдоль которого тянулась многокилометровая дорожка для пешеходов, бегунов и велосипедистов. Напротив, через реку, возвышался отель «Форум», бруталистский колосс на массивных ногах, уже десять лет как закрытый — его фасад служил теперь огромным билбордом. Я бродил вдоль Вислы и смотрел на припаркованную «шкоду суперб», выведенную в масштабе сто к одному.

Утром я обычно писал, а во время прогулок обдумывал, что случится в романе дальше. По набережной, изогнутой широким полукругом, можно было добраться до самого Казимежа. Если в Старом городе повсюду были магазины и царил дух космополитизма, то неказистый Казимеж был районом клубов и кофеен. Там же обитали издательство «Локатор» и одноименный книжный магазин, где можно было полистать прекрасные издания Жоржа Перека или Сьюзен Зонтаг; еще там находилось огромное еврейское кладбище, где ты вместе с давно почившими забывал о мирской суете… а если вдруг тебя, затерявшегося в потустороннем мире, настигал голод, то не было ничего проще, чем утолить его тут же, на Новой площади, купив в одном из тысячи окошек zapiekanku — половину багета, запеченную с одной из множества начинок. Эти багеты были настолько большими, что их трудно было съесть зараз, о чем прекрасно знали местные голуби и бездомные. Особенно ближе к ночи правилом хорошего тона считалось оставлять недоеденные булки на пустых прилавках, чтобы бездомные и голуби разделили их между собой.

На дворе стояло начало октября, еще светило солнце, но от воды уже тянуло зябкой прохладой. Над рекой низко летали чайки. По мосту надо мной прогромыхал трамвай, и металлическая конструкция ответила ему глубокими гармоническими обертонами. Выйдя из-под моста на свет, я сунул руки в карманы, и в голове у меня промелькнула мысль: «Значит, это уже она? Значит, вот так и выглядит зрелость? Снять квартиру в чужом городе, утром писать роман, днем бродить вдоль Вислы, а вечером засыпать рядом с Ниной?»

Это может показаться странным, но я до сих пор считал себя практически мальчишкой. Неужели и у остальных мужчин дело обстоит так же? И именно поэтому каждый второй сейчас отращивает бороду и усы — чтобы ненароком себя не выдать?

Суть была не в том, что я принципиально чувствовал себя моложе своего возраста, и нет, я не разделял мнение, будто человеку столько лет, на сколько он себя ощущает. Наоборот, я бы с радостью ощущал себя на столько, сколько мне было в действительности, но поделать с собой ничего не мог. Если бы меня попросили закрыть глаза и, доверяя только внутренним ощущениям, определить свой возраст, я бы сказал, что мне лет двадцать — двадцать пять, не больше. Но на самом деле мне уже стукнул тридцатник, и, бывало, когда я впервые встречал кого-то, кто читал мои статьи, но ничего обо мне не знал, он удивлялся, что мне, оказывается, меньше пятидесяти. Похоже, я очутился в каком-то скользящем возрасте.

Еще раз: речь не про цифру, а про внутреннее ощущение зрелости. Может, правы те, кто говорит, что человек становится взрослым, только когда у него умирают родители? Но есть же много людей, потерявших своих родителей, но сохранивших собственную незрелость. А что если все наоборот, подумал я, и мы становимся взрослыми только в глазах своих детей?.. И то лишь до тех пор, пока они не прозреют истину. А можно, наверное, сказать еще точнее: мы становимся взрослыми в тот момент, когда понимаем, что даже наши родители — неважно, живы они или уже умерли, — никогда не были взрослыми в том смысле, как мы это себе прежде представляли…

У меня в кармане прогудел мобильник. Нина писала, что освободилась, и предлагала выпить вместе кофе. Но в Казимеж ей не хотелось. Ладно, увидимся позже, — ответил я, в душе радуясь, что могу еще немного побыть наедине с собой.

Сообразив, однако, что кофе был бы все-таки нелишним, я решил зайти в кофейню «Алхимия» на углу Новой площади. Пробираясь между зеленых жестяных прилавков, я остановился у одного из них, с надписью Rarytasy audiofilskie, и полистал пластинки. За остальными прилавками продавали всякое старье и одежду, но после обеда покупателей было немного и продавцы в основном просто болтали друг с другом. Терраса «Алхимии» тоже пустовала, но ржавые металлические ставни были распахнуты и в окнах с чугунными рамами горел приглушенный свет. Взявшись за ручку, я открыл скрипучую деревянную дверь и вошел в кофейню.

«Алхимия» была легендарным заведением, самым старым среди местных богемных кафе, баров и клубов. Днем она походила на сонную дыру: в пространстве между обшарпанными столами, старыми стульями и подсвечниками, залитыми вековым воском, царило абсолютное безвременье. Интерьер был словно окрашен в сепию — наверное, так казалось из-за тусклого света, трухлявого дерева и ржавого железа. Вечером же «Алхимия» превращалась в шумный бар, где все встречаются со всеми. Я не сомневался, что по ночам здесь и впрямь наступало время нигредо, альбедо и рубедо — в зависимости от потребностей, настроения и уровня подготовленности адепта. Prima materia, хаотичное подсознательное, полное сексуальности, агрессии и эгоизма, в определенный послеполуночный момент обретало в специальном кадлубе форму — форму танцев на столах, из-за чего все присутствующие распалялись и были просто вынуждены стремиться к объединению противоположностей; чаще всего это происходило в туалетах в компании другого адепта с похожей задачей. В эту пору на улице уже начинало светать и наступала так называемая фаза «белого делания». Более удачливые адепты преодолевали низкое животное естество и обретали белые бумажные крылья, исписанные за прошлую ночь набросками стихов и телефонными номерами, крылья, на которых они могли вознестись на более высокие уровни реальности… или, по крайней мере, над крышами Казимежа и над светящейся Вислой. Некоторые, впрочем, перестаравшись, долетали аж до района Нова-Гута, где наших бедных Икаров поглощало социалистическое рубедо плавильных печей…

За барной стойкой я увидел симпатичную девушку с выпрямленными рыжими волосами и вспомнил, что официанты здесь не подходят принимать заказы. Встав из-за небольшого круглого столика, спрятавшегося в углу зала, я отправился за своим капучино.

Из моего романа я еще никому не давал читать ни строчки. Постепенно, перевалив за его середину, я стал понимать, что́ я пишу, и уже даже представлял себе, куда все движется. Естественно, я должен был следовать за биографией Дртикола, но ведь биография — это всего лишь скелет из кабинета биологии, который нужно оживить, как голема. Я уже давно решил писать во втором лице, но только в Кракове до меня дошло, насколько этот тип повествования связан с тем, о чем я пишу, и что самые важные вещи в литературе и в жизни воплощаются скорее в форме, чем в содержании. При условии, конечно, что кто-то еще думает, будто можно отличить одно от другого.

Однако главное открытие я совершил совсем недавно: тот голос, который с первых же страниц обращается к Дртиколу, и есть то, что он неустанно ищет, то, с чем ему предстоит встретиться в конце книги. Но именно тогда, в «Алхимии», я вдруг окончательно осознал, что именно все это значит и что как раз в этом и заключен основной парадокс биографии Дртикола. А может, и не только его. А вдруг и в нашей жизни самая важная тайна лежит прямо у нас перед носом и потому мы не видим ее точно так же, как Дртикол долго не слышит голос, который обращается к нему? Ведь этот голос — рассказчик его собственной истории! Ну да! А вдруг все не так, как мы предполагаем, а ровно наоборот? Я быстро достал блокнот и записал: Мы подсознательно ищем доказательства существования Бога, но что если бы Бог на секунду перестал существовать? Тогда бы уже не пришлось ничего доказывать, ведь мы бы тотчас поняли, что Он гораздо ближе, чем мы могли себе вообразить.

А если существование — и есть Бог? Неужели эта мысль не пришла в голову ни одному теологу? Мысль, что мы смотрим в ложном направлении, что все направления ложны, что они только уводят нас от ответа.

Я сидел в «Алхимии» словно громом пораженный и наблюдал, как на дно моей чашки неспешно оседает пена. Подняв глаза к люстре — железный обруч с двенадцатью толстыми свечами, — я решил набросать в блокноте первую версию финального диалога. Кто ты? — Я есть ты. — Ты есть я? Что это за новый язык такой? Я — это «ты», ты — это «я»… он, она, оно — «мы»? Ты постоянно обращаешься ко мне, но почему-то прячешься от меня… — Я вовсе не прячусь. Но в этом мире у меня только одно я: это ты, и это единственное мое укрытие. — Но сейчас-то ты говоришь о себе в первом лице. — Это всего лишь ловушка языка. Только ты можешь сказать о себе: я есмь путь и истина и жизнь…

Я писал карандашом в блокноте, то и дело стирая написанное, и вдруг мне подумалось, что проще было бы выложить из катышков от ластика картинку — все сразу стало бы понятнее. Очнулся я только после того, как рыжеволосая барменша включила музыку и в сепиевом полумраке разлился саксофон — словно в жаркий летний полдень мимо проехала поливальная машина.

Домой я вернулся тем же путем, вдоль Вислы. Глядя на совершенные формы чаек, я вспомнил, как в детстве мы кормили птиц прямо из окна. Но сейчас у меня в карманах не было сухого печенья, лишь сухие символы, теперь только отдаленно напоминающие о том, что я пережил в «Алхимии». Я бросал чайкам то слово, то целую фразу, птицы хватали их клювами, но тут же разочарованно роняли в воду.

Когда я открыл дверь, Нина занималась йогой.

— Привет, — сказала она, — еще минутка, и я заканчиваю.

Это означало: пожалуйста, дай мне еще минутку побыть одной. Я направился в кухню, чтобы поставить чайник, и по дороге спросил:

— Будешь потом мате?

— Не, не буду.

На кухонной столешнице стоял горшок со свежим базиликом, а фрукты в плетеной корзинке были выложены так живописно, словно их собирались нарисовать. Залив кипятком измельченные листья падуба парагвайского, я решил помыть пару чашек, которые стояли в мойке. Нина, все еще в леггинсах и обтягивающей футболке, подошла ко мне, обняла сзади (я даже не успел вынуть руки из мойки) и положила голову мне на плечо.

— Тебе нужно что-нибудь постирать? Из белого?

— Я все бросил в корзину. Но могу еще кинуть футболку, которая сейчас на мне.

— Ну, тогда сам включи стиралку.

— Ты ходила на рынок? — спросил я, мотнув головой в сторону корзинки с фруктами.

— Да, на старый. В холодильнике полно овощей, можем завтра приготовить рататуй.

— А давай прямо сегодня вечером? — предложил я, повернувшись к Нине. — Мне пришлось пообедать пиццей из морозилки.

— Вечером я хотела уйти, — сказала Нина.

— И куда?

— В «Гавану», повидаться с Инге.

— Снова будешь раздавать номера телефонов? — спросил я, намекая на одну историю, недавно рассказанную мне Ниной.

— Так они же все липовые!

Где бы мы ни оказались, Нина тут же находила себе друзей, или друзья находили ее. Общительность — это было не мое, а вот Нина в обществе других людей чувствовала себя как рыба в воде. Она обожала знакомиться и умела в любом собеседнике увидеть нечто особенное. Однажды Нина рассказала мне, что еще подростком в одиночку ходила в пивные и пускалась там в разговоры с завсегдатаями или же просто рисовала их, сидя за соседним столом. Здесь, в Кракове, она быстро подружилась с группой каких-то итальянских студентов и теперь таскалась с ними по кофейням, тренируя разговорный итальянский.

Сейчас Нина собиралась в бар, и я поймал себя на том, что внимательно присматриваюсь, не слишком ли красит ее сегодняшний наряд.

— Напиши, если решишь задержаться допоздна.

Итак, весь вечер был в моем распоряжении, хотя я и не очень понимал, как мне им распорядиться. Я выгладил рубашки и, как настоящий писатель-домохозяин, попытался отпарить складки Нининых юбок и блузок. Потом обул кеды, обежал Планты, сходил в душ, вспомнил про стиральную машину и приготовил себе ужин.

От бега я взбодрился и поэтому решил сесть за компьютер и немного поработать.

Я проверил входящую почту и фейсбучную ленту, просмотрел заголовки на сайтах «Гардиан» и «Респект». Открыл в «Сезнаме» спортивные новости[63] и узнал результаты теннисных матчей. Один из них меня заинтересовал, так что я залез на Ютьюб, чтобы посмотреть его в нарезке.

Потом я открыл в Хроме новое окно в режиме инкогнито и ввел адрес сайта с порнографией. Пользоваться режимом инкогнито меня приучила Нина: ей не нравилось, что я смотрю порно, и мы даже ссорились из-за этого пару раз. Еще в самом начале наших отношений она случайно узнала, что я смотрел порно накануне ее приезда, и очень расстроилась. В сексуальном плане она была более раскрепощенной, чем в плане эмоциональном, но мое пристрастие к порнографии ее обижало. Зачем я это смотрю, если у меня есть она? Но говорила Нина всегда не о себе, а обо мне — это, мол, сказывается на моем отношении к женщинам и сексуальности, — так что наши разговоры всякий раз заходили в тупик.

В общем, открыв анонимное окно с миллионами записей, я переключался с одного видео на другое. Удивительно, но я не мог найти ничего по-настоящему интересного. Может быть, Нина права и порнография убивает сексуальность, но в моем случае причина была скорее в другом: меня попросту не возбуждало то, что два человека совокупляются, или, по крайней мере, не возбуждало то, как это совокупление преподносится в порнороликах. Я всего лишь безуспешно пытался найти там красивых обнаженных женщин. А вот если, my friends, вы ищете зрелище не для эстетов, то это как раз порнография в эпоху любительских видео.

С другой стороны, никогда прежде человек не мог заглянуть в такое количество квартир по всему миру. Особо извращенные типы получили теперь возможность выбирать видео только с теми девушками, у которых в комнате висит мандала. А кого-то, наверное, возбуждает полное собрание «Гарри Поттера», стоящее на полочке над кроватью. Лично я же задавался вопросом, почему порноактрисы выбирают себе имена американских президентов, причем исключительно республиканцев. Больше всего мне нравились Фэй Рейган и Саманта Никсон. Их однофамильцы из Белого дома тоже отымели полмира, а Южной Америке, например, еще и палец в задницу засунули.

Нина, естественно, догадывалась, что никто и никогда не воспринимает порно с позиций левого интеллектуала, и была права. Вот и сейчас я ввел в строке поиска первое из двух имен совершенно по другой причине. Правда, через пару минут я понял, что порно у меня сегодня как-то не идет.

Я решил, что надо бы взяться за работу. Писал я обычно утром, но сейчас можно было бы перечитать последние страницы и немного их отредактировать. Вместо этого я с какой-то стати снова залез в Фейсбук… Если старые добрые химические зависимости — от алкоголя, никотина или наркотиков — хоть в чем-то способствовали написанию книг, то зависимости поведенческие совсем уж бесполезны. Откровенно говоря, у автора мало шансов написать на компьютере, подключенном к интернету, приличный роман. На пресловутый дух романа роутер действует не как передатчик, а как вполне надежная глушилка[64]. В последнее время мне на рабочую почту «Гостя» то и дело приходили рукописи, создатели которых явно уже давным-давно присосались к синей груди Фейсбука и воспринимали жизнь как набор поводов для возмущения, а мир как коллекцию забавных странностей. Мне часто казалось, что своими романами они выпрашивают внимания, — так же, как и своими статусами. Не то чтобы это явление было совсем уж новым, но в последнее время подобное попрошайничество стало еще более примитивным и еще менее завуалированным.

Наконец я открыл файл с текстом своего романа, причем почему-то вернулся к самому его началу, к прологу, который я переписывал уже раз десять. Скоро я дам его почитать Нине. Как она там, интересно? Может, стоит за ней пойти? И вытянуть из нее в «Гаване» ее настоящий номер телефона?

Вместо этого, погоняв полчаса курсор по экрану, я забрался в кровать и открыл наш дневник, который Нина предложила вести, когда мы поселились в квартире на Ягеллонской. Мы старались писать туда по очереди, хотя получалось это не всегда. Листая дневник с яркой обложкой, я намеревался оставить в нем свою запись, но увлекся чтением.

Нина, своим почерком: 12.09. Время течет здесь по-другому. В сутках максимум часов пять.

Я, печатными буквами: 12.09. ТЫ СПИШЬ, ОТВЕРНУВШИСЬ ОТ МЕНЯ. ПОД КОЖЕЙ У ТЕБЯ ВЫРИСОВЫВАЕТСЯ ЛОПАТКА, СЛОВНО КРЫЛО, ОБТЯНУТОЕ КЛЕЕНКОЙ. ТЫ ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛА, КАК В ОДНОМ МЕСТЕ ОКОЛО ВИСЛЫ СОБИРАЮТСЯ ЗА ШАХМАТНЫМИ СТОЛАМИ СТАРИЧКИ И СВОИМИ ДЛИННЫМИ ПАЛЬЦАМИ КЛЮЮТ ФИГУРЫ.

Ее почерком: 15.09. В Плантах мы сели на скамейку прямо под свет фонаря. Угрожающе кричали галки, поднимался ветер. Ты смотрел на влюбленную пару напротив. Они обнимались, но видно было только женщину, расслабленную и податливую.

Казалось, что город, который неподалеку от нас растворяется в ярких витринах магазинов и ресторанов, здесь обретает совсем другую динамику. Я вдруг поняла, что скамейки, составленные полукругом, напоминают мне о посиделках вокруг костра. И если сюда придет кто-то «снаружи», из глянцевой части города, он должен будет как-то измениться, чтобы вступить в этот полукруг. Но я не успела дорисовать в уме этот образ: я вдруг заметила, как далеко ты от меня сидишь, и сразу же перестала в нас с тобой ориентироваться.

Спокойной ночи, Яничек.

Ее почерком: 16.09. Мы идем посидеть в английском книжном магазине. Книжки берем свои.

Печатными буквами: 16.09. И ЕЩЕ КОЕ-КАКИЕ ПОКУПАЕМ. ТЫ — ЧТО-ТО О ТЕОРИИ КИНО, Я — БИОГРАФИЮ КАМЮ CAMUS, A ROMANCE, НАПИСАННУЮ ЖЕНЩИНОЙ, КОТОРАЯ ВЛЮБИЛАСЬ В КАМЮ, ХОТЯ НИ РАЗУ В ЖИЗНИ ЕГО НЕ ВИДЕЛА. ТАКОВА СИЛА СЛОВА?

Печатными буквами: МЫ УСТАЛИ И ПОСЛЕ ОБЕДА ЛОЖИМСЯ В КРОВАТЬ, ЛОЖИМСЯ, КАК В САМОМ НАЧАЛЕ, ПОЛУГОЛЫМИ, СПЛЕТЯСЬ ТЕЛАМИ. НА УЛИЦЕ СВЕТИТ СОЛНЦЕ. ЕЩЕ ПОДРОСТКОМ Я ПОЛЮБИЛ СПАТЬ В ТЕ ДНИ, КОГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЕ ИДЕТ СВОИМ ЧЕРЕДОМ. Я ПРОСЫПАЮСЬ РАНЬШЕ ТЕБЯ И САЖУСЬ ЗА РОМАН.

СПИ СПОКОЙНО: ЕСЛИ Я ПИШУ, ЗНАЧИТ, ВСЕ В ПОРЯДКЕ.

Ее почерком: 19.09. Голуби, садящиеся друг другу на спины, похожи на червей, переползающих друг через друга. Маленькие дети подставляют им указательные пальчики, а японцы в восторге их фотографируют. Я собираю каштаны: они прячутся среди листьев и колючей кожуры и своей блестящей глазурью напоминают печенюшки.

Ее почерком: 20.09. У меня в голове, наверное, штук пять картин, но еще и глупый страх. Я не притронусь углем к бумаге. Сегодня мне снилась моя свадьба, и это был на удивление спокойный и гармоничный сон.

Ее почерком: 21.09. Мне уже пора на студенческую вечеринку, но нет никакого настроения. Наверное, пойду в «Гавану» к Инге.

Ее почерком: 22.09. Я ужасная, во мне просыпается мое старое свойство, я понимаю, что в отношениях веду себя, как собственник. Иногда я так отчаянно пытаюсь понравиться и иногда так нелогично себя при этом веду. Анна мое открытие, и я не собираюсь делить ее ни с кем из нашей группы… Почему я так долго этого не чувствовала?

2:13 Яничек, приезжай скорее.

Печатными буквами: 23.09. МНЕ НАДО БЫЛО СЪЕЗДИТЬ В БРНО, НО Я УЖЕ ВЕРНУЛСЯ В КРАКОВ.

РЕЙСОВЫЙ АВТОБУС «КАРЛОВЫ ВАРЫ — ОДЕССА». НЕ ДОЕЗЖАЯ ДО ОСТРАВЫ, МЫ ОСТАНАВЛИВАЕМСЯ ПЕРЕД КАКИМ-ТО СУПЕРМАРКЕТОМ. ПАССАЖИРЫ ВЫБИРАЮТСЯ НА ПАРКОВКУ, НО ОТХОДИТЬ ОТ АВТОБУСА БОЯТСЯ. КТО-ТО МОЧИТСЯ У АВТОСТРАДЫ, КТО-ТО РВЕТ ДИКИЕ ЯБЛОКИ. ОСТАНОВКА ОБЪЯВЛЕНА НА ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ, НО ТОЛЬКО ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ДВЕРИ МАГАЗИНА ВЫПЛЕВЫВАЮТ ДОВОЛЬНОГО ПЕРВОГО ВОДИТЕЛЯ, КОТОРОГО ПОЧТИ НЕ ВИДНО ИЗ-ЗА ТЕЛЕЖКИ С АЛКОГОЛЕМ. ВТОРОМУ ВОДИТЕЛЮ ТРЕБУЕТСЯ ЕЩЕ МИНУТ ДЕСЯТЬ: А КУДА СПЕШИТЬ, ДО ОДЕССЫ ЖЕ ДАЛЕКО…

УКРАИНЦЫ КУРЯТ, ЯПОНЦЫ ФОТОГРАФИРУЮТ.

НАКОНЕЦ АВТОБУС ВЫЕЗЖАЕТ С ПАРКОВКИ. ВТОРОЙ ВОДИТЕЛЬ СНОВА ВКЛЮЧАЕТ ФИЛЬМ, ПОСТАВЛЕННЫЙ НА ПАУЗУ. НА ЭКРАНЕ МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА ЦЕЛУЮТСЯ ПОД ФИНАЛЬНОЕ КРЕЩЕНДО, ВЫСКАКИВАЮТ ТИТРЫ. ЗА МНОЙ РАЗДАЕТСЯ ВЗДОХ РАЗОЧАРОВАНИЯ: «ЗРЯ ТОЛЬКО ЧИПСЫ ОТКРЫЛИ».

ПОД ОСТРАВОЙ ПРОХОДИТ АВИАШОУ, И ДВА ИСТРЕБИТЕЛЯ РИСУЮТ НА НЕБЕ ОГРОМНОЕ СЕРДЦЕ. СЕРЦЕ, СЕРЦЕ! — ВОСХИЩАЮТСЯ ДВЕ УКРАИНКИ, КОТОРЫЕ, ПРОРАБОТАВ ПОЛГОДА УБОРЩИЦАМИ В КАРЛОВАРСКИХ САНАТОРИЯХ, ВОЗРАЩАЮТСЯ ТЕПЕРЬ НА РОДИНУ.

Печатными буквами: 25.09. МУТНОСТЬ, МУТОРНОСТЬ. ВОТ БЫ ПОСТЕЛИТЬ СЕБЕ В ОДНОМ ИЗ БОТИНКОВ «ЭЛЬ НАТУРАЛИСТА», КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЛИ В ИНТЕРНЕТЕ, А ТЫ БЫ ТОГДА СПАЛА ВО ВТОРОМ. Я ПРЕДЛОЖИЛ ТЕБЕ КУПИТЬ НАМ ОДИНАКОВЫЕ БОТИНКИ, РАЗ УЖ ИХ ПОЗИЦИОНИРУЮТ КАК УНИСЕКС, И ТЫ РАДОСТНО СОГЛАСИЛАСЬ. В ЭТУ МИНУТУ Я ПОНЯЛ, ЧТО ТЫ МЕНЯ ЛЮБИШЬ, РАЗ ХОЧЕШЬ НОСИТЬ ТУ ЖЕ ОБУВЬ, ЧТО И Я… А ПОТОМ Я РЕШИЛ, ЧТО НОВЫЕ БОТИНКИ МНЕ НЕ НУЖНЫ. ПРАГМАТИЗМ УБИВАЕТ ВСЕ.

Печатными буквами: 28.09. НОЧЬЮ ЯНУ ДАЛ В ГЛАЗ ПЬЯНЫЙ ПОЛЯК, КОТОРЫЙ МОЧИЛСЯ ВОЗЛЕ ОСТАНОВКИ НА ВИТРИНУ МАГАЗИНА. ЕМУ ТАК НЕПРИЯТНА ЭТА ИСТОРИЯ И ТАК ХОЧЕТСЯ НЕ ИМЕТЬ С НЕЙ НИЧЕГО ОБЩЕГО, ЧТО ОН ПИШЕТ ЗДЕСЬ О СЕБЕ В ТРЕТЬЕМ ЛИЦЕ. ОН ВСЕГДА СЧИТАЛ СЕБЯ ФИЗИЧЕСКИ СЛАБЫМ — И НЕПРИКОСНОВЕННЫМ.

Печатными буквами: 2.10. НУ ЧТО Ж, ПРОДОЛЖАЮ ВЕСТИ ДНЕВНИК: ТЫ СХОДИЛА ПОДСТРИЧЬ ЧЕЛКУ…

Ее почерком: На завтрак у нас шипучка, на обед имбирный чай, а вечером мы балуем себя леденцами с витаминами.

Ее почерком: Утром в Институте славистики студенты, изучающие чешский, тренируют произношение: «Лилии не пилили, лилии не пололи, лилии полили». Доктор Якеш не знает, как со мной быть, и предлагает взять болгарский. Сделав серьезное лицо, я говорю, что, к сожалению, не могу себе этого позволить: я здесь от кафедры богемистики.

Ржегорж С., элегантный красавчик, похож на Битла. Девушки к нему, наверное, так и липнут, но петь он не умеет.

На ужин у нас шесть разных блюд, и Яник говорит, что мы как песик и кошечка, съевшие свой именинный пирог. Меня надо постирать и повесить за лапки на веревочку[65].

Печатными буквами: 16.10. КАК ПРАВИЛЬНО ПРОВЕСТИ СИЕСТУ: ВЫЙДИТЕ НА УЛИЦУ И ПРОМОКНИТЕ ПОД ДОЖДЕМ. ГДЕ-НИБУДЬ КАК СЛЕДУЕТ ПООБЕДАЙТЕ. ПЕРЕЕШЬТЕ! ВЕРНИТЕСЬ ДОМОЙ И ВКЛЮЧИТЕ СКРИПИЧНЫЕ СОНАТЫ БАХА. ПОПРОСИТЕ СВОЮ ДЕВУШКУ РАЗДЕТЬСЯ ДО БЕЛЬЯ. ЛЯГТЕ НА ДИВАН, И ПУСТЬ ОНА ПРИЖМЕТСЯ К ВАМ ВСЕМ ТЕЛОМ. ПРИКРОЙТЕСЬ ОДЕЯЛОМ. ИТАК: ИГРАЕТ БАХ, А ВЫ ЗАСЫПАЕТЕ С НЕЙ В ОБНИМКУ.

ПРИ ЖЕЛАНИИ ВЫ МОЖЕТЕ ПРОСНУТЬСЯ РАНЬШЕ НЕЕ. СМОТРИТЕ НА ЕЕ ЛИЦО, ОБРАМЛЕННОЕ ПРЯДЯМИ, И ДУМАЙТЕ О ТОМ, КАКОВО ЭТО — БЫТЬ ТАКОЙ ДЕВУШКОЙ. КАКОВО ЭТО — БЫТЬ ТЕМ САМЫМ ДРУГИМ.

— ТЫ ДОЛЖНА МНЕ КАК-НИБУДЬ РАССКАЗАТЬ, КАКОВО ЭТО — БЫТЬ ДЕВОЧКОЙ.

— УЖАСНО. НАДО КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОДИТЬ В ШКОЛУ…

— Я-ТО ДУМАЛ, ТЫ ПОДЕЛИШЬСЯ ЧЕМ-ТО ЗАВЕТНЫМ.

— НАДО КАЖДЫЙ ДЕНЬ ХОДИТЬ В ШКОЛУ, ХОТЯ СТРАХ КАК НЕ ХОЧЕТСЯ!

Ее почерком: 19.10. У нас гости. Петр и Зузка приехали вчера, когда я уже спала. Утром я не могла дождаться, когда смогу приготовить им завтрак. Я с детства люблю гостей. Радуюсь, как ребенок, когда гости спят в соседней комнате.

Приятный вечер в «Бункере», пиво и соленые крендели.

Печатными буквами: 20.10. СЕГОДНЯ МЫ СИДЕЛИ НА ВАВЕЛЬСКОМ ХОЛМЕ, ГРЕЛИСЬ НА ПОСЛЕПОЛУДЕННОМ СОЛНЦЕ И СМОТРЕЛИ НА ВИСЛУ, КОГДА ВДРУГ РЯДОМ С НАМИ ПРИЛЕГ ЖЕРЕБЕНОК. НЕПОНЯТНО, ОТКУДА ОН ВЗЯЛСЯ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА. НО ПОТОМ МЫ ЗАМЕТИЛИ, ЧТО НЕПОДАЛЕКУ СПИТ СТАРЫЙ ХИППИ СО СЛИПШИМИСЯ ВОЛОСАМИ И ПРИЧМОКИВАЕТ ВО СНЕ. ЛОСНЯЩИЙСЯ ГНЕДОЙ ЖЕРЕБЕНОК, ЛЕЖА НА БОКУ И ВЫТЯНУВ ДЛИННУЮ МОРДУ, РВАЛ ТРАВУ В МЕТРЕ ОТ НАШИХ НОГ.

ВЕЧЕРОМ В ОДНОМ ИЗ БАРОВ В КАЗИМЕЖЕ ТЫ РАССКАЗЫВАЕШЬ ПЕТРУ И ЗУЗКЕ, КАК МЫ ПОЗНАКОМИЛИСЬ. РАССКАЗЫВАЕШЬ ОСТРОУМНО, ВСЕ СМЕЮТСЯ. А Я ДУМАЮ, КАК ПРИЯТНО ПРЕДОСТАВИТЬ ЭТО ТЕБЕ.

Следующая страница дневника, датированная двадцать вторым октября, отличалась от предыдущих. На ней красовался мой карандашный портрет со светотенью — стремительный набросок, сделанный Ниной, пока я читал. Она особенно выделила мои волосы, брови и губы, и я вроде бы узнавал себя, но одновременно мне казалось, что это вполне могло бы быть лицо какого-нибудь эфиопа.

Печатными буквами: 23.10. ЭЙ, Я ТОЖЕ УМЕЮ РИСОВАТЬ: У НЕЕ ЧИСТЫЙ ЛОБ, ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ КОЖА, ДЛИННЫЕ И ЛОВКИЕ НОГИ. КАЖЕТСЯ, ЧТО ОНА ПРОЗРАЧНАЯ, ТВЕРДАЯ И ХРУПКАЯ, КАК СТЕКЛО. ОНА СМЕЛАЯ, БОИТСЯ ТОЛЬКО ПАУКОВ, КОТОРЫХ Я ДОЛЖЕН ЛОВИТЬ В БАНКИ И ВЫБРАСЫВАТЬ ИЗ ОКНА. ОНА БЫСТРО БЕГАЕТ, НО КОГДА ЗА НЕЙ ГОНЯТСЯ, ПУСТЬ ДАЖЕ РАДИ СМЕХА, ЕЕ ОХВАТЫВАЕТ НЕОБЪЯСНИМЫЙ ПАНИЧЕСКИЙ СТРАХ. ОНА НЕ ЛЮБИТ ПРАЗДНОВАТЬ СВОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, НО ЕСЛИ ЕЕ РАЗБУДИТЬ В ТРИ ЧАСА НОЧИ И ПРИНЕСТИ В ПОСТЕЛЬ БОКАЛЫ С ШАМПАНСКИМ, ОНА НЕ ЗАСТАВИТ СЕБЯ ДОЛГО УГОВАРИВАТЬ. ОНА УВЕРЕНА, ЧТО УМРЕТ МОЛОДОЙ, НО ОСНОВАНИЙ ДЛЯ ЭТОГО НЕТ НИКАКИХ, ПОТОМУ ЧТО ЕЕ ТЕЛО — ХОДЯЧАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ ЖИЗНЕННОЙ ЭНЕРГИИ. ОНА УМЕЕТ СТОЯТЬ НА ГОЛОВЕ И ДОТЯГИВАТЬСЯ ЯЗЫКОМ ДО КОНЧИКА НОСА, ПРИЧЕМ ДЕЛАЕТ ЭТО ОДНОВРЕМЕННО. Я ОТ НЕЕ БЕЗ УМА.

Ее почерком: 24.10. Яничек, когда ты сегодня вернешься домой, тебя будет ждать сюрприз. Ищи знаки, нарисованные губной помадой!

Дальше — пустая страница: последние два дня ни один из нас не заглядывал в дневник. Я, хоть и устал к ночи, заставил себя написать коротко:

27.10. НОВЫЙ ЯЗЫК: Я — ЭТО «ТЫ», ТЫ — ЭТО «Я», ОН, ОНА, ОНО — «МЫ».

Не знаю, который был час, когда я услышал, что Нина вернулась. Наконец-то можно спать не в коконе, не в пузыре, наполненном мыслью, что Нина еще не дома. В мое сознание проникали звуки, доносящиеся из ванной, а потом и приглушенный свет, упавший внутрь, когда Нина открыла дверь спальни. Уже впотьмах она переоделась в ночную рубашку и юркнула под одеяло. Я пробормотал — хорошо, мол, что ты дома, — и Нина прильнула ко мне теснее.

Немного погодя я почувствовал, что она трогает меня за плечо, и услышал: «Ян, тут такая история…»

Я сразу же проснулся.

— С тобой что-то случилось?

— Нет, не бойся. Ничего со мной не случилось. Просто в «Гаване» произошло кое-что странное. Я расскажу тебе, ладно?

Я кивнул в темноте.

— Я сидела за стойкой и общалась с Инге, она сегодня работала за баром. Прошло где-то полчаса, всё было хорошо, все в отличном настроении, вокруг куча иностранцев. Но тут в бар зашел какой-то мужик в длинном кожаном плаще. Он мне сразу показался странным: лицо, как у жабы. Понимаешь, что я имею в виду? Оно будто стекало вниз: жирный подбородок и опущенные углы рта. Мужик подошел к барной стойке и заказал две стопки водки, хотя был один. И когда Инге поставила перед ним водку, он обернулся ко всем и заорал: «Есть тут евреи? Хочу сегодня набить морду какому-нибудь паршивому жиду».

— Погоди, ты что, вернулась в тридцать девятый? — спросил я недоуменно.

— О том и речь. Только не немец он никакой — говорил он, естественно, по-польски. В баре было много туристов, которые, видимо, не особо его поняли. Кто-то презрительно на него посмотрел, а кто-то даже головы не повернул. Может, его уже все знали, но я вдруг жутко разозлилась. Я сидела рядом с ним за стойкой и сверлила его взглядом. Этот придурок заметил меня, и знаешь, что он сделал? Обернулся ко мне, ткнул в мою сторону пальцем и сказал: «А вот с тобой я выпью, ты похожа на Клаудию Шиффер». И стал потихоньку придвигать ко мне стопку.

— Бред какой-то! — воскликнул я. — И что ты сделала? Выпила ее залпом?

— Ты в своем уме? Шлепнула его по руке, которой он двигал стопку, и водка разлилась. Инге улыбнулась и быстро все вытерла, мол, с кем не бывает, но мужик пялился на меня с таким удивлением, как будто никак не мог понять, что случилось. Я ждала, что он мне сейчас врежет и поднимется буча, но секунд через пять он проговорил в полной тишине: «Ничего страшного, не переживай». У меня до сих пор в ушах стоит: Nic nie szkodzi. Nie przejmuj się. После этого он опрокинул в себя вторую стопку, бросил на стойку двадцать злотых и испарился.

— Вот это да! — сказал я и обнял ее как можно крепче. — Ты красивая, как Клаудия Шиффер, и смелая, как Брюс Уиллис. Я тебя не стою.

— Не говори так.

Когда я закрываю глаза и представляю себе Нину, я чаще всего вижу ее именно такой, как в ту краковскую осень. Она носила тогда светло-коричневые сапоги на широком каблуке из белой резины. Чередовала разные колготки, то серые, то цветные, и, натягивая их утром в спальне, напоминала туземца, скачущего вокруг огня. Любила светло-серую юбку-баллон со складками, двумя глубокими карманами и рядом пуговиц — юбку, которая почему-то казалась немного мальчишеской, но если даже и мальчишеской, то все-таки франтоватой. Поверх одной из множества своих футболок или блузок она носила или обтягивающий свитер, когда хотела выглядеть более элегантно, или темно-красную флиску с длинным мягким ворсом, двумя помпонами на шнурках и круглым капюшоном с мягкими ушками. Из-под наброшенного на голову капюшона выбивались непослушные светлые пряди и челка, и Нина становилась похожа на помесь русалки и медведя. Поверх флиски она надевала свою неизменную темно-зеленую кожаную куртку с вязаным воротником, манжетами и двумя нагрудными карманами на металлических кнопках, которая шла ей больше, чем любая другая одежда. Со временем эта куртка выцвела, поизносилась, обзавелась пятнами и потертостями, но, если особо не всматриваться, то можно было сказать, что старела она с достоинством. Все эти детали создавали образ женщины безусловно красивой, но относящейся к своей красоте с озорной небрежностью, словно говорящей: да ладно, я здесь ни при чем, каждому свое.

Именно так и была одета Нина в тот день, когда сидела в кафе «Бункер» с пивом и ноутбуком — на крышке его с незапамятных времен красовалась наклейка с леонардовским Витрувианским человеком, а на экране был сейчас открыт пролог моего романа.

Я нервно наматывал круги вокруг кафе, время от времени всматриваясь в выражение Нининого лица и пытаясь его как-то истолковать.

Может показаться странным (а может и не показаться), но мы с Ниной почти не говорили о писательстве. Мы обсуждали книги, болтали о литературе, читали друг другу вслух и делились впечатлениями от разных авторов, которых мы знали лично или опосредованно, через их тексты, но писательство, это раскаленное ядро литературы, обходили в своих разговорах стороной. Не потому, что, как можно было бы подумать, писательство — дело столь же личное и всепоглощающее, как и любовные отношения, а значит, соперничает с ними. Нет, я бы с радостью поговорил с Ниной о литературном творчестве, более того — мы даже пытались говорить с ней об этом, но каждый такой разговор давался нам с трудом. Вероятно, Нина просто не знала, как правильно задать вопрос, а я редко когда заводил такие беседы: мне, как и большинству творческих личностей, было неинтересно что-то объяснять, мне требовались только понимание и поддержка. Я еще толком не сознавал, как трудно бывает другим наблюдать за твоим писательским процессом, причем в обоих смыслах этого слова: понимать его и смотреть на него со стороны. Даже литераторы-профессионалы, нередко имеющие слишком уж четкие представления о литературе, руководствуются, напротив, слишком туманными идеями о том, что значит «писать»; впрочем, одно и другое наверняка связано.

— Ну как? — выпалил я, когда Нина наконец-то закрыла ноутбук.

Она глотнула пива, а я гадал, к чему это: просто драматическая пауза или попытка выиграть время и взвесить ответ. Но тут Нина старательно меня поцеловала и произнесла:

— Я даже не ожидала, что будет так увлекательно.

— Это самая динамичная часть книги, — ответил я. — Потом уже увлекательности поубавится. А еще как?

— Что «еще как»?

— Ну, например, что ты скажешь о самом тексте? — допытывался я.

— Мне нравится, как он написан.

— Значит, ты бы стала читать его и дальше?

— Конечно, — заверила меня Нина. — Но я твоя девушка, так что выбора у меня нет.

Видимо, у меня на лице отобразилось, что мне сейчас не до шуток.

— Да ладно тебе, — пихнула она меня. — Ты же и так знаешь, что я жду продолжения. Дашь почитать первую главу?

— А что мне за это будет? — спросил я и тут же почувствовал себя глупо. Вся эта сцена была постановочной. Чего я ждал? Что Нина упадет в обморок? Расплачется? Или скажет, что никогда в жизни не читала ничего подобного?

— Что будет? Я покажу тебе, что я купила, — ответила Нина, и последние ее слова прозвучали скорее вопросительно. Будто ей нужно было убедиться, что я действительно играю с ней в эту игру.

Но мне не хотелось никаких игр, и я пробормотал:

— Рад, что тебе понравилось.

— Очень.

Я улыбнулся.

— Я серьезно, — сказала Нина, сжав мне руку.

Какое-то время мы избегали смотреть друг на друга, а потом я, сделав глубокий вдох, предложил:

— Может, наконец сходим на «Даму с горностаем»? Тебе удалось узнать, где ее выставляют?

— Похоже, что прямо в Вавельском замке, — ответила Нина. — Только чтобы нас туда пустили, придется, наверное, спеть польский гимн.

— Ну, это недалеко.

— Правда, у меня еще сегодня занятия.

— Занятия можно и пропустить… — сделал я робкую попытку.

— Нет, сегодня у нас Анна Цар.

— Но так мы никогда не посмотрим на эту картину! — взвыл я. — Жить в Кракове и не увидеть самого интересного!

— Самого интересного? С каких пор музей — это самое интересное?

— Не музей, а то, что в нем, — возразил я сердито.

Рассердиться я хотел только для виду, но вышло по-настоящему.

— Бывают удовольствия и поинтереснее.

— Что ж, ладно… — буркнул я неопределенно.

Услышав слово «удовольствия», я вспомнил о том, что Нина предложила несколько минут назад.

— Так что ты купила?

— Я думала, тебе все равно.

— Я тоже так сначала думал.

— Ну, тогда отвернись.

Повернувшись на стуле, я посмотрел в окно: по парку мимо кафе шагал какой-то мужчина с ребенком на плечах. Не прошло и пяти секунд, как Нина меня окликнула:

— Теперь можно!

Сначала я решил, что она купила черные ажурные трусики и в шутку надела их на голову, но потом до меня дошло, что это кружевная маска. Глаза Нины сияли в продолговатых кошачьих прорезях, надо лбом кружевные завитки образовывали корону, а под скулами они спадали фестонами.

— Ты похожа на героиню фильма Eyes Wide Shut, — оценил я.

— Мне нравится этот фильм.

— Значит, идем на бал-маскарад?

— На бал? А это не слишком длинная прелюдия? — произнесла Нина сладчайшим голоском.

— Гм… Так во сколько у тебя пара?

Нина, не снимая маски, глянула в мобильник.

— Черт! Через двадцать минут. Мне пора бежать. А у тебя что в планах?

Я вдруг понял, что никаких планов у меня, собственно, и нет. То, что Нина прочитает начало моего романа, и составляло горизонт сегодняшнего дня.

— Наверное, зайду ненадолго в английский магазин, — ответил я, просто чтобы ответить хоть что-то.

— Значит, приду потом туда, — пообещала Нина.

Сняв маску, она сунула ее в сумку, словно карту страны, куда мы когда-нибудь отправимся. Спешно глотнула еще пива, а потом, обнимая меня на прощание, прошептала:

— Мне правда очень понравилось. Просто я сильно волновалась. Ты уже столько времени сидишь над этим романом…

— Я тоже, — прошептал я в ее волосы.

— В общем, спишемся.

— Спишемся, — отозвался я и потянул за красный помпон.

Он оторвался и остался у меня в руке. Но Нина сказала, что ничего страшного, что вечером она его пришьет, а пока я должен за ним присмотреть.

Английский книжный магазин находился минутах в десяти от «Бункера». Нужно было немного пройти по Плантам и возле филармонии пересечь кольцевой бульвар. Магазин располагался в угловом историческом здании, и на его табличке значилось: MASSOLIT BOOKS. В романе Булгакова «Мастер и Маргарита» упоминается литературное объединение МАССОЛИТ — эта шуточная аббревиатура расшифровывается как «Мастера социалистической литературы». Что же касается краковского книжного магазина, то он в золотой фонд социалистической литературы включал Джона Дос Пассоса, Уильяма Фолкнера, Джона Стейнбека, Трумена Капоте, Джона Ирвинга и еще сотни и сотни других имен. Магазин занимал бывшую квартиру на первом этаже, состоявшую из пяти или шести комнат; в половине из них вдоль стен от пола до потолка высились стеллажи — здесь помещалось, наверное, тысяч двадцать книг. В первой комнате был бар и продавались книжные новинки, в следующих двух-трех комнатах были выставлены букинистические издания, а еще дальше располагалась кофейня с антикварными столами и зелеными, выкрашенными накатом стенами.

Одно из достоинств «МАССОЛИТа» состояло в том, что здесь можно было провести сколько угодно времени. Как и в большинстве краковских кофеен, официанты тут не слишком опекали гостей: если кто-то хотел сделать заказ, он должен был сам подойти к кассе, поэтому в магазине вполне можно было просидеть несколько часов с одним чайничком чая, сменив при этом пять книжек или небрежно листая старые номера «Нью-Йоркера», которые валялись на журнальном столике.

Больше всего мне нравилось приходить сюда просто так и, взяв с полки первую попавшуюся книгу, читать первые несколько страниц. Мне нравилось, что я не знаю, о чем этот роман, нравилось прыгать в него, как в поезд, который идет неизвестно куда, и выходить за городом на ближайшей остановке. Успев вовремя закрыть книгу, я мог пребывать в плену счастливой иллюзии, что все так и останется, что конфликты, кризисы, перипетии и катастрофы, которые почти неизбежно должны последовать, никогда не случатся. В 1902 году кто-то просто так купил дом на гребне холма[66], на крутой авеню Кругозора в городке Нью-Рошелл, что в штате Нью-Йорк, тот самый трехэтажный дом, крытый бурой дранкой, со слуховыми окнами, эркером и застекленной верандой. Артура Роу просто так влекло к народным гуляньям[67], и он, как безвольная жертва, шел туда, где ревел духовой оркестр и стучали о кокосовые орехи деревянные шары. Некий Фредерик просто так наблюдает, как юная девушка со светлыми шелковистыми волосами, заплетенными в длинную, до пояса, косу, покидает свой дом и снова возвращается туда. Я не хотел знать, куда повернет сюжет: может быть, Фредерик пригласит девушку на кофе, или, например, познакомится с ее братом и начнет вместе с ним рисовать комиксы, или похитит ее и запрет где-то в подвале, как и в самом деле случится в «Коллекционере» Фаулза. Все эти возможности оставались открытыми, потому что я вовремя ставил томик обратно на полку. Из многих книг, выуженных мною в «МАССОЛИТе», я до сих пор лучше всего помню первые фразы, хотя позже и читал эти тексты целиком.

Я заказал свое традиционное капучино и отнес его к дальнему столику. За соседним столом сидели двое испанцев и обсуждали «Эль-Класико». Перед ними были раскрыты два ноутбука, один — с наклейкой клуба «Барселона»; похоже было, что испанцы собираются сделать ставку на исход матча на каком-то букмекерском сайте.

В тот день у меня не было особого желания читать книги, так что я рассеянно пролистал последний номер «Нью-Йоркера» и пробежал глазами статью о Бараке Обаме — несколько недель назад он во второй раз стал американским президентом. Потом я взялся за толстую антологию карикатур из того же журнала, которая вышла, кажется, к его семидесятипятилетию и являла собой лучшую историю двадцатого века из тех, что я когда-либо держал в руках. Меня позабавил рисунок, где два довольных монстра гуляют по Нью-Йорку; каждый держит в руке по нескольку десятков человек, и один, запихивая их в рот, говорит другому: «Неудивительно, что у тебя хорошее настроение. Эта жратва напичкана антидепрессантами». Недавно я вдруг с удивлением обнаружил, что их действительно принимают многие из моих знакомых. Следующая карикатура, видимо, служила тому объяснением: на ней Бог с ужасом глядел на экран компьютера, обнаружив, что все человеческие молитвы уже несколько веков попадают в спам.

Я ощущал какое-то беспокойство, и сам не мог понять, почему. Неужели я и вправду расстроился, что Нина, читая пролог моего романа, не упала без чувств?

«Так как это — жить вместе?» — спрашивал я себя, непроизвольно теребя в руке оторвавшийся помпон. Через пару недель мы едем домой на Рождество. А что потом? Наверное, снова будем мотаться из Брно в Оломоуц и обратно, по крайней мере до тех пор, пока Нина не закончит бакалавриат.

Нам нравилось засыпать вместе, хотя теперь наши объятия были не такими тесными, как в первый год, когда мы постоянно ютились на односпальной кровати. Теперь кровать уже была двуспальной, и Нина, лежа рядом, нередко поворачивалась ко мне спиной. Она говорила, что ей необходимо личное пространство. Как это часто случается у пар, пространство незаметно стало в наших отношениях лейтмотивом, но было трудно понять: подобные ночные маневры — это начало какого-то процесса или признак того, что уже подспудно происходит. Порой я испытывал досаду от того, что Нина ночью от меня отворачивается, мечтал, чтобы она вновь, притулившись рядом, засыпала у меня на плече, хотел до последней секунды чувствовать округлую мягкость ее груди, слышать ее отрывистое дыхание, которое всегда было мельче и чаще моего. Помимо пространства, мы еще иногда обсуждали, кто из нас засыпает первым и что это может означать. Если я ощущал присутствие Нины так, как мне нравилось, то забывался сном раньше нее, и тогда уже Нина жаловалась, что я каждую ночь покидаю ее в самый неподходящий момент. В общем, именно перед сном мы как бы нуждались друг в друге не просто как в партнере, но еще и как в родителе, в том, кто никогда не отворачивается, кто бодрствует, держит за руку и никуда не уходит.

Вдобавок ко всему несколько дней назад произошла одна странность, странная своей глупостью. Нина ни с того ни с сего посетовала, что я не опускаю стульчак. Легко дорисовать последовавший за этим обмен мнениями между представителями разных полов. Мы вели этот спор, явно потешаясь над тем, что на наших глазах разыгрывается расхожая сцена из комедийного шоу, но внутри недоумевая, почему мы все-таки обсуждаем подобные пустяки. Мелочность не была свойственна Нине, но сейчас все шло к тому, что стульчак должен быть постоянно опущен, — или же отношения между нами никогда больше не будут прежними.

Я уже потихоньку собирался уходить, как вдруг появилась Нина, словно отвечая на мои мысли.

— Ты уже все допил? — спросила она, заглянув в мою чашку. — Я тоже глотну кофе по-быстрому, ладно?

— Да мы никуда и не торопимся, — ответил я.

— Ты прочитал мое сообщение?

Я достал из сумки мобильник и коснулся иконки с конвертом. Я тут узнала, что это не горностай, а домашний хорек. Ты еще в Массолите? — писала мне Нина полчаса назад.

Я сходил за лунго для Нины и заодно взял десерт. Вернувшись, я заметил, что атмосфера за испанским столиком изменилась. Легкую нервозность могла спровоцировать разве что травма Лионеля Месси на тренировке перед матчем — или присутствие Нины.

— Хорек, значит? — спросил я, поставив перед ней чашку кофе. — Будешь чизкейк?

— Можем напополам, — ответила Нина. — Да, представь себе, это хорек. Я искала, когда у них открыто, и заодно решила посмотреть, что пишут о нашей даме в «Википедии». Так вот, горностай на самом деле поменьше, его нельзя приручить, и зоологи говорят, что это именно домашний хорек.

— Значит, «Дама с хорьком»? — фыркнул я. — Звучит так, будто у нее кашель.

— В смысле «Дама с отхаркивающим»? — засмеялась Нина. — Если так, мне уже расхотелось на нее смотреть. Но этот горностай — или хорек — все равно очень милый. Похоже, что Леонардо возился с ним дольше, чем с дамой.

В доказательство Нина достала из сумки ноутбук.

— Видишь, какая у него мордочка, какая мускулистая передняя лапа? А еще этот зверек кажется живым, не то что сама дама.

— Прямо как настоящий, — согласился я и передвинул увеличенное изображение немного вверх. — Но если горностай на самом деле хорек, то надо раскрыть всю правду целиком: никакая это не дама, по крайней мере с современной точки зрения. Ты только посмотри на нее: сколько ей лет? Двадцать? Обыкновенная ренессансная цыпочка. В общем, «Цыпочка с отхаркивающим», — подытожил я, отделив кусочек чизкейка. — Ну мы и поколение! Картина висит от нас в пятистах метрах, а мы разглядываем ее на ноутбуке.

— Мне здесь хорошо, мне тут нравится.

— Так и мне тоже. Ты, наверное, еще не читала Вальтера Беньямина?

— Я пока буду есть чизкейк, а ты меня, как обычно, просветишь.

— Отлично! Очень мило с твоей стороны дать мне шанс. Тогда слушай, детка: Беньямин утверждал, что статус художественного произведения меняется при его репродукции. Он исходил из того, что оригинал обладает особой аурой, которая исчезает в эпоху, когда все можно воспроизвести и размножить, словно на конвейере. Беньямин как раз приводил в пример картину Леонардо, правда не «Даму с горностаем» на экране ноутбука, а репродукцию «Моны Лизы», висящую на стене в чьей-то гостиной.

— Да, любопытно, — отозвалась Нина и опрокинула в себя остаток кофе. — Значит, нам надо ее увидеть только для того, чтобы почувствовать ее ауру?

— Именно!

— А эта аура случайно не то, что создают вокруг оригинала снобы и арт-рынок?

— Хороший вопрос. Вот сходим и выясним.

— Тогда в воскресенье? А знаешь, что интересует меня больше всего? Будет ли аура у хорька? Я еще ни разу в жизни не видела хорька с аурой. Наверное, потому что не знала про про этого фикуса беньямина.

— Ну ты и дурында, — сказал я. А потом уточнил: — Кажется, я все-таки тебя люблю.

Нина посмотрела на меня удивленно. Немного погодя она встала, подошла ко мне и прижала мою голову к своему животу, а потом подцепила вилкой последний кусочек чизкейка и положила его мне в рот.

Мы вышли из магазина и направились домой. На обратном пути, вновь ведущем через Планты, населенные галками, мы решали, какой фильм включить вечером. Неожиданно Нина подала мне свою сумку с ноутбуком и, подпрыгнув, сделала прямо посередине парка колесо. Потом взяла сумку обратно и прильнула ко мне.

Дома я приготовил две сырные тарелки с вареным яйцом и овощами и забрался вместе с Ниной в постель. В итоге Нина выбрала польский фильм Cześć, Tereska, который видела еще в школе и хотела, чтобы я тоже его посмотрел. Это была черно-белая драма о девушке, живущей в спальном районе, отец — алкоголик, мать явно любит больше вторую дочь, а…

— Ты сегодня говорил серьезно? — ни с того ни с сего спросила Нина посередине фильма.

— Что именно?

— То, что ты сказал мне в книжном магазине перед тем, как мы ушли?

— А, это. Разве можно говорить такое в шутку?

— Ну, может быть, ты, как всегда, хотел, чтобы я покраснела, — предположила Нина.

— Нет, мне, конечно, нравится, что у меня есть пульт управления от твоего кровообращения…

— Жутковато, — заметила она. — Ну, если представить, что у кого-то действительно есть пульт управления от сердца другого. Значит, можно это сердце усиливать и убавлять, переключать на другую программу…

— Гм, — пробормотал я, задрал ее футболку и поцеловал ее в живот. — Знаешь что? Даже если бы у меня и был такой пульт управления, я бы все равно им особо не пользовался.

— Да? Рада это слышать.

— Потому что мне гораздо больше нравится управлять тобой напрямую. Скажем, эта кнопочка… — продолжал я, проводя губами по Нининой родинке, — забыл, для чего она нужна. Или вот этот чудный розовый рычажок — он реагирует на любое прикосновение, правда? — спросил я и лизнул ее сосок. — А внизу есть еще тумблер!

— Можешь продолжать, — сказала Нина, вытянувшись на кровати, — но не думай, что я стану разглагольствовать о твоем джойстике.

— А зря, — заметил я, легонько укусив ее за ногу. — Это же joy-stick.

— Веселая палочка? Ну как скажешь.

— Если бы ты хоть немного постаралась, то придумала бы перевод получше. Например — wait for it — ликующий жезл!

Нина прыснула со смеху.

— Погоди, это что, секс по телефону?

— Простите, — прошептал я ей в промежность, — секс по телефону — это скука смертная, лучше воспользоваться пневмопочтой. Вот интересно, если послать сигнал снизу, сколько времени ему понадобится, чтобы добраться до главного управления?

Похоже, не так уж и много: пневмопочта в ее теле работала прекрасно. Пока Терезка на экране яростно кричала на кого-то, Нина принялась тихонько постанывать. Я смотрел на нее и видел, как она прогибается, а то, что оставалось скрытым от моих глаз, мне любезно демонстрировало широкое зеркало, висящее над кроватью. Каждое отражение вызывало и сладостный трепет, и досадное недоумение: зеркало как будто вело с нашей кровати прямую трансляцию, но почему-то с потерями — не информации, не качества изображения, а чего-то куда менее уловимого. Нельзя не сбиться с толку, когда ощущаешь себя изнутри и одновременно наблюдаешь со стороны, и теперь это смятение словно бы сливалось со страстью и росло вместе с ней, становясь невыносимым. Я проник в Нину, и тогда она тоже посмотрела в зеркало. Она глядела в свои глаза, и я чувствовал, что она видит в них глаза животного, что она смотрит своими человеческими глазами в свои звериные глаза. А потом, не отводя взгляда от зеркала, она посмотрела в глаза мне. Но я уже не понимал, я это или не я, и в доказательство — то ли первого, то ли второго — впился пальцами в ее плоть и задергался, словно повешенный.

Я рассказываю все это главным образом потому, что в тот вечер на нас рухнуло зеркало. Мы, еще не разъединившись, потихоньку засыпали, когда оно вдруг упало на нас, но не разбилось, а просто накрыло нас собой. Наверное, оно было плохо прикреплено к стене, а может, мы перегрузили его своими отражениями, день за днем складывая их в него, как в блестящий сундук. И вот, пока мы, словно жертвы природной катастрофы, высвобождались из-под зеркала, одеял и друг друга, снова зазвонил домофон.

Стоя в ванной, я держал в руке белую телефонную трубку — точно так же, как десятки моих атлетических двойников, одетых в белые майки, синие трусы и красные носки. Казалось, будто все мы одновременно созваниваемся или очутились на старинной телефонной станции, где телефонисты, сидя длинными рядами, передают звонки из одного конца света в другой. Собрав всю свою волю, словно спящий, который хочет выбраться из ночного кошмара, я вернул телефонную трубку на стену, а потом, не глядя на своих доппельгангеров, выскочил из ванной.

Уже через час мне предстояло выступить на Фестивале Конрада.

Пробежав глазами спич о меланхолии в Центральной Европе, который я написал пару месяцев назад, я показался себе не слишком убедительным, но было понятно, что поезд уже ушел и поделать с этим ничего нельзя.

Главная площадка Фестиваля Конрада находилась прямо на Рыночной площади. Угловое здание, подсвеченное розовым, привлекало внимание прохожих, и в этот субботний день внутри было довольно оживленно.

Я прошел в большой зал и сел на сцене за столик с микрофоном, бутылкой минеральной воды и табличкой, на которой значилось мое имя. С самого начала было решено, что дискуссия о меланхолии в Центральной Европе не должна вестись на английском языке. В итоге все сильно усложнилось. Чтобы я понял, что говорит мой коллега из Венгрии, его переводчица сначала переводила его слова на польский для всех присутствующих, а потом уже моя переводчица передавала мне их по-чешски. Точно так же это происходило и в обратном направлении. Какая уж тут спонтанность: хорошо, что мы хотя бы приблизительно представляли, о чем толкует собеседник. У меня, впрочем, было такое чувство, что само по себе это вавилонское смешение языков многое говорит о Центральной Европе.

Для меня обсуждать центральноевропейскую меланхолию — все равно что прыгать в ледоход по льдинам. А вот Ласло Ф. Фёлдени написал о меланхолии знаменитую книгу, которую перевели на множество языков, и вообще производил впечатление знатока. Он был уже с сединой, постоянно поправлял на носу очки в тонкой оправе, и речь его состояла из длинных периодов, насыщенных культурными отсылками, — главным образом, к Альбрехту Дюреру. Я все пытался понять, симпатичен он мне или нет, и в итоге решил, что да. Фёлдени на первый взгляд казался довольно бесстрастным, но, наверное, он был просто одинок на своем интеллектуальном Олимпе. Он говорил о том, что меланхолия всегда граничила с тревожностью, как во времена античной Греции и в средние века, так и в эпоху романтизма и в настоящие дни. Меланхолия всякий раз показывает культуру в таком свете, от которого большинство из нас прячет глаза. Она предупреждает о ненадежности наших чувств и о тщетности всех попыток окончательно познать мир и разрешить вопросы человеческого бытия.

Модератор спросила, насколько это сейчас актуально.

— Современная цивилизация не только не оставила на карте мира никаких белых пятен, но еще и верит в то, что все проблемы технически разрешимы, — ответил Фёлдени. — Меланхолик не разделяет этого всеобщего убеждения. Хотя его желчь черна, он оберегает белые пятна в человеческой душе. Меланхолик тонко чувствует неразрешимое и необъяснимое. Он воспринимает неизвестное не как то, что рано или поздно станет известным, а как глубинную первооснову человеческого бытия. В наше время меланхолия — это бунт против общепринятых культурных, общественных и цивилизационных ожиданий. Поэтому меланхолия — свидетельство не грусти или плохого настроения, а внутренней силы, благодаря которой человек направляет все свое внимание на то, что раньше называлось сущностью. По словам польского поэта Адама Загаевского, меланхолия — это вертикальная ностальгия, которая кажется анахронизмом в мире, восприимчивом только к горизонтальным связям, — закончил Фёлдени.

Выяснилось, что его книга о меланхолии впервые вышла еще в восьмидесятых. Я представил себе, как Фёлдени, сидя в кадаровской Венгрии, исследует фрагменты досократиков, и проникся к нему еще большей симпатией. После дискуссии мы перекинулись парой слов в кулуарах, однако, хотя и подошло уже время обеда, было непохоже, что за едой мы составим друг другу компанию. А жаль: скорее всего, беседа получилась бы исключительно приятная, но для этого один из нас должен был предложить другому присоединиться к нему, а мужчинам такое не всегда дается легко.

В любом случае времени у меня оставалось немного. В два часа я должен был уже раздавать автографы на книжной ярмарке, проходившей где-то на окраине.

Давно, еще когда мы жили здесь с Ниной, я развивал теорию, что Краковом можно называть только его центр, примерно в трех трамвайных остановках от которого начинается уже настоящая Польша. Выставочный зал полностью подтверждал мою теорию. Его построили на краю города, но продлить в эту сторону трамвайные пути не позаботились. К выставочному залу вела единственная узкая дорога, поэтому тут возникали километровые пробки. Тем же, кто хотел их избежать, приходилось идти пешком по грязной обочине.

И все-таки, несмотря ни на что, на книжную ярмарку стекались толпы людей, и очень скоро выяснилось, почему: после подходившего уже к концу выступления Дэна Брауна должна была начаться его автограф-сессия. Зал, где проводилась встреча, был забит до отказа, и перед дверью образовалась длинная, слоев, наверное, в десять, очередь — как будто внутри сидели десять Дэнов Браунов и подписывали книги каждый за своим столиком, обозначенным порядковым номером. Видимо, с Дэном Брауном в ванной его номера случилось то же самое, что и со мной, но он еще не успел прийти в себя.

Меня провели в зал, где находился стенд моего польского издателя. У маленького столика, предназначенного для авторов, собирал вещи мой предшественник. Вокруг происходила смена декораций: появился плакат с обложкой польского издания «Истории света», а на столике выросла пирамида из книжек. Поздоровавшись с директором издательства, я покорно сел на потертый пластиковый стул, достал из кармана пиджака деревянную шариковую ручку и стал поджидать своих читателей.

Что, интересно, пишут на книжках в Польше? И что вообще означает подпись автора на его собственной книге? Что он всерьез воспринимает свой текст и ручается за него? Или это просто пережиток той эпохи, когда книги действительно рождались на свет в виде рукописи? Разве существует более унылое зрелище, чем коллекционеры автографов, которые протягивают автору свои карточки, потому что им, как и тем, кто одержим теггингом, важно не столько произведение, сколько подпись на нем? Так или иначе, но время на размышление у меня было, потому что большинство моих читателей, видимо, задержалось у коллеги Брауна.

В животе у меня урчало, но я попивал минералку и старался улыбаться. Час тянулся на редкость медленно.

Когда автограф-сессия наконец завершилась, я отправился в Казимеж на поздний обед. У меня на примете была одна пиццерия, где мы с Ниной иногда неторопливо обедали за столиком у окна. В ее интерьере главная роль была отведена огромной ветвистой люстре, напоминающей перевернутый цветок, какие встречаются на картинах Пауля Клее.

Я заказал белое вино и пиццу «Бьянканеве» и стал, словно в прошлое, вглядываться в окно: сразу за углом был бар «Гавана», где Барбарелла шлепнула по руке мужчину с жабьим лицом. Пока мне несли пиццу, я успел сделать в блокноте несколько пометок; обедал я, погрузившись в свои мысли. Можно было бы написать Нине, что я снова в Кракове, но я знал, что тогда я стану нетерпеливо ждать ее ответа, а мне не хотелось, чтобы ее молчание испортило весь мой остаток дня. С тех пор как мы расстались, она больше не считала себя обязанной брать трубку или отвечать на сообщения, которые я время от времени ей посылал.

Я вышел из пиццерии и свернул направо, на улицу Божьего Тела. Казимеж выглядел ухоженнее, чем прежде. Здесь стало меньше облупившихся фасадов, с которых сыпалась штукатурка, но больше ярких вывесок и магазинов с дизайнерской одеждой и украшениями. Бывшая еврейская часть Кракова сообразила, чем она может привлечь внимание туристов: подобно художнице-альтернативщице, она накрасила губы фиолетовой помадой и наложила на веки тени. Не изменилась только Новая площадь. Посреди нее по-прежнему восседал старый рынок с многочисленными окошками, где продавались zapiekanki, и в окружении зеленых прилавков, среди которых был тот самый, с надписью Rarytasy audiofilskie.

Я отправился в самый конец Медовой улицы на Новое еврейское кладбище, которому, естественно, было несколько сотен лет. Несмотря на то, что кругом его обступал город (а с одного боку теснил огромный торговый центр), на нем царил древний покой. Кладбище было достаточно обширным, чтобы петлять по нему целый час, ни разу не ступая на одну и ту же дорожку. Старые скругленные сверху надгробия с вытесанными на них письменами накренились в разные стороны, а некоторые даже рухнули в заросли папоротника и плюща, покрывавшего землю зеленым ковром и вместе со сплетенными ветвями кленов и каштанов образовывавшего над останками мертвых некий суперорганизм. Впрочем, царивший здесь покой был лишь иллюзией человеческой оптики: если присесть на корточки и хорошенько осмотреться, можно было увидеть, сколько всего тут происходит. Между надгробиями, поросшими мхом, протянули свои сети пауки, которые и занимались теперь их починкой. Рыжие белки делали запасы на зиму: их хвосты то и дело мелькали за стволами деревьев. Солнце здесь танцевало с тенью и отбрасывало блики на черные спинки жуков, прокладывавших от одной могилы до другой цепочки, похожие на живые бусы.

Обратный мой путь снова лежал через Новую площадь. Обязательная программа на сегодня была завершена, поэтому я решил еще зайти выпить кофе и безо всяких колебаний распахнул старую деревянную дверь «Алхимии». Ожидая свой заказ у барной стойки, я заметил, что внутри кофейня немного очистилась от наносов времени: подсвечники уже не тонули в белом воске, а сквозь окна пробивалось больше дневного света.

Взяв капучино, я сел за столик и огляделся по сторонам. Похоже, туристов здесь было больше, чем местных, откуда-то даже доносилась чешская речь. Я, как обычно, достал блокнот, внес туда пару заметок об интерьере и записал несколько идей, которые могли бы пригодиться для этой книги. Подняв глаза, я заметил, что некто, сидящий в самом углу кофейни, в упор смотрит на меня. Я ему кивнул, и он, улыбнувшись, беззвучно проговорил: «Я есть ты…»

Я не мог его не узнать. «Ты есть я», — ответил я, пожав плечами.

— Он, она, оно — мы, — добавил он и повел рукой вокруг — жест, включивший в себя «Алхимию», Казимеж и, наверное, весь Краков.

— Шутка только для своих, — заметил я в надежде, что на этом наш разговор закончится.

Какое-то время мы сидели, уткнувшись в блокноты, но потом, возвращаясь из туалета, он вдруг остановился рядом с моим столиком и произнес:

— Ну что, трансформация произошла? Как твой опус магнум?

— Кое-что изменилось, — ответил я неопределенно, — но трансформацией в алхимическом смысле это назвать трудно.

— Так меня ждет сюрприз?

— Я бы сказал, что других вариантов нет.

— Ну нет так нет, — согласился он и добавил: — Кстати, мне нравится твое пальто.

— Спасибо, — ответил я, все еще испытывая некоторую неловкость. — Надеюсь, оно достанется тебе по наследству.

Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и как будто тоже не знал, что сказать, но уходить ему явно не хотелось. С наигранной беззаботностью он произнес:

— Ну что там новенького в будущем? Все по-прежнему?

— Более или менее. А что нового в прошлом?

— Да есть кое-какие новости… — ответил он, посмотрев мне в глаза. — Правда, я не знаю, хватит ли у тебя сейчас на это времени.

Я автоматически взглянул на экран мобильника, а потом, к своему собственному удивлению, предложил:

— Ты же домой? Можем вместе прогуляться по набережной.

Он надел мое старое пальто, про которое я уже забыл, и мы отправились в сторону Вислы.

— Так что ты делаешь в Кракове?

Поколебавшись, стоит ли вдаваться в подробности, я все же решил, что немного приободрить собеседника никогда не помешает.

— Это последний город в моем польском турне.

— Турне? — переспросил он невозмутимо, но я почувствовал, как у него забилось сердце.

— Книжка, которую ты пишешь, видимо, не такая уж бестолковая, — заметил я, пожав плечами.

— А с твоей как дела обстоят? — Мне явно не удалось вывести его из равновесия. — Ты тоже сейчас строчил что-то у себя в блокноте.

— Для ответа нам понадобился бы еще и третий.

— Сколько же нас всего?..

Когда мы проходили мимо книжного магазина «Локатор», порыв ветра, налетевший со стороны реки, приподнял полы наших пальто. День был ясный, дома и деревья отбрасывали четкие тени, но в воздухе уже стоял холод. Достав из кармана носовой платок, я громко высморкался, а мой собеседник еще и откашлялся.

— Просто чтобы не было путаницы: так кто же из нас двоих это себе воображает? — уточнил я, когда мы спустились на пешеходную набережную.

— Мне казалось, что я, но я бы себе не очень доверял.

Мне было интересно, о чем же он хочет со мной поговорить, и я немало удивился, когда он, помолчав, спросил:

— Ты помнишь, как дедушка рассказывал о Висле?

— Дедушка когда-то рассказывал о Висле? — я посмотрел на него с недоумением.

— Ну конечно. А ты забыл? Очень странно, потому что я об этом часто думаю. Ты же помнишь, что он любил бассейны рек. Он единственный из всех, кого я знаю, испытывал теплые чувства к речным бассейнам и геологическим пластам. Скорее всего, он бывал в Кракове, раз так часто упоминал о Висле. Наверное, в молодости, когда ему было столько же, сколько тебе или мне. Я прямо слышу, как он говорит, что в Кракове Висла уже довольно широкая. Ведь они с бабушкой до шестьдесят восьмого жили в Карвине, а это отсюда не так далеко.

— Наверное, ты прав, — согласился я, потому что у меня в голове тоже вдруг зазвучал дедушкин голос.

— Значит, ты уже и не вспоминаешь о дедушке? — спросил он с упреком.

Что я мог ему ответить? Что одни потери часто заслоняют другие? Что и бабушки уже нет в живых? Что он выглядит счастливее меня, хотя пальто на мне явно поприличнее?

Да и неправда это, что я не вспоминаю о дедушке, — вот разве что про Вислу забыл. И я ответил:

— Иногда, конечно, вспоминаю… иногда вспоминаю.

— Жалко, что когда он рассказывал о Висле, я мог только рисовать ее в своем воображении, — посетовал он. — А теперь мы тут оба прогуливаемся, над нашими головами кружат чайки, и мы видим, какая широкая здесь Висла, но уже не можем ему об этом сказать.

— А вот представь: один из нас прямо сейчас достает из кармана телефон, и мы звоним дедушке и говорим, что как раз идем вдоль Вислы.

— Он бы сидел в большой комнате и позвал бабушку: «Итушка, звонит Яник, говорит, что как раз идет вдоль Вислы, хочешь тоже послушать?»

— В трубке издалека раздалось бы: «Уже бегу».

Я ненадолго сбился, кто из нас что говорит. Но он тут же продолжил:

— Я часто думаю о дедушке, когда бреюсь. «Помни, что в бритье главное — область кадыка», — говорил он.

— Да, я тоже это запомнил, — кивнул я. — А вот расческой я до сих пор так и не обзавелся, хотя он-то пользовался ею всякий раз перед выходом на улицу. Представь себе: мне уже тридцать шесть, а у меня ни разу в жизни не было своей расчески.

— Он всегда носил ее в заднем кармане и причесывался даже перед тем, как везти домой по городу тележку со скошенной травой. Дед не мог показаться на людях в неопрятном виде, — продолжал он наши воспоминания, а мимо нас тем временем проносились бегуны в леггинсах и с наушниками в ушах.

— Да, надо бы мне купить расческу — хотя бы для того, чтобы ощутить перед зеркалом то же, что ощущал дедушка, совершая те же движения, — заключил я, решив сделать это при первой же возможности.

— А я иногда причесываю Нину, — признался он. — Это для меня очень личный момент, но с тобой-то я, наверное, могу поделиться. Я сажусь на кровать за ее спиной и перед сном расчесываю ее длинные золотые пряди. А если случайно выдергиваю волосок, то наматываю его себе на палец. Она свои выпавшие волосы выбрасывает в мусорное ведро, но я на такое не способен.

— Порой меня пугает, насколько сильно ты ее любишь.

Он испытующе глянул на меня, и я подумал, что лучше бы мне помалкивать. Впрочем, он был по обыкновению с головой погружен в собственный мир.

— А чего еще ты от меня ожидал? В жизни не так уж много возможностей для самореализации, и это одна из них. Моя жизнь в Кракове примитивна до совершенства: до обеда я пишу, а после обеда люблю Нину. Больше мне ничего и не надо.

Что я мог ему на это ответить?

— Говорят, всегда нужно иметь какой-то план Б.

— Ты о чем вообще? — спросил он, взглянув на меня. — У меня даже плана А нет. Я просто пытаюсь жить так, чтобы, скажем, дедушке не было за меня стыдно.

А потом, помолчав, добавил для ясности:

— Ты разве не помнишь, как они с бабушкой любили друг друга даже спустя полвека?

— Ну еще бы! Помню, конечно, — ответил я, засмотревшись на задницу девушки, промчавшейся мимо нас на роликах. — Я прямо-таки вижу бабушку — как она в один из редких уже моментов просветления опять рассказывает мне историю их знакомства. В тот раз она разрыдалась передо мной прямо во дворике пансионата.

— Пансионата? — он даже остановился. — Значит, для нее там найдут место?

— Слушай, может… Да, у нее будет своя комната.

— А я буду ее навещать…

— И не мешало бы почаще, — упрекнул его я, заодно посыпав себе голову пеплом.

А вообще-то да, ты будешь ее навещать и будешь свидетелем того, как спустя много лет она вновь берется за вязание, как вяжет тебе свитер, но уже не способна считать ряды, так что вместо свитера получается бесконечный шарф, мягкое шерстяное полотно, которое все ползет и ползет из-под ее старческих рук, — до тех пор, пока однажды ночью по непонятной причине полностью не распустится: патронажная сестра увидит утром, что в комнате повсюду пряжа.

Я попытался вернуться к нашему разговору:

— А ты не забыл, что дедушкины советы касались не только бритья в области кадыка? Он несколько раз говорил мне, чтобы я не выбирал слишком красивую девушку: мол, нет такой, которая бы это про себя не понимала, и тут-то и кроется корень всех бед.

— У вас что, шел фоном сериал про Анжелику? — не слишком удачно пошутил он, а потом перевел разговор в другое русло: — Жалко, что Нина не успела познакомиться с дедушкой. Мы начали встречаться за пару месяцев до его смерти.

— Я знаю. Нина тоже об этом жалела.

Впервые за долгое время я вспомнил тот день, когда хоронили деда. По дороге в крематорий мы заехали на автомойку, чтобы явиться на церемонию на чистой машине. Мы сидели внутри, и огромные желто-синие шайбы сжимали нас со всех сторон, а брызги летели нам прямо в лицо, как при пытке водой. Мама сидела рядом на пассажирском сиденье и, глядя в зеркало солнцезащитного козырька, поправляла макияж. Я сделал глубокий вдох, но брызги словно по волшебству застыли в полуметре от моего лица. Лобовое стекло покрылось густой белой пеной, и в машине воцарился белый полумрак. Я выбрал программу «Комфорт-Плюс»: предварительная мойка под высоким давлением, активная пена, мытье колес, мытье шасси, двойное мытье щетками и автошампунем, покрытие воском, двойная сушка. Мы стояли на моечном конвейере, до похорон оставалось полчаса.

— А в машине играл Моцарт, — отозвался он.

— Мне хотелось выйти и лечь на капот, чтобы шайбы и меня привели в чувство.

— Похоже, у нас с тобой немало общих воспоминаний!

— Хотя людям и свойственно постоянно переписывать свое прошлое, — заметил я.

— А ты еще не забыл вращающуюся будку похоронного бюро возле центрального кладбища? — спросил он. — В которой выставлены открытые гробы?

— Надо же, забыл!

— Я был там недавно, в день поминовения усопших. Стоял на остановке и в каждом из этих гробов видел дедушку. Такой паноптикум, как из фильма Бунюэля. Дедушка был одет в один и тот же костюм, но сначала лежал в красном бархате, потом среди белых воланов, а потом в небесно-голубом атласе — w niebieskim, как называют здесь голубой.

— Да, он был модник, — улыбнулся я, представив себе, как мертвый дедушка примеряет гробы. Говорила же бабушка, что он и в гробу не забудет себе галстук поправить.

— Ни разу в жизни не видел на кладбище столько народу, — продолжал он. — Живых там было больше, чем мертвых. Некоторые даже приподнимали над могилами коляски, чтобы показать усопшим тех, кто в семье недавно появился на свет.

— Неплохой образ, используй его где-нибудь, — подмигнул я ему.

— Само собой.

За излучиной Вислы показалось исполинское здание отеля «Форум». «Шкода суперб» уже покинула его фасад, уступив место запотевшей кружке пива, — вернее, piwa. Я все думал, стоит ли заводить разговор о Нине, а если да, то с чего начать. Он был так одурманен любовью, что ему, видимо, даже в голову не приходило, будто они могут разойтись. Но я с расстояния в несколько лет уже видел, что именно здесь, в Кракове, Нина начала от него отдаляться. Всякий раз ненадолго, но эти моменты напоминали мелкие песчинки внутри прозрачного оконного стекла. Именно здесь, в квартире на Ягеллонской улице, Нина впервые осознала, как трудно жить с кем-то вместе, трудно для всякого, но особенно для нее, легко справлявшейся с ролью любовницы, но пока только осваивавшей роль жены. Она была на восемь лет младше и к тому же не могла распоряжаться своим утром — писать или заниматься чем-то другим, что проклюнулось в ней за эти годы. Она жила в царстве поступков, иногда безумных, иногда отважных, но не в царстве поступательного движения к цели; возвращалась домой из совершенно иного мира, нежели он, из мира скучных лекций и мимолетной дружбы, из мира, который постоянно менялся, потому что был лишен понятных законов, — хотя, может быть, и не лишен, просто никто до сих пор не сформулировал их в двух простых предложениях. Мне очень хотелось сказать ему, чтобы он внимательнее относился ко всему, что происходит в ее мире, и не слишком полагался на свои чувства. Я знал его достаточно хорошо и понимал: он склонен думать, будто пока он ее любит, ничего страшного не случится.

— И все-таки интересно, — прервал он мои размышления.

— Что именно?

— Пару часов назад я шел этой же дорогой, но в другую сторону, и думал, что не понимаю, сколько мне лет. Что я одновременно и стар, и молод. А теперь вот иду здесь с тобой.

— Ну, не так уж и интересно, — возразил я ему. — Это называется композиция и развитие мотива. Но на такие детали вряд ли бы кто-то обратил внимание, так что хорошо, что ты об этом напомнил.

— Ага, теперь все понятно. Ничего себе! — присвистнул он. — Что ж, давай, развивай мотив дальше.

— Спасибо, пока достаточно. Лучше скажи мне, какие у вас с Ниной на сегодня планы?

— Даже не знаю. Надеюсь, встретимся дома, а потом видно будет. А у тебя? Я бы позвал тебя в гости, но это, согласись, было бы несколько странно.

— Не переживай, мне есть чем заняться. Я ужинаю с моим польским издателем и местными богемистами. Скорее всего, там будет и Нинина любимая Анна Цар. А потом мы с Евой идем на авторский вечер Сири Хустведт. Это жена Пола Остера, он тоже писатель, — ответил я, а дальше у меня вдруг вырвалось: — Слушай, ты же присмотришь за Ниной?

— Даже не сомневайся! — заявил он со своей противной уверенностью, которая, несомненно, мешала ему понять, на что я сейчас пытаюсь намекнуть.

— Ты ведь тут без нее, верно?

— Верно.

Когда речь зашла о Нине, открыться ему я не смог. Какое-то время мы шагали молча, но вдруг он, отвечая собственным мыслям, произнес:

— Но они все-таки любили друг друга!

— Кто?

— Кто-кто… Бабушка с дедушкой.

— Да, наверное, — согласился я. — Им было проще, потому что жизнь была тяжелее.

Он явно меня не слушал, и я уже начинал жалеть, что предложил ему составить мне компанию.

— Ты наверняка это помнишь, но я все равно хочу тебе рассказать, — проговорил он. — Как-то я приехал к ним в гости, мне было лет пятнадцать. Бабушка с дедушкой куда-то собирались, так что я остался в их квартире один. Они предлагали мне посмотреть телевизор, но я, побродив из комнаты в комнату, решил достать старые фотографии. Я открыл нижнюю дверцу шкафа, в котором они всегда лежали, но по ошибке вынул другую коробку. В ней хранились их письма. Я немного поколебался, а потом вспомнил, что бабушка с дедушкой вернутся только через пару часов. Сначала я рассматривал конверты — на одном нарисован цветок, другой перевязан тонкой розовой ленточкой, — но дальше не выдержал и принялся читать сами письма. Война только что закончилась, дедушка, молодой учитель, оказался в Есениках, то есть в бывших Судетах[68], а бабушка осталась в Южной Моравии. В одном из писем она описывала свой первый день в школе — как дети принесли ей полевые цветы. Я обратил внимание на каллиграфический почерк этих посланий: бабушка всю жизнь учила детей чистописанию, и сама писала, как по прописям. Кроме того, оба они, будучи учителями, прекрасно формулировали свои мысли, их фразы буквально парили над строчками — по крайней мере, так мне казалось. Эти письма поразили меня до глубины души: для меня дедушка и бабушка были уже пожилыми людьми, чья жизнь проходит за просмотром телевизора, работой в саду и уроками в деревенских школах. Но в тот вечер я открыл для себя совершенно другой мир: мир пламенных чувств и надежд, мир, который я сам только начинал познавать, хотя и целых полвека спустя.

— А теперь слушай: бабушка, прежде чем переехать в пансионат, сожгла все эти письма прямо у себя во дворе, — холодно сообщил я ему. — Я думал, я ее придушу. Но она оправдывалась тем, что это, мол, их личные письма и ей страшно — вдруг после ее смерти их прочитает кто-то чужой.

— Ну да, я ведь ей так и не признался, — заметил он.

— Но вообще я понимаю, о чем ты, — со вздохом произнес я. — Знаешь, то, что после войны они были друг от друга без ума, меня нисколько не удивляет: молодость, совершенно новая жизнь, общие великие цели. Но ты помнишь, как дедушка возвращался домой из больницы? Я вез его на машине, но в Погоржелице тогда ремонтировали их улицу, поэтому нам пришлось припарковаться у церкви и метров двести пройти пешком. Было жарко, дедушка ослаб, так что я его поддерживал и шли мы очень медленно. И вдруг из-за угла их дома, там, где росли дедушкины розовые кусты, появилась бабушка. Я помахал ей свободной рукой, и тогда дедушка, который прежде старательно глядел под ноги, тоже ее заметил. Только что он еле двигался, а тут вдруг выпустил мою руку и побежал. Представляешь — вот прямо взял и побежал. Он бежал, прихрамывая, и по дороге потерял одну тапку, но не возвращаться же за ней, когда перед ним, словно врата небесные, открывались бабушкины объятия. Так, наверное, чувствовал себя Данте, узревший на пороге рая Беатриче.

— Как трогательно! — воскликнул он, похоже, искренне умилившись.

Некоторое время он разглядывал чаек, которые кружили над Вислой, а потом сказал:

— Я тоже это помню. Дедушка тогда еще попросил меня принести садовые ножницы и срезал для бабушки красную розу.

— Мне кажется, это уже перебор. — Я недоверчиво глянул на него. — По-моему, дело ограничилось потерянной тапкой.

Мы подошли к подножию Вавеля, высившегося на берегу Вислы как памятник былой славе Польши. Нетерпеливые туристы предвкушали там момент, когда дракон изрыгнет в них пламя. «Великая краковская эякуляция» — так называли это действо мы с Ниной.

— Сейчас случится великая краковская эякуляция, — заметил он, показав на дракона.

Я покивал:

— Предлагаю распрощаться еще до оргазма.

— Я и сам хотел тебе это предложить.

— Знаю. Слушай, мне понравилось говорить с тобой о дедушке.

— Мне тоже, — согласился он. — И не забудь купить себе расческу, так больше нельзя!

И тут, взглянув напоследок на реку, на белую лодку, которая подпрыгивала на волнах, будто приподнимаясь на магнитной подушке, он внезапно меня ошеломил:

— Я знаю, что вы уже не вместе. Может, именно поэтому я ее так и люблю — чувствую где-то глубоко внутри, что это не навсегда.

Я не знал, что ему ответить.

В итоге нам остается только то, что мы потеряли, подумал я, но не стал произносить это вслух.

— Дедушка верил в постоянство литосферных плит, а бабушка знала, что прекрасное хрупко и недолговечно, — сказал он, пожав плечами, а потом, сунув руки в карманы старого пальто, повернулся ко мне спиной и зашагал прочь.

И для протокола: ни один из нас так и не увидел оригинал «Дамы с горностаем».

Однажды я видел о них сон, после которого они мне уже больше не снились. Я бродил по их квартире в Погоржелице, пустой, но не потому, что оттуда всё вывезли, как это случилось наяву, а просто потому, что они там уже не жили. Все их вещи оставались на своих местах, оставались неизменными: корешки книг в шкафу, комоды для подушек и одеял, хранящие засушенные сны, серванты с хрусталем, та самая потрепанная колода карт и, конечно, гибискус, который выпускал цветки, словно скрепляя пространство печатями неведомой державы. Я бродил по их квартире, чувствуя, будто что-то большее или что-то меньшее ускользает от моего восприятия, чувствуя тишину, подшитую тишиной совершенно другого рода, их отсутствие, исподней стороной которого было общее наше присутствие, чувствуя нечто размытое, лежащее за пределами спектра, откуда и рождается весь этот спектр. А потом я вдруг ясно осознал, в чем тут дело: меня окружал не их быт, а их бытие. Я сделал глубокий вдох, и мои легкие словно впервые наполнились воздухом: впервые в жизни я ощутил запах бытия. Что тут скажешь? Оно пахло в точности, как бытие, которое до сих пор не пахло вовсе, но не потому, что не имело запаха, а потому что в его запахе прежде не было смысла. Оно пахло, как бытие, которое приняло облик бабушки и деда, когда они еще были живы и тщательно об этом облике заботились. А теперь от них остался только этот запах, эссенция, закупоренная во флаконе моего сна и окропившая мою подушку, чтобы потом, спустя несколько недель, испариться и лишить меня обретенного ненадолго шестого чувства.

И сегодня мне опять приснился похожий сон, но уже о тебе. Ты шла по моим сновидениям, как по вагонам метро, которые несутся сквозь темный туннель навстречу брезжущему свету. В снах, как водится, все время что-то происходило: обрывки дня, пастиш чаяний и страхов, коллаж картинок из старых журналов, которые всю нашу жизнь исправно издает каждый из нас. Перегруженные вагоны поочередно поскрипывали, и я то и дело наполовину просыпался, словно оказавшись на платформе, освещенной мигающими лампочками, но потом попадал в следующий вагон, в следующий сон, наполненный людьми и событиями. Но, что бы ни случалось, ты всегда присутствовала в моем сне — не как персонаж, но как наблюдатель, причем не наблюдатель-соглядатай, а еще одно сознание, хотя, конечно, все это разыгрывалось только в моем теле, которое вертелось в постели с боку на бок и у которого влага выходила через поры так быстро, что утром мне пришлось выпить два стакана воды. Ты присутствовала в моих снах не в качестве Нины, а в качестве разлитой повсюду ниноватости, персонального ничто в инцестуальной связи — с чем же? Мое тело лежало в кровати, и в нем шли ремонтные и восстановительные процессы, в которых я и сам толком не разбираюсь, потому что не знаю по-настоящему даже материи, из какой создан, но при этом я тотчас ощущал, что это ты, ощущал твое незаметное присутствие, из которого, наверное, и сотканы мои сны, бытие, бывшее не запахом, как во сне о бабушке и дедушке, не тенью запаха, не отголоском этой тени, а самим собой и ненадолго как будто бы еще и тобой. Я проснулся с блаженной улыбкой на лице: любовь, бытие, сознание — разве вся наша внутренняя жизнь не является попыткой зачать ту точку, где эти понятия патетически рушатся, точку, которая обычно открывается нам только после смерти? Разве вся наша духовная жизнь не является попыткой зачать или хотя бы запечатлеть эту точку, прежде чем перед нами предстанет расщелина смерти и мы, после затянувшейся помолвки с пестрой и яркой бренностью, наконец сдадимся?

Но я глупец, готовый променять откровение на каплю чужого внимания, и потому кое-что из этого я написал тебе в эсэмэске и теперь жду твоего ответа, хотя знаю, что истинный ответ на вопросы сердца один — сгореть в пламени, повеситься на вопросительном знаке.

Он сел напротив меня, продолжая говорить по телефону.

— Ивана, я пользуюсь им только для того, чтобы переписываться с тобой.

— Я не знаю, как там оказались другие контакты. Скорее всего, просто синхронизация. Ивана, я не знаю точно, как это работает.

— Да не нужно мне больше ни с кем переписываться, у меня же есть ты.

— Нет, я просто заснул. Я выключил звук, потому что мужики меня постоянно троллят, а потом где-то на час вырубился. Вот и все, Ивана, ты здесь ни при чем. Прости, что я тебе не отвечал, но ты здесь правда ни при чем.

— Ивана, я не знаю, что ты там себе опять напридумывала…

— Нет, утром мы носили стулья через всю территорию, и нам даже не дали машину, типа, это же просто стулья. Только их было шестьдесят, а потом еще скамейки и несколько металлических шкафов, вот я и заснул после обеда.

Он не обращал на меня никакого внимания, полностью погрузившись в телефонный разговор. Спортивный мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, в черных штанах-карго, черной застиранной толстовке и куртке, с лицом, словно мятый лист бумаги, который кто-то пытался распрямить. В нем было что-то знакомое. Поезд тронулся.

— Ивана, я сам не рад, что заснул. Мне еще нужно было положить деньги, но нас опять заставили таскать мебель, я не смог дойти до банкомата и вообще еле успел на поезд.

— Ну вот видишь.

— Но ведь я выключил звук не потому, что мне неинтересно, что ты пишешь, а из-за мужиков. Ну, и еще я не хотел, чтобы они что-то услышали, когда ты мне послала то порно.

— Ивана, там некуда отойти. Там только одна маленькая подсобка, где мы сидим, когда не таскаем вещи.

— Потому что потом меня разбудили и сказали, что нужно еще перетащить компьютеры, вот я и не смог тебе ответить. Я же говорил, что сейчас аврал, что скоро инвентаризация и все как с цепи сорвались. Ивана, надо потерпеть еще две недели, а потом уже будет легче.

— Хорошо, Ивана, но я же работаю. Ты ведь не станешь меня попрекать тем, что я иногда хожу на работу.

— Да нет, ни с кем я больше не переписываюсь. Я в нас верю. Я знаю, что ты баба хорошая и другой мне не надо. А контакты… я и сам не знаю, как они там оказались. Может, из другого приложения, я в этом мало разбираюсь.

— Нет, я же сказал, что деньги я положить не успел.

— С собой.

— Ивана, я знаю, что надо выплачивать кредит, не нужно об этом постоянно напоминать.

— При чем здесь это?

— Ивана, если я поначалу натворил глупостей, это не значит, что теперь меня надо вечно подозревать. Или ты думаешь, что я везу эти деньги какой-то бабе?

— Прекрати.

— Ивана, послушай…

— Ивана, я же как раз хотел сделать по-твоему. Это же все ради тебя.

— Ивана, да послушай меня хоть чуть-чуть. Я верю в нас. Ивана, я верю, что у нас все будет, что дойдет и до любви с ласками.

— Ивана, ты должна мне верить, когда я говорю, что люблю тебя. Я тебя просто обожаю.

— Ивана, у меня тридцать лет не было любви с ласками…

Не я единственный прислушивался к его разговору. Крупный мужчина, сидящий через проход, у столика, то и дело отрывал взгляд от газеты и сально ухмылялся. Я же сидел как пришибленный: именно так я без конца объяснялся с Ниной, когда она предлагала расстаться. Ох уж эта трогательная уверенность, что слова способны что-то донести.

— Потому что ему негде жить, и я подумал, что вдвоем снимать проще. И руки у него растут откуда надо. Ивана, ты же знаешь, что мне надо копить деньги. Вот я его и позвал — не потому, что не хочу жить с тобой, а…

— Но ведь ты сама мне это предложила! Помнишь, это же была твоя идея. Если что, я могу посмотреть в истории…

— Ивана, я все понимаю, но и ты меня пойми. Я не в той ситуации, когда могу делать что хочу. Мне надо ходить на работу, вот завтра в полседьмого мы выезжаем в Ловосице и опять весь день будем таскать шкафы…

— Мы же можем списаться позже.

— Нет, я никуда не собираюсь. Ивана, я тоже каждый раз жду продолжения.

— Слушай, Ивана, ты, конечно, баба клевая и знаешь, как устроена жизнь, но не могу же я постоянно оправдываться. Сегодня я выключил звук, из-за мужиков и из-за порно, а потом вырубился — вот и все. Ты здесь совершенно ни при чем. Это была моя ошибка, но не говори, что я вру, когда на самом деле я не вру, а просто соснул часок после обеда.

— Ну я же тебе объяснял. Это просто контакты из телефона, и ни с кем у меня ничего нет. Да у меня и времени-то больше ни на кого не хватит. Послушай, скоро мне пришлют счет, я тебе его покажу, и ты сама увидишь, что там только твой номер. Видишь, как просто. А в приложении я все лишнее удалю, и там опять, кроме тебя, никого не будет, надо только узнать, как это делается. Кроме тебя, там никого не будет, слышишь?

— Ивана, я понимаю, у тебя был неудачный опыт, но я тебе ни с кем не изменяю. У меня есть только ты и Ромка.

— Нет, еще неделю, наверное.

— Сейчас в Дуйсбурге. Но уже одна.

— Она передо мной не отчитывается.

— Ивана, послушай, мы так ждали вечера, еще в обед писали, как мы друг друга любим. Прошло-то часа два от силы. Ну не станем же мы все портить только потому, что я заснул и не ответил тебе на сообщение.

— Да ничего мне не снилось. Я весь вымотался, пока таскал это барахло на другой конец территории. Знаешь, чего мне стоило сдержаться, когда Игорь отказался давать машину? Так хотелось послать его в жопу, но я промолчал и не стал с ним спорить. Но разве так делают? Машина стоит на парковке, а он заставляет нас таскать все вручную. Типа нет смысла грузить туда-сюда.

— Ивана, так ведь он же мой начальник.

— Вот и Ромка мне то же самое говорит, но она еще совсем молодая.

— Но…

— Господи, Ивана!

— Ну опять все по кругу!

— Ивана, я уж даже не знаю, как тебе объяснять. Ивана, я тебя люблю и не хочу тебя потерять. Ивана, я в нас с тобой верю. И надеюсь, что у нас дойдет и до любви с ласками. Но пока нам надо стиснуть зубы и потерпеть. Через две недели инвентаризация закончится и все опять наладится. Будем чаще переписываться, а другие контакты я удалю.

— Наушники? Зачем?

— Ну хорошо, я куплю наушники, если найду недорогие. Или спрошу у Ромки, может, у нее остались какие-нибудь старые. Ивана, главное, что…

Поезд остановился на вокзале в Колине. Мужчина поднялся в самый последний момент, едва не проехав свою станцию. За все это время он ни разу не взглянул на меня. Все это время я не сводил с него глаз.

Спускаясь в подземный переход, он продолжал говорить по телефону.

Если однажды невыносимо жарким днем перемолоть окровавленное мясо собственной жизни лопастями настольного вентилятора, а потом с интересом разглядывать на стенах абстрактно-экспрессионистские полотна своей судьбы — это нарциссизм или акт освобождения? Каждый, кто пишет о себе, рано или поздно обязательно осознает, что человеческая жизнь — это тоже литература, правда, несколько спонтанная. Давно пора признать: жизнь — это роман по мотивам вымышленных событий, ненадолго ставших реальностью только благодаря нашему упрямству.

Давайте опять на какое-то время притворимся, будто жизнь можно рассказать.

Вернувшись из Кракова, Нина принялась догрызать гранит науки в Оломоуце. Она писала дипломную работу о нереализованных сценариях Павла Юрачека, а я, снова уехав в Высочину, заканчивал там свой роман. Мы перемещались по треугольнику «Брно — Оломоуц — Поличка», проводя выходные в режиме «все включено». Постепенно выходные распространились и на соседние рабочие дни, и в итоге в начале лета Нина переехала ко мне в Патрицианскую виллу. Вещей у нее было мало: одежда, книги, кое-какая посуда и косметика. Она все еще находилась в том возрасте, когда живешь налегке.

Я освободил для нее полки в шкафах и на стеллаже; в ванной поселились ее кремы для чувствительной кожи, флаконы с туалетной водой, шампуни, тампоны и тушь для ресниц.

В первый же день, ближе к вечеру, мы отправились в «ИКЕЮ». Нужно было купить кровать и двуспальное одеяло. Мы бродили по отделу «Спальни и гардеробы» в поисках чего-то раскладного: в Патрицианской вилле мы занимали только одну комнату, к тому же совмещенную с кухней, и место приходилось экономить. Это, по сути, был всего-навсего немного улучшенный вариант студенческого жилья — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Над кухонной столешницей висел график уборки, который мало кто соблюдал, а в холодильнике плесневели продукты, на которые никто не претендовал.

— Давай перекусим, — предложила Нина, когда мы проверяли матрас на жесткость: ноги на пластиковых подложках, над головой вентиляционные трубы. — Не понимаю, почему здесь так быстро устаешь.

Мы встали с разложенного дивана и направились в ресторан. Длинная очередь послушно петляла между ограждений, устремляясь к ломтикам розового лосося, охлажденным салатам, закрытым прозрачной пленкой, и блюдцам с десертами. Нина взяла греческий салат и кусок миндального торта, а я попросил овощные фрикадельки с булгуром. Захватив в придачу на кассе бездонную чашку и бездонный стакан, мы пошли искать столик в дальней части ресторана и в итоге сели возле огромного окна, откуда открывался вид на парковку перед торговым центром, заполненную машинами, и на проходящую за ней трассу.

Уже смеркалось, краски кузовов тускнели.

— А нам обязательно покупать диван именно сегодня? — спросила с сомнением в голосе Нина, подперев подбородок ладонью.

— Ты что, хочешь ехать сюда еще раз? Последний диван был вроде ничего.

— А он у нас там влезет?

— Впритык. В крайнем случае его можно будет вернуть.

— И тогда нам все равно придется ехать сюда еще раз, — ответила Нина, стараясь подцепить оливку, которая была явно недовольна происходящим и поэтому поспешно закатилась под лист салата. — Может, глянем в интернете на футоны?

— Скупой платит дважды, — сообщил я. — К тому же доставку надо будет ждать три недели, а этот диван мы можем увезти прямо сейчас.

— И ты его сразу соберешь? — торговалась Нина.

— Попробую. Но если в инструкции будут нарисованы два человечка, мне понадобится твоя помощь, — подмигнул я. — Еще по кофе и брусничному соку?

— Только разбавь сок содовой.

Я сходил к автомату и нацедил нам горючего. На обратном пути я увидел, что Нина задумчиво смотрит на рекламную башню, возвышавшуюся над парковкой, и рассеянно ковыряет ложечкой миндальный торт.

— Знаешь, что было бы по-настоящему печально? — спросила она, когда я сел за столик. — Если бы последний человек на Земле открыл какую-нибудь инструкцию, а там были нарисованы два человечка. Я бы, наверное, расплакалась.

Короче говоря, мы купили раскладной диван, двуспальное одеяло и постельное белье. И еще кучу рамочек, потому что решили повесить в углу, над компьютерным столом, те фотографии, открытки и картинки, которые накопились у нас за все это время. Портрет молодого Трумена Капоте, сидящего на скамейке где-то в Новом Орлеане, снятый в 1947 году Анри Картье-Брессоном. — Стилизованный рисунок быка, привезенный мною из Прованса. — «Голубка Пикассо», ну куда ж без нее. — Леонардо Ди Каприо с лебедем в руках (тот самый снимок, где Энни Лейбовиц как будто бы запечатлела Артюра Рембо, которого Ди Каприо играл тогда в «Полном затмении»). — Ранний рисунок Эгона Шиле, который вполне мог бы послужить иллюстрацией к «Маленькому принцу», потому что на нем мальчик в кудряшках бредет по каменистой пустыне в сторону зрителя. — Открытка с фасадом дома Хундертвассера: на сверкающих серебристых плитках играют солнечные блики. — Нечеткая фотография молодого Альбера Камю: прислонившись к стене дома в алжирском городе Оран, он курит сигарету. — Нечеткие женские ноги, которые Мирослав Тихий запечатлел возле летнего бассейна в Кийове на объектив, сделанный из втулки туалетной бумаги.

Припарковавшись у Патрицианской виллы, мы стали выгружать покупки. Пара, жившая на первом этаже, недавно завела собаку; щенок подпрыгивал за забором, как йо-йо, и Нина не могла от него оторваться. Я распаковал матрас, вынес его на балкон, чтобы он немного проветрился, и, поставив Ten New Songs Леонарда Коэна, принялся собирать из белых трубок конструкцию, на которой мы намеревались спать в течение последующих месяцев.

В инструкции действительно были нарисованы два человечка, но пока запросто можно было обойтись одним. Вскоре вернулась Нина и начала распаковывать свои вещи.

— Я рассказывал тебе, как мы с папой ездили на концерт Коэна в Братиславу?

— Нет, я знаю только, что вы там были, — ответила Нина и пристроила на полке несколько своих книг.

Библиотека пополнилась фолиантом Джеймса Монако «Как читать фильм», сборником интервью с представителями чехословацкой новой волны и книгами, которые я дал когда-то Нине почитать.

— Не помню уже, когда точно это было, но в то лето давали концерты и «Радиохед», и Коэн. Сначала я с Томми и Мартой был в Праге на «Радиохед», а через неделю поехал с папой на Коэна в Петржалку.

Нина собрала картонную коробку и принялась кидать туда свои колготки. Потом прикрыла балконную дверь, потому что соседи снизу что-то готовили в саду на гриле.

Я затянул болт и крутанул державшееся на нем колесико.

— Дело было, кажется, году в две тысячи девятом. Коэн тогда собрал группу и отправился во всемирное турне, в том числе в Прагу и в Братиславу. Мы решили, что поедем в Петржалку — потому, кажется, что папе интересно было посмотреть на Коэна в спальном районе. Мы приехали заранее, припарковали мой старый «фаворит» около какой-то многоэтажки и пошли прогуляться в сторону Дуная. «Ти-Мобайл» устроил на берегу большой парк отдыха: бары с зонтиками от солнца, площадка для пляжного волейбола, искусственные пальмы. Там было не протолкнуться от братиславской золотой молодежи в плавках и купальниках; рядом с высокими бокалами для коктейлей — мобильные телефоны и ключи от машин. Все вокруг казалось каким-то призрачным, потому что повсюду преобладал розовый цвет, — чтобы не забывали, кто здесь спонсор. Мы сели в одном из баров, папа взял безалкогольное пиво, я — колу; фоном ерничало какое-то местное радио. До концерта оставалось целых три часа, и мы коротали время, наблюдая за этой розовой вселенной.

— Забавно, — заметила Нина.

Пока я рассказывал, она устроилась в одном из кресел, закинув ноги на соседнее.

— Это называется «сервис-менеджмент». А что до нас с папой, то мы с ним тогда уже разучились бывать вместе и разговор особо не клеился. Но потом папа переключился на русскую литературу и пустился в довольно пространные рассуждения, что, в общем-то, вполне ожидаемо для такой темы. Те, кто хоть как-то интересуется русской литературой, обычно делятся на сторонников Толстого и Достоевского, но папа рассуждал в основном о Чехове и Тургеневе — их он любил больше. А еще, конечно, Бунина: к авторам рассказов он всегда относился с особым трепетом. Мимо нас сновали девушки в купальниках, их ягодицы были, как сахарной пудрой, присыпаны привозным песком (и никто из нас не упустил это из виду), а папа все нахваливал какую-то повесть Тургенева и советовал ее прочитать. Время текло медленно, как Дунай или там Днепр… Слушай, я не понимаю, куда присобачить эти рейки.

— Тебе помочь? — спросила Нина, не убирая, впрочем, ноги с кресла.

— Может, здесь надо было наоборот, — бормотал я, изучая инструкцию. — О, а вот эту песню Коэн пел на концерте.

— А как тебе сам концерт?

— Отличный. На сцену пригарцевал довольно дряхлый старик в костюме и шляпе и добрых три часа играл, читал стихи, рассказывал что-то, шутил и закончил свое выступление еврейской молитвой и жестом, который в иудаизме означает благословение.

— Значит, вам с папой понравилось?

— Понравилось… — повторил я с некоторой неловкостью, потому что слово это почти ничего не передавало. — Когда видишь человека, которому уже семьдесят пять и который горит любимым делом, это производит мощное впечатление. Кто сейчас на такое способен? Можно ли гореть любимой работой, просиживая целые дни в офисе? Разве что выгорать. Степень его вовлеченности в происходящее была просто поразительной.

— Степень его вовлеченности, — передразнила меня Нина, как делала всякий раз, когда я выражался неестественно.

В дверь постучал наш сосед по квартире и прошел на кухню заварить себе чай. Я же вернулся к инструкции и наконец сообразил, что все собрал правильно. Мы с Ниной закрепили реечное дно на металлической конструкции — теперь оставалось только липучками прикрепить к нему матрас.

Матрас я забыл на балконе. Вместо того чтобы напитаться свежестью, он пропах грилем.

— Значит, будем спать, как у костра, — сказала Нина.

— А главное, мы сейчас выясним, влезет ли куда надо диван, — осенило меня.

— Ты же все промерял?

— В том-то и дело, что он помещался еле-еле.

Диван стоял на ковре посреди комнаты. Мы приподняли его, перенесли на паркет и попытались придвинуть к стене. В итоге нам пришлось потеснить шкаф, так что теперь он вплотную примыкал к дверному косяку и закрывал выключатель, однако же все как-то влезло.

Мы торжественно разложили диван и бросились на него ничком.

— Но если он разложен, — сообразила вдруг Нина, — то нам не пройти ко второму шкафу с зеркалом!

— Ну да, а по-другому никак. Все равно ночью тот шкаф тебе вряд ли понадобится, а утром у нас по крайней мере будет повод собрать диван, — произнес я ободряющим тоном. — Чтобы ты могла добраться до своих трусиков.

— Я их куда-нибудь переложу.

— Зато мы снова будем спать рядом с зеркалом, как в Кракове…

— Ладно, только сегодня я уже не хочу в нем ничего видеть, — заявила Нина и встала с дивана, чтобы постелить постель.

Я решил вынести коробки и полиэтилен в контейнеры возле общежитий, а когда вернулся, Нина была уже в ванной и чистила зубы.

— Ты в душ? — спросила она, прополоскав рот.

— Хочешь первая?

— А можно с тобой? Раз уж я только переехала и здесь новенькая…

Запершись в ванной, мы разделись и задернули за собой шторку в душевой кабине. Нина убрала волосы, чтобы не намочить их, и вдруг обнаружила, что забыла достать гель для душа.

— Мы будем пахнуть, как близнецы, — сказала она, пока я мылил ей спину своим гелем.

Мы редко принимали душ вместе, но когда такое случалось, минуты, проведенные там, по-моему, сближали нас даже больше, чем занятия любовью. Наши стоящие тела как будто бы делались еще обнаженнее, они в полной мере испытывали силу гравитации, и невозможно было скрыть охватывавшего нас легкого возбуждения. Мы прижимались друг к другу в тесной душевой кабине, вода, льющаяся сверху, прокладывала на нас тропинки, перескакивала с одного тела на другое. Нина намылила мне плечи, грудь и живот… а потом замерла в нерешительности. Могут ли люди касаться чужих гениталий вне сексуального контекста? Как избавить близость от сладкой тирании вожделения? Нам обоим казалось глупым оставлять без внимания половые органы, но одновременно мы испытывали некоторое неудовольствие и неловкость. Так бывает, когда оказываешься за кулисами театра, в актерской гримерке, где два главных персонажа любовной драмы устало смывают грим, уже не пытаясь ничего изображать.

Мы выбрались из душевой кабины. Зеркало над раковиной успело запотеть, и Нина вывела на нем пальцем: Яник и я живем теперь в Брно!

Наконец мы проскользнули обратно в нашу комнату с разбросанными повсюду вещами — день был долгий и на уборку сил уже не оставалось. Соседи закончили наконец возиться с грилем, и мы, выйдя на балкон, присели ненадолго на наш старый белый диван. Он не раз мок под дождем, не раз высыхал на солнце, и эти циклы оставили на нем множество серых пятен, так что он сделался совсем пегим. Мы держали его в углу, увитом диким виноградом, в солнечные дни отбрасывавшим на балкон ажурную тень. Нина положила голову мне на колени, ее ночная рубашка чуть задралась, ненадолго оголив низ живота. Леонард Коэн, старик в костюме и шляпе, пел в пустой комнате, зовя нас и предостерегая:

В то лето Нина часами просиживала возле окна за длинным деревянным столом, разложив перед собой бумаги, папки и методички. Учеба редко приносила ей истинное чувство удовлетворения, поскольку шла вразрез с ее непосредственностью, благодаря которой Нина овладевала миром, не нуждаясь в конспектах, тезисных планах и черновиках. И тем не менее она старалась побороть свою натуру. Еще в июне ее приняли в киноведческую магистратуру в Брно, но начать учебу она могла, только сдав в Оломоуце бакалаврские экзамены по богемистике. С чешской литературой у Нины проблем не было, но вот с лингвистикой она мучилась, а главное, понимала, что за три года у нее сложилась на кафедре определенная репутация. Нина была слишком яркой и слишком задиристой, и некоторые преподаватели не могли ей этого простить. Из двадцати человек, сидевших в аудитории, все запоминали именно ее — мы ведь с ней именно так и познакомились.

Я уезжал в Высочину, где в выходные намеревался заняться редактурой своего романа, а Нина должна была остаться в Брно и спокойно готовиться к экзамену. Вещи были уже собраны, и я подошел к Нине, чтобы попрощаться, но она опрокинула меня на диван, улеглась сверху и отказалась вставать. Она была грустной и заметно уставшей — такой я ее еще не видел. Когда ей бывало плохо, она пыталась справиться с этим самостоятельно и выглядела скорее сердитой. Сидящая внутри нее Барбарелла считала, что искать сочувствия, изливать душу или там плакаться в жилетку — значит проявлять слабость. Но теперь, похоже, до слез было недалеко.

— Что случилось? — спросил я, гладя ее по спине.

— Я не хочу оставаться одна, — шепнула она. — Я не справлюсь.

— Ты про учебу или про одиночество?

— Про то и про другое. Я не могу быть одна, когда мне надо с утра до вечера только и делать что зубрить. Давай ты никуда не поедешь и мы вечером пойдем искупаться, а потом поужинаем где-нибудь в центре.

Я посмотрел на голубую афишу «Чудес» Аличе Рорвахер. Мы с Ниной недавно видели этот фильм в кино, и он нам так понравился, что мы украли афишу и повесили ее над диваном. На ней было нарисовано женское лицо, по которому ползают пчелы, причем одна из них вылезала прямо изо рта, как будто внутри у этой женщины был улей.

Тем вечером мы прошлись по нашему тихому району с низкими домиками и ухоженными палисадниками до ближайшего летнего бассейна, и там Нина смыла-таки с себя все напряжение. Ей хватило нескольких гребков, чтобы разогнать застоявшуюся кровь и снова стать собой.

Завернувшись в полотенца, мы сели на шезлонги. Вокруг никого не было, только в бассейне плавали еще несколько человек.

— Я и представить себе не могла, что однажды буду жить с кем-то, — сказала Нина. — Я думала, мне нужна абсолютная свобода.

В тот вечер нам удалось развеять грусть и сомнения, но в скором времени им предстояло вернуться: Нина не сдала госэкзамен по богемистике, так что в начале осени перед ней открылась пустота.

Я с нетерпением ждал выхода из печати своей «Истории света», а Нина тем временем переживала, что у нее вообще ничего не выходит.

После Нининого экзамена мы думали отправиться вместе с ее родителями и прочей родней в Тоскану — они еще в конце зимы забронировали там домик в горах. Я и Нина предвкушали, как снова окажемся в тех местах, где два года назад мы окончательно полюбили друг друга. Нина даже достала «Тоскану», наш путевой дневник, который я ей подарил, и долго листала его перед сном.

Хотя Нина экзамен и не сдала, на наших планах это никак не сказалось, но вот сама она впала в странное, непривычное расположение духа. За день до отъезда мы сидели с ней на кухне и обсуждали Тоскану — куда бы мы хотели снова съездить и что такого важного мы в прошлый раз пропустили, — и Нина упомянула, что ее дяде не терпится повидать грудастую официантку, которую он в прошлый раз встретил в каком-то тосканском городке.

— Значит, сходим посмотрим на нее вместе с ним, — сказал я.

Обычно Нина в таких случаях отвечала что-то в духе: а я тогда попрактикуюсь за барной стойкой в итальянском, и мы еще поглядим, кто на кого произведет большее впечатление — ты с дядей на официантку или я на бармена. Но в этот раз Нина посмотрела на меня пустыми глазами, которые вдруг словно лишились своего блеска, и вышла из кухни.

Я посидел немного в одиночестве, а потом тоже отправился в комнату.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ясно. А почему ты сердишься?

— Я не сержусь.

— Неужели? Но при этом ты вышла из кухни и перестала со мной разговаривать.

— Да? А сейчас я, по-твоему, что делаю? — парировала Нина. — Разве не с тобой разговариваю?

— Нина…

— Что? — спросила она, выйдя в прихожую и начиная обуваться.

— Ты куда-то уходишь?

— На улицу, — заявила она. — Мне надо кое-что купить.

Я схватил ее за руку.

— Может, попробуем для начала объясниться?

— Сомневаюсь, что ты меня поймешь.

И она, вырвавшись, сбежала по ступенькам и хлопнула входной дверью с окном-иллюминатором.

Я понял, что мои слова ее задели. Грудь для Нины была не только чувствительной частью тела, но еще и чувствительной темой. Что до меня, то я воспринимал ее грудь чисто по-мужски: она вызывала во мне трепет, будила желание, я с удивлением наблюдал за ее изменениями в зависимости от цикла и мечтал, что она на веки вечные останется такой, как сейчас, хотя, конечно, понимал, что этому не бывать. Когда Нина примеряла бюстгальтеры, я пытался угадать, какой у нее сейчас размер чашечек — С или D, а когда прикидывала, не пора ли отказаться от гормональных контрацептивов, я сначала спрашивал, как это скажется на ее груди, и только потом — как это поможет избежать рисков для здоровья, которые и заставляли Нину сомневаться. Неудивительно, что разговор про отмену контрацептивов бесил ее особенно.

Вернулась Нина примерно через час — я услышал, как в прихожей она сбросила с ног туфли. Когда она вошла в комнату, я сразу заметил, что ее настроение лучше не стало.

— Ты нашла, что хотела?

В ответ она покачала головой.

Пока Нины не было, я начал паковать чемодан, поэтому диван оказался завален моей одеждой. Нина сгребла ее в кучу и уселась с книжкой рядом.

— Ты не знаешь, там выдают полотенца или нужно брать свои?

Я всегда так поступал во время конфликтов: упрямо делал вид, что ничего не произошло, пока для этого существовала хоть малейшая возможность.

— Не знаю, — ответила Нина, даже не взглянув на меня.

— А ты не будешь складывать вещи?

— Потом.

Я собирал чемодан, и во мне постепенно копилась злость. Нам завтра ехать в Тоскану, а она тут устраивает сцены из-за какого-то пустяка! Ведь я же просто пошутил!

— Какой ты хочешь взять крем от солнца?

— Я свой потом положу.

— Ну зачем нам брать два крема?

— Тогда не парься.

Я сел рядом с ней на диван и взял ее за руку. Нина, перестав читать, отвернулась. Ссорились мы редко, но уж если ссорились, то всегда происходило одно и то же: Нина застывала, замыкалась в себе, и я буквально выдалбливал из нее слова, точно куски льда.

— Меня уже достали твои идиотские комментарии! — выпалила она наконец. — Иногда твое отношение меня просто поражает. Вообще-то я иронизировала над дядей. Едет в Тоскану, чтобы полюбоваться на чьи-то сиськи! А ты реагируешь в его же духе — дескать, давай тоже сходим на них поглазеть!

Нина резко встала с дивана и принесла из кладовки свой чемодан. Шлепнув его об пол, она стала бросать в него вещи.

— Ты можешь на меня хотя бы посмотреть, чтобы я мог перед тобой извиниться?

Нина подняла на меня взгляд, но тут же стремительно отвела его. Помимо Барбареллы и других персонажей, которые лишь иногда вступали в игру, внутри Нины сидела та, кого я называл Снежной Королевой. Каждый раз, когда доходило до ссоры, ее словно пожирал колючий холод, делавший ее несгибаемой, точно замороженной. Она явно не нуждалась ни в каком примирении, и это приводило меня в безумное отчаяние. Во время ссор Нина верила только охватившим ее чувствам.

Следующие несколько часов мы осторожно обходили друг друга стороной, но вечером столкнулись в ванной. Я, как всегда, посмотрел на нее в зеркало, но она опять быстро отвела глаза.

В тот момент во мне что-то лопнуло. Я что, прокаженный, от которого можно заразиться через один-единственный взгляд?

Я был сыт всем этим по горло. Я размахнулся, чтобы ударить ее, но в последнюю секунду направил руку на держатель для полотенец. Сорвав их на пол, я выломал держатель из стены и швырнул его в ванну.

— Твою мать! — заорал я. — Ты долго еще собираешься не смотреть на меня?

Нина бросила на меня изумленный взгляд. Я пулей вылетел из ванной, рухнул на ковер и стал колотить по нему кулаками.

А потом истерично разрыдался.

Именно так я поступал в детстве, когда родители ругались, запершись в ванной, и я не был уверен, что они выйдут оттуда живыми.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем в комнате появилась Нина. Поглядев, как я извиваюсь на полу, она осторожно, словно над раненым зверем, который может укусить, наклонилась надо мной и, увидев, что я уже не опасен, попыталась меня унять. Слезы вперемешку с соплями текли у меня по подбородку, и Нина потрясенно подавала мне один бумажный платок за другим.

Скорее всего как раз тогда было самое время признать, что мы — это не только то, что нам в себе нравится. Мы могли бы позвать своих демонов к столу и разделить с ними трапезу. Но нас слишком часто считали образцовой парой, и мы позволили себе впасть в сладкое беспамятство.

Именно тогда и началась наша настоящая жизнь на Буги-стрит.

Во-первых, Нине нужно было найти работу. Она в свое время прошла полугодовой курс для преподавателей йоги и теперь обращалась поочередно в разные брненские йога-центры с вопросом, не нужны ли им новые тренеры. Был момент, когда казалось, что Нина займется продажей картин богачам, лишенным вкуса, потом она сходила на несколько собеседований ради того, чтобы занять одну из бессмысленных административных должностей, и наконец решила обойти брненские кофейни, чтобы получить хотя бы временную подработку. Ей нравилась «Поднеби», но там никто не требовался; все вроде бы шло к тому, что Нина будет официанткой в «Фальке», который больше всего напоминал полюбившиеся нам краковские кофейни, однако в итоге ее взяли в бистро «Франц», хипстерское заведение с приличным кофе, богатым выбором чизкейков и блюдами из фермерских продуктов. Там работали студенты и студентки соседнего филологического факультета и всяких творческих вузов, с которыми Нина быстро нашла общий язык, почувствовав себя за радужной барной стойкой как рыба в воде. Владелец проникся к Нине симпатией, что ни для кого (кроме, разве что, оломоуцкой кафедры богемистики) не составляло особого труда, и, намереваясь спустя несколько месяцев открыть еще одну кофейню во дворе Моравской галереи, очень на Нину рассчитывал.

Что до меня, то я жил своим романом, ездил в Прагу на съемки телепередач, а чуть позже начал вести курсы писательского мастерства в Литературной академии. Вместе с Петрой и Яной, тоже работавшими в академии, мы задумали основать новую писательскую организацию[69].

Где-то в конце зимы «История света» попала в список номинантов на премию «Магнезия литера» — вместе с папиным сборником рассказов. Отец и сын померятся силами… — писали на одном из новостных сайтов. На самом деле мы не только не собирались мериться силами, а, напротив, очень радовались друг за друга, хотя обычно не обсуждали между собой свои книги и за воскресный обед садились не как писатели. Мы вообще старались обходить тему писательства стороной и никогда не обменивались своими неопубликованными текстами. Наши книги обитали в иных мирах, и мы наведывались туда как всего лишь чуть более подготовленные читатели.

Писателей могут связывать духовные узы, но не кровное родство.

О своей номинации я узнал, сидя в вечернем поезде, идущем из Праги в Брно. Я переместился в вагон-ресторан и весь остаток пути провел там. Когда поезд проезжал Хоцень, я вспомнил Владимира Микеша, у которого пару лет назад брал в этом городе интервью. Микеш рассказывал мне, что, переводя «Божественную комедию», он вставал летом ни свет ни заря и отправлялся на велосипеде в лес. Крутя педали, он улавливал ритм дантовских терцин, а потом садился за работу. Еще он объяснял мне, что, согласно Мерло-Понти, у разных людей разная кинетическая мелодия, которая проявляется в их дикции, движениях и жестах, и что мелодия Данте до сих пор слышна в «Божественной комедии», хотя он умер много веков назад. Микеш говорил о текстовой проксемике, дистанции между автором и читателем. Данте, по его словам, не подпускает читателя ближе, чем на полтора метра («вот как мы сейчас сидим»), но всегда общается с ним на равных, в отличие от вульгарно-льстивого Боккаччо или от Пазолини, который от читателя и зрителя разве что не отмахивается.

А еще Микеш тогда сказал мне: «Что угодно можно выдержать, если это можно рассказать».

Мы с Ниной с головой погрузились в открывавшийся перед нами мир и расплачивались за это тем, что порой виделись только утром и вечером. Когда Нина работала в бистро в вечернюю смену, она приходила домой около полуночи. Я прислушивался в тишине к шуму ночных автобусов, едущих по проспекту из центра, и гадал, вышла ли сейчас Нина на остановке в нескольких десятках метров от Патрицианской виллы или нет. Часто мы встречались лишь в кровати и засыпали прежде, чем успевали рассказать друг другу о событиях прошедшего дня.

Если у нас еще оставались силы, мы занимались любовью: страсть, быстро промчавшись по нашим телам, выбрасывала нас, опустошенных, на берег ночи.

Мой роман «Магнезию литеру» в итоге не получил, зато в качестве компенсации был удостоен других премий и быстро превратился в своего рода туристическое агентство. В начале июля я ненадолго уехал в Париж по литературной стипендии. Меня заверяли, что в моей скромной комнатушке под самой крышей жил когда-то Артюр Рембо — впрочем, это говорили и про множество других тесных парижских каморок с плесенью на стенах. Я ездил по Парижу на велосипеде и быстро понял, что этот город — игра, рассчитанная на двух или более игроков, и в одиночку я мало что способен здесь предпринять. В первый свой вечер я взял дорогой билет на баховскую Мессу си-минор, которую исполняли для туристов в Соборе Парижской Богоматери, а следующие вечера провел в баре, где транслировали матчи Уимблдона, и вместе с остальными туристами болел за Роджера Федерера.

Жаль, что со мной в Париже не было Нины, но я, по крайней мере, купил ей белое платье на Елисейских полях и чулки в «Галери Лафайет».

Если не считать матчей Уимблдона и торговых центров, то в основном я проводил время на кладбищах. Больше всего мне нравилось ходить на Монпарнас. Надгробие Жана-Поля Сартра и Симоны де Бовуар было усеяно камушками и поцелуями — я живо представлял, как студентки философии извлекают из сумочек тюбики помады «Буржуа» своих любимых оттенков, жирно красят губы, чтобы оставить след, и сосредоточенно целуют могильный камень. Я не стал участвовать в этом ритуале, но, обнаружив неподалеку лес карандашей, растущий в большом цветочном горшке на могиле Маргерит Дюрас, не удержался и тоже засадил туда свой карандаш. Однако я никак не мог найти могилу, ради которой, собственно, сюда и пришел. Отыскав глазами скопления туристов, я двинулся в их сторону, но набрел на Сержа Генсбура. Неподалеку от его могилы я заметил женщину в белом комбинезоне: за спиной у нее висели большие баллоны с химическим раствором для чистки надгробных плит. Я решил, что этот ангел будет из местных, и действительно: дорогу к белоснежной могиле Хулио Кортасара он указал мне правильно. Надгробие было густо исписано фломастерами, поверх неумелого рисунка с прыгающим человечком лежала засохшая роза; тут же серьги, кольца, затушенные сигареты и множество использованных и промокших билетиков на метро. Я сразу понял отсылку: мы с Ниной очень любили рассказ Кортасара «Рукопись, найденная в кармане», где герои играют в игру, катаясь по линиям парижского метро.

В Барселоне и Мадриде мы уже оказались вместе. Совершали променады по Рамбле, впадающей в море, поссорились на площади, пахнущей канализацией, и снова помирились на другой площади, где были пальмы и попугаи. Забронировали экскурсию в Саграда Фамилия, и Нина с одного конца храма прислала мне в другой сообщение, которое я так и не удалил: Я бы хотела одеваться, как храм Гауди. Естественность, природа, бог, человек, очистившийся от злобы, с которой он столкнулся в мире. Одеваться для себя и как бы невзначай для других. Безумие красок как часть преобладающей белизны. Все еще находясь под впечатлением от сказочного храмового интерьера, мы переместились на скоростном поезде в Мадрид: шестьсот километров за два часа и далекий солнечный закат. На следующее утро я встречался с испанскими издателями в небольшом книжном магазине, а день у меня оказался свободен. Мы гуляли по этому пышному городу, а потом, устав от его проспектов, отправились в парк Ретиро и взяли там напрокат лодку. Как раз тогда на Франкфуртской книжной ярмарке объявили лауреатов Премии Евросоюза по литературе и у меня в кармане зажужжал телефон. Я передал весла Нине, и она тут же врезалась в лодку с японскими туристками. Вечером мы пробежались по Прадо, почти так же быстро, как троица из «Банды аутсайдеров» Годара — по Лувру. На улице похолодало, Нина покрылась гусиной кожей, и когда ночью мы занимались любовью в квартире при Чешском посольстве, ее несколько дней не бритый лобок напоминал кожуру крыжовника и был таким же вяжуще-сладким.

На следующий день мы забрели в какую-то церковь. Наши взгляды пробежали вверх по колоннам нефа, и мы не сговариваясь направились по проходу к алтарю. Нас обоих вдруг посетила одна и та же мысль: все это похоже на свадьбу. Мы посмотрели друг на друга — Нина дико раскраснелась, а я расхохотался.

Через месяц я поехал в Брюссель — опять один, разве что с другими лауреатами. Я остановился в отеле, который напоминал мне тысячеэтажный дом, и почти из него не выходил. По утрам я завтракал внизу в просторном ресторане — соседние столики занимали молодые мужчины в идеально сидящих костюмах, и я говорил себе, что если бы в свое время не метался, то был бы сейчас одним из них. Церемония вручения премии проходила 18 ноября 2014 года, спустя чуть больше четверти века после Бархатной революции. В своей речи я вспомнил Вацлава Гавела. После моих слов especially in comparison to our current president[70] зал, полный представителей разных европейских организаций, зашумел, а потом раздались аплодисменты. Впрочем, сорвать их было не слишком сложно: слабоумные выступления Милоша Земана уже повсюду вызывали отвращение.

Мы с Ниной ездили по крупным европейским городам, но мне все равно казалось, будто им никогда не сравниться с теми, в которых мы с ней живем. Меня не покидало чувство, что самое важное происходит дома, а не в поездках. Я никогда не понимал те миры, которые невозможно сделать глубоко личными: я хорошо разбирался в близком, не умея сориентироваться в далеком. Я был страж, а не захватчик.

На нашей Буги-стрит в ту пору случилось еще одно событие: Нина устроилась работать моделью.

Предложения от разных модельных агентств она получала, сколько я ее помню, но всегда отвечала на них отказом. Она вела собственную борьбу со стереотипами, касавшимися красивых женщин, и было понятно, что, став моделью, она только усложнит себе жизнь. Но на этот раз прямо на нашей улице рядом с ней затормозила машина, и, несмотря на всю подозрительность происходящего, Нина взяла визитную карточку, протянутую в опущенное окошко неким мужчиной, а потом пришла по указанному в ней адресу. Возможно, свою роль сыграло здесь то, что студенческая жизнь закончилась и Нинины расходы возросли. А может, она просто проявила готовность воспринять это как игру. С агентством, в котором работал тот незнакомец, ей договориться не удалось — исключительно потому, что в бистро «Франц» ее успела завербовать сотрудница более престижного модельного бюро в Праге.

«Госы по богемистике ты не сдала, зато стала Bohemia Model»[71], — осторожно подшучивал я над ней, стараясь особо не давить на больное место.

Теперь Нина тоже регулярно ездила в Прагу — на кастинги. Накануне ее первой поездки мы соорудили из двух высоких ламп и белой рулонной шторы домашнее фотоателье, чтобы Нина могла попрактиковаться в позировании. Взяв зеркалку, я принялся щелкать затвором со скоростью спортивного фоторепортера, снимающего конные скачки, но потом, просматривая снимки на дисплее, испытал некоторое разочарование.

— Покажи, — попросила Нина, и мы продолжили просмотр вместе. — Ну, мне кажется, для «Браво»[72] сойдет.

— Давай лучше попробуем сняться на обложку какого-нибудь нормального женского журнала.

— Нормальных женских журналов в природе не существует.

— Ну, я имел в виду, например… «Марианну»[73].

— «Марианну», значит? Будет тебе сейчас «Марианна»! — заявила она с легкой угрозой в голосе и скрылась в ванной.

Когда позднее Нину стали снимать профессионалы, им удавалось сделать из нее кого угодно. Однажды они соорудили на ее голове афро цвета металлик и размером с небольшой декоративный куст, так что Нина выглядела, как экспонат из «Фабрики» Уорхола. В следующий раз она превратилась в элегантную ассистентку лондонской продюсерской компании с офисом в Сохо, потом — в патронессу рок-фанаток. Иногда она возвращалась домой, не успев принять свой цивильный облик, что вызывало во мне невероятное смешение чувств — от грусти и смятения до желания.

Нина вышла из ванной в изящном платье цвета дижонской горчицы, опоясанная тонким ремешком в «гусиную лапку». Она иначе убрала волосы, тронула губы блеском, сделала что-то с глазами. Кривляния полоумного подростка сменились плавными телодвижениями, как если бы Нина с японского вдруг переключилась на французский.

Сцепив ладони на затылке, она выставила вперед локти и подбородок.

Чуть склонила голову, приоткрыла губы и посмотрела в объектив загадочно-томным взглядом.

Расстегнула верхнюю пуговицу платья, мечтательно повела глазами…

— Гм, думаешь, в «Марианне» на такое согласятся? — спросила Нина, рассматривая кадр, на котором она моргнула и выглядела так, как обычно и выглядят на фотографиях моргнувшие люди.

Напоследок Нина вышла из ванной в купальнике и в своих единственных туфлях на высоком каблуке. Я решил для разнообразия снять ее на видео, но она уже устала, а усталость обычно проявлялась у нее в том, что она начинала дурачиться. Нина встала перед объективом, ссутулилась, поковырялась в носу и заговорила с пародийным акцентом:

— Хеллоу, айэм Нина. Айэм твентисри, ноу, твентифо йерс олд энт айэм чек. Зис из май бади. Ду ю лайк май бади?

— Оф корс! — воскликнул я, продолжая снимать.

— Энт ду ю хэф мани?

— Йес, ай хэф.

— Бат ду ю хэф мэни оф ит? Ай мин мач?

— Хани, ай эм рич эз бич.

— Грэйт, ю ар май бой. Соу, ай эм блонд энт ай хэф вери найс гёрлиш лук. Ю кэн чек ит. Зис из ит, — она посмотрела в объектив. — Энт ай кэн поус фор ю лайк зис — энт зис — энт зис — энт олсоу зис. Оу, мит май баток. Зис из дженуин чек баток, ван хандрид пёрсент нэчурал.

— Рили?

— Ю кэн бет он ит. Южуали ай сит он ит бат ит из малтифанкшенл. Фор икзампл ю кэн воч он ит он зе стрит. Ор ю кэн слэп ит. Лайк зис. Ор ивен литл мор хардр, — она еще раз шлепнула себя по заднице. — Энт ай вуд лайк ту сэй зет май эдвэнтадж из зет ай хэф ноу хайр эдьюкейшн. Соу ю кэн би вери нэчурал виз ми. Ай мин ноу интелекчуал балшит.

— Ю мин лайк джендр ишьюз?

— Свитхарт, ай фил ай кэн би тотэли оупен виз ю: ай хэф эпсолютли ноу джендр — ай хэф оунли секс, — заявила Нина, едва сдерживая смех. — Свитхарт, ду ю вонт ми ту шоу ю май секс нау?

— Мэйби э литл бит лэйтр…

— Оукей. Соу лет ми джаст мэншн зет май секс из олвейс вери вайлд энт вет энт лауд. Соу айэм сендинг ю зис рикорд, соу ю кэн консидер май бади фром ол зе сайдс[74]…

После этого Нина послала в объектив воздушный поцелуй, а потом показала задницу. Хорошо еще, что трусы с себя не сдернула, хотя ее выступление и без того можно было расценивать как перформанс. За него в соответствующей мастерской брненского факультета изобразительных искусств она вполне могла бы получить титул бакалавра. Только нужно было приписать что-то вроде:

Стоял октябрь, было уже довольно холодно и ветрено. Мы вышли к краю равнины, над нашими головами плыли по небу кучевые облака, похожие на свежеубранный хлопок. Казалось, все вокруг постепенно приходит в движение. Я огляделся по сторонам; облака, бегущие над взъерошенной местностью, как будто едва заметно мерцали. Опустившись на скамейку под старым, чуть таинственным дубом, я засмотрелся на траву, растущую у моих ног. Стебли ее тянулись вверх, словно в каком-нибудь документальном фильме о природе, снятом в режиме замедленной съемки. Клочок земли под ногами походил на джунгли Амазонки, увиденные из окна вертолета; трава, извиваясь, устремлялась вверх и как будто молилась мне, стараясь зацепиться за мой взгляд.

Мне так хотелось показать это Нине, но я понимал, что она ничего не увидит. Она была рядом только для того, чтобы присматривать за мной. Я показывал пальцем на траву и смеялся в голос.

Я взял, нет, схватил Нину за руку, и мы двинулись вперед, пересекая равнину, пересекая это бушующее море. Спустя какое-то время вещество словно бы прожгло физические ощущения и просочилось на уровень эмоций, смех незаметно сменился угрызениями совести, взвизги перешли во вздохи, а потом и во всхлипы. Я смотрел на Нину, и по лицу у меня текли слезы. Вот только передо мной стояла не Нина, а Ева, моя первая большая любовь, и я чувствовал себя обязанным сказать ей все, о чем не смог сказать раньше, — что я полностью израсходовал на нее свои детские запасы чувств, которые хранились у меня на спорожиро[79], какое смешное слово — спорожиро, откуда оно тут взялось, выведите его вон; я пришел к тебе, похожий на чистый лист бумаги, а ушел весь исписанный и исчерканный; нет, я знаю, что ты в этом не виновата, мы оба в этом не виноваты, просто оно отдается в нас, как в гулких трубах, — примерно так говорил я Еве, когда Нина вдруг удивленно спросила:

— Ты же сейчас не со мной разговариваешь, да?

— Я знаю, что это ты, — ответил я, коснувшись ее волос, и волосы, которые я трогал, были волосами Евы.

Уголком сознания я понимал, что принял ЛСД, что на самом деле передо мной Нина, но одновременно мне казалось невероятно забавным, что рядом со мной стоят обе женщины, которых я любил без оглядки (тоже то еще словечко), две в одной, и мне хотелось крепко обнять их обеих. По щекам у меня текли слезы, с каждой минутой становилось все легче, и я продолжал исповедоваться перед ними обеими, шепча в их общее ухо, в их общее лоно, что нам нужно было через это пройти и что мы не должны держать зла, ведь только так и можно любить в нашем мире — прощать, еще даже не успев причинить друг другу боль, подобно тому, как, сверля белую стену, одновременно включают пылесос, чтобы она не запачкалась кирпичной пылью; да, это и есть «мир красной пыли» — так в корейском буддизме называют нашу вселенную, говорил я, смеясь и утирая слезы. Вытянув руки, я положил их им обеим на плечи и, внимательно разглядывая их лица, поразился до глубины души: почему я раньше не замечал, насколько они друг на друга похожи — Ева на Нину, а Нина на Еву, похожи как две капли воды; в то же время остатки моего обычного «я» где-то на полях сделали приписку, что проекция не ошибка восприятия, а его основа.

— Прости, я знаю, что ты — это ты, — заверил я Нину.

Я взял ее за руку и стиснул ее ладонь так, как я всегда это делал, когда хотел убедить Нину в чем-то без слов; сжимая ее ладонь, я двинулся вместе с ней вперед через равнину… правда, на самом деле мы скорее петляли, поворачивая, куда мне вздумается; я вдруг понял, что погода, похоже, переменилась, и неожиданно ощутил холод и ледяной ветер, но ветер этот дул не с севера и не с юга, не с запада и не с востока, это же ветер вселенной, осознал я, а мы всего-навсего два крошечных семечка, которых гонит вихрем по космическим просторам, где не за что ухватиться, только друг за друга, и это осознание было настолько ярким, что из глаз у меня опять брызнули слезы; Нина, мы всего лишь два семечка, которые могут оказаться где угодно, но никогда не окажутся дома, поэтому родители дали нам хотя бы имена; нет, даже забавно, с каким упорством мы пытаемся с помощью слов сопротивляться миру, мы налепили повсюду светящиеся таблички, чтобы он не пугал наше боязливое «я» слишком сильно, упаковали его, как в картонные коробки, в понятия, но теперь эти таблички срывает ветром, а коробки со смятыми углами волочатся вместе с нами по бесконечной равнине.

Неожиданно я понял, что в действительности имя — это ничто, пустота. Нина — это ничто, Ян — ничто, я — ничто. Я ничего не значу, я пустой сосуд, пустой коридор с выломанными дверями, коридор, в котором шуршат принесенные ветром осенние листья, и это, meine Damen und Herren, и есть та самая пресловутая индивидуальность, вы только послушайте, как она шуршит, шуршит со сцены. Все это я сообщал Нине одним-единственным пожатием — она должна была меня понять, ведь между ее рукой и моей рукой теперь не было почти никакой разницы, я держал за руку сам себя, да нет же, не себя, именно что не себя, я держал то же самое, тождественное, и как только я это понял, я испытал огромное облегчение, словно человек, десятилетиями страдающий от запора и наконец испражнившийся; мы все страдаем от хронического ментального запора, снова отметил я на полях и лег на студеную землю, чувствуя благотворное опустошение. Мне только было досадно, что Нина не ложится рядом со мной, хотя я хлопал ладонью по траве, приглашая ее, мне хотелось, чтобы мы лежали там вместе, как в гробу, заваленные глинистым небом, успокоительной пустотой вселенной, как Генрих фон Клейст и его возлюбленная, вместе покончившие с собой, — вот какая прекрасная картина неожиданно возникла у меня в голове.

Я вскочил на ноги, но прошел только пару метров — меня будто сразило ударом плашмя, и я опять опустился на колени. Где-то внутри затылка все мои чувства словно сплелись воедино, точно цвета, вновь поглощаемые светом, пучок которого меня как раз и нокаутировал. Я одновременно ощущал и непритворное удивление, и острую жалость, и глубокий стыд; я испытывал смятение, рыдал, ловил ртом воздух, прижимался лбом к земле, цеплялся ногтями за влажную глину. «Как мы могли об этом забыть?» — вопрошал я себя. «Как мы могли об этом забыть?» — причитал я. «Как мы могли об этом забыть?» — спрашивал я у Нины. «Как мы могли об этом забыть?» — шептал я в глину. Как мы могли забыть о главной истине этого мира, которая вернее, чем наличие носа между глаз, вернее, чем дважды два четыре, вернее, чем сама уверенность? Одно-единственное единство, отметил я на полях, существует лишь Одно-Единственное Единство.

Прошел час, может быть, два — я давно перестал замечать что-либо, кроме Нины; Нина — вот гавань, куда я могу вернуться, что бы ни происходило, правда, не происходило уже ровным счетом ничего, нечему было происходить; я стоял на коленях на студеной земле и униженно лил слезы, будто сея их в глину; минуты бежали, а я по-прежнему стоял на коленях, безвольно и безропотно прижимаясь лбом к земле, — а что еще остается человеку, который внезапно понял, как глубоко он ошибался в самом главном, как глубоко он ошибался еще даже до того, как научился различать истину и ложь, добро и зло, красоту и уродство, и прочее и прочее; что еще остается человеку, который только что изведал первородный грех. Как мы могли забыть об этом? Одно-Единственное Единство.

Впереди было Рождество, которое мы впервые собирались провести вместе. До сих пор мы уезжали в Сочельник каждый к своим родителям и встречались лишь спустя несколько дней — как правило, в Поличке, где зима была настоящая. На этот раз мы решили, что в Сочельник тоже будем вдвоем: сами приготовим праздничный ужин, подарим друг другу подарки, а потом отправимся в пассаж «Альфа», где брненская богема обычно распевает «Рыбовку»[80], все пьют рождественский пунш и любезны друг с другом, как никогда. А потом мы могли бы пойти на ночную службу в костел Святого Августина на Крави-Горе или в храм Святого Иакова. Нина была бы одета в теплый пуховик, который мы купили ей перед поездкой в Краков, шапку с рожками и рукавицы, но все равно, стоя в костеле, как обычно совала бы руку в тепло моего кармана.

Однако за две недели до Рождества Нина, вернувшись домой, заявила, что у меня зависимость от порно.

Я сидел за компьютером и против обыкновения не вышел встречать ее в прихожую. Появившись на пороге комнаты, Нина произнесла ту самую фразу, как бы подводя итог долгим подсчетам, занимавшим ее в последнее время.

О порнографии мы говорили уже не раз. Нину раздражало, что я смотрю эти видео, и, похоже, она настолько далеко зашла в своих подозрениях, что решила, будто бы, оставшись дома один, я только этим и занимаюсь.

Наверное, тут были замешаны и иные причины. Порой мы корили друг дружку за недостаточную нежность в постели. Мне казалось, что из всех моих девушек Нина наиболее прямолинейна в сексуальном плане, а у нее возникало ощущение, будто я веду себя с ней, как мачо. Сложность состояла в том, что ни один из нас не мог с уверенностью сказать, нравится ему такое поведение партнера или решительно не нравится; последнее, впрочем, точно не было правдой. Нина воплощала сексуальные мечты большинства мужчин благодаря не только тому, как она выглядела, но и тому, как вела себя в постели. У меня, конечно, не было причин исключать себя из этого большинства, но со временем я стал осознавать, что мне чего-то не хватает. Игривости? Нежности? Видимо, Нина тоже чувствовала что-то подобное: ее распаляло, когда я в два счета овладевал ею, ей нравилось, когда я не мог успокоиться, пока ее не трахну, — но одновременно в ней, судя по всему, копилась грусть, чем-то похожая на мою. Мы были нежны друг с другом во время прогулок, ужинов, разговоров — когда угодно, но только не в постели, где мы пожирали один другого, как два каннибала. Мы вставали под водопад, позволяя струям хлестать нас по плечам, мы полностью отдавались на волю природе, которая демонстрировала свою силу и абсолютную власть над нашими телами.

Природе? Похоже, со временем у Нины сложилось ощущение, что дело не в одной лишь природе. Мы стали вести разговоры о порнографии, о стереотипах, об эксплуатации женского тела и тому подобном. Все было бы хорошо, если бы эта оживленная интеллектуальная дискуссия происходила на семинаре по гендерным исследованиям, но мы-то обсуждали взаимоотношения внутри пары.

Все было бы хорошо, если бы речь шла о некоей абстрактной паре, а не о наших с Ниной отношениях.

Когда Нина, вернувшись домой, произнесла ту самую фразу, меня взбесило, что она опять взялась за свое.

— Зависимость? — повторил я обиженно. — И с чего же ты это решила?

— Ты смотришь его безостановочно. Знаешь, что мне это не нравится, и все равно смотришь.

— Я смотрю его не безостановочно, а иногда. Зависимость — это другое. Я что, отменяю встречи с друзьями и забиваю на работу, только чтобы остаться наедине с компьютером? Или, может, потерял к тебе интерес? Мы уже раз десять об этом говорили: почти все хотя бы иногда смотрят порно. По-твоему, у каждого из них теперь зависимость?

— Ты смотришь его слишком часто, — ответила Нина, — и на тебе это сказывается.

— А что, блин, такое «слишком часто»?! Тебе-то откуда знать, как часто я его смотрю? Слушай, может, не будем сегодня об этом?

— Думаю, что будем, — произнесла она спокойным голосом.

В отличие от меня, Нина подготовилась к нашему разговору.

— Тогда для начала объясни мне, чем это тебе так мешает, — заявил я, скрестив руки на груди.

— Оно портит твое восприятие женщин и сексуальности в целом, — пустила Нина в ход свой старый аргумент. — И вообще — это совсем не твое. Взялось непонятно откуда. Не понимаю, зачем ты такое смотришь.

— Зачем смотрю? — переспросил я, удивленно взглянув на Нину. — Нина, ты ведь тоже иногда мастурбируешь, разве нет? Просто у мужиков с фантазией чуть хуже, и им требуется чуть больше зрительной стимуляции — вот они и пялятся на порно. Это приспособление для мастурбации, только и всего. У вас, у женщин, другие приспособления, но я же не говорю, что вибратор портит твое восприятие сексуальности. Порно и вибратор — это просто составляющие сексуальности, и точка.

То, что я говорил, по моим ощущениям, вполне соответствовало действительности, но я все равно был собой недоволен. Недоволен тем, что снова начинаю защищаться и пускаю в ход слова вроде «мужиков» и «у вас, у женщин».

— Недавно я разговаривала с одним парнем, который изучает зависимость от интернет-порно, — сообщила Нина.

Я закатил глаза, живо представив себе, как она с интересом слушает в бистро болтовню какого-то студента-психолога.

— Он говорил, что ситуация постепенно ухудшается. Еще недавно психологи считали, что зависимость вызывают только некоторые химические соединения…

— Нина, пожалуйста! — взвыл я. — Умоляю! Не надо мне сейчас читать лекцию о поведенческих зависимостях и о том, что с развитием интернета их стало больше. А он говорил тебе об онлайн-играх? О шопинге? О социальных сетях? Остался ли еще хоть кто-нибудь, кто не страдает от зависимости в таком ее широком понимании?

— Я, например, — ответила Нина.

Тут она была права.

— Хорошо, значит, по-твоему, зависимости у тебя нет, — продолжала она. — Что ж, тем проще тебе будет все это прекратить.

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Мне вдруг стало ясно: если мы хотим из этого выпутаться, я должен сказать что-то новое и не похожее на те пять реплик, которые первыми приходят мне в голову. Уставившись в пол, я спросил:

— Ради тебя?

— Конечно, не ради меня — ради себя! — отрывисто ответила Нина, а потом, к моему огорчению, еще и повторила: — Я не хочу, чтобы ты что-то делал только ради меня.

— Жаль. Для меня это была бы вполне веская причина, — заметил я разочарованно.

Мне почудилось, будто Нина не запрыгнула со мной в уходящий поезд.

— Только ради тебя я, может, и перестал бы смотреть порно, но зачем мне это делать ради себя? Вот если бы ты была со мной откровенна и вместо того, чтобы беспокоиться о моем восприятии женщин, просто сказала бы, что ревнуешь. Сказала бы, что чувствуешь, будто я тебя обманываю. Будто я тебя использую. Вот если бы ты сказала, что силиконовая грудь выглядит нелепо. Или что тебя оскорбляют эти сцены. Но как, черт возьми, я должен реагировать, если я не понимаю, на что?

— Ну не могу же я ревновать к тому, что не имеет никакого отношения к реальности, — фыркнула Нина. — А то, что силиконовая грудь выглядит нелепо, надеюсь, и так ясно. Она похожа на плечики для пальто.

— Мне тоже не нравится.

— Вот только интересно, сможешь ли ты отличить ее от настоящей?

И тут до меня наконец дошло, почему ее так задела моя бездумно брошенная фраза, что мы в Тоскане тоже сходим посмотреть на грудастую официантку. Видимо, Нина связала это с тем, чем, по ее представлениям, я занимался, пока ее не было дома. Рассматривал чужую грудь и от этого возбуждался.

— Недавно я проходил тест в интернете и набрал девятнадцать баллов из двадцати, — резко ответил я. — Нина, ради бога, прекрати! Что за бессмысленные разговоры? Мои просмотры порно для тебя вопрос жизни и смерти? Странно, но пусть так. Тогда давай что-то решим. Можешь меня каждый вечер перед сном спрашивать, смотрел ли я сегодня порно. Ты же знаешь, что я тебе никогда не вру и врать не буду, значит, в итоге проблема решится. Конечно, нам будет немного неловко, но зато ты каждый день станешь мне напоминать, как это для тебя важно, и я тоже, наверное, вздохну с облегчением. Мне самому эти видео уже поперек горла, но я мужчина, и голые женщины в сексуально-эксплицитных ситуациях меня возбуждают. Я легко подпишусь под тем, что порно эксплуатирует мужское влечение, но это еще не означает, что мое влечение сразу же перестанет быть мужским и не даст себя эксплуатировать.

— В том-то и противоречие, — заметила Нина. — Ты сам это не одобряешь, но продолжаешь в этом участвовать.

— Да, люди полны противоречий! — возопил я. — Ты что, об этом не знала? Слушай, тут у меня где-то есть книга…

— Ян, прекрати, — перебила она меня, а потом добавила еле слышно: — Не стану я тебя каждый вечер ни о чем спрашивать.

Я снова увидел хвост удаляющегося поезда.

— Я просто хочу сказать, что чем дальше, тем меньше мне все это нравится, — продолжала Нина, — и если ты говоришь, что никакой зависимости у тебя нет, то тебе будет легко с этим завязать. Я так больше жить не хочу. Слышишь? Я просто не хочу так больше жить. Меня бесит, что я возвращаюсь сюда, зная, что ты пять минут назад включал эти видео. Для меня это место перестает быть домом, понимаешь? Я уже посмотрела объявления об аренде, и если что…

— Что? — перебил я ее.

— Я говорю, что уже посмотрела объявления об аренде и, если что, могу переехать.

Я не верил своим ушам.

— Ты хочешь переехать?

— Не хочу. Но, видимо, у меня не остается выбора.

— А ты не думала, что ставить такие идиотские ультиматумы не совсем честно?! — разозлился я.

— Ну, это же не ультиматум. В отличие от меня, у тебя есть выбор.

— А как еще это называется? Разве ты не сказала только что — «или делай по-моему, или я переезжаю»?

— Нет. Я просто тебе сообщила, что мне кое-что не нравится, а дальше уже тебе решать, как поступить.

— Охренеть! — облегчил я душу. — Послушай, порно — вот такая маленькая часть моей жизни, — показал я двумя пальцами. — А ты вот такая большая, — я раскинул руки в стороны. — Как это можно сравнивать?

— Я не сравниваю, — возразила Нина, на которую моя наглядная демонстрация не произвела особого впечатления. — Но если все так, как ты говоришь, я вообще не вижу, в чем проблема.

— Проблема в том, — ответил я, несколько грубо схватив ее за руку, — что в паре так дела не решаются. Они решаются по-другому. А если ты завтра скажешь, что тебе еще что-нибудь не нравится? А если ты скажешь: либо я завязываю с теннисом, либо ты переезжаешь?

— Ты прекрасно знаешь, что этого я тебе никогда не скажу.

— Знаю, только вот я никогда в жизни не стал бы тебе угрожать уходом, заставляя от чего-то отказываться или, наоборот, что-то делать! Просто… — я не мог подобрать слова, но внутри у меня все бурлило. — Просто… Ты не можешь вот так вот запросто положить на одну чашу весов наши отношения, а потом смотреть, не перевесят ли они вторую чашу! Нельзя так себя вести, потому что тогда это уже никакие не отношения! Даже если бы я дрочил по три раза на дню на силиконовые сиськи (хотя я ничего такого не делаю), у тебя все равно не было бы права так себя вести!

— Думаю, мы все уже друг другу сказали, — подвела черту Нина, и мне показалось, что ее губы вот-вот покроются инеем.

— Ну ни хрена себе! — выкрикнул я. — И что теперь? Теперь ты заплатишь какому-нибудь айтишнику, чтобы он сидел в своей общаге и следил оттуда, на какие сайты я захожу?

— Нет. Я лучше поизучаю объявления об аренде.

Нина была не из тех людей, для которых утро вечера мудренее. Она нашла комнату где-то на Пекаржской улице, и, хотя она так туда и не переехала, наша совместная жизнь стала вдруг хрупкой и болезненной.

Перед самым Рождеством мы поругались снова. Мы сидели в кафе «Сполек» — сначала молча, а потом, наоборот, обмениваясь слишком громкими репликами, так что все на нас оборачивались. В итоге Нина сказала, что дальше так жить не может и пора уже что-то менять… в общем, нечто в этом духе.

Я стал ее успокаивать, мол, мы справимся, но в какой-то момент и сам в этом засомневался. По моим представлениям, все наши разногласия происходили внутри наших отношений, как грозы, которые разражаются в атмосфере планеты, неизменно вращающейся вокруг своей оси и вокруг Солнца и стремительно разрезающей космическое пространство. А вот для Нины все выглядело по-другому. В ее мире наши разногласия атаковали нашу планету, как метеоритный дождь, и каждый раз оставляли на ней очередной кратер.

Мы вышли на улицу. Нина перебросила через плечо дорожную сумку — оказалось, что она направляется на вокзал. Она всегда на шаг меня опережала.

— Ну, в Рождество созвонимся, — сказала она.

— Созвонимся? Созвонимся?!

Я нащупал в кармане телефон и с размаху швырнул его в урну. Хватит с меня этих сообщений, объяснений и примирений. В Рождество мы должны быть вместе, а не просто созваниваться!

У меня была самая дешевая «нокиа», которая тут же разлетелась на части: передняя рамка отвалилась, аккумулятор выпал, в воздухе мелькнула блестящая пластинка сим-карты.

Нина стремительно развернулась на каблуках и двинулась в сторону вокзала.

Я что-то проорал ей в спину и помчался сломя голову в противоположном направлении. Минут через пять, немного остыв, я понял, что не хотел бы лишиться всех своих телефонных контактов. Словно по команде «кругом — марш!», я вернулся назад, к урне, уязвленный еще и тем, что даже не смог остаться верным своей злости.

Сим-карта валялась в углу у стены, но вот с телефоном уже можно было распрощаться. Прекрасно — зато куплю себе новый.

Дома я назло включил порно.

Именно в такие минуты я его и смотрел: когда мне бывало плохо, когда мне бывало паршиво. Для меня порнография была связана не с эротическими радостями, принадлежавшими реальной жизни, а со скверным настроением, пустотой и усталостью. Она служила средством подавления недовольства. Недовольства чем? Я не мог сказать точно, знал только, что возбуждение ненадолго затмит собой все. В этом смысле зависимость у меня, наверное, была.

Не могу поклясться, что в тех видео, которые я смотрел накануне Рождества, не было красных колпачков и бубенчиков.

Меня поразила нелепость происходящего, и я написал об этом Нине на почту.

За вечер я, наверное, раз десять проверял ящик. Мне хотелось ей позвонить, но у меня не было телефона.

Немного успокоиться мне удалось только ближе к полуночи. Включив Филипа Гласса, я уселся в кресло. Вглядывался в темноту за окном и вспоминал, как год назад мы с Ниной ездили на его концерт в остравском «Гонге». В концертном зале, расположенном внутри бывшего газгольдера, Гласс вместе с небольшим ансамблем играл цикл Music in 12 parts — целых четыре часа музыки. В один из антрактов мы с Ниной прогуливались по территории бывшего металлургического завода, задирали головы, разглядывая доменные печи, плутали по лабиринту, превратившемуся в памятник индустриальной эпохе — эпохе, которая предшествовала появлению компьютеров, социальных сетей, порносайтов и всего прочего, — и делились друг с другом первыми впечатлениями от концерта. Цикл Music in 12 parts завершает минималистический период в творчестве Гласса, и мы боялись, что на сцене будет царить интеллектуальный холод, но все оказалось совсем не так. Строгие и лаконичные музыкальные секвенции погружали нас в состояние транса: словно посреди металлургического завода разгорелся древний огонь и мы в мистическом экстазе танцевали вокруг него ритуальный танец.

Нине всегда нравилось ездить на машине ночью, и я вспомнил, как приятно нам было возвращаться в Брно, сидя в салоне, наполненном общими переживаниями. Мы остановились на заправке и, взяв по стаканчику кофе, отошли в сторону, на темную площадку, за которой начиналось поле и откуда видны были звезды. Я стоял, Нина сидела на скамейке, приобняв меня одной рукой за талию. Когда звезды ее окончательно утомили, она задрала мне футболку и стала разговаривать с моим пупком.

Я снова пошел к компьютеру, но нет, ответа не было.

Накануне Сочельника я уехал в Поличку и сообщил об этом Нине со своего нового телефона. Я был уверен, что она не выдержит и все-таки приедет, что мы встретим Рождество вдвоем, как и собирались. Все дни, проведенные нами вместе, походили на древние побеги хвоща, которые, хотя и успели уже разложиться, превратились в настоящую природную кладовую, в черное золото сопричастности, чьи запасы поддержат нас в трудные времена, — да, вот так мне казалось. К тому же в Рождество принято прощать прежние обиды и возвращаться к самому важному… или, по крайней мере, друг к другу.

Утром Сочельника я решил съездить в Будислав. Когда я был маленький, мы одно лето жили там с папой в Доме братьев Чапек[81]. А когда мне исполнилось тридцать, я, прогуливаясь по соседнему заповеднику Тоуловцовы-Маштале, решил взяться за свой первый роман.

Я любил эти места. Бродя среди разбросанных по равнине домиков, я присматривался, не продается ли какой из них по сносной цене.

Было уже за полдень, а Нина все не писала и не звонила. Она хочет сделать мне сюрприз?

Я забрался на скалу из песчаника, с которой открывался вид на равнину. Позвонил Нине, но она не брала трубку.

Перезвони мне, пожалуйста, — набрал я замерзшими пальцами сообщение и тогда только заметил, что продрог до костей. Дул ветер, тучи неслись по небу, как испуганное стадо овец.

Нина перезвонила мне вечером, когда уже и так было понятно, что она не приедет. Мы неловко поздравили друг друга и спешно попрощались.

Впервые в жизни я встречал Рождество не дома. Я не знал, что делать, когда остаешься один вечером в Сочельник, поэтому включил рождественские колядки и забрался в постель. Раз уж я все равно успел простыть.

Продержавшись до половины первого ночи, я снова позвонил Нине. Теперь она ответила сразу. В трубке раздавались отголоски семейного праздника. Я узнал смех Нининой тети и других родственников и тут же представил себе длинный стол, за которым собралась вся семья. Потом голоса стали тише — Нина отошла в сторону.

— У вас все хорошо? — спросил я.

— Теперь уже да.

— А до этого нет?

— Мама на Рождество всегда создает какой-то напряг… да ты сам знаешь. Мы с ней, как обычно, сцепились, но сейчас уже все хорошо.

Я ждал, что Нина спросит, как у меня дела, хотя понимал, что ей не хочется заводить разговор обо мне.

— А ты получила мои сообщения? — поинтересовался я.

Я успел послать ей за вечер две или три эсэмэски, но ответа так и не пришло.

— Да, — произнесла Нина и замолчала. А потом добавила:

— Получила.

Разговор не клеился, но мне все же пришлось перейти к делу.

— А ты не хочешь все-таки завтра или послезавтра приехать ко мне? Поднимемся на Луцки-Врх, — упомянул я нашу любимую гору, — и вообще.

Я хотел сказать Нине гораздо больше: что у меня болит горло, что я по ней скучаю, что хочу подарить подарки, — но почему-то не мог.

Помолчав, Нина ответила:

— Ян, я уже не смогу к тебе приехать.

— В смысле?

— «В смысле?» — повторила Нина.

— Да, в смысле? Почему не сможешь?

Было слышно, как она глубоко вздохнула.

— Потому что мы с тобой расстались.

Я отнес телефон подальше от уха и посмотрел на дисплей, словно хотел удостовериться, что я действительно разговариваю с Ниной. Что это не какая-то чудовищная ошибка. Что я не позвонил случайно незнакомой девушке, которая недавно разошлась со своим парнем и теперь думает, что разговаривает с ним.

— Что? — спросил я с нескрываемым удивлением.

— Мы с тобой расстались, — повторила Нина.

— Расстались? — у меня было ощущение, как после лоботомии. — А когда это произошло?

— Черт возьми, Ян, да что все это значит? — возмутилась Нина.

— Ты меня спрашиваешь?! — чуть не задохнулся я.

До сих пор мне казалось, что выражение «он не знал, плакать ему или смеяться» применимо только к литературным героям.

— В кафе, — напомнила Нина. — Ты что, забыл?

— Не забыл.

— Ну вот видишь…

— Но мы же там не расставались! — воскликнул я. — Не мог же я этого не заметить!

В трубке воцарилась зловещая тишина. Я пытался вспомнить в деталях наш недавний разговор. Мы поругались, а потом Нина сказала, что дальше так жить не может. Я ее успокаивал, говорил, что мы справимся. Просто в наших отношениях настал непростой период — впервые за те четыре года, что мы вместе.

Но я был абсолютно уверен, что слово «расстаться» не прозвучало ни разу. И именно об этом я напомнил сейчас Нине.

— Я думала, что все понятно из контекста, — ответила она. — Зачем тебе тогда было бросаться телефоном, если мы, как ты говоришь, просто общались?

— Из контекста?!

Мне казалось, что в следующую секунду меня разорвет на части и кому-то придется под Новый год соскребать меня со стены.

— Нина… — начал я, но запнулся, не в силах продолжать. — Любимая, ведь мы с тобою не расстались. Мы по-прежнему вместе, только…

— Ян, мне жаль, что ты меня не понял, — глухо отозвалась Нина. — И, конечно, мне неприятно, что нам приходится обсуждать это именно сегодня вечером да еще и по телефону. Плохо, что ты сейчас один и что между нами возникло недопонимание. Но я пыталась сказать тебе, что хочу что-то изменить. Имея в виду, что нам надо разойтись. Мне казалось, я выразилась достаточно ясно, раз ты потом вздумал бросаться телефоном.

В трубке повисла тяжелая, как свинец, тишина.

— В общем, вот, — сказала Нина.

— Так ты не приедешь? — переспросил я.

— Нет.

— И мы расстались?

— Ну да.

— Но я-то с тобой не расставался, — предупредил я Нину. — И не знал, что ты со мной расстаешься.

— Ну а теперь знаешь, — произнесла Нина устало.

— Я с тобой не расставался, — повторил я угрожающе и повесил трубку.

Сначала я написал: Где-то на Буги-стрит есть больница. Нет, не современная клиника; не нужно сразу представлять себе высотку из бетона, стекла и стали, в утробах которой переговариваются друг с другом аппараты стоимостью в десятки миллионов. Это всего-навсего старый четырехэтажный дом с проплешинами в штукатурке, задвинутый вглубь двора. К больнице ведет узкая дорожка, точнее проход, потому что машина там вряд ли проедет; про скорую помощь с мигалкой тоже забудьте. Это клиника альтернативной медицины, и там в разных, скажем так, отделениях лечатся самые распространенные людские недуги: согбенные спины, разбитые сердца, комки в горле, трясущиеся поджилки, кислые взгляды, отравления собственной желчью и тому подобное. Лечение обычно состоит в том, что доктор не глядя ставит диагноз и выписывает больному разноцветные леденцы, которые как раз продаются со скидкой в супермаркете за углом. Естественно, они мало кому помогают, но в этом-то и заключается лечение. Если пациент приходит во второй, потом в третий, а то и в четвертый раз, доктор хватает его за грудки, подтаскивает к окну на верхнем этаже и вывешивает оттуда. Держа пациента за щиколотку и слегка его потряхивая, он шипит: «Когда ты в рутинной своей жизни возжелаешь истины так же сильно, как желаешь сейчас, чтобы я затащил тебя обратно, тогда ты и выздоровеешь в два счета. А теперь говори, отпустить тебя? Громче! Не слышу!»

Только ведь это все литература, согласны? Последние фразы — так вообще вариация известного буддийского коана, который пересказывает Ролан Барт во «Фрагментах речи влюбленного».

Сегодня утром я просматривал наши старые мейлы и понял, что память меня иногда обманывает. Например, женщина, якобы пригласившая Нину на кофе после попыток спасти беременную с инфарктом, на самом деле пригласила ее в другой ситуации, хотя и похожей: они тогда помогли мальчику, с которым случился эпилептический припадок. Почему-то обе эти истории соединились у меня в одну. В своем мейле Нина писала мне про мальчика и про женщину, которая потом сказала ей, что она прекрасна, и пригласила на кофе. Нине казалось, что слова эти совершенно не к месту, она чувствовала себя растерянной и обессиленной, но приглашение приняла, а потом почему-то открыла незнакомке свою душу. Я даже не знала, сколько всего у меня внутри, — признавалась мне Нина, будто совершившая обряд очищения. Когда женщина повторила, что Нина прекрасна, уточнив, что имеет в виду внутреннюю красоту, Нина расплакалась. У нее было такое чувство, будто она омылась и кто-то вытер ее белым полотном. Я вдруг поняла, что мне под силу все, что я захочу, а еще — что я не должна быть рядом с тем, кто не чувствует, что причиняет мне боль, даже если я люблю его, — так заканчивалось ее письмо.

Кто не чувствует, что причиняет мне боль?

Что, если я всю дорогу сам себя обманываю, даже не догадываясь об этом? Что, если я увижу истину только тогда, когда меня будут держать за щиколотку в окне верхнего этажа? Что, если я только и делаю, что посасываю цветные леденцы?

В ту ночь перед Рождеством я почти не спал. Тело и разум спорили, кому сейчас хуже, или же поочередно пытались сорвать банк моего сознания. Утром я проснулся завернутый в мокрое от пота одеяло и с высокой температурой. Спустя, наверное, полсекунды я вспомнил наш ночной разговор с Ниной. Я ухватился было за надежду, что все это мне приснилось (наиболее правдоподобное объяснение, учитывая, с одной стороны, мое состояние, с другой — содержание нашего разговора), но — напрасно. Нина действительно утверждала, что мы расстались. Мы?

Я не знал, что мне делать, и вдобавок чувствовал абсолютный упадок сил.

Я лежал, завернувшись в одеяло, и в голове у меня роились мысли. Ей правда настолько неприятно, что я иногда смотрю порно? Но разве эта мелочь может разрушить отношения? Как там говорится? Малая закваска квасит все тесто? Это только у нас такая проблема? Кто-нибудь знает, что с ней делать? И вообще: это реальная проблема или просто повод? А если повод, то в чем настоящая причина? Нина ужаснулась, когда увидела, как я бьюсь на полу в истерике? Я тогда потерял в ее глазах свое мужское достоинство? Или я парадоксальным образом теряю его, когда смотрю порно? Или Нина поняла, что не может больше видеть меня, когда я в тот раз принял ЛСД? Что, собственно, она чувствовала в эти часы? Почему не захотела поговорить об этом? Что вообще творится внутри нее? И связано ли это со мной, или она попросту перенеслась на другую орбиту? Она кого-то встретила? Такова ли она, какой я ее себе представляю?

Я погружался в сон, а потом опять выныривал, разгоряченный, на поверхность. Пробудившись в очередной раз, я вспомнил, как несколько месяцев назад докликал на одном порносайте до сцены, снятой в тех самых апартаментах, которые Нина забронировала для нас, когда мне исполнилось тридцать. Тогда мы провели там несколько ярких и счастливых дней, а теперь в нашей спальне на старинной белой кровати развлекались с самотыком четыре девушки, одетые в английскую школьную форму с красными галстучками. У одной из них были завязаны глаза, и остальные щебетали ей по-английски с чешским акцентом: Where are we? Who are we?

— I don’t know, — ответила четвертая и позволила расстегнуть на себе блузку.

Я тут же открыл на компьютере папку с нашими фотографиями, чтобы проверить, не ошибся ли я. Да, так и есть: кровать с белым изголовьем и золотой окантовкой, трехстворчатый, застекленный посередине шкаф, туалетный столик с овальным зеркалом, перед которым причесывалась Нина. А теперь там девушки совали друг дружке в анальное отверстие прозрачный вибратор. В левом окне у меня было открыто это видео, а в правом — наши фотографии. На одной из них, снятой на автоспуске, — полуобнаженная Нина, потягивающаяся после пробуждения, и я, влюбленно ей улыбающийся. А в другом окне две из четырех девиц смазывали себе тем временем половые губы. «Их снимали до нас или после?» — задумался я, как будто бы это имело какое-то значение.

В те дни, просыпаясь, я никогда не знал, что за картина предстанет у меня перед глазами. Один раз я увидел себя в номере отеля после торжественного вручения Премии Евросоюза. Засыпая ночью в центре Брюсселя, я понимал, что должен радоваться, но на самом деле никакой радости не испытывал. Вернувшись в отель около одиннадцати, я рухнул прямо в пиджаке на кровать и набрал Нину. Мне хотелось с ней поговорить, но она уже спала, и мой звонок ее разбудил. Никакого желания общаться у нее не было, поэтому мы договорились созвониться утром. Я рассердился, не понимая, как она могла заснуть, — она же знала, что я позвоню и захочу поделиться впечатлениями. И все-таки заснула, как будто ей не было до меня никакого дела. «Может, я уже тогда перестал для нее что-либо значить?» — спрашивал я теперь сам себя.

«А та незнакомая женщина, что пригласила ее на кофе?» — в горячке я опять перескочил на другое. Что именно сказала она Нине? По немногословным репликам было понятно: та женщина подарила Нине признание, которого ей не хватало. Значит, по мнению Нины, я не замечал ее внутреннего мира? Все действительно настолько банально? В фильме «Элегия» один немолодой герой говорит другому, что красивых женщин невозможно увидеть, потому что разглядеть скрытое за прекрасной оболочкой мешает барьер красоты. Нине тоже казалось, будто я ее на самом деле не вижу? Ей хотелось, чтобы я одарил ее тем же признанием, что и незнакомая женщина, которой она потом выплакалась? А вдруг та женщина запудрила Нине мозги? Что я вообще о ней знаю? Может, это очередная ведунья с выездного эзотерического семинара, которая посоветовала Нине почаще баюкать своего внутреннего ребенка, — вот милая моя и расплакалась, потому что такие слова растрогают даже терминатора.

Днем меня обуревали сомнения, а ночью я позвонил Нине. В трубке долго раздавались длинные гудки, и мне в моем горячечном состоянии казалось, что ими заштрихована сегодняшняя ночь, что прерывистый тон опоясывает всю Землю. Наконец Нина взяла трубку.

— Привет, — сказал я. — Это я.

— Привет.

— Ничего, что я звоню?

— Наверное, ничего… Как ты себя чувствуешь? — спросила Нина.

— Имеешь в виду физически или психологически?

— Начни, с чего хочешь.

— Я еле живой, — ответил я. — А ты?

— Так себе. У тебя есть какие-нибудь лекарства?

— Мне бы сейчас факидол.

— Факидол? Что это? — поинтересовалась Нина.

— Ты не знаешь, что такое факидол? Он содержит действующее вещество fuck it all. Его теперь выписывают вместо прозака. Очень популярное лекарство во всем мире — ну, чтобы можно было на все насрать, понимаешь?

— Ага… Ты мне тогда сообщи, если его раздобудешь. Я бы тоже купила парочку упаковок.

— Может, ты мне его привезешь? — решил я попытать счастья. — Я знаю, где его продают, но не могу встать с кровати.

— Не получится, — ответила Нина. — И больше, пожалуйста, не спрашивай меня насчет приезда.

— Эх, — вздохнул я, и в трубке на несколько секунд повисло молчание, невыносимое телефонное молчание.

— Нина, послушай, — произнес я и набрал побольше воздуха. — Ну не можем же мы расстаться так по-идиотски. Просто не можем. Мы ведь не три месяца встречаемся, чтобы взять и все разом перечеркнуть. И если нам нужно что-то менять, то для начала я должен знать, что с тобою происходит. Без тебя мне этого не понять. Да, я в курсе, что я тоже часть этого уравнения, но…

Опять тишина в трубке.

— Нет… — отозвалась наконец Нина. — Нет, кажется, я не могу тебе этого сказать.

— Почему? Потому что не хочешь или потому что тоже не знаешь?

— Не знаю, — ответила Нина, и мне показалось, что она, лежа в своей мансарде, которую я угадывал по акустике, слегка потягивается.

— Не знаешь, что с тобой происходит, или не знаешь, почему не можешь мне об этом сказать?

Снова молчание, а потом:

— Наверное, я немного запуталась. Не хочу обсуждать это по телефону.

— А как иначе это обсуждать, если ты не хочешь ко мне приехать? — воскликнул я, чувствуя, что моя злость опять готовится к прыжку.

— Значит, я вообще не хочу это обсуждать.

— Но… Нина, господи, ну так же нельзя! — простонал я. — У нас прямо под руками распадается то, что еще вчера было для нас обоих всем, а ты даже пальцем пошевелить не хочешь. Разве так можно?

— Не сердись, завтра я тебе, наверное, напишу мейл. А сейчас мне нужно побыть в тишине и наедине с собой. У меня были на то причины…

— Так назови их!

— Я их уже называла: мне пора что-то менять. Я поняла, насколько мы разные, и…

— Разные? Да, мы разные, но нам же это никогда не мешало! Наоборот, мы наслаждались этой разницей!

— Да, только теперь я хочу быть собой.

— Ты хочешь быть собой, — повторил я. — Хорошо. Значит, я, по-твоему, тебе мешаю?

— Может быть, ты этого и не осознаешь, но да.

— И каким же это образом?

— Да неважно.

— Нет, важно!

— Это долгий разговор.

— Нина!

Мне казалось, что я беру приступом какую-то крепость, но не могу даже перебраться через окружной ров. У меня было ощущение, что Нина называет самые общие причины, обычно ведущие к расставанию, и предполагает, что они каким-то образом относятся к нам.

Я ходил туда-сюда от кровати к компьютеру, проверяя, не пришло ли письмо от Нины… нет, не пришло.

Через два дня температура, в котле которой варились события последнего времени, наконец спа́ла. Я поднялся с кровати, завернулся в халат и сам написал Нине, решив, что постараюсь быть как можно более деловитым. Я попросил ее — раз уж мы расстались — в ближайшее время забрать свои вещи из Патрицианской виллы. Напомнил, что она должна мне кое-какие деньги, и попросил отдать долг, когда появится такая возможность, потому что сейчас мне не до великодушия. Но тут, видимо, моя деловитость иссякла, и я продолжил: Не сочти за мелочность, но я бы хотел, чтобы ты вернула мне платья, которые я тебе покупал. Они предназначались для женщины, которая излучала рядом со мной очарование. Я выбирал эти платья, ориентируясь на свое чутье, и получал удовольствие от того, что могу подчеркнуть твою красоту. Впервые в жизни красота меня не пугала. Я хочу, чтобы эти платья остались у меня: мне страшно даже подумать, что ты в них кому-то понравишься и этот кто-то будет прикасаться к тебе через их ткань. Рано или поздно это все равно случится. Если какие-то из платьев тебе особенно дороги, выбери себе одно и прибереги его для особого случая.

На следующий день пришел ответ. Нина писала, что и сама собиралась вернуть мне эти платья. Не хочу, чтобы они напоминали мне о том, как люди реагировали, когда видели нас вместе. «У вас будут чудесные дети!» — часто слышала я. Но, раз уж ты сам начал, я продолжу мелочиться и попрошу тебя не отдавать никому эти платья. Мне, как и тебе, невыносима мысль, что ты станешь прикасаться к кому-то через их ткань.

Когда я под Новый год вернулся в Патрицианскую виллу, Нининых вещей там уже не было. У окна, на длинном деревянном столе, за которым она любила сидеть, лежали четыре платья, сложенные ровной стопкой и перевязанные яркой лентой, а рядом с ними — Нинины ключи.

Я просидел весь вечер в тишине, в тишине твоего отсутствия, любовь моя, Боже мой, а потом поставил эту песню:

Однажды у Леонарда Коэна спросили, о чем, собственно, его Boogie Street. Старый «ублюдок в костюме», как он сам себя назвал в одной из своих песен, стал рассказывать о сингапурском бульваре, где он однажды оказался. Шумная улица, которая днем напоминала базар с назойливыми торговцами, предлагающими всевозможный товар, ночью превращалась в red district с легкодоступным сексом. Там же продавали пиратские аудиокассеты. Коэн подошел к одному из торговцев и спросил, нет ли у него случайно каких-нибудь записей Коэна. Торговец куда-то сбегал и принес всю дискографию, все альбомы Коэна по доллару за штуку.

Но в песне речь о другом, продолжал Коэн. Буги-стрит — это метафора мира, в котором есть только работа и вожделение, это пространство повседневной жизни, лишь изредка дарящее детские объятия, поцелуй возлюбленной или какой-то иной пограничный опыт, ненадолго смягчающий наши затвердевшие сердца. В этой связи Коэн вспомнил своего учителя дзен, говорившего, что побывать в раю, конечно, приятно, но жить там невозможно, потому что там нет ни ресторанов, ни туалетов. «Вот и все мы, — заключил Коэн, — уповаем на божественные мгновения, упрятанные в объятия и поцелуи, во внезапные прикосновения к прекрасному и приливы счастья, но всякий раз нас отбрасывает назад, на Буги-стрит».

Ну и верности ради:

На самом деле эта улица в Сингапуре называется Бугис-стрит.

Буги-стрит, если верить Гугл-картам, есть только в одном городе мира — в захолустном местечке Хуслия на Аляске. Она всего метров сто в длину и названа как раз в честь Леонарда Коэна и его песни. Это такая дыра, что туда даже не доехала съемочная машина Гугла и там не получится высадить Вергилия и совершить вместе с ним прогулку, как мы с вами уже привыкли в этой истории из реальной жизни.

Одно время мы подумывали купить дом. Деревня Высокая лежит в треугольнике между Литомышлем, Скутечем и Высоке-Мито, и с какой стороны туда ни приедешь, сразу видно, что она оправдывает свое название. Дорога, а точнее, аллея ореховых деревьев, протянувшаяся на несколько километров, здесь настолько узкая, что встречные машины едва не врезаются друг в друга; впрочем, мы все равно ехали медленно, любуясь окрестностями.

Дом, выставленный на продажу, значился под номером один. Когда-то здесь был постоялый двор, где путникам перепрягали лошадей. Перед домом росли две старые липы и небольшое ореховое дерево, а напротив был установлен придорожный крест с именами погибших в Первой мировой войне: Ведрал Йозеф, Мекота Йозеф, Стокласа Ян, Мекота Вацлав, Ржига Винценц, Мекота Ян…

Нас уже ждала риелтор. Она показала нам дом с бывшими комнатами для постояльцев, сарай из опоки, совершенно черную и уже не используемую кухню, закрытый двор, яблоневый сад и, наконец, гостевой зал, где на полу покоился послеполуденный свет, в одном из косых квадратов которого потягивалась кошка. Мы провели там около получаса; риелтор как бы вскользь заметила, что этот дом с его особой атмосферой идеально подходит для молодой пары, которая сможет вдохнуть в него новую жизнь, и в конце многозначительно добавила, что несколько лет назад здесь хотел поселиться Доминик Гашек, родившийся неподалеку, в Пардубице[82].

Прежде чем снова сесть в машину, мы решили пройтись по деревне. Домов тут было мало, в основном каменные или бревенчатые; по их стенам вился плющ, на фасадах виднелись небольшие ниши для статуэток Девы Марии, а над одной из дверей была изображена сцена пахоты. Перед некоторыми строениями красовались высокие изваяния из песчаника, похожие на барочные чумные колонны, но из-за обилия деталей и персонажей одновременно напоминающие стены индуистских храмов, — видимо, здесь поселился какой-то скульптор, превративший деревню в галерею под открытым небом. Стоял конец лета, и в воздухе пахло размякшими сливами и алычой, а ветер, со свистом несущийся с окрестных полей, казался таким же обязательным, как шум моря на побережье.

Прошел целый месяц, прежде чем мы смогли признаться друг другу в том, что полюбили это место. Мы оба постоянно вспоминали этот дом и в мечтах каждый по-своему представляли, что перенесем туда некую пока неведомую часть нашей жизни. Мы даже рисовали себе эту новую жизнь — с полотняными шляпками банок домашнего повидла и с дружескими посиделками в гостевом зале. Решение пришло само собой. Но, зайдя на сайт агентства недвижимости, мы увидели, что объявление закрыто. Риелтор подтвердила мне по телефону, что дом уже продан.

В этом доме была комната, из которой я бы мог устроить себе кабинет. В ней стоял только старый стол, а за окном виднелись две липы и придорожный крест с именами павших. Вверху на белых листах бумаги у меня бы значилось «Высокая 1», как в названии этой главы, единственном, что осталось от нашего дома.

Странно, но всякий раз, как я в своих воспоминаниях о будущем забредаю в этот дом, я представляю себе, что Нина беременна. Будто бы в то лето мы подсознательно готовились именно к этому решению. Вот почему нам понадобилось столько времени. Но разве такое возможно — что мы упустили целую жизнь только потому, что, осмотрев дом, не прислушались к тишине, которая воцарилась потом в машине?

В одном из своих воспоминаний о будущем я вижу, как ты, одетая в полосатое желто-белое платье из секонд-хенда, приближаешься к дому по длинной аллее ореховых деревьев, неся на локте старую плетеную корзинку. Дует ветер, и при резком его порыве ты поднимаешь корзинку над головой, потому что с деревьев так и сыплются орехи. Нас разделяет несколько десятков метров, и я слышу, как ты визжишь. Ты визжишь, ты беременна — о, это пронзительное счастье!

В этой главе проявилась страсть автора к каталогизации, благодаря которой возникают неожиданные связи. Томаш, директор издательства «Гость», встречается здесь со Львом Николаевичем Толстым, Джон Фаулз с Роджером Федерером, Клаудия Шиффер с Эгоном Шиле, а Вальтер Беньямин с бездомными. Одним словом, художественные миры тоже вполне достойны инструментов поиска и порой населены гораздо плотнее, чем монографии. Кроме того, любопытный читатель сможет узнать, какие еще персонажи и места ждут его на оставшихся страницах этой книги. Ведь автор должен в первую очередь думать о таких парах, какой были Педро Руис и Монализа Перес, то есть о тех, кто не считает книги чем-то вроде пуленепробиваемой брони.

«Каким образом желание превращается у человека в зависимость?» — думал я как-то январским вечером, сидя один, без Нины, в Патрицианской вилле. Устроившись в кресле у окна, я грел ладони о кружку с горячим чаем и вглядывался в сумрак запорошенной улицы, на которой как раз парковалась машина: красный свет задних фар стекал на белый снег.

В случае с наркотиками все более или менее понятно: желание экстаза удовлетворяют стимуляторы, желание заглушить боль — опиаты, а желание получить трансцендентный опыт — психоделики. Ни один наркотик не вызывал бы привыкания, если бы не отвечал на ту или иную потребность. А поскольку в любовных отношениях мы подсознательно ищем всё и сразу, в них и рождается самая сильная зависимость, подумал я. Тот, кто нас любит, пробуждает в нас сексуальный экстаз, своим вниманием и нежностью усмиряет нашу боль, а если к тому же мы любим в ответ, нам дается наиболее естественная возможность выйти за пределы самих себя. Любовь одновременно стимулирует, заглушает страдания и открывает ворота внутренней темницы.

Видимо, поэтому я чувствовал себя полностью обессиленным, израненным и будто заключенным в одиночную камеру.

После того, как мы с Ниной расстались, я продолжал ходить в редакцию, писать статьи, в общем, работал на культурном поприще, пытаясь не думать о том, насколько неловко это выражение: «работать на культурном поприще» — все равно что «взращивать в себе талант» или даже «заводить детей». Я старался как можно больше времени проводить вне дома, возвращаться в квартиру уже затемно — наверное, для того чтобы поменьше замечать отсутствие Нины.

Ведь грусть — не то что шкаф в дверном проеме, — поет в одной песне мой приятель Мартин Кишперский[83].

Однажды мы с Ниной дали обещание, что никогда друг друга не бросим. Мы лежали в постели, смотрели друг на друга и говорили о том, как здорово, что нам уже не нужно никого искать.

Естественно, я вспомнил об этом именно сейчас, глядя, как снежинки опускаются на балкон и тут же тают.

Мы действительно говорили об этом, или я просто произнес ту самую фразу и счел молчание Нины знаком согласия?

В любом случае я чувствовал, что наше расставание — то, чего не должно было произойти. Может показаться странным, но я воспринимал нас с Ниной как семью. Я понимал, что живи мы всего на одно поколение раньше, мы бы уже давно были мужем и женой. Положа руку на сердце, я вовсе не был уверен, что в новой модели отношений вообще можно существовать: прожить вместе несколько лет, прожить интенсивно, дать друг другу все, что только можно дать, и при этом вечно оставаться в начальной точке.

Мне стоит ей позвонить? Когда мы разговаривали в последний раз, я признался, что мне ее не хватает, и она спросила, неужели я любил ее только потому, что нуждался в ней. Нет, все наоборот: я нуждался в ней, потому что любил ее.

Я вышел на кухню, открыл холодильник и достал оттуда йогурт. Срок годности у него истек неделю назад — еще сойдет. Когда я брал из ящика чайную ложку, взгляд мой упал на большую банку злакового кофе на кухонной столешнице. Нина купила его незадолго до нашего разрыва — злаковый кофе пила только она. Правда ли, что, бродя по супермаркету и опуская в корзинку самую большую упаковку кофе, она еще не знала, что через неделю меня бросит?

Я взял телефон и набрал Нину. В трубке еще не успели раздаться гудки, как я оборвал звонок. Мне хотелось услышать Нину, но мне нечего было ей сказать. Вместо этого я стал рассеянно пролистывать список контактов, сохранившийся на сим-карте, произнося имена и фамилии вслух. Некоторые мне уже ни о чем не говорили, но чаще я, конечно, понимал, о ком речь, хотя в последний раз мы общались лет сто назад. Тем не менее алфавитный список меня чем-то успокаивал: там в неожиданном соседстве оказывались одноклассники из гимназии, писатели, разные девушки, которые мне когда-либо нравились, ремонтники, коллеги из «Гостя», журналисты и бог знает кто еще. Между Яном Свераком и Яном Шульцем встрял автомеханик Ян Шикула, Карел Красный, с которым мы в третьем классе сидели за одной партой, значился по соседству с Карелом Шиктанцем[84], а тот в свою очередь — с редактором Чешского телевидения Каролиной Кочи. Между этими людьми не было ничего общего, кроме того, что они жили бок о бок в моем телефоне.

Я пролистал список до конца и опять перескочил в начало. Перед именем Нины стоял специальный символ, чтобы никто не мог ее опередить.

В отличие от Линды. С ней я познакомился осенью, в брненской кофейне «СКЁГ», где я выступал модератором цикла авторских чтений. Линда была абсолютной противоположностью Нины: темноволосая, приветливая и уступчивая. Мы встречались с ней пару раз после Нового года. Интересно, как с возрастом все вдруг становится проще… Созревший плод висел на расстоянии вытянутой руки, и я чуть было не сорвал его, но теперь, пожалуй, предпочел бы вернуть его обратно на дерево. Не стану писать Линде. Никому не стану писать, решил я, выключил телефон и заснул с открытыми глазами, со взглядом, прикованным к заснеженной улице.

Пока я вечера и ночи напролет просиживал в кресле, а днем пытался вести привычную жизнь, Нина не теряла времени даром. Нашла в Праге квартиру — одно из тех нескольких временных убежищ, которые ей предстояло сменить, — а кроме квартиры, еще и подработку: выяснилось, что на кастинги целиком полагаться не стоит, хотя теперь она могла ходить на них регулярно и пару раз принимала участие в разных рекламных кампаниях и съемках для журналов. Иногда мы все-таки созванивались, и я знал, что она изо всех сил старается свести концы с концами. Но когда я впервые навестил Нину в ее пражской квартире, то прямо с порога впал в глубокую меланхолию: в пустой прихожей перед зеркалом, словно объект реди-мейда, стояли ее черные туфли-лодочки, которые она надевала на кастинги, в углу одной-единственной комнаты, совмещенной с кухней, лежал матрас с неубранной постелью, рядом с ним корчился коврик для йоги — больше там не было ничего.

— Хочешь чаю? — спросила Нина.

Вскоре ей все-таки удалось найти вторую кружку, но сесть нам было некуда. Стоя посреди комнаты, мы смущенно прихлебывали горячий «Эрл Грей», а прохожие за окном спешили на трамвайную остановку, причем каждый второй считал своим долгом заглянуть в квартиру на первом этаже, словно мы были обезьянами в павильоне зоопарка.

— Прости, к чаю у меня ничего нет, все жду, когда рекламное агентство пришлет мне деньги на счет.

Я посмотрел на Нину вопросительно, но она, переступив с ноги на ногу, только улыбнулась бодро и сразу отвела взгляд.

У нее что, нет денег даже на еду? Мне захотелось вколоть ей в задницу транквилизатор, взять ее в охапку и увезти на желтом автобусе обратно в Брно. И все-таки я знал, что моя Барбарелла привыкла бороться и сейчас поставила себе целью суметь позаботиться о себе без помощи родителей, меня и вообще кого бы то ни было.

В итоге где-то в конце января она сама приехала в Брно. В шкафу осталось несколько ее книжек, затерявшихся среди моих, а в кладовке за занавеской — спортивная одежда, которую она забыла в Рождество. Я, как обычно, сидел в кресле у французского окна и наблюдал за тем, как вещи Нины исчезают в ее большой сумке. Нина была одета в узкие светло-голубые джинсы, под белым кардиганом — бежевая водолазка, облегающая упругую мягкость ее груди. Спустя долгое время я вновь почувствовал эту мягкость, когда мы с Ниной при встрече обнялись в прихожей, и с той минуты не мог стряхнуть с себя это ощущение. Я не мог поверить, что Нина спустя полтора месяца ходит по той самой комнате, где мы вместе жили и где мне ее в последнее время так не хватало.

— Будешь что-нибудь?

— У тебя еще остался мой кофе?

— Он даже не раскрыт, — ответил я и, направляясь в кухню, остановился рядом с Ниной.

Взяв ее за руку, я рассматривал браслет, который раньше у нее никогда не видел. Я поднял вопросительно брови, Нина пожала плечами, и я пошел заварить для нее кофе.

Когда я вернулся, Нина стояла ко мне спиной и смотрела через окно в сад. Поставив чашку на столик рядом с креслами, я подошел к ней сзади. Спустя некоторое время я слегка наклонил голову вперед, коснувшись носом Нининых волос. Они пахли так, как всегда, но здесь нет места сравнениям: это был просто запах теплой головы — аромат жизни, который исходит даже от младенцев, — смешанный с сомнениями и крапивным запахом шампуня.

Нина слегка отклонилась назад и оперлась о меня спиной. Я положил подбородок ей на плечо; коснувшись друг друга теплыми щеками, мы смотрели на заснеженную улицу. До сих пор мои руки послушно покоились у меня за спиной, но теперь я их расцепил: одна устроилась у Нины на животе, а другая медленно поползла по ее шее, которая слегка вытягивалась, потому что Нина потихоньку запрокидывала голову назад. В штанах у меня зашевелилось, и Нина легонько прижалась ко мне. Я засунул руки в задние карманы ее джинсов, и потом уже все шло на раз-два. Я перенес Нину на ковер, и весь оставшийся вечер мы перекатывались на нем, как клубок змей.

Она вела себя, точно проститутка. Все мне позволяла, и себе тоже, только избегала поцелуев. Когда она в первый раз слегка отвернула голову, я воспринял это как игру, но Нина была настроена серьезно. Я озадаченно посмотрел на нее.

— Не хочу, чтобы мы целовались, — прошептала она.

Я снова попытался ее поцеловать, но она опять отвернулась. Чем меньше мне это нравилось, тем больше я хотел добиться своего, поэтому на всякий случай повторил попытку несколько раз.

Мы лежали голые на ковре: Нина зажгла свечку, а я негромко включил Людовико Эйнауди, которого открыл для себя благодаря Нине. Потом я натянул на нас одеяло. Прежде чем уснуть, мы успели заключить один из тех абсурдных договоров, какие возникают порой между расстающимися любовниками, которые на самом деле не хотят или не могут расстаться. Договор звучал кратко:

§ 1 Раз в месяц в течение одного дня мы принадлежим только друг другу.

§ 2 В этот день позволяется все.

§ 3 В остальные дни мы не можем притязать друг на друга.

Боюсь, что вышеупомянутая Классическая периодизация любовных отношений опускает этот этап, но давайте назовем его camp. Этот термин принадлежит Сьюзен Зонтаг и обозначает ироничное потребление, например, когда заядлые киноманы с восторгом смотрят самые что ни на есть дурные фильмы и рассказывают о своих глубоких эстетических переживаниях. Camp позволяет получать guilty pleasure, не испытывая чувства вины: он содержит в себе элемент высокомерия — или, по крайней мере, создает иллюзию контроля над ситуацией. Так и с нашим договором: благодаря ему мы могли раз в месяц предаваться любовным утехам, благодаря ему нам казалось, что все под контролем, но на самом деле он был полной глупостью.

Нам очень повезло, что Нина приехала в Брно в самом конце января, — февральский слот был еще не использован. Мы сравнили свои графики и нашли свободный выходной. Так получилось, что он выпадал на день святого Валентина, праздник, который мы раньше никогда не отмечали. Я открыл сайт скидочных купонов, на который прежде ни разу не заглядывал, и забронировал проживание для двоих по системе «все включено». Наш февральский выходной должен был пройти в южночешской вилле, стилизованной под кинематограф Первой республики[85], где номера назывались «Гуго Гаас» и «Ладислав Пешек», а апартаменты носили имя Адины Мандловой и Наташи Голловой. В пакет входила спа-программа в виде посещения сауны и джакузи, а сверх того еще и бутылка какого-то дешевого просекко.

Мы с Ниной встретились на полдороге, в Йиглаве, пообедали вместе и вообще вели себя, как пара, которая рассталась, но пытается сохранить дружеские отношения. Наш день наступал только завтра. За кофе я понял, что мое терпение уже лопнуло, и взял Нину за руку. Нина, отпрянув, посетовала на то, что я нарушаю договор.

Как мы дожили до такого? Понятно, что за эти годы в наших отношениях произошли перемены, в том числе в расстановке сил. Когда мы с Ниной познакомились, ей было всего двадцать и, кроме себя, у нее ничего не было. Я был старше, опытнее и обеспеченнее, и именно поэтому мне хватило ума не заострять на этом внимание. У Нины была только она сама — то есть, самое главное; все остальное ей либо предстояло со временем обрести, либо оно не играло особой роли. Иногда, сомневаясь в себе, Нина спрашивала меня, чем она замечательна и как ей надо строить жизнь, но я знал только то, что она замечательна, а чем именно, мне казалось не столь уж важным. Наверное, я занимал чересчур буддистскую позицию: ее путь — тот, по которому она решит пойти.

Ей жилось нелегко в том смысле, что к ней постоянно кто-то приставал. Наверное, именно поэтому она постепенно выработала в себе разные защитные механизмы. В Индии говорят, что павлины поедают ядовитые травы и оттого их оперение столь великолепно. Нина, конечно, бывала временами гордой, как павлин, и соответствующим образом заботилась о своих перышках, но точно не собиралась питаться никакими ядами. Едва столкнувшись с чем-то, что казалось ей ядовитым, она тут же прибегала к противоядию. Как торговые представительницы парфюмерных компаний носят с собой чемоданчики с аккуратно разложенными в них пробниками, так и у Нины всегда была под рукой портативная коллекция противоядий. Если, к примеру, ей грубил какой-нибудь бездомный, то я не испытывал к нему ничего, кроме жалости, а Нина, не колеблясь, тут же ставила его на место.

Подобным же образом она вела себя и в отношениях. Как настоящая Барбарелла, она не знала границ в применении силы, которой у нее становилось все больше и больше. Нина была достаточно умна и достаточно уважала себя, чтобы, в отличие от других красивых женщин, не злоупотреблять своей привлекательностью. Нет, она не гналась за легкой наживой, но, с другой стороны, и полностью разоружаться не собиралась. Если я (за редкими исключениями) вел себя в близких отношениях, как анархо-пацифист, или хотел себя таковым видеть, то Нина всегда находилась в состоянии боевой готовности — была способна дать резкий отпор, когда ей вдруг что-то не нравилось, или напасть первой, когда считала, что это во благо. Если я был похож на Швейцарию и сохранял нейтралитет из своих собственных, возможно, не всегда честных соображений, то Нина напоминала старую добрую Америку: все свои силы она направляла туда, где происходило что-то неприемлемое или же то, что противоречило ее интересам, а значит, тоже объявленное неприемлемым.

В общем, мне нисколько не мешало, что Нина сопротивлялась миру, который ее домогался, — мне тоже не хотелось ее ни с кем делить. Но при этом я понимал, что в близких отношениях существуют только два варианта: либо ты пользуешься властью, либо от нее отрекаешься. И тот, кто властью пользуется, любить не может.

В таких размышлениях я и провел остаток обеда. Расплатившись, мы вернулись к машине и отправились на юг. Нина не знала, куда мы едем, — это было для нее сюрпризом. Я только попросил ее взять с собой какой-нибудь наряд времен Первой республики или хотя бы украшение.

К вилле на окраине местечка Початки мы приехали почти затемно: дни еще стояли короткие. Из больших окон на тонкий снежный покров лился тусклый свет, и в сумерках сада казалось, будто вас приглашают на бал. Мы зашли внутрь, отметились у стойки регистрации, и горничная в исторической униформе сопроводила нас по скрипучей деревянной лестнице в мансарду, где находился наш номер, а точнее — номер Ладислава Пешека.

Поставив сумки на пол, мы принялись изучать свое валентинское гнездышко. Темно-зеленая двуспальная кровать из массива была расписана розами, но главной достопримечательностью оказалась обшитая деревом ванная комната, где верховодила ванна на старинных ножках. Едва горничная удалилась, Нина, не раздеваясь, забралась в эту ванну, а я тем временем принялся зачитывать ей текст из рамочки на стене: Ладислав Пешек, настоящее имя — Ладислав Пех. Выдающийся чешский актер, многолетний член драматической труппы Национального театра, театральный педагог. Родился 4 октября 1906 года в Брно в семье актеров Эмы и Ладислава Пех. В 1926 году, закончив драматическое отделение консерватории, вошел в труппу Национального театра в Брно. Тогда же в качестве псевдонима он выбрал себе девичью фамилию матери…

— Звали Пех, а псевдоним он взял Пешек? — уточнила Нина.

— Похоже на то.

— Это как в мультфильме, — отозвалась Нина. — Боб и Бобек[86], Пех и Пешек.

Я подошел к Нине и подал ей руку, чтобы она могла выбраться из ванны. Пора было идти на ужин.

Ресторан находился на первом этаже. Пол был выложен старой керамической плиткой в виде шестиугольников, а столы на провансальский манер выкрашены в белый и местами затерты, чтобы просвечивало дерево. Стену украшал распластанный кабан, точнее, его шкура с вытянутыми в стороны ногами, с мордой и крохотным хвостом. В углу пылала старинная печка; конструкция из четырех балок, подвешенная под потолком, служила насестом для толстых свечей. В окнах, под садовыми фонарями, виднелись желтые подносы снега.

На лавке, протянувшейся вдоль стены, мы нашли два свободных места. Нина оглянулась по сторонам — все столы были заняты исключительно молодыми парами — и шепнула мне:

— Какой уж тут кинематограф Первой республики, — похоже, мы в фильме Кубрика Eyes Wide Shut. Ты хоть понимаешь, что все приехали сюда с одной-единственной целью?

— Так ведь и мы не исключение, — заметил я ободряюще.

На следующее утро мы проснулись в той самой солидной двуспальной кровати и набросились друг на друга, как две отпущенные пружины. Это был наш день, наш слот, наш шанс попасть на взлетную полосу. С другой стороны, мы не хотели сразу получать главный приз и потому, немного потискавшись, убрали пружины в футляры наших тел и спустились вниз на завтрак.

За большими окнами ресторана, выходящими в сад, валил снег. Мы с Ниной планировали совершить длинную прогулку из Початки в Телч. Судя по карте, идти нужно было больше двадцати километров, так что сразу после завтрака мы собрали рюкзаки и отправились в путь.

В тот день окружающий мир можно было описать одним простым словом: белый. Мы шли по незнакомым местам, пробираясь по заснеженной просеке между темными еловыми зарослями. Вокруг стояла полная тишина, которую нарушали только наше дыхание и скрип снега под ногами. Время от времени мы останавливались, чтобы согреться чаем из термоса; брови у меня покрылись инеем, а у Нины на ресницах таяли снежинки. Метель постепенно утихла, после полудня снег и вовсе прекратился, и тогда мы наконец-то смогли поговорить. Нина все еще билась с учебой, на этот раз на заочном отделении. Не так давно она променяла богемистику на театроведение, и теперь ее ждал последний в этом семестре экзамен по истории чешского театра. Будучи студентом Академии Яначека, я тоже наверняка осваивал этот предмет, но теперь не помнил уже почти ничего: чешские и немецкие театры девятнадцатого века, битвы давно минувших дней — что может быть более далеким от жизни? Но Нине удалось подать эту историю увлекательно, и я смеялся, когда она рассказывала мне о семействах кукольников; поддавшись, как всегда, соблазну, она развлекала меня, придумывая все новые подробности, ее пальцы в перчатках превратились в пальчиковых кукол, а повтор материала перед экзаменом по истории театра скорее походил на первую читку какой-то пьесы.

Нам было хорошо вместе, и я не понимал, почему мы не встречаемся и в другие дни месяца. Ведь это девушка, которая подходит мне идеально!

На виллу мы вернулись уже под вечер. Мы порядком продрогли, но ведь у нас в пакет входила еще сауна. И джакузи. И просекко.

Как следует прогревшись в сауне, мы решили совместить оставшиеся два удовольствия. Лежа в огромной ванне на террасе второго этажа, мы любовались заснеженным садом и потягивали из запотевших бокалов просекко. Лучшего момента объяснить Нине, что такое camp, невозможно было себе представить. Мы в таком месте, куда при обычных обстоятельствах мы и не подумали бы отправиться, делаем то, что никогда в жизни не стали бы делать, да еще и в день святого Валентина, который вряд ли бы захотели отмечать, и мы получаем от этого двойное удовольствие: с одной стороны, нам просто хорошо, с другой — нам не нужно париться по этому поводу, потому что мы парим над происходящим.

— Я и не знала, что потребительство — такая сложная штука, — промурлыкала Нина и подняла глаза к небу, куда поднимался пар от нашей купели.

Спустя некоторое время она развернулась, придвинулась поближе ко мне и, наклонившись вперед, выгнула по-кошачьи спину.

— А потом я в награду помассирую тебе лапки, — предложила она. — Ты, наверное, их тоже все истоптал.

Я развязал у Нины тесемки верхней части купальника и стал потихоньку скрести ее по спине, как она любила. Ни у кого на свете не было такого длинного позвоночника, как у Нины.

— Мне в агентстве предложили поехать на год в Лос-Анджелес, — неожиданно сказала она.

Мои пальцы замерли.

— Что?

— Ну да. К нам пришел чувак из какого-то американского агентства и выбрал несколько девушек, меня в том числе. Что ты об этом думаешь?

В тот момент я вообще ничего не думал, но все же ответил:

— Год в Америке, наверное, звучит интересно, да?

Нина, еще больше съежившись, так что на ее спине выступила длинная цепочка позвонков, проговорила куда-то в согнутые колени:

— Меня тут как-то занесло на встречу маминых подруг. Все знали обо мне только две вещи: что я модель, и что я встречаюсь с писателем.

— Что ж, бывает и хуже, — я ободряюще поскреб ей спину. — Кроме того, мы теперь встречаемся только раз в месяц.

— Но я не хочу! — заявила Нина. — Не хочу, чтобы меня так воспринимали. Не хочу ехать в Лос-Анджелес и зарабатывать там на своем внешнем виде. Ладно, допустим, в Милан месяца на три я бы съездила, но не на целый год в Лос-Анджелес.

— Ну, тебе же не обязательно туда ехать.

— Вот я и не поеду, — сказала Нина, повернувшись ко мне. — Но дело не в этом. Я хочу, чтобы ты меня понял. Если я куда-то прихожу, я не хочу, чтобы меня воспринимали как модель или как девушку писателя.

Из джакузи нас выгнали холод и голод. Завернувшись в мягкие белые полотенца, мы вернулись в номер, чтобы привести себя в порядок перед ужином. Но после двадцатикилометровой прогулки, после сауны, пузырьков джакузи и пузырьков просекко мы скорее были настроены на позднюю сиесту. Сняв с себя мокрые плавки и купальник, мы рухнули на кровать и прижались друг к другу. Я брал в руки всевозможные части Нининого тела, а она зарывалась пальцами в мое; мы лепили друг друга, словно человечков из пластилина, и в конце концов соединились тоже, как два человечка из пластилина, — скорее влажной кожей, чем половыми органами. Нина, такая длинная и такая узкая, лежала на мне, и я чувствовал грудной клеткой, как с каждым вдохом ее грудная клетка ненадолго увеличивается. Мы лежали и просто дышали, слушая, как у нас урчит в животах, словно наши пупки переговариваются. Потом Нина сползла вниз и взяла меня в рот.

— Я просто пришла сказать тебе, что попозже задержусь на подольше, — произнесла она умильно. Мы встали и, одевшись, направились в ресторан.

На первый взгляд казалось, будто сюда съехалось на многолюдную свадьбу изысканное общество. На второй — любой наблюдатель с недоумением бы отметил, что здесь нет детей… да и родителей, по-видимому, тоже… сплошь разодетые молодые пары. Девушки сидели напротив юношей, как на экспресс-свидании, и я бы не удивился, если бы раз в пять минут все менялись друг с другом местами. На Нине было черное платье, не то чтобы в стиле двадцатых-тридцатых и не совсем вечернее; из всех присутствующих дам она выглядела наименее нарядно. Что же касается мужчин, достаточно будет сказать, что один из них как раз извлек из кармана полосатого жилета, явно подобранного под костюм, часы на цепочке.

Горели свечи, выражение морды у плоского кабана на стене со вчерашнего вечера ничуть не изменилось.

Мы погрузились в чтение меню. В прошлый раз нам пришлось ужинать соте из овощей, так что на сегодня, похоже, оставался последний вегетарианский вариант — кнедлики с клубникой. Ожидая, пока принесут напитки, мы занимались тем же, чем и остальные, — разговорами друг с другом. Кто эти люди, которые здесь собрались? Старшие менеджеры со своими помощницами? Риелторы с риелторшами? Ассистентки по продажам с менеджерами магазинов? А может быть даже, CEO и CFO?

— Думаешь, здесь тоже уже всем неймется? — спросил я у Нины.

— Тебе неймется? — спросила она заботливо, положив мне руку на бедро.

— Интересно, сколько раз сегодня за ужином пошутят об этом кабане, — вздохнул я. — У бедняги, наверное, вся шерсть уже пропиталась шутками, которые отпускают в его адрес. Повторил судьбу Чака Норриса.

— Может быть, Чак Норрис однажды повторит его судьбу, — заметила Нина. — Видишь ту девушку? — она показала в угол. — Она мне тут больше всех нравится.

Непонятно, включает ли она в свой рейтинг и мужчин, например, того, кто сидел за столиком с этой девушкой.

— Спросить, не одолжит ли он ее нам на сегодня?

— Ну, если хочешь. Я пока в туалет схожу.

Официант с бабочкой на шее принес нам напитки и кнедлики с клубникой, посыпанные сахаром и корицей. Соседние столики уже вовсю расправлялись с едой или даже, поужинав, начинали вторую бутылку вина. Мы припозднились, а теперь я еще бесконечно долго ждал, пока Нина вернется из туалета. Мне не терпелось забраться с ней в постель, я был голоден и мечтал освободиться наконец от обоих этих грузов. Ну да, любой из нас иногда такая же многогранная личность, как Чак.

Нина вернулась за столик, и мы принялись за еду. Я разрезал кнедлик, на тарелку вылилась алая начинка. Я заметил, что Нина смотрит, как я ножом и вилкой разрезаю очередные три кнедлика, чтобы они поскорее остыли, и при этом у нее слегка подрагивают уголки губ.

— Что такое? — спросил я.

— На самом деле это вовсе не смешно.

— Ага, — сказал я, направляя кусочек кнедлика в рот, а потом показал вилкой, чтобы Нина развила свою мысль.

— Давай лучше после еды.

И тут до меня дошло. Я посмотрел на свою тарелку, посмотрел на Нину и вдруг в проблеске ясного сознания увидел, что все потеряно безвозвратно.

— Скажи, что это неправда! — почти выкрикнул я.

— Я тут ни при чем.

— Ты что, шутишь?

— Я сама удивилась: на целую неделю раньше.

— У тебя правда начались месячные? Прямо здесь? Прямо сейчас?

— Я понимаю, что это плохая новость, но что же мне теперь делать?

— А что теперь делать мне?

— Ну, тебя-то это не сильно касается…

— Ага, значит, меня это не касается. Меня это не касается.

Я откинулся на спинку стула и сердито уставился на свою тарелку с клубничными кнедликами. Мне казалось, что Нинино тело поступило так нарочно. Спокойно дало мне забронировать номер, все прекрасно организовало, за день успело меня несколько раз раззадорить — и вот те на. Послало извинительную записку на красной карточке, а точнее, подстрекнуло шеф-повара, и тот ничтоже сумняшеся включил в меню на день святого Валентина кнедлики с клубникой. Что вообще эти кнедлики делают в праздничном меню?

Я отложил вилку и нож в сторону.

— Типа ты злишься? — уточнила Нина. — Это что, шутка?

В действительности я просто снова чувствовал себя так же унизительно, как накануне в йиглавском ресторане. Мы с Ниной заключили нелепый договор о том, что мы встречаемся только раз в месяц, то есть двенадцать дней в году — по крайней мере, так было задумано. И если Нину теоретически все устраивало, для меня это была единственная возможность не потерять ее окончательно. Да, глупо, да, недостойно, но для меня это была игра, в которую я решился сыграть, — прежде всего потому, что не верил, будто мы можем взять и разорвать отношения; для меня это была цена, которую я решился заплатить за то, чтобы и Нина наконец перестала верить в наш разрыв. Но я не подумал, что в первом параграфе стоит оговорить тот случай, который как раз наступил.

§ 1 Раз в месяц в течение одного дня мы принадлежим только друг другу.

(1) В случае недомогания одной из сторон вторая сторона назначает повторную дату.

Я огляделся вокруг: соразмерно количеству выпитого вина в ресторане усиливался и шум. В соседнем зале вот-вот должен был начаться показ фильма «Собачья жизнь» с Гуго Гаасом и Адиной Мандловой, и гости потихоньку перемещались туда с бокалами и бутылками в руках.

— Ну что, тоже идем смотреть кино? — спросил я у Нины. — Идем смотреть старую комедию — или нам вполне хватило своей?

Молча взглянув на меня, Нина поднялась и вышла из ресторана.

Я съел еще несколько менструальных кнедликов и отправился на ее поиски. Бродя по коридорам виллы, увешанным портретами кинозвезд двадцатых-тридцатых годов, я подумал, что Нина, скорее всего, ушла в тот фильм, который как раз начался. Нужно только сесть в зале и подождать, пока она появится на экране. А потом прыгнуть к ней — и все будет в порядке, потому что в черно-белом кино менструация невозможна.

В действительности моя любимая лежала в кровати. Она слегка раскраснелась: наверное, чуть всплакнула. Она отказывалась повернуться ко мне лицом — как всегда, когда злилась. Я обошел кровать — Нина отвернулась в другую сторону. Я попытался объяснить ей, что сержусь не на нее, что я просто чувствую себя, как побитая собака, загнанная в угол, и больше так жить не могу.

— У меня болит животик, — сказала она наконец.

Я залез к ней под одеяло и, согрев руки, положил ей ладонь на низ живота. Когда у нас что-то болело, мы всегда клали друг другу ладони на больное место, и обычно это помогало.

— Хочешь, я тебе почитаю? — спросил я через некоторое время.

— А что у нас есть?

— Рассказы Ионеско. Ты их вроде бы любишь?

Я прочел страницы три из «Фотографии полковника», и дыхание Нины замедлилось. Она лежала, свернувшись калачиком, вложив руку между ног, волосы спадали ей на лицо. Я отложил книгу в сторону и погасил лампу на прикроватном столике. Мы оба были совершенно без сил.

Мы проспали часа два или три, когда нас внезапно разбудили дикие звуки — нечто среднее между распевкой оперной певицы и восстанием на планете обезьян.

— Ну вот, началось, — прошептал я во тьму, словно в каком-нибудь фильме-катастрофе. — Приехали.

— А если это та девушка, которая мне понравилась? — мечтательно произнесла Нина.

— Я понятия не имею, кто или, точнее, что это.

Мы лежали рядом друг с другом на спине и слушали звуки валентиновского спаривания, доносящиеся из соседних номеров. Мы словно оказались на океанском пароходе, плывущем сквозь темную ночь, на котором все пассажиры коротают время единственным данным природой способом. Из соседнего номера доносились такие удары, будто наш сосед таранил стену кроватью — в смысле кроватью без лежащей на ней женщины. Может быть, он просто хотел произвести на нас впечатление, а его спутница тем временем сидела в кресле и слушала «Четыре соглашения», озвученные Ярославом Душеком[87]. Еще, как вариант, он мог таранить стену кроватью просто от отчаяния.

— Давай пройдемся? — предложил я.

— Ты имеешь в виду по номерам?

— Нет, просто по коридорам. Но можем к кому-нибудь постучать и предупредить, что время уже позднее и надо с уважением относиться к тем, кто сегодня не в форме.

— Я уже не хочу вставать, — возразила Нина, прижавшись ко мне. — Давай будем лежать под одеялом и слушать, как это делают остальные.

— Как это делают остальные… — повторил я. — И смех и грех.

— И Ладислав Пех, выдающийся чешский актер, многолетний член драматической труппы Национального театра, театральный педагог, — отозвалась Нина.

Здесь читатель может выбрать эпиграф, который, по его мнению, лучше всего подходит к этой книге, или придумать свой собственный. Сам автор в процессе написания романа потребность в эпиграфе утратил, но тем не менее рекомендует читателю выбрать две-три цитаты, чтобы между ними возникло смысловое напряжение, и при желании вписать их на первую страницу книги. Вы также можете написать автору на электронную почту и сообщить ему, какой эпиграф лучше всего подходит к его роману, или же просто прислать фотографию страницы со вписанным туда эпиграфом. Или фотографию, на которой вы вписываете такой эпиграф. Правда, если только на этом снимке вы не вписываете эпиграф, пока у вас за спиной, совершенно ни о чем не подозревая, кто-то голый вытирается махровым полотенцем. Если же вы действительно захотите подмазаться к автору, то пусть этот голый статист танцует на ходулях канкан. В общем, какой бы ни была ваша идея, пишите на адрес redakce@hostbrno.cz. Авторы пяти лучших вариантов переходят во второй тур, и их фотографии будут опубликованы на сайте издательства «Гость» и на его страницах в Фейсбуке и Инстаграме.

А вот и обещанные цитаты, так что будьте внимательны:

Если вы и вправду были внимательны, то заметили, что в этом списке два француза, американец, американка, ирландец и португалец, одна монахиня и одна певица. А теперь пару слов о каждом. Фуко был лысый, ВИЧ-инфицированный и ездил на «ягуаре». Сьюзен Зонтаг была интеллектуалка до мозга костей и при этом симпатичная баба. Пи Джей Харви спала с Ником Кейвом — только себе представьте. Пасынок поэта Роберта Блая трагически погиб под колесами поезда. Йейтс добивался руки одной женщины и, когда та отказала, влюбился в ее дочь, получил Нобелевку и стал сенатором. Хильдегарда жила в двенадцатом веке и изобрела супертайный язык, которым пользовались между собой только монахини. Барт был гей — как и Фуко, кстати говоря, — но больше всего любил свою мать. У Пессоа было штук семьдесят пять псевдонимов, он зарабатывал на жизнь астрологией и якобы даже предсказал собственную смерть. Ну, это так, на заметку.

Это было всего лишь мимолетное мгновенье. Они выбежали с боковой тропинки — мальчишка и девчонка, оба в спортивной одежде, с громоздкими телефонами, пристегнутыми к худеньким рукам, — и девочка без сил опустилась на землю. Она лежала там, посреди дороги, согретой солнцем, на которой с минуты на минуту могла появиться машина; лежала под лазурным небом, раскинув руки, и ее грудь вздымалась часто-часто. Им было лет по тринадцать-четырнадцать, оба еще дети; он вьетнамец, она чешка, наверное, одноклассники из гимназии, сбежавшие на свидание, если это уже можно так называть. Я улыбнулся ему (мы с Ниной тоже так бегали когда-то), а потом мы оба огляделись по сторонам, проверяя, не едет ли машина, проверяя, не угрожает ли опасность девичьей усталой отрешенности. Мы с Ниной тоже так бегали когда-то: добравшись до финиша, я каждый раз хотел сжать ее в своих объятиях и ощутить собственной кожей жар ее тела, но Нине это не нравилось, даже претило — ей нужно было отдышаться, принять душ, и только потом она приходила ко мне, как кошка с вылизанной шерстью. Это было всего лишь мимолетное мгновенье, но я еще несколько раз на них оглянулся: они смотрели друг на друга со счастливой улыбкой, которая знакома только бегунам, достигшим финиша, и тем, у кого еще все впереди.

Была пятница, пятое июня 2015 года, первая половина дня. У меня зазвонил телефон, и, взяв трубку, я услышал: «Это Милан Кундера».

Звонок застал меня в двухуровневой квартире, расположенной где-то на границе двух пражских районов, Винограды и Вршовице, и тоже служившей Нине временным убежищем, как и то гнездо, где я нашел ее в начале года. Квартира была без ремонта, но светлая, просторная и в хорошем месте. Правда, столь же необустроенная: Нина обзавелась только напольной вешалкой и креслом, а наверху в одной из ниш лежал тот самый матрас с разостланной постелью, из которой мы только что выбрались, и вокруг него валялись книги и свечи. Посреди комнаты распластался серый коврик для йоги, на котором моя любимая как раз занималась растяжкой.

Вскоре после выходных, проведенных в южночешской вилле, мы с Ниной снова сошлись. Один день в месяц перерос в выходной, выходной — в неделю, а потом продолжать игру действительно потеряло всякий смысл. Мы скомкали глупый договор о порядке общения между влюбленными и как ни в чем не бывало вернулись друг к другу. Похоже, что дом нашей любви никто не успел разграбить, ветер не хлопал там ставнями, а в рамах все стекла были целы. Мы отперли дверь и зашли внутрь, словно вернувшись из несколько затянувшегося отпуска, который мы провели отдельно друг от друга. В кухне обнаружился пустой холодильник, в ванной — две чешуйницы, но достаточно было распахнуть окна в сад и включить музыку, чтобы все стало как прежде.

Или почти как прежде. Когда сохраняешь старый файл в новой версии программы, в диалоговом окне высвечивается уведомление, что произойдет «незначительная потеря точности». Вам ничего не остается, кроме как принять это к сведению. Мы переключились на новые, слегка актуализированные версии самих себя и признали эту потерю — не столько точности, сколько невинности: теперь мы по крайней мере понимали, что способны друг с другом расстаться.

С тех пор как мы снова сошлись, мы прилежно курсировали между Прагой и Брно, но в последние недели все больше времени проводили в Праге, главным образом потому, что приближался съезд писателей, первый в истории современной Чехии. Мы устраивали его вместе с коллегами из Ассоциации писателей, а Нина нам помогала. Впервые в жизни мы с Ниной занимались чем-то, что было направлено вовне. Я делегировал ей разные технические вопросы, а сам в один из вечеров с особым удовольствием написал письмо Милану Кундере, где спрашивал, не сможет ли он приехать. Пока я составлял это послание, у меня в памяти всплывали не столько тексты из «Магазин литтерер» с их немного карикатурной правкой, сколько кундеровские эссе, вызывавшие у меня восхищение. Я был по-прежнему убежден, что там его личность отразилась лучше, чем в чужих статьях, и лучше, чем в его редактуре.

И вот теперь Кундера звонил мне. Я с ним никогда прежде не разговаривал и, взяв трубку, понял, что, кажется, даже не слышал ни разу его голос. Как такое возможно? Ему удалось настолько вычистить себя из публичного пространства, что и голос его стал неузнаваем? Точнее, меня удивило, что его голос никак не соотносился с привычной интонацией его текстов. Казалось, что звонит не Милан Кундера из Парижа, а какой-нибудь дядюшка из Южной Моравии.

В какой-то момент он сказал:

— Я вас поддерживаю, но приехать не могу: вы же знаете, что тут поднимется.

— Знаю, — согласился я. — Если бы вы приехали, то съезд писателей можно было бы отменять, потому что все только бы и делали, что обсуждали ваше участие. Мы написали речи, но кто бы стал их слушать?

— Верно, — согласился он с легкой веселостью в голосе. — Таковы уж журналисты. Что бы я ни сказал или ни сделал… Даже мое молчание они снова и снова толкуют на разные лады. На самом деле мне уже просто неинтересно в чем-либо участвовать. Я слежу со стороны за тем, что происходит в чешской литературе, но уже давно не хочу в это вмешиваться.

— Мы, в общем-то, подозревали, что вы откажетесь, — сказал я.

Во время разговора я ходил туда-сюда по квартире. Встретившись с Ниной, я закрыл ладонью микрофон и прошипел:

— Это Милан Кундера.

— Включи громкую связь, — шепнула Нина, вращая глазами.

Я отрицательно покачал пальцем.

— Скажите, а будет ли на вашем съезде выступать кто-то из моих знакомых? — поинтересовался Кундера.

— Вступительную речь произнесет Милан Угде, — сообщил я. — Мы хотели, чтобы это был кто-то из участников съезда шестьдесят седьмого года[90]. Потом еще собирался приехать Иржи Кратохвил, но он, к сожалению, заболел, так что его речь мы просто зачитаем. А последним выступит Мирек Балаштик, с ним вы тоже знакомы.

— А вы? О чем будете говорить вы?

— Я могу вам потом послать текст выступления… — предложил я, не настроенный долго излагать по телефону свои мысли.

Где-то в глубине души я до сих пор не мог поверить, что говорю с Кундерой, и страшно нервничал. Но в трубке царила тишина, и я был вынужден продолжить:

— Я буду говорить в основном о бессилии. Авторам моего поколения часто кажется, что взаимоотношения между силами власти и литературой, о которых велись дебаты в шестидесятых, сейчас обернулись хроническим бессилием литературы. И я намерен поговорить о трех причинах этого бессилия. Во-первых, самобытные голоса теперь теряются в бесконечном информационном шуме, производимом коммерческими СМИ и маркетологами; все пытаются друг друга перекричать, и в итоге не слышно вообще никого. Вторая причина бессилия заключается в том, что мир, в котором мы живем, чем дальше, тем больше напоминает виртуальное реалити-шоу, он как будто перестает быть той реальностью, которую имеет смысл описывать пером. А третья причина связана с тем, что литература до сих пор ставит себе целью комплексное высказывание, в то время как общество стало совершенно раздробленным… в итоге литература, по сути, лишилась своего адресата. Образно говоря, ни в одной молитве мы уже не едины. А во второй половине выступления я хочу сказать несколько слов о девяностых. Наше поколение, кажется, смотрит на них немного иначе, не так, как те, кто делал революцию 1989-го, а потом стал частью новой бурной эпохи. В общем, речь пойдет не только и даже не столько о литературе, — закончил я, решив, что дальше на эту тему распространяться не стану: все равно в таком конспективном виде мое выступление казалось бессвязным бредом.

— Все верно, — отозвался Кундера, — историю можно понять лишь задним числом. И лишь в тот момент, когда мы осознаём, что историю можно понять лишь задним числом, мы понимаем, какое место человек занимает в истории. Не сердитесь, что я не приеду, и зачитайте хотя бы мое приветствие. Я посылал его вам через Мирека, вы получили?

— Да, получил и обязательно зачитаю на открытии съезда, — заверил я Кундеру.

Я не сказал ему, как разочаровал меня его казенный текст, нечто в духе: «Встречи писателей, художников и ученых всегда являлись важной составляющей интеллектуальной жизни общества».

Я действительно зачитал на открытии съезда приветствие Кундеры. Мы договорились с Адамом Борзичем, что я буду открывать съезд, а он на следующий день проведет церемонию закрытия, но едва он перенял эстафету, как на новостных сайтах появилось сообщение, что умер Людвик Вацулик[91]. Вацулик тоже был одним из тех, кто выступал на съезде писателей в шестьдесят седьмом году. Кто-то показал мне эту новость на экране мобильника, и я, выйдя на сцену, сообщил ее удивленной публике и предложил почтить память Вацулика минутой молчания. За это время я успел осознать, что съезд для меня начался со звонка Милана Кундеры, а заканчивается минутой молчания в память о Вацулике.

В дом на границе двух районов мы тогда вернулись поздно. После съезда все переместились в кофейню «Либерал», где, заняв несколько столов, праздновали и скорбели одновременно. Когда приехало Чешское телевидение, никто из нас не знал, что, собственно, сказать о покойном, но положение спасли сотрудники Института чешской литературы при Академии наук, которые уже включили Вацулика в историю литературы. У меня с Вацуликом было связано только одно воспоминание, за которое я мог зацепиться: после какой-то премьеры в театре «Гусь на поводке» он стоял взъерошенный рядом с цимбалами и горланил моравские народные песни. Его фельетоны на задней полосе газеты «Лидове новины» я недолюбливал, их автор казался мне растерянным фанфароном из другой эпохи.

— А я у него ничего не читала, — сказала Нина, пока мы поднимались на седьмой этаж в ее доме без лифта.

— Не страшно, зато твои родители точно читали.

— Кстати, это была самая длинная минута в моей жизни.

— Серьезно? У меня с собой не было часов, а когда стоишь перед полным залом, трудно уследить за временем.

— Ну да, глупо было бы торопиться, — запыхавшись, согласилась Нина.

— Именно так я и решил. Как ты думаешь, сколько длилась эта минута молчания?

— По-моему, почти в два раза больше.

— В два раза больше тишины, — отозвался я и, добравшись до лестничной площадки, взял Нину за руку.

Это был последний привал перед покорением вершины, но я после двух напряженных дней уже не мог сделать ни шагу. Открыв окно на лестнице, мы смотрели, как летучие мыши чертят зигзагами двор. «Лишь в тот момент, когда мы осознаём, что историю можно понять лишь задним числом, мы понимаем, какое место человек занимает в истории», — вспомнились мне слова Милана Кундеры. Он действительно сказал именно так?

У Яника есть один рассказ[92], который мне всегда нравился, и там два главных героя, парень и девушка, по очереди рассказывают их общую историю. Неудивительно, что после этого Яник не пускает меня в свою книгу. Так что не дайте себя одурачить: это его история, а точнее, его взгляд на нашу историю, а я сижу помалкиваю, хотя нет-нет да и начинаю скрежетать зубами — может, вы тоже слышите? Так это, если что, никакие не соседи. Яник где-то тут говорил, что есть две правды, и одну из них нельзя называть. Вот эта вот вторая правда, которую нельзя называть, — не моя ли она случаем?

Например, я могла бы поправить Яника, что, когда звонил Кундера, он был в туалете и не мог взять трубку, а я никогда не отвечала на звонки в его телефоне. Да и что бы я сказала? «Господин Кундера, так забавно вышло — он как раз справляет нужду»? Потом Яник ужасно дергался — что если Кундера уже не перезвонит? Я думала: если не перезвонит, то Яник до конца жизни будет страдать от запоров или начнет брать телефон с собой в туалет и этим страшно меня бесить, — с меня хватит, что он берет туда «Респект», который я еще не успела прочитать.

По правде говоря, когда проходил съезд, у нас уже были немного другие заботы. Где-то за месяц до того Яник увидел, что в Поличке прямо на площади сдается в аренду помещение, и спустя две недели мы решили, что летом откроем там кофейню. Идея была бредовая, но мы тогда этого не понимали: мы снова были вместе, в нас бурлила энергия, и (особенно Янику) казалось, что открыть кофейню — офигенная мысль. Тут есть и моя вина: я сказала ему пару раз, что хотела бы иметь собственную кофейню. Правда, не уточнила, что не в захолустном городке где-то в Высочине.

Накануне съезда я приехала в Поличку, чтобы тоже посмотреть помещение. В общем-то там и раньше была кофейня, но мы относились к ней немного пренебрежительно. Она называлась «Арт-кафе», в ее витрине красовался ковер с какими-то развешанными по нему украшениями, на стенах были обои с танцорами, а с кофемашиной там обращались, как с автоматом по продаже билетов.

Наверное, это не так важно, но я хотела бы добавить, что в Поличку из Свитавы ходила небольшая старая электричка, которая напоминала мне о детстве. В дороге я то читала, то думала о том, как быстро все меняется. Пару месяцев назад я оставила Яника одного праздновать в Поличке Рождество, хотя у самой сердце от боли разрывалось, а теперь, похоже, у нас там будет своя кофейня. Значит, мы, видимо, туда переедем. Я не смогла его бросить, хоть и попыталась, и не знала, правильно ли мы сделали, что снова сошлись. Где-то глубоко внутри у меня сидело чувство, что мне стоило пойти своей дорогой. Вот только уйти от Яника было сложно.

Уйти от Яника было сложно, хотя жизнь с ним тоже была не сахар. Ему — примерно как вот в этой книжке — всегда требовалось чувствовать себя кем-то вроде мастера в ролевой игре. Он был щедрым хозяином в своем собственном мире, но миры остальных его интересовали постольку-поскольку. Я говорю не о себе, меня он готов был препарировать часами, но вот, например, мои друзья его уже не особо волновали. Неслучайно в этой книжке их почти нет. Вам не показалось это странным? Как будто у меня и не было никаких друзей. Двоих-троих человек из моего окружения он полюбил, а остальные для него ничего не значили — как-то раз он даже прямо сказал мне об этом. Он не имел в виду ничего плохого, просто был жутко избалован литературой и философией, и внутренние миры простых смертных часто казались ему скучными. Из-за этого я поначалу чувствовала себя избранной, но постепенно начала уставать от того, что мы замкнуты друг на друге.

Раз уж я наконец взяла слово: я чувствовала себя избранной, но при этом не могла избавиться от мысли, что выгляди я иначе, он бы вообще не стал со мной встречаться. Нельзя сказать, что он меня не любил. Наоборот, я не знаю никого, кто любил бы так сильно. Но мне казалось, что больше всего он любил во мне то, в чем не было абсолютно никакой моей заслуги, — то, как я выгляжу, и еще то, что видел во мне только он, потому что видел это вообще во всех. А мне хотелось, чтобы меня любили за то, что во мне есть особенного, но именно это его, похоже, не слишком интересовало. Мне трудно объяснить точнее, у меня у самой несколько лет ушло на то, чтобы как-то устаканить все это в голове. Его интересовала только оболочка, и, как все мужчины романтического склада, он просто верил, что она так или иначе отражает глубинное содержание. Я бы могла ему подыграть, но считала это бессмысленным. И самое главное — у меня было чувство, что мое настоящее «я», которое хочет, чтобы его оценили, остается где-то посередине.

Вот такие мысли проносились у меня в голове, пока электричка тащилась среди полей, набирая опоздание. Потом мы наконец пересекли шоссе с опущенными шлагбаумами, и поезд начал тормозить.

Яник встречал меня на вокзале, как всегда, в белой футболке — только их он и носил летом, как будто остальные цвета с мая по сентябрь были запрещены, — и я ненадолго спряталась к нему в охапку.

— А это что за волосок? — спросила я, когда высвободилась из объятий.

— Ай! Он вообще-то живой, — возмутился Яник, потому что я попыталась этот волосок убрать.

— Так он что же, через футболку пророс? Ну и силач.

— Конечно, рядом с тобой так лучше не говорить, но вообще-то у меня тоже есть грудь, — засмеялся он и забрал у меня сумку. — Как доехала?

— Хорошо, — ответила я. — Почти всю дорогу читала об Эстер Крумбаховой[93]. Ты знаешь, что она работала с Яном Немецем? У меня в голове не укладывается: неужели кого-то могут звать точно так же, как тебя.

Это была правда: каждый раз, когда в универе произносили это имя, я вздрагивала и секунды три приходила в себя.

Дома мы отшвырнули мою сумку и кинулись друг другу в объятия, а потом отправились в «Арт-кафе».

Яник как обычно заказал капучино, я — лунго. Мы сидели и оглядывались по сторонам — было понятно, что если мы все-таки снимем это помещение, надо будет в первую очередь очистить его от всего этого мещанского великолепия. Может, вы тоже такое замечали: все самое сомнительное с эстетической точки зрения появляется тогда, когда люди решают навести вокруг себя уют. Потолок в кофейне был сводчатый, но своды изуродованы картинами, на которых вовсю полыхала какая-то эзотерическая война цветов; пол был выложен травертиновой плиткой, которая уже повытерлась, но все равно выглядела в сто раз лучше, чем ковер, как мог ее закрывавший и, видимо, постеленный для тепла. А еще там было несколько кресел с деревянными подлокотниками, неплохо сохранившихся, и столы, тоже из шестидесятых. Зато у стены стояло недавно отреставрированное пианино времен Первой республики, которое нам обоим сразу понравилось.

— Вы его тоже продаете? — спросил Яник у хозяйки заведения.

— Двадцать тысяч — и оно ваше, — ответила она. — Ну а насчет прочей мебели мы с вами договоримся.

— Нам нужно еще раз все взвесить, — встряла я в разговор: мне показалось, что она считает вопрос решенным.

— Значит, ты еще не все взвесила? — спросил у меня Яник, когда хозяйка отошла за барную стойку.

— Ян, я думала об этом, — ответила я. — Боюсь, что мы здесь помрем со скуки. Я, в отличие от тебя, выросла в маленьком городе и совершенно не хотела бы открывать там кофейню. Вряд ли Поличка чем-то лучше.

А потом я извлекла еще один козырь:

— И вообще, где ты будешь писать, если мы тут поселимся?

В Поличку Яник ездил прежде всего для того, чтобы спокойно заниматься писательством.

— Ну, я же осенью еду по стипендии в Братиславу.

— Вот именно. Сейчас конец мая. Где-то в середине июня мы могли бы начать ремонт. На это уйдет как минимум месяц, значит, откроемся мы в середине лета. А в сентябре ты уедешь. Как-то по-дурацки все получается.

— Нет, наоборот, отлично все получается, — возразил он. — С середины июня мы свободны и можем вплотную заняться кофейней. Мы вместе все подготовим, я побуду с тобой еще месяц, пока бизнес налаживается, а потом это уже будет твоя работа. А я поеду в Братиславу и стану писать. У тебя будет своя кофейня, у тебя наконец-то появится свое дело — ты же всегда этого хотела.

Тут я не выдержала:

— Только я останусь одна в маленьком городе, а этого я никогда не хотела!

— Я буду к тебе приезжать, — сказал он. — К тому же ты всегда так легко знакомишься…

Значит, вот на что он рассчитывал.

Эти разговоры меня и в реальности-то утомляли, так что не стану их здесь повторять. Мы вели их все выходные. Да, правда, мне хотелось попробовать что-то новое, начать жизнь с чистого листа, мы оба в этом нуждались. Но Яник в Поличку ездил уже много раз и в наше общее дело собирался вложиться не столько временем, сколько деньгами, а вот мне предстояло переехать сюда из Праги, где жили все мои друзья, о которых вы здесь ничего не узнаете, потому что Янику они были по барабану, где я ходила на дурацкие кастинги и думала наконец-то вплотную заняться преподаванием йоги, потому что йога в то время была одной из тех немногих вещей, которые наполняли мою жизнь. В итоге Янику пришлось пообещать мне, что в кофейне всегда будет какой-нибудь студент на подработке, который подменит меня, если я захочу сгонять в Прагу.

Кстати, в рассказе Яника, с которого я тут начала, действие тоже происходит в Поличке. Весь сюжет там вертится вокруг одной фортепианной пьесы, и я вспомнила ее, когда мы впервые остались одни в нашей будущей кофейне. Я села к пианино и сыграла Янику несколько «Вариаций Гольдберга». Ладно, шучу. Ну не могу же я быть красивой, как Клаудия Шиффер, смелой, как Брюс Уиллис, и при этом играть Баха. Надеюсь, вы понимаете, что это шутка? Потому что Яник мои шутки понимал не всегда, и я чувствовала себя идиоткой.

Похоже, Яника здесь до сих пор нет, значит, продолжаем. Кстати, мы с вами могли бы встречаться и почаще, но в итоге Яник довольно грубо повычеркивал меня из нескольких глав. Сначала попользовался, а потом взял и вычеркнул. #MeToo. Наверное, я ему в этой чистенькой, приглаженной рукописи устраивала слишком много суеты и бардака, так что говорить мне позволяется только из-за решетки тире. Классика, правда? Нет, серьезно, мне иногда кажется, что я похожа на морскую свинку, которая клацает передними зубами по прутьям, чтобы обратить на себя внимание.

Наверное, не в тему, но мне сейчас пришло в голову, что передние зубы морских свинок и впрямь напоминают длинные тире. Если так пойдет и дальше, то мне, пожалуй, еще и понравится тут с вами болтать.

Ладно, короче, мы получили ключи от кофейни, и Янику удалось-таки деактивировать сигнализацию, которая раз за разом извещала всю округу о нашем появлении. На выходные к нам приехали Ева с Романом, друзья Яника. Не знаю, говорилось тут или нет, но Роман был архитектором и вместе с еще одним своим коллегой должен был подсказать нам, что можно и чего нельзя сделать за месяц и за небольшие деньги. Сделать можно было немного, и именно поэтому нам следовало решить, за что имеет смысл браться.

Мне кое-как удалось справиться со старой кофемашиной, и когда из нее наконец что-то вытекло, мы все сели за столик. Роман говорил, что самое главное у нас уже есть:

— Травертиновый пол отличный, своды тоже, а вот этой большой выносной витрине с видом на площадь вообще цены нет. Мебель — не знаю… сколько ты заплатил, скажем, вот за этот стол?

— Тысячу, да?

Яник вопросительно посмотрел на меня, как будто я была его бухгалтером.

— Если тысячу, тогда неплохо. С тех пор как хипстеры открыли для себя мебель шестидесятых, вот такой отреставрированный стол стал продаваться тысяч за шесть. То же самое и с креслами.

— Досюда хипстеры еще не добрались, так что в Высочине все это просто считается старым барахлом, — пояснил Яник.

Мы допили кофе и переоделись в рабочее. Для начала нам нужно было слегка порушить «Арт-кафе», чтобы там разместилась наша кофейня. В общем, мы взялись за дело, хотя мало что в нем понимали: у нас даже не было нормальных инструментов, не говоря уже о чем-то, что можно было засунуть в розетку. Стеклянную витрину, мебель и пианино мы закрыли пленкой, разобрали сцену из ОСП-плит (надеюсь, это так пишется) и выяснили, что травертин под ней сохранился в целом неплохо; правда, в самой нише пол был бетонный. «Бетон — это круто», — заявил Роман, но я как-то засомневалась, что жители Полички тоже об этом в курсе и что в нашей кофейне тот самый бетон, который можно считать крутым. Между нами говоря, на вид он был не очень. Вот что меня действительно порадовало, так это одна стена, которой занялись мы с Евой: под верхним слоем белой краски мы обнаружили винно-красный, чуть глубже — песочно-желтый, а под этими двумя слоями были еще синий и серый. Прямо то, что нужно, ведь мы хотели, чтобы одна стена осталась обшарпанной.

Мы так заработались, что чуть не забыли про обед. Было уже часа два, когда я пошла домой варить большую кастрюлю спагетти с соусом. Я принесла ее в кофейню, мы вытащили столики на улицу, открыли бутылку вина и примерно с час вполне успешно делали вид, что сидим не в Поличке, а где-нибудь в Тоскане. Местные смотрели на нас так, будто мы вытворяем что-то жутко неприличное, — уже тогда я могла бы догадаться, что вместо нашего офигенного кофе они то и дело будут требовать самый обычный, заваренный в чашке.

После этого Яник позвонил Ивану, какому-то знакомому чуваку из соседнего поселка, работавшему столяром. Чуть позже мы припарковались у сарая, нашли в заборе калитку и зашли во двор. Там стояли какие-то люди, и никого из них особо не удивило, что заявился кто-то еще.

— Привет! Мы к Ивану, — сказал Яник.

— Он, наверное, опять спит, мы тут вчера неплохо погуляли, — ответила женщина, представившаяся Вероникой.

Она жила там с Иваном и двумя приемными детьми, а на втором этаже они даже держали сельскую галерею — сельскую, потому что находилась она в поселке, но вообще-то там выставлялось только современное искусство, так что они были своего рода миссионерами.

Минут через пять показался Иван. Он непонимающе уставился на Яника, а потом наконец промямлил: «А, это ты? Блин, давно я тебя не видел. А я тут спросонья все понять не мог, кто мне звонит…»

Пока Иван приходил в себя, Вероника показала нам их галерею. Там у них как раз была выставка фотографий: одна и та же местность, но снятая с разных ракурсов, из разных телесных отверстий. Как будто бы ты сначала смотришь ушами, потом задницей, вагиной, ноздрями и тому подобное.

— Я сегодня немного не в форме, — сказал Иван, вернувшись. — Я правильно понял — вы хотите открыть в Поличке кофейню?

— Да, и Яник говорил, что вы могли бы сделать для нас столы, — объяснила я.

— Ёлки-палки, ну тогда давай, наверное, на «ты»? — предложил он и протянул мне руку. — А какие у вас идеи?

Роман рассказал ему, что нужны простые квадратные столешницы из состаренного дуба. У Ивана на лице было написано, что такой заказ ниже его уровня, но Вероника напомнила, что лишние деньги им сейчас не помешают, да и времени это займет немного. Иван что-то проворчал, уточнил пару деталей — и они с Яником ударили по рукам. В общем, со столами вопрос решился.

Мы развили бурную деятельность сразу на нескольких фронтах. Роман пообещал сделать какую-то 3D-модель, а мы с Яником залезли в интернет, чтобы выбрать цветные пластиковые стулья, дешевые копии дизайнерских моделей «Витры» и «Картелла»; одновременно мы искали мастеров по ремонту, с которым нам одним справиться было не под силу. Те смотрели на нас с усмешкой, как на городскую молодежь, но в итоге делали все, что требовалось. Только вот без шуточек не обошлось. Один из рабочих спросил, например, как будет называться наше заведение, и тут же поспешил предложить свое название — «У блондиночки».

И вот в этом мне приходилось жить. Знаю, вас уже достало, что все обращают столько внимания на мою внешность, но иначе вы вряд ли поймете, как меня это бесит.

Вообще-то, как именно будет называться наша кофейня, мы с Яником решали довольно долго и все не могли договориться. Мы тогда как раз ехали куда-то на край света, а точнее в поселок Кветна на границе Моравии и Словакии, где на местном стекольном заводе проходил день открытых дверей. Кто-то нам подсказал, что там можно за гроши купить всякие стаканы, бокалы, кувшины и вазы, причем вполне приличные.

— Ты как хочешь, а мне нравится «Богуслав», — сказал Яник уже в десятый раз.

Видимо, он решил, что раз он писатель, то название кофейни — его компетенция.

— «Богуслав» — это полный отстой, — заверила я его.

— Подумай о туристах, — стоял он на своем. — Если Поличка у них с кем-то и ассоциируется, то именно с Богуславом Мартину[94].

— Это слишком банально и к тому же звучит ужасно, — объясняла я ему, удивляясь, как можно этого не понимать. — Ну вот представь, что меня спросят, где я работаю, а я что отвечу — в «Славике»?

— В кафе «Богуслав», — поправил меня Яник и продолжил по обыкновению гнуть свою линию. — Мне кажется, это звучит красиво, по-довоенному. Знаешь, какие имена сейчас принято давать детям?

— Ты что, знаком с кем-то, кто назвал своего сына Богуславом?

— Ты просто не видела «Греческие пассионы», — попробовал он подступиться с другого конца. — Они шли в Театре Яначека, когда мы с тобой еще не начали встречаться. Вот если бы ты их видела, ты бы тогда тоже захотела назвать кафе «Богуслав».

— Это же опера? — уточнила я. — Так, может, тогда сразу кафе «Аффект»?

Тут уже оставалось всего два шага до кафе-бара «Афера» — так мы в итоге наше заведение и назвали.

Мы закупились в Кветне всем, чем нужно, доехали до Брно и припарковались перед Патрицианской виллой. В квартире, где я год прожила вместе с Яником, сменились соседи, и в одной из комнат теперь обитали какие-то буддисты. Мы застали их на балконе, где они совершали поклоны, причем один мужик периодически начинал отжиматься.

Должна признаться, что поначалу я любила нашу угловую комнату, но потом, когда наши отношения стали портиться, она мне опротивела. Наше расставание у меня ассоциировалось с этим пространством и как будто все еще висело там. В комнате зияла черная дыра монитора, в которую Яник постоянно проваливался. Бирюзовый плакат к фильму «Чудеса» Аличе Рорвахер, висевший у нас над кроватью, повыцвел. А вдруг вот эта пчела, вылезающая у женщины изо рта, сначала ужалила ее в язык? Мне и раньше такое приходило в голову, еще когда мы ругались с Яником, только я не могла ничего сказать, как будто у меня у самой язык распух и не хватало воздуха.

Впрочем, Яник и сам уже не хотел здесь жить. Ему казалось неразумным снимать комнату в Брно, если мы все лето проведем в Поличке, а потом он поедет в Братиславу. В общем, помимо обустройства кофейни, нас ждал еще и переезд.

До вечера было пока далеко, и мы решили, что собрать вещи еще успеем. И раз уж у меня появилось ИП, мы впервые отправились в «Макро»[95]. Основательно закупились там алкоголем, одноразовыми кофейными стаканчиками и еще всякой всячиной. Когда мы выложили свои покупки на кассе, я предложила Янику вместо сборов устроить дома праздник.

Мы еще не знали, что праздник там и так намечается, только устраивают его буддисты Алмазного пути.

Дома я уселась за ноутбук, пытаясь найти поставщиков, у которых есть доставка в Поличку, а Яник тем временем принялся паковать коробки с книгами. Наш книжный стеллаж отделял комнату от кухни, и через дырки, которые в нем постепенно образовывались, мы наблюдали за буддистской тусовкой и волей-неволей становились ее частью. Буддисты были в ударе: обсуждали, что будет с Кармапой, и правда ли, что Лама Оле спит только четыре часа… потом еще затронули проблему словацких студентов, обучающихся в чешских университетах, и исламский вопрос — буддисты, если они чехи, не отличаются особой терпимостью. Затем кто-то начал рассказывать, что, когда умер Ингмар Бергман, Лама Оле как раз встречался со своими последователями в каком-то спорткомплексе и вместе с ними провел Бергмана по всем посмертным состояниям, которые только существуют в тибетском буддизме.

Я посмотрела на Яника — интересно, он тоже прислушивается к разговору соседей? В какой-то документалке мы видели, что Бергман перед смертью обо всем позаботился, даже подготовил приглашения на собственные похороны, то есть выбрал, кому можно, а кому нельзя на них приходить. Одно слово — режиссер. Но, похоже, его душу взяли в оборот не избранные шведские евангелисты, а трибуны буддистов.

Тут мне сразу вспоминается, что когда мы с Яником только познакомились, он говорил, будто я похожа на девушку, выигравшую кастинг на роль в последнем фильме Ингмара Бергмана. Мне было двадцать, я изучала киноведение и богемистику — и вдруг встретила писателя, который говорил мне такие слова… Я до сих пор не сумела в этом разобраться: никто никогда не смотрел на меня так, как Яник, и все же я не уверена, что он сумел разглядеть меня лучше остальных. Однажды за ужином он произнес фразу, которая меня удивила и о которой я потом долго думала. Мы тогда говорили об иллюзиях, и он, как бы в защиту того, что мне казалось временной влюбленностью, сказал, что любящие должны всегда смотреть друг на друга творческим взглядом. Да, так он и сказал — творческим. Наверное, он имел в виду, что любящие должны смотреть друг на друга так, чтобы представать друг перед другом в самом лучшем свете. Именно так большую часть времени он на меня и смотрел — как на ту, кем я могла бы быть, а не на ту, кем я была на самом деле.

Я так и не поняла, бесит меня это или наоборот успокаивает, Яник тупо пытался меня одурачить — или все-таки за этим стояло что-то большее?

Когда наши отношения начали портиться, он жаловался, что я строю из него того, кем он не является. Мол, это плохо кончится, потому что ни одна женщина не выдержит долго с мужиком, если строит из него кого-то другого. А что если я из него никого не строила, что если он сам не замечал за собой некоторые вещи? Что если ему просто не нравилось, когда я тыкала ему в глаза тем, что он не был готов в себе признать?

В тот вечер Яник непрерывно паковал вещи, а вот я не удержалась и стала, наоборот, распаковывать те коробки, которые мы привезли из Кветны. Я, как ребенок, радовалась цветным бокалам и стаканам. Каждый из них я внимательно рассматривала, а потом ставила на стол. Они были похожи на шахматные фигуры: прозрачные стаканы для лимонада — это пешки, низкие квадратные бокалы для виски — ладьи, темно-синие рюмки для коньяка — это кони, узкие фужеры для шампанского — офицеры, кроваво-красная чарка — это королева, а вон тот дымчатый бокал — король. Мы с Яником щурились на них, лежа в постели, словно два генерала, которые накануне великой битвы прониклись друг к другу симпатией, а из соседней комнаты, куда мы выдворили буддистов, тем временем доносились сначала мантры, а потом пьяный смех.

Ну, уж по предыдущему-то предложению вы, наверное, все поняли. Если нет, перечитайте его еще раз. Вам ничего тут не показалось странным? Я к тому, что это фраза Яника. Вообще-то я так не пишу и не говорю. Он выпустил меня из-за решетки тире, чтобы я в этом романе тоже типа поучаствовала, а может быть, просто решил, что раз кофейня предназначалась для меня, то мне про нее и рассказывать, потому что кому ж еще? Только вот куда я могла выбраться из-за решетки тире? Разве что угодить в ловушку повествования. Яник, видно, думал, что достаточно вставить парочку разговорных оборотов, и он сразу обернется мной. Только вот я здесь — это не я. Если вы все-таки поддались иллюзии, то это очень мило с вашей стороны. Но готова поспорить: вам даже в голову не пришло, что у этой иллюзии есть своя изнанка — чем больше вы ей поддаетесь, тем сложнее мне из нее выпутаться. Видите — это реально не я, я так не рассуждаю.

Впрочем, это не моя забота, что я здесь на самом деле не я. И не может быть моей заботой, раз уж меня здесь нет, правда же? Это называется логика. Скажем прямо: это все забота Яника. Ведь он тут с самого начала пытается привыкнуть к тому, что я уже никогда не буду мной. А еще, мне кажется, пытается понять, как ему теперь быть самим собой. Типа без меня. Кстати, я не говорила, что мы друг друга не любили, ровно наоборот.

В общем, все сложно и, наверное, не имеет никакого решения. В любом случае остается только идти дальше — и, может быть, решение появится по ходу.

Итак. Я на полтора месяца превратилась в разнорабочего (буду и дальше рассказывать от первого лица, но только так, из спортивного интереса). Я ходила по нашей стройке в платке и в маске, потому что обшарпанная стена жутко пылила. Вечерами я варила домашние сиропы, пробовала готовить вафли по настоящему рецепту (поначалу мы думали включить их в меню) и сочиняла коктейли. Заодно выясняла, какие разрешения надо получить, если хочешь открыть кофейню, например, действительно ли нужны три отдельных туалета — мужской, женский и для персонала, будто персонал — это какой-то третий пол. Яник тоже делал то, чем раньше точно никогда не занимался: отбивал штукатурку до камня, набрасывал на другую стену шпаклевку, помогал подключать электричество и тому подобное. У нас был жесткий график, так что Яник еле-еле разрешил мне сходить искупаться, когда я уже валилась с ног. Мол, только после работы.

— Мы тогда будем совсем мертвые и идти никуда не захотим, — возражала я. — Поплаваем недолго и уже через час обратно.

— Сначала мне нужно тут кое-что доделать, — ответил он, продолжая выдергивать старые двадцатисантиметровые скобы.

— Значит, я пойду одна.

— Я пойду с тобой, но только когда закончу. Купание будет в качестве поощрения.

— Ян, мне нужно искупаться! — воскликнула я. — И я уже не маленькая, чтобы получать что-то в качестве поощрения, понятно?

Я быстро проплыла пару бассейнов и на обратном пути купила нам у Гонзы Неруды рулетики с овечьим сыром и салат. Гонза Неруда был сириец[96], он открыл в Поличке фастфуд, где продавал кебабы и всякую арабскую еду. Фамилия у него была настоящая, отец выбрал ее в честь чилийского поэта Пабло Неруды, а вот новое имя он взял уже в Чехии. Нам нравилось покупать еду у сирийца, тем более что в интернете тогда постоянно писали про беженцев, а наши знакомые собирали для лагерей фургоны и отправлялись волонтерами куда-то в Венгрию. Нам повезло, что наш сириец уже совсем интегрировался и сам нас кормил. Но иногда я думала, что вместо того, чтобы скоблить стену, я бы тоже с удовольствием поехала волонтерить в какой-нибудь лагерь — хоть какое-то приключение.

Новое заведение, появившееся прямо на главной площади, уже привлекало внимание местных. Время от времени кто-нибудь заглядывал в открытую дверь и о чем-то расспрашивал, чтобы потом передать эту информацию дальше. Я понимала, что здесь к нам будут относиться свысока. Мы как раз вовсю красили — витрину, батареи, серую штукатурку стены, по которой собирались потом пройтись цветным валиком, — и времени на разговоры у нас было навалом.

— Кофейня, значит? — переспрашивал какой-то дедуля с загорелой лысиной. — Но пиво-то вы наливать будете?

— Конечно, — отвечал Яник, не выпуская из рук малярной кисти.

— «Поличку»?

— Оно тут и так везде.

— Потому что оно самое лучшее.

— Мы хотим попробовать какой-нибудь крафт.

— Кра-афт? — недоверчиво протянул дедуля и вошел внутрь, будто надеясь своими глазами увидеть наше крафтовое пиво.

— А я тут всю жизнь на заводе проработал … — начал он, и еще добрых полчаса мы не могли ни выключить это радио, ни настроить его на другую волну.

Передача про старожилов закончилась, только когда за дедулей пришла его старуха, простите, дородная дама, которая все это время покупала на рынке стойкую краску для волос. Она повела себя очень любезно: оглядевшись, сразу же спросила, зачем мы так испоганили уютный интерьер «Арт-кафе». И, мол, в какой цвет мы собираемся покрасить эту обшарпанную стену.

— Она такой и останется, — сообщила я.

— Останется? В таком виде?

— Мы только закрепим ее лаком для волос, чтобы вам в кофе случайно ничего не насыпалось, — ответила я, подмигнув Янику. — Может, вы нам подскажете, каким лаком пользуетесь? — И я бросила взгляд на ее капитальную шевелюру цвета красного дерева.

Яник потом говорил, что клиентскому отделу предстоит еще кое-что доработать, но в целом кофейня начинала потихоньку вырисовываться — почти как в созданной Романом 3D-модели. Однажды утром к нам пришла художница, которая умела обращаться с валиками, разложила их на полу, расставила свои стаканы и краски и целый день рисовала полосатые композиции, от которых глаз было не оторвать. Винно-красный, черный и два оттенка желтого отлично сочетались с моей обшарпанной стеной, пианино и разноцветными стульями, которые уже успели к нам приехать. Так же, как и чугунные опоры для столиков, которые проектировал сам Роман. Мы позвонили Ивану уточнить, не готовы ли столешницы, и уже на следующий день его побитый фургон припарковался перед дверью нашей кофейни.

Мы работали от зари до зари, а Яник — даже немного дольше. Как-то вечером я включила дома музыку, зажгла свечи, поставила в духовку багеты и достала вино. У нас вполне мог бы получиться романтический ужин, если бы только мы сумели говорить о чем-то помимо кофейни. Яник ждал, когда нам привезут громадную люстру, которая должна была стать главной нашей достопримечательностью. Это был такой паук с восемнадцатью желтыми и золотистыми матерчатыми шнурами, и Яник все думал, какие к нему купить лампочки.

«Роман послал новую 3D-версию, можем вместе на нее взглянуть», — предложила я. В общем, после ужина мы скачали файл afera_07.skp и увидели нашу кофейню сверху, как будто бы в ней не было потолка. В витрине стояли стулья и даже два шезлонга в желто-белую полоску, которые в итоге так и остались только на экране и, может даже, только в этой версии. Роман немного попереставлял мебель, добавил полочки за барной стойкой и еще кое-какие мелочи. Он даже смоделировал детский стульчик и качельку-лошадку! Я бы с удовольствием на ней покачалась, но Романа скорее интересовало, не хотим ли мы добавить по крайней мере один барный стол со стульями. Эти самые барные стулья мы, взвешивая все за и против, обсуждали битый час.

Я рухнула на кровать прямиком с компьютерного стула и сказала Янику, что раз он мой парень, пусть сам меня и переодевает.

Он по обыкновению справился только наполовину, и мы лежали рядышком голые, а потом слились воедино в каком-то полубессознательном состоянии. У нас у обоих выдохлась батарейка, как у зайцев из старой рекламы «Дюраселл». Мы достигли пика и скатились с него прямо в сон.

Тут мне сразу вспоминается, как однажды мы с Яником, крепко обнявшись, покатились кубарем с вершины холма. Только мы не сообразили, что чем больше вес, тем быстрее ты катишься. Мы никак не могли остановиться, да к тому же оказалось, что склон только сверху выглядел гладким. Мы держались друг за друга, орали, лавиной неслись вниз и в итоге отбили себе все, что можно.

Как ни странно, в тот вечер спустя час я проснулась. Ни дать ни взять идеальная хозяйка, у которой в голове срабатывает будильник, когда достирывает стиральная машина[97]. Яник, как лунатик, поплелся за мной в ванную и вытянул вперед руки, желая помочь: корзину-то для мокрого белья мы так и не купили.

Ночь была теплая, и мы голышом стояли на балконе и вешали белье на веревочки. И почему, интересно, такие моменты запоминаются больше всего? Я взяла у Яника последние трусы, повесила их и посмотрела на него с недоумением, потому что он все так и стоял под открытым небом, освещенный луной.

— Это тоже повесить? — спросила я и показала ему между ног.

Яник окинул меня взглядом, а потом сказал:

— Твоему телу разрешено стареть.

— Для этого ему не требуется никакого разрешения, — фыркнула я.

— В том-то и дело, — выдохнул он, и я поняла, что он имел в виду другое.

Мы так и стояли вдвоем на балконе, и мне казалось, что теперь мы вместе окончательно и бесповоротно. Когда я говорю такое, мне даже мерещится, что я — это я. Немного погодя я прижалась к Янику, поцеловала и сказала:

— Я и в следующей жизни не хочу быть больше ни с кем, кроме тебя.

И я знала, что так оно и есть.

Он все еще не вернулся? Тогда добавлю от себя еще последний кусок. Когда рассказываешь про свою жизнь, это, оказывается, затягивает, хотя я здесь на самом деле не я, как мы уже выяснили. Надеюсь, вы не забыли. Интересно: вдруг становится неважно — я, не-я, — просто мы прожили вместе какую-то часть жизни, я не-я и Ян Неян. Или все-таки не-Ян? Надеюсь, кто-нибудь перечитает за мной то, что я тут понаписала. А то НеЯн наверняка разозлится, если я ему здесь понаделаю ошибок. Я-то уж точно не собираюсь за собой ничего перечитывать. Вы не поверите, но, когда мы только еще начинали встречаться, Ян попрекал меня ошибками, которые иногда проскакивали в моих эсэмэсках. Вот, скажем, пишу я ему: Главное, что бы ты опять не забыл! А он мне отвечает: Ты опять забыла, что правильно писать чтобы. Ладно, там еще смайлик стоял, иначе я бы не парилась с ответом: ЧТО БЫ ты знал, каждый раз, когда я тебе пишу, у меня подламываются пальцы, поэтому я делаю ашыбки!

Ашыбки потом еще жили с нами, как домашний питомец, как аквариумные рыбки.

Наконец настал день, когда мы открыли нашу кофейню. Еще оставались кое-какие недоделки, так что открытие прошло без всяких церемоний. Просто в одно августовское утро мы вынесли столики на улицу, раскрыли зонт сливочного цвета и встали за барную стойку. На мне было красивое платье, такое «маленькое черное», как обычно говорят. Мы с Яником переминались с ноги на ногу и смотрели через витрину на улицу, наблюдая за людьми, которые прохаживались по площади. Иногда кто-то притормаживал у нашей кофейни, заглядывал через стекло, кто-то даже подумывал войти, но на этом интерес к нашему заведению заканчивался. Через витрину к нам просачивался утренний свет, и тени в пустынной кофейне потихоньку перемещались справа налево. На столиках стояли свежие цветы и роняли пыльцу в бороздки на дубовых столешницах. В динамиках фоном играла музыка. Потом в кофейню влетела муха.

— Сыграем в крестики-нолики? — предложила я.

— Я бы выпил капучино.

Кофе мы закупали у итальянского обжарщика, семейной фирмы «Дерсут» из провинции Тревизо. Мы брали у них стопроцентную арабику с привкусом шоколада и поджаренного хлеба. Мне нравился этот кофе, а Яник все пил свое любимое капучино, так что его даже не спрашивайте.

Когда торгпред «Дерсута» впервые заявился к нам, я насторожилась. Мы уже общались с торгпредами местного пивоваренного завода, «Кофолы»[98] и разными винными дистрибьюторами, но этот мужичок был совсем другого пошиба. Одет в спецовку, редкие длинные волосы, трех передних зубов не хватает.

Почему он был так одет, выяснилось в процессе, когда он взялся за чистку кофемашины. «Ну-ка, посмотрим на нашу голубушку», — прошепелявил он и часа полтора раздавал мне поручения, как будто я была его помощницей. Он больше напоминал автомеханика, чем торгпреда, и казалось, будто кофемашина — это его любимая игрушка. У «Дерсута» в Чехии мало представителей, так что этому постаревшему хиппи, видимо, приходилось заниматься всем сразу — подробно рассказывать про двойную систему обжарки кофейных зерен, трепаться про благородные ароматы кофе и, наконец, демонстрировать отдельные пункты из инструкции «Дзен и искусство обслуживания кофемашины», как выразился Яник, который наблюдал за нами со стороны.

Под занавес мужичок не удержался и приготовил нам три ристретто. Открыл новую упаковку кофе, принюхался, достал из коробки фирменные желто-синие чашки, которые делают честь итальянским дизайнерам, улыбнулся своей щербатой улыбкой и предложил: «Ну что, попробуем подоить это чудо-юдо?» Потом он еще поменял настройки у кофемолки — видимо, подладил под атмосферное давление, — набил свежим помолом рожок, нацепил его на вычищенную голубушку, и она где-то полминуты экстрагировала кофе. Только после этого мы сели за столик, чтобы обсудить дела. «Извините, я сегодня не при параде, — начал он, как будто бы пришел минуту назад, — но кофемашина — это сердце кофейни, и вашей пожилой итальянке требовался кардиолог».

В первый день с момента открытия прошло часа полтора, прежде чем у нас появилась первая посетительница. Она обвела кофейню взглядом и, поколебавшись, села за столик. У меня аж сердце подпрыгнуло. Мы с Яником стояли за барной стойкой и подталкивали друг друга локтями, тихо споря, кто пойдет принимать заказ. В итоге Яник направился к посетительнице, которая заказала лунго, но Яник на обратном пути успел забыть, с молоком или без. Так что я на всякий случай поставила на поднос металлический молочник.

Я чувствовала себя как рыба в воде — все-таки опыт работы в бистро «Франц» не прошел даром, — а вот Янику приходилось непросто. Он шутил, что если бы ему в каком-нибудь тесте нужно было ответить на вопрос, что такое флэт уайт, он бы решил, что это сленговое обозначение сторонников американских республиканцев. И, мол, ни за что бы не поверил, что айс шот — это не хоккейный щелчок (тут уже я не понимала, о чем речь). Я учила Яника взбивать пену, но у него всегда получалось только с третьего раза. Если кто-то вдруг просил латте на соевом молоке, Яник впадал в панику и названивал мне, умоляя подскочить.

Жители Полички за редким исключением не смыслили в культуре кофеен ровным счетом ничего, но им нравилось нас экзаменовать. Скажем, в первый же день я сообщила одной посетительнице, что у нас в винной карте в основном только чешские вина. Высочинская дамочка одарила меня презрительным взглядом.

— Вы хотите сказать — моравские? — спросила она и посмотрела на своего драгоценного супруга: вдруг он не пережил этакого позора.

— Да, я и имела в виду отечественные.

— Потому что в Богемии вино не делают, — пояснила она. — А отечественным называют только ром[99].

— Неправда, в Богемии тоже делают вина, — не сдавалась я, — но у нас, конечно, вина из Моравии.

— Так, может, наконец сообщите, какие?

Я послушно пересказала нашу винную карту, но в следующий раз послала к этому столику Яника. Он не возражал: у дамочки была довольно симпатичная дочь. А еще он говорил, что шанс подцепить девушку у официанта гораздо выше, чем у писателя.

А вот мне в этой работе больше всего нравилось, что можно наблюдать за людьми. Например, в первый день в кофейню заглянул старичок, который потом стал ходить к нам регулярно. Он всегда был один и всегда заказывал бокал белого. Кроме пятниц: тогда число бокалов удваивалось. Он чинно сидел в уголке, не читал, не утыкался в мобильник и, похоже, даже не особо интересовался остальными посетителями. Просто сидел и смотрел перед собой невидящим взглядом. Этого прозрачного старичка я как-то сразу полюбила.

Вечером народу прибавилось, и нам пришлось работать проворнее. Почему-то все сразу начали заказывать буррито и начос с дипом из авокадо. На улице столики тоже заполнились, и в ход пошла даже бутылка вина подороже.

— Как дела? — спросил Яник, когда у нас появилась свободная минутка.

— Я бы тоже чего-нибудь выпила.

— Для этого я и здесь. Дай угадаю — апероль или кир?

— А ты что будешь?

— С киром неплохая идея, — ответил Яник. — Разливное вино у нас так себе, нужно будет срочно подыскать ему замену. Но если добавить воды и сиропа, то и это сойдет.

— А ты знаешь, что официанты на работе не пьют? Только после закрытия.

— Тогда давай всех выгоним и закроемся, — предложил он.

— Солнце, не раньше, чем через два часа!

Яник намешал мне апероль, а себе кир. Подавая мне оранжевый бокал с ломтиком апельсина, он шепотом сообщил:

— Я должен тебе кое-что сказать. Мне очень нравится здешняя официантка.

— Серьезно? А тебе не кажется, что она немного невзрачная? — поинтересовалась я.

— Ничего подобного, она красотка каких поискать.

— Так почему бы после работы тебе ее не подождать? — предложила я, радуясь, что ответила в рифму.

— Думаешь, у нее никого нет?

— Думаю, что она тоже на тебя запала. Я это сразу заметила.

Уже совсем стемнело, когда в кофейню зашли Иван с Вероникой и двумя детьми. Мы были рады видеть знакомые лица. Иван с Вероникой подошли к барной стойке, и мы с ними перебросились парой фраз о том, как идут дела. Старший ребенок тем временем сел за пианино и сыграл что-то вроде музыкальной заставки. Младший, видимо, воспринял это как призыв на глазах у всех отметить открытие кофейни единственным доступным ему способом.

— Метод естественной гигиены. Работает, но не всегда, — сказала Вероника, пожав плечами. — Дайте мне тряпку, я все уберу.

Это самое «все» очень напоминало дип из авокадо, который мы целый вечер подавали гостям.

— А я вот посреди всего этого живу, — произнес меланхолично Иван. — Ну, давайте сюда ваш крафт. Пиво, короче говоря.

У нас было примерно две недели на то, чтобы войти в колею, — потом нас ждало первое настоящее испытание в виде празднования Дня города. За этот короткий промежуток мы успели убедиться, что держать в Поличке кофейню брненского типа — это вам не баран чихнул. Например, не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не потребовал «экспрессо», так что у меня была даже мысль повесить на двери большую табличку «ЭКСПРЕССО НЕТ — МЫ НЕ ВОКЗАЛ». Кто-то пытался купить у нас сигареты, а один раз к нам заявился парень, который хотел положить деньги на телефон. Он все пялился на мою грудь и удивленно повторял: «А я думал, что теперь везде можно кинуть деньги на телефон»[100].

А потом произошло вот что: накануне Дня города в кофейню нагрянули таможенники. Двое мужчин в форме подошли к барной стойке и спросили, можно ли у нас тут кое-что проверить. Я была в кофейне одна, Яник занимался дома своими делами, и таможенники явно наслаждались возможностью меня постращать. Они стали изучать бутылки с алкоголем: сначала перебрасывались шуточками (если мужчины в форме вообще способны шутить), но вскоре один из них подозвал второго и что-то ему показал. Потом они показали это и мне — бутылку дешевого джина, из которого мы собирались делать коктейли на День города, без акцизной марки.

— Откуда у вас эта бутылка? — строго спросил один из таможенников, и мне стало ясно, что шутки кончились. Проблема была еще и в том, что я понятия не имела, откуда у нас эта бутылка. Ее привез Яник. Я позвонила ему и попросила поскорее прийти.

Взгляды у непрошеных гостей сделались неприятными и довольными одновременно, как обычно бывает, когда у людей в форме появляется повод применить власть. Первый таможенник достал ноут, собираясь составить протокол, а второй начал рыскать по нашему маленькому складу. Мы, как назло, перед Днем города основательно закупились, и на барной стойке одна за другой стали появляться немаркированные бутылки.

— Что здесь происходит? — спросил Яник, войдя в кофейню в разгар этого шмона.

— А вы кто? — огрызнулся тот, что сидел за ноутом.

— Так в чем проблема?

— Я скажу вам, в чем проблема. Проблема в том, что здесь продается алкоголь без акцизных марок. И это очень большая проблема.

Яник удивился, но таможенник указал на выставленные бутылки.

— Ну, и где тут акцизные марки? Давайте, выкладывайте, откуда у вас паленый алкоголь.

Я чуть не прыснула со смеху. Так они думают, что накрыли нелегальное производство алкоголя! Ну да, мы гоним самогон прямо в подвале, это же наша фишка. Таможенники смотрели на нас так, будто на барной стойке лежало пять кило герыча в бумажных пакетах из-под муки.

— Нет, стоп. Этот джин я купил в Брно, в «Глобусе», — сказал Яник.

— В «Глобусе», значит… — недоверчиво усмехнулся один из таможенников.

— У меня и чек остался, — продолжил Яник и действительно нашел чек у себя в кошельке.

Появление чека явно не вызвало у таможенников большой радости, но он подтверждал происхождение бутылок, и потому им пришлось изучить его повнимательнее. Похоже, таможенники не верили, что в таком огромном гипермаркете, как «Глобус», могут продавать алкоголь без акцизных марок. И это после громких историй с массовыми отравлениями метанолом[101]! Но вскоре таможенников осенило: если все так и есть, то они, кажется, вот-вот нароют что-то гораздо более любопытное. Тот, что сидел за ноутбуком, взял телефон и отправил в «Глобус» своих коллег.

Минут через двадцать ему перезвонили.

— Охренеть! Его там до сих пор продают! — сообщил он второму, когда спустя десять секунд положил трубку. — Твою ж мать.

После этого таможенники как-то сразу потеряли к нам интерес. Быстро дописали протокол, конфисковали бутылки, допили минералку и исчезли, не заплатив.

— Откуда они вообще здесь взялись? — все удивлялся Яник, когда проверяльщиков уже и след простыл. — Открываешь кофейню в городе игровых автоматов и круглосуточных баров — а через две недели к тебе врываются таможенники!

Я объяснила ему, что Поличка — город маленький и кто-то на нас настучал. Сообразил, что перед Днем города мы запасемся алкоголем, и не прогадал.

— Интересно, когда к нам заявится СЭС… — вслух задумалась я. Она заявилась недели через две.

А вообще ко Дню города мы подготовились неплохо. Было сразу понятно, что за двое суток мы сможем заработать кучу денег. Главное, чтобы в чашки лилось что-то коричневое, а в поллитровые кружки — что-то желтое и чтобы унитазы все это смывали. Мы как следует закупились в «Макро», посланец с планеты «Дерсут» скинул нам десять кило кофе, мы заказали десять бочек пива и разместили перед кофейней дополнительный пивной кран. Я нашла троих студентов на подработку, и мои родители тоже приехали помочь.

Площадь только еще заполнялась, но в кофейне уже давно было битком. Я зажгла нашу огромную люстру, и посетители разом поглядели вверх. Так случалось почти каждый вечер: люстра была главной нашей достопримечательностью. Если не считать меня, конечно. Я опять шучу, вы же поняли?

В тот раз мы были на ногах до поздней ночи. Очередь к барной стойке тянулась на улицу и никак не уменьшалась, я носилась между столами, как в боевике, где сцены драки хореографически выверены. Где-то в середине вечера я устроила себе перерыв, и, когда из любопытства подсчитала выручку в кассе, у меня аж челюсть отвисла. У меня в голове не укладывалось — как можно так быстро заработать столько денег. Я шепотом сообщила эту сумму Янику, он торопливо чмокнул меня в губы, и я закачала бедрами, как механическая игрушка, в которую опустили монетку. Да только Яник как раз натирал кромку бокала лимонным ломтиком, чтобы потом обсыпать ее сахаром и налить в бокал сухой мартини, и на меня даже не взглянул. Где-то через полчаса мы встретились с ним в подсобке — и ему снова было не до меня.

Часа в два ночи я наливала последние — ну вот правда последние! — рюмки парням, собравшимся у стойки. Одного из них я знала — он был торгпредом пивоваренного завода, где мы закупали пиво, а остальные, видимо, были его приятелями. Все в компании уже наклюкались и сообща раздевали меня глазами.

— Деушка… Деушка! Я чего сказать-то хотел… вы такая красивая… — пробормотал один.

— И это все, на что ты способен? — хмыкнул второй.

Я делала вид, что не слышу, и искала глазами Яника, который куда-то запропастился.

— Деушка… Деушка! Я хотел сказать, что вы не просто красивая, а… а… что ради вас я перестал бы мужиков-то трахать.

Он засмеялся и стукнул кулаком по барной стойке. Но потом в голове у него что-то щелкнуло:

— Не, вы тока не думайте, я не голубой. Я, когда надо, нормальный… Вон у Милады спросите. Милада!

Но Милада была бог знает где и не могла отбуксировать его домой.

— Нет, Олда, ты точно не голубой, — сказал один из собутыльников и приобнял его за плечи. — Эти хоть наряжаться умеют. А ты самый что ни на есть обыкновенный высочинский педик.

Компания рассмеялась, и остряк подмигнул мне — круто, мол, пошутил, а?

— Это почему еще педик? — запротестовал Олда. — Ты чё, не видишь — мне вот деушка понравилась.

— Какая она тебе девушка, Олда, глаза-то протри, это же типичный транс, — раздался голос у него за спиной, и все удивленно оглянулись; даже я посмотрела в ту сторону — о ком это он?

— Твою мать, какой еще транс?

— Да просто мудила, переодетый бабой… все они такие. Поверьте, мужики, каждый раз одно и то же, это все мудилы, переодетые бабами.

И вот здесь, я думаю, самое время нам с вами попрощаться. Если вам еще нужно налить на посошок, попросите лучше Яника. Я рада, что попробовала здесь свои силы, но, между нами говоря, копаться в прошлом — это правда не мое! Даже странно, что Яник взялся за такую книжку. Он ведь мог написать столько всего другого.

Конец этого лета: обычно с самого утра небо было ясным. Лучи солнца отражались от глади пруда и подсвечивали ветви каштанов, растущих у запруды. Воздух был прозрачен, как алмаз, вымыт дождями, которые проливались по ночам и от которых утром на земле не оставалось и следа. Но днем с запада нередко налетали тучи. Сначала ветер гнал одинокие сливочно-белые облака, сверкавшие по краям, когда солнце оказывалось за ними. Потом на небо постепенно наползала серая вата, напоминавшая уже не острова в лазурном море, а целые континенты — складчатые, с собственным средиземьем. Утренняя свежесть улетучивалась, в послеполуденные часы город накрывала духота. Я стоял в дверях полупустой кофейни и видел, как над площадью всего за несколько минут распростерлось черное лоскутное покрывало. Тяжелые тучи усилили контраст между фасадами кремового цвета и красными черепичными крышами. На скамейке у фонтана сидели велосипедисты в яркой экипировке, и один из них звонко запел: «Очень-очень мы хотим, чтоб небо было голубым…»[102] Вдруг поднялся резкий ветер, закружил пыль и мелкий мусор, и мне пришлось закрыть глаза, поэтому я не видел, а только слышал, как от дома к дому эстафетой передается хлопанье окон. Первый порыв угас, и все поуспокоилось. В окне второго этажа колыхалась занавеска, то обнаруживая, то скрывая свет антикварной настольной лампы, которую кто-то только что включил. Вдруг на площади появилась откуда ни возьмись девочка в розовом платье, которая шла таким быстрым шагом, словно это именно она и была виновницей всего происходящего. Казалось, с минуты на минуту начнется светопреставление — разразится буря, хлынет ливень, который все смоет, но не случилось вообще ничего.

Где-то во второй половине августа Нина сообщила, что приезжают ее родственники из Франции. Какая-то ее двоюродная бабушка в свое время туда эмигрировала, удачно вышла замуж, родила трех дочерей, у которых потом тоже появились дети, — в общем, неожиданно возникла целая французская ветвь, которая в то лето путешествовала по Чехии на микроавтобусе и искала свои корни. Мы сдвинули в кофейне столы, повесили на двери табличку «ЗАКРЫТОЕ МЕРОПРИЯТИЕ» и стали ждать приезда родственников. Сама двоюродная бабушка настолько утомилась по дороге к собственному прошлому, что даже не вышла из микроавтобуса. Она позволила Нине себя приобнять и тут же провалилась в сон, а все остальные тем временем гурьбой ввалились в кофейню. Нина вертелась за барной стойкой, а родственники вертели головами, следя за ней и выкрикивая что-то ни мне, ни ей не понятное, но, видимо, приятное, судя по тому, как все улыбались.

Из этой встречи мне запомнилось только одно, зато запомнилось как следует. В семейной делегации был парень лет двадцати, немного с понтами, в кислотно-зеленой футболке. Он все время отпускал разные шуточки, и когда зашла речь о том, что я еду в Братиславу, а Нина останется здесь одна, посмотрел мне в глаза и спросил: «Серьезно, тебя не будет три месяца?» А может, он сказал иначе: «Серьезно, ты оставишь ее одну на три месяца?» Нина, одетая в красное платье, в тот момент как раз звонко смеялась, и я понял: вот он-то ни за что не сделал бы подобной глупости.

Но что он знал о писательстве!

— Ты правда решил ехать? — спросила Нина, когда до моего отъезда оставалась примерно неделя.

Это был один из тех вечеров, когда мы засиживались вдвоем в кофейне после закрытия. Над головами тихо гудели винтажные лампочки, на столике перед нами стояли бокалы с вином и открытая бутылка. Посмотрев на Нину, я снова повторил то, о чем говорил ей уже несколько раз и что сама она давно знала. Что заявку на Братиславу мне подтвердили раньше, чем мы решили открыть кофейню. Что все лето я посвятил делу, меня, конечно, радовавшему, но важному в первую очередь для нее самой. Что мы заранее договорились, что кофейней будет управлять именно она. И что я, между прочим, с тех пор, как вышла «История света», не написал практически ничего и это уже начинает меня бесить.

— В конце концов, ты окрутила молодого писателя, и теперь я не могу тебя подвести, — поддразнил я ее.

— То есть не можешь постареть? — усмехнулась Нина.

— Это само собой, это было бы жестоко по отношению к тебе. Нет, я о том, что обязан писать.

— Но я же люблю тебя за то, какой ты есть, а не за то, что ты делаешь, — произнесла Нина против обыкновения патетично.

— Разве Сократ не утверждал, что человек — это то, что он делает? Или это был Сартр?

Не успев договорить, я уже понял, что опять ляпнул что-то не то. И действительно, вид у Нины был раздраженный.

— Так значит, я тебя окрутила? — помолчав, сказала она.

— А разве нет?

Нина коротко пожала плечами.

— Ладно, я же обещал, что буду раз в две недели приезжать к тебе на пару дней, — буркнул я с нескрываемой досадой.

— Главное, чтобы ты меня тут застал, — сообщила моя любимая в конце того лета.

[Начало отсутствует] впрочем, в эпоху позднего антропоцена мужчины и женщины стали утрачивать друг к другу интерес и «даже их гениталии реагировали друг на друга все более сдержанно», судя по словам одного из авторов той эпохи[103]и имеющимся у нас агрегированным данным. Возможно, этим объясняются [текст поврежден; отсутствует несколько слов] и новые репродуктивные стратегии, связанные с постепенным внедрением идей трансгуманизма, а также исчезновение любовных практик, поскольку любовь оказалась не только анахронизмом, но прежде всего избыточным явлением.

Поль Вирильо [предположительно вторая половина ХХ века] оперировал понятиями «симуляция» и «стимуляция», которые до сих пор могут быть применимы к описанию той эпохи. Однако у их воображаемых кривых, как оказалось, совершенно иная динамика: если стимуляция постепенно обнаруживала нейрофизиологические барьеры, что проявлялось уже в ранних версиях ВР, созданных в середине XXI века, симуляция представлялась принципиально ничем не ограниченной. В случае с сексуальностью это означало [текст поврежден; по-видимому, отсутствует несколько предложений] и, прежде всего, то, что легко описать с помощью модели AIDA (Attention — Desire — Interest — Action). По всей видимости, именно разрыв этих связей привел к исчезновению межличностных отношений в их архаичной форме. Хотя исследователи указывают на разные причины, очевидно, что в итоге люди той эпохи уже не были способны удерживать внимание (attention) в течение долгого времени, достаточного для зарождения взаимного интереса (interest), не говоря уже о том, что было принято называть словом «влечение» (desire), обозначавшим долгосрочное и однонаправленное устремление психической энергии, переходящее в действие (action). Вероятно, человечество в ту эпоху переживало своего рода когнитивный джетлаг, вызванный быстрым развитием цифровых технологий при отсутствии системной адаптации организма.

Вместо сложного взаимодействия с другим «я», требующего внимания и интереса [текст поврежден; отсутствует несколько слов], обозначаемые словом «селф-сексуальность». В более ранних исследованиях понятия «автосексуальность» и «селф-сексуальность» ошибочно смешиваются, хотя данные Всеобщего корпуса мертвых языков убедительно свидетельствуют о том, что эти понятия всегда различались своим семантическим ореолом. Если термин «автосексуальность» отсылает еще к периоду классической телесности, точнее говоря, психофизиологического тоталитаризма, то суперпозиционная селф-сексуальность служит предвестницей новой парадигмы — парадигмы, имеющей эволюционные последствия, которые сформировали нас самих. Только с зарождением селф-сексуальности, зафиксированным в древнейших архивных слоях социальных сетей [sic!], и развитием соответствующих технологий стали возможны процессы, которые вскоре получили обобщающее определение «дигитализация эго» и о которых теперь написаны целые онлайн-библиотеки. Впервые в истории человечества [текст поврежден; отсутствует несколько слов] почти исключительно внутрь, примерно как при коллапсе нейтронной звезды-старушки, если мне будет позволено такое поэтическое сравнение. Именно благодаря этому «взрыву материи» стала возможной масштабная эмансипация, которой не было равных в истории нашей цивилизации.

Глядя на мужчин и женщин верхнего антропоцена, наделенных стареющими телами и нестабильными эмоциями и лишенных возможности когнитивной оптимизации, мы едва не проникаемся к ним атавистической жалостью. Устремляясь друг к другу, они влачили свои тела, набитые бессмысленными органами; они пользовались аналоговыми сигналами, нагруженными имманентной многозначностью, и скрещивали свои гены подобно тому, как сейчас мы генерируем бесконечные цепочки случайных чисел. Они рождались в слизи и крови, умирали в страданиях и на своем пути, как говорилось, from womb to tomb[104], напрасно искали то, чем мы располагаем неизменно и в неограниченном количестве. Мы пришли к тому, к чему они стремились, хотя совершенно не так, как они себе могли представить. Именно поэтому мы должны недвусмысленно отвергнуть примитивно-гуманистический ресентимент и регрессию, которые вновь зарождаются в некоторых кластерах. [Конец фрагмента]

Спрошу сразу: почему ты решил написать такую книгу?

Такую книгу или именно эту книгу? За такую книгу я взялся скорее всего потому, что раньше ничего подобного не писал. Наверное, писать нужно о том, что тебя сейчас больше всего тревожит, даже если для этого иногда приходится преодолевать границы, которые ты раньше считал непреодолимыми. А что касается именно этой книги, то я как раз и пытаюсь с ее помощью понять, зачем я, собственно, ее пишу. Да, естественно, мне не хочется, чтобы моя история навсегда ушла в прошлое. Когда выпадает шанс что-то пережить, ты потом стремишься вернуть себе это прожитое — вот тебе одна из причин. Иногда мне казалось, что я затеял в своей книге публичный судебный процесс, после которого все обретут свободу. Но в итоге мне, наверное, ближе всего самое простое объяснение: я пытался писать о том, что считаю важным, и теми словами, которые мне кажутся неплохими. Ну, и конечно, я хотел обратиться к читателю, который бросает автору вызов и одновременно дарует ему спасение.

Novinky.cz, 13 апреля 2019, 9:50

Пластиковый женский голос навигатора сообщил, что я прибыл на место. Я почти не сомневался, что он что-то перепутал. Передо мной возвышалось двенадцатиэтажное здание, социалистическая высотка, которой в девяностых сделали крайне неудачный фейслифтинг: сине-белая плитка должна была скрыть серость фасада, но обветшала даже быстрее, чем исходные материалы, и теперь фасад сверкал только белыми пластиковыми окнами. Казалось, я по ошибке припарковался перед очередной больницей, которых было много в этой части города.

Братислава, район Крамаре.

Я выключил двигатель и подошел посмотреть поближе. Возле кнопок на домофоне — ни одной фамилии, только номера квартир, с первой по девяносто шестую. Над стеклянной входной дверью — надпись «ОБЩЕЖИТИЕ КВАРТИРНОГО ТИПА». Навигатор явно ошибся: не может быть, чтобы стипендиатов вышеградской резидентской программы размещали в общежитии на окраине Братиславы. Только спустя некоторое время я заметил на фасаде табличку: Вларска 5. Все правильно. Именно здесь мне и предстояло провести ближайшие три месяца.

Братиславский зоопарк втиснут между автострадой и кладбищем. В ноябре он производит особенно грустное впечатление: киоски с едой закрыты, животные прячутся где-то в клетках, в расположенном по соседству «Динопарке» модели динозавров закутаны на зиму синей пленкой. Я и сам толком не знал, зачем я здесь оказался. Просто утром я понял, что соскучился по жирафам; наверное, участие в резидентской программе к тому моменту окончательно выжало из меня все соки.

В зоопарке я провел часа два. Обратный путь начинался на остановке тридцать второго автобуса, но он должен был приехать только через пятнадцать минут. Остановка, по сути, находилась на трассе, так что я решил пока немного прогуляться. Эту сторону дороги занимала парковка, расположенная перед двумя административными зданиями. Я ходил по парковке взад-вперед, набирая в телефоне заметку: Человек смотрит на двух шимпанзе, которые ищут друг у друга блох, на снежную сову, с бесконечным достоинством сидящую на своем шесте, на ленивых льва и львицу, которые не торопятся спариваться… Именно человек смотрит в глаза лемуру, макакам, человек смотрит в глаза тигру, который трется о стекло вольера, и шерсть его искрится, почти как в стихотворении Блейка[107]. Человек заглядывает в глаза животным и спрашивает себя: «Почему именно человек?» Он пытается представить себе… Я хотел написать: Он пытается представить себе павильон людей, вокруг которого ходят семьи красивых леопардов, — но не закончил предложение, потому что ко мне подошел какой-то пьянчужка и спросил по-словацки, что я здесь делаю.

Я не хотел упустить фразу, но от прохожего явно так просто было не отделаться, поэтому, даже толком на него не взглянув, я ответил, что жду автобус и пишу эсэмэску.

– Čakáte na autobus na parkovisku? — поинтересовался он.

— Тут рядом остановка, — махнул я рукой.

В этот момент он достал полицейское удостоверение и в ответ захотел увидеть мое удостоверение личности.

— Например, загранпаспорт, — уточнил он.

Я смог выудить только проездной на трамвай. Мужчина повертел его в руках и сказал насмешливо:

— Ну, и сколько таких вы можете изготовить?

Только в этот момент я разглядел его как следует и понял, что леопардам придется подождать. Мужчина был в штатском: в потертой куртке-бомбере; на носу — причудливые очки в золотой оправе. Вид у него был фриковый, он походил на карикатурного гангстера из фильма братьев Коэн.

Я перевел взгляд на пластиковый проездной и решил, что не смог бы, пожалуй, изготовить ни одного.

— А дружки ваши? — спросил он. — Вы знаете, что находитесь в особой зоне?

В особой зоне? Я и понятия об этом не имел, зато знал, что вот-вот придет мой автобус. Я извинился за то, что оказался на улице без документов, и хотел было попрощаться…

— Пройдемте со мной, — сказал он.

— А в чем дело? — возмутился я.

— А с какой стати у вас нет с собой удостоверения личности? — спросил он угрожающе.

— А вам-то что?

— С какой стати у вас нет с собой удостоверения личности?

— Да я только в зоопарк решил съездить, откуда мне было знать, что оно мне понадобится.

Мужчина ненадолго пришел в замешательство, а потом сказал:

— Значит, в зоопарк съездить? Давайте-ка вы мне свою байку в помещении расскажете.

Вернувшись в машину, я некоторое время сидел, опустив лоб на руль. Общежитие на окраине Братиславы? Они это серьезно? Я готов был тут же повернуть ключ в замке зажигания и отправиться туда, откуда только что приехал. Моя жизнь протекала в другом месте, и я не должен был его покидать. Но потом я решил, что не стану устраивать сцен, а лучше немного пройдусь по окрестностям. Там видно будет.

О братиславском районе Крамаре я до сих пор знал только из песни. В девяностых по радио постоянно крутили хит группы «Элан»:

Интересно, где именно работала эта медсестра? В Национальном институте сердечно-сосудистых заболеваний? В Национальном онкологическом институте? В больнице имени Ладислава Дерера? В детской больнице? В районной поликлинике? За время короткой прогулки по окрестностям я выяснил, что вариантов масса, вплоть до министерства здравоохранения, куда ее вполне могли перевести с повышением. Вряд ли кто сейчас удивится, если узнает, что сексапильная медсестра из хита девяностых в итоге заняла пост министра.

Чем не слоган для билборда — под фотографией в обнимку с Йожо Ражем[108].

Прогулка оказалась с препятствиями. Тротуары здесь ни с того ни с сего заканчивались бетонными клумбами, усаженными окурками, или становились настолько узкими из-за припаркованных машин, что два человека с трудом могли разойтись. Асфальт под ногами был весь в пузырях, трещинах и выбоинах. На газонах и в кустах валялся мусор — видимо, еще со времен Нежной революции[109].

Я вдруг захотел кофе, но по дороге мне не встретилось ни одной кофейни. Пришлось заглянуть в вестибюль какой-то больницы и познакомиться с местным кофейным автоматом. По коридорам шаркали шлепанцами женщины в розовых и фиолетовых халатах.

Что я здесь делаю?

Я вышел на улицу. На билборде у автобусной остановки, которая наверняка помнила Густава Гусака[110], рекламировались инъекции ботокса в область подмышек. Якобы это помогает от потливости.

Повсюду дух социализма, покрытый слоем капиталистического грима.

Слева и справа раздавался вой сирен скорой помощи, а потом над головой пролетел медицинский вертолет.

Хрень какая-то! Я что, приехал сюда сочинять продолжение «Больницы на окраине города»[111]?

Я решил, что пока просто попробую заселиться. Выяснилось, что моя квартира находится на первом этаже в конце длинного коридора, пахнущего хлоркой. Светлая секционная мебель, бежевая тахта с абстрактным рисунком, пластиковые окна с серыми офисными жалюзи. Вода в ванной и в кухне отдавала чем-то неприятным, так что со временем я научился не ставить чистые стаканы вверх дном — чтобы от них не воняло.

Мужчина, который был похож на персонажа из фильма братьев Коэн, повел меня вдоль одного из зданий, подталкивая в спину и по дороге выспрашивая, нет ли у меня при себе оружия. Я заверил его, что никакого оружия у меня при себе нет, но мы все равно пришли к туалетам, где он стал водить по мне металлоискателем. Пищали монеты, мобильник, маленький значок на пиджаке, пищала пряжка ремня, а потом вдруг где-то поблизости заверещали полицейские сирены.

Приехали сразу две машины. Мужчина вывел меня на улицу и бросил на растерзание четверым вооруженным полицейским — примерно как в зоопарке бросают мышь в террариум со змеями. Я никак не мог понять, что происходит. Я попытался объяснить им, что случилось какое-то недоразумение, даже сознался в том, что я писатель, приехавший по резидентской программе, но только их запутал.

— Кто-кто вы? Хватит ерунду говорить!

Начальник вооруженной группы оставил меня на попечение своих коллег, а сам вместе с человеком в штатском отошел к вахте, где к ним присоединился какой-то охранник. Эти трое что-то показывали друг другу на мониторах, а я тем временем стоял на улице возле входа и рассматривал здание: на фасаде — таблички с названиями IT-компаний, а еще — глядите-ка — маленький, неприметный израильский флаг.

Вокруг меня заняли позиции трое полицейских. Я решил, что нам всем нужно успокоиться, и начал:

— А что это за здание? Я просто стоял рядом с ним на парковке и даже не знал, что здесь какая-то особая зона…

Полицейские переглянулись, решая, кому из них отвечать, а потом один сказал:

— Мы не предоставим вам никакой информации. A vytiahnite ruky z vreciek!

Я послушно вынул руки из карманов, и полицейский, помолчав, спросил:

— Odkiaľ ste?

— Из Чехии.

— А родители откуда? — продолжал он допытываться по-словацки.

— Из Чехии.

— Но вы-то ведь не чех?

Я непонимающе посмотрел на него — это что, вопрос с подвохом?

— А я разве не на чешском говорю?

Полицейский, желая дать понять, что мне его не провести, постарался сделать взгляд покрасноречивее.

— А что вы тогда делаете в Братиславе?

— Я приехал сюда по стипендии.

— Где учитесь?

— Я не студент, я писатель.

— Значит, вы здесь работаете?

— Пытаюсь писать.

— А что пишете? Небось донесения о посольстве Израиля? — усмехнулся он.

Посольстве? Я с интересом посмотрел на здание, которое выглядело, как самый обычный бизнес-центр.

— Значит, это посольство Израиля?

— Я уже сказал, что мы не станем предоставлять вам никакой информации, — отрезал он.

Пока мы ждали, я старался думать о леопардах. Или о белой сове — она напоминала советницу мудрого волшебника из какого-нибудь фэнтезийного фильма. Всё разрешится. Придет главный, я скажу свое имя, страховой номер, они найдут меня в базе данных, и мы разойдемся по-хорошему. Это всего лишь мелкая неприятность, которая вполне вписывается в мою братиславскую жизнь.

Вскоре действительно пришел главный и спросил, почему у меня нет при себе документов. Я ответил ему, что просто хотел съездить в зоопарк и обратно.

— Говорит, что он писатель, — насмешливо бросил один из тех, кто оставался со мной.

— Назовите свое имя, фамилию и страховой номер, — сказал главный, который казался улучшенной версией словацкого полицейского.

«Ну слава Богу, хоть кто-то разумный», — подумал я и сообщил главному все нужные сведения. Он передал их своему коллеге, и тот, сидя в машине, вбил их на планшете. Я надеялся, что этим-то все и кончится, но через некоторое время коллега доложил:

— Не, по базе не находится.

— В таком случае вам придется поехать с нами, — сказал главный. — Сами знаете, что в мире творится, — добавил он в оправдание.

И только тут у меня в голове сложился пазл. Словацкий премьер-министр Роберт Фицо как раз хвастался, что знает о каждом мусульманине, находящемся в Словакии. А я крутился рядом с посольством Израиля. Правда, кое-что тут не сходилось: я не был мусульманином.

Здание, в котором я жил, никогда не служило больницей, как я было решил из-за его длинных коридоров и неповторимой атмосферы. Ничего подобного, заверил меня вахтер: здесь с самого начала жили родственники больных, что лежали неподалеку в отделениях длительного пребывания.

По стипендии нас приехало четверо: словацкая поэтесса, польский репортер, венгерский переводчик и я. В итоге мы разбились на пары: польский репортер сдружился с венгерским переводчиком, а я время от времени общался со словацкой поэтессой.

На приветственной встрече мы сообщили друг другу, над чем собираемся работать в Братиславе, сравнили состояние национальных литератур, а потом несколько недель ограничивались вежливыми приветствиями.

Я должен был написать рассказ о еде, который заказал мне какой-то чешско-польский альманах. Рассказ о еде!

После первых нескольких фраз меня уже начало мутить. Вместо рассказа я стал сочинять одноминутную пьесу для радио «Влтава». В пьесе было два персонажа — Пенис Феминист и Вагина де Сухое Чувство Юмора. Поначалу я думал, что там будет еще одна героиня — порноактриса Грудь Наголо, но в итоге я ее выставил. Суть пьесы состояла в том, что Пенис Феминист твердо стоял против эрекции, а Вагина де Сухое Чувство Юмора оставалась закрыта для любых предложений. Получалось все равно не слишком смешно, так что вместо пьесы я решил написать на пробу несколько текстов в журнал «Респект» для рубрики «Один день»[112] — буду в течение осени постепенно отсылать их с разных электронных адресов.

В результате я больше смотрел в окно, чем на экран ноутбука. Из окна открывался вид на парковку и площадку с разноцветными мусорными баками. На парковке то возникали, то исчезали фигурки братиславских астрономических часов: мужчина с двумя пакетами из двух разных супермаркетов; мужчина в трениках и толстовке «Адидас», с телефоном, прилипшим к уху, во время звонка машинально пинавший бордюрный камень; две уборщицы, устроившие себе перекур; какой-то местный «Топ Ган» в очках-авиаторах и ботинках с такими острыми носами, что они казались свежезаточенными; двое украинцев, отставившие пивные бутылки на крышки мусорных баков и явно пребывавшие в отличном расположении духа — когда они смеялись, казалось, что они по-братски разделили между собой один набор зубов.

После обеда я обычно ходил гулять — либо в лес за город, либо вниз, к Дунаю. Во втором случае я проходил мимо гигантского здания университетского общежития «Дружба IV», а потом под мостом через Дунай. На другом берегу реки торчал огромный билборд с рекламой мобильного оператора. Все вокруг было каких-то нечеловеческих размеров, в том числе и широкий Дунай, по которому медленно двигался гигантский балкер.

Длинная прямая набережная была тогда пустынной и заброшенной. Аллею старых тополей пронизывал ветер, срывая с деревьев первые листья. По Дунаю бежала рябь, и казалось, что он течет сразу в обе стороны — сам в себя и сам от себя, смотря как поглядеть.

Я облокотился о парапет и заметил бездомного, который брел внизу по каменистой тропинке. В каждой руке он нес по туго набитому пакету, будто для того, чтобы удерживать равновесие. Пройдя метров сто, он остановился и положил пакеты на землю. Оглянулся по сторонам — наши взгляды на пару секунд встретились. Сначала он просто сидел на земле, а потом начал медленно раздеваться. Снял с себя грязную куртку, жилетку, рубашку, футболку, майку… С трудом встал на ноги, расстегнул ремень на штанах, которые тут же спустились до щиколоток. У него были худые волосатые ноги, а на животе — какой-то нарост. Справа от нас по магистрали проносились машины, впереди, по серо-зеленой глади Дуная, скользило блестящее белое судно, следовавшее по маршруту «Будапешт — Братислава — Вена». Бездомный осторожно спустился к воде, возле самой кромки снял с себя трусы и вошел в холодную реку. Немного поплавав, он окунулся с головой, а затем перевернулся на спину и лег на поверхность воды. На животе у него торчал нарост, а пах напоминал гнездо с мертвой птицей.

Нельзя сказать, чтобы городские власти не занимались проблемой бездомных: например, на сидениях скамеек появились посередине металлические дужки, чтобы там нельзя было лежать.

Бездомные, по крайней мере, выглядели настоящими — чего нельзя было сказать о молодых людях, которые провожали последние теплые деньки, лежа на траве, и казались позаимствованными из фотобанка. Они легко могли стать частью любой 3D-визуализации, но не имели никакой связи с окружающим их пространством.

Я гулял по этой набережной трижды в неделю, причем в совершенно другом настроении, чем гулял вдоль Вислы в Кракове. Я был здесь один. Я не знал, о чем писать. Мне было не по себе. Я чувствовал, что должен находиться в другом месте и заниматься другими делами. Нина говорила со мной сдержанно и уверяла, что у нее все хорошо. Ее жизнь в Поличке обрела свое русло, и впервые за пять лет Нина проводила наедине с собой больше времени, чем со мной. К ней в кофейню наведывались самые разные личности. Водяной рассказывал ей жуткие истории[113], Торгпред после своих деловых встреч заходил на флэт уайт, Скульптор, живший на отшибе, звал ее к себе в сауну. Чудаки со всей округи нашли в Нине нового собеседника, а чудаки Нине всегда были интересны.

Позже я заметил, что здешние бездомные обитают прямо под видовыми площадками, нависающими над берегом через каждые несколько сотен метров. Когда туристы любовались оттуда мостом СНП, они стояли у бездомных на крыше. Достаточно было глянуть вниз и вбок, чтобы увидеть бутылки, кучу одеял или даже торчащие из-под них ноги. Так что у бездомных открывался прекрасный вид на словацкую постройку века — мост Словацкого национального восстания, это урбанистическое НЛО, которое, отрезав замок от города, оставило после себя перед фасадом собора Святого Мартина четырехполосное шоссе.

Сев со мной в машину, которая направилась в полицейский участок, главный распорядился, чтобы его коллега попробовал еще раз удостоверить мою личность. Мне был виден экран планшета, где в строке поиска выскакивала подсказка: последний поисковый запрос был Jan Nemec. Я постарался как можно вежливее сообщить полицейскому, что над первым «е» пишется гачек.

Видимо, существовал какой-то протокол, по которому главный должен был сторожить меня на заднем сидении, и потому с планшетом разбирался водитель. Все свое внимание он сосредоточил на том, чтобы набрать ě, и из-за этого чуть не сбил на переходе двух женщин. Их злобный жест растворился в воздухе, когда они увидели, что показывают средние пальцы полицейской машине.

После этого водитель на всякий случай остановился — прямо там, откуда примерно час назад я должен был уехать на автобусе. Теперь он набрал мое имя правильно, но в базе данных меня все равно не нашлось. А ведь я, приехав в Братиславу, специально сходил и зарегистрировался в полиции по делам иностранцев. То есть сделал все, что от меня зависело. А что если бы я и впрямь оказался террористом?

Тогда от посольства Израиля не осталось бы и шекеля.

Улучшенная версия словацкого полицейского по дороге жаловалась на корейских водителей в Братиславе, которые не знают ПДД. Я удивился, что водители именно корейские, и заметил, что иногда правил дорожного движения не знают даже местные. Полицейский объяснил мне, что есть большая разница между «не знать» и «не хотеть знать»: словаки не знают, а иностранцы и знать не хотят.

Меня препроводили в участок, где все пошло по второму кругу. В полиции, видимо, вступил в силу какой-то новый приказ о том, что нельзя передавать друг другу информацию, поэтому я вновь был допрошен стражами порядка на предмет того, почему я без документов и чем я, собственно, в Братиславе занимаюсь. Я устало, но совершенно искренне ответил, что и сам толком не знаю, чем тут занимаюсь. Я живу здесь уже почти три месяца и нахожусь в совершенном раздрае.

— Ну что-то вы все-таки должны тут делать, — рассудительно заметил один из полицейских.

— Пытаюсь писать.

— Писать? А зачем вы тогда фотографировали израильское посольство?

У меня глаза на лоб полезли. Стало быть, тот мужик в штатском решил придать своей работе значимости и заявил, что я что-то фотографировал?

— Я ничего не фотографировал, более того — я даже не подозревал, что там находится какое-то посольство, — запротестовал я.

— Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как вы фотографируете на телефон гаражи посольства.

— Я ничего не фотографировал. Я писал сообщение.

— Кому?

Меня бросило в пот, потому что никакого сообщения я не писал; мне просто не хотелось объяснять им, что я набирал в телефоне заметку о том, что было бы, если бы в зоопарке имелся павильон людей, а вокруг него ходили семьи леопардов. Нет-нет, такой ошибки я не допущу, иначе мне сегодня отсюда не выбраться.

— Ждите здесь, пока мы не удостоверим вашу личность, — сказали полицейские и пошли звонить в чешскую полицию. Спустя пять минут они вернулись и сообщили, что не дозвонились, поэтому личность мою удостоверить не могут.

— Такая вот проблема… — пожаловались они.

Полицейские ненадолго задумались, а потом один из них спросил:

— А где ваше удостоверение личности?

— Дома.

— Это где?

Я назвал им адрес своего творческого общежития.

— А что если кто-то пойдет с ним и проверит его документы? — предложил один из полицейских.

Я сказал, что это отличная идея и что я предлагал это по очереди всем его коллегам, но те отвечали, что это невозможно.

— Ну, а теперь уже возможно, — сообщил он.

Почему я ничего не писал?

Однажды на прогулке я встретил польского репортера вместе с венгерским переводчиком. Они оба возвращались с футбола — венгр успел втянуть поляка в местное венгерское сообщество. Поляк, связав бутсы шнурками, повесил их через плечо — довольно стильный жест, как мне показалось. Он закончил школу репортеров, одним из основателей которой был Мариуш Щигел[114], и теперь не только писал репортажи для «Газеты Выборчей», но еще и пробовал свои силы в прозе. Он вызывал у меня симпатию, но при этом я никак не мог пробиться через маску его самоуверенности, поэтому мы особо и не общались. А теперь нам всем троим было по пути. Мы говорили о работе писателя и о трудовом поте, об удовлетворении и умиротворенности. Им казалось забавным, что, хотя из-за языкового барьера каждый из них не прочитал ни строчки из того, что пишет другой, оба так много говорили о своих текстах по-английски, что смогли бы их реконструировать на своем родном языке. Я почувствовал укол зависти: во-первых, они ходили играть в футбол, но им даже в голову не пришло позвать меня, а во-вторых, они оба над чем-то усиленно работают. Сейчас они вернутся к себе, примут душ, быстро поужинают и потом откроют свои ноутбуки — просто идеальные писатели-стипендиаты.

Конечно, я мог бы писать о том, что приехал сюда по резидентской программе, что встречаюсь с другими авторами и пытаюсь что-то писать. Мог бы пойти по проторенной дорожке.

Прошло уже два года с тех пор, как была опубликована «История света». За это время я написал множество текстов, но практически ни одного художественного. Я занимался другими делами, думая, что мое собственное творчество подождет. А оно не подождало. Я даже забыл, что именно указал в своей заявке на стипендию.

А, точно: я хотел написать антиутопию про мир, в котором все уже загрузили себя на сервера, живут в облачных хранилищах и только изредка, как в отпуск, выбираются из виртуальной реальности в обычную.

В общем, передо мной стоял вопрос, что писать. А еще вопрос, зачем писать. До определенного возраста ты просто делаешь то, что у тебя получается, потому как это самый простой способ чего-то добиться. Но мне уже было почти тридцать пять. Вокруг появлялось все больше людей, которые стали, кем хотели, жили, как хотели, — и вдруг поняли, что все это бессмысленно. Попросту не нужно. Они пришли к своим прокисшим целям, которые, возможно, даже не были их собственными, и с непритворным изумлением обнаружили, что пятнадцать-двадцать лет назад приставили лестницу не к той стене.

Крайне редко на лице мужчины отражается растерянность, подобная той, когда он понимает, что полжизни штурмовал не ту гору.

А вдруг я один из них?

Мне казалось, будто в моей жизни что-то не так. Скорее всего, именно поэтому и в Братиславе все шло наперекосяк. Неслучайно, наверное, меня приняли за террориста: так же, как и у них, у меня внутри сидело неутолимое недовольство и я пытался подыскать для него весомую внешнюю причину. Неслучайно, наверное, тот странный охранник обратил на меня внимание — наверное, он что-то во мне почувствовал. Он же был из фильма братьев Коэн.

Я позвонил Нине. Хотел поделиться своими сомнениями. Но она стала говорить про парня, пришедшего в кофейню и заказавшего три капучино. Нина ждала, что придут еще двое, но никто не появлялся, а парень уже начал нервно вертеться, и поэтому Нина принесла ему три чашки; парень поблагодарил и завел беседу с теми двумя, которых на самом деле с ним не было. Он потягивал свой капучино, рассказывала Нина, а к двум другим чашкам даже не прикоснулся. Минут пятнадцать он о чем-то дискутировал, пока наконец не допил кофе; тогда я подошла к его столику и знаешь, что я спросила? Ты будешь смеяться, но мне просто не хотелось разрушать иллюзию. Я спросила: «Вы платите вместе или по отдельности?» Не знаю, что бы я стала делать, если бы он сказал, что по отдельности, но он заплатил за всех и еще оставил хорошие чаевые.

Проснувшись ночью, я всматривался в темноту. Что-то было не так. Мне вдруг страшно захотелось забраться внутрь тахты, на которой я лежал. Глупое желание, которому я не мог сопротивляться. А может, у меня попросту не было причин спорить с самим собой. Я был писатель-стипендиат, не способный писать, — разве не достаточный повод для того, чтобы, оставшись в одиночестве, вести себя немного экстравагантно? Я приподнял матрас и, забравшись в ящик для белья, снова опустил его.

Мне было не совсем понятно, лоно это или гроб. На нюх не определишь.

Я лежал так минут пятнадцать, а потом внезапно забеспокоился, что могу тут задохнуться. Я представил себе, что мне не выбраться, потому что сверху на этой тахте кто-то спит, а я стучу кулаками и не могу его добудиться. Потом до меня дошло, что сверху на тахте сплю как раз я. Что сверху сплю я, и изнутри мне самого себя не добудиться. Так что я задушу себя сам.

Меня передали очередной, уже третьей по счету паре словацких полицейских. Они спросили, откуда я и что делаю в Братиславе. Я без обиняков ответил, что приехал по террористической программе, но полицейские ничуть не смутились. «У меня есть целых три месяца, чтобы спланировать, как поднять на воздух половину Братиславы», — добавил я для ясности, а они только засмеялись, не подозревая, что я и в самом деле созрел для этого.

Мне опять пришлось сидеть, положив руки так, чтобы они были видны, но в остальном мое общение с полицейскими было крайне неформальным. Стражи порядка интересовались, пишу ли я поваренные книги, где можно в Брно познакомиться с девушками и где там готовят лучшие стейки. Припарковав машину возле общежития в Крамаре, полицейские удивились, почему гостя Словацкой Республики не смогли поселить получше, и чуть не вогнали меня в слезы. Когда я показывал им свое удостоверение личности, они в шутку спросили, правда ли, что я состою в ИГИЛе², как думают их коллеги. Я ответил, что если они имеют в виду ночные богослужения, то да, в вигилиях я участвую регулярно.

— Да плюньте вы на это и найдите себе лучше какую-нибудь медсестру из Крамаре! — посоветовал один из полицейских, сопроводив свои слова жестом, в котором главную роль играли указательный и большой пальцы левой руки, сомкнутые друг с другом, и засунутый в это колечко указательный палец правой.

— Я подумаю, — пообещал я.

В чем-то он был прав.

— Как дела? — спросила у меня Нина в Скайпе.

Как у меня дела? Да какие у меня дела? Мне не пишется и вообще довольно скучно. Я подготовил для радио «Влтава» передачу о Симоне Вейль и написал один отвратительный рассказ. Листаю Фейсбук, смотрю кино, а по вечерам — порно. Я же говорил тебе, что смотрю порно в основном, когда мне плохо. Так вот: сейчас я смотрю его часто. Если ты об этом узнаешь, то рассердишься или сразу меня бросишь, поэтому я тебе об этом и не рассказываю. Но что бы ни было у меня открыто на ноутбуке, я в любом случае не могу отделаться от ощущения, что трачу время впустую. В следующем году мне исполнится тридцать пять — ты знала? Земную жизнь пройдя до половины… А что если нам завести детей? Я знаю, тебя тоже коробит от этого выражения. Можно их настрогать. И это не годится? Тогда наплодить, как в старые добрые времена? Вот видишь, мы даже слово правильное не способны подобрать. Данте тоже был гордецом, который полагался только на самого себя, пока у него не начался кризис среднего возраста. Недавно мне приснилось, что идет война и что я убил кого-то, защищая тебя. Да, а вообще я совсем разучился говорить. Давай мы просто минут десять молча пообнимаемся? Угу. А по радио недавно передавали, что коралловые рифы скоро исчезнут. И шум в ушах все сильнее. Я сказал им, что не согласен ни с правой политикой средних пальцев, ни с левой политикой тревоги и возмущения, — всем им следует соблюдать свою часть общественного договора и заниматься погодой. Скорее дело в том, что ложные боги с давних пор преграждают путь к богам истинным. Ночью, когда дует ветер, антенны на этом доме скрипят так, как если бы кто-то бесконечно долго вытаскивал пробку из бутылки. Недавно я ехал в Братиславе на троллейбусе, а на соседнем сидении лежал позабытый кем-то пакет со скользкой рыбой. «Люди должны нам то, что, как мы рисуем себе в своем воображении, они нам дадут», — писала Симона Вейль, значит, похоже, нам никогда не расплатиться по этим долгам и скоро нас навестят судебные приставы. Мечты мальчиков из Кремниевой долины изначально были абсолютно инфантильными, и досадно, что все мы сейчас для них статисты. Я писал, что все мои любови были первыми, но теперь я так не думаю — ты уже не первая, если ты меня понимаешь… но, кажется, нет. Когда ты приедешь, тебе обязательно нужно будет попробовать тыквенные погачи, они самые вкусные. Я называю это кризисом привязанности. Когда по Дунаю проходит рябь, кажется, что он течет в обе стороны одновременно, — можешь себе это представить? Балкер — это судно, предназначенное для перевозки сыпучих грузов. Я тебя ни в чем не подозреваю, но ты же мне никогда не изменяла, правда? Я тебе никогда. Ты писала, что у тебя тоже странный период в жизни. Я знаю, ты думаешь, что я на самом деле не умею жить. В следующий раз нам надо съездить погулять по поселку Снежне. Рассказ, который я вам читал в Оломоуце, называется Pyrhula pyrhula, то есть «Снегирь обыкновенный».

— Даже не знаю, как у меня дела.

Много-много лет спустя, уже после того, как они расстались и он написал о них эту книжку, он стоял летним вечером на захолустной станции и ждал последнюю электричку, и тут вдали, низко над сверкающими рельсами, показались огни скорого поезда, которые, пронзив летние сумерки, постепенно приближались, и по мере того, как они приближались, поезд замедлял ход, пока в конце концов не замер на этом полустанке — видимо, какие-то технические неполадки; облокотившись о старое ограждение, он смотрел на освещенные окна поезда, столь похожие на кадры кинопленки, и вспоминал совершенно другой вечер, совершенно другой поезд и совершенно другой фильм, который, правда, крутили на той же самой железной дороге; они ехали из Праги в Брно, снова встретившись после разлуки, — это было еще в ту пору, когда они бросались друг другу в объятия, как в пропасть, когда вместе с разлукой в них копился сладкий газ, наполняя их утробы, когда, встретившись снова, они чувствовали, как этот газ заполняет все пустоты их тел, делая их невесомыми и одновременно грозя взрывом; встретившись вот так на главном вокзале в Праге, они в последнюю секунду запрыгнули в поезд № ЕС 379 «Карл Мария фон Вебер», который сразу же дернулся и стал набирать ход; они нашли свободное купе, на ней были черные джинсы и черная футболка, и они ехали прочь из Праги, а на пустыри вокруг складов и на окрестные поля уже ложилась ночь, стальные колеса вагонов ритмично поглощали шпалы и с гипертрофированным горловым «р» бесконечно твердили одно и то же: «Карл-Мария-фон-Вебер-Карл-Мария-фон-Вебер-Карл-Мария-фон-Вебер» — и так восемь тысяч раз, пока поезд не доедет до дома; те двое тем временем обменивались осторожными фразами: «как дела», «а ты как», «я скучал без тебя» и тому подобными, — пока большинство пассажиров, которых и так было немного, не вышли в Колине, и тогда этим двоим почудилось, будто весь поезд принадлежит им, как царской семье, совершающей поездку по просторам своей державы, — поезд, который за день вобрал в себя летний жар и теперь распространял его вокруг себя; им было уютно в клетушке купе, они сидели друг напротив друга и поглощали друг друга глазами, как будто после двух недель разлуки им нужно было восполнить недостаток витаминов, которые усваиваются только через взгляд; его манил контраст между ее черной одеждой и белой кожей, которая не загорела даже летом, потому что под солнцем могла только сгореть; она опустила руку в сумочку и, достав блеск для губ, провела им по губам, а он встал и задернул шторки на окнах — все произошло как-то само собой, но они оба увидели в этом знак, словно смотрели какой-то фильм и по монтажу кадров было понятно, к чему идет дело; при анализе этого фильма нужно сказать пару слов о скорости движения поезда и неподвижности воздуха в купе, о темноте за окном и тусклом аварийном освещении внутри, а еще об узких зеркалах над спинками кресел, о зеркалах, которые будто бы поглощали одно другое; она потянулась и, потягиваясь, коснулась пальцами решетки багажной полки и зацепилась за нее — вы только посмотрите, как она вытянулась во всю длину, полусидит, полувисит, напоминая нежнейшее мясо, висящее на крюке; он наклоняется к ней, гладит ее грудь, потом они целуются, но вскоре она отстраняется, улыбнувшись, снимает с себя футболку и, оставшись в черном бюстгальтере, снова достает из сумочки блеск для губ, снова проводит им по губам — должно быть, это какой-то новый, у него незнакомый вкус, замечает он, когда они целуются, но тут в коридоре раздаются шаги и кто-то открывает дверь соседнего купе, а они-то думали, что там никого нет, и им приходится отлететь друг от дружки, словно вспугнутым птицам, чтобы потом опять слететься и снова клевать крошки нежности; вскоре из ее сумочки блеск для губ достает уже он, откручивает прозрачный колпачок и просит ее снять бюстгальтер, она противится, но потом выскальзывает из чашечек, будто снимая кожуру с помело, и снова цепляется руками за решетки багажной полки — ее белые груди светятся в темноте купе, и он, наклонившись, начинает водить по ним розовым блеском для губ, рисовать каракули, очерчивать соски, для которых блеска жалеть не стоит, ему хочется залить их этим блеском, искупать их в нем; в мире есть разные наслаждения, но лизать этот химический блеск, в то время как поезд, выделяя горловое «р», беспрестанно картавит «Карл-Мария-фон-Вебер-Карл-Мария-фон-Вебер-Карл-Мария-фон-Вебер», — точно одно из самых изысканных, иначе вряд ли бы он об этом вспомнил, стоя на полустанке и глядя на окна остановившегося скорого поезда, столь похожие на кадры кинопленки, на кадры памяти; так они распаляли друг друга, пока за окном не показался город, пока она не встала, чтобы посмотреть, где они сейчас едут; он подошел к ней сзади и обнял — как оказалось, где-то на окраине Пардубице, потому что вскоре поезд остановился на тамошнем вокзале; на всякий случай они отошли немного от окна вглубь сумрачного купе, но перрон был пуст, только на дальней платформе застыл одинокий мужчина, явно усталый и немного потерянный; повинуясь внезапному порыву, он подтолкнул ее чуть ближе к окну, так что она стояла там, как пластиковый манекен в витрине магазина, где как раз меняют коллекцию одежды; трудно сказать, видел ли ее тот мужчина на платформе, вообще-то оказавшийся прямо напротив, но он надеялся, что видел, ведь этот образ, повинуясь внезапному порыву, он создал именно для него — хотел вторгнуться в жизнь этого незнакомца, хотел, чтобы он ненадолго очнулся от летаргического сна, — мужчина, наверное, ждал поезда, который опаздывал и теперь придет неизвестно когда, ждал последнюю электричку, которая отвезет его туда, где он живет уже тридцать лет, — хотел, чтобы в жизни этого человека произошло хоть что-нибудь; мужчина стоял на платформе, спрятав руки в карманы, сгорбившись и глядя в пустоту, а он хотел, чтобы мужчина ненадолго выпрямился, чтобы не поверил своим глазам, чтобы не знал, во сне это происходит или наяву, чтобы завтра ему было о чем рассказать мужикам на работе, чтобы вечером в пивной за пятой кружкой он бы в который раз повторял: «Я своими глазами видел, как вот сейчас этот дурацкий плакат!», и хотя мужики ему все равно не поверят («А какие у нее были сиськи? Груши? Дыни?») и, что еще хуже, будут над ним издеваться («Ладя, тебе на вокзал не пора? Через десять минут там снова идет твой эротический фильм!»), он будет стоять на своем, внезапно заупрямившись; в общем, ради этого человека он и держал ее перед окном, сцепив ее руки за спиной, — и почему только он раньше об этом не написал, видимо, все это казалось ему невероятным, слишком театральным, пошлым, похожим на пип-шоу… но все это происходило в реальности; на одном кадре кинопленки была вот эта картинка, а на следующем они уже сидели у окна вагона-ресторана, напрасно он сейчас пытался их там разглядеть, хотя в тот раз, стоя на пустой захолустной платформе, он их видел; вот почему он поддался внезапному порыву — уже тогда где-то глубоко внутри он знал, что ничем не отличается от того мужчины, уже тогда стоял на этом полустанке; в общем, они перешли в вагон-ресторан, где не было никого, кроме них, на столике перед ними красовались две маленькие бутылочки шампанского, точно два слона из незаконченной шахматной партии, рядом — включенная лампа и подставка со спецпредложением, которое сегодня уже никому не пригодится; они сидели друг напротив друга, и в тот момент было бы чрезвычайно сложно приводить аргументы против этого мира, все вокруг словно погрузилось вглубь себя и оттого еще больше излучало себя наружу — видимо, у нее в сумочке сам собой развинтился блеск для губ и этим блеском незаметно покрылось все, куда ни глянешь, весь мир стал таким же желанным, как и ее грудь, и если кому-то понадобилось бы им овладеть, ему пришлось бы изрисовать его каракулями, впрочем, разве не то же самое происходит сейчас, когда он представляет, как много лет спустя стоит на захолустной станции, облокотившись о старое ограждение, и смотрит на скорый поезд, который напоминает ему другой поезд с другими картинками в других окнах; в вагоне-ресторане первого поезда на него будто снизошло благословенное восприятие мира: он смотрел на узкий бокал шампанского — и его форма и прозрачность вызывали в нем пьянящую радость, или проводил ладонью по обивке кресла, или смотрел на ее волосы, чуть более темные у корней и чуть более светлые у кончиков, или брал в руки бутылку и видел все в зеленом свете, как бывает, когда школьник, скучая на уроке, смотрит на однокласников через пластмассовую линейку и не столько знает, сколько предчувствует, что он похож на водолаза в батискафе и что его ждут экспедиции на Большой Барьерный риф; вот так и эти двое, если вы меня понимаете, сидели друг напротив друга, она светилась довольством, и он тоже, они оба светились довольством, сидя в пустом вагоне-ресторане скорого поезда № ЕС 379 «Карл Мария фон Вебер», и сами их взгляды были взглядами творцов, смотря друг на друга, они друг друга творили, и то, что до сих пор оставалось невидимым, рассеялось в видимом, как бывает, когда летним вечером с ячменных полей вдруг доносится аромат солода; официант в форме «Чешских железных дорог» подошел спросить, всего ли им хватает, — да, ответили они, улыбаясь на двоих одной улыбкой, нам всего хватает; или же официант мог спросить, все ли у них есть, а они бы ответили: «Нет, у нас ничего нет, но нам всего хватает».

Я ждал автобуса в Литомышле. Он должен был приехать через несколько минут, но на улице шел дождь, поэтому я укрылся в «Билле» и коротал время возле доски объявлений. Среди листков, предлагающих старые шины, мульчу из сосновой коры и частные уроки иностранных языков, я заметил написанное от руки объявление: «ИЩУ ЖЕНЩИНУ». Десять знаков, с точкой — одиннадцать. Ниже — только номер телефона. Я не удержался, достал мобильник и написал сообщение: Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, кто-то уже откликнулся на Ваше объявление? Я. Н. Ответ пришел в течение минуты: Ты согласна? Снова десять знаков, с вопросительным знаком — одиннадцать. Я понял, что имею дело с гением лаконичности, которой мне самому не хватает в любовных отношениях. Поэтому я решил, по крайней мере в этой главе, быть предельно кратким.

В течение трех месяцев, которые я прожил в Братиславе и которые Братислава пожирала меня, я ездил домой раз в две недели, устраивая себе длинные выходные. Когда ноябрьским вечером, сойдя в Поличке с поезда, я шел по ее пустынным улицам, мне было немного тоскливо. В холодном воздухе уже кружились осколки ледяной слюды. Кафе-бар «Афера» был единственным заведением на площади, которое еще оставалось открытым, и почти единственным местом, в котором горел свет. Нина стояла за барной стойкой, освещенная зигзагообразными нитями винтажных лампочек; когда я издалека увидел ее, у меня сжалось сердце.

Как правило, мы сразу же закрывали кофейню и прятались дома. Когда я сжимал Нину в объятиях, она напоминала мне новорожденного верблюжонка: такого же роста, с такими же длинными конечностями и вся влажная — не от возбуждения, а от слез. Может прозвучать странно, но это была какая-то метафизическая влажность, которую, кажется, ощущал только я. В нашем распоряжении было всего лишь полтора дня, потом я возвращался в Братиславу.

В самом конце ноября, когда я вернулся из Братиславы насовсем, мы не очень понимали, что будет с кофейней и с нами. Полгода назад мы действовали не столько из расчета, сколько ради собственного удовольствия, а теперь осознали, что придумывать и обустраивать кофейню гораздо интереснее, чем ее держать. Впрочем, с финансовой точки зрения кофейня тоже не представляла особого интереса. Посоветовавшись, мы решили, что в конце года закроемся, переедем в город побольше и снова будем жить налегке.

Сложность заключалась в том, что я хотел вернуться в Брно, а Нина — в Прагу.

Сложность заключалась в том, что в один из вечеров мы пытались договориться, где будем жить, а следующим вечером вдруг стали решать, будем ли мы жить вместе.

Мы лежали в постели, и Нина вдруг сказала в темноту:

— По-моему, тебе нужен какой-то новый опыт. Ты никогда не жил, просто наслаждаясь жизнью, тебе этого не хватает, поэтому ты пытаешься найти отдушину в интернете. Почему бы тебе не поискать ее в реальности? В общем, у меня такое чувство, что я тебя ограничиваю.

Я повернулся к ней, но все равно не смог ничего разглядеть в темноте.

— А почему у меня такое чувство, что, когда ты так говоришь, ты имеешь в виду, что это я ограничиваю тебя?

— Без понятия, потому что я говорю о тебе. Я правда долго думала и поняла, что тебе нужно больше свободы.

— Мне? — переспросил я, склонившись в темноте над Ниной. — Мне нужно больше свободы? Или все-таки тебе? Ты настолько боишься в этом признаться, что сваливаешь все на меня? Мне много чего нужно, но снимать девиц в этот список не входит. И вот чего мне точно не нужно, так это того, чтобы моя девушка говорила мне всякие глупости. Может, скажешь лучше, что нужно тебе?

— С собой я разберусь, — заявила Нина и повернулась ко мне спиной, чтобы я не дышал ей в лицо.

Взяв за плечо, я развернул ее к себе.

— Я знаю, что с собой ты разберешься, — сказал я как можно спокойнее. — Но мы сейчас не об этом. Мы говорим о том, как нам жить дальше, а ты пытаешься убедить меня, что я просто хочу наслаждаться жизнью. Вот зачем?

— А ты разве не хочешь? Зачем же еще тебе смотреть все эти видео в интернете?

— Опять двадцать пять!

— Нет, я сейчас про другое. Ты успешен, ты в самом расцвете — зачем тебе именно я?

Я взялся за провод от ночной лампы и кое-как нащупал выключатель. Нина недовольно заслонила глаза ладонью, а я сказал:

— Нина, хватит! Что еще за идиотская болтовня?

— По-твоему, все, что я говорю, — это идиотская болтовня?

— Нет, но сегодня вечером это каждая вторая фраза, которую ты произносишь.

— Ясно. Короче, мне кажется, что мы уже дали друг другу все, что могли, — произнесла она тихо.

Я повернул лампу к стене, чтобы она не слепила глаза.

— Что-то случилось, о чем я должен знать?

— Нет, — ответила Нина.

— Ладно. Тогда что, черт возьми, происходит?

— Ян, я не знаю. Ты хочешь жить в Брно, я в Праге. Я не говорю, что нам нужно расстаться, но, может быть, нам подходят более свободные отношения? Я сейчас точно не готова жить в Брно и уж тем более — заводить семью, но у меня такое чувство, что ты уже созрел…

— Значит, все-таки дело в тебе? — заметил я. — В следующий раз, будь добра, скажи об этом прямо.

— А что если не обязательно проводить друг с другом всю жизнь, что если это вообще не предполагается? — помолчав, произнесла Нина. — Ведь я не знаю почти никого, кто был бы счастлив после двадцати лет совместной жизни.

Тут до меня дошло, что мне напоминает весь этот наш разговор. Примерно об этом же Нина говорила в наш первый вечер, после выступления Магора, когда мы сидели на ступеньках во дворе Дома искусства. С тех пор прошло уже пять лет, но у меня было такое ощущение, будто ничего не изменилось. Нина опять говорила мне, что романтические отношения завязываются только на определенный срок, что это всего лишь поезд, который везет тебя с одной станции до другой.

— Ты хочешь сказать, что у нас просто истек срок годности?

— А теперь уже ты начинаешь подсовывать мне что-то свое. Я так никогда нас не воспринимала.

— Почему ты вообще думаешь, что совместная жизнь нужна для того, чтобы стать счастливыми? — спросил я. — По-моему, твоя проблема именно в этом.

— А разве нет?

— Нет, как видишь.

— Слушай, мы с тобой явно не договоримся.

— Что если совместная жизнь — это просто место, где ты можешь быть счастливой, когда ты счастлива, и где тебе может быть плохо, когда тебе действительно плохо? Нельзя разобраться с проблемой, просто с кем-то съехавшись. Или можно, но я таких случаев не знаю. Сейчас речь вообще не об этом!

— А о чем? — спросила Нина, а потом проговорила: — Я хочу сказать, что мне было лучше, пока я была здесь одна. Я поняла, насколько мне этого не хватало. Я чувствовала себя расслабленной, мне не нужно было себя постоянно контролировать.

— Значит, тебе без меня было лучше… — Я снова потянулся к проводу — на этот раз, чтобы выключить свет. Мне не хотелось, чтобы Нина видела, как у меня ненароком повлажнеют глаза. Значит, без меня ей все-таки было лучше. Ну, хоть какое-то объяснение.

— Иногда мне тебя страшно не хватало, — произнесла она в темноте. — А иногда казалось, будто у меня есть абсолютно все. Я и забыла, как это — знать, что у тебя все есть.

— А разве чувствовать нехватку чего-то — это ненормально?

— Думаю, что да, — ответила Нина. — Думаю, что нормально быть довольным тем, что ты имеешь.

— Это понятно, но я сейчас говорю о другом. Я говорю о том, что когда ты, например, кого-то любишь, совершенно нормально чувствовать, что тебе этого человека не хватает. Это даже хорошо.

Повисла тишина, а потом Нина сказала:

— По-моему, любовь не должна быть собственнической.

— И к чему это ты?

— К тому, чтоб ты знал.

— Чтобы знал твое мнение?

— Чтобы знал, что так не должно быть, — уточнила Нина.

— А по-моему, ты хочешь сказать вот что: мы можем любить друг друга, но уже не можем друг на друга притязать. А что если любовь как раз подразумевает эти притязания? Подразумевает, что можно друг на друга положиться. Подразумевает ответственность за того, кого любишь. Ты разве не читала «Маленького принца»?

— Читала, конечно.

— Лис говорит Маленькому принцу, что мы в ответе за тех, кого приручили.

Нина вздохнула.

— Ян, вот в этом-то, наверное, и дело. Я уже не хочу никого приручать. Я не могу нести ответственность за кого-либо, кроме себя.

— Ты все время передергиваешь! — воскликнул я. — Черт побери, да, разумеется, каждый отвечает за себя. Лис лишь имеет в виду, что любовь подразумевает заботу о другом.

— А по-моему, передергиваешь здесь ты. Заботиться о другом не значит притязать на него или воспринимать как свою собственность.

— Ладно. Тогда как на практике выглядит твоя несобственническая любовь?

— Да так, что я и дальше буду тебя любить, но позволю тебе делать все, что тебе захочется. Дам тебе свободу, чтобы ты мог развиваться. И ты поступишь точно так же.

Я не выдержал и снова потянулся к выключателю.

— Ты так и будешь то включать, то выключать свет? — возмутилась Нина. — В следующий раз хотя бы предупреждай, чтобы я успела закрыть глаза.

— Прости, я только хотел увидеть выражение лица моей девушки, когда она говорит, что даст мне свободу, чтобы я мог развиваться. Ты что, не слышишь, насколько фальшиво это звучит? Моя девушка должна быть рядом и поддерживать меня. На это я могу ответить тем же, но на свободу в отношениях не согласен.

— Вот то-то и оно, — сказала Нина.

— Что — оно?

— Собственническая любовь.

— Какая же это собственническая любовь, если я, блин, всего лишь хочу, чтобы мы были рядом и друг друга поддерживали?! Это же абсолютно нормально! Когда, например, у матери рождается ребенок, о какой свободе тут можно говорить?

— Ага, так ты у нас, значит, ребенок! Ну зашибись…

— Я не ребенок, я просто пытаюсь донести до тебя, что любовь — это обязательство, а не свобода. Или лучше объясни мне, почему я чувствую себя свободным, хотя мы вместе, и никакой другой свободы мне не нужно, а тебе, как выяснилось, свободы не хватает?

Нина глубоко вздохнула, а потом сама взялась за выключатель.

— Я уже очень устала, а эти разговоры все равно никуда не ведут, — сказала она, погасив свет в середине фразы.

Сначала мы просто лежали и дышали, а потом я спросил:

— Ну и как мне теперь заснуть, по-твоему?

— Не знаю. Посчитай овечек.

— Раз — два — три…

— Про себя.

— Нина…

— Ян, я не знаю. Что-то пошло не так.

— Что-то пошло не так, пока меня здесь не было? Ну, по крайней мере, мы знаем, что это не я все испортил.

— Ну, если тебе так будет легче…

Не будет. Вполне возможно, что-то пошло не так именно потому, что меня здесь не было. Пока я маялся в творческой резиденции в Братиславе, настоящая жизнь утекала у меня сквозь пальцы. Это избитый мотив в писательской судьбе, но жизнь в этом смысле гораздо менее разборчива, чем писатели.

И все-таки важнее было другое: я не слышал, что мне пытается сказать Нина.

Спустя пару дней мы встретились с ней в Праге. То ли мы плохо спланировали нашу встречу, то ли вообще ее не планировали. До отправления автобуса, на котором мы должны были ехать к родителям Нины, оставалось больше двух часов, поэтому мы пошли в ближайший кинотеатр и уселись в одном из залов.

По крайней мере, нам не нужно было разговаривать. Мы нацепили 3D-очки и смотрели на животных, обитающих на каком-то атолле недалеко от Мадагаскара[115]. Под видом документального фильма о природе нам показывали детское кино. Животных в нем озвучивал Олдржих Кайзер[116], и я вдруг почувствовал себя крайне неловко. В темноте пустого зала я повернулся к Нине — спросить взглядом, стоит ли нам это смотреть, — но она следила за происходящим на экране, и ее кожа отливала голубым. Я встал, якобы направляясь в туалет, но решил еще прогуляться по торговому центру. Когда я вернулся, старая черепаха на экране тянула толстую морщинистую шею, словно выглядывая меня. Я сразу представил себе ветерана на приеме у уролога.

Когда мы вышли из торгового центра и остановились на пешеходном переходе, мимо нас проехала съемочная машина Гугла. Может быть, мы до сих пор еще существуем на какой-нибудь карте. Два размытых лица, два тела, ждущие зеленого света, street photography в эпоху цифровой печали.

Даже в автобусе мы друг с другом не разговаривали. Я прислонился головой к стеклу и просто смотрел на то, что мелькало за окном. Нина вскоре надела наушники, оперлась затылком о подголовник и закрыла глаза.

Семейный праздник, на который мы приехали, должен был состояться только на следующий день. В обычной ситуации мы с Ниной сходили бы прогуляться, а потом поужинали с родителями. Но на этот раз настроения общаться ни у кого не было.

Раздраженный, я ушел наверх, в мансарду. За те пять лет, что мы встречались, комната Нины почти не изменилась. Нина здесь не жила, просто иногда приезжала сюда с ночевкой или проводила тут неделю на каникулах — слишком мало времени для того, чтобы приспосабливать комнату под себя. Это по-прежнему было жилье старшеклассницы, давно уже не дотягивающее до своей владелицы. Незаконченная картина на мольберте выглядела заброшенной, так же, как и мужской бюст на полке.

Вытянувшись на кровати, я глядел на скошенные стены. Я слышал, что Нина возится где-то внизу, и догадывался, что на этот раз спешить наверх она не будет.

Я встал, шагнул к окну, открыл его и высунулся наружу. Кроме освещенных окон соседних домов, больше ничего не было видно, но зато ледяной воздух стянул мне лицо и я немного пришел в себя. Я спустился вниз в столовую, но никого там не застал.

Как обычно, я подошел к рамочке с первой строфой баллады Китса La Belle Dame sans Merci:

Пробежав глазами строчки, которые я знал почти наизусть, я переместился на два метра в сторону, к другой рамочке с двумя увеличенными кадрами кинопленки. На первом — младенец, на втором — одна из демонстраций времен Бархатной революции. Трудно поверить, но с тех пор прошло уже больше четверти века. Я вдруг вспомнил, что когда умер Вацлав Гавел, мы с Ниной были в Вене, готовили ужин в снятой ненадолго квартире и услышали эту новость по австрийскому радио. Мы почти не знали немецкого, но по голосу ведущей все поняли. Сейчас мне это казалось невероятным, но Нина отложила кухонный нож, я закрыл холодильник, и несколько минут мы просто молча обнимались. Мы вели себя, как американцы, узнавшие об убийстве президента Кеннеди, хотя на самом деле принадлежали к нации пивоваров и атеистов, любителей ухмылок и ярлыков. Мы были «гавлоидами»[117] и гордились этим. Мы чувствовали, что со смертью Гавела ушла эпоха, — и оказались правы.

Я снова посмотрел на фотографии на стене. За эти двадцать пять лет у младенца выросли длинные светлые волосы, из крохотной грудной клетки возникла женская грудь, пухленькие ручки и ножки вытянулись в длинные руки и ноги… и взгляд у Нины тоже стал совсем другим.

Особенно другим он был сегодня.

Я немного полистал газету, лежавшую на столе, а потом не придумал ничего лучшего, как снова вернуться в мансарду.

Когда Нина наконец появилась в дверях, за ней тащился матрас, который она тут же бросила на пол рядом с кроватью. Взяв телефон, она написала кому-то несколько сообщений, а потом открыла приложение по изучению итальянского языка. Экран телефона светился тусклым светом, Нина учила слова и время от времени уточняла их произношение, так что в комнате то и дело раздавалось lenticchia или zucchina, но больше никто не издавал ни звука.

— Лентиккья, — повторил я, но Нина даже на меня не взглянула. Я вырвал телефон у нее из рук.

— Ты что делаешь? — удивилась она.

— А ты что делаешь? — спросил я в ответ и схватил ее за руку. — Что за цирк ты тут устроила? Тебе не кажется, что сейчас не время учить этот долбаный итальянский?

— А чему сейчас время?

— Может, скажешь, например, что с нами, черт возьми, происходит?! За полдня мы сказали друг другу от силы десять слов.

— Я не знаю, почему ты со мной не разговариваешь.

— Потому что… — начал было я, но понял, что начал зря: этот комок чувств разматыванию не поддавался. — Теперь уже разговариваю.

— Обалдеть.

— Почему каждый раз именно я должен заводить разговор? Ты же девушка, разве не ты должна быть более общительной, делиться чувствами и обсуждать наши отношения?

Нина пожала плечами.

— Прости, но я не та девушка, какую ты себе представляешь.

— Нина, пожалуйста, — взмолился я. — Пожалуйста, давай попробуем говорить друг с другом, как взрослые люди.

— Но о чем?

— О чем? О том, как нам жить дальше.

— Об этом мы уже говорили. Я найду себе квартиру в Праге, а ты будешь жить в Брно. Я предлагала тебе договориться о более свободных отношениях, но, похоже, тебя это не устраивает. Значит, нам, видимо, придется расстаться.

— Подожди — ты хочешь, чтобы мы расстались?

— Видимо, нам больше ничего не остается, — ответила Нина.

— Но почему?

— Я же тебе только что все сказала!

— Потому что я хочу жить в Брно, а ты в Праге? Ты серьезно? С каких пор это может стать причиной для расставания? Дело в чем-то другом! Господи, когда же мы перестанем разговаривать понарошку? Я так больше не выдержу!

Это была правда: я чувствовал, что со мной вот-вот случится очередная истерика.

— А я и не говорю понарошку, — тихо ответила Нина. — Ты думаешь, мне легко произносить, что нам нужно расстаться?

— Но я не понимаю — почему?! — воскликнул я, ударив кулаком по одеялу. — Нина, это какой-то абсурд. Когда я уезжал в Братиславу, все было в порядке. Может, ты и была недовольна, что я уезжаю, но мы с самого начала договаривались, что обустроим кофейню, немного в ней вместе поработаем, а потом я уеду писать. Мы прожили чудесное лето — да, сложное, но мы со всем справились. И вот спустя три месяца я возвращаюсь — и вдруг все кончено? Я ни черта не понимаю! Я имею право знать, что случилось!

— Но я тебе уже говорила, — снова сказала Нина.

— Тогда повтори, потому что я правда не понимаю.

— Опять, — раздраженно вздохнула Нина. — Я чувствую, что мне нужно побыть одной. Я давно уже не была одна и не знала, как мне это необходимо. За последние три месяца я почувствовала, что можно жить по-другому, что для меня это важно — вернуться к самой себе.

— Ладно, это я понимаю. Но зачем нам расставаться? Разве ты не можешь быть собой и при этом жить со мной?

— Вот именно, получается, что не могу, потому что ты все время меня под себя подлаживаешь.

— Я тебя под себя подлаживаю?

— Ну, конечно. Только не говори, что это неправда.

— Подожди, и как же я тебя подлаживаю?

— Можно сказать по-другому: когда ты становишься самим собой, для меня уже места не остается.

Такое я услышал впервые.

— Нина, но ведь я этого не знал. И мы можем что-то изменить, раз ты так все воспринимаешь!

— Ничего мы уже не изменим.

— В смысле?! — чуть не задохнулся я. — Не понимаю! Когда люди вместе так долго, как мы с тобой, они обычно стараются как-то решить проблему и расстаются только потом, если у них ничего не выходит… да и то в самом крайнем случае. А ты сначала предлагаешь расстаться, а потом вываливаешь на меня такое, о чем я прежде и понятия не имел. Почему было не сказать об этом раньше и в спокойной обстановке? Как я тебя подлаживаю под себя?

— Ты просто хочешь, чтобы я была другой, не такой, какая я есть, — ответила Нина. — А я все та же дерзкая и нахальная девица. Мне нравится хвататься за что-то, не раздумывая, а рядом с тобой это невозможно. Ты все время меня контролируешь. Тебе хочется, чтобы я была чуткой и одухотворенной, чтобы в голове у меня крутились десять чертовых внутренних миров. Как-то раз ты сказал мне, что я не улавливаю нюансы. Нюансы! — прошипела Нина сквозь зубы. — Да не гожусь я для нюансов, пойми ты это наконец! Тебе стоит найти такую, которая будет их улавливать, потому что меня уже не переделать.

— Нина…

От ее слов мне стало грустно, потому что я знал: она говорит правду. И потому что не знал, как сказать ей, что для меня эта правда не так уж существенна.

— Нина… — сделал я еще одну попытку. — Я понимаю, что мы с тобой совсем разные. Я с самого начала говорил, что ты не похожа на других девушек, с которыми я встречался. А еще я всегда говорил, что мне это нравится. Меня ни к кому так не тянуло, потому что никто так сильно не отличался от меня. Мы никогда не сможем друг с другом соперничать и даже нормально вместе работать, потому что оба занимаемся совершенно разными вещами. Но эта разница таит в себе нечто более глубокое! Ты разве не видишь? Эта разница… ну… она в себе что-то скрывает.

— Не знаю, Ян, — вздохнула Нина. — Ни разу в жизни я не была настолько влюблена. Но потом что-то произошло. Меня тоже ужасает, как быстро я… остыла. Я сама не очень понимаю, что случилось, поэтому, наверное, и тебе не могу ничего толком объяснить. Я вообще плохо объясняю…

Мне вдруг захотелось ее обнять, но она, словно угадав мои мысли, быстро добавила:

— Но я говорю серьезно: нам пора расстаться.

Я снова стукнул кулаком по одеялу.

— Расстаться проще всего!

Нина не поняла, что я имею в виду, и сказала:

— Вот видишь.

— Неееет, — взвыл я, — я не говорю, что это просто, я говорю, что это всегда самый легкий и самый тупой путь — сразу развернуться и уйти. Разве это означает решить? Это все равно что взять и разорвать проблемы напополам.

— Но я не знаю, как иначе, — сказала Нина. — Я уже слишком долго подлаживалась.

— Но ведь я не хотел, чтобы ты подлаживалась.

— Думаю, что хотел.

— Я тоже подлаживался.

— Ну конечно!

— Люди в паре всегда друг под друга подлаживаются, — услышал я свой голос.

— Только я совсем не это имела в виду.

— Я знаю, что ты совсем не это имела в виду, — сказал я и, не понимая, что говорить дальше, напустился на нее. — Штука в том, что ты подобные ситуации никогда не видишь со стороны. Ты в них полностью погружена. Представь себе, что ты актриса, которая просто говорит эти слова, и…

— Что за хрень? — разозлилась Нина. — Я сейчас не говорила, как актриса! Что вообще может быть серьезнее?

И что у нас общая гримерка, произнес я уже про себя. Что мы можем просто смыть с себя весь этот грим, сидя перед одним большим зеркалом. И что тогда в нем появится? Там будешь ты и буду я, какими мы видели друг друга, пока знали, что мы друг друга любим. Стыдно, что мы уже друг друга такими не видим. Стыдно, что мы уже этого не знаем. Стыдно, что мы уже друг друга не любим. Стыдно, стыдно, стыдно.

На следующее утро я уехал еще до начала семейного торжества.

Прошел ровно год с тех пор, как мы с Ниной впервые разошлись. В витринах опять мигали рождественские гирлянды, а на центральной площади Полички снова поставили могучую елку, вырубленную в соседнем лесу, — снизу такую разлапистую, что, когда ее везли на длинном тракторном прицепе, концы ветвей терлись о фасады домов по обеим сторонам улицы. Я смотрел, как этот поверженный великан медленно ползет по пустой улице с односторонним движением — густая темно-зеленая масса, доходящая до третьего этажа, люди, прячущиеся в проходах между зданиями, завороженные дети, остановившиеся по дороге в детский сад, — и понял, что меня, видимо, опять ждет странное Рождество.

Нина приехала где-то в середине декабря, чтобы забрать вещи из квартиры и помочь мне освободить помещение кофейни. В «Афере» уже было отключено отопление, стены и каменный пол впитали в себя холод, поэтому мы работали в теплых куртках.

Кое-что из мебели нам удалось продать, что-то мы раздали, но все равно нас ждал большой переезд. В углу стояли стопками коробки из-под бананов — уже сейчас казалось, что их как-то слишком много.

Мы заворачивали в газеты стаканы и бокалы, которые совсем недавно с такой тщательностью выбирали на стекольном заводе в Кветне. В «Лидовых новинах» как раз опубликовали рейтинг «Книга года», я пробежал глазами эту страницу и завернул в нее очередной хрупкий фужер на тонкой ножке.

Загвоздка состояла в том, что нам некуда было все это перевозить. Ни у меня, ни у Нины не было другого жилья, кроме однокомнатной квартиры в Поличке, куда ничего не влезало.

В общем, нас явно поджидало начало чего-то нового (причем во всех смыслах), но пока мы чувствовали только, что это конец.

— Возьмешь какие-нибудь стулья? — спросил я, кивнув в сторону стены, где они были сложены.

— Не знаю, может быть, один или два, — ответила Нина. — А что со столами?

Столы лежали один на другом, чугунные опоры торчали в потолок.

— Два я оставлю себе, два возьмет Роман, раз уж это он их придумал. Хочешь забрать последний?

— Ничего я не хочу, мне ставить некуда, — сказала Нина. — Вот лошадку я бы взяла.

Она стояла под столом, словно в стойле, — красная качелька-лошадка.

— А она тебе не мала?

— Подарю ее кому-нибудь на Рождество. А с пианино что делать?

— Ума не приложу.

Нина задумчиво провела рукой по черной крышке.

— Я звонила тому мужичку из «Дерсута», завтра он по идее должен забрать кофемашину, — сказала она. — Ее еще не отключили?

— Кажется, нет.

— Будешь кофе?

— Последний капучино?

— Звучит, как название фильма о хипстере, у которого обнаружили рак, — заметила Нина, и на щеках у нее появились ямочки.

Она включила кофемашину и, пока та прогревалась, снова распаковала две чашки и раздобыла пакет молока. На винном шкафу все еще лежал старый планшет, на котором мы включали музыку. Нина открыла сайт интернет-радио для кофеен и включила плейлист, помеченный как chill out. В каждой подборке было всего лишь десятка два песен, и за прошедшие полгода они ей уже порядком приелись, но для последнего капучино это было самое то.

Я сдвинул вещи, занимавшие один из столиков, в сторону, а Нина поставила туда две желто-синие чашки. У меня на пене вместо привычного сердечка была нарисована елка, но я не спросил у Нины, она это специально или так получилось случайно. Господи Боже, неужели я буду ломать голову над рисунком на капу- чино?!

Мы с Ниной сидели за столиком в зимних куртках и разглядывали опустевшую кофейню. Полгода назад мы точно так же сидели вместе, только легко одетые, и придумывали, как мы здесь все обустроим по своему образу и подобию. Но образ наш со временем стал зернистым, по нему пошли полосы, и в итоге он совсем расползся.

— Мы старались, и у нас неплохо получалось, — сказала, помолчав, Нина.

— Ты имеешь в виду с кофейней или так, в целом?

— С кофейней. И так, в целом.

У меня сейчас не было никакого желания подводить итоги. Это означало бы, что что-то подошло к концу, а я не готов был с этим мириться. Мне все еще казалось, что произошла какая-то ошибка, колоссальное недоразумение.

— А папа когда за тобой приедет? — спросил я.

— Обещал около пяти. Мне еще нужно дособирать вещи в квартире. А ты когда переезжаешь?

Я пожал плечами.

— Послезавтра иду смотреть квартиру у Лужанок. Если все сложится, хочу успеть перебраться туда до Рождества. Праздновать в одиночестве, как это было в прошлом году, я точно не собираюсь.

— Ты меня уже раз десять в этом упрекал.

— Серьезно? Недавно я где-то услышал, что упреки — агрессия слабаков.

— Подожди, это вообще-то моя реплика, — весело сказала Нина.

— Да какая разница. Видимо, я в тебя вжился.

— Но я не думаю, что ты слабак.

— Значит, плохо вжился. Да какая разница, — повторил я и допил кофе; на дне чашки осталась только пена с осевшей елкой.

Нинин папа приехал, как и обещал, и мы загрузили в машину вещи из квартиры, а потом — коробки из кофейни. Его «универсал» был забит почти под завязку, но мы все-таки запихнули в него еще один пластмассовый стул. Второй туда уже не влез — Нина сказала, что заберет его позже, но до этого дело так и не дошло.

И вот, сидя на том самом, черном стуле, я уже полтора года пишу этот — скажем так — роман.

Когда все было загружено в машину, а багажник наконец закрыт, Нина обняла меня на прощание. Потом она скользнула на переднее пассажирское сидение, захлопнула за собой дверцу, и ее папа завел мотор, включил поворотник… Машина медленно покатилась прочь.

Надо же. До сих пор еще есть в мире отцы, которые помогают своим дочерям, когда у тех прямо под руками рассыпаются отношения, пришло мне в голову, пока «универсал» исчезал за поворотом.

Я вернулся в кофейню и продолжил собирать вещи — главное, ни о чем не думать.

Часы на ратуше пробили девять, когда я решил, что на сегодня хватит. Я вышел наружу — на площади ни души. На могучей елке, словно остановившейся в середине длинного пути, которым проходит раз в жизни любое дерево, горели гирлянды мелких лампочек. На витрине кофейни владелец дома уже написал зеленым маркером, что помещение сдается в аренду.

Я вернулся внутрь и сел на круглую табуретку возле пианино. Взял в руки портрет Богуслава Мартину в рамке, покружился в одну и в другую сторону, а потом положил портрет лицевой стороной вниз. Открыл крышку пианино, опустил руки на клавиши, и по кофейне пронеслось немелодичное стенание. Играть я не умел, клавиши под моими пальцами вопили от боли.

Неожиданно за витриной показался человек в шапке. Он прижался носом к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит внутри. Видимо, один из наших завсегдатаев, который решил разузнать, что случилось с кофейней или что за звуки из нее доносятся. Как только он отошел от витрины, я погасил свет.

За окнами тихо сыпал снег, а у меня озябли пальцы. Мне что же, в перчатках играть? Как в фильме о военном времени? Как в моем рассказе, о котором недавно вспоминала Нина? Там главные герои и впрямь играют в холодной церкви в перчатках — или я это себе только представил, но в итоге не написал?

Я встал из-за пианино и подошел к витрине. В перевернутые воронки, образуемые светом фонарей, опускались крошечные точки снега — все падали, падали и падали. Опершись руками о стекло, я замер, смотря на улицу, — почти как манекен, которого ждет долгая и холодная ночь в витрине.

Безжалостно выбелив землю, небо любуется ею, подумал я, и эта фраза мне так понравилась, что я повторял ее снова и снова: безжалостно выбелив землю, небо любуется ею, безжалостно выбелив землю, небо любуется ею, безжалостно выбелив землю…

Стекло запотело от моего дыхания.

Сколько раз за эти годы Нина писала мое имя на запотевших стеклах и зеркалах?

Сколько раз она писала его помадой?

В этот момент я наконец вспомнил, что у стены в одном из ящиков стоят недопитые бутылки. Много недопитых бутылок. Ром, джин, текила, водка, виски, мартини, портвейн — все, чего душа пожелает.

Я вытащил первую попавшуюся бутылку, снова сел за пианино и так и просидел за ним несколько часов. Мне казалось, что я играю, словно шаря руками в мутной воде и пытаясь нащупать то, что в ней потерял.

Наверное, впервые в жизни я пил виски в одиночестве и наверняка впервые в жизни пил виски, играя при этом на пианино. Сейчас я понимаю, что именно тогда и зародилась эта история. Сюжеты текут не в том направлении, в котором мы живем, а в противоположном — точно волны, которые стекают обратно в море, разбившись о морской берег. Любая история раскручивается с конца, как моток бечевки. В начале каждой истории стоит смерть или что-то подобное. Смерть, безжалостная красавица, китсовская la belle dame sans merci…

Novinky.cz, 2 февраля 2018, 15:01

Стоит ли говорить, что любовные отношения похожи на реки? Бурные в верховье, в горах, где вода еще помнит свой исток, они разбиваются о скалы и падают с отвесных склонов быстрее, чем успеваешь над этим задуматься. Но потом река набирает силу, течение замедляется и несет с собой все больше и больше ила. Вода уже не такая чистая, но зато она может орошать всю долину, и тогда вокруг реки вырастает цивилизация. Которая загрязняет реку. Грязная река катится лениво, пока наконец не разливается в дельте, превращаясь в болото.

Я всегда думал, что когда два человека смотрят друг другу в глаза, когда влюбленные смотрят друг на друга долгим взглядом, они проникают друг в друга. «Глаза — зеркало души», — подсказывал мне язык, а литература и кинематограф подтверждали это на тысячу ладов. Так что я смотрел в твои глаза, как в калейдоскоп, в надежде разглядеть цветные узоры, которые в тебе сокрыты, блестящие стеклышки, которые меняют положение в зависимости от твоего настроения. Я смотрел в твои глаза и преклонял колени перед сияющим божеством, являвшимся, как я полагал, мне время от времени в их глубине. — Но однажды меня пронзила страшная догадка: то, что я вижу, когда смотрю в твои глаза, — это на самом деле твои глаза, которые смотрят на меня. А приглядевшись пристальнее, я заметил, что и твои глаза смотрят в мои, будто в калейдоскоп, и пытаются разобраться в цветных узорах, которые пересыпаются где-то внутри меня. Да, мы отчаянно искали друг друга. Но в той пещере, где ты, словно первобытная женщина, должна была обитать, в пещере твоего взгляда, я нашел только самого себя, стоящего прямо у входа в эту пещеру. Я выкликал твое имя, но эхо доносило из глубин лишь твой голос, зовущий меня.

Мы встречались с тобой уже месяца три, когда ты сказала, что не знала никого, кто бы так высоко ставил красоту. Это был упрек, и позже мы много раз спорили по поводу красоты. Ты, у кого ее было через край, выступала против нее настолько решительно, что мне, считавшему ее твоим даром, не оставалось ничего другого, кроме как ее защищать. Для тебя красота была всего-навсего условностью, которая менялась из века в век, и в качестве аргументов ты приводила мне бесчисленные примеры из истории искусства, но в моих глазах красота всегда была чем-то трансцендентным: мне казалось, что это как раз тот случай, когда материя превосходит саму себя или, по крайней мере, указывает на то, что лежит за ее пределами. Ты говорила, что красота — вещь поверхностная, я утверждал, что красота сама по себе глубинна, а поверхностны те, кто судит о других по внешнему виду. Я действительно придавал огромное значение красоте и даже прочитал из-за нее Фому Аквинского: Doctor angelicus предлагает другое понимание красоты, отличное от того, в которое мы ее втиснули, и я чувствовал, что нам нужно обязательно вернуться к Средневековью, потому что Ренессанс, барокко, романтизм — лишь этапы неудачного восстановления после разрыва связок в суставах гармонии. «Красота служит причиной того, что каждая вещь остается равной самой себе», — говорит Фома в «Комментарии на божественные имена»[118], а прямо в «Сумме», наряду со всегдашними и несколько утомительными рассуждениями о соразмерности, приводит мысль о том, что красота — это остановка движения. Бинго! Остановка движения: помнишь, как мы одно время проводили каждое пятничное утро на террасе кофейни «Поднеби» за чтением книг? Это были часы, высыпанные из часов, но никто в мире их не хватился. Я знаю: в наши дни красоту легко отвергать, потому что ее вина, о которой нам каждый день напоминают рекламы, обложки модных журналов и наша собственная самопрезентация в социальных сетях, действительно велика. Красоту и вправду нужно сначала отвергнуть, но лишь для того, чтобы потом принять, как, впрочем, и много чего другого, что сейчас доступно практически только в своей пародийной форме. Говоря о красоте: мы почти совсем забыли о тайне вещей, пребывающих в самих себе, — о сене на полях, о деревьях ранним утром, о кофейне с подвернутыми маркизами, о выражении лица того, кто погружен в свое дело, об улыбке влюбленного, который не знает ни о чем, но при этом знает все… У настоящей красоты так мало общего с нами, что она, по сути дела, не имеет к нам отношения, но иногда она для нас роднее, чем стук собственного сердца.

Лучшее — враг хорошего, это точно. На пьедестале почета всегда мало места. Более того, то, что когда-то было пьедесталом почета, в обратной перспективе оказывается всего лишь препятствием, которое преодолевается снова, и снова, и снова. Градация, о которой идет речь, ни в коем случае не заканчивается превосходной степенью: очень быстро возникает что-то лучше того, что было наилучшим, и неважно, в чем это проявляется — в ежегодном добавлении еще одного лезвия для более гладкого бритья или в увеличении объема ресниц, так что однажды они станут настолько толстыми и тяжелыми, что женские веки не смогут их поднять и сомкнутся раз и навсегда (очередной вариант конца света). Для того, чтобы постоянно выбирать самое лучшее, требуется много сил. Но гораздо больше сил требуется для того, чтобы самому постоянно оставаться избранным. Я бы хотел, чтобы ты любила меня не как лучшего, а просто так, легко и беспричинно. И я бы хотел, чтобы ты была моей избранницей не потому, что ты в чем-то превосходишь других, а потому что это ты. В Тиндере нужно смахнуть экран влево, если кого-то игнорируешь, и вправо, если все же проявляешь к человеку какой-то интерес. Вот так мы очутились в цифровом концлагере: на своем дисплее — в роли надзирателей, холодными ночами разбирающихся с бесконечным поездом, а на чужом — в роли бедолаг, прибывших на этом поезде. — Мы захлопнули книгу судеб и теперь просто скроллим свою жизнь.

Существуют минуты профанных откровений, моменты, когда немой лик мира почти неуловимо подмигивает нашему бытию внутри нас, но — единственно ему. Бассейн в городе Литомышль. Мы сидим в джакузи вместе с другими людьми, и прожектора, светящие поочередно разными цветами радуги, окрашивают их тела розовым, голубым, зеленым и фиолетовым. Подводная струя слегка барабанит по моей мошонке, что-то подобное происходит и у тебя в трюме, судя по выражению блаженства, застывшему на твоем лице. «Мне нужно на горку», — говоришь ты так, как обычно сообщают, что идут в туалет. Ты вылезаешь из джакузи, на тебе старый желтый купальник, со слипшихся от воды волос стекают ручейки, ты шлепаешь босыми ногами по черному гранитному полу, оставляя на нем мокрые следы своего существования. И тут наступает этот момент: обернувшись, ты улыбаешься мне, и тебе вдруг снова тринадцать лет. Ты тринадцатилетняя попрыгунья, которой не терпится съехать с большой водяной горки. И, что еще удивительнее, я и сам в ту минуту влюблен в тебя, как тринадцатилетний.

Утверждение, что фотографии отражают только поверхностный смысл, совершенно не противоречит тому, что они могут вызывать в нас глубокие чувства. Наглядное присутствие того, что было, задевает в тебе нужную струну, и внутри начинает звучать основной тон. Во время работы над этой книгой я часто разглядываю наши старые фотографии. Они раскрывают внутри меня целый веер чувств, но одновременно я вижу, что картинки не уберегли свой контекст. Например, сохранилась фотография, на которой мы с Ниной лежим на шезлонгах у бассейна за домом, арендованным в Тоскане, где я читаю «Воспоминания, сновидения, размышления» Карла Густава Юнга. Однако этот снимок не смог запечатлеть того, как юнговские наблюдения сливаются со смыслами в моей голове; при взгляде на него мало кто понял бы, что с тех пор образы детства и юношества Юнга навсегда связаны для меня с тосканскими холмами, на которые я смотрел, оторвавшись от чтения. Вполне могла бы существовать фотография (сколько таких фотографий действительно существует?), где два человека обедают на веранде захолустной траттории, а на столе перед ними — пицца и vino di casa. Но ни один объектив не может быть настолько широкоугольным, чтобы одновременно охватить и скромную обстановку этой траттории, лежащей за пределами туристических маршрутов, и столы на веранде, обтянутые клетчатой клеенкой, которая закреплена металлическими скобами, и овчарку, скулящую в двадцати метрах под нами, в загоне, полном ее собственных испражнений, и потрясающие виды, которые словно были ко всему этому непричастны. И даже если бы такой широкоугольный объектив нашелся, он не смог бы до конца передать простоту и уж тем более непосредственность этого совместного обеда на краю мира.

Если Нина смотрела вширь, то я смотрел вглубь. Если мне казалось, что мы, по сути, типичные примеры того, что ускользает от нашего понимания, то Нина любой ценой хотела оставаться сама собой. Если Нина казалась дичком, то я скорее напоминал себе результат чрезмерной селекции. Если Нина верила в то, что ставки реальны и есть смысл стремиться к победе, то меня интересовало, откуда вообще взялись правила игры, а ставки я считал всего лишь иллюзией. Если Нина в сообщениях через предложение ставила восклицательные знаки, поскольку интенсивность переживаний была ее визитной карточкой, то я слишком часто растекался в многоточиях, как будто ничего нельзя уже было высказать до конца. Если Нина отказывалась верить в то, что люди меняются, или, по крайней мере, так говорила, то я отказывался верить, что в человеке есть что-то неизменное — помимо того, что в нем есть нерукотворного, — или, по крайней мере, так говорил. Если Нина была той, кто бесстрашно прыгает через высокий костер, ловя горстями искры, то я был тем, кто опасался, как бы у нее при этом не вспыхнула кружевная оборка юбки. Если Нина никогда бы не взялась писать эту книгу, поскольку не видела бы смысла в том, чтобы полтора года копаться в прошлом, то для меня прошлое всегда было просто иным агрегатным состоянием настоящего или же одним из двух его притоков. — Все это каким-то загадочным образом нас роднило.

Итак, я смотрел в темноту за окном, за которым мелькали вокзалы маленьких городков, и теребил запонку на запястье. Когда-то я купил в одном из аутлетов рубашку с манжетами, но у меня не было запонок, а обзаводиться ими я отказывался, потому что стоили они обычно в три раза дороже самой рубашки. Запонки для меня заказала Нина, чтобы эту белую рубашку в тонкую голубую полоску я мог надеть на презентацию «Истории света» в галерее «Стеклянный луг» (но я и потом носил ее с удовольствием, даже без особого повода). Нина придумала, чтобы на двух маленьких квадратиках были выгравированы три слова, которые в «Истории света» написаны на воздушном шаре, взмывающем в небо с Терезина луга в Мюнхене: Leben, Licht, Liebe[119]. Но все три слова вместе не влезли, поэтому Нине пришлось разделить их между моими запястьями… — моя любимая даже не подозревала, что судьба порой именно так с нами и говорит, словно бы через подстрочные примечания.

О порнографии здесь не было сказано еще вот что. Мы с Ниной уже расстались, но ее удостоверение личности по ошибке оказалось у меня в кошельке среди других пластиковых карточек, и я увез его в Брно. Дома я выложил его на стол, а вечером пристроил на полочке у кровати и разглядывал перед сном: фотография на нем была сделана в одном из краковских фотоателье, и я смутно припоминал, как остался ждать Нину в переднем помещении, а фотограф увел ее в заднее. Я взял карточку в руки, чтобы рассмотреть Нину поближе. Видно было не то чтобы много: небольшой формат, пластиковая основа и защитные знаки не слишком способствовали художественному восприятию. Но кому есть дело до художественного восприятия? Пластиковая карточка с официальным портретом Нины лежала передо мной на подушке, и я вдруг затосковал по Барбарелле; это было худшее время: мы уже расстались, но тело еще помнило другое тело, раз уж я завел речь о телесном. Я принялся тереться о простыню, не отрывая взгляда от красно-синей карточки с гербом, переливающимся в свете лампы, и номером, идентифицирующим Нину среди всех женщин Чешской Республики, а может быть, и мира. Нина как будто слегка улыбалась мне, мол, что это я тут задумал, но улыбка застыла у нее на губах, когда она увидела, что я это серьезно, увидела, как у меня кривится лицо и что я в итоге намерен сделать. И я это сделал: ее черты расплылись под белесым слоем, словно моя любимая хотела поскорее исчезнуть. Но мне стало легче, и я, прежде чем помыть, даже сфотографировал ее забрызганную карточку. Я подумал, что столь бескомпромиссное творение вполне могло бы заинтересовать жюри премии Индржиха Халупецкого, присуждаемой молодым художникам в возрасте до тридцати пяти лет. Ну и, конечно, я не хотел забывать, чем все обычно кончается.

Года через полтора после нашего расставания Нина полетела одна в Рим. К тому моменту она уже перестала со мной чем-либо делиться, поэтому я не знаю, как она там проводила время, но вышло так, что поездка в Рим опять обозначила начало нового этапа. В моем воображении Нина бродила по тем же самым улицам, по которым мы ходили вместе, и переписывала свои впечатления заново. Видимо, для нее было важно, что она все делает одна: что она сама нашла билеты, сама забронировала жилье, что она одна гуляла по римским холмам, одна слушала возгласы торговцев на Кампо-деи-Фиори, одна садилась на церковную скамью, одна пила кофе в неприметных кофейнях, ловя мужские взгляды, в которых интерес смешивался с враждебностью, одна сидела на Испанской лестнице и даже, может быть, подписала в это время пару открыток, одна разглядывала старые плакаты и книги на лотках антикваров, одна наблюдала за прохожими, которые почему-то напоминали ей, кто она есть на самом деле, одна останавливалась перед витринами и даже, может быть, примерила какие-то туфли, одна сидела вечером на подпорной стенке у Колизея или на площади перед Пантеоном, ела мороженое и пускалась в разговоры с любым, кто их заводил. Она делала все это одна и, я знаю, получала — в конечном счете или наконец-то — такое же удовольствие, как и шесть лет назад, когда мы проделывали все это вместе. Так что же важнее? И в чем, собственно, разница?

1. Звездочки

2. Кавычки

4. Другие знаки препинания

5. Смайлики

6. Пробелы между словами ___________________________________________

7. Цифры

8. Волны, сердечки и другие специальные символы

Утилизируйте только незагрязненные знаки, избавленные от значений. СЛОВА И ПРЕДЛОЖЕНИЯ ПО ЭТИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ НЕ ПОДЛЕЖАТ ПЕРЕРАБОТКЕ. Кавычки помещайте парами, цифры сгруппируйте, а пробелы обозначьте символом. Благодарим вас за бережное отношение к окружающей среде. Ваши знаки пригодятся другим пользователям.

Я сижу за старым столом на берегу озера, воды которого плещутся передо мной о каменную кладку. Заходящее солнце спустило на водную гладь широкую веревочную лестницу, сплетенную из света. Из наступающих сумерек исторгнуты лишь белые треугольники парусников, пересекающих озеро. Метрах в двадцати от меня лебедь погрузил шею в воду и выставил кверху взбитое белое ничто, которое образует оставшуюся часть его тела. Крышка стола покоробилась, из-под облупившейся белой краски проступает усталое дерево. Муравьи маршируют между упавшими на стол, намокшими и снова высохшими мелкими цветками каштана, что растет неподалеку. Из-за забора, увитого плющом, раздаются вскрики детей, прыгающих на батуте. На противоположном берегу озера находится место, куда в 1942 году съехались нацисты, чтобы обсудить окончательное решение еврейского вопроса[120]. Я же только что вернулся оттуда, где Генрих фон Клейст и Генриетта Фогель совершили двойное самоубийство: сначала он застрелил ее, а потом без промедления застрелился сам.

С наступлением вечера ветер затихает, и парусников становится меньше. На соседней пристани играет карильон: это тихо звякают, ударяясь о мачты, стальные тросы. Солнце садится, и на западе между горизонтом и сияющей водной гладью не поместится даже взгляд, который мог бы запечатлеть эту сцену. Я откладываю свои записные книжки, в которых я два года делал заметки, снимаю темные очки и закрываю глаза. В это мгновение камера отъезжает назад и в кадр попадает тканевый шезлонг, стоящий слева от меня, под раскидистым деревом. В шезлонге лежит Нина и листает книгу с разноцветным кольцом на переплете: из трех основных цветов возникают все остальные, причем с каждым новым цветом света становится все меньше и, наконец, возникает черный. Нина листает книгу с черным солнцем на переплете, окруженным цветной короной, отрывает глаза от строчек и говорит: «Теперь я понимаю, почему ты был со мной». Естественно, мы тоже давно умерли. Все, что должно произойти, пройдет.

Мы с Ниной не виделись несколько месяцев. Она перестала отвечать на сообщения, не брала трубку и даже на какое-то время заблокировала мой номер. А когда она еще отвечала на мои эсэмэски, то просто желала мне всего хорошего независимо от того, что я ей писал. Я писал, что хотел бы с ней поговорить, а она отвечала — всего, мол, тебе хорошего. Я написал, что мое сердце бьется, как рыба, выброшенная на берег, но в ответ получил пожелание всего хорошего. Потом мы случайно встретились в Праге и три дня кряду пробыли вместе, словно никогда и не расставались. На каникулах мы вдруг решили вдвоем перевалить через главный хребет Есеников, но когда спустя два насыщенных дня, проведенных с рюкзаками за спиной, мы прощались на вокзале в Брунтале, Нина снова только пожелала мне всего хорошего. Она опять перестала брать трубку, а я не спал ночами, потому что внутри у меня все щемило. Потом она сама мне позвонила, и мы договорились, что первые выходные сентября проведем в Палаве.

Нина приехала в Брно еще в пятницу вечером и настояла на том, что будет спать в комнате для гостей. Я ворочался на двуспальной кровати и никак не мог заснуть. Мне казалось странным, что мы с Ниной спим в одной квартире, но в разных комнатах, — такого еще не случалось ни разу.

Но странным было и то, что она вообще очутилась в этой квартире.

Я переехал сюда прямо накануне Рождества. Казалось, совсем недавно я стоял на четвертом этаже и глядел вниз на лестничный изгиб, из-за которого сначала вынырнула широкая спина, а потом и мускулистые, в татуировках, ноги грузчика, который вместе с другим таким же здоровяком тащил наверх пианино, — после того вечера в кофейне я решил его не продавать. Все рождественские каникулы я сверлил стены, вешая книжные полки и картины. Я бродил, как во сне, по своей просторной квартире с высокими потолками, а Нина сопровождала меня повсюду, словно дух. Она решала, на какую стену что нужно повесить, советовала мне, как лучше расставить мебель, за ужином сидела напротив меня на свободном стуле, и даже в Лужанках, куда я выбрался, чтобы намотать несколько кругов, мне не удалось стряхнуть с себя это наваждение. Естественно, и в моих снах она чувствовала себя как дома. Однажды вечером я выпил бокал вина с неким дизайнером одежды, и этого хватило, чтобы ночью Нина разгуливала по моим снам в одном из своих красивейших платьев. В другой раз мне приснилось, что меня пригласили на ее свадьбу, которая игралась на вершине недостроенной вавилонской башни с картины Питера Брейгеля. Жениха не было и в помине, Нина сама произносила свадебный тост, говорила о любви и о жизни, и я отметил про себя, что ей надо было обратиться ко мне — я бы написал эту речь куда лучше; а потом одна из ее престарелых тетушек с лиловыми губами прильнула ко мне и, к моему ужасу, начала страстно целовать меня, заталкивая мне в рот свой разлагающийся язык.

Я решил сходить в туалет и таким образом дать понять Нине, что я еще не сплю, что она может выйти ко мне, если тоже не спит. Сам я не хотел на нее посягать, зная, что еще весной она нашла себе кого-то в Праге… или же кто-то нашел ее.

Другие губы уже несут тепло твоего тела, — поет Иржи Булис[121].

В первые месяцы нового года у меня было такое чувство, что Гефест перековывает мне молотом сердце. Вместо наковальни он клал его, скажем, на какую-нибудь книгу, которую мы с Ниной читали вместе и которую я по неосторожности открыл вновь: едва я успевал прочесть несколько абзацев, как на страницу падала тень — это он нависал надо мной и, широко расставив ноги, с размаху бил молотом, так что страницы покрывались брызгами крови. Или, найдя на дне корзины для грязного белья белый бюстгальтер, забытый Ниной, он швырял мое сердце в мягкую кружевную чашечку, мол, там ему наверняка будет мягко, как на перине, а потом я снова слышал только удары молота, не совпадавшие с ритмом моего пульса.

Нина проявляла рассеянную жалость и вместе с тем становилась все более безжалостной. Она продолжала требовать какой-то извращенной взаимности чувств. Только вот чего ждет тот, кто перестал любить? Разве что одного: что другой тоже перестанет любить, причем желательно бы побыстрее. В этом и должна была состоять наша новая взаимность. Чувствам тех, кто решил расстаться, рекомендуется соблюдать слаженность; примерно как в негласном правиле, что вторая синхронистка в паре должна утонуть, если первую во время выступления хватит инфаркт, — этих козочек похороните вместе, прямо в купальниках и с серебряными коронками на голове, ладненько?

Но чего стоит чувство, которое исчезает в тот же миг, когда становится безответным, спрашивал я себя. Неужели я любил Нину лишь потому, что она любила меня? Неужели для меня, черт возьми, что-то изменилось? Нина, как почти все, кто уходит первым, предложила мне в какой-то момент, чтобы мы остались друзьями. Но при одном обязательном условии: «Только пообещай, что любить меня ты уже не будешь!» С этого момента, будь добр, не переходи черту; тут звучит барабанная дробь расставания. Но принять эти условия для меня означало окончательно капитулировать. Я чувствовал, что между нами уцелело лишь то, что я испытывал по отношению к Нине, и я не собирался так легко этим жертвовать. Иногда мне даже казалось, что теперь мои чувства очистились, стали неразменными, утратили цель.

В общем, утром я пошел будить Нину в комнату для гостей. Поднявшись на несколько ступенек лестницы, приставленной к кровати-чердаку, я увидел помятое Нинино лицо, которое долгие годы было первым, что я видел, проснувшись. Я положил ей руку на волосы, она заворочалась, причмокнула и только потом неохотно открыла глаза, в уголках которых скопились корочки.

— Уже пора? — пробормотала она. Было видно, что ей хочется выпросить еще пару минут под одеялом.

— У нас скоро поезд.

— А куда?

— Ну вот! Мы же едем в Палаву.

Мы позавтракали в поезде, по которому, казалось, из-за каждого дерева пускало стрелы света какое-то племя индейцев, потом быстро пересели на автобус и вышли в деревне Долни-Вестонице. Мы поднимались вверх, к виноградникам, и мне даже пришлось снять футболку: было жарко, как летом, а небо вновь было выкроено из цельного полотна голубого атласа, которое кто-то натянул на раму горизонта. Вокруг нас трещали отпугиватели птиц, и я вдруг понял, что точно такие же звуки я слышал несколько лет назад, когда возил в Палаву бабушку с дедом.

Тогда мы с Ниной только еще начинали встречаться. А теперь нас постигла участь большинства пар, чья любовь выдохлась. В моем мире вина за расставание лежала на Нине, в ее мире — на мне. В моем мире она меня бросила, в ее мире я вынудил ее уйти. В моем мире она не смогла принять то, что я готов был ей дать, в ее мире я не смог отказаться от того, что ей претило. В моем мире она мало делилась тем, что с ней происходит, в ее мире происходило что-то, чем она не могла со мною делиться.

Обернувшись, я заметил у Новомлынского водохранилища то место, где мы припарковались тогда с бабушкой и дедом. Опускался вечер, бабушка с дедом сидели сзади, и я видел в зеркале, что ее лицо еще освещалось низким солнцем, проникавшим сквозь боковое окошко, а его — уже терялось в тени. «Это же наш последний раз», — прошептал дедушка, и у него задрожал подбородок. Бабушка, нащупав рядом с собой его руку, смотрела вместе с ним на торчащие из воды сучья деревьев, на птиц, сердца у которых были, наверное, железными и потому не давали птицам надолго отдалиться от этих намагниченных сучьев, смотрела на закат. Я, вцепившийся в руль, чувствовал, как мое свежевыбритое лицо пощипывает от слез — деталь, с которой у меня навсегда будет связано это воспоминание. Бабушка с дедушкой были правы: больше они эти места не видели.

Неужели то, что называется «отпугиватель», может вызвать целую стаю воспоминаний, подумал я, поднимаясь вместе с Ниной в гору по тропинке между виноградников. Может быть, и у нас с Ниной это сегодня последний раз. Если так, то почему у нас все вышло настолько хуже? Бабушка с дедом прожили вместе всю жизнь, родили троих детей, а те — еще пятерых. Если ненадолго опустить конкретные причины, которые всегда выглядят несколько сомнительно в качестве объяснения, то где же мы совершили ошибку? А может быть, это даже не мы ее совершили. Может быть, мне стоило спросить: «Где произошла ошибка?» Разве мы единственные расстались, хотя у нас было все? Мне вспомнилось, как на соцфаке нам постоянно твердили, что если в городе с населением в десять тысяч человек десять безработных, то дело, вероятно, в их лени. Но вот если безработных тысяча, две тысячи или пять тысяч, причина, скорее всего, в чем-то другом. Похоже, индивидуальный путь теперь редкость даже в любовных отношениях.

Мы добрались до смотровой площадки под вершиной Девина.

— Гляди-ка, — показал я.

В тридцати метрах от нас какой-то парень надевал на себя ремни — на крутом склоне горы была стартовая площадка для парапланеристов. Красный параплан лежал в траве, Икар поправлял стропы перед полетом.

— Тоже хочу когда-нибудь попробовать, — сказала Нина.

Мы устроились на траве и достали перекус. Я как раз подавал Нине глянцевое яблоко, когда Икар тяжело побежал по склону вниз; купол параплана выгнулся позади него дугой и через мгновение поднял его в воздух. Нина вскочила на ноги и подбежала к краю обрыва, чтобы понаблюдать за полетом. Я подошел к ней, и мы вместе смотрели, как красное крыло парит над белыми скалами и спустя несколько минут опускается в сотнях метров от нас на посадочную площадку среди виноградников.

Солнце жарило так, что у настоящего Икара воск на крыльях уже давно бы расплавился. Нина закатала рукава до плеч и завязала футболку узлом на животе. Стадо коз, пасущееся неподалеку, держалось в тени низких деревьев. Пожухлые стебли травы отливали белым золотом.

— Почему мы с тобой опять вместе? — спросил я, когда мы снова двинулись в путь.

— Ты хотел, чтобы я приехала.

— Это понятно, но почему ты приехала? Только потому, что я этого хотел?

— Я тоже этого хотела, — ответила Нина несколько неохотно. — Выпьем в Клентнице лимонаду? В кафе у церкви?

— Но почему?

— Потому, что я хочу пить, — улыбнулась Нина, намекая, что допрос окончен.

Спускаясь по тропинке, я снова погрузился в размышления. Современный Амур вооружен двумя типами стрел. Одни пропитаны ядом любви, другие — противоядием. Вторые идут в ход, когда Амур целится в покинутого влюбленного в надежде пробудить в нем сильное чувство досады, разочарования, горечи и злости. Понятно, что первыми стрелами Амур должен попасть в сердце и поэтому старается не промахнуться, но вот вторым достаточно только задеть эго. По сути, Амур может даже выпустить свою облезлую стрелу наобум, просто в направлении раненого горемыки, а тот уже сам встанет у нее на пути. Штука в том, что противоядие, которым пропитаны вторые стрелы, — это вовсе не лекарство. Я не хотел пропитываться горечью. Я не хотел пропитываться горечью, хотя и знал, что она лучший анальгетик.

Скорее, дело обстояло вот как: когда Нина от меня ушла, я порой думал, что должен уйти вместе с ней. Мне казалось, что если я вынужден похоронить ее внутри себя, то мне нужно похоронить себя самого — или, по крайней мере, ту свою часть, которая жила с Ниной. Я чувствовал, что должен сколотить плот и отправить эти два тела плыть по течению, сокрытому где-то в глубинах души. Однажды днем, ненадолго задремав, я проснулся как будто бы в нескольких десятках сантиметров от своего тела и почувствовал, что могу это сделать — могу привязать себя к плоту и отпустить.

А теперь мы опять шли рядом, причем, как всегда, неосознанно шагая в ногу, и я не знал, то ли это все еще мы, то ли те, кто уже отплыл.

Нина подпрыгнула и прошлась по траве колесом, напомнив мне морскую звезду. Я скинул со спины рюкзак и сделал кривой кувырок.

Морская Звезда и Кривой Кувырок, два главных персонажа в этом акробатическом романсе.

Мы не знали, что в эти выходные в Микулове празднуют день молодого вина. Прежде всего нам хотелось освежиться, и потому мы беззаботно отправились к затопленному известняковому карьеру на окраине города.

Зрелище, представшее перед нашими глазами, просто ошеломляло. Горные склоны были покрыты буйной растительностью, отвесные желто-серые стены карьера спускались к зеленой воде, и в этой большой яйцевидной яме происходило нечто, напоминающее сцену съемок очередного фильма Пазолини: в раскаленном солнцем карьере яблоку было негде упасть, и даже издалека становилось ясно, что вино уже ударило купальщикам в головы. Сотни людей в разноцветных купальниках и плавках стояли на мелководье, словно безымянные статисты на какой-нибудь постмодернистской фреске, некоторые плюхались в воду, другие обнимались и целовались, третьи потягивали из пластиковых бутылок красную кровь земли и белый свет неба. Дети плакали, визжали и кричали от радости, из шатра неслись звуки цимбал, а надо всем этим бог знает почему парил коптер, который, наверное, и впрямь снимал происходящее для частных нужд какого-нибудь нового Пазолини.

Мы благоразумно пробрались на скалистый выступ, где было поменьше народу, и сбросили рюкзаки. Я загородил Нину, чтобы она могла снять футболку и сменить лифчик на верхнюю часть купальника; я стоял к ней вплотную, чтобы никто другой ее не увидел, но сам смотрел на нее до тех пор, пока она не повернулась ко мне спиной, чтобы я завязал ей тесемочки. Погрузившись с шипением в воду, мы попытались заплыть подальше, где было посвободнее. Там мы легли на спину и увидели небо, похожее на лазурную пропасть; желто-серые стенки карьера напоминали мраморное мясо и выглядели настолько жирными, что по ним, казалось, можно было скользнуть вверх. Пальцы наших вытянутых рук соприкоснулись в зеленой воде и передали друг другу отпечатки этого мгновения. Вернувшись на берег, мы обсохли, снова нацепили рюкзаки и еще какое-то время брели по небольшой косе, которая тянулась до середины карьера. Люди со странным блеском в глазах попивали вино, стоя по щиколотки в воде, вокруг плескались и визжали дети, а коренастый мужчина в больших солнцезащитных очках и с длинной бородой, отойдя чуть поодаль, фотографировал происходящее на мобильник. Все было словно бы готово к обряду крещения, во время которого вон тот здоровяк окропит нам голову вином из пластиковой бутылки, а коптер будет взирать на наше обращение, будто глаз Божий.

Но во что мы могли обратиться?

Как там поют «Дафт Панк» в своем мегахите? We’ve come too far to give up who we are[122].

Нина не стала переодевать верх купальника и так и отправилась со мною в город. Вскоре вдоль дороги вместо старых гаражей потянулись винные погреба. Серые камни в стене одного из них кто-то раскрасил зеленым, чтобы получилась тяжелая гроздь винограда. Заглянув в первый попавшийся погребок, мы, наслаждаясь прохладой и непринужденной болтовней, купили полтора литра португизера. По дороге мы передавали пластиковую бутылку из рук в руки, и нам было так хорошо, как не бывало уже давно.

Стояло бабье лето; запасшись вином, мы брели по праздничному городу, и вдруг оказалось, что мы снова идем, приобнявшись.

Неожиданно все опять вернулось на круги своя.

Чуть в стороне от центра мы нашли какой-то итальянский ресторанчик и сели поужинать за маленький столик, нетвердо стоявший на неровной мостовой. Нина пошла в туалет, чтобы переодеть верхнюю часть купальника и вообще привести себя в порядок. Когда она вернулась за стол, наши руки, проскользнув между бокалами вина, нашли друг друга. Я посмотрел Нине в глаза и мысленно спросил: «Чего нам еще не хватает?» Ничего, отвечала она, сейчас ничего. «А в другое время?» — ненадолго потупился я. «А другое время оставим на другой раз», — пожала мне руку Нина.

Столь радостен был блеск ее очей, — пишет Данте[123].

Мы неторопливо ужинали, пока гасло небо и мимо нас проплывали толпы людей. Я чувствовал, что мы просто мужчина и женщина, божьи создания, затерянные где-то на вселенской равнине, — чувство, которое засело во мне с того дня, когда я принял ЛСД. Теперь оно отдавалось в костях черепа гулким эхом — отдавалось достаточно сильно для того, чтобы я помнил: даже сейчас где-то вокруг нас и внутри нас живет Одно-Единственное Единство. Загвоздка, правда, в том, что оно, Нина, разделилось между нами двумя, да и не только между нами двумя, а между всеми, кто вокруг нас болтает, смеется, кричит и ругается, кто как ни в чем не бывало живет своей жизнью. И не только между ними, а между вообще всем на свете, потому что иначе и быть не может. Без единства не существовало бы никакой разности — это осознание я сберег еще со времен краковской «Алхимии».

Я хотел, чтобы Нина тоже это знала. Я прислонился своим лбом к ее лбу — мы раньше так часто делали, когда хотели выразить невыразимое.

Бесконечная Близость и Непреодолимая Граница.

Мы заплатили и ненадолго, только ради того, чтобы ощутить радость от движения в потоке людей, слились с толпой. Впрочем, вскоре выяснилось, что в праздник вход на площадь платный, так что мы со своей наполовину опустевшей бутылкой решили отправиться на холм Сваты-Копечек. Мы петляли в сумерках по тропе паломников, на которой стояния крестного пути были отмечены горящими свечами, и потягивали вино, словно кровь Христову.

Микулов вместе со своими огнями и голосами неожиданно оказался внизу, под нами. Вдалеке виднелся освещенный замок, а на самом заднем плане этой ведуты солнце, уже скрывшееся за горизонтом, наложило напоследок несколько быстрых, размытых фиолетово-розовых мазков.

Мы немного побродили по вершине холма, а потом присели на скамейку за часовней Святого Себастьяна. Когда стемнело, Нина, положив голову мне на колени, принялась сообщать о появлении на небе очередных звезд, а также спутников и самолетов.

— Ты все еще думаешь, что умрешь молодой, как ты всегда говорила? — спросил я, гладя ее по волосам.

— Я уже не так уверена, — ответила она. — А что?

— Так, ничего. Вина хочешь?

— В смысле, что теперь почему бы и нет, раз мы разошлись?

— Что-то в этом есть, — улыбнулся я. — Если бы ты умерла, мне было бы легче, чем сейчас. У меня бы просто остались приятные воспоминания, политые горьким шоколадом.

— Ну ты и эгоист. То есть для тебя было бы лучше, чтобы я умерла вместо того, чтобы бросать тебя?

— Ну да. Но я не говорил «лучше», я сказал, что мне было бы легче.

Нина глотнула вина и заявила:

— Я все равно не знаю, что об этом думать.

— Я тоже. Так и так — маленькая смерть.

— Маленькой смертью называют оргазм.

— Не флиртуй, — предупредил я.

— А я и не флиртую.

— Я знаю, — проговорил я разочарованно.

Какое-то время мы просто смотрели вдаль, я — на огни где-то в Австрии, а Нина — на огни на небе. Но мои слова, видимо, никак не шли у нее из головы, потому что она сказала:

— Нет, серьезно: если бы тебе пришлось выбирать — брошу я тебя или умру, — ты бы что выбрал?

— И кто меня за язык тянул. Естественно, я бы оставил тебя жить… скрепя сердце.

— Скрепя сердце? Разве ты не желал бы мне счастья?

— Чтобы ты нашла кого-то, с кем будешь счастливее, чем со мной? — уточнил я, и мои пальцы замерли в ее волосах.

Нина молчала, наверное, не зная, что на это ответить. Я глотнул вина, и мне вдруг вспомнилось, как мы с Ниной в последний раз занимались любовью. Это было в ее очередной пражской квартире, где сама она почти не бывала, в той части Праги, которая с ней никак не вязалась. На нашей лестничной площадке кто-то полночи колотил в дверь, осыпая бранью того, кто находился за нею. Мне казалось, что мы имитируем самих себя, подзабыв, однако, некоторые детали. Нина словно бы предлагала мне выдержки из своего тела на случай, если я захочу их процитировать.

— А я вот желаю тебе, чтобы ты был с кем-то счастлив, — сказала Нина.

— Вообще-то это ты меня бросила, так что это не считается.

— Ты думаешь, мне было легко? — спросила Нина, запрокинув голову для того, чтобы посмотреть мне в глаза (скорее, впрочем, в ноздри). — Думаешь, только тебе было больно? У меня тоже весь мир рухнул. Думаешь, так просто было тебя бросить?

— Ну, видимо, проще, чем оставаться со мной.

— Наоборот.

— Серьезно?

— Серьезно. Но лучше давай закроем тему, или я снова разозлюсь.

Я уже тоже начал закипать, поэтому предпочел встать и потянуться.

— Пойдем назад?

— А у нас поезд только в двенадцать?

Я достал мобильник — была половина одиннадцатого.

— Кажется, других вариантов нет.

— Тогда давай, если ты не против, побудем тут еще немного.

Нина достала из рюкзака футболку с длинным рукавом, надела ее и снова легла ко мне на колени.

— Когда мы с тобой познакомились, я безгранично тобой восхищалась, — начала она. — Ты знал? Чем я только в тебе не восхищалась. Тем, как ты умеешь воспринимать мир, какой ты образованный, тонкий и честный, я восхищалась даже твоей эгоцентричностью. Мне казалось, что ты все вокруг воспринимаешь как-то иначе. Я радовалась, что ты привел меня туда, где я никогда не была и куда без тебя не попала бы. Первые полгода я ужасно страдала, мне хотелось быть с тобой постоянно. И тогда же я стала подстраиваться под тебя — довольно сильно по моим меркам. Я притихла и отошла в тень. Ты не любил, когда вечерами я тусовалась с людьми, которых ты не знал и, в общем-то, не хотел знать, тебе не нравилось, когда я выражалась или одевалась, как подросток. Ты показал мне, как это — быть женщиной. И я этому радовалась, радовалась по-настоящему. Рядом с тобой я повзрослела и теперь понимаю, что не будь тебя, я была бы сейчас попроще.

— А что потом? — я буквально вцепился широко расставленными пальцами в Нинину голову.

— А потом было уже сложнее. Меня ждало разочарование. Я немного протрезвела, когда осознала, насколько мы с тобой друг от друга отличаемся. А еще я поняла, что раз ты сосредоточен на себе, в твоем мире никто другой не может тебя вдохновлять, для него просто не остается места. Иногда ты держался со мной как учитель, а не как партнер. Я чувствовала, что не могу на тебя никак повлиять, не могу тебя ничем заинтересовать. Мне казалось, что из наших отношений исчезает равновесие и…

— Как ты можешь говорить, что тебе нечем было меня заинтересовать? — перебил я ее. — Когда мы познакомились, мне уже стукнуло тридцать. Я больше не искал в других вдохновения, как двадцатилетний.

— А что ты искал?

— Не знаю, Нина. То же, что и все. Искал кого-то, кого буду любить. А у тебя над головой сияла золотая корона, но кажется, ты в это так и не поверила. Тебе постоянно требовались какие-то разумные доводы — почему я хочу быть с тобой, почему выбрал именно тебя и чем ты лучше остальных… но, по-моему, это так не работает.

— А потом меня ждали новые разочарования, — помолчав, продолжила Нина, и я вдруг понял, что ей уже хочется не столько поговорить, сколько просто изложить свою версию. — У меня никак не укладывалось в голове, почему ты не можешь отказаться от одной-единственной привычки, которая меня по-настоящему раздражала. Ты говорил, что она раздражает и тебя самого, но так ничего и не изменил. Тогда я в первый раз почувствовала, что не испытываю к тебе уважения. Думаю, ты тоже это почувствовал и потому страшно разозлился. У тебя начались эти твои приступы. А я очутилась в безвыходном положении. Мне не нравилось, как ты себя ведешь. Мне вдруг стало казаться, что передо мной не мужчина, а маленький мальчик. Прости, что я тебе об этом говорю, но мне правда так казалось. Рядом с тобой я стала женщиной, но одновременно я чувствовала, что ты рядом со мной становишься иногда маленьким мальчиком. Сначала я думала, что это моя вина, что я тебя мало вдохновляю, но потом я начала от всего этого уставать. Так или иначе, но именно тогда, по моим ощущениям, сгнило то, из чего выросли наши отношения. Дальше я уже не хочу вдаваться в подробности. Мы расстались, потом сошлись, и казалось даже, что у нас все опять, как раньше. Мы делали все возможное, но сердцевина уже прогнила. От косточки уже мало что осталось. При следующем нашем расставании я подумала, что нам пора прекратить мучить друг друга.

— А как так получилось, что во мне эта косточка не прогнила?

— Не знаю. Может быть, ты не так сильно во мне разочаровался?

— Все и правда настолько элементарно? А что если я просто больше тебе прощал? Что если старался ни на чем надолго не застревать, зная, что по-настоящему важно другое?

— Вот теперь ты опять говоришь, как учитель.

— А что еще мне остается? Я, хоть убей, не верю, что пары разваливаются из-за порнографии, измены или алкоголизма. Пары разваливаются, когда один перестает любить другого, и точка. А все остальное может сыграть роль, но может и не сыграть. Если как следует заглянуть внутрь себя…

— Вот я и заглянула, — нетерпеливо перебила меня Нина. — И не нашла там достаточно вескую причину, чтобы нам и дальше оставаться вместе. Прости, что я это говорю, но так оно и есть. Ты не думай — я заглядывала внутрь себя!

Нам уже было пора. «Почему мы вместе?» — задавался я вопросом, пока мы спускались вниз по крестному пути, в направлении, обратном евангельскому. Что касается меня, то я любил Нину за то, в чем не было никакой ее заслуги: за красоту, за внутреннее сияние, за тот необъяснимый факт, что каждое утро это была та самая Нина. Все прочее, на что она сама делала ставку, мне казалось случайным и условным — я знал, что все это легко может измениться. Но нет, это ее не устраивало, это ей было непонятно, я не вписывался в ее картину мира. Как и большинство людей, она хотела, чтобы ее любили за то, какая она есть, потому что для нее это было важнее всего. Но я так и не научился любить ее качества, хотя, конечно, мог при случае показать, что я их ценю, и, наверное, мне стоило делать это почаще. Где-то глубоко внутри я знал, что любить можно только то, что таит в себе — и одновременно дарит — завершенность. Нина отвечала всем моим пылким чаяниям красоты, страсти и радости и умела сфокусировать настоящий момент так, как лупа фокусирует лучи солнца. Но я смутно догадывался, что ради истинного освобождения от этих чаяний мне — по каким-то странным, трудно постижимым причинам — все равно следует идти к их истокам, а не туда, куда они направлены. Скорее всего именно поэтому я умел любить в Нине только то, что мне время от времени вроде бы удавалось разглядеть за ее внешностью, качествами и талантами: звонкие и сверкающие струи фонтана, в центре которого бил родник жизни. Она была живой — разве можно сказать иначе? Вслед за кем угодно она могла повторить: «Я есмь путь и истина и жизнь». Что значат по сравнению с этим наши таланты и качества?

Мы шли слишком медленно. Поезд отправлялся примерно через пятнадцать минут, а до вокзала оставалось еще почти три километра. Мы пустились бегом, и, когда проносились через веселящийся ночной город, одурманенные вином кучки людей окликали нас — торопиться, мол, некуда. Я знал, что они правы, что лучше всего остановиться, опереться руками о колени и отдышаться. Мы с Ниной могли бы вернуться на Сваты-Копечек, заняться любовью наверху, под звездами, и после этого уже ни разу в жизни друг друга не видеть — или, наоборот, ни разу в жизни друг без друга не засыпать. Обе эти возможности как будто бы снова открылись на мгновение, но потом мимо нас проехал фургон с переполошенной домашней птицей, и этот момент улетучился.

Когда мы, разгоряченные бегом, домчались до вокзала, где стоял единственный освещенный поезд, как раз пробила полночь. Мы заскочили в дверь и неожиданно очутились в самом развеселом вагоне на свете. Он был битком набит людьми, возвращавшимися с праздника. Казалось, перед нами очередная сцена из фильма Пазолини, съемки которого велись сегодня в известняковом карьере. Наготы поубавилось, но зато добавилось пения и всеобщего радушия: все говорили со всеми, передавая из рук в руки бутылки с остатками вина и бурчака[124]. Вскоре поезд дернулся и двинулся с места. Женщины сидели на коленях у мужчин, обнимая их за шею; кто-то пустился в пляс, кто-то высунулся из окна, ловя ночную прохладу и пытаясь завязать разговор с теми, кто торчал из соседних окон. Это был сумасшедший поезд, и «Чешские железные дороги» как будто специально подобрали для него проводника: едва мы тронулись, как по вагону стал протискиваться вперед служащий с трехцветными волосами, которого Нина сразу же окрестила «попугаем».

Вино в крови и бег по ночному городу таки сделали свое дело. Мы чувствовали себя усталыми и при этом бодрыми. То, о чем мы говорили на холме, под звездами, будто бы совершенно улетучилось из нашей памяти. Нам удалось найти два свободных места в сидячем вагоне, и Нина посреди всего этого балагана потребовала, чтобы я давал ей задания на пантомиму.

— Покажи мне, что чувствует белка, когда у нее украли последний орешек, — сказал я.

Нина положила лапки под глаза и, к удивлению сидящей напротив пары, начала оттягивать кожу вниз.

— Покажи мне, что делает ангел, когда не хочет, чтобы другие услышали, как у него выходят газы.

Трудно сказать, что это было, но, кажется, Нина пыталась изобразить, как ангел кончиком крыла деликатно прикрывает зад.

Третье, самое сложное задание я придумать не успел, потому что Нина задремала у меня на плече.

Заснула не только она. Поезд проезжал мимо темных деревенских станций и постепенно затихал. Пассажиры выходили на полустанках, а те, что ехали дальше, засыпали друг на друге в неправдоподобных позах, так что казалось, будто это поезд-призрак, полный мертвецов.

Когда мы во втором часу ночи добрались до Брно, проводнику-попугаю пришлось будить и нас.

Мы прогулялись еще немного по ночному городу и наконец оказались дома. Вместе почистили зубы перед длинным зеркалом в ванной, а потом Нина направилась в комнату для гостей.

— Сегодня мы будем спать вместе, — заявил я.

— Как это?

— А вот так, — ответил я и потащил ее в спальню.

— Мне еще надо в туалет.

Я дождался, когда она выйдет, и тут же схватил ее в охапку.

— Я руки не помыла, — пискнула она, но я не собирался отпускать ее в ванную.

Через темную гостиную, где стояло черное пианино, я пронес ее в спальню и уложил в постель, как в роман, раскрытый на последней странице. Поцеловал ее в лоб, и мы, притулившись друг к другу, погрузились куда-то глубоко между строк, каждый в свой собственный сон.

Или жизнь, или литература — никаких других возможностей у нас не было, Нина.

Эта книга возникла при поддержке Министерства культуры Чешской Республики, а ее завершению поспособствовал Чешский литературный центр и Литературный коллоквиум в Берлине.

За помощь при работе над рукописью я благодарен Мирославу Балаштику, Ондржею Незбеде, Еве Рысовой, Роману Чербаку, Терезе Чеховой и — не в последнюю очередь, хотя и последней в алфавитном порядке — Яне Шрамковой.

Герман Брох здесь цитируется в переводе Рио Прайснера, Альбер Камю в переводах Власты Дуфковой («Записные книжки») и Катержины Лукешовой («Бунтующий человек»), Леонард Коэн в переводе Павла Шрута, Михай Чиксентмихайи в переводе Евы Хаусеровой, Рэймонд Чандлер в переводе Google Translator, Лоренс Даррелл в переводе Владимира Медека, Жак Превер в переводе Петра Скарланта и Райнер Мария Рильке в переводе Индржиха Покорного; автор в редких случаях вносил в перевод незначительные изменения, учитывая контекст, в котором фигурирует цитата.

Иностранные женские фамилии даются здесь в исходном написании — по желанию автора и вопреки устоявшейся практике издательства «Гость».

Плейлист с музыкой, которая звучит в этой книге, доступен на YouTube и Spotify под названием Možnosti milostného románu.

Эта книга писалась с октября 2017 по май 2019 года в Брно, Поличке и Ванзе.

Эта книга, так же, как и чешское издание романа, возникла при поддержке Министерства культуры Чешской Республики.

За помощь при подготовке к переводу и работе над ним я благодарна Александру Агапову, Александру Кононову, Виктору Сонькину, Дане Блатной, Дмитрию Волчеку, Инне Безруковой, Кристине Сровналовой, Наталье Исаевой, Полине Козеренко и — далеко не в последнюю очередь, хотя и последнему в алфавитном порядке — Яну Немецу.

Герман Брох цитируется по-русски в переводе Николая Кушнира, Альбер Камю в переводах Ольги Гринберг и Веры Мильчиной («Записные книжки»), а также Юрия Стефанова и Юрия Денисова («Бунтующий человек»), Мишель Фуко в переводе М. Б. Раковой и А. Ю. Серебрянниковой, Сьюзен Зонтаг в переводе Бориса Дубина, Ролан Барт в переводе Сергея Зенкина, Симона Вейль в переводе Натальи Ликвинцевой, Михай Чиксентмихайи в переводе Елены Перовой, Фернандо Пессоа в переводе Александра Дунаева, Рэймонд Чандлер в переводе Google Translator, Лоренс Даррелл в переводе Вадима Михайлина, Жак Превер в переводе Михаила Кудинова, Райнер Мария Рильке в переводе Владимира Летучего. Вслед за оригиналом цитаты в редких случаях приводились с купюрами. Новостные заметки, цитируемые в романе, действительно были опубликованы на сайтах iDnes.cz и Novinky.cz, но автор внес в эти тексты незначительные изменения.

Отдельные названия литературных произведений, музыкальных сочинений и фильмов даются здесь в исходном написании — с учетом некоторой непоследовательности в оригинальном тексте.

Доска с изображениями мест и предметов, упомянутых в этой книге, доступна на Pinterest под названием «Возможности любовного романа».

Переводчики прозаических и поэтических текстов указаны в конце книги. Там же читатель найдет примечания к местам, отмеченным сносками. — Прим. редактора.

…на улице Радлас, в так называемом «брненском Бронксе». — «Бронксом» жители Брно называют район на северо-востоке от центра города между улицами Цейл и Французская, где во второй половине XX века возникло цыганское гетто.

Ян Балабан (1961–2010) — чешский прозаик, автор экзистенциальных рассказов и двух романов, почти всю жизнь проживший в городе Острава.

…изредка у нас объявлялся русский режиссер, настоящий богатырь, который всю жизнь разъезжал между Москвой и Петербургом, а теперь, прямо как Наполеон на Эльбу, оказался временно сослан в Брно. — По всей видимости, речь идет о Сергее Федотове (род. 1961), с 1998 года регулярно приезжавшем в Чехию как приглашенный режиссер и преподававшем на театральных факультетах в Праге и Брно. В 2003 году Федотов поставил «Идиота» Достоевского на сцене остравского Театра имени Петра Безруча (Люция Жачкова, сыгравшая в этом спектакле Настасью Филипповну, была удостоена престижной театральной премии Альфреда Радока в номинации «Талант года»). Федотов, очевидно, стал прототипом еще одного литературного героя: в рассказе «Русский человек» (Ruský člověk) из дебютного прозаического сборника Яна Немеца «Этюд в четыре руки» (Hra pro čtyři ruce) тоже появляется русский театральный режиссер (на этот раз названный по имени — Сергей), который ставит со студентами «Идиота».

Известно только, что толщиной она была чуть меньше четырех сантиметров, значит, если плотность бумаги составляла стандартные 80 г/м², то в книге было около четырехсот страниц. — Толщина листа офсетной бумаги плотностью 80 г/м² составляет 0,1–0,11 мм, значит, в книге, по всей видимости, было чуть меньше четырехсот листов, то есть семьсот-восемьсот страниц, а не четыреста, как предполагает автор.

…мой сборник рассказов «Этюд в четыре руки» был недавно номинирован на премию Иржи Ортена. — Литературная премия Иржи Ортена вручается в Чехии авторам моложе тридцати лет.

…чудо в оломоуцкой церкви лежит на совести русского танка. — На территории Оломоуца с 1968 по 1991 год располагались части советской Центральной группы войск. Видимо, поэтому в одном из студенческих рассказов фигурирует «русский танк».

…рассказ Pyrhula pyrhula. — Pyrrhula pyrrhula — латинское название снегиря обыкновенного, но у Балабана оно пишется с одной r.

Петр Грушка (род. 1964) — остравский поэт, близкий друг Яна Балабана, редактор его посмертного собрания сочинений, выпущенного издательством «Гость» (Host).

…сообщил присутствующим, что вот мы и здесь. — Петр Грушка в своей траурной речи намекает на название сборника рассказов Яна Балабана «Вот и мы» (Jsme tady).

Пепа Клич (полное имя — Йозеф Клич, род. 1976) — чешский виолончелист, концертмейстер Национального театра в Брно, композитор, сотрудничавший с чешским музыкальным андеграундом.

Прохожие пересекают площадь в разных направлениях… — Имеется в виду площадь Свободы в центре Брно.

Магор (настоящее имя — Иван Мартин Ироус, 1944–2011) — поэт, лидер чешского андеграунда, художественный руководитель рок-группы Plastic People of the Universe. В усадьбе Магора, расположенной в деревне Простршедни-Выдржи на юге Чехии, до 2005 года проходил ежегодный андеграундный фестиваль «Выдржи Магора» (Magorovo Vydří), куда, очевидно, и ездил друг Яна Роман (см. с. 44).

«Месяц авторских чтений» — литературный фестиваль, проходящий ежегодно в течение месяца, с 1 по 31 июля, и организуемый издательством «Ветряные мельницы» (Větrné mlýny). С 2005 года фестиваль проводится в брненском театре «Гусь на поводке» (Husa na provázku), позднее к проекту подключились другие города Центральной и Восточной Европы (Острава, Вроцлав, Кошице, Львов). Первые главы романа относятся к 2010 году, поэтому главный герой после выступления на фестивале в Брно отправляется еще и в Остраву.

…во двор, на так называемую Елизаветинскую сцену. — Елизаветинская сцена (Alžbětinská scéna) — пространство между старым зданием театра «Гусь на поводке» и зданием Новой сцены, с трех сторон окруженнное галереями и напоминающее театр шекспировской эпохи. Летом на Елизаветинской сцене проводятся концерты и ставятся спектакли, а в дни, когда представлений нет, там работает кофейня.

…мы с Ниной проигнорировали этот ритуал… — Ян имеет в виду, что они с Ниной перешли на «ты», никак не обозначив этот переход. Согласно этикету, они должны были, пожав друг другу руки, сказать «Привет» и назвать свое имя (в форме, предпочтительной для обращения) — так, как это сделали Итка и Алена. Или хотя бы просто предложить друг другу перейти на «ты» и пожать руки — так, как это сделали позднее Нина и Иван

Крховский, И. Г. (настоящее имя — Иржи Гасек, род. 1960) — чешский поэт, дебютировавший в конце 1970-х, чьи стихи и тексты песен распространялись поначалу в самиздате. Живет на два города (в Праге и Брно).

…где находилась пивная «У Путника»… — «Путник» (Poutník) — марка непастеризованного пива, производимого в городе Пелгржимов на юге Чехии. Именно это пиво разливают в пивной «У Путника».

48 А я-то надеялась выпить в Брно хорошего вина… — Брно — столица Южноморавского края, именно в этом регионе расположено большинство чешских виноградников и, соответственно, виноделен.

…птицы распушают свои разноцветные перья или собирают по всей округе кусочки фольги… — Здесь автор, по-видимому, опирается на материал статьи «7 причудливых брачных ритуалов из мира животных», опубликованной на чешской версии сайта National Geographic. В статье говорится о том, что самец атласного шашлычника для привлечения самки собирает в гнезде мелкие предметы — кусочки фольги, панцири улиток, пластиковые крышки.

Люблю функционализм… — Брно считается центром чешского функционализма. После распада Австро-Венгрии и возникновения самостоятельной Чехословакии в 1918 году Брно стал вторым по величине городом в стране и сюда хлынул поток инвестиций. В городе развернулось масштабное строительство, причем архитекторы и заказчики ориентировались на популярный тогда в Европе функционализм. Самое знаменитое здание города, построенное в этом стиле, — вилла Тугендхат, названная так по фамилии ее владельцев Фрица и Герты Тугендхат и внесенная в список Всемирного наследия ЮНЕСКО (см. также стр. 98).

…твой папа тоже писатель. — Отец Яна Немеца, Людвик Немец (род. 1957) — поэт, прозаик, к середине 1990-х опубликовавший один роман и два сборника рассказов (в том числе «Гид по темноте и сквозняку», Průvodce povětřím a tmou). Следующий прозаический сборник («Любовь на чужой могиле», Láska na cizím hrobě) действительно вышел у него после длительного перерыва, в 2013 году, и был номинирован на чешскую литературную премию Magnesia Litera.

Скорее всего, около двадцати, раз она только что закончила первый курс. — В Чехии, как и во многих европейских странах, среднее образование для желающих поступить в университет длится 13 лет. Таким образом, абитуриентам университетов, как правило, не меньше 19 лет.

«Респект» (Respekt) — один из наиболее престижных чешских общественно-политических журналов, определяющий себя как «либеральное, критическое средство массовой информации, которое верит в свободу человеческого духа и необходимость сомневаться на пути к ее повседневной реализации».

…как выглядел бы мой рассказ, если бы его написал:

а) Милан Кундера,

б) Михал Вивег.

Завсегдатай фестиваля неслучайно называет именно эти два имени. Милан Кундера и Михал Вивег, пожалуй, самые успешные чешские писатели из ныне живущих, известные не только в Чехии, но и за рубежом.

…солистка из «Будуара пожилой дамы»… — «Будуар пожилой дамы» (Budoár staré dámy) — музыкальная группа из Брно, существующая с 1998 года и продолжающая традицию чешской альтернативной музыки первой половины 1980-х. Именно поэтому солистку группы Марту и ее мужа Томми в одном из разговоров называют «брненскими альтернативщиками» (см. стр. 170).

«Любовь подобна вечерней звезде». — Чешский хит конца 1970-х, написанный на стихи Вацлава Грабье «Вариация на тему Ренессанса» (Variace na renesanční téma). Песня приобрела популярность в исполнении Владимира Мишика.

А потом с юга пришли венгры, с севера — поляки, с востока — русские. — Имеются в виду события 1968 года, когда в Чехословакию были введены войска Варшавского договора.

Наверное, та самая «палава»… — Палава — это не только название заповедника в Южной Моравии и входящей в него возвышенности, но и название сорта винограда (полученного скрещиванием сортов «гевюрцтраминер» и «мюллер-тургау»), из которого производят сладкие и полусладкие белые вина.

…именно здесь итальянская полиция разгоняла сквот мигрантов, где за пять лет перебывало пять тысяч человек. — Итальянское агентство ANSA приводит другие цифры: по его данным, в разогнанном сквоте за четыре года перебывало примерно четыреста беженцев из Эритреи. Сквот на площади Независимости в Риме разогнали в августе 2017 года.

Джованни Тедеско — Ян Немец (ит.)

Незасчитанная попытка невинности. — Название этой главы содержит отсылку к эссе французского писателя Паскаля Брюкнера «Попытка невинности» (La Tentation de l’innocence; 1995), за которое он был удостоен литературной Премии Медичи.

…соответствовать журналистскому клише и выглядеть, как ганацкая столица… — Гана (Haná) — этнографический регион в Центральной Моравии, охватывающий большую часть Оломоуцкого края.

Но у Шопенгауэра есть симпатичная книга о писательстве… — Имеется в виду книга «О писательстве и о слоге» (вышла по-русски в переводе Дмитрия Цертелева).

…сразу же перескочила на «Дневник» Юрачека. — Павел Юрачек (1935–1989) — чешский кинорежиссер («Кариатида», «Каждый молодой человек», «Дело для начинающего палача»), сценарист и прозаик, представитель чехословацкой новой волны. Дневниковые записи Юрачека, относящиеся к 1959–1974 годам, были впервые изданы в виде книги в 2003 году.

…на разных региональных конкурсах вроде «Мельницкого Пегаса» или «Сейфертовских Кралуп». — «Мельницкий Пегас» — поэтический конкурс, проходящий в городе Мельник. Фестиваль поэзии и декламации «Сейфертовские Кралупы» назван так в честь чешского поэта, лауреата Нобелевской премии по литературе Ярослава Сейферта и проводится в городке Кралупы-над-Влтавой, где Сейферт часто бывал и где находится его могила.

…и смотрели чемпионат Европы по футболу. — Описываемый матч между Чехией и Нидерландами состоялся 19 июня 2004 года. Сборная Чехии и сборная Нидерландов поделили в финальном турнире чемпионата третье место.

Собственно, об этом моя первая книжка… — Ян Немец действительно дебютировал как поэт. Его первый (и единственный) сборник стихов «Первая жизнь» (První život) был опубликован в 2007 году.

…поесть жареных оломоуцких сырков. — Оломоуцкие сырки (olomoucké syrečky, olomoucké tvarůžky) — выдержанный мягкий сыр желтоватого цвета с характерным резким запахом, производимый в окрестностях Оломоуца.

…позади — домик Иржи Волькера… — Поэт Иржи Волькер (1900–1924), будучи ребенком, проводил лето у своей бабушки, жившей на холме Сваты-Копечек. Дому, где гостил Волькер, в тридцатых годах был присвоен статус памятника культуры, и теперь его называют «домом Иржи Волькера».

…первая строфа знаменитой баллады Китса La Belle Dame sans Merci… — Начало баллады Джона Китса «Безжалостная красавица» цитируется в переводе Вильгельма Левика.

Она никогда не собирала цветные крючочки… — В 1970-х годах в Чехословакии начали производить шторы из разноцветных пластиковых крючков. Хотя это нововведение не прижилось, в 1980-х годах крючки стали популярным среди детей предметом коллекционирования, они использовались в детских играх и превратились в своего рода средство платежа.

…не смотрела по телевизору «Вегу» и «Магион», зато сразу подсела на канал «Нова»… — «Вега» и «Магион» — детские телепередачи, которые транслировались на Чехословацком и Чешском телевидении с конца 1980-х до середины 1990-х годов. «Нова», первый частный широковещательный телеканал в Чехии, начал свое вещание в 1994 году.

…пишет Владимир Голан в «Тоскане» — Имеется в виду поэма «Тоскана» (Toskána), которую Владимир Голан написал в 1956–1963 годах по воспоминаниям о своей поездке в Тоскану, совершенной несколькими десятилетиями раньше, в 1929 году. По сюжету поэмы, главный герой, пражский поэт, получает письмо от некоей Горданы, вызывающей его в Венецию. Оказавшись в Венеции, он узнает, что свидание переносится во Флоренцию, далее — в Сиену, Сан-Джиминьяно и, наконец, в Вольтерру. Так и не встретившись с Горданой, поэт возвращается в Прагу через «Моцартсбург» (имеется в виду, конечно, Зальцбург), где неожиданно возле детской площадки замечает свою возлюбленную. Но на самом деле за обликом Горданы скрывается Смерть.

…надписи, которую заметил Камю на одной из пизанских стен: Alberto fa l’amore con mia sorella. — …«Альберто занимается любовью с моей сестрой» (ит.). Камю пишет в эссе «Пустыня»: «И при определенной температуре жизни смешавшиеся душа и кровь умело живут на противоречиях, одинаково безразличные к долгу и к вере. И я уже не удивляюсь, что на одной из стен Пизы чья-то веселая рука так обобщила своеобразное понимание чести: Alberto fa l’amore con mia sorella» (перевод Д. Вальяно, Л. Григорьян).

Шем — свиток с записанным на нем именем Бога, который, по легенде, рабби Лёв вложил в уста Голему и тем самым оживил его глиняное тело.

Следует отметить, что эту аллегорию женской эротики… — Весь абзац — парафраза фрагмента из книги Томаса Мура «Душа секса».

…если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть — бесконечным. — Цитата из поэмы Уильяма Блейка «Бракосочетание Рая и Ада», которая послужила эпиграфом к эссе Олдоса Хаксли «Двери восприятия» (перевод Максима Немцова).

…пересказывать ей рассказ Фланнери О’Коннор… — Имеется в виду рассказ «Спина Паркера» из сборника «На вершине все тропы сходятся» (по-русски вышел в переводе Леонида Мотылева).

…местная сине-оранжевая коалиция… — Речь идет о коалиции правоцентристской Гражданской демократической партии (ODS) и левоцентристской Чешской социал-демократической партии (ČSSD), возникшей по результатам муниципальных выборов в октябре 2010 года.

…за домами на противоположной стороне улицы открывался вид на Лужанки и Черна-Поле… — Черна-Поле — район Брно, расположенный к северу от центра города; на его территории находится парк Лужанки и вилла Тугендхат. Считается одним из наиболее престижных районов для проживания.

Мне вспомнился рассказ Иржи Кратохвила, где действие происходит на крышах Брно. — Имеется в виду рассказ знаменитого брненского прозаика Иржи Кратохвила (род. 1940) Via mala Brunensis («Плохая улица в Брно» [лат.]) из сборника «Брненские рассказы» (Brněnské povídky).

…пожаловалась мне на Челаковского. Я попытался вспомнить, что именно написал Челаковский, но, кажется, перепутал его с Палацким. — Поэт Франтишек Ладислав Челаковский (1799–1852) и его тезка, историк и писатель Франтишек Палацкий (1798–1876) — видные деятели чешского национального возрождения.

Может, нам все-таки надо проявить уважение если уж не к его возрасту, то хотя бы к фамилии? — Прилагательное chatrný в переводе с чешского означает «хилый, дряхлый».

В конце 1968-го они поспорили в «Литерарних новинах» о чешской судьбе. — В последние дни 1968 года, после разгрома Пражской весны, Кундера опубликовал эссе «Чешская судьба» (Český osud) на страницах газеты Literární noviny. Основной его тезис состоял в том, что советская оккупация, потрясшая чешское общество, на самом деле исторически предопределена: судьба чешского народа заключается в ненасильственном сопротивлении внешним силам и борьбе за сохранение собственной идентичности и культуры. Для Кундеры Пражская весна — это уникальный эксперимент, благодаря которому чехи и словаки «адресовали свой вызов миру».

Гавел отреагировал на это резкой статьей, где писал, что не существует никакой «чешской судьбы», что это абстракция, а Пражская весна — всего лишь попытка вернуться к «норме». Кундера ответил Гавелу статьей «Радикализм и эксгибиционизм» (Radikalismus a exhibicionismus), но очередного гавеловского ответа уже не последовало.

…довольно уместно декламировал: The beauty, tender glow extinguished, the sky dull from a breeze… — Красота и мягкий блеск исчезли, ветер пригнал облака… (англ.)

…на ней черное белье, подвязки и парик, который я раздобыл у вьетнамцев… — Вьетнамская диаспора — одна из самых многочисленных диаспор в Чехии (после словацкой и украинской). Обычно ее представители держат мелкие продуктовые магазины или рестораны быстрого питания, делают маникюр либо торгуют на рынках.

I hear his voice and things get wet. — Я слышу его голос и становлюсь влажной (англ.)

…а в субботу на Фестивале Конрада дискуссия с каким-то венгром на тему «Меланхолия в Центральной Европе». — Фестиваль Конрада — крупнейший литературный фестиваль в Центральной Европе, который проводится в Кракове с 2009 года и куда приезжают литературные звезды со всего мира.

Я был похож на чехословацкого гимнаста: белая майка, синие трусы, красные носки. — Белый, красный и синий — цвета чехословацкого, а позднее — чешского (и словацкого) флага.

…двигались, почти как призраки, рабочие со всевозможными инструментами и приспособлениями — словно фигурки астрономических часов эпохи соцреализма. — Здесь явно подразумеваются астрономические часы на башне городской ратуши в Оломоуце. В отличие от пражских астрономических часов, они были переделаны в духе соцреализма. После 1955 года фигурки святых на этих астрономических часах сменились фигурками рабочих, крестьян, спортсменов и женщины с ребенком, а вместо фресок появились мозаики, в частности, с изображениями рабочего и химика.

Она уже выпустила одну монографию, о Даниеле Годровой… — Даниела Годрова (род. 1946) — чешская писательница, которую принято считать представительницей постмодернизма в литературе.

Еще до Первой мировой у нее в Праге был салон, куда якобы ходили Вилем Мрштик и Франтишек Ксавер Шалда. — Вилем Мрштик (1863–1912) и Франтишек Ксавер Шалда (1867–1937) — чешские писатели и литературные критики, подписавшие «Манифест чешского модернизма» (Manifest české moderny, 1895), который дистанцировался от реализма и провозглашал «индивидуализм в литературе».

Открыл в «Сезнаме» спортивные новости… — «Сезнам» (Seznam) — чешский интернет-портал, аналогичный российскому «Яндексу».

На пресловутый дух романа роутер действует не как передатчик, а как вполне надежная глушилка. — Выражение «дух романа» здесь использовано иронически, но Милан Кундера (в своем сборнике эссе «Искусство романа») рассуждает о духе романа вполне серьезно: «Тоталитарная Истина исключает относительность, сомнение, вопрос и, следовательно, никогда не сможет соединиться с тем, что я называю духом романа» (перевод Аллы Смирновой).

…Яник говорит, что мы как песик и кошечка, съевшие свой именинный пирог. Меня надо постирать и повесить за лапки на веревочку. — Здесь Ян и Нина вспоминают классическое произведение чешской детской литературы — «Рассказы про песика и кошечку» Йозефа Чапека (вышли в переводах Галины Лукиной и Ксении Тименчик). В рассказе «Как песик с кошечкой пекли именинный пирог» герои замешивают тесто, добавляя туда все, что только вздумается, от манной каши и творога до шкурок от сала и сарделек, но пирог в итоге достается не песику с кошечкой, а злому псу.

Вторая фраза отсылает к истории про то, как песик с кошечкой мыли пол. Во время уборки в доме персонажи «работали щеткой и полотенцем» и перепачкались, поэтому решили сначала друг дружку постирать, а потом повесить сушиться на веревку.

В 1902 году кто-то просто так купил дом на гребне холма… — Отсылка к началу романа Эдгара Л. Доктороу «Рэгтайм» (на русский язык переведен Василием Аксеновым).

Артура Роу просто так влекло к народным гуляньям… — Отсылка к началу романа Грэма Грина «Ведомство страха» (по-русски вышел в переводе Елены Голышевой).

Война только что закончилась, дедушка, молодой учитель, оказался в Есениках, то есть в бывших Судетах… — Судеты, приграничные районы Чехословакии, были в 1938 году аннексированы нацистской Германией, и большинство чешских жителей вынужденно покинуло эту территорию. После Второй мировой войны в соответствии с декретами тогдашнего президента Чехословакии Эдварда Бенеша немецкое население было изгнано из Судет и регион стали постепенно заселять чехи. Видимо, дедушку как молодого учителя отправили работать в одну из чешских школ, вновь открывшихся в Судетах.

…мы задумали основать новую писательскую организацию. — Имеется в виду Ассоциация писателей (см. также стр. 367), основанная в 2014 году по инициативе Петры Гуловой, Яна Немеца и Яны Шрамковой.

После моих слов especially in comparison to our current president… — Особенно в сравнении с нашим нынешним президентом (англ.).

Госы по богемистике ты не сдала, зато стала Bohemia Model… — Отсылка к названию модельного агентства Bohemia model management, расположенного в центре Праги (в 2015 году сменило название на Eskimo-Bohemia model management).

«Браво» (Bravo) — немецкий молодежный журнал, в чешской версии выпускавшийся с 1991 по 2015 год.

«Марианна» (Marianne) — ежемесячный журнал для женщин от 30 лет, выпускаемый чешской издательской компанией Burda International, входящей в издательский холдинг Hubert Burda Media.

Хеллоу, айэм Нина… — Если бы вдруг герои заговорили здесь по-русски с пародийным акцентом, то их диалог звучал бы примерно так:

— Privet! Menya zavut Nina. Mne dvadtsat tri, net, dvadtsat chetyre, ya iz Chekhii. Eta mayo telo. Tebe nravitsya mayo telo?

— Kaneshna! <…>

— A u tebya yest dengi?

— Da, yest.

— Mnoga dengof? Ya imeyu v vidu — deneg.

— Daragaya, u menya deneg kury ne klyuyut.

— Atlichna! Ty moy paren. Znachit, ya blandinka, i u menya ochen krasivaya vneshnast. Mozhesh praverit. Vot ana <…> I ya magu paziravat dlya tebya vot tak — i tak — i tak — i yeshchyo tak. Oy, pasmatri na mayu popu. Eta nastayashchaya cheshskaya popa, na sto pracentaf naturalnaya.

— Pravda?

— Sto pudof. Abychna ya na ney sizhu, no ana mnogafunkcianalnaya. Naprimer, na neyo mozhna abarachivatsya. Pa ney mozhna shlyopat. Vot tak. Ili dazhe silnee. <…> I yeshchyo ya khachu skazat, mayo preimushchestva v tom, shta u menya net vyssheva obrazavaniya. Paetamu ty mozhesh vesti sebya sa mnoy yestestvenna. Ya imeyu v vidu — ne pudrit mne golavu.

— Ty imeyesh v vidu — gendernymi vaprosami?

— Daragoy, kazhetsya, ya magu byt s taboy absalyutna atkravennaya: u menya net gendera — u menya yest tolka pol. <…> Daragoy, khochesh, ya tebye yevo pakazhu?

— Davay nemnoga papozzhe…

— Okey. Ya tagda prosta skazhu, shta na palu ya vsegda ochen gromkaya i dikaya. Ya pashlyu tebe eta videa, shtoby ty acenil mayo tela sa vsekh staron…

…назвала роман Мартина Рейнера «Поэт» книгой года. — Мартин Рейнер (род. 1964), поэт, прозаик, основатель издательства «Второй город» (Druhé město), живущий в Брно, в течение нескольких десятилетий интересовался жизнью и творчеством брненского поэта Ивана Блатного (1919–1990). Итогом стала беллетризованная биография Блатного, вышедшая в 2014 году под заголовком «Поэт» (Básník).

…Жантовский о Гавеле… — Речь идет о биографической книге «Гавел» (Havel) Михаэла Жантовского (род. 1949), пресс-секретаря и советника президента Чехии Вацлава Гавела.

…Люция Тучкова о Сюзанне Рено… — Люция Тучкова (род. 1981), специалист по чешско-французским литературным связям ХХ века, выпустила в 2014 году книгу о французской поэтессе Сюзанне Рено (1889–1964), жене чешского поэта и художника Богуслава Рейнека (1892–1971).

…Забранова о Забране… — Ева Забранова (род. 1964), дочь поэта, прозаика, переводчика русской, английской и американской литературы Яна Забраны (1931–1984), написала о своем отце книгу «Флешки» (Flashky), которая вышла в 2014 году.

…Долежал с его биографией Тоуфара. — Поэт, прозаик и публицист Милош Долежал (род. 1970), интересующийся историей коммунистического террора в Чехословакии, в 2012 году опубликовал книгу «Как будто нам сегодня предстоит умереть» (Jako bychom dnes zemřít měli) о священнике Йозефе Тоуфаре (1902–1950), арестованном органами Госбезопасности и погибшем под пытками.

…«Переписка» Восковеца и Вериха… — Иржи Восковец (1905–1981) и Ян Верих (1905–1980) — чешские сатирические и комедийные актеры, драматурги и сценаристы, в молодости выступавшие в сценическом дуэте. В 1920–1930-х годах они работали в «Освобожденном театре», ставшем важным феноменом чешской довоенной культуры. Их пути разошлись в 1948 году, когда Восковец эмигрировал из Чехословакии сначала во Францию, а потом в США. Послевоенная переписка Восковеца и Вериха была издана в трех томах (впервые — в 2007–2008 годах).

…«Вся жизнь» Забраны… — Речь идет о дневниковых заметках Яна Забраны, относящихся к 1948–1984 годам и вышедших отдельной книгой в 2001 году.

…«Теория достоверности» Дивиша… — У чешского поэта Ивана Дивиша (1924–1999) в 1994 году вышла книга «Теория достоверности» (Teorie spolehlivosti), состоящая из дневниковых записей, заметок и других коротких текстов. В 2002 году вышло второе, дополненное и расширенное, издание этой книги, включающее также тексты, написанные поэтом в последние годы жизни.

Здесь, в Брно, несколько раз громили «Стеклянный луг». — «Стеклянный луг» (Skleněná louka) — здание в центре Брно, названное так по сборнику стихов брненского поэта и автомобильного клептомана Антонина Конечного (1949–1985). В 1990-е годы здание превратилось в креативное пространство, ориентированное на альтернативное и экспериментальное искусство.

Спорожиро — текущий счет для физических лиц, появившийся в Чехословакии в 1972 году как альтернатива сберегательным книжкам. Этот тип счета в основном действительно служил для сбережений, но его владельцы могли осуществлять безналичные переводы, оформлять постоянные платежные поручения и снимать наличные в любом отделении банка.

…где брненская богема обычно распевает «Рыбовку»… — «Рыбовка» — народное название «Чешской рождественской мессы» Яна Якуба Рыбы (1765–1815), одного из первых литургических сочинений на чешском языке. Оно построено как католическая месса, но носит пасторальный характер (рассказывает о рождении Христа и поклонении пастухов). Во время Рождества «Рыбовку» исполняют в костелах и концертных залах по всей Чехии.

…мы одно лето жили там с папой в Доме братьев Чапек. — Дом братьев Чапек в Будиславе был построен по инициативе Карела Чапека (1890–1938), крупнейшего классика чешской литературы, основателя и первого председателя чешского ПЕН-клуба. Дом по-прежнему принадлежит ПЕН-клубу и служит писательской дачей, где, впрочем, могут останавливаться и те, кто не имеет к литературе никакого отношения.

…несколько лет назад здесь хотел поселиться Доминик Гашек, родившийся неподалеку, в Пардубице. — Доминик Гашек (род. 1965) — хоккейный вратарь, действительно родившийся в городе Пардубице и игравший за чехословацкие, чешские, американские и канадские клубы, а в сезоне 2010–2011 годов защищавший ворота московского «Спартака» в Континентальной хоккейной лиге. По окончании этого сезона он завершил спортивную карьеру и вернулся к себе на родину.

Мартин Кишперский (род 1980) — солист и автор песен брненской фолк- и рок-группы Květy. В романе не совсем точно цитируется его песня «Отдохнуть» (Odpočinout).

Ян Сверак (род. 1965) — чешский актер и кинорежиссер, снявший, в частности, оскароносный фильм «Коля» (1996) и кукольный мультфильм «Возвращение Куки» (2010).

Ян Шульц (род. 1965) — специалист по английской и португальской литературе, долгие годы работающий ответственным редактором в чешском издательстве Torst.

Карел Шиктанц (род. 1928) — чешский поэт, живой классик, автор книг для детей, переводчик (в том числе и русской поэзии). Как поэт Шиктанц дебютировал еще в начале 1950-х, последний его сборник стихов вышел в 2018 году.

…стилизованной под кинематограф Первой республики… — Первой республикой называется период в истории Чехословакии с 1918 по 1938 год, то есть с момента возникновения независимой Чехословакии и до подписания Мюнхенского соглашения, по которому страна уступила Германии Судеты. Этот период в чешском коллективном сознании до сих пор воспринимается как золотой век государства.

Боб и Бобек — герои одноименного чешского мультсериала (1979–1995) о приключениях двух кроликов, живущих в волшебной шляпе.

…слушала «Четыре соглашения», озвученные Ярославом Душеком. — Ярослав Душек (род. 1961), чешский кино- и театральный актер, поставил моноспектакль «Четыре соглашения» по одноименному бестселлеру духовного учителя Дона Мигеля Руиса, сыграл в нем главную роль, а позднее выступил как чтец соответствующей аудиокниги.

Shame, shame, shame — shame is the shadow of love. — Стыд, стыд, стыд… Стыд — это тень любви (англ.)

Does the imagination dwell the most // Upon a woman won or a woman lost? — Воображенье тратит больше сил // На ту, что ты добыл иль упустил? (англ.; строки из стихотворения Уильяма Батлера Йейтса «Башня» цитируются в переводе Андрея Сергеева).

Милан Угде (род. 1936) — чешский писатель, драматург и политик, близкий друг Милана Кундеры.

…кто-то из участников съезда шестьдесят седьмого года. — Речь идет о съезде Союза писателей, состоявшемся летом 1967 года, на котором Милан Кундера, Павел Когоут, Людвик Вацулик и другие писатели выступали с открытой критикой коммунистического режима, осуждали цензуру и требовали большей творческой свободы. Съезд 1967 года считается предвестником Пражской весны.

Мы договорились с Адамом Борзичем… — Адам Борзич (род. 1978) — чешский поэт, переводчик, главный редактор литературного журнала Tvar.

Людвик Вацулик (1926–2015) — чешский прозаик, публицист и диссидент. Через год после своего резкого выступления на съезде Союза писателей он опубликовал знаменитый манифест «Две тысячи слов», один из ключевых документов Пражской весны, а позднее, в 1977 году, одним из первых подписал «Хартию-77», в которой «политическая и государственная власть» критиковалась за нарушение человеческих прав и свобод. После Бархатной революции 1989 года и вплоть до своей смерти Вацулик еженедельно писал фельетоны в газету Lidové noviny.

У Яника есть один рассказ… — Имеется в виду рассказ «Этюд в четыре руки» из одноименного сборника Яна Немеца. Этот же рассказ упоминается несколько раз на протяжении романа.

Почти всю дорогу читала об Эстер Крумбаховой. — Эстер Крумбахова (1923–1996) — чешская сценаристка, художник-постановщик, режиссер. Крумбахова, которая считается одним из наиболее ярких представителей чехословацкой новой волны, сотрудничала не только со своим мужем Яном Немецем, но и с Верой Хитиловой и другими режиссерами.

Если Поличка у них с кем-то и ассоциируется, то именно с Богуславом Мартину. — Богуслав Мартину (1890–1959), один из крупнейших чешских композиторов ХХ века, родился в городке Поличка и жил там до 16 лет, когда поступил в пражскую консерваторию. Мартину умер в Швейцарии, но спустя 20 лет его останки были перевезены в Поличку и перезахоронены рядом с могилой его жены.

«Макро» — сеть мелкооптовых магазинов, ориентированных на предпринимателей.

Гонза Неруда был сириец… Фамилия у него была настоящая, отец выбрал ее в честь чилийского поэта Пабло Неруды, а вот новое имя он взял уже в Чехии. — Взяв себе имя Ян (Гонза — его уменьшительный вариант), сириец стал полным тезкой чешского классика Яна Неруды (1834–1891), в честь которого, по легенде, взял себе псевдоним чилийский поэт Пабло Неруда. Остается только вопрос, на какой слог сириец ставил ударение в своей фамилии — на первый, как в чешском, или на предпоследний, как в испанском.

…идеальная хозяйка, у которой в голове срабатывает будильник, когда достирывает стиральная машина. — Из соображений экономии многие чешские хозяйки планируют стирку на ночь (ночью электроэнергия дешевле, чем днем).

…с торгпредами местного пивоваренного завода, «Кофолы»… — «Кофола» — безалкогольный газированный напиток, который производился в Чехословакии с 1959 года в качестве альтернативы «Кока-коле» и «Пепси». Благодаря успешным маркетинговым кампаниям «Кофола» и сейчас составляет конкуренцию «Кока-коле».

А отечественным называют только ром. — Tuzemský rum (чеш. «отечественный ром») — еще один чешский аналог малодоступного импортного напитка (Tuzemský rum производится из мелассы, но не тростниковой, как карибский ром, а полученной в ходе переработки сахарной свеклы). В 2003 году исходное название напитка пришлось сменить на Tuzemák, поскольку, по законам Евросоюза, ромом может называться только крепкий алкоголь, произведенный из дистиллята сахарного тростника.

А я думал, что теперь везде можно кинуть деньги на телефон. — В Чехии пополнить счет сим-карты можно не только онлайн и через банкоматы, но также в газетных и табачных киосках, на кассах супермаркетов и автозаправок, в отделениях почты. А вот кофейни, как правило, такой услуги не предоставляют.

И это после громких историй с массовыми отравлениями метанолом! — Речь идет о массовых отравлениях метанолом, произошедших в Чехии и Польше в сентябре 2012 года, в результате которых 48 человек умерло, десятки людей ослепли. Причиной отравления стал поддельный ром Tuzemák, произведенный из смеси этилового и метилового спирта. По результатам расследования перед судом предстал 31 человек, двое основных обвиняемых получили пожизненные сроки. После этого случая в Чехии ужесточили правила производства и дистрибуции спиртных напитков.

…«Очень-очень мы хотим, чтоб небо было голубым…»— Здесь цитируется песня, которую исполняет Гана Загорова (род. 1946), чешская певица, особенно популярная в 1970–1980-х годах. Песня, правда, была написана в 2000 году, но все равно стала хитом.

…«даже их гениталии реагировали друг на друга все более сдержанно», судя по словам одного из авторов той эпохи… — Эта фраза, хотя и стоит в кавычках, является вымышленной цитатой.

…from womb to tomb… — От утробы до могилы (англ.)

…как пишет где-то Симона Вейль? — Косвенная цитата из книги Симоны Вейль «Тяжесть и благодать» (глава «Смысл Вселенной», перевод Натальи Ликвинцевой).

…большими черными буквами написано: Warum schreibst du? — Почему ты пишешь? (нем.)

…почти как в стихотворении Блейка. — Имеется в виду стихотворение Уильяма Блейка «Тигр» из сборника «Песни опыта».

…в обнимку с Йожо Ражем. — Йожо Раж (настоящее имя — Йозеф Раж, род. 1954) — солист словацкой поп- и рок-группы Elán.

…видимо, еще со времен Нежной революции. — Нежная революция — словацкое обозначение мирных гражданских протестов, прошедших в Чехословакии в конце 1989 года; в Чехии эти события известны как Бархатная революция.

…помнила Густава Гусака… — Густав Гусак (1913–1991) — последний президент коммунистической Чехословакии (1975–1989), словак по происхождению.

…сочинять продолжение «Больницы на окраине города»? — «Больница на окраине города» — знаменитый чехословацкий телесериал о врачах, медсестрах и пациентах больницы. Сериал транслировался на чехословацком телевидении в 1978–1981 годах.

…несколько текстов в журнал «Респект» для рубрики «Один день»… — В рубрике «Один день» (Jeden den) журнала Respekt публикуются рассказы читателей об одном дне своей жизни.

Водяной рассказывал ей жуткие истории… — По словам автора, Нина называет посетителя кофейни Водяным, потому что он рассказывал ей о водяном, частом персонаже чешских сказок.

Мариуш Щигел (род. 1966) — польский журналист, ученик Ханны Кралль, один из выдающихся современных польских репортеров. Щигел известен своим интересом к чешской культуре. В 2006 году он опубликовал книгу «Готленд», которая состоит из 16 репортажей и комментариев, посвященных разным явлениям и личностям в чешской истории ХХ века (книга была опубликована по-русски в переводе Полины Козеренко).

…смотрели на животных, обитающих на каком-то атолле недалеко от Мадагаскара. — Судя по всему, имеется в виду фильм «Альдабра. Путешествие к таинственному острову» режиссера Стива Лихтага, вышедший на экраны чешских кинотеатров в ноябре 2015 года.

Олдржих Кайзер (род. 1955) — чешский кино- и театральный актер, сыгравший в фильмах Иржи Менцеля («Я обслуживал английского короля»), Юрая Герца («Хаберманн»), Яна Сверака («Зияющая синева»), а также в фильме «Уход», снятом Вацлавом Гавелом по своей одноименной пьесе.

Мы были «гавлоидами»… — «Гавлоид» (также «гавлист», «гавлобот») — пейоративное обозначение сторонника Вацлава Гавела, иногда используемое в том числе как ироничное самоназвание.

…говорит Фома в «Комментарии на божественные имена»… — Цитата из Фомы Аквинского приводится по книге Умберто Эко «История красоты» (перевод Анны Сабашниковой).

Leben, Licht, Liebe — Жизнь, свет, любовь (нем.)

…место, куда в 1942 году съехались нацисты, чтобы обсудить окончательное решение еврейского вопроса. — Речь идет о вилле немецкого предпринимателя Эрнста Марлье, где состоялась Ванзейская конференция.

Иржи Булис (1946–1996) — чешский композитор, сочинявший музыку для ряда фильмов и театральных постановок, в том числе для брненского театра «Гусь на поводке». В 1998 году у Булиса вышел посмертный альбом «Тихие песни» (Tiché písně), состоящий из песен, исполненных композитором под собственный аккомпанемент. Одна из них, песня «Как грустно на тебя глядеть» (Jak přesmutno na tebe pohledět), не совсем точно цитируется в этой главе.

We’ve come too far to give up who we are. — Мы зашли слишком далеко, чтобы отказаться от своей сущности (англ.)

Столь радостен был блеск ее очей, — пишет Данте. — Строка из «Божественной комедии» Данте («Рай», песнь пятнадцатая) цитируется, само собой, в переводе Михаила Лозинского.

…бутылки с остатками вина и бурчака. — Бурчак (burčák) — алкогольный напиток из забродившего виноградного сусла. Дегустация свежего бурчака — непременная составляющая праздника молодого вина.